Происшествие из жизни...

ТРИЖДЫ ВЕЛИЧАЙШИЙ, ИЛИ ПОВЕСТВОВАНИЕ О БЫВШЕМ ИЗ НЕБЫВШЕГО

Роман

Ныне в силу обстоятельств, не зависящих ни от меня, ни от кого из смертных, я стал свидетелем того, чего не может быть, потому что и в самом деле не может быть.

Впрочем, кто знает, что может, а чего не может быть? Не потому ли один из крупнейших наших ученых так любит декламировать своим внукам и неустанно повторять своим сотрудникам стихотворение любимого детского поэта: «Если где-то нет кого-то, значит, где-то кто-то есть», — чтобы и те и другие были неиссякаемы в познании мира.

В самом деле, возможно ли поверить, что в конце двадцатого века, когда почти раскрыты все тайны мироздания и бедная окружающая нас природная среда не знает, как охранить себя, хотя бы частично, в первозданном виде от вторжения человеческого любопытства, возможно ли поверить, что в один из июльских дней на улицах Москвы появился обитатель потустороннего мира, в просторечии именуемый чертом?

И, однако, случилось то, чего не может быть: черт выскочил из преисподней среди белого дня на многолюдную улицу и никто не заметил его появления, потому что он ничем не выделялся в суетливой московской толпе. Не было у него ни копыт, ни рогов, ни хвоста, и шерстью он не оброс.

Не было у него ничего этого. Очевидно, в прежние времена черти так и выглядели — с рогами, копытами, в звериной шкуре, но я в своих скитаниях таких не встречал.

Это, увы, сказки про копыта и рога и даже про то, что черти будто бы способны подобно фокуснику Арутюну Акопяну творить немыслимые чудеса.

Кое-что могут, конечно, самое элементарное, по долгу службы. Но не более, ибо все подвластно законам природы. Потусторонний мир так же подчинен этим законам, как все во всех мирах и пространствах.

Кстати, о пространствах. Древние индийцы говорили: «Когда люди свернут пространство подобно куску кожи, настанет конец горю без знания бога». И, значит, добавлю я, естественно, без знания черта.

А пока люди не свернули пространство, черт спокойно шел по московской улице, с любопытством разглядывая незнакомый ему мир.

Он был молод, красив: высокий лоб, вьющиеся волосы, улыбчивый рот, голубые глаза. Одет в узкие вельветовые джинсы, новенькие кроссовки фирмы «Адидас».

Одно только плохо — от него несло дымом, словно он снаружи и изнутри прокоптился возле угарного костра подобно туристу, проведшему очередной отпуск в пешем походе.

Он заходил в подъезды домов, катался на лифте, и это движение вверх-вниз приводило его в восторг, радостно смеялся, нажимая кнопки, то возносясь на последние этажи, то спускаясь на нижние.

Так он вошел в высокое стеклянное здание, набитое различными учреждениями, где в дверях сидел строгий мужчина, проверяющий пропуска, однако его не остановил, будто не заметил, и молодой красавец беспрепятственно прошел к лифту, двери которого сами закрывались и открывались. И поехал куда-то вверх, долго поднимался, затем так же долго опускался и снова поднимался. Затем, спустившись, хотел выйти на улицу, но раздумал и вознесся на лифте на самый последний этаж и оказался в длинном коридоре со множеством дверей.

А за каждой дверью в тесных комнатках сидело множество людей — стол к столу, протиснуться нельзя — и что-то такое делали, а может, и ничего не делали, просто так болтали по телефону, жевали бутерброды, читали книжки, писали какие-то бумаги, стучали на пишущих машинках, скучая, смотрели в окно, курили — что мог знать пришелец о земных учрежденческих делах и порядках.

Заглядывая в каждую комнату, он добрел до конца коридора, где на последней двери, плотно обитой коричневой клеенкой, была прибита табличка «Управляющий С. Г. Тихомиров», и открыл эту дверь.

Вот так 7 июля в 17 часов 30 минут, когда рабочий день уже подходил к концу, в приемную Сергея Григорьевича Тихомирова вошел посетитель и не то чтобы робко, но с некоторой почтительностью спросил у секретарши Людмилы Павловны, у себя ли ее начальник.

Людмила Павловна не удостоила его ответом, она даже не взглянула на него, раскладывая по папкам документы. Папки были разного цвета, и на каждой золотыми буквами вытиснено «на подпись» либо «к докладу», или «приказы», или «исходящие». Посетитель постоял, выжидая, не дождался ответа и снова спросил, не примет ли его Сергей Григорьевич.

Не поднимая головы и не отрываясь от своего занятия, Людмила Павловна указала рукой на табличку, привинченную к двери кабинета:

«Часы приема посетителей.

2-й вторник каждого месяца

1-я пятница каждого месяца с 10 ч. 33 мин. до 11 ч. 05 мин.

прием сотрудников ежедневно (по личным вопросам)

с 9.45 до 10

с 11.42 до 12», —

и спросила:

— Вы читать умеете?

Она произнесла это таким тоном, что посетитель должен был бы устыдиться дерзкого желания просить аудиенции в неприсутственный день и в неположенное время. Но посетитель не устыдился. Он решительно подошел к закрытой двери. Однако Людмила Павловна успела загородить собой дверь.

— Отойдите, — сказал посетитель уже иным, совсем не робким, а скорее злым, жестким голосом.

— Вы с ума сошли! — воскликнула Людмила Павловна и словно только сейчас увидела посетителя: перед нею стоял молодой человек с лицом приятным, кротким и смотрел на нее голубыми ясными глазами. Это были прекрасные глаза, цвета полевого василька, цвета летнего солнечного неба. Что-то дрогнуло в душе Людмилы Павловны, и она ощутила удар в сердце, подобный тому, какой испытала когда-то, еще школьницей, встретив на новогодней елке в Колонном зале мальчика, у которого были такие же голубые глаза и вьющиеся локоны и которого она полюбила с первого взгляда и потом любила, вспоминая, долгие годы, хотя никогда после не встречала этого мальчика. Он жил в ее душе, как живет мечта, как сон… И вот будто сон стал явью — перед нею стоял человек и смотрел на нее голубыми глазами того мальчика.

Почти извиняющимся голосом Людмила Павловна сказала:

— Я запишу вас на завтра. К восьми тридцати.

— Нет, — сказал посетитель. — Мне надо сейчас.

Людмила Павловна знала, что идти докладывать Сергею Григорьевичу бесполезно, он не примет посетителя в неположенное время, и потому, понимая, что совершает почти служебное преступление, отошла от двери, выразительно вздохнув.

— Спасибо, — сказал посетитель, сейчас голос его был под стать глазам, певучий, мягкий. Он открыл обитую дерматином тяжелую дверь и вошел в кабинет.

Сергей Григорьевич говорил по телефону, вразумляя кого-то терпеливым сухим голосом. Он не взглянул на посетителя, словно не увидел, хотя на самом деле не мог не увидеть, и говорил:

— Это вам кажется, а мне не кажется… Нормальная инструкция, ее следует изучить и применить, таково не мое мнение, а вышестоящих организаций, и не надо заниматься бесполезным препирательством по телефону… Не знаю, не знаю, все можно свести к абсурду, все обозвать бюрократизмом. Вообще теперь привыкли много говорить о бюрократизме, а не заниматься исполнением указаний. Да, это моя личная точка зрения. Повторяю, да, да, над этой инструкцией работали мы. Ну что ж, формалисты, значит, формалисты. Однако ничего не поделаешь, вы должны составить справку, как эта инструкция изучается и применяется вами. Зачем? Таков порядок! Не вами и не мною установленный! Нет, обязательно в трех — в трех! — экземплярах. Всего доброго!

Он положил трубку и, не обращая внимания на посетителя, стал читать бумагу, лежащую перед ним на столе.

— Я могу побеседовать с вами? — спросил посетитель.

— Вы откуда? Я вызывал вас? — не поднимая головы, отозвался Сергей Григорьевич.

— Я сам от себя. По личному делу.

— Что? — сердясь, воскликнул Сергей Григорьевич. — Кто вас пропустил? Оставьте кабинет!

— Извините, — сказал посетитель, — но теперь это уже невозможно — я избрал вас.

— Куда избрали? Что за чепуха! Не мешайте работать!

— Я пришел к вам с предложением, — сказал посетитель.

— С каким предложением? Кто вы? Откуда? — Сергей Григорьевич, не дожидаясь ответа, нажал кнопку селектора. — Людмила Павловна, что с вами? Кто выписывал пропуск гражданину? Соедините меня с бюро пропусков.

— У меня нет пропуска, — сказал посетитель.

— Сейчас, — виновато сказала невидимая Людмила Павловна.

— Оставьте кабинет. Идите! — Сергей Григорьевич взмахнул рукой, указывая на дверь.

— У меня выгодное предложение, — сказал посетитель. — Я не уйду, пока мы не договоримся. Я прошу о небольшом одолжении: разрешите поменяться с вами душами. Мне нужна ваша душа.

— И ничего более? — иронически спросил Сергей Григорьевич, поняв, что имеет дело с сумасшедшим.

— Ничего. Только душа, — ответил посетитель. — Но, чтобы вы знали, кому отдаете душу, я должен представиться. Только не удивляйтесь, не принимайте меня за больного, сбежавшего из сумасшедшего дома. У вас на земле нас называют чертями. Я черт.

— Ах, вот оно что, — воскликнул Сергей Григорьевич, — тогда другое дело. Зачем же вам моя душа?

— В человеческой душе так много качеств, которые необходимы нам. Мне не обязательно ваша душа, я сюда забрел случайно, но теперь уж ничего не поделаешь. Возьмите мою душу, а я вашу…

— Разве у чертей есть душа? Вот не знал…

— Есть, Сергей Григорьевич… Вам нужно сказать только «да», и я уйду, дело будет сделано.

— Вот что, хватит! — сказал Сергей Григорьевич и нажал кнопку селектора. — Людмила Павловна, я жду!

— Никак не могу соединиться, — чуть не плача, сказала Людмила Павловна.

— Она и не соединится, пока я здесь, — сказал посетитель. — Да и зачем поднимать шум? Скажите «да», и я уйду.

— Да, да, — почти крикнул Сергей Григорьевич, — и убирайтесь вон.

— Вот и спасибо, — посетитель преобразился, робость пропала, во всем облике появилась самоуверенность, он хлопнул Сергея Григорьевича по плечу, сказал: — Привет! — и ушел. Проходя мимо Людмилы Павловны, показал язык, осклабился, напугав ее, вернув из лирической поры новогоднего школьного бала к ее двадцати восьми годам, к сегодняшним бытовым неустройствам, к постоянной тревожной заботе о больной матери.

Посетитель ушел, а она стояла в оцепенении, ждала, что Сергей Григорьевич вызовет ее и пропесочит. Людмила Павловна понимала свою вину, но объяснить, как все произошло, не могла: голубоглазый посетитель словно загипнотизировал ее, очаровал своей внешностью, парализовал волю. Он был так робок, почтителен, что вызвал жалость и к нему и к себе самой. Но потом вышел из кабинета другой человек. Наглый? Нет, не то чтобы наглый, но высокомерный, в глазах была жестокость. Во всем облике, даже в голосе появилось что-то знакомое. О господи, будто это вышел сам Сергей Григорьевич! Нет, Сергей Григорьевич не мог себе позволить такую дерзость, как показать язык, но Сергей Григорьевич умел смотреть на людей и даже иногда на нее, собственного секретаря, таким же взглядом. Этот взгляд был обиден не потому, что в нем сквозило какое-то выражение гнева, презрения, возмущения, нет, неприятен он был потому именно, что в нем не было ничего — никакого чувства, будто Сергей Григорьевич смотрел в пустоту. И голос его тогда звучал вежливо, обходительно, без эмоций, такая вежливость хуже любой грубости.

Людмила Павловна ждала. Однако Сергей Григорьевич не вызывал ее. Но она знала, что расплата неминуема, и, решившись, открыла дверь кабинета и вошла с покаянием на лице и в сердце.

Сергей Григорьевич сидел за большим своим столом, внимательно вчитываясь в бумаги из папки «на подпись», которые она, Людмила Павловна, принесла ему перед приходом посетителя и которые незачем было читать, обычно он их и не читал, подписывал, почти не глядя, зная, что на подпись ему ложатся только бумаги, прошедшие длинный путь через другие кабинеты. Он не поднял глаз, не взглянул на нее, и в этом Людмила Павловна увидела плохое предзнаменование.

— Сергей Григорьевич, — сказала она, винясь, — простите, я сама не знаю, как это получилось.

Он поднял глаза, и она увидела, что на лице его нет гнева, лицо было спокойно, доброжелательно.

— О чем вы, Людмила Павловна? — спросил он.

— Этот посетитель, этот нахал, — сказала она, но Сергей Григорьевич прервал ее:

— Пустяки, он даже позабавил меня. Больной человек.

— Да, да! — воскликнула Людмила Павловна. — Я сразу заметила, у него такие глаза. Извините, Сергей Григорьевич.

— Ну что вы, голубушка, не надо расстраиваться, пустяки…

— Спасибо, — растроганно сказала Людмила Павловна и вышла из кабинета.

Нет, происходило что-то невероятное, она не узнавала своего начальника. Он не должен так поступать, он обязан сделать ей внушение, а не прощать. У нее свои служебные обязанности, она их нарушила. Что будет, если все начнут нарушать установленный порядок?

Людмила Павловна готова была заплакать, но она умела держать себя в руках и не заплакала. Как она несчастна, кто может это понять! И одинока. Даже здесь, где все служащие дарят всякие ерундовые сувениры, льстят ей. Она не дура, она понимает, что эта лесть, эти слова, эти подарки предназначены не ей, а ее должности. Друзей же искренних, настоящих у нее нет, все показное рухнет, если она потеряет благосклонность Сергея Григорьевича.

Зазвонил телефон. Людмила Павловна подняла трубку. Ласковый голос заведующего сектором просил соединить с Сергеем Григорьевичем. Но в эти минуты окончания работы ее начальник категорически запретил соединять себя с кем бы то ни было, ибо все вопросы, даже самые важные, нужно решать в рабочие часы, а не устраивать нервотрепку за пять минут до конца рабочего дня.

— Юрий Иванович, вы же знаете… — ответила Людмила Павловна.

Однако тут раздался голос самого Сергея Григорьевича, он поднял трубку у себя в кабинете и сказал:

— Да, да, я слушаю вас, Юрий Иванович… Ну, что ж, зайдите…

Людмила Павловна не понимала, что происходит.

Юрий Иванович появился через три минуты, послал Людмиле Павловне воздушный поцелуй и, изобразив на лице сосредоточенность мысли, прошел в кабинет к Сергею Григорьевичу. Вечно озабоченный, всегда куда-то торопящийся, он аккуратно появлялся на работе в положенное время и тут же исчезал на много часов. Людмила Павловна знала, что исчезает он совсем не по служебным делам, а чаще всего гоняет по магазинам на своих расхлябанных «Жигулях» в поисках запчастей, но молчала: что ей, больше всех надо? Она не влезала в чужие дела, пусть живут, как хотят, и все тут жили, как хотели, хотя и побаивались Сергея Григорьевича.

Войдя в кабинет, Юрий Иванович сказал озабоченно:

— Хотел посоветоваться, Сергей Григорьевич. В разъяснении о том, как надо вести в учреждениях книги регистрации документов, не надо ли указать, что с поступающих документов необходимо снимать копии? И не одну, а может, и две.

— Хорошо бы, конечно, — подумав, сказал Сергей Григорьевич. — Впрочем, не у всех же есть копировальные машины. Да и волокитное это дело. Нас и так обвиняют в бюрократизме. Проще, очевидно, кратко изложить содержание документа. Вы уже составили проект?

— Работаю, думаю, Сергей Григорьевич. Каждая бумага должна полежать…

— Долго лежит. Проект должен был быть готов еще месяц назад. Жду с окончательным текстом завтра.

Был конец рабочего дня, московские служащие торопились домой, штурмом брали троллейбусы и автобусы. Посетитель, побывавший в кабинете Сергея Григорьевича, легко врезался в толпу, запрудившую улицу, и не то чтобы облегченно вздохнул, но словно почувствовал себя в родной стихии после просторного холодка начальнического кабинета.

Он шел, наслаждаясь духотой, толкотней, запахом человеческих тел, вонью автобусов и автомашин, и вдруг споткнулся и упал в канализационный колодец, беспечно оставленный кем-то открытым. Людской поток, занятый своими делами и мыслями, не заметил этого происшествия. Люк здесь, наверно, был давно открыт, люди, бегущие ежедневно этой дорогой на работу и с работы, знали, что люк открыт, и привычно обтекали опасное место. И сейчас они машинально обходили злополучную дыру в земле, не зная, что туда только что угодил один из пешеходов — молодой красавец с голубыми ясными глазами.

Молодой красавец не вскрикнул, падая, он летел вниз, как камень, и скорость, с которой он падал, увеличивалась с каждой секундой. Люк был бесконечен, словно вел в преисподнюю… Собственно, почему «словно»? Именно туда он и вел, именно туда стремительно и летел молодой красавец, представившийся Сергею Григорьевичу чертом, несся домой, в родную свою обитель.

Родная его обитель чем-то походила на земную поверхность: стандартные дома, автобусы, троллейбусы, очереди в магазинах, спешка несущихся куда-то бывших жителей земли, нагруженных сумками. Однако здесь все было лишено смысла — строящиеся дома тут же разваливались, их снова начинали возводить незадачливые строители, а дома опять рушились, превращаясь в груду развалин. Некоторые дома еще стояли, но в них велся бесконечный ремонт, а в магазины, помещавшиеся в первых этажах этих домов, завозили продукты, которые тут же с заднего хода расхватывали те, кто привык это делать и на земле, только здесь это были не продукты, а видимость одна, подобие продуктов, которые нужно было поедать сразу, давясь, заглатывая целыми кусками, и так, не останавливаясь, целую вечность. А в самих магазинах кружили от прилавка к кассе и опять к прилавку и опять к кассе, сгибаясь под тяжестью сумок, те, кто на земле никогда не знал, что такое очередь и каково ощущение, когда целью жизни становится единственное стремление добыть для семьи пищу. Они дрались у прилавков и касс, отталкивали друг друга, ругались, ненавидели соседа. А по улицам или подобиям улиц (тут не было никакой естественной растительности, а были только искусственные палки с искусственными ветвями, которые отпиливали садовники точно так же, как отпиливали они живые ветви на земле у тополей, превращая женские особи в мужские), по этим улицам ходили прохожие, которые на земле никогда не знали мук совести, а здесь мучились, совесть терзала их, корежила. Это выдумки, будто бы души покинувших землю людей бестелесны, увы, я свидетельствую, что и тут, в потустороннем мире, человек или, вернее сказать, его душа сохраняет свой прежний облик. Впрочем, это не тело, а нечто неосязаемое, нечто не материальное, но и материальное в то же время, оболочка, у которой оставлены все чувства и ощущения для того, чтобы испытывать адские муки, о которых нас предупреждали на земле церковнослужители.

Молодого красавца звали очень трудным для земного уха именем — Йыннедежорвтяседьмесмомьдесиинелокопрахасен, или, сокращенно, просто Рахасен. Здесь, в подземном мире, сегодня было не так душно, как на земле, котельная ремонтировалась третий месяц, что равно земному времени… Впрочем, невозможно провести какую-то параллель с земным временем, тут иное время, его словно и нет, хотя вроде и есть, оно словно неподвижно и движется по своим законам, тут ведь нет смерти, хотя есть для коренных жителей этого мира, исполняющих волю Трижды Величайшего, рождение, оно, время, движется тут и в прошлое, и в будущее. Однако кто знает, куда течет время на земле — в прошлое или в будущее?

Рахасен был молод, он родился не так давно, тогда, когда Трижды Величайший посетил землю, чтобы самому взять душу Адуи, человека, презревшего и Трижды Величайшего и Сотворившего, Не Имеющего Имени, Который Везде и Нигде.

Рахасен вошел в подъезд своего дома и услышал голос маменьки, напевавшей песенку, прославляющую Трижды Величайшего. Маменька следила, как в огромном котле варились, мучаясь, и никак не могли свариться и избавиться от вечных мук души каких-то грешников, они тут давно варились, так давно, что и сами не знали, за что мучаются, да и никто этого уже не знал, кроме, быть может, заведующего канцелярией, архивариуса Чалапа, у которого имелось на каждого личное дело, хранящееся в особом сейфе.

— Маменька, — радостно крикнул Рахасен, — я все сделал…

— Не ори, — сказала маменька. Она была худа, элегантна, одета в длинное, прикрывающее ее несколько волосатые ноги розовое платье и курила несгораемую вечную сигарету, чадящую, как земной завод. Грешникам, которые мучились в котле, приходилось вдыхать еще и удушающий дым этой сигареты. — Не ори, — повторила маменька. — Ты ведь знаешь, я не переношу крика, у меня и без тебя нервы издерганы. У других дети как дети, а ты…

— Ах, маменька, так там интересно!

— Ты выполнил волю Трижды Величайшего? Или нет? — испуганно спросила маменька.

— Выполнил, не беспокойся… Но послушай, маменька, там у женщин печальные глаза. Это называется жалостью. Жалость, маменька, может ранить… Служительница отдавшего мне душу так и смотрела на меня…

— Зачем ты ходил туда? — вскричала маменька. — Узнать жалость? А какой болезнью ты был болен здесь? Трижды Величайший ждет твоего исцеления!

— Маменька, не волнуйся, я же все сделал. Отдавший душу принял меня за безумца, даже не стал торговаться, мы обменялись легко. Но я понял, маменька, они там ничего не боятся…

— Не болтай, — прервала его маменька, — оставь свои объяснения для Трижды Величайшего. Ты ничему не научился, жалкий уродец. Иди, отчитывайся перед Трижды Величайшим. Ну!

Рахасен весело шел мимо страдающих муками совести, плачущих от ощущения вины за свои земные прегрешения, среди которых и я терзался и стонал, испытывая боль душевную, страшнее которой нет ничего, уж лучше вариться в котле или жариться на сковороде, чем корчиться от вечных укоров нечистой совести. Рахасен пробежал мимо — так я впервые увидел его — и ударил меня коленкой под зад, и я отлетел от этого удара в иные сферы, куда-то далеко-далеко, плюхнувшись в вязкую вонючую жижу, где тонули и никак не могли утонуть, захлебывались, изрыгая из себя эту жижу, глотая ее и снова выплевывая, какие-то грешные души. За ними следили усталые мытари, которые ударом палки возвращали в глубь лужи тех, кто умудрялся высунуться неположенно высоко, намереваясь выпрыгнуть из своего болота. Я влетел туда, подняв волну, но, поскольку мне предназначено иное наказание и в этом болоте я был чужаком, бдительные стражи выволокли меня оттуда, дали нового пинка и вернули на место моих страданий, к тем, кого терзали муки совести.

Конечно, Рахасен случайно дал мне пинка, ему мог подвернуться кто-то другой, но подвернулся именно я, видимо, потому что и в этом потустороннем мире все случайности закономерны.

Впрочем, кто был я? Если не было моего земного тела, а была некая оболочка, подобие тела, то был ли я — я или нечто иное? Нет тела, нет и личности. Вечный вопрос о бессмертии и здесь не стал мне ясен. В чем бессмертие? Если я не я, если нет моей личности, то разве это бессмертие? Кто ж страдает тут, кого наказывают служители Трижды Величайшего? Нас, какими мы были на земле, или пустоту, именуемую душой? Впрочем, не все ли равно, в этом мире уже нет места сомнению, которое ведь и движет истинную жизнь.

Я не помню, когда я умер, и как я умер, и как попал сюда. Помню только, что заснул, а потом оказался в ином мире, окруженным тьмой, которая называлась светом, ибо брезжила, как ранний рассвет.

Беспечно пнув меня ногой, Рахасен промчался мимо.

Трижды Величайший возлежал в своем особняке на промятом диване. Диван был старый, от него пахло ветхостью веков. Конечно, Трижды Величайший мог приказать, чтобы его поменяли, но он привык к нему, диван промялся по форме тела, и Трижды Величайший лежал в нем, как в люльке. Трижды Величайший ковырял ногтем в зубах и вытирал пальцы о волосы Адуи, который сидел у его ног. Трижды Величайший держал Адуи при себе и вел с ним бесконечные беседы, пытаясь понять тайну Адуи, ибо даже он, познавший все зло и сам когда-то толкнувший земных жителей на многочисленные злодеяния, не мог постигнуть того, что совершил Адуи на земле. Адуи предал своего учителя, сына Не Имеющего Имени и сделал это по собственной воле, а не по наущению Трижды Величайшего или его слуг — в этом-то и была загадка первого предательства.

Адуи восседал у ног Трижды Величайшего с усталым надменным видом — Адуи не трепетал перед ним, не предавался мукам совести, он был высокомерен, сонлив, неразговорчив.

— Скажи, Адуи, а на меня ты тоже донес бы? — спросил Трижды Величайший, знавший заранее ответ, потому что Адуи всегда отвечал одно и то же.

— Да, — сказал Адуи.

— Клевета — твое изобретение. Я не учил этому людей, — сказал Трижды Величайший. — Почему ты не испытываешь мук совести? Ты же здесь для этого — терзаться, стенать, каяться.

— О чем ты говоришь? — устало ответил Адуи. — Я познал то, что неведомо было людям. Даже тебе неведомо. Клевета — радость. Люди поняли это, и ты знаешь, с каким наслаждением многие из них и поныне предаются этому. Зависть, клевета — мое изобретение, не твое. Ты научил людей убивать друг друга оружием, но люди сами научились другому убийству — словом. Клевета пострашнее ножа. Ты никогда не поймешь, какая в предательстве, в доносе, в клевете радость. За что же я должен испытывать муки совести?

— Тогда почему ты повесился, Адуи, предав Распятого? Значит, все же совесть истерзала тебя?

Адуи засмеялся.

— Ты задаешь мне этот вопрос постоянно. Что ты хочешь услышать? Нет, совесть не терзала меня, потому что я тогда сразу понял, что дело мое бессмертно. Я истинный учитель, не он, которого распяли, а я. Свершив свое дело, надо вовремя умереть. И я пошел искать смерть и нашел ее, обессмертив свое имя. Это я, не он, я своей смертью попрал смерть того дела, сладость которого узнал сам и открыл его людям…

— Однако ты обуян гордыней. Не считаешь ли ты, что равен мне? — спросил Трижды Величайший.

— Нет, — высокомерно ответил Адуи. — Ты наказываешь смертных, но сам наказан, падший ангел. Ты не свободен. Ты всесилен, но ведь ты выполняешь высшую волю, ты служишь ему, тому, Не Имеющему Имени… А я… я свободен… Я, человек, открыл людям то, что разрушит мир. То, что сделал я, сделал по своей воле. Не войны, не убийства, а мое открытие — вот что повергнет земной мир во тьму. Не только люди клевещут друг на друга, но и государства, сея вражду. Это их и погубит.

— Кто же из нас истинно Трижды Величайший? Я или ты, сидящий у моих ног?

— Не знаю, — ответил Адуи. — Может быть, и не ты, бывший ангел. Ты раб, но в своем тщеславии хочешь сравниться с Не Имеющим Имени, который, как считают люди, един в трех лицах — отца, сына, духа. У тебя от века было множество имен, ты их менял, но неизменно оставлял одно, намекая на свою троичность, титул Трисмегист — Трижды Величайший. Ты мелок, потому что раб. А мне не нужны звания… Я…

— Кто же ты?

— Кто я? Подумай сам. Я тот, по чьей воле распяли сына Не Имеющего Имени. Так кто же я, а?

— Иди прочь, гордец! — сказал Трижды Величайший.

Адуи засмеялся и ушел.

Что-то тревожащее было в словах Адуи, что-то такое, что пробуждало ненужные воспоминания. Трижды Величайший вспомнил то время, когда и в самом деле был ангелом, те первые дни творения. У всех есть детство, и у живого и неживого, у бесплотного и одетого в плоть, у всего есть детство — начало. Не Имеющий Имени наказал его, Трижды Величайшего, еще и тем, что дал возможность вспоминать и помнить. Детство — рай, и потому-то бывшие люди, которые ныне обитают во владениях Трижды Величайшего, не помнят детства. Лишить их этой памяти — вот что догадался сделать Не Имеющий Имени, тот, кого земные жители называют Творцом, Богом, но это не имя, это обозначение понятия, постигнуть которое они, земляне, не могут и не постигнут никогда, ибо человеческий разум слаб для этого. А ему, Трижды Величайшему, в наказание дано имя — Сатана — и дана необъятная власть над злом, он, Трижды Величайший, тоже непостижим для жителей земли, но Адуи, которому тоже оставлена память, прав: при всей своей власти он, Трижды Величайший, не свободен, ибо над ним тот, у которого Нет Имени, Который Везде и Нигде, Которого Не Видел Никто.

Трижды Величайший вспомнил свое детство, когда Не Имеющий Имени слепил землю, населил ее всякой тварью и разослал небесных детей, ангелов, следить за порядком во всех концах Вселенной. Потом он сотворил человека, мужчину, но, поскольку все должно иметь свою противоположность и оттого находиться в паре, вечно противостоящей друг другу, создал женщину. Женщина была прекрасна. Первый мужчина не понимал ее красоты, и она сама не знала своей силы. Они были, как другие звери, населившие землю, — не знали любви. Все тайны мира были сокрыты в плодах дерева, вкушать которые коварно запретил людям Не Имеющий Имени.

В то время он, Трижды Величайший, ставший потом властелином преисподней, был одним из гонцов Не Имеющего Имени, облетавших землю и следивших за порядком. Но он увидел первую женщину и понял то, что еще никому не дано было понять, — ее красоту. Не Имеющий Имени не все предвидел. Первая женщина сорвала с дерева запретный плод и узнала тайну своей красоты. Ангел сошел к ней, и она зачала от него, а потом уже легла со своим мужем, став ему, мужу, верной женой. Она родила многих детей, но первыми были два брата, Каин и Авель. Авель — сын первого человека. Каин — сын ангела, его сын, Трижды Величайшего, низвергнутого Сотворившим, Не Имеющим Имени в царство тьмы.

Трижды Величайший усмехнулся своим мыслям, подумав о том, как расходятся дела и слова у всесильных: себя они считают безгрешными, оправдывая свои поступки высшим смыслом. Он, Не Имеющий Имени, наказал Трижды Величайшего за любовь к женщине, родившей первого сына земли и неба Каина, а потом сам сошел к земной деве, и она тоже родила ему сына, который в конце концов был распят по наущению Адуи. Своего сына он, Не Имеющий Имени, заставил людей почитать как бога, а Каина, сына Трижды Величайшего, проклял, лишил бессмертия, но сотни лет не давал ему смерти, мучая старостью и болезнями. А когда во время Потопа все же даровал смерть, то мстительно уничтожил и тело, и дух. Где он, сын Трижды Величайшего? Нет его ни здесь, в царстве тьмы, ни там, в так называемом царстве света, в блаженном раю. Ничего не осталось от сына, только звук имени — Ка-ин. Сын мой, сын, где ты? Не Имеющий Имени знал, как наказать меня, оставив память о тебе, мой сын, уничтожив тело твое и душу. Безжалостно, коварно он мстит! Время идет, земные тысячелетия проносятся, а я не могу забыть то, что невозможно забыть — свое отцовство, твое, мой сын, младенчество и твою, единственный мой сын, страдальческую старость, длившуюся бесконечно…

Стук в дверь нарушил печаль Трижды Величайшего, прервав его размышления.

— Входи, входи, — сказал Трижды Величайший, зная, кто пришел к нему. — Входи. Я давно жду тебя.

Это Рахасен явился отчитаться о сделке, которую совершил на земле по воле Трижды Величайшего.

Странен для Трижды Величайшего был этот житель его царства, и потому Трижды Величайший испытывал к нему непонятный для самого себя интерес — нечто вроде любопытства, хотя давно, казалось, не ведал уже никаких чувств, кроме личной печали и редкого наслаждения от зла, совершаемого и по его воле, и без его воли на земле. В том, что зло не умирает, а победно захватывает все новые и новые поколения людей, он, Трижды Величайший, видел свою месть Не Имеющему Имени. Этот Рахасен был любопытен Трижды Величайшему потому, что не был похож на других детей потустороннего царства: мягок был, он будто даже испытывал нечто похожее на сочувствие к грешным душам, горящим в огне неугасимом. В нем, в юном Рахасене, было что-то от прошлого, от тех, с кем когда-то сам Трижды Величайший летал над первозданным миром, еще не знающим греха. Доброта, сострадание — не те качества, которыми должен обладать тот, кто подвластен воле Трижды Величайшего. Иногда у Трижды Величайшего появлялась дерзкая мысль: не согрешил ли вдруг сам Не Имеющий Имени с жительницей тьмы?

Рахасен стоял перед ним, опустив красивые голубые, совсем нездешние глаза.

— Ну, давай, ври, — сказал Трижды Величайший.

— Нет, — ответил Рахасен, — я не вру, я не умею врать…

— Не умеешь? — удивился Трижды Величайший. — Так научился бы на земле, у людей. Не быстро ли ты вернулся?

— Но я сделал то, что ты велел. Я обменялся душой с человеком.

— «Обменялся»! — вскричал Трижды Величайший. — Ты должен был взять расписку, скрепленную его кровью. Без расписки нет сделки. Иначе надо было убить!

— Зачем? — спросил Рахасен. — Мой долг — наказывать души покинувших землю, но не убивать живых. Или я ошибаюсь? Люди сами справляются с этим. Откуда мне знать, как они это делают?

— Ты не знаешь, как убивать? — воскликнул Трижды Величайший горестно. — Что же ты делал на земле, если не узнал даже этого? Ступай прочь! Отправляйся обратно. Исполни все, как положено. Почему ты выбрал именно его? Чем он прельстил тебя, обыкновенный из обыкновеннейших людей? Что он мог тебе передать? Что ты мог взять у него?

— Я не выбирал, Трижды Величайший. Я шел, забрел в какое-то здание и поднялся к нему в кабинет. Ты ведь сам учил: люди все одинаковы, в каждом заложено в одинаковой степени и зло, и добро. Этот или другой, не все ли равно? У всех, ты же учил, Трижды Величайший, души одинаковы…

— Не тому я вас учил, дураков… Ну, раз дело начато и ты выбрал этого смертного, надо довести до конца. Что стоишь? Иди за распиской. Отправляйся немедленно.

— В чем я провинился? — печально спросил Рахасен.

— Иди!

Он шел через сад, окружавший старинный особняк, в котором обитал Трижды Величайший, и думал о том, что Трижды Величайший несправедлив, ведь он, Рахасен, и без расписки, и без убийства получил душу земного жителя и ощущал ее в себе. Разве не так было бы, если бы он убил человека? Важен результат, а результат есть. Прежде он, Рахасен, не то чтобы испытывал сострадание к душам пришедших с земли в царство Трижды Величайшего, но не находил в себе достаточного рвения придумывать им новые и новые мучения. Жестокости не хватало ему, а сейчас, посетив землю, он уже не испытывал прежней нерешительности. Нет, не хочется ему возвращаться снова в тот мир!

Сад Трижды Величайшего был огромен и красив. Он был засажен благоухающими деревьями и цветами, на ветвях сидели птицы и пели несмолкающие песни, все цвело, радовалось, все источало тончайший аромат. Этот сад был копией того сада, где обитали когда-то первые люди, названные Адамом и Евой, где и произошло падение ангела, ставшего властелином преисподней. Здесь все было искусственное — и деревья, и цветы, все ненастоящее, даже муравьи, которые ползали вокруг своих ненастоящих муравейников. За садом простирались огромные, без конца и края поля, где копошились бывшие жители земли. Одни возделывали почву, другие тут же ровняли ее, одни сажали рассаду, сеяли хлеба, другие выдергивали эту рассаду и выковыривали зерно за зерном. Их обязанностью было вырастить урожай, но Рахасен знал, что они никогда не вырастят никакого урожая, потому что губят почву и так загубили ее, что она уже никогда ничего не родит. Там на земле они делали то же самое — истребляли почву. Одни убивали друг друга, другие убивали землю; все они сейчас здесь, на этом поле, потому что на земле их объединяло одно и то же дело: они служили убийству.

Рахасен шел через сад, а Трижды Величайший смотрел из окна ему вслед и с горечью думал о своем сыне, о Каине. Сын, родившийся от первой женщины, его, Трижды Величайшего, сын тоже не знал, что такое убийство. Не хотел Каин убивать, не мог. Но воля Не Имеющего Имени неотвратима. И убийство свершилось. Случайно свершилось. А потом люди сами усовершенствовали это злодеяние, изобретя новые и новые орудия смерти. Зачем нужно было братоубийство Не Имеющему Имени?

Трижды Величайший смотрел вслед Рахасену, бредущему через сад, и не понимал, отчего этот юный служитель тьмы внушает ему смятение, отчего напоминает сына, бедного Каина, которого Сотворивший, Не Имеющий Имени лишил после смерти и тела и души, не взял к себе и не отправил в царство тьмы. Вообще Трижды Величайший никогда не понимал поступков Не Имеющего Имени: почему он прощал многих, творящих зло, но кающихся лживыми устами, и брал их к себе?

«Рахасен, Рахасен, чем же ты напоминаешь мне сына?» — подумал Трижды Величайший и вдруг содрогнулся от мысли — не похож ли Рахасен на Каина, наивно не зная, что такое убийство. Но Каин был житель земли, был смертен, может быть, прав Рахасен, говоря: зачем ему, жителю иного мира, наука убийства?

Эта мысль испугала Трижды Величайшего: кто же он, Рахасен, не посланник ли Не Имеющего Имени, не хочет ли Сотворивший разрушить царство тьмы? Не хочет ли он, чтобы Рахасен научился убийству, а потом научил убивать друг друга жителей тьмы, лишив их бессмертия? С самого начала он, Сотворивший, борется со своими созданиями и, всесильный, не может их побороть ни на земле, ни в преисподней. Неужели Рахасен — сын Сотворившего?

Рабочий день кончился. Сергей Григорьевич сложил бумаги, хлопнул ладонями по столу, как бы ставя точку на сегодняшних делах и заботах, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, отдыхая. Затем нажал кнопку селектора, спросил:

— Вы здесь, Людмила Павловна?

— Да, конечно, — испуганно ответила она.

— Возьмите у меня бумаги… и домой, домой.

Она вошла в кабинет робко, настороженно, что-то жалкое появилось в ней, и, увидев ее такой, Сергей Григорьевич испытал неловкость. Его вдруг осенила мысль, что она, Людмила Павловна, боится его, что ее страх не равноценен тому проступку, который она допустила. Она ошиблась, растерялась перед тем безумцем, как, впрочем, растерялся и он, Сергей Григорьевич, но ошибка — не преступление, а страх — совсем не то чувство, которое должно сопровождать осознавшего свою ошибку.

— Людмила Павловна, — сказал он, — стыдитесь, голубушка. Что с вами? Забудьте этого сумасшедшего.

— Хорошо, — покорно ответила Людмила Павловна, — я забуду, конечно. Я уже забыла.

Она взяла со стола папки и вышла из кабинета, испытывая еще большее недоумение из-за того, что Сергей Григорьевич был мягок, но она-то знала, что Сергей Григорьевич не любит прощать ошибки.

Он вышел из кабинета, сказал «Всего доброго!», улыбнулся ей и ушел.

Людмила Павловна оставляла работу последней. Она запирала кабинет Сергея Григорьевича, проверяла, закрыты ли комнаты сотрудников, и стремглав бежала вниз по лестнице, потому что в час окончания работы бесчисленных учреждений, которыми забиты коридоры и отсеки огромного здания, ждать, что лифт остановится на ее этаже, было бесполезно.

Она торопилась к больной матери, но, прежде чем добраться до дому, ей предстояло выстоять две или три длинные очереди в «Универсаме» за продуктами, потом мчаться к трамвайной остановке, ухитриться втиснуться в первый же переполненный вагон и полчаса толкаться в нем, стиснув зубы, едва удерживая онемевшими пальцами тяжелые сумки. Выходила она из трамвая в полуобморочном состоянии. Посидев во дворе на скамейке, придя в себя, Людмила Павловна делала веселое лицо и шла домой, с порога радостно возвещая:

— Это я, мамочка!

Она с тревогой ждала ответа, потому что ответа могло и не быть: с матерью в любое мгновение могло случиться непоправимое. Но Аграфена Ниловна что-то мычала, и Людмила Павловна успокоилась. Опорожнив на кухне сумки, шла в комнату, где третий месяц лежала страдающая желудочными и сердечными болями, с каждым днем теряющая волю к жизни мать. Порою Аграфена Ниловна не узнавала дочь, путала ее с какой-то Клавкой, которая еще в давние времена, до войны, пыталась отбить у нее молодого мужа. Она приподнималась на кровати, спрашивала подозрительно:

— Опять ты, Клавка, прискакала? Я тебе глаза выцарапаю, бесстыжая. Павлик, выгони ее!

Но ни Павлика, отца Людмилы Павловны, ни Клавки бесстыжей давно не было в живых: Клавка погибла во время войны, а Павел Андреевич умер три года назад.

Выругав Клавку, Аграфена Ниловна вдруг узнавала, что перед нею не ненавистная разлучница, которой уже нет на земле, а доченька Люда, и плакала, и просила у Людочки прощения. Людмила Павловна, успокаивая ее, не умела сдержать слез.

— Ну, мама, какие пустяки, ерунда, мамочка.

Но мамочка тут же преображалась и начинала ругать Людмилу Павловну за нехорошее слово «ерунда», слыша в этом слове обиду для себя. Бог мой, сколько нужно терпения, чтобы выносить переливы настроения и внезапные обиды теряющей память матери.

Накормив ее ужином, Людмила Павловна шла на кухню и там, чтобы не мешать материнскому сну, садилась за пишущую машинку и печатала, печатала до глубокой ночи чью-нибудь диссертацию или студенческую дипломную работу, добытые не без труда, по знакомству. У нее было преимущество перед другими машинистками: она брала дешевле и печатала с рукописи, умея разобрать любой, самый корявый почерк.

До постели Людмила Павловна добиралась измученной, но и спать спокойно не могла — тревожно прислушивалась к дыханию матери, часто вскакивая к ней, как к малому ребенку.

Иногда Аграфена Ниловна путала себя со своей родной сестрой Дарьей, которая умерла несколько лет назад, а до этого каждый год приезжала из деревни хлопотать о пенсии за своих сыновей. Ходила по всяким учреждениям с ворохом бумаг, но всегда ей не хватало еще одной какой-то, самой важной бумаги, и она приезжала с такой бумагой на следующий год, но снова эта бумага оказывалась не самой главной, нужна была еще более главная. Так и не выхлопотала тетя Даша пенсии. Сложность ее дела заключалась в том, что немцы, хозяйничавшие в деревне три военных года, назначили двух ее мальчишек-сыновей полицейскими, а через несколько месяцев повесили. Люди, разбиравшие вопрос о пенсии, никак не могли решить, кто же ее сыновья — пособники фашистских оккупантов или партизаны.

Обивая пороги учреждений, тетя Даша таскала с собой племянницу Людочку, поскольку маленькую девочку не с кем было оставить дома — мать работала, отец работал. Бродя по кабинетам, тетя Даша всюду привычно рассказывала то, что Людочка запомнила на всю жизнь:

— Жду я парнишков своих обедать, а их нетути, не идут. Мороз на дворе лютый, воробьишки с проводов падают — мерзнут. Махонькие — жалко. Подобрала одного, в ладонях держу, ртом дышу, отогреваю, не оживает. Ах, какая жалость, птаха такая малая, лапки — ниточки. А мальчишечков моих все нету. Уже вечер — нету. Ночь опустилась — нету. Обед в печи перемлел, огонь погас, а в трубе отчего-то гудит. Никогда не гудело, а тут гудит: у-уу. Страшно, не сказать. Не сплю, лежу, как шум какой во дворе, бегу к двери — никого. А утречком, уже днем, соседка Настасья вернулась из райцентра. Немцы гоняли дрова заготавливать. И говорит: «Не жди, дескать, Дашка, сыночков-мальчишечек, на площади в райцентре они висят, обои красуются». — «Как это висят?» — «Обыкновенно. Беги к ним, опоздаешь, снимут, не увидишь». Ну я и побежала. До самого вечера бежала, валенок с ноги чего-то всю дорогу сваливался. Бегу, а он застрянет в снегу и хоп с ноги — хоть плачь. В сумерки уже добралась. И впрямь на площади висят мои мальчишечки, рядышком, мерзлые, как колоды, стукаются друг о дружку на ветру, и эдак, как деревяшки — бум, бум, — такой звук…

Теперь эту историю почти слово в слово рассказывала Аграфена Ниловна, когда все чаще и чаще путала себя с умершей давным-давно родной сестрой. Рассказывала так же тихо, без слез, обыденно, как рассказывала тетя Даша, и оттого страшно до ужаса: висят мои мальчишечки, как деревяшки мерзлые, стукаются друг о друга — бум, бум.

— Пойду, — говорила Аграфена Ниловна, — погляжу на них еще раз.

И одевалась и шла на улицу, но, выйдя на лестницу, забывала, куда шла, или возвращалась тут же домой, или спускалась во двор и сидела на скамеечке возле подъезда. Далеко никогда не уходила, боялась шумной улицы, и потому Людмила Павловна не волновалась, что мама потеряется, выйдя из дому.

Людмила Павловна опасалась другого: возвращаясь с работы, она всегда цепенела от мысли, что, открыв дверь квартиры, не найдет мать живой. Страх потерять единственное родное существо неотступно преследовал ее последнее время. И потому всякий раз, услышав ее дыхание, она радостно восклицала:

— Это я, мамочка!

И бежала к ней, ласкаясь, целуя, не слушая ее ворчания, — Аграфена Ниловна постоянно была недовольна чем-либо.

Сегодня мама тихо, спокойно спала. Людмила Павловна облегченно вздохнула и на цыпочках пошла на кухню готовить ужин.

Сергей Григорьевич, выйдя из кабинета и сказав Людмиле Павловне «Всего доброго!», хотел вызвать лифт, но раздумал и стал спускаться по лестнице.

Он знал, что сотрудники его недолюбливают. Почему? Разве он несправедлив, требуя от людей дисциплины и исполнения долга?

«Долг — что это такое? — подумал Сергей Григорьевич и даже растерялся от этой мысли. — У людей нет иного долга, как долг перед собственной совестью».

Он так подымал и удивился: откуда такая нелепица пришла в голову? И совесть, и долг — не абстрактные понятия. Людей миллионы, у каждого своя совесть, а долг у всех один. Все мы служим одному делу, и именно это дело — наша совесть.

Он спускался по лестнице, и рядом с ним, сзади, спереди, обгоняя его, увеличиваясь на каждом этаже, двигалась вниз толпа людей, работающих здесь, в этом небоскребе, напичканном множеством учреждений и канцелярий. Кто-то здоровался с ним, он отвечал, но, убей бог, не знал большинства этих людей.

На улице толпа служащих не растеклась в разные стороны, а двинулась к недалекому метро, запрудив тротуар. У подъезда стояло множество персональных машин, Сергей Григорьевич хотел сесть в свою «Волгу», но раздумал, спросил шофера: «Как дела, Миша?» Тот ответил: «Спасибо, хорошо», — и Сергей Григорьевич отпустил его, а сам пошел в толпе. Ему было все равно, куда идти, не хотелось ехать домой. Давно не бродил по городу просто так, без мыслей и без цели. Он долго шел в многолюдной толпе, среди людей, которые мелькали мимо, навстречу, как тени, и вдруг почувствовал нечто, чего никогда не чувствовал.

Ему душно стало, давило грудь, боль отдавала в лопатку и в левую руку, и с каждым шагом боль становилась нестерпимее. Он понял, это сердце. Никогда прежде не ощущал его, а сейчас не мог даже идти и остановился, вспотев от мысли, что умрет. Упадет через мгновение и умрет и уйдет в пустоту. Добраться бы только до дому! Зачем отпустил машину?

Он зашел в какой-то двор, где росло единственное чахлое деревце, возле которого была устроена затоптанная детская песочница, и сел на узенькую скамейку, стараясь не шевелиться, чтобы унять боль в сердце.

Как это странно — не узнать, нет, ибо каждый знает, что когда-нибудь умрет, — на пятом десятке ощутить вдруг дыхание небытия и с безнадежной ясностью понять наконец, что ты так же смертен, как муха, сидящая рядом с тобой на узкой скамейке, как червяк, грациозно ползущий по стволу дерева. Кто ты в этой жизни? Та же муха, тот же червяк. У них свое назначение, у тебя свое. Но мы и чужие — прихлопнет кто-нибудь муху, а я буду еще жить. О чем ты думаешь, Сергей Григорьевич? Стыдно. Откуда такие мысли? Рано собрался на тот свет, не раскисай, встань и иди, как положено.

И он встал и пошел, как положено, боль и в самом деле будто приутихла, и он, делая беспечное лицо, шел по длинной шумной улице в сторону дома. Хотя ему не хотелось идти домой. А куда, собственно, ему идти? Некуда. Хорошо бы сесть в поезд и мчаться, глядя в окно на проносящееся мимо неизвестное пространство. Впрочем, это желание старо как мир, и не его оно. Он вычитал когда-то в какой-то книге — да и не в одной! — как придуманные писателями люди стремятся бежать от себя подобно Льву Толстому. Куда бежать? Куда мчаться? Зачем? Везде одно и то же, везде ты сам и люди, люди, которые заполняют землю с катастрофической быстротой и борются за свое существование. Для чего заполняют землю? Зачем рождаются? Для чего он сам болтается на земле? У него служебная машина, квартира, устеленная коврами, жена, получившая аллергию от этих дорогих ковров, дочь, с отличием окончившая географический факультет университета и храбро уехавшая работать на Север, в Магаданскую область. У него, наконец, под началом не большое, но и не маленькое учреждение, где множество бездельников и бездельниц с утра до вечера делают вид, что усердно работают, заполняя кипы исходящих и входящих бумаг. Господи, вдруг подумал Сергей Григорьевич, кому они нужны, эти бесчисленные бумаги, которые рассылаются его учреждением во все концы страны. Неисчислимые тонны писем, копий приказов, циркуляров, указаний, разъяснений, их наверняка никто не читает, их наверняка тут же, получив, выбрасывают в мусорные корзины, как и в его, Сергея Григорьевича, конторе летят в корзину многие «входящие» из других ведомств. Он, Сергей Григорьевич, руководитель учреждения, которое никому не нужно. Ликвидируй его, никакого ущерба, а скорее даже, несомненная польза.

Он подумал так и ужаснулся, решив, что сошел с ума. Все, что испытывает сейчас, все, о чем думает, не его, все будто кем-то внушено. И не сердце у него болит, а мозги; определенно, он сошел с ума, ибо так думать может только человек, сошедший с ума. Как это нет пользы от его учреждения? Есть польза, и значительная.

Скорее домой, скорее к себе в берлогу, надо отлежаться, привести себя в положенное состояние духа.

Сергей Григорьевич хотел поймать такси, но ловить такси в этот час бесполезно. Он ринулся к троллейбусу, его втиснули в салон, где нельзя было и продохнуть, такая теснота. Троллейбус тронулся, и Сергей Григорьевич с отчаянием понял, что едет не в ту сторону, хотел сойти на первой же остановке, но и выйти было невозможно. Он покорился судьбе, ехал и ехал, его проталкивали вперед к выходу, наконец протолкнули и выпихнули на улицу.

Он огляделся. Эту улицу он хорошо знал, но она жила тайно в его сознании, она существовала и будто не существовала, была и не была. Все-таки в случайных происшествиях, в нелепостях, которые вытворяет с нами жизнь, в ее капризах есть какая-то логика, закономерность. В течение нескольких последних лет он часто появлялся на этой улице, стремясь к тому дому, который высится девятнадцатиэтажной башней в двухстах метрах от троллейбусной остановки. Тайно. Даже шофер никогда сюда его не возил — добирался сам на городском транспорте, неизменно чувствуя страх то ли от предстоящего свидания, то ли от ощущения, будто совершает преступление и вот-вот будет разоблачен. Оглядываясь, Сергей Григорьевич обычно почти бежал к серой башне, похожей на множество других таких же, выстроившихся вдоль улицы, цепенел у подъезда, где всегда — летом, зимой, в дождь, в снегопад, утром и поздно вечером — сидели старушки в черных одеждах, оглядывали его, плотоядно переглядывались, словно знали, куда и зачем он идет, он не смотрел на них, но всегда чувствовал их взгляды. Проскользнув в подъезд, вознесясь на лифте на девятый этаж, он только тут переводил дыхание возле пятьдесят шестой квартиры, чувствовал успокоение, обретал душевное равновесие и нажимал кнопку звонка.

Вот и сейчас, когда его вынесли из троллейбуса на тайную улицу к тайному дому, он машинально и привычно оглянулся и покаянно вздохнул. Здесь он уже давно не был и сегодня не собирался сюда. Но в то же время понял, что во всем есть своя закономерность — и в том, что отпустил машину, и в том, что втиснулся в троллейбус, идущий в обратную сторону от его семейного дома, и в том, что толпа пассажиров выпихнула его из вагона именно на этой остановке.

Впрочем, куда ему идти, как не сюда? Здесь его ждут, всегда ждут, когда бы он ни появился. Он мог месяцами не приходить сюда, не звонить по телефону, однако знал, что тут его ждут. Это ощущение бескорыстной преданности, радости, которые он всегда видел на лице женщины, живущей здесь, давно стало ему привычным. Она не беспокоила его звонками, не досаждала просьбами, не ожидала подарков, которых он, кстати, никогда ей и не приносил, даже цветов не приносил, а они продавались тут же в киоске на углу улицы. Не только потому не приносил, что не умел дарить, и не от скупости, хотя и был прижимист, а оттого, что знал — и так все обойдется, и так будет радушно принят. А кроме того, он был непривычен ходить по магазинам: магазинная жизнь и вообще все, что касалось быта, было далеко от него…

Что с ним случилось сегодня? Колет сердце. Опять колет. Как непрочна жизнь. Неужели он прожил свой век? Так мало. И для чего прожил? Были в его жизни стремительные годы, трудные, тяжелые, физически изнуряющие, три года бурной деятельности, кипучей энергии, веры в высокие идеалы, годы, которые ныне кажутся лучшим временем жизни. Тогда по путевке комсомола он работал на сибирской комсомольской стройке металлургического комбината, носясь по бескрайним строящимся цехам день и ночь. Но однажды, спасая склад с различными материалами, обгорел, полгода пролежал в больнице и, комсомольский секретарь, энтузиаст, вернулся в Москву, стал работать в учреждении, которое ничего не производило, а только рассылало во все концы страны по организациям и предприятиям множество инструкций и циркуляров, требовало отчеты, как выполняются эти циркуляры, а потом исправно отправляло все отчеты в архив. В подобной созидательной деятельности и проходила его нынешняя жизнь.

Опять! Откуда эти мысли? Это самоуничижение совсем не свойственно ему. Ныло сердце. Неужели вот так умирают? Приходит неудержимая сердечная боль, и вместе со страхом смерти приходит другой страх — одиночества. Все кажется ненужным, пустым, ты наконец-то остаешься один на один с самим собой, вокруг тебя бурлящая жизнь, а ты ей не нужен, безразличен, толпы людей обтекают тебя, как фонарный столб. Ты один в гремящей, суетливой живой пустоте… Какая бесплодная судьба, подумал он, ощутив свое одиночество. Нет, нет, в таком состоянии он не должен идти сюда, не должен показывать свою слабость, надо возвращаться домой, надо. Уж если ему суждено умереть в эти минуты, то умереть он должен не в тайном доме, а в своей квартире, на глазах жены, заботливой, суетливой Катеньки. Без Катеньки он не представлял свою жизнь, хотя с годами многое в ней и раздражало его. И в первую очередь ее шумная энергия, которая, казалось, была беспредельна. Катенька, когда-то тихая, скромная, даже застенчивая девушка, начавшая трудовую жизнь воспитательницей детского сада, вдруг в один давний прекрасный день выступила на какой-то конференции с пламенной речью. Речь пришлась по душе начальству, воспитательницу скоро сделали директором детского сада, а потом работником райисполкома, а потом… потом и пошло, поехало. Значительнее становились должности. У нее появились решительные жесты, как у комиссарш в кожаных куртках из кинофильмов о гражданской войне. Она стала членом многих обществ, ее куда-то постоянно избирали, облик сделался более монументальный. Милая его Катенька, бывшая тихая молчаливая девочка, стала неутомимой общественной деятельницей, не закрывающей рта даже дома, авторитетно умеющей потолковать обо всем — о литературе, балете, политике, о физических явлениях, проблемах химии и сельского хозяйства. Должность, общественное положение не позволяли ей чего-либо не знать, и она знала все.

Господи, подумал Сергей Григорьевич, и из его похорон она устроит мероприятие и над его могилой произнесет речь. Произнесет. Безусловно. Будет ли это лицемерием? Нет, это не будет лицемерием, она давно уже живет в мире слов, где часто приходится менять убеждения, однако, меняя их постоянно, всегда оставаться искренней.

Сергей Григорьевич поймал себя на мысли, что ведь и он таков. Жена словно играет какую-то роль на сцене жизни, меняя маски, радуясь, страдая, торжествуя, как требует сегодня роль, и он таков всегда — искренний и всегда… какой? Ну, как тот кинорежиссер, о котором недавно писала «Правда», который, сняв антирелигиозную кинокартину, тайно пошел отмаливать грех перед богом в церковь.

Он вспомнил об этом незадачливом кинорежиссере, засмеялся, и ему стало легче: ну, что за глупости, он совсем не таков, как этот фельетонный киношник. Сердце не болело, дышалось легко, хорошо. К чертовой матери эту сентиментальную мерлихлюндию, он взлетит сейчас на лифте на девятый этаж, уткнется лицом в высокую нежную шею, и забудет все на свете, и станет самим собой.

Он никогда не дарил ей подарков, а сегодня подарит. Подарит что-нибудь такое, эдакое, женское. Духи, вот что он ей подарит. Французские духи.

Он перешел улицу, где у дверей универмага клубился народ, протолкался к прилавку в парфюмерном отделе, спросил, есть ли французские духи. Юная продавщица с подведенными синими веками не удостоила его ответом. И тогда железным, начальственным голосом он повторил:

— Французские духи есть?

Однако начальственный голос не испугал прелестную продавщицу. Взглянув на него томными глазами, она засмеялась.

— С луны, что ли, свалились? А птичьего молока не надо?

Сергей Григорьевич хотел было рассердиться на грубость этой девчонки, но неожиданно увидел в соседнем отделе большой, похожий на старинный сундук, импортный чемодан на колесиках, с секретными замками, один-единственный в груде других, обыкновенных чемоданов, и, не раздумывая, почти побежал к кассе, заплатил семьдесят рублей — его не испугала даже цена — и выкатил чемодан на улицу.

Чемодан пахнул кожей, металлом, он пахнул новизной, он легко катился по тротуару, колесики его были не на днище, а на боковой стороне, и в таком виде, стоймя, чемодан был похож на шкаф. Он был почти вровень с Сергеем Григорьевичем, ну, не совсем вровень, чуть поменьше, однако, если бы Сергей Григорьевич захотел, то смог бы легко в нем поместиться… Гроб на колесиках! Тьфу, черт, опять идиотские замогильные мысли! Сергей Григорьевич отбросил эти мысли и, ликуя, сам не осознавая, почему ликует, перекатил чемодан на другую сторону улицы к башне, где на девятом этаже живет тайная прекрасная женщина.

Огромный добротный чемодан, куда можно уместить все, хоть весь домашний скарб, покорно катился рядом. Замечательный чемодан, превосходный! Зачем он ему, Сергей Григорьевич не знал. В отличие от жены, он редко ездил в командировки и отпусков обычно не брал, у него скапливались месяцы, годы неиспользованного отдыха, которые, естественно, пропадали, так что практически ему не нужен был чемодан. Но несколько лет назад, провожая жену на симпозиум в Берлин, он увидел на платформе Белорусского вокзала иностранца, который так же, как он сейчас, вышагивал рядом со своим, бегущим на колесиках чемоданом, и почти позавидовал тогда этому чужеземцу.

Сергей Григорьевич торжествующе провез свою покупку мимо вечных старушек у подъезда, втиснулся в кабину лифта и вознесся ввысь, в рай, на девятый этаж.

Тайная прекрасная женщина стремительно распахнула дверь, засмеялась, увидев его. Он сначала впихнул чемодан, а потом вошел сам, сказав успокоенно, облегченно, счастливым голосом:

— Здравствуй.

— А я испекла пирожки, — сказала она, — знала, что ты придешь.

— Откуда ты знала, если я сам не знал?

— Интуиция, дорогой. Интуиция никогда меня не подводит. Я даже знаю, где ты купил этот чемодан. В нашем универмаге.

— Верно, — сказал он радостно. — А зачем купил, знаешь?

— Вот этого не знаю, — она засмеялась и вдруг догадалась и удивленно воскликнула: — Неужели мне?

— Тебе. Дарю, — торжествуя, сказал он, гордясь своей щедростью.

— Ну и ну, — проговорила она, хотела спросить, зачем ей такая громоздкая и для нее бесполезная вещь, но не спросила, а, наоборот, растроганно поцеловала его в щеку. — Какой молодец! Спасибо!

Она вкатила чемодан из передней в комнату, долго искала ему место, поставила наконец в угол у окна. И чемодан сразу прижился здесь, словно всегда тут стоял, словно именно его и недоставало здесь, даже уютнее стало.

— Прости меня, — сказал Сергей Григорьевич, погладив ее руку.

Года три назад он впервые погладил эту нежную руку. Ощущение невесомости, которое он испытал тогда, прикоснувшись к ее белой слабой руке, никогда уже не забывалось им. В то время он жил в подмосковном санатории, подлечивал обожженные ноги, а скорее, просто так отдыхал и познакомился с Софьей Андреевной Шуваловой, Сонечкой, потому что она сидела с ним за одним столом. По вечерам он гулял с ней по влажному лесу, вел серьезные разговоры о том о сем. Софья Андреевна работала фармацевтом в городской аптеке на улице 25 октября, а в санатории отдыхала после не очень удачной операции тромбофлебита. Сергей Григорьевич был с нею сдержан, корректен, хотя знал, что не упустит эту женщину, так нравившуюся ему своей непосредственностью и искренностью. За день до отъезда, гуляя с ней по сумеречному таинственному лесу, наполнявшемуся ночными запахами и шорохами, он обнял ее, и она инстинктивно прижалась к нему, хотя тут же отпрянула, воскликнув:

— Не надо! Зачем?

Но было поздно: они стали друг другу необходимы. Она сумела увидеть в нем иного Сергея Григорьевича, не того сухого начальника учреждения, каким он пребывал у себя на работе, а иного, такого, каким он, может быть, и не был в действительности, но казался ей.

Она была нетребовательной, радостной женщиной, словно созданной для счастья и для семейного уюта, но была удивительно несчастна и одинока.

— Ты устал, — сказала она, — мой руки, и будем есть.

— Потом, — проговорил он, сел на диван и привлек ее к себе. — Все потом, дорогая. Сядь.

Она села, положила голову ему на плечо.

— Так спокойно, так хорошо, — сказал он. — Прости меня, Соня.

У него был даже не жалобный, а жалостливый, почти плаксивый голос, он сам это понял и, боясь, что вдруг разрыдается — что это с ним сегодня происходит? — удержал навернувшиеся слезы, испытывая печальную нежность и к ней, и к себе самому. Однако в то же время он с беспокойством и с недоумением подумал, что раскис.

— Прости, пожалуйста, Сонечка, — повторил он жалким голосом, стыдясь и ее, и себя самого.

Она отстранилась, гладя его руку.

— За что?

— Не надо, не смотри такими глазами! — воскликнул он. — Иначе я не скажу то, что должен сказать. Ты еще спрашиваешь: за что? За все! Что я дал тебе?

— Успокойся. Разве я что-либо просила у тебя? Я ничего у тебя не просила, а ты дал мне все, что мог. Ты украсил мне жизнь.

— Украсил? — воскликнул он. — Я? Обманывающий тебя, жену, весь белый свет? Я, пробирающийся к тебе в подъезд, как вор? Ничего не подаривший тебе никогда…

— Что с тобой сегодня? — нахмурившись, спросила она и тут же засмеялась. — Как это ничего не дарил? А чемодан? Такой роскошный подарок, замечательный подарок!

— Чемодан? — вдруг недоуменно переспросил он. — А зачем, собственно, я приволок тебе этот чемодан? Он же тебе совсем не нужен.

Она усмехнулась.

— Тогда возьми его себе. Он мне действительно вроде бы ни к чему.

— Нет, нет, — сказал он, — и мне он не нужен. Но зачем-то я его купил? В каждом действии должна быть своя закономерность. Какая закономерность в том, что я его купил? А? Зачем?

— Что с вами, Сергей Григорьевич? Ну, купил и купил…

— Погоди, не перебивай. Я должен понять, зачем купил чемодан. У меня так болело сердце, думал, умру, не дойдя до тебя, а когда очнулся, когда отпустила боль, купил чемодан. Зачем? Ну, зачем? Тебе нужен чемодан?

— Стоп! — жестко, твердым голосом сказала она. — Вот подушка, сними ботинки, погоди, я сама сниму, теперь ляг, теперь прими нитроглицерин, вот на, клади под язык. Ну! Лежи, а я приготовлю поесть. Приди в себя, дорогой.

— Это заметно, да? — испуганно спросил он. — Я не в себе, да? Сам чувствую, я не в себе. Я боюсь умереть, Соня.

— Что за глупости! Лежи, — она поцеловала его в щеку, ушла на кухню.

Он лежал, закрыв глаза. Вместе с нитроглицерином она дала ему еще какую-то таблетку, которая, наверно, делала свое дело: успокаивала, словно возвращала его к себе самому. Хотелось спать, и в полудреме, почти засыпая, он подумал о том, что ведь не собирался сегодня сюда, к Соне, ему не надо тут быть сегодня. Он преодолел сон, поднялся с дивана и, не надевая ботинок, в носках, прошел на кухню, где обычно стоял телефонный аппарат.

— Какой дрянью ты меня напоила? — сердясь, проговорил он. — Голова чугунная.

— Вздремни, и пройдет, — сказала она.

Он молча поднял с пола телефон, поставил на стол.

— Что за манера держать аппарат на полу? Ты бы еще в туалет его сунула, что ли.

— Это мысль. Попробую. — Она засмеялась.

— Попробуй, — сказал Сергей Григорьевич и набрал номер.

Софья Андреевна деликатно вышла из кухни, она всегда уходила, когда он звонил по телефону.

Он звонил домой, в трубке долго звучали длинные гудки, наконец раздался голос жены:

— Ну?

— Не запрягай!

— Ты знаешь, сколько времени? — почти закричала Катенька, его деловая, занятая жена Екатерина Николаевна. — Ты где?

— «Где, где», — проворчал он. — У любовницы, где же еще.

— Не городи ерунды. Через час мы должны быть у Андреевых. А ты болтаешься где-то. Я уже ухожу. Приезжай к ним. Быстро, одна нога там, другая здесь.

Он посидел в раздумье, посмотрел на часы и пошел в комнату, где Софья Андреевна в напряженной позе, словно ожидая удара в спину, стояла у окна.

— Сонечка, — проговорил он. — Так складывается…

— Не надо, — не оборачиваясь, сказала она. — Ты хочешь, чтобы я вызвала такси?

— Если можно, пожалуйста…

— Конечно, можно, все в нашей власти! — весело воскликнула она, пошла на кухню и через минуту крикнула: — Все в порядке. А пока садись, поешь.

— Я не успею, Сонечка, — сказал он.

— Машина будет через полчаса, успеешь…

Она быстро накрыла на стол, поставила квашеную капусту, картофельное пюре с котлетой и горячие пирожки с мясом. У нее никогда не было разносолов, жила она бедно, но простая еда ее всегда нравилась ему каким-то особым вкусом, домашностью, вообще он не любил много есть, но у нее всегда ел почти с жадностью, ей нравилось, что он ест так много и с таким удовольствием. И сейчас, торопливо сглотнув все, что стояло на столе, он сказал:

— Ты ангел. Меня мучает совесть: что это за жизнь — дела, дела, дела. Но вот утешение, пришел, взглянул на тебя, и стало легче, и можно жить дальше. Ты ангел.

Он поцеловал ее в высокую шею, вышел в переднюю, увидел в комнате чемодан, подумал, зачем купил его, выбросив на ветер семьдесят рублей, и ушел, сказав:

— Привет!

Во дворе, подойдя к такси, вдруг решил, что сделал ошибку, что не надо было дарить чемодан Софье Андреевне — зачем он ей? — а ему пригодился бы. Отвернувшись от шофера, вынул бумажник, торопливо пересчитал деньги, ровно семьдесят осталось, рубль в рубль, хватит еще на один чемодан для себя. При мысли, что он может купить и себе самому чемодан, Сергея Григорьевича охватила дрожь нетерпения. Он сел в машину, велел шоферу подъехать к универмагу.

Они выехали со двора, пересекли улицу и остановились у широких стеклянных дверей магазина. Сергей Григорьевич побежал, подгоняемый нетерпением, толкнул кого-то, споткнулся на ступеньках лестницы, и вот он у заветного прилавка.

— Мне надо чемодан на колесиках, с шифром, — сказал он, задыхаясь от бега, молоденькой продавщице. «Ах, какая хорошенькая, — отметил он, — симпомпончик необъезженный». Продавщица смотрела на него ясными глазами, и на лице ее была написана вежливая готовность услужить.

— Извините, не поняла, — сказала она.

— Чемодан на колесиках, с шифром, — повторил он.

— У нас нет таких чемоданов. И не было, — ответила она.

— Как это не было?! — воскликнул Сергей Григорьевич. — Я сам час назад купил здесь у вас такой чемодан.

— У меня?

— Ну, не у вас конкретно, тут другая была продавщица.

— Я здесь одна, вы ошиблись. Может быть, вы были в другом магазине?

— Здесь я был, — сердясь, сказал Сергей Григорьевич и обратил внимание, что у вежливой этой продавщицы верхняя губа вздернута, обнажая зубы, что она не такая уж и хорошенькая, лицо у нее сладенькое, конфетное такое, которое хуже уродства. — Вот тут стоял чемодан.

— Уверяю вас, не могло этого быть, — сказала девушка.

— Но я не сумасшедший! — воскликнул Сергеи Григорьевич. — Позовите завсекцией.

— Она вам скажет то же самое…

— Позовите.

Заведующая секцией, полная, пышущая здоровьем и оптимизмом женщина в очках — одно стекло было треснуто, — сказала, улыбаясь:

— Ну, что вы, уважаемый покупатель, зачем так беспокоитесь? У нас никогда не было таких чемоданов. Во всяком случае, в этом месяце не было. И в прошлом.

— А я повторяю, что именно здесь час назад купил такой чемодан.

— Господи, ну купили, и хорошо, — сказала завсекцией, поправив пальцем очки, — значит, это был последний.

— Значит, были чемоданы?! — обличающе воскликнул Сергей Григорьевич. — Были или нет?

— Были или не были, не все ли равно? Теперь нет, — устало сказала завсекцией. — Извините, ничем помочь не могу. А зачем, собственно, вам еще, если один уже приобрели?

— Это мое дело.

— Конечно, — согласилась она со странной интонацией в голосе, будто с больным говорила. — Извините.

— Нет, не извиню, — сказал Сергей Григорьевич. — Не извиню. Дайте книгу жалоб.

— Но поймите, гражданин!

— Книгу жалоб! — повторил Сергей Григорьевич.

— Вон у кассы, — сказала завсекцией и ушла.

Сергей Григорьевич вынул из конверта тоненькую тетрадь, называемую книгой предложений, перелистал ее, переполненную не жалобами, как он заметил, а благодарностями, и, испытывая злорадство оттого, что своей жалобой перечеркнет эти благодарности, долго и пространно излагал свое возмущение обманом, учиненным над ним, уверяли, что подобных чемоданов в магазине отродясь не было, хотя час назад он купил такой чемодан и может предъявить чек как вещественное доказательство. Подписался, оставив служебный телефон, и вышел из магазина, испытывая удовлетворение.

Садясь в такси, чертыхнулся, вспомнив нелепый вопрос завсекцией: зачем вам еще, если один вы уже приобрели? «А затем, — сказал он себе, — что все должно иметь пару».

Это философское определение необходимости иметь еще один чемодан понравилось ему своей ясностью. Мысль о парности всего сущего направила ход его размышлений по иному руслу. В этом суть, в этом, конечно. Все вокруг имеет свою противоположность: левая рука и правая, солнце и луна, мужчина и женщина, даже мир разделен на черных и белых, на капитализм и социализм, на умных и дураков, на добро и зло, на счастливых и несчастных. Всюду противоположные заряды — минус и плюс. Да, но при чем здесь чемодан? А при том… При том. Поразмыслить надо, и все будет понятно, все, что кажется непонятным… Вот так…

Софья Андреевна мыла на кухне грязную посуду. Зачем он приходил? Зачем приволок свой огромный заморский чемодан?

Самое удивительное, что она привязана к этому человеку, хотя он обходится с ней, ну, не то чтобы жестоко, но бесцеремонно. Не побыл и получаса и исчез. У нее всегда было ощущение, что он в одно мгновение находится и тут, возле нее, и где-то там, дома или у себя в учреждении. Софья Андреевна знала, что он давно ее не любит, да и любил ли, хотя по-своему, конечно, привязан к ней. Однако она всегда уговаривала себя верить ему, обманывая себя, оправдывая его торопливость занятостью. Но любит ли она его? Детские какие-то вопросы. Какая любовь! Нет никакой любви между ними. Есть тоска одиночества. И печаль, которой ее жизнь проникнута в последние годы. Конечно, именно одиночество и печаль заставили ее приклонить голову к Сергею Григорьевичу, но не любовь, потому что она любила только одного человека, своего мужа, погибшего нелепо и страшно.

Если бы не было у нее сына, милого мальчика, ее Тимофея, она давно бы, давным-давно бы умерла с тоски или отравилась. Все, что удерживало ее в этом мире, все, что составляло смысл, справедливость жизни, ее красоту, правду, все, что оправдывало ее одинокое существование, все сосредоточивалось в Тимоше.

Ныне Тимофею было шесть лет. Он родился на улице, ночью, совсем недалеко от дома, где она жила с мужем, лучшим человеком на земле, промелькнувшим в ее жизни ослепительно, как молния. Они возвращались из театра, смотрели в Большом «Лебединое озеро», он бережно поддерживал ее, беременную, она чему-то смеялась. Они весело жили, всегда смеялись по какому-то поводу, но чаще без повода, хотя и знали, конечно, что «смех без причины — признак дурачины», как говорит пословица. Но пословица ошибалась — два года жизни с ним она просмеялась беззаботно, задорно, но дурой не стала. Они шли по темному переулку, она смеялась и даже тогда засмеялась, когда шестеро парней вышли из подворотни и потребовали деньги. Не испугалась, не поверила, что перед нею не люди, а звери о двух ногах.

— Не шутите, мальчики, — смеясь, сказала она, и тогда один из парней ударил ее, чтобы она убедилась, шутят они или нет.

В драке они убили мужа, пронзив его сердце ножом, избили ее ногами. Она кричала диким голосом, катаясь по асфальту, прикрывая руками живот. Боже мой, как она истошно кричала, зовя на помощь, ползя на четвереньках к мужу, корчившемуся в кровавой луже в предсмертных муках. Она орала, визжала так громко, так неистово, что еще и сейчас слышит по ночам этот свой леденящий душу вопль и просыпается в ужасе. Она звала на помощь, но переулок словно вымер. И только тогда, когда разбежались убийцы, из ближайшего дома пришли люди, приехала «скорая», которая и приняла здесь, на улице, последний вздох мужа и первый крик Тимофея.

Тима родился хилым, слабеньким, с тоненькими ножками-жгутиками, и не было никакой надежды, что он выживет. Но он выжил, однако ходить не научился.

Жил он под Москвой в лесу, в санатории-интернате для таких же больных, несчастных детей. Свидания с ним разрешались два раза в месяц.

Уже накануне Софья Андреевна заболевала от волнения и ожидания. Ночь была мучительна и бессонна. Она глотала снотворное, а заснуть не могла.

Приезжала к интернату рано, при сильной росе, когда большие дачи санатория еще спали. Софья Андреевна стояла у холодного влажного забора, слушала сонное бормотание леса, ждала. Приезжали родители, мяли траву, шумели. Они знали друг друга, и только Софья Андреевна не знала никого и не хотела знать. Она отходила в сторону, чтобы быть одной, чтобы не слушать озабоченную суету здоровых взрослых людей, привыкших к своему несчастью, радостно ждущих больных детей.

Каждый раз повторялось одно и то же. Когда выпускали детей, когда они ковыляли на костылях, катились на колясках, шли, опираясь на палки, или почти ползли, одетые в одинаковые пижамы, она не находила Тимофея и страшилась мысли, что он болен и ему не разрешили свидание. Но потом вдруг находила его в одинаковой толпе, белоголового, с незащищенным, испуганно ищущим лицом, понимала, что он тоже боится не найти ее. Он оборачивался к няне, которая толкала коляску, где он сидел, торопил ее.

— Тима, Тимочка, — почти кричала Софья Андреевна, пробираясь к нему сквозь родительскую толпу, и совсем не радость, нет, а злая печаль охватывала ее от вида сына, маленького хрупкого существа в большой коляске, будто бы и здорового внешне, а на самом деле уже знающего то, что ребенок вообще не должен знать, — свою обреченность. Впрочем, нет, этого он, возможно, еще не знал и не мог знать, но она всякий раз, глядя на его незащищенное, все в недетской тревоге, ищущее, страдальческое лицо, думала об этом, и ее охватывал страх, что она в последний раз видит его, своего мальчика, тот светлый луч, который согревает ее жизнь.

— Мама, — кричал он, — я склеил модель истребителя.

— Ой, боже ж ты мой, — говорила, умиляясь, няня, — такую игрушку смастерил.

Он любил самолеты — отцовское жило в нем, он часто, сидя в своей коляске, подолгу глядел, запрокинув голову, в небо, туда, в высокую высь, где когда-то вел пассажирские самолеты его отец. Но об отце он не спрашивал никогда, он знал о нем все, хотя, по существу, не знал ничего, он главное знал, что отец был летчиком, храбрым и добрым человеком.

Софья Андреевна не могла, не хотела переносить постороннюю жалость к себе или к сыну, испытывая совсем иное чувство: она научилась жалеть не себя, а других людей, с которыми может случиться такое же непоправимое горе. Так она относилась и к Сергею Григорьевичу.

Хрупка человеческая жизнь, хрупки наши надежды и мечтания. Любовь? Софья Андреевна давно поняла, что любовь — это совсем не то, что ищут люди в этом чувстве, надеясь обрести счастье, радость, покой. Нет, любовь — страдание, самоотречение, боль за другого. Любовь — страдание потому, что при ее рождении уже заложен страх неизбежного расставания.

Сергей Григорьевич скрашивал ее одиночество? Может быть. Хотя и теперь, смотря, как он курит, как ходит по комнате, часто закрывала глаза и, вдыхая запах сигареты, вспоминала того, родного человека, которого давно нет в живых, и плакала. Плакала она без слез, без всхлипываний, молча и безутешно, а потом, открыв глаза, улыбалась Сергею Григорьевичу, боясь своим страданием причинить ему боль. Нет, она не любила Сергея Григорьевича хотя бы потому, что у нее не было страха потерять его. Но не только поэтому, а и потому еще, что не чувствовала тепла с его стороны. Она привязалась к нему, и оттого привязалась, что пожалела. Он был благополучный человек, несколько избалованный властью и лестью в своем учреждении, скрывающий подлинные мысли и чувства за обтекаемыми словами, в его жесткости, категоричности для всех, очевидно, была видна сила, но она, Софья Андреевна, знала, что это не сила, а слабость души, постоянно старающейся приспособиться к обстоятельствам жизни. Весь облик его словно говорил, что он не знает компромиссов, но на самом деле он жил в постоянном противоречии с самим собой. Нет, она его не любила, хотя и была привязана к нему. Почему привязана? Кто это знает? Мир человеческих чувств и отношений так устроен, что все можно объяснить, но так мало понять…

Сергей Григорьевич опоздал к Андреевым, он приехал на сорок минут позже назначенного часа, когда все гости уже сели за стол. Супруги Андреевы, милые, хлебосольные люди, торопились выдать замуж дочь Сашеньку, вызывающе красивую и оттого действующую отпугивающе на женихов, работавшую редактором в каком-то ведомственном журнале, часто устраивали вечеринки по всяким поводам или даже без повода, приглашая многочисленных знакомых. А круг знакомств у них был широк — ученые, артисты, врачи, писатели. Сашенька, ради которой устраивались эти сборища, обычно сидела в глубоком кресле, курила, закинув ногу на ногу, красивые у нее были ноги, смотрела на всех ироничным взглядом и молчала. В ее молчании была загадочность, было целомудрие, хотя открытые колени длинных ее ног обманчиво говорили о другом.

Старая московская квартира Андреевых на Петровке располагала к большим приемам гостей. Дом, выстроенный еще в конце прошлого века, не знал ни низких потолков, ни узкой передней. Все в этой квартире было сработано с размахом — большие четыре комнаты с дубовым вечным паркетом, в одной из них камин, просторный холл, чулан, в котором можно было не только хранить всякий хлам, но и жить, не ощущая тесноты. Старомодные кресла, столы, стулья, книги в тисненых переплетах пахли стариной. Здесь был особый уют, витал дух прежней, дореволюционной Москвы: когда-то жил тут прадед нынешнего хозяина квартиры, известный профессор Московского университета. От его увлечения собирать фарфор и живопись сохранились потемневшие, засиженные мухами два-три пейзажа и несколько портретов каких-то декольтированных дам и увешанных орденами мужчин.

Иннокентий Ксаверьевич Андреев, правнук знаменитого профессора, был школьным приятелем Катеньки, она не скрывала от Сергея Григорьевича, что в те времена между ними была любовь не любовь, но взаимная симпатия, которая не исчезла со временем, хотя их жизненные и профессиональные дороги далеко разошлись. Но, видимо, кроме давней дружбы тут свою роль сыграла жена Иннокентия Ксаверьевича, которая по счастливой случайности вместе с Катенькой читала в обществе «Знание» лекции по биологии. Иннокентий Ксаверьевич не изменил школьным пристрастиям, пошел по стопам прадеда — был историком, но если прадед изучал глубокую древность Руси, то Иннокентий Ксаверьевич специализировался по истории марксизма в России.

Неторопливый в движениях, сдержанный в высказываниях, он был незаменим в застолье — весел, остроумен, мастер рассказывать анекдоты. Все смеялись, а Сашенька без улыбки слушала, пристально смотря ему в лицо. Иногда в такие моменты Иннокентий Ксаверьевич прерывал себя и, обращаясь к ней, говорил:

— Не суди, да не судима будешь.

Усмехаясь, она или отворачивалась или выходила из гостиной.

Сергею Григорьевичу пришлось выпить «штрафную». Он обмяк и словно выключился из общего веселья. Гости закусили и разбрелись по комнатам. Одни курили в кабинете Иннокентия Ксаверьевича, другие спорили о политике, в гостиной женщины обсуждали свои женские дела. Сергей Григорьевич неприкаянно бродил от группки к группке, из комнаты в комнату, посидел возле Сашеньки, поглядывая на ее колени, сказал:

— Ты бы, голубушка, прикрыла ножки.

— А вы не смотрите, Сергей Григорьевич, — ответила она. — Вам не скучно?

— Нет, — сказал Сергей Григорьевич. — А тебе?

— Мне танцевать хочется, — сказала она, — от разговоров я на работе устаю. Умные люди, а говорят черт-те что. И всегда одно и то же, одно и то же.

Журналист, объездивший полмира, почесывая большим пальцем подбородок, говорил о том, что два раза — у нас в туркменской пустыне и в Америке, в районе Сан-Франциско — видел летающие тарелки. Он видел, как овальный серебристый аппарат плавно опустился на землю, постоял и в одно мгновение взмыл вверх и исчез.

— Вы сами это видели? — спросил моложавый хирург, в его голосе была нескрываемая усмешка. — Увы, нет никаких инопланетян. Мы одиноки, это наша тоска, страх одиночества создают сказки о космических пришельцах. Так рождалась вера в богов. Но бога нет, к сожалению.

— Да? А откуда вы знаете? — спросила жена журналиста, обидевшись за мужа и от волнения приложив ладошки к покрасневшим щекам. — Никто не доказал, что бога нет.

— Не надо, дорогая, — проговорил журналист ласковым голосом, как бы извиняясь за жену, — никто ведь не доказал и обратное, что бог есть.

— Наш уважаемый доктор весьма категоричен, — примирительно сказал писатель Крутояров. — Стоит ли все отрицать? Мне ли вам говорить, что и науку и всякое знание движет сомнение?

Сергей Григорьевич, к стыду своему, не читал книг этого писателя, хотя Катенька и уверяла, что он пользуется репутацией хорошего стилиста и психолога. Впрочем, совсем не обязательно (считала Катенька, и, увы, не только она), совсем не обязательно читать книги писателя или знать, что сделал тот или иной ученый, какие картины написал художник, достаточно иметь представление о его общественном положении. Общественное положение, должность в наш век определяют талантливость и значение любого человека.

И все же прочесть книги этого писателя Сергею Григорьевичу нужно было хотя бы из любопытства, потому что жена писателя, Татьяна Валентиновна, бледная, усталая, молчаливая женщина, приходилась близкой родственницей Сергею Григорьевичу. Его мать, Виктория Александровна, и мать Татьяны Валентиновны, Светлана Александровна, были родными сестрами.

— Нельзя же, уважаемый, отрицать многие еще непонятные нам явления, пока необъяснимые, порою фантастические, — говорил Крутояров. — Что, например, вы скажете об экстрасенсах, о биополе?

— Нет никакого биополя, — категорично воскликнул хирург, — а экстрасенсы в большинстве своем шарлатаны. И только некоторые обладают особой силой внушения. Не более…

— Нет, все не так просто, — возразил Крутояров. — Мы ничего не знаем о самих себе. Ничего не знаем даже о нашей психической жизни.

— Мы люди, — сказал хирург, — слабые люди. Летаем в космос, вторгаемся в тайное тайных материи. Мы, если хотите, в каком-то смысле сами как боги, но мы и дикари: подвержены суеверию, мистике, страху перед еще не познанным. Все мы с вами материалисты. Не так ли? А втайне не то чтобы верим, но робко допускаем стыдливую мысль, ну, если не о загробной жизни, то о существовании нематериальной души. Значит, где-то эта душа все-таки обитает? Значит, где-то есть райские кущи и есть царство тьмы, ад, где на сковородах черти жарят грешников? Что вы думаете но этому поводу? А? — спросил хирург.

— Зачем же так? — обиделся журналист. — Зачем все сводить к абсурду? Самая примитивная позиция — высмеивать все и вся.

— А я ничего не высмеиваю, — усмехнувшись, проговорил хирург. — Я такой же, как все. Ведь согласитесь, что мы, живя в конце двадцатого века, проникая в тайное тайных вещества, мы во многом еще мещане. Действительно, почему бы не договориться нам до существования иного мира, до чертей, до ангелов? Смерти мы боимся, потому-то и успокаиваем себя сказочками о бессмертии если не тела, то души…

— А вы, конечно, не боитесь смерти? — рассмеялся Крутояров. — Вы с восторгом ждете своего конца?

— Зачем же? — сказал хирург. — Боюсь я смерти, хотя и стараюсь убедить себя, что в смерти нет ничего противоестественного, что смерть — начало жизни.

— Боже мой, — воскликнула жена журналиста, — какой абсурд!

— Ну, почему же, — сказала Катенька, — в этом что-то есть. Парадоксально, но интересно.

— Ну какой же парадокс? — устало проговорил хирург. — Не парадокс, а, увы, закон природы. Мы с вами только что съели замечательных цыплят-табака. Вкусно? Вкусно. А ведь съели мы труп цыпленка. А вот кусок хлеба. Испечен из муки. А мука — это пшеничное зерно. Скашивая пшеничное поле, мы убиваем живые стебли. Бернса помните? «Джон Ячменное зерно»? «Недаром был покойный Джон при жизни молодец, отвагу подымает он со дна людских сердец». Отапливая дома, мы убиваем деревья. А что такое, милые дамы, цветы, которые стоят в вазах в наших квартирах? Так называемые живые цветы мертвы, мы убили их, оторвав от почвы. Убили огурец, яблоко, помидор, корову, рыбу. Их смерть продлевает нашу жизнь. Мы, увы, питаемся трупами…

— Хватит, ради бога, — взмолилась жена журналиста, — я не могу, меня сейчас вырвет, извините…

— Отчего же вас вырвет? Это естественный процесс. Это жизнь. Противоестественно, даже страшно, что мы, интеллигентные люди, выдумываем инопланетян, стараемся общаться с потусторонним миром, заигрываем с богом и с дьяволом. Каждый день, делая операции, я испытываю отчаяние… Летающие тарелки? Экстрасенсы? Бессмертие души? Биополе? Все это детские игры. Рассуждаем о потустороннем мире, а вокруг нас в этом мире идет планомерное уничтожение жизни. Ежедневно от рака гибнут миллионы людей. Рак молодеет — каждый день я делаю операции даже младенцам. Есть отчего прийти в отчаяние. Земля заражается канцерогенными веществами, которые приносят новые болезни, опустошают реки, леса, атмосферу, устраивая пиршества раковым клеткам. Не обуздает человечество взбесившиеся раковые клетки — к двухтысячному году каждый третий житель планеты умрет от злокачественной опухоли! Если, конечно, не произойдет ядерной катастрофы. У всего есть свой предел, выше которого наступают уже необратимые явления. И атомная катастрофа может наступить в любой момент сама собой, никто не нажмет залповую кнопку первым, но мир взорвется, перенасытившись ядерным ядом. Так же, как скоро перенасытится раковой заразой. Если бы мы с вами дожили до ста двадцати лет и не болели другими болезнями, то все были бы поражены злокачественными новообразованиями… А вы боитесь инопланетян… Не бойтесь. Мы, а не бог можем спасти мир. Мы, а не дьявол можем его уничтожить…

— Да, да, конечно, — проговорил Сергей Григорьевич и вдруг неожиданно для себя каким-то злорадным, торжествующим голосом, обращаясь то ли к хирургу, то ли к писателю, а скорее всего, ни к кому в определенности, а ко всем вместе, сказал: — А вот ко мне в кабинет сегодня явился черт!

— Договорились! — воскликнул хирург.

— Что с тобой, Сережа? — испуганно спросила Катенька.

— Да, да, — сердясь, повторил Сергей Григорьевич. — Пришел черт и предложил обменяться душами.

— И как же он выглядел? — спросил журналист, не зная, как реагировать на это сообщение Сергея Григорьевича, смеяться или подождать.

— Обыкновенно. Молодой человек, в джинсах…

— С рогами, с хвостом? — спросил хирург.

— Представьте себе, без рогов и без хвоста, — понимая, что над ним смеются, зло сказал Сергей Григорьевич. — Такой же, как вы…

— Да-с, — проговорил Крутояров и выразительно посмотрел на Катеньку, словно спрашивая, не болен ли ее супруг, но Катенька будто застыла, со страхом смотря на Сергея Григорьевича.

Она хорошо знала мужа, он не шутил, а если не шутил, то, значит — о ужас! — заболел.

— Сережа, не пугай нас, — беспомощно сказала она.

И попробовала засмеяться, но смех не получился.

— А что вы на это скажете? — спросил Крутояров хирурга.

Хирург развел руками.

— А то скажу, что это ваш брат, писатели, инженеры человеческих душ, виноват во всей подобной чертовщине.

— Превосходно! Каким же образом?

— Самым натуральным. Ныне какую книгу ни возьмешь, то демоны летают, то люди в птиц превращаются, то общаются с потусторонним миром. Чем дальше в лес, тем больше леших. Полюбился сочинителям ирреальный мир. Вот и являются черти в служебные кабинеты, ничего удивительного. Увы! Еще Гольбах говорил, что всяческие сочинения с баснями о выходцах с того света, колдунах, ведьмах прельщают невежественных людей более во сто крат, чем повествования о событиях реальных.

— Да что вы! — простодушно воскликнула Катенька. — Когда Сергею Григорьевичу книгу в руках держать! Не до книг ему, у него дел по горло…

— А из вас, уважаемый доктор, получился бы литературный критик, — сказал Крутояров, — яду много, справедливости маловато… А что касается до ирреального, до всяких чертей и ведьм в книгах, то мне тоже противна эта нынешняя мода…

— Это не мода! — воскликнул художник. — Какая же это мода? А Гоголь? А Гете? А сказки?.. Это традиция…

С той минуты, как Сергей Григорьевич выпроводил из кабинета молодого человека, он не придавал значения этому происшествию и будто даже забыл о нем, но сейчас, объявив вдруг, что его посетил черт, он вопреки здравому смыслу, понимая, что говорит совсем не то, что хочет сказать (а хочет вместе со всеми посмеяться над собой), почти закричал:

— Замолчите вы! То, что я сказал, истинная правда!

Он крикнул, и наступила неловкая тишина, никто не знал, как реагировать на его крик. Наконец хирург ласковым голосом сказал:

— Успокойтесь. Мы не сомневаемся в правдивости ваших слов. Всех нас время от времени должен посещать черт. Истинный черт, истязатель наших душ — совесть. Так что, голубчик…

— Я вам не голубчик, — прервал его Сергей Григорьевич. — Не верите мне? А я повторяю, что говорю правду. Да, да. Трудно поверить правде. Вот вы, уважаемый Иван Федорович, вы ведь в своих книгах черное называете белым, а белое — черным…

— Сергей Григорьевич, опомнись, — в ужасе сказала Катенька, — ты же не читал ни одной книги Ивана Федоровича.

— Но ты читала и ты говорила, что это так…

— Я? Я? — задыхаясь от стыда, прошептала Катенька.

— Да, ты, дорогая, — мстительно сказал Сергей Григорьевич. — И вы, товарищ журналист, выдаете мнимое за действительное. Ваши-то статейки я читал, приходилось. Еще недавно вы все безудержно хвалили, каждое критическое слово почти клеветой называли, а теперь… теперь сами ругаете то, что хвалили…

— Благодарю, — воскликнул почти радостно журналист. — Оказывается, загруженность делами позволяет вам изредка заглядывать в газеты? Это замечательно, значит, не зря мы переводим бумагу. А вы знаете, что такое правда и что ложь? Что такое клевета? И что истинная деловая критика? И что такое насущная необходимость времени?

— Разбираюсь, да-с, — с презрением сказал Сергей Григорьевич. — А вы витийствовали тут, товарищ хирург, тоже в духе времени? Честный, как непорочное дитя! А взятки-то небось берете? Сорок рубликов операция? Или нет? Не берете? Недавно еще брали, а ныне времена переменились и уже и водку не пьете и взятки не берете? Или с оглядкой все же берете? И водочку тайком попиваете?

— И водочку попиваю, и взятки беру, — сказал хирург. — Верно, с оглядкой беру и попиваю, голубчик…

— Повторяю, я вам не голубчик, — негодуя, выкрикнул Сергей Григорьевич. — Вот вы, журналист, вы, родственничек, писатель, ты, уважаемая женушка Екатерина Николаевна, все вы научились новым словам «в духе времени», зовете перестраиваться, и, молодцы, ах, какие молодцы, уже перестроились на сто восемьдесят градусов… Легко, будто рубашку сменили… Душу надо менять, не рубашку, болтуны…

Он гордо вскинул голову и пошел к двери.

Катенька стояла, закрыв от стыда лицо руками.

Выйдя на улицу, он все еще дрожал от негодования, но и не знал причины этого негодования, ибо понимал, не мог же не понимать, что молодой человек, посетивший его сегодня в кабинете, конечно же, сумасшедший, а не черт, потому что чертей нет и быть не может, и все ж какая-то часть его сознания допускала, что, возможно, и в самом деле сегодня произошло невероятное событие, что сегодня его посетил житель ада… Души нет? Но и этого никто не знает. А если есть? Тогда душа пришельца, значит, уже живет в его, Сергея Григорьевиче, теле? И должна как-то себя проявлять? Но как она себя проявляет? Никак. Если не считать смятения и тоски, охватившей его сегодня…

Зачем он приплелся на это сборище? Все красуются друг перед другом, умничают, каждый хочет возвыситься над другим. Тьфу, идиот, и он тоже хорош: выступил со своим дурацким заявлением, сидел бы у Софьи Андреевны, смотрел бы в ее ласковые глаза…

Он покопался в кошельке, нашел двухкопеечную монету и вошел в будку телефона-автомата.

Сонечка долго не подходила к телефону, наконец он услышал ее голос и, оглянувшись, сказал шепотом, словно кто-то мог понять, куда он звонит и с кем говорит:

— Это я, Сонечка.

Она, наверно, уже спала и еще, наверно, не отошла ото сна, по, помедлив, ответила, как всегда, ласково:

— Вот хорошо, что ты позвонил.

— Я хотел услышать твой голос. Ты спала? Я тебя разбудил?

— Какое это имеет значение? Мне приятно, что ты вспомнил обо мне…

— Ну, спи, спи, Сонечка. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ласково ответила она.

Он повесил трубку, постоял в раздумье и снова позвонил.

— Это я, Сонечка.

— Да, дорогой.

— Я хотел спросить: как там чемодан?

— Чемодан? — она засмеялась. — Стоит. Пахнет кожей.

— Пахнет?

— Ну, немножко, почти совсем не пахнет…

— Это хорошо. Ты спи, Сонечка, спокойной ночи.

Он повесил трубку, увидел Катеньку, которая почти бежала к нему с испуганным лицом, и подумал, есть ли у Катеньки любовник, но, подумав, усмехнулся нелепости своего предположения: у такой деловой женщины не может быть любовника чином меньше, чем министр или заместитель министра. А где их взять, министров?

Подбежав, Катенька, задыхаясь, спросила:

— Что случилось, Сережа?

— А что случилось? — сказал он. — Разве что-нибудь случилось, Екатерина Николаевна?

— Как ты мог, как ты смел? — задыхаясь, сдерживая слезы, говорила Катенька. — Ты словно сбесился. Откуда у тебя такая злоба?

— Ага! — злорадно проговорил Сергей Григорьевич. — Правда глаза колет?

— Какая правда? Что ты мелешь? Ты заболел!

Сергей Григорьевич усмехнулся, сощурился, спросил, наклоняясь к самому ее лицу:

— Скажи, любезнейшая, у тебя есть любовник?

С секунду, оторопев, она смотрела ему в глаза, затем с облегчением вздохнула.

— Господи, Сережа, неужели ты меня приревновал? К кому? И все это из-за ревности? Но ведь глупо, Сережа, меня ревновать! Скажите, пожалуйста, какой Отелло!

Она потянулась губами, чтобы поцеловать его, ей льстило, что после стольких лет супружества ее муж все еще способен на такое проявление любви, как ревность. Сергей Григорьевич отстранился и обличающе сказал:

— Как же так, Катенька? Ты разве забыла, что когда-то гордо так восклицала: «Без любви нет поцелуя»? А меня ты давно не любишь. И никого не любишь — одни свои заседания и свои речи, в них у тебя смысл жизни. А ведь и в речах твоих пустое толчение слов, ни веры, ни правды, одни дежурные выражения…

— Ну, знаешь, — оскорбившись, вскричала Катенька. — Как ты смеешь?

— Не нравится, да? — Сергей Григорьевич засмеялся деланным смехом. — Между прочим, я сегодня купил чемодан.

— Что? — от неожиданности Катенька оторопела. — Какой чемодан?

— Черный. На колесиках. Он стоит и пахнет кожей.

Сказав так, Сергей Григорьевич удивился: почему он заговорил вдруг о чемодане? Но остановиться не мог и со злорадством продолжал:

— И подарил его Сонечке.

— Какой Сонечке? — испуганно спросила Катенька.

— Сонечка — человек, — торжественно провозгласил Сергей Григорьевич, — а ты ходячая газетная передовица. Твердишь последнее время «жить надо по-новому»… А как это «по-новому», ты знаешь?

— В тебя и в самом деле вселился дьявол, я верю, — сказав это, Екатерина Николаевна успокоилась: Сергей Григорьевич болен и потому не стоит на него сердиться. — Идем домой. Я ужасно хочу спать.

— Ну, идем, — примирительно сказал Сергей Григорьевич. — Спать так спать. А чемодан пахнет кожей. Пахнет. Но зачем я его купил?

— Ничего ты не покупал. Выпил лишнее, вот и несешь ерунду.

— Э, нет, все дело в том, что я купил чемодан…

— Ну, хорошо, ну, ладно, купил, значит, купил, идем спать. Утро вечера мудренее.

— Великолепно! У тебя всегда есть заезженный афоризм. Бежим быстрее спать, чтобы пришло мудрое утро.

Екатерина Николаевна заснула быстро. Она спала тихо, как ребенок, чуть приоткрыв рот, и дыхание ее было ровным, спокойным. А Сергею Григорьевичу не спалось — он смотрел на доверчивое, беззащитное во сне лицо Катеньки и думал о том, что так безмятежно может спать человек с чистой совестью… Она всегда так спала, всю жизнь. И первые дни их любви он любовался ею, спящей, испытывая нежность и почему-то жалость к этой хрупкой, прильнувшей к нему женщине.

Но сейчас он чувствовал не к ней жалость, а к себе, какое-то беспокойство, неудобство души, неловкость какую-то, будто стыд, что ли. За что стыд? За что неловкость? За то, что случилось у Андреевых? Возможно. Не надо было «высовываться» со своим заявлением о черте и лезть в амбицию. Что его дернуло заниматься разоблачением, обвиняя всех в неискренности, в нечестности, в том, что они не так живут, как надо бы жить порядочным людям? Что он знал об этих людях? Ничего, по существу, не знал. А обвинял… Да нет, не их он обвинял, а себя… Недовольство собой, своей жизнью — вот что вызвало почти истеричный его поступок. Сейчас он понимал это. Сейчас, ночью, мучаясь бессонницей, он многое понимал…

У Трижды Величайшего было множество дел, но он давно устал от них, ему надоело, прискучило забавляться земной суетой: на земле и без его вмешательства люди творили чудеса зла.

Ему, Трижды Величайшему, бесконечно давно приелся запах крови, люди настойчиво изощряются в искусстве убивать. Войны сменяются войнами, гибнут миллионы, но прошлый опыт не учит людей, память их коротка и мгновенна, как и жизнь. Такими их создал Не Имеющий Имени, Который Везде и Нигде. Крича «Не убий!», они тут же чистят оружие, нацеливая его на соседа, уверяя друг друга в миролюбии. И если иногда зло приносило Трижды Величайшему удовольствие, то только потому, что все человеческие пороки он считал местью Не Имеющему Имени, которому вынужден был служить, но которого ненавидел, местью тому, кто, создав все живое и неживое, от века был истинным носителем зла, внушая людям и всему живущему, что он прародитель добра.

Тысячелетия созерцая землю и человеческие судьбы, Трижды Величайший никогда не мог понять людей, а с каждым столетием понимал все меньше. Человек был для него загадкой и, по существу, непознаваем. В этом маленьком смертном существе была тайна, которая мучила Трижды Величайшего и которая — Трижды Величайший был уверен — недоступна не только ему, но даже самому Не Имеющему Имени. Предвидеть поступки каждого из них или направлять эти поступки невозможно так же, как невозможно предвидеть и направлять поступки государств и народов, хотя все будто записано в Книге Судеб. Записано, но книга эта давным-давно обветшала, в ней еще кое-как можно прочесть прошлое, но не будущее, истерлись ее страницы оттого, что человек запутал даже то, что было предначертано, что было, казалось, неотвратимо. Иногда Трижды Величайшему кажется, что слабый, жалкий человек всесилен, что он и есть подлинный хозяин мира, хотя человечество никогда не могло предугадать последствия своих поступков, как не может угадать свою судьбу каждый из людей. Впрочем, увы, предвидеть человеческие деяния уже не может никто, даже тот, считающий себя милосердным и всевидящим, тот, кто Всюду, Везде и Нигде — Не Имеющий Имени.

Человек ищет нечто, что называет счастьем, но не знает, что это такое. Но, судя по всему, счастье — это бегство от жизненного беспокойства, стремление к покою, который недостижим. Если есть у Трижды Величайшего какие-то желания, то единственное, может быть, — понять тайну человека, столь разумного и столь безумного в своих деяниях. Человек труслив в мелких житейских заботах, но бесстрашен, стремясь познать тайну сущего. Никто, ни тот, Не Имеющий Имени, ни тем более он, Трижды Величайший, никогда не могли и не могут остановить этого жалкого, никчемного муравья, человека, копошащегося во тьме Вселенной, грызущего стену, разделяющую тот и этот мир. Это человек управляет миром, слепой муравей, а они давным-давно потеряли власть, превратившись в мелких удельных князьков.

Все прискучило Трижды Величайшему, иногда у него мелькает мысль, что вечное его существование лишено смысла.

Одно его забавляло, да и то начало уже приедаться: это общение с бывшими жителями земли. Иногда он призывал некоторых из них к себе во дворец и вел с ними скучные, длинные беседы, листал страницы Книги Судеб, стремясь понять, какая же сила в слабых существах, которые населяли и населяют тот мир. Ныне, в его владениях, они были все одинаковы, хотя там, на земле, многих из них чтили, ставили памятники, иных оплакивали долгие столетия, других проклинали, как величайших преступников и еретиков. Вывшие государи, полководцы, ученые, философы, алхимики, сочинители книг, богословы, грешники, мнившие себя праведниками, и праведники, оказавшиеся грешниками, — все побывали у него здесь во дворце. Не Имеющий Имени, Всесильный и Вездесущий никогда не мог разобраться, кто грешник, а кто праведник, и постоянно отправлял многих подвижников добра во владения Трижды Величайшего, а иных ревностных служителей зла забирал к себе наслаждаться в райских садах. Впрочем, вечное наслаждение — оборотная сторона вечного страдания и, в конце концов, такое же наказание. Бывшие воры, убийцы, завистники, взяточники, клеветники, предавшие своих ближних, ничем не отличались от властителей государств, обманывавших целые народы. Где истина? В чем она? Этого не знал никто. Этого не знали ни бывшие мыслители, опровергавшие друг друга и себя самих, носившие на земле прославленные имена, ни простые смертные, искавшие в течение всего своего земного существования некий призрак, называемый счастьем. Что есть истина? Этого не знал и Трижды Величайший. Может быть, истина — тот хаос, которым охвачена Вселенная и который человек упорно стремится привести в порядок?

— Чалап! — воскликнул Трижды Величайший и повторил: — Чалап! — в нетерпении, потому что хранитель архива и Книги Судеб не откликнулся мгновенно, как должен был откликнуться. Знал Трижды Величайший, что Чалап подвержен тайному пороку и предается ему с наслаждением. В одно из своих земных посещений, чтобы забрать очередного грешника, он в этой командировке научился каким-то образом обращать себя временно в небытие, в сон. Но обычно его выдавал храп, он храпел, как тяжело раненный зверь. — Чалап! — в третий раз позвал Трижды Величайший, и всклокоченный, испуганный Чалап появился перед ним, виновато склонив голову.

— Прости, Трижды Величайший, — сказал Чалап, — я не услышал сразу, был занят делами.

— Опять врешь?! — в гневе шепотом воскликнул Трижды Величайший — не было ничего страшнее его шепота. — Хочешь меня обмануть? Болтаешься в небытии и храпишь, как грешник, утопающий в болоте дерьма. Стены дрожат. Что тебя влечет в пустоту, в небытие?

— Это не пустота, Трижды Величайший. Я не знаю, что это. Я витаю то тут, то там. В каких-то иных мирах. Я и не знал, что у Не Имеющего Имени так много миров. Пространство бесконечно. Прости, Трижды Величайший, эти дерзкие слова.

— Как вас отпускать на землю? — горестно сказал Трижды Величайший. — Вы приносите оттуда человеческие болезни. Скоро весь этот мир будет заражен земной заразой. Ну как вас отпускать на землю? У меня нет других служителей, а вы все уже пропахли человеческими пороками. Твои сновидения похожи на бегство. Есть иные миры или нет, знают только Не Имеющий Имени и я, Трижды Величайший.

— Но ведь это только сновидения, — виновато сказал Чалап.

— Увы, — устало проговорил Трижды Величайший, — из сновидений рождается знание. Зачем оно нам? Пусть люди предаются сновидениям, для них сон — утешение, во сне исполняются их желания. А что ты ищешь во сне? Мы не знаем сна и не должны знать. Начать желать — значит, перестать довольствоваться тем, что есть…

— Я думаю, — сказал было Чалап, но Трижды Величайший прервал его:

— Мне плевать на то, что вы все тут думаете. От вас требуется не думать, а говорить и делать что положено!

Трижды Величайший был рассержен и в то же время почти завидовал Чалапу, но мог ли показать ему это? Завидовал тому, что Чалап научился исчезать в небытие и видеть сны, в которых исполняются желания. У Трижды Величайшего не было желаний, но, возможно, если бы он сумел погрузиться в сон, он хотя бы побывал в давнем прошлом, в саду, где встретил когда-то первую женщину, родившую ему сына.

— Сон возвращает в прошлое, — сказал Трижды Величайший, — а память о прошлом разрушает настоящее. И вот ты запустил дела. У тебя беспорядок в архиве.

— Это несправедливо, — проговорил Чалап, — убедись сам. О ком и что ты хочешь знать, ты будешь знать сейчас же.

— Что я хочу знать? Я хочу знать, у кого Рахасен пытался взять душу на земле. Что это за человек? Есть у нас здесь его родственники? Найди, призови сюда.

Чалап исчез и через мгновение возвестил из тьмы:

— Родственников его у нас нет, Трижды Величайший.

— Не может быть, — Трижды Величайший засмеялся. — Ищи и не оправдывай свое безделье. Неужели всех его родных и близких забрал Не Имеющий Имени? Нет на земле ни одного человека, чтобы хоть чем-нибудь не запятнал себя. Ищи. Я же говорю, у тебя беспорядок в делах.

— Я искал, — повторил Чалап, — нет родственников. Но есть некто, знавший его родителей и его самого самую малость.

— Зови! — сказал Трижды Величайший.

Я ходил по Аллее Стенаний и рыдал. Внутренняя боль распирала меня, мою бестелесную оболочку или то, что на земле, в том далеком временном мире, зовется душой. Я не вспоминал ничего конкретного, никакого отдельного своего греха, не вспоминал, потому что не забыл, нет, но и не помнил, я оплакивал и терзался болью оттого, что все земное, суетное, вся жизнь, которую я там провел, не могла быть разделена на поступки, ибо, вспомнив поступки, я мог бы найти оправдание каждому из них, а здесь, в этом вечном мире, отдельные поступки не имели значения, я рыдал, нес наказание за обман себя самого, за забвение собственной совести. То, что я испытывал тут, бродя и плача на Аллее Стенаний, невозможно передать словами, потому что на земле нет таких мук и такого отчаяния и слов таких нет, которыми можно было бы описать здешние страдания. Время от времени служители Трижды Величайшего стегали каждого из нас железными раскаленными прутьями, чтобы увеличить боль, но эти удары были как ласка в сравнении с той болью, которую мы, скитальцы Пустыни Стенаний, ощущали постоянно и к которой нельзя было привыкнуть, как привыкают люди на земле далее к самым тяжким болезням.

Я рыдал, мою оболочку вздувало, казалось, она лопнет, словно мыльный пузырь (ах, как похожа она была на мыльный пузырь, все мы тут были, как мыльные пузыри, прозрачны и невесомы), я орал от отчаяния, когда один из служителей, сказав:

— Тебя зовет Трижды Величайший, трепещи! — ударил меня своим прутом и я взлетел и шлепнулся во дворе владыки преисподней перед его диваном.

— Встань, — приказал Трижды Величайший.

Никто из нас не видел никогда Трижды Величайшего, при его имени трепетали не только жители земли, но ужас испытывали и мы, находящиеся уже в его внеземных владениях. Я боялся взглянуть на него.

— Встань, — повторил Трижды Величайший.

Я поднялся, взглянул на него и засмеялся: он был мал ростом, морщинист, лыс, халат на нем рван и сален, голые ноги кривы, словно рахит обезобразил их, ногти давно не стрижены, на большом пальце правой ноги приклеен мозольный пластырь.

— Как ты смеешь? — воскликнул Трижды Величайший. — Как смеешь ты смеяться надо мной? Ты надо мной смеешься?

— Я уважаю всякую личность, — сказал я. — Не в моих правилах смеяться над уродством…

— Что? — вскричал Трижды Величайший. — Ты назвал меня уродом?

— Не надо, не гневайся, — сказал я испуганно, ибо гнев его был страшен, от голоса дрожали стены, — пойми меня. Я удивлен. Ведь на земле тебя изображают чудовищем, а ты…

— А я? Ну, говори…

Я молчал.

— Ну? Молчишь? Чалап! — крикнул Трижды Величайший. — Что он подумал обо мне?

— Он подумал, что ты, Трижды Величайший, похож на спившегося старика пенсионера, давно не мывшегося в бане, — ответил невидимый Чалап.

Трижды Величайший расхохотался.

— Жалкое сравнение. Чем ты занимался в том мире? Молчишь? Отчего ты все молчишь и молчишь?

— А зачем вспоминать? Ты сам лишил нас воспоминаний.

— Чалап, он боится меня или нет? — спросил Трижды Величайший невидимого Чалапа.

— Конечно, боится, — ответил Чалап.

— Ты боишься меня? — спросил Трижды Величайший.

— Твой служитель не прав. Я не знаю, боюсь ли тебя, — сказал я. — Разве можно бояться того, чего нет?

— Что? Меня нет? — Трижды Величайший удивился. — А ты?

— Увы, я есть…

— С тобой не соскучишься, глупец, — воскликнул Трижды Величайший. — Ты слышишь, Чалап? Меня нет? А моего слуги Чалапа тоже нет?

— Его тоже нет.

— Значит, ты есть, а нас нет. — Трижды Величайший наклонился надо мной, и я увидел его выцветшие, когда-то зеленые глаза с красными прожилками на белках. — Где же мы?

— Ты же сам знаешь, где, — сказал я. — В моем воображении.

— Ты, очевидно, атеист? Он атеист, Чалап?

— Ну, а как же, — ответил Чалап. — Атеист. Из тех, кто на словах отвергает Не Имеющего Имени и тебя, Трижды Величайший, а у него в мозгах, как в мусорной яме. Считает себя материалистом…

— Ты материалист? — Трижды Величайший засмеялся. — Вот, значит, почему не веришь в мое существование. Разрешаю: дотронься до меня и убедись, материален я или нет.

— Зачем? — спросил я. — Пока я существую, существуешь и ты…

— Нет, — сказал Трижды Величайший, — ты существуешь потому, что существую я.

— Увы, — возразил я, — все наоборот, Трижды Величайший: ты существуешь потому, что я существую.

— Чалап прав, — воскликнул Трижды Величайший, — у тебя в голове мусор. Если это материализм, то что же такое идеализм? Впрочем, разве ты, находясь здесь, в этом мире, существуешь?

— В каком-то смысле да. Очевидно, и ты, Трижды Величайший, и все, что происходит здесь со мной и вокруг меня, мне снится.

— Однако ты мне не снишься — я не знаю сна. Ну, хватит, кто бы ты ни был — материалист, идеалист, экзистенциалист, персоналист, томист, неотомист, гегельянец, фрейдист, — ты здесь у меня, как и они все, и будешь тут вечно.

— Вечности нет, Трижды Величайший, — сказал я, — у всего есть начало и конец.

— Ты слышишь, Чалап, — помолчав, устало проговорил Трижды Величайший, — он отрицает бессмертие, он предрекает нам конец.

— Я ничего не предрекаю, — возразил я. — Ты сам знаешь: бессмертия нет, все обратится во прах — и я, и ты. Кончится мой сон, кончишься и ты.

— Не надейся, глупец, твой сон, если это сон, никогда не кончится. А чтобы ты, материалист, знал, в чьей ты власти, в моей или во власти собственного сновидения, я нашлю на тебя еще большие страдания. Ты за что наказан? — спросил он, поковыряв пальцем в ухе. — Почему ты здесь?

— А что, мое место в раю? — спросил я с надеждой. — Произошла ошибка?

— Всюду одинаково, — сказал Трижды Величайший, — что у нас, что в раю. Ошибок не бывает, значит, твое место здесь. Ну, как ты насорил на земле? За что я тебя наказал?

— Не знаю. Не помню.

— Все вы не знаете, не помните… Может, за то, что жене изменял? Или говорил одно, а делал другое, а думал третье?

— Все может быть, — горестно изрек я.

Трижды Величайший засмеялся.

— У меня таких бесчисленное множество. Ныне век такой, все вы такие… Впрочем, по-иному никогда и не было. Ну, так за что ты здесь? Может, ты, атеист, ни во что вообще не верил? А?

Я решился, спросил:

— А ты, Трижды Величайший, ты во что веришь?

Он захохотал.

— Во что верю я? Я ни во что не должен верить. Как только я поверю во что-нибудь, придет конец света, все рухнет, я верю в себя самого… Чалап, какое наказание ему предписано? На сковороде он жарится или предается бесконечному плотскому греху?

— Он терзается совестью на Аллее Стенаний, — сказал Чалап.

— Разве это наказание? Кнут — вот наказание, а совесть… Впрочем, мучайся совестью, я позвал тебя не для того, чтобы болтать тут с тобою и выслушивать твои глупости, у меня есть собеседники и поумнее. Чалап, принеси Книгу Судеб.

— Несу, — ответил Чалап, и на столике перед Трижды Величайшим появилась старая, уже довольно обветшалая, с оборванным корешком книга.

Книга как книга. Не толстая и не тонкая, не большая и не маленькая. Как телефонный справочник Москвы. Страницы ее были испещрены какими-то знаками, буквами не буквами, цифрами не цифрами, скорее, иероглифами или клинописью, но это было и не то и не другое. Каждый знак оживал, и появлялось изображение, почти такое же, как на земном телевизоре, только это была не отдельная картинка, не отдельный кадр земного кинофильма, а сразу целый период человеческой жизни — детство или юность со всеми подробностями. Там, на земле, годы, здесь, в Книге Судеб, мимолетное мгновение, умещавшееся в одном маленьком значке.

Трижды Величайший перевернул страницу, и я увидел Сергея Григорьевича, который выходил из дому, где у подъезда ждала его машина. Было утро, цвел тополь, белый пух летел по улице, воробьи стаями перелетали от лужи к луже, голуби копошились в мусорных бачках. Сергей Григорьевич сел в машину, спросил шофера:

— Ну, сколько вчера нахалтурил, Миша?

— Обижаете, Сергей Григорьевич, — ответил Миша, который был намного старше Сергея Григорьевича.

— Так уж и обижаю? Налево не работаешь, бессребреник? Я же вчера тебя отпустил. Ну, интересно, сколько заколотил?

— Миллион! — хмуро проговорил шофер, выехав со двора на улицу.

Сергей Григорьевич усмехнулся.

— Он еще и обижается!

— Ты знал этого человека? — спросил меня Трижды Величайший.

— Знал или не знал, какое это имеет здесь значение? Не заставляй меня ничего вспоминать.

— Чалап, посмотри в его личное дело, он как-нибудь связан с этим человеком? — сказал Трижды Величайший.

— Я уже говорил тебе, — ответил Чалап, — косвенно. Он знал его отца и мать.

— Прекрасно! Начнем тогда с мамочки и папочки… — воскликнул Трижды Величайший. — А ты смотри, материалист.

— Не надо, — взмолился я, — не заставляй меня ничего вспоминать, отпусти…

— Боишься? Чего ты боишься?

— Ничего я не боюсь. Мне нечего бояться. Я прожил обыкновенную жизнь, я ничем не хуже многих людей, может быть, даже лучше. Но зачем мне возвращаться к земным привязанностям и волнениям? Я все забыл. Разве не ты установил тут такой закон — все забыть.

— Мои законы не для меня. Тут нет отличия от земных установлений: разве те, кто имеет власть, исполняют законы?

— Не знаю. Я все забыл. Отпусти.

— Сиди. Смотри. Вспомнишь, потом забудешь и уйдешь рыдать на Аллею Стенаний, — сказал Трижды Величайший, перевернул назад страницу, и я увидел нашу почтальоншу Александру Ивановну и военную, 1944 года, Москву…

…Александра Ивановна исправно выполняла свою работу — аккуратно разносила газеты, письма, фронтовые солдатские треугольники с синей печатью «проверено военной цензурой». С тех пор как год назад получила «похоронки» сначала на мужа, а потом через две недели на сына, она жила с ощущением, что ее жизнь и вообще всякая окружающая жизнь и всякая деятельность потеряли свое значение. Ей было тридцать восемь лет, будущего у нее уже не было, было только прошлое. Горе свое она почувствовала не сразу: что такое «похоронка»? Бумажка. Она ведь не видела застывших, мертвых лиц дорогих своих людей, бумажка была страшна, но все же оставляла какую-то надежду. Бумажка лежала на комоде, а комната была еще наполнена живым дыханием мужа и сына.

Ощущение потерн не утихало со временем, а, наоборот, чем дальше, тем прочнее входило в нее: зачем жила, зачем жить дальше? Она исправно выполняла свою работу, но уже с иным чувством, не сочувствуя людям, а, скорее, безразлично, равнодушно, а иногда, вручая страшное горестное извещение, даже ловила себя на кощунственной злорадной мысли: «Походи-ка теперь и ты в моей шкуре». Горе ее становилось реальнее и больнее — родные запахи уходили из комнаты, ей нечего и некого было ждать.

Однажды она зашла в церковь в тихом Брюсовском переулке, разжалобилась, разрыдалась и с того дня стала часто приходить сюда жалеть себя и своих погибших дорогих людей. Здесь она была ближе к ним, обитающим теперь в далекой небесной глубине, рядом с самим богом… Ах, не надо, не рассказывайте сказки, не надо, оставьте душу в покое, бог есть, она раньше была невежественна, дура была, когда смеялась над верующими.

Здесь, в церкви, Александра Ивановна познакомилась с Натальей Федоровной Тихомировой, работницей швейной фабрики. То есть она была с ней и раньше будто бы знакома: приносила фронтовые солдатские треугольнички и даже здоровалась, встречаясь на улице, но близкого знакомства не было. Теперь же они познакомились ближе, прониклись друг к другу взаимной симпатией. Наталья Федоровна Тихомирова пригласила Александру Ивановну в гости, попить чайку. Какой уж чай в то военное время, кипяток, замутненный многодневной чайной жижей. Но не в чае дело, а в разговорах и в душевном успокоении, какое приносило им обеим это чаепитие.

Наталья Федоровна читала своей гостье Александре Ивановне письма от сына с фронта. Мужа у нее не было, умер несколько лет назад. Сын Гриша писал ей ласковые письма.

— Стоп, — воскликнул Трижды Величайший, — насколько я понимаю, Гриша и есть будущий папенька того, с кем Рахасен пытается обменяться душами?

— Ты воистину всевидящий, — сказал Чалап, — от тебя не скроется ни прошлое, ни будущее, ты…

— Не надо, не надо, — снисходительно остановил его Трижды Величайший. — Ведь знаешь, я не люблю лести… Ну, поехали дальше.

Слушая, как Наталья Федоровна читает Гришины письма, Александра Ивановна удерживалась от слез, но, придя домой, отдавалась своему горю, рыдала, вспоминая ласковые слова, с какими обращался к Наталье Федоровне ее сын. Таких слов Александра Ивановна от своего не слышала. Она настрадалась от своего сыночка: учиться он не хотел, с шестнадцати лет стал пить водку и так пил, что валялся на улице, а она или отец волокли его, бесчувственного, домой, стыдясь людей. Но потом и стыдиться перестали, стыда уже не было, было безысходное отчаяние…

Господи, сколько раз она проклинала сына, даже, измучившись, желала ему смерти. Вот и нет его на земле, пусто. И ныне случайный водочный запах на улице не отвращает ее, как прежде, а напоминает родного мальчика, наполняя сердце тоской. Останься он жив, все образовалось бы, остепенился бы, по малолетству он куролесил, а с годами стал бы хорошим, солидным человеком. Она б замолила перед богом его прошлые грехи.

— Вы давно веруете в бога, Наталья Федоровна? — спросила Александра Ивановна.

— А так, не знаю. А в церковь хожу. На всякий случай, — сказала Наталья Федоровна, — я ведь больна. Плохая у меня болезнь. Болезнь и пригнала меня в церковь. Люди сказали: «Помолись усерднее, причастись, святой воды испей, и пройдет». Молюсь, Александра Ивановна, причащаюсь, святую водицу пью, посты соблюдаю, все делаю, а самой не лучше, а хуже… Мне бы сыночка, Гришеньку моего, дождаться…

— Дождетесь, Наталья Федоровна, — сказала Александра Ивановна, — я знаю, дождетесь.

Ошиблась Александра Ивановна. Не прошло и двух месяцев, как Наталья Федоровна умерла в районной больнице в страшных мучениях от рака желудка. Смерть не разбиралась: косила людей и на фронте, и в тылу, косила и матерей и детей.

Я хорошо знал Наталью Федоровну, и на мою долю выпал тяжкий долг похоронить ее. Я потому ее знал, что учился в одном классе с Григорием, ее сыном. Наталья Федоровна рассказывала, что сначала хотели назвать сына Кимом. Это имя — Ким — не имеет никакого отношения к корейскому или китайскому имени. В двадцатые годы было модно давать детям зашифрованные революционные имена. Совэл, например. Что значило — «Советская власть — электрификация». Или Мик — «Мы истребим капитализм». Ким означало: Коммунистический интернационал молодежи. Назвать ребенка именем Ким пожелал отец, который в те годы был комсомольским вожаком на швейной фабрике, где Наталья Федоровна проработала почти всю жизнь. Однако она воспротивилась намерению мужа решительно и настояла на своем, мальчику дали обыкновенное русское имя Григорий.

Я знал отца Григория. Это был большой широкоплечий дядька с огромными руками, он приходил в школу на каждое собрание, на каждый праздничный вечер и обязательно своим оглушающим голосом произносил речь. Речи его были о текущем моменте, о задачах пролетарской революции и подрастающего поколения, о классовой борьбе, которая ужесточается с каждым днем, о бдительности и разоблачении внутренних врагов.

Григорий слушал отца, опустив голову, кусая ногти, он словно стыдился его, а мне было интересно. Я не мог бы пересказать, о чем конкретно говорил Гришин отец, но он говорил зажигательно, так, что пламень его слов распалял и меня.

Мой отец никогда не произносил таких слов, он был озабочен, неулыбчив, постоянно ругал порядки на заводе «Серп и молот», где работал мастером.

— Понимаешь ли, — говорил он матери, — решили на наших-то печах варить скоростные плавки. Сварили! Печь закозлили. Большие умники, громадные. Порядку нет нигде никакого!

— Докритикуешься, — говорила мать, — доорешься. Чему сына учишь, голова болтливая!

— Да, чему ты меня учишь? — демагогически вопрошал я. — Где нету порядка?

— Объяснить тебе? — сердился отец. — Погоди, еще наглядишься, нахлебаешься. А пока уроки учи, лентяй!

Тут он был прав. Действительно, я был порядочный лентяй, готовить уроки было для меня сплошным наказанием. С удовольствием я только решал задачи. Я любил математику, задачки щелкал, как белка кедровые орешки. Но все же не так любил, чтобы предположить, что математика станет моим призванием, моей жизненной профессией.

Революционный пламень, который полыхал в сердце отца Григория, сжег его. Он заболел, ему стало казаться, что классовые враги обложили его со всех сторон, как волка охотники. Почти полгода он пролежал в больнице и умер там от кровоизлияния в мозг года за два до начала войны.

Григорий ушел на фронт в первые же дни, сразу после школьного выпускного вечера, а я на войну не попал, у меня был белый билет, потому что правая нога не сгибалась в колене. В детстве упал с трамвая. В школу от Тишинской площади, где жил, до Садовой-Триумфальной площади (ныне площади Маяковского) не ходил пешком, а норовил проехаться на трамвае. И не в вагоне, а на буфере. В вагоне надо было платить, хотя многие мои сверстники ездили бесплатно, они еще не вышли ростом, а я в первом классе уже перерос метровую отметку на входной двери. В те времена была такая отметка: кондуктор ставил тебя к притолоке двери, измеряя рост. Если меньше метра, езжай бесплатно, а если ровно метр или больше хоть на сантиметр — плати. Я старался обмануть кондуктора, но обмануть его было трудно. Впрочем, на вагонном буфере ездить было интереснее, чем в вагоне, хотя бы от одного только дерзостного ощущения, что делаешь недозволенное, что можешь безнаказанно показать язык милиционеру, которому нельзя сойти со своего поста. А если он засвистит и трамвай начнет тормозить, то ничего не стоит соскочить на ходу и дать деру.

Вот так однажды я и соскочил и зацепился рубашкой за буфер, меня проволокло метров десять, и я угодил в больницу с раздробленной коленкой.

Так что на войну я не попал. Пока мои сверстники воевали, я учился в университете, грыз гранит математической науки.

С Григорием мы никогда не дружили, хотя все десять школьных лет проучились в одном классе. Наоборот, между нами была опасливая настороженность, вызванная тем, что жили мы на разных улицах, которые издавна, еще до нашего рождения и даже до рождения наших родителей, враждовали друг с другом. Почему враждовали, зачем, никто не знал, но каждое поколение ребят было верно этой злой традиции.

Война между улицами вспыхивала внезапно. После долгого затишья, длительного перемирия кто-то рушил голубятню, гордость нашего двора, и утром вспыхивало сражение, которое могло длиться много дней. Предводительницей наших врагов была Зинка-косоглазка, отчаянная девчонка, не знавшая страха и жалости. Она врывалась в наши дворы с ватагой мальчишек и всех — от пяти до пятнадцати лет — повергала в панический ужас. Зинка-косоглазка одна могла выдержать бой с оравой наших воинов…

Наша улица — как великолепна она была со своими деревянными, почти деревенскими домами, набитыми жильцами, как ульи пчелами, с садами, помойками, магазинчиками, семейными драмами, пьяными оргиями, шахматными баталиями, футбольными сражениями, пением скрипки Буси Финкельштейна, гордости нашего двора, кудрявого вундеркинда, будущей знаменитости, которого не трогала даже Зинка-косоглазка во время своих набегов.

Однако знаменитостью Буся не стал. Он погиб в сорок третьем году на Южном фронте. Он погиб, а мать его еще долго выходила по вечерам на крыльцо и тихим голосом звала:

— Домой пора, Бусенька, домой!

Но тут появлялась во дворе худая, изможденная дворничиха Аксинья, потерявшая на фронте двоих сыновей, и кричала:

— Заткнись, баба чертова! Нету твоего Бусеньки, на том свете твой Бусенька в скрипку пиликает.

Мать Буси испуганно стихала, жалостливо твердя:

— Неправда, злая вы женщина.

— Не скули! Где мои детки, там и твой пианист…

— Не ври, не ври, — Бусина мать глотала слезы, — Буся не пианист, Буся скрипач, у Буси скрипочка Страдивари…

— А, все едино! — восклицала Аксинья. — Иди домой, голубушка, не вопи. Без твоих воплей нет сил…

Всего было предостаточно на нашей улице — и горя, и радости. Каждый день что-то происходило: кто-то подрался, кто-то женился, развелся, кто-то орден получил, магазин обокрали, кого-то судили, кто-то, говорят, уехал воевать в Испанию, кто-то погиб в бою с басмачами в Туркестане, кто-то стал академиком, знаменитым артистом, а кто-то умер вчера, и сегодня вся улица хоронила его. Кто-то уехал строить Днепрогэс, кто-то приехал жить из другого города.

Так за год до начала войны в комнату умершего одинокого старичка вселились две девочки, Светлана и Виктория, со своей мамой, которая устроилась билетером в кинотеатр на углу Большой Грузинской улицы. Мама сразу завоевала нашу признательность тем, что на любой сеанс в любое время пропускала жителей нашего двора, и взрослых, и детей, без билета, бесплатно.

По утрам девочки выскакивали во двор, торопясь к Белорусскому вокзалу, к метро. Во дворе я ждал их. Я ждал их каждое утро, потому что мне очень нравилась младшая — Виктория, Вика. Вика была года на два моложе сестры, но рядом с семнадцатилетней Светланой казалась совсем девочкой. Я провожал их до метро, Светлана ехала к себе в техникум, на окраину, к поселку Сокол, а Вика в школу к площади Маяковского. Проводив их, я возвращался домой — я учился во вторую смену.

Однажды вечером я затащил Вику к нам в темный подъезд и чмокнул в щеку. Неловко чмокнул, скользнув мокрыми от волнения губами по ее подбородку. Я был уверен, она рассердится, ударит меня за такую дерзость, но она не рассердилась, она засмеялась.

— Кто ж так целуется? Вот как надо, — сказала и прижалась губами к моим губам, скользнула по ним языком. Я едва не упал от головокружения и слабости, охватившей меня. А Вика прижималась ко мне, и язык ее все усерднее ласкал мои губы.

Мог ли я предполагать в ней такую прыть? Внешне она была робка, стеснительна, густо краснела, если, скажем, ветер вдруг обнажал ее колени, приподняв подол платья.

— Не воображай, — сказала она, — все равно ты мне не нравишься. Я черненьких люблю, а ты блондинчик, беленький, как кролик.

К тому времени у меня уже выработался комплекс неполноценности, все неудачи, всякое недружелюбное ко мне отношение я научился объяснять своей хромотой. Я и сказал: не нравлюсь, потому что хромаю.

— Угадал! — Она повертела пальцем возле виска и сделала страшное лицо, вытаращив большие синие глаза. — В точку попал!

Как она мне нравилась! И красоты-то в ней особой не было, но она мне так нравилась, что сердце млело и в голове кровь гудела, когда я ее видел.

Ее сестра Светлана была строгой, деловой комсомолкой. Вечно занятая общественными делами, она ходила решительным шагом, размахивая кожаной командирской сумкой, доставшейся ей по наследству от отца, пропавшего без вести в боях на Халхин-Голе. Она знала, что я целуюсь с Викой в подъезде, и отчитывала ее, стараясь внушить, что такое поведение для девочки не только легкомысленно, но и безнравственно.

Однако могла ли она предположить, что через несколько месяцев сама будет прятаться в подъездах с мальчиком. Этим мальчиком окажется Григорий, живущий на вражеской улице.

Очень правильно говорилось в тогдашней популярной песне, что «любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь». Не ждала Светлана, собираясь к нам в школу на новогодний вечер, куда я пригласил ее и Вику, что именно в этот вечер нагрянет к ней настоящая любовь. И Григорий не ждал этого, но увидел ее и уже не отходил ни на шаг. А потом проводил домой, забыв, что Светлана живет на вражеской улице и что он рискует получить хороших тумаков от наших ребят.

Пока они шли, Светлана боялась, что Григорий будет к ней приставать, и решила, что, если будет приставать, она даст ему пощечину, хотя он ей ужасно нравится. Светлана была уверена, что стоит только разрешить парню хоть маленькую вольность, то и не заметишь, как сама покатишься по скользкой дорожке. Однако Григорий не стал приставать, он проводил ее до дому, сказал «до свидания», подержал ее ладонь в своей ладони, посмотрел ей в глаза и ушел. И, хотя Светлана боялась вольностей с его стороны, она огорчилась, что он ушел, даже не попытавшись поцеловать ее.

Решила, что совсем, ну, ни капельки не понравилась ему, и проплакала всю ночь. А утром призналась Вике, что полюбила Григория.

— Ну и дура, — сказала Вика, — чего в нем хорошего? Росточком маленький, носик кнопочкой, ходит, ногами шаркает.

— Не ври, — Светлана обиделась, — совсем он не шаркает. Это твой хромой шаркает.

— Он такой же мой, как и твой.

— Не твой? А целуешься? — ехидно спросила Светлана.

— От него табаком пахнет вкусно, — сказала Вика.

— Гадость какая! — воскликнула Светлана и сплюнула.

— Много ты понимаешь!

— Да уж больше тебя! Целоваться без любви безнравственно! — сказала Светлана и пошла на улицу.

Гулять. Возле дома, где жил Григорий.

Григорий эту ночь тоже не спал, страдал от мысли, что такая замечательная девушка, как Света, никогда не полюбит его, хотя и разрешила проводить до дома. Утром он даже завтракать не стал, его мама, Наталья Федоровна, удивилась, спросила, не болит ли у него живот, он ответил, что болит, и ушел на улицу. Гулять. Возле дома, где жила Света.

Они встретились на полпути, сделали вид, что встретились случайно, постояли, помолчали, поняли, что искали друг друга, и пошли дальше, неизвестно куда, изредка дотрагиваясь друг до друга то плечом, то руками.

Я завидовал Григорию и Светлане. Их отношения складывались быстро, они любили друг друга и не скрывали своей любви. Я завидовал им еще и потому, что мне Вика дала отставку, она встречалась с каким-то мальчиком из своей школы.

Григорий ушел на войну спустя десять дней после ее начала. Ему везло, он отличился в первых же боях и был награжден медалью «За отвагу». Каждую неделю Светлана писала ему хорошие письма.

«Гришенька, милый, я горжусь тобой, замечательный мой воин, люблю тебя. Очень люблю! Очень скучаю! У нас все в порядке. Я ходила в горком комсомола, просилась направить меня на фронт, мне отказали. Но я буду надоедать и добьюсь, и мы — вот чудо! — встретимся и вместе станем уничтожать фашистскую гадину, которая нарушила нашу счастливую мирную жизнь, разлучила нас с тобой. Пожалуйста, пиши мне чаще. Береги себя, жду тебя с победой. Всегда твоя Светлана».

Григорий отвечал ей:

«…я счастлив, что встретил тебя, ты самая красивая, самая прекрасная. Твою фотографию я ношу всегда с собой. Ты спросишь, дорогая, откуда у меня твое фото? Знаешь откуда? Помнишь, перед отъездом я заходил к вам домой, ты показывала мне альбом с карточками, оттуда я и украл. Мы гоним проклятого врага. Когда фашисты сдаются в плен, орут диким голосом: «Гитлер капут». Но они мало сдаются, дерутся, как звери. Света, я тороплюсь, извини, мне надо идти в боевое охранение. Сейчас ночь, а я так хочу спать, не задремать бы на посту…»

«Воин мой, любимый, красавчик мой, козлик дорогой, я очень скучаю. Мама меня ругает, что я совсем обалдела, что только о тебе, о нашей встрече и думаю. Но что я могу поделать с собой? Ничего не могу. Если бы хоть одним глазком увидеть тебя. За меня не беспокойся, я окончила техникум, теперь работаю на заводе, делаю игрушки для фронта, для вас, дорогие наши воины, наши защитники, чтобы скорее сдох проклятый Гитлер. Ты спрашиваешь о Вике. Отвечаю. Вика не меняется, по-прежнему ей все хиханьки да хаханьки, все такая же легкомысленная, хотя школу закончила с похвальной грамотой и поступила в пединститут. С хромым она давно рассталась, он жив-здоров. А что ему сделается? Он ведь не на фронте, а вот отец его записался добровольцем в ополчение, и с тех пор ни слуху о нем ни духу. Говорят, что все ополченцы попали в окружение и или погибли, или попали в плен. А вчера у нас во дворе случилось происшествие: Бусина мама потеряла продовольственные карточки. Ты, конечно, наверно, помнишь Бусю-скрипача? Такой кудрявенький… Она так кричала, так плакала, с ней была истерика, и ее увезли в больницу…»

«Спасибо тебе, Светочка, за ласковые письма. Ты, как моя мама, находишь очень добрые слова. Вы обе самые дорогие для меня люди. Светлана, сейчас мы находимся на отдыхе недалеко от вас, я даже думал, что смогу заехать домой, но не получилось. Завтра снова едем на фронт. Не беспокойся, любимая, я везучий, за всю войну ни одной царапины, и все потому, что ты охраняешь меня своей любовью. Жди меня, и я вернусь, только очень жди. Очень мне нравятся эти стихи. Пока ты со мной, я неуязвим. Зайди к маме, от нее почему-то нет никаких вестей, я волнуюсь. Пожалуйста, зайди. Передай привет всем знакомым. И, конечно, своей маме…»

На этом письма от Григория прекратились.

Шли дни, месяцы, Наталья Федоровна, мама Григория, давно лежала на Ваганьковском кладбище, как вдруг на ее имя пришел солдатский «треугольник», написанный незнакомой рукой. Александра Ивановна, почтальон, сама открыла его и прочитала, что Григорий тяжело ранен, давно лежит в госпитале в городе Владимире, просит прощения за то, что не писал так долго: не хотелось тревожить мамочку, а сейчас дела у него пошли на поправку, хотя ранение он получил очень плохое…

Письмо это Александра Ивановна передала Светлане. А Светлана, не долго думая, решила, что поедет в город Владимир немедленно.

Для того чтобы выехать за пределы Москвы, надо было иметь специальный пропуск, но специальный пропуск Светлане не дали, потому что она к Григорию Тихомирову не имела никакого отношения, не приходилась ему ни сестрой, ни женой, была просто знакомой. Без специального пропуска не продавали билетов на поезд. Светлана поплакала у окошка билетной кассы, умоляя кассиршу, такую же молоденькую девочку, как и сама, совала ей в лицо письмо Григория, разрешение начальника цеха завода, написанное на официальном бланке, освобождающее ее на три дня от работы, но кассирша не имела права нарушить строгий приказ и не стала слушать Светлану, закрыла окошко.

— Ну и ладно, облокотилась я на ваш билет, — проговорила Светлана и решила ехать зайцем, без пропуска и без билета.

Она думала, что если нужно особое разрешение, то поезд будет пустой, но, когда прибежала к перрону Ярославского вокзала, вагоны уже были набиты до отказа. Она бегала от вагона к вагону, но не могла даже втиснуться в тамбур. Наконец втиснулась с помощью проводницы, которой сунула в ладонь сторублевую бумажку.

Поезд ехал медленно, едва плелся, но, как ни медленно, все же с каждой минутой все приближался к старинному городу Владимиру, к Гришеньке дорогому. Светлане было неудобно стоять, ее стиснули со всех сторон, кто-то упирался острым локтем в бок, кто-то курил, махорочный дым забивал ей ноздри, она чихала, в ответ на ее чих кто-то фальцетом, дурашливо кричал: «Расти большая, подруга боевая», — все вокруг смеялись, хотя ничего смешного в этом крике Светлана не находила. Она старалась ни на что не обращать внимания, думать только о Григории, о том, как войдет в палату, где он лежит, он очень удивится, увидев ее, а она скажет, что для того приехала, чтобы уже никогда не расставаться с ним. Главное, что он жив. Пусть даже без руки или без ноги, но жив. Нет, лучше без руки, чем без ноги. Чтобы мог ходить самостоятельно, без костылей, без протезов…

Поезд останавливался на каждой станции, на всяком полустанке, долго стоял, люди входили, выходили, и, хотя казалось, что входило больше, чем выходило, в вагоне почему-то становилось свободнее. Светлана смогла даже примоститься на краешке скамейки рядом с солдатом. Солдат спал, голова его склонилась на плечо Светланы, он похрапывал, жевал губами. Вдруг проснулся, сонно, с удивлением стал разглядывать Светлану: откуда она взялась? Спросил:

— Куда едешь, Маруся?

Светлана молчала отвернувшись.

— Понятно, — сказал он. — И я туда же. Я часто туда езжу.

Ехали долго: день, ночь. Светлане удалось устроиться на освободившуюся третью полку и выспаться там. А утром, когда она проснулась и лежала, думая о том, что все складывается так хорошо и скоро она увидит Григория, до Владимира, говорят, рукой подать, километров пятьдесят, не более, пришел военный патруль проверять пропуска.

— Не трожьте ее, — кричал солдат, когда плачущую Светлану высаживали из вагона, — это женка моя. Прощай, Маруся! Жди меня, и я вернуся!

Светлана поплакала на перроне незнакомой станции, побранилась с солдатами, высадившими ее с поезда, а потом догадалась, что надо делать, и побежала на большак искать попутную машину. Пересаживаясь с грузовика на грузовик, добралась до города Владимира поздней ночью, поспала на вокзале на каменном полу в душном, переполненном людьми зале ожидания, а утром, пробудившись от топота толпы, ринувшейся к поезду, пошла искать госпиталь, где лежал любимый ею Григорий.

Госпиталь размещался в здании бывшей школы. Дежурный врач, пожилой майор в накинутом поверх кителя белом халате, сверился по книге, где лежит Григорий Тихомиров, покачал головой, спросил:

— Вы жена? Сестра?

— Сестра, — сказала Светлана, постеснявшись назваться женой, и покраснела оттого ли, что соврала, или оттого, что майор смотрел на нее странным, словно жалеющим взглядом.

— Идите, — разрешил он, — на третьем этаже, шестая палата.

Светлана поднялась по лестнице на третий этаж. Ей страшно было идти, и шла она со ступеньки на ступеньку медленно, как старуха, преодолевая сердцебиение и тяжесть в ногах. Чего она страшилась, она не могла понять, но ее трясло не от волнения, нет, а от страха. Потом, вспоминая, она уверяла себя, что это было предчувствие беды, непоправимого несчастья. Поднималась по лестнице будто через силу, будто хотела как можно дольше оттянуть минуту встречи с Григорием.

Госпиталь жил своей жизнью. Молоденькие стройные сестры в белых халатах, косыночках обгоняли Светлану или спускались навстречу. У всех у них был озабоченный и в то же время праздничный, нарядный вид, они на ходу шутили друг с другом, строили глазки раненым, которые курили на лестнице. Светлана отметила, что все они были хорошенькие, все кровь с молоком, и приревновала Григория, ведь он может, чего доброго, увлечься одной из этих красоток. Она не видела Гришу более трех лет, похудела, мешки какие-то появились под глазами, кожа желтой стала, наверно, от однообразной еды — лебеда, суп из картофельной кожуры, не сравниться ей с этими красотками на казенных харчах…

Наконец она остановилась на площадке третьего этажа. На подоконнике сидели, отставив костыли, два парня в пижамах, курили. Она хотела спросить, где шестая палата, но не спросила, и они, слава богу, ни о чем ее не спросили, хотя разглядывали с интересом, пока она стояла, стараясь успокоить волнение.

Она вошла в коридор и сразу увидела человека, который в одном нижнем белье брел ей навстречу, держась одной рукой за стену, другой придерживая кальсоны. Лицо его было забинтовано, открыты только рот со вздутыми синими страшными губами и розовый обожженный кончик носа. Старушка санитарка подбежала к нему.

— Зачем же ты сам, голубок? Не надо.

Он не ответил, а может, ответил, Светлана не слышала или даже если слышала, то не запомнила. Она отстранилась, пропуская Григория, потому что это был он, Григорий, она узнала его, хотя лицо и было забинтовано, узнала по запаху, по движению руки, ах, не все ли равно, как она его узнала, ведь это был он, он, и у него было все цело, все на месте, руки целы, целы ноги. Нетрудно было догадаться, чего у него нет, но Светлана даже подумать об этом не могла, не хотела она верить этому!

Санитарка провела Григория в туалет и вышла. Светлана спросила у нее:

— Куда он ранен? Что с ним?

— Слепенький он, милая.

Григорий вышел, санитарка подхватила его под руку. Светлана не сказала, нет, а прошептала одними губами, сама не слыша своего голоса:

— Гриша!

Но он услышал и стремительно обернулся и почти крикнул:

— Света!

Светлана обхватила его одной рукой, не зная, куда деть сумку, чтобы освободить другую руку, и бросила сумку на пол, обняла его двумя руками. Она прижималась к нему, целовала в шею, боясь прикоснуться губами к его страшным вывороченным губам. Он тоже пытался ее поцеловать, ловил обожженным ртом ее ускользающее лицо.

— А мама? Мама с тобой? — наконец спросил он.

— Она умерла, — сказала Светлана, сама не зная, как выскочили из нее эти страшные слова, она не хотела ему говорить о маминой смерти, но сказала, с ужасом поняв, что лишила его надежды.

Он словно остолбенел. Прикрыл забинтованное лицо руками и опустился на пол, рыдая.

— Мамочка, — шептал он и сдирал с головы бинты, — мамочка, не хочу я жить, не хочу.

Сбежались санитарки, сестры, они хватали его за руки, но он вырывался и рвал на лице бинты.

— Кто вы? Как вы сюда попали? — кричала какая-то женщина на Светлану. — Уходите!

Ее почти вытолкнули на лестницу, и Светлана пошла вниз. Руки ее были свободны, и Светлана дивилась, почему у нее руки свободны, ведь, когда она поднималась сюда, они были заняты… Господи, да оттого они свободны, что сумки нет, нет сумки, она бросила ее на пол, когда обнимала Григория. Обнимала и так боялась прикоснуться к его страшным губам. Все ведь произошло в одно мгновение, она окликнула его, он обернулся, узнав ее сразу, искал губами ее губы, она тыкалась ему в шею — одно мгновение, а она ощущала тогда и сейчас, спускаясь по лестнице, ощущает все то же… Неужели брезгливость? От его забинтованного лица, от розового кончика носа, ото рта пахло… Чем пахло? Мазью какой-то, вонючей, как деготь. И запах этот остался на ее руках… А где же сумка? Сумку она бросила. Для того, что ли, намучилась с этой сумкой, чтобы бросить ее возле госпитального туалета. А там столько всякой вкусной еды!

Светлана вышла во двор, села на скамейку в саду. Воздух был раскален июльской жарой. Вокруг ходили, сидели раненые, играли в шахматы, в карты, читали книги, у одного рука перевязана, у другого нога в гипсе, третий вообще без ноги или без руки, они были веселы, игривы даже, оглядывались на нее, подмигивали, смеялись чему-то.

Безрукие, безногие, как им повезло, счастливые люди! Ну отчего судьба не пощадила Гришу? Без ноги или без руки можно жить, не такая уж это беда, но как жить без глаз? Всю жизнь ходить с поводырем?

Едва она села на скамейку, как прибежала санитарка.

— Слава богу, ты, голубушка, не ушла. Гришенька желает тебя видеть, тебе велено прийти к нему в палату, быть поласковее.

Светлана снова шла по лестнице на третий этаж, шла и не могла понять, хочет ли сейчас видеть Григория или нет. Хочет! Конечно, хочет. Какие могут быть сомнения или колебания? Конечно, хочет. Как же ей не хотеть? Просто она не знает, как нужно держаться с ним: жалеть, утешать, говорить, что и слепые живут на белом свете, или разговаривать так, словно ничего не произошло.

Григорий лежал в большой палате в дальнем конце, у окна. Светлана прошла по узкому проходу между кроватями и села на табуретку у изголовья Григория, спиной к двери, ко всем, кто находился в палате, так ей было удобнее, легче, она будто осталась с ним наедине.

— Прости меня, — сказал Григорий.

Григорий сказал? Нет, не Григорий. Где он? Его не было, ее Гриши. На кровати лежало нечто лишенное лица, шевелились обожженные синие губы.

— О чем ты говоришь? — проговорила она, смотря не на него, а в открытое окно, где плыли белые облака по голубому небу. Белые облака, голубое небо, зеленые деревья, коричневая заводская труба вдали, золотой купол церкви, серебряная река. Он не видит всего этого и никогда не увидит. — Это я виновата, прости меня…

Она долго сидела у его кровати, мучительно долго, он держал ее руку в своих руках, целовал, и всякий раз Светлана закрывала глаза, чтобы не видеть его рта. Наконец ей сказали, что пора уходить, и она решилась, нельзя же встать и так просто уйти, нельзя ведь, и она наклонилась, прикоснулась губами к его губам.

— Выздоравливай, — сказала она. — Я люблю тебя.

Она понимала, что это надо сказать, и сказала, и повторила еще раз:

— Я скоро приеду… Я люблю тебя.

Но, говоря так, она уже знала, что больше никогда не увидит его. И потому снова осторожно поцеловала его.

— Прости меня…

Мучила ли Светлану совесть?

Ну ты смотри! Совесть! При чем здесь совесть, дурашка? Все люди хороши, всякий умеет читать мораль, а поставь его на место Светланы, интересно, как бы он сам поступил. Неизвестно! То-то и оно.

А все-таки мучила ли Светлану совесть?

Глупый вопрос, ну, неужели не мучила, неужели она совсем бесчувственная дура? Сколько слез выплакала, какими только словами не обзывала сама себя. Но что она могла поделать с собой, если все ее существо противилось мысли соединить свою молодую жизнь с жизнью куклы в белой маске, которая лежала на госпитальной койке в городе Владимире. Это был не Григорий, нет. Григория она по-прежнему любила, того прекрасного, нежного мальчика, которого встретила когда-то на новогоднем вечере. У Григория были ласковые руки, несмелые, но озорные, губы упругие, сладкие, от них пахло молоком, а молоко, которое привозила тогда, до войны, каждое утро молочница из Кунцева, пахло его губами. Этот человек с забинтованным лицом ничем не напоминал Григория, руки ею были шершавы, суетливы, даже злы, он тискал ее пальцы, мял их, жал не ласково, нет, а больно… Но она прикусывала губы, чтобы не вскрикнуть, и терпела. Какое отношение имеет этот человек к тому мальчику, которого она любила и любит, к ее Грише, Гришеньке? Никакого…

Прошло немало времени, прежде чем Светлана решилась сказать дома, что с Григорием у нее все кончено, все, дорогие товарищи, порвато-поломато, возвращения нет и не будет.

— Хватит, я устал, — сказал Трижды Величайший. — Как скучен человек, из века в век одно и то же.

— А ты ждал иного? — воскликнул за его спиной Адуи, засмеявшись зло и надменно. — Мои уроки хорошо усвоили люди.

— Откуда ты взялся? — не оборачиваясь, сердясь, прошептал Трижды Величайший. — Иди прочь. Ты надоел мне. Все идите прочь! И ты тоже…

Он щелкнул меня по лбу, и я вылетел сквозь окно, через сад, далеко в поле, и плюхнулся на раскаленную почву, где корчились от жары бывшие земные жители. Как мне надоели эти бесконечные полеты из одного пространства в другое, из одного конца владений Трижды Величайшего в другой! Я устал, я хотел забвения, пустоты. Бессмертие души — есть ли большее наказание? Что толку в посмертном наказании, если, раскаиваясь в земных грехах, ничего не можешь исправить, вернуть…

Терзают меня муки совести, а за какие грехи? Не знаю. Верите ли, честное слово, не знаю! На земле хоть можно было жаловаться, если что не так, а тут некому жаловаться…

…Преодолев семь сфер в семи пространствах, Рахасен снова оказался в Москве, у дверей учрежденческого небоскреба, где помещалась и контора Сергея Григорьевича.

Было два часа, обеденное время, когда он вошел в приемную Сергея Григорьевича.

Людмила Павловна пила чай и едва не выронила чашку, увидев его.

— Здравствуйте, — сказал он, — Сергей Григорьевич у себя?

Нет, это непостижимо: он снова пришел и снова, как тогда, в первый раз, смотрел на нее неправдоподобно синими глазами. Она не испугалась, она, как и прошлый раз, почувствовала удар в сердце и поняла, что снова, преодолев свой страх перед Сергеем Григорьевичем, сделала бы то же самое, что и тогда — впустила бы этого молодого красавца в кабинет начальника. Она бы сделала это обязательно, но Сергей Григорьевич третий день болел, отлеживался за городом, на даче и Людмила Павловна при всем желании не могла помочь странному посетителю.

— Он болен, — сказала она, краснея.

Она покраснела потому, что поймала себя на мысли — она рада ему и не хочет, чтобы он повернулся сейчас и ушел. И, пытаясь задержать его хотя бы еще мгновение, Людмила Павловна сказала, с трудом преодолевая смущение:

— Вы опять пришли в неурочное время… Хотите, я запишу вас на вторник, на утро? Сергей Григорьевич, наверно, уже приступит к работе.

Рахасен смотрел на нее, удивляясь выражению ее лица, в котором были и растерянность, и стыдливость, и жалкое что-то. Она боится его, что ли? Но зачем ей бояться? Он, Рахасен, пришел не за нею, а за ее начальником.

— Извините, — сказал он, — я обидел вас прошлый раз?

— Что вы! Какие пустяки! — воскликнула Людмила Павловна, краснея еще больше. Она, наверно, расплакалась бы, не выручи ее телефонный звонок. — Да? — сказала она, подняв трубку. — Конечно, Юрий Иванович, сегодня же отвезу все бумаги Сергею Григорьевичу. Ну и что? Прогуляюсь к нему на дачу. Не надо, не беспокойтесь, все будет в порядке.

Она повесила трубку. Не поднимая глаз, спросила:

— Записать вас на вторник? Как ваша фамилия?

Рахасен засмеялся:

— Моя фамилия? Семисферов — моя фамилия.

Он посмотрел, как она аккуратным крупным почерком вывела в толстой тетради: «Тов. Семисферов, вторник, 10.40», — усмехнулся и пошел к двери.

«Дура, — обругала она себя, — идиотка, неужели влюбилась в этого ненормального типа?»

Ей так давно хотелось влюбиться в кого-нибудь, впрочем, она постоянно влюблялась или, вернее сказать, заставляла себя влюбляться в какого-нибудь пассажира в автобусе или в метро, в продавца, когда стояла в очереди в магазине, в прохожего на улице. И в это короткое мгновение влюбленности, пылкой, внезапной, успевала вообразить, как прожила бы с ним всю супружескую жизнь. Но почему-то эта жизнь обычно складывалась несчастливо — воображаемый супруг уходил к другой женщине. Она не умела придумать себе иную, хорошую судьбу. Смирившись с мыслью, что мужчины не обращают на нее внимания, привыкнув к одиночеству, Людмила Павловна и в воображении была одинока и печальна. За день она могла прожить несколько семейных драм, нарожать множество детей, мысленно вдоволь наплакаться, остаться у разбитого корыта, вновь устроить свою супружескую жизнь и снова остаться ни с чем.

Но этот странный посетитель был не из тех воображаемых мимолетных ее избранников, с ним не придумывалась никакая жизнь, хотя с того дня, когда он впервые появился в управлении, она часто вспоминала его.

Она посидела, прижав к пылающим щекам ладони, успокоилась, собрала бумаги, которые надо отвезти на дачу к Сергею Григорьевичу, заперла кабинет, спустилась вниз и пошла к метро, не зная, что Рахасен идет за ней следом. Он ждал ее у подъезда, надеясь, что она приведет его к Сергею Григорьевичу, где он и выполнит волю Трижды Величайшего.

Однако на дачу Сергея Григорьевича Рахасен не попал — случилось непредвиденное, то, чего не мог предполагать никто, ни Трижды Величайший, ни, конечно же, сам Рахасен.

Вслед за Людмилой Павловной Рахасен сел в электричку и поехал куда-то прочь от шумного города. В вагоне было тесно, душно. Рахасен стоял в проходе, его толкали, пихали снующие туда-сюда на остановках пассажиры. Рахасену была приятна эта давка, он нарочно загораживал проход, чтобы людям было неудобнее протискиваться мимо него. Им неудобно, они сопели от натуги, сердились, застревали, толкали Рахасена локтями, кто-то даже умудрился лягнуть его ногой, а он будто раздулся, как пузырь, загородил все пространство, оставив людям узенькую лазейку. Ему доставляло удовольствие их неудобство, их ругань и удары, которые каждый невольно наносил ему, упираясь в спину или в живот руками.

Но потом вагон почти опустел, никто уже не стоял, все сидели, смотря в окна, читая газеты или переговариваясь между собой. Никто не обращал внимания на Рахасена, хотя он по-прежнему стоял в проходе, все легко проходили мимо, несмотря на то, что он норовил толкнуть каждого. Однако, увлекшись этой возней с пассажирами, Рахасен не заметил, когда сошла Людмила Павловна. В вагоне ее не было. Исчезла.

Поезд остановился. Рахасен выскочил на пустынную станцию.

Было тихо, безлюдно. Лес шевелил зелеными ветвями. Рахасен вошел в этот лес, сорвал листочек с какого-то куста, растер между пальцами и удивился — лист был живой, пахнул прохладой, влагой. Он сорвал другой — и этот тоже пахнул свежестью, по нему полз жучок. Рахасен положил лист на ладонь, дунул, и лист легко отлетел в сторону, покружился и упал вместе с жучком на землю.

Сквозь вершины высоких деревьев с голубого светлого неба светило солнце. Оно расслаивалось, ударяясь о густые ветви, и веером падало вниз. Рахасен хотел поймать луч, лежащий на траве, но луч играл с ним, выскальзывая из рук, сочился между пальцами.

Рахасен вышел на широкую, заросшую высокой травой поляну, пеструю от обилия цветов. Бабочки летали. Пролетела стрекоза, села на вытянутый палец, Рахасен ощутил касание ее тонких ножек и услышал шуршание прозрачных крыльев. Стрекоза улетела, на ее место села муха, она отливала синевой, лапками чистила крылышки, жужжала. Рахасен хотел поймать ее, но прихлопнул, и на руке остался красный след, капелька крови. Раздавленная муха упала на землю, он нагнулся, разглядывая ее, и вдруг увидел в густой траве тоненький стебелек, увенчанный белым цветком. Цветок был мал, Рахасен никогда бы его не разглядел, если бы не нагнулся.

Множество крохотных лепестков прикрывали один другой, и на каждом чернела еле заметная точечка, как глаз, смотрящий на Рахасена с той же пристальностью, с какой он смотрел на них. Что испытывал Рахасен? Удивление? Любопытство? Нет, иное какое-то чувство, незнакомое ему. Он разгреб траву вокруг хрупкого стебля и увидел, что стебель уходит в землю. Он выкопал цветок, освободил от почвы, сдув землю с паутины корешков. Ему хотелось знать, как устроено это крохотное растение, такое невидное, такое сложное, необъяснимое. Из чего он вырос, этот стебелек?

Рахасен не замечал времени, лежа на земле, вглядываясь в хитросплетения лепестков, листьев, корней, тщетно стараясь проникнуть в тайну загадочного растения. И только тогда, когда погасло солнце, наступила темнота, напоминавшая ему о другом, ином мире, откуда он пришел, и о Трижды Величайшем, пославшем его на землю совсем не для того, чтобы он бродил по лесам, Рахасен встал и пошел к станции.

Он шел в белом свете луны, похожем на холодный мертвый сумрак, каким окутаны вечные владения Трижды Величайшего, и нес на ладони цветок, ощущая его тепло, которое с каждым шагом становилось все слабее и слабее. Цветок был смертен, как все в этом мире. Он умирал на бессмертной ладони Рахасена. Из чего он рождается? Как растет? Почему умирает? Не за этим посылал Рахасена на землю Трижды Величайший. Не за тем, чтобы разгадывать земные загадки. И все же из чего рождается этот цветок, как растет и почему умирает?

Подошла электричка. Рахасен сел в полупустой вагон и помчался к Москве, держа на ладони умирающий цветок. Можно ли снова вдохнуть в него жизнь? Этот цветок, трава в лесу, деревья, мелькающие в сумеречном окне, кто они? Они умирают подобно человеку? Значит, они человеческие братья? Значит, и они, как человек, погибая, уходят в другое пространство, оставляя на земле только свое бездыханное тело? Куда они-то уходят? В какое пространство?

Поезд остановился. Рахасен поднял глаза и увидел Людмилу Павловну. Она вошла в вагон, села у дверей лицом к Рахасену, не замечая его.

Рахасен смотрел на нее и не узнавал, она была иной, чем несколько часов назад. Она изменилась. Или нет, он изменился, что-то произошло с ним, преобразило все вокруг, весь этот мир.

Трижды Величайший открыл Книгу Судеб и увидел, какими глазами смотрит Рахасен на Людмилу Павловну.

— Глупец! — вскричал Трижды Величайший. — Если он узнает то, что на земле зовется любовью, он станет подобен людям и потеряет бессмертие. Он никогда не вернется сюда. Чалап! Надо остановить его.

…Рахасен встал, подошел к Людмиле Павловне. Она не удивилась, увидев его здесь, в электричке, только покраснела от его взгляда.

— Вы прекрасны, — проговорил он смущенно.

— Поздно, — сказал Чалап, — остановить его уже нельзя.

— Что? — сотрясая стены, прошептал Трижды Величайший. — Что ты сказал? Или Ты оглох? Я приказал остановить его!

— Извини, Трижды Величайший, — трепеща, пробормотал Чалап, — но это уже не в моей власти. Я не могу. Только ты можешь остановить мгновение и вернуть назад время…

— Зачем я вас держу, бездельников? — вскочив со своего дивана, Трижды Величайший подбежал к Книге Судеб и ударил кулаком по ее страницам. — Вы все дерьмо! Что ты делал, спрашиваю, как мог проглядеть, что вытворяет этот выродок на земле? Убирайся! Опять спал? Вон!

Чалап исчез, а Трижды Величайший сжал кулаки, закрыл глаза, напряг всю свою волю… Как он не любил что-то делать сам! Он давно отвык вмешиваться в мелкие земные дела. У него неисчислимое количество слуг, у каждого из них свои обязанности, но все бездельники или отступники, как этот ничтожный Рахасен, прельстившийся земными игрушками… Трижды Величайший напряг всю свою волю…

Цветок на ладони Рахасена почернел, и Рахасен смахнул его на пол вагона. Поезд стоял, выходили люди. Рахасен нагнулся к Людмиле Павловне, она отшатнулась, увидев в это мгновение его изменившееся лицо. Он смотрел на нее брезгливо.

— Где живет твой начальник?

— Здесь, тут, — холодея от ужаса, проговорила она. — Некрасовская, 28.

— Кикимора! — сказал Рахасен и выбежал из вагона.

Поезд помчался дальше, своей дорогой, к Москве.

— …Вот так-то! — проговорил Трижды Величайший и захлопнул Книгу Судеб. — Чалап! Когда он вернется, придумай наказание, страшнее которого не было никогда. Кстати, кто его мать? Пусть она сама накажет его.

— Я сделаю это! — радостно воскликнул Чалап.

— Чему ты радуешься? — спросил Трижды Величайший. — Вы все лентяи, предатели, все ученики Адуи. Не радуйся! И ты получишь по заслугам. Чем ты лучше этого сопляка Рахасена? Он чуть не узнал земную любовь, а ты? Ты уже научился у людей сновидениям. Храпишь постоянно. Чему еще научишься?

— Не гневайся, Трижды Величайший, — смиренно сказал Чалап.

— Не гневайся? — переспросил Трижды Величайший. — Это твоя обязанность следить и наказывать, это я мог бы спать и храпеть, если бы у меня были верные слуги. А я… я должен был вмешаться, чтобы остановить какого-то ничтожнейшего из ничтожных моих слуг!

Трижды Величайший раздраженно взглянул в окно, увидел меня, изнывающего в знойном поле, поманил костлявым когтистым пальцем.

Я взлетел высоко, как мыльный пузырь, и очутился у ног Трижды Величайшего.

— Чалап! — сказал он. — Бездельник! Открой книгу.

— Не надо, — взмолился я, — прошу тебя, отпусти.

— Как же я отпущу тебя, если я тебе, атеист, снюсь? Это ты должен меня отпустить из своего сновидения. Не так ли? Или ты все еще утверждаешь, что я существую в твоем воображении?

— А как же иначе?! — воскликнул я. — Могу ли я отступиться от своих убеждений?

— У тебя есть убеждения? Дурак! — сказал Трижды Величайший. — Тогда сиди, смотри, Чалап! Я жду!

Чалап полистал страницы Книги Судеб, вернув время вспять…

…Светлана долго колебалась, прежде чем решилась сказать дома, что с Григорием у нее все кончено.

— Ну, что же, — печально проговорила мама, — тебе видней.

— То есть как это? — воскликнула Вика. — Ты соображаешь? Ты же предаешь его, дура. Неужели тебе его не жалко?

— Жалость унижает… — сказала Светлана. — Глупости какие-то!

— Это Горький сказал…

— Все равно глупости…

— Помолчи, Виктория, не тарахти, — остановила ее мама.

— А что бы ты сделала на моем месте? — спросила Светлана.

— Не знаю, я не на твоем месте. Я никому не клялась в верности. Нельзя же его сейчас бросать, он один на всем свете, нужно помочь хоть на ноги встать.

— Нет, — сказала Светлана, — рубить сразу надо. Нечего растравлять и его и себя. Я не поеду к нему больше, а если ты такая умная, то поезжай…

— И поеду! — воскликнула Вика.

Но ехать ей никуда не пришлось. Однажды вечером постучалась в дверь Александра Ивановна, почтальон, и сообщила, что вчера приехал Григорий. Его привезла медсестра. Он один в своей комнате, ходит, тыкается, как беспомощный щенок, туда-сюда, руки-ноги разбил о мебель, вспоминает Наталью Федоровну, маму, и плачет. Навестить его надо.

— Спасибо, навестим, — обещала Светлана. А когда Александра Ивановна ушла, решительно сказала: — Что людям надо? Все лезут в чужую жизнь. Я не пойду. Не могу.

Она легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и зарыдала.

— Отчего мне выпала такая судьба? Ну, отчего?

Она горько плакала: и себя было жалко, и Григория.

Всю ночь Вика зубрила историю, под утро поняла, что ничего не запомнила, ничего не знает, бросила учебник под кровать и легла спать. Проснувшись, увидела на столе мамину записку: «Вика, сходи в булочную», — взяла хлебные карточки и выбежала на улицу. Она вприпрыжку бегала, прыг-скок, с ноги на ногу, оп-ля, студентка, взрослая уже девка, а скакала по улице, как коза. Историю не выучила, на экзамене провалится, а прыгает, ненормальная…

Впрочем, не за это ли она мне и нравилась, что было в ней столько детской дурашливости?

Прыгала она, прыгала, на углу остановилась, чтобы пропустить трамвай, и поняла, что стоит возле дома Григория. Еще мгновение назад и не думала о нем, об истории она думала, о датах жизни и смерти немецкого революционера Карла Либкнехта (1871—1919). Однако, вспомнив о Григории, она вспомнила, что ведь собиралась даже ехать во Владимир его навестить, а теперь не надо никуда ехать — войти в подъезд и подняться на третий этаж.

И она вошла в подъезд и поднялась на третий этаж в большую коммунальную квартиру, где в конце длинного коридора, возле кухни была комната Григория.

Вика осторожно толкнула дверь и увидела его. Он лежал на диване, подложив руки под голову. На глазах черная маска, а все остальное на лице было почти таким же, как прежде, как до войны: и нос такой же, и губы. Придумала Светлана, что ли? Ну, может, немного припухли губы…

— Привет, Гришка, — сказала она.

— Кто это? — спросил он, садясь.

— Ну, ты даешь! — она засмеялась. — Не узнал? Да? Зазнался!

— Вика? — растерянно спросил он.

— А кто же?!

— Одна?

— Одна, Гриша… Тебе надо помочь? Давай помогу, что-нибудь сделаю…

— Нет, спасибо. Александра Ивановна приходит, все, что надо, делает.

— И я сделаю что-нибудь. Что ты хочешь?

— Ничего не хочу! — зло сказал он. — Умереть хочу!

— Уши вянут тебя слушать. Стыдно. Здоровый парень, с руками, с ногами, с головой, а ерунду мелешь дурацкую…

— Кто тебя звал? — сказал Григорий. — Я тебя звал? Уходи…

— Когда захочу, тогда и уйду, не командуй, не в армии. Окно открой, воздух, как в бане, можно задохнуться.

Она открыла окно, отодрав давнишнюю, сохранившуюся, наверно, еще с довоенных времен замазку.

— Не нужно ничего, избавь меня от твоих благодеяний!

— Не жди, этого не будет! — воскликнула она.

— Как все мне надоело! — проговорил он и лег, отвернулся к стене.

— Не надо, Гриша, — сказала Вика, — зачем ты так? Что теперь сделаешь? Ничего не сделаешь… Хочешь, я тебя рассмешу? Анекдот слышал? Собрались Рузвельт, Черчиль, Сталин, Гитлера позвали…

— Прошу тебя, — устало сказал Григорий, — уходи, я спать хочу, уходи, пожалуйста…

В его голосе было столько тоски, что у Вики перехватило горло от жалости.

— Хорошо, извини, — проговорила она и ушла.

Но на следующий день вечером, отоварив продовольственные карточки, Вика собрала немножко еды и понесла Григорию. У его двери удивленно остановилась, услышав из комнаты всплеск воды и женский голос, говоривший:

— Не торопись, деточка, не стесняйся, чего ж меня стесняться, присядь, полью на головку… Вот так, хорошо… Таз маленький, а ты большой. Теперь спинку потру, повернись…

Вика не пошла в комнату, села в коридоре на старый скрипучий сундук, ожидая, когда Григорий вымоется. Женщина выбежала с ведром, это была Александра Ивановна, почтальон, увидела Вику, сунула ей ведро.

— Из чайника слей кипяточку, разбавь холодненькой.

Вика набрала кипяточку на кухне, разбавила холодненькой водой из водопровода, понесла ведро в комнату. Григорий в трусах стоял в тазу, Александра Ивановна терла мочалкой ему спину, он тихо охал, урчал, приятно было.

— Кто там? — спросил он, насторожившись.

— Я это, не бойся, — сказала Вика, — воду принесла.

— Не стыдно?! — воскликнул он, но не было в его голосе раздражения.

— Подумаешь! — сказала Вика. — Что я, мужиков в трусах не видала? Я и голых видала!

— Во дает! — засмеялся Григорий. — Где это ты голых мужиков видала?

— Где надо, там и видала.

Он был крепок телом, широк в плечах, руки большие, сильные, славный мужик, физкультурник, солдат, на нем воду возить бы. Что только сделала война с бедным парнем!

Он снова засмеялся, у него было хорошее, добродушное настроение.

Александра Ивановна окатила его водой.

— И-их! — воскликнул он. — У-ух!

— Вытирайся, деточка, вытирайся, — приговаривала Александра Ивановна и терла полотенцем его спину.

Вся светилась Александра Ивановна, самозабвение было в ее движениях, в голосе.

Для Александры Ивановны стало жизненным утешением ухаживать за Григорием. Он сразу доверился ей, может быть, потому, что она выполняла последнее желание его мамы, которая умерла на глазах Александры Ивановны в районной больнице. Наталья Федоровна схватила исхудавшей рукой руку Александры Ивановны, холодная у нее была рука, уже чувствующая дыхание смерти, и сказала, смотря тоскующими глазами:

— Не оставьте Гришеньку одного, помогите ему…

Откуда она знала, что Григорию нужна будет посторонняя забота? Но и без ее мольбы Александра Ивановна прилепилась бы душой к слепому ее мальчику. Может ли чужой сын заменить своего родного, умершего? Ну, как он заменит родную плоть, родное дыхание? И все же, ухаживая за Григорием, Александра Ивановна поддавалась обману собственных чувств и верила, пыталась верить, что это ее кровиночка, ее дитя вернулось к ней и страдает от непоправимого ранения…

Теперь, исполняя свою работу, разнося ежедневную почту, она помнила, чувствовала, знала, что у нее есть иная забота — покормить, постирать, приодеть, приласкать человека. Конечно, она как бы выполняла предсмертную волю Натальи Федоровны, но прежде всего она выполняла волю, желание своей души.

Вика постояла, смотря, как суетится Александра Ивановна вокруг Григория, решила, что ее помощь сейчас здесь не нужна, положила свои гостинцы на стол, проговорила:

— Гриша, я тебе всякой вкуснятины принесла, ты съешь, пожалуйста, а я побегу, до свиданья, — и ушла.

А дома сказала Светлане:

— Ты не хочешь навестить Гришу? Интересно, есть у тебя совесть или нет?

— Нет у меня никакой совести, — ответила Светлана. — Не учи меня жить. Не трави душу. И без тебя тошно.

Совесть. А что такое совесть? Ощущение своей вины — это совесть? Светлана чувствовала, что она виновата перед Григорием, хотя, извините, в чем виновата-то? И очень ей хотелось для своего душевного успокоения получить от него прощение. Ничего не надо, лишь бы он сказал: «Я прощаю тебя». Впрочем, за что он должен ее прощать? Лучше всего, конечно, если бы он понял, как ей тяжело, и сказал бы так: «В чем твоя вина? Нет твоей вины. Я не имею права ждать от тебя жертвы». Это было бы благородно с его стороны. Но разве он так скажет? Все люди эгоисты, все думают только о своей собственной пользе.

Очень нужно — очень! — было Светлане его прощение. И не только прощение. Ей хотелось еще раз взглянуть на него. Зачем, она и сама не знала. Может, для того, чтобы убедиться, что он существует своей жизнью? Но, наверно, и потому, что в свои двадцать лет она никого не любила, кроме него, сердце ее все еще ныло…

Она пришла к нему вечером, после работы, не стала стучаться, а осторожно, стараясь не скрипнуть, приоткрыла дверь, и дверь не скрипнула, распахнулась, и Светлана увидела, Григорий сидит за столом, ест из большой кастрюли холодную картошку. Он обернул к ней лицо с черной маской на глазах. Она замерла, застыла, боясь пошевелиться. Но он чувствовал чье-то присутствие и спросил:

— Кто тут?

Она молчала.

Он посидел секунду в напряжении, словно стараясь услышать, уловить ее дыхание, затем дожевал картофелину и спокойно — вот чудо! — спросил:

— Ну, что ты там стоишь, Светлана? Проходи, садись.

Невероятно, она почти не дышала, не проронила ни звука, а он узнал ее. Или он видит немножко?

— Здравствуй, — сказала она, пройдя в комнату.

Да, Вика не обманула се: на губах и носу почти не осталось следов ожогов. Но лицо с маской на глазах было все же чужое, страшное.

— Хочешь картошки? Ешь, — сказал он.

— Ну, что ты, спасибо, — ответила она, испытав неловкость за то, что пришла к нему с пустыми руками. Потому, наверно, с пустыми руками, что не собиралась заходить в комнату, не собиралась объявляться, намереваясь поглядеть на него в дверную щель и уйти.

— Как живешь? — спросил он.

— Живу, — сказала она. — А ты как?

Он усмехнулся.

— И я живу… воспоминаниями… Одни воспоминания и остались. Кое-что надо забыть… Ты не знаешь, как забыть?

— Не сердись, Гриша.

Он отодвинул кастрюлю, нащупал на столе стакан и поднялся.

— Чего ты хочешь? Чаю? Я принесу, принесу, — она пыталась взять из его рук стакан и почти умоляюще уговаривала: — Ну, дай, дай, Гриша.

— Зачем? Я сам, — он шел, шаря перед собой в воздухе, ткнулся сначала в шкаф, но нащупал дверь и вышел в коридор. Скоро вернулся с чаем, сел за стол и опять не принял ее помощь. — Зачем пришла? Я решил, что ты не придешь никогда. Я перестал ждать.

— Пожалуйста, не сердись, Гриша.

— За что мне на тебя сердиться? Я совсем на тебя не обижаюсь. Я все понимаю. Не идиот ведь.

Все-таки она услышала то, что хотела, хотя и не ждала услышать. От его слов ей не легче стало, а печальнее, плакать захотелось, она вытерла слезы ладонью. Но она боялась, что он будет думать о ней хуже, чем она есть, ей надо было — надо! — оправдаться, и она зачем-то — ах, ну зачем, зачем? — сказала:

— Не думай обо мне плохо, Гриша… Я ведь не из-за того, что ты ранен…

— Не надо! Замолчи! — испуганно прошептал он.

Но остановиться она не могла, ей надо было выговориться, она не могла не выговориться, и она договорила:

— Я давно, Гриша, люблю другого…

Господи, дура, что она мелет? Ну, разве можно так?..

Он молчал, опустив голову, скривив губы. Долго молчал, а она уже поняла, что нанесла ему новый удар, и раскаивалась, и снова хотела оправдаться уже в том, что сказала неправду.

— Я устал, Света, — сказал он. — Извини. Я очень устал. Иди. Желаю тебе счастья…

Она ушла, сдерживая слезы, а на лестнице расплакалась. Сидела на ступеньках и плакала. Мужчина прошел мимо.

— В общественном месте нельзя страдать, девушка, — сказал он.

— Где хочу, там и страдаю, — зло ответила она и пробормотала: — Ходишь в шляпе, небось не видал фронта, всю войну в тылу отсиживался, — и успокоилась и пошла домой.

Григорий давно понял, что Светлана отказалась от него, но надежда еще теплилась в нем, и он ждал ее, хотя знал, что такой — слепой — он ей не нужен. Ни ей, никому. Жить в темноте, не видя белого света, обузой для других и для себя — вот что его ждало впереди.

Он давно решил, что он бесполезный человек, что ему незачем жить на земле, что надо уйти из этого мира, не обременяя никого. Однако он все ждал и ждал чего-то, не торопился сделать последний шаг. Чего он ждал? Может быть, встречи со Светланой? Встреча состоялась, робкая надежда, которая еще теплилась в нем, рухнула, ждать уже нечего.

Он был готов сделать то, что решил сделать давно, еще в госпитале.

Григорий нашел в шкафу бельевую веревку, привязал ее к батарее, подергал, крепко ли привязал, накинул петлю на шею и вытянулся на полу. Петля затянулась, стало трудно дышать, а перед глазами — во тьме его слепых глаз — поплыли красные круги.

Он уже терял сознание, когда открылась дверь и кто-то вошел в комнату:

— Кто? — спросил он, хрипя. — Кто?

— Это я, сынок. Ну, что ты делаешь? Постыдись.

Это была его мама, живая, не мертвая мама.

— Постыдись, мой мальчик.

— Ах, мама, — сказал он, оттянув петлю на шее, — мне не хочется жить, не могу я…

Сказал и вдруг удивился, поняв, что говорит с мамой, которая давным-давно умерла. Она будто угадала его мысли.

— Не терзайся, жива ли я, мертва ли… Я тут, с тобой, мой мальчик, не делай глупости, сними петлю. Это недостойно, человек обязан пройти через все, что ему предназначено судьбой…

— Мама, мне так тяжело! — закричал он, протянул к ней руки, она подошла, и он увидел — на одну секунду, осветившую и комнату, и ее лицо, как белой молнией, — живая мама стояла перед ним, улыбаясь той необыкновенной своей улыбкой, которая была только у нее одной, слегка ироничная и смущенная, каких-то два несовместимых чувства жили на ее лице.

— Сынок, ты опять не полил цветы. Сколько раз я просила тебя, а ты…

— Не сердись, — сказал он, — я полью, я забываю…

— Они же засохли, забывчивый мой.

— Так лучше, мама: забывать и не помнить ничего…

— Слепенький ты мой, дурачок… Отец слепой, и ты…

— Кто это слепой? Я слепой? — спросил из коридора отец. — Опять ты за свое. Чему сына учишь?

Он вошел в комнату, побагровел, увидев Григория на полу с петлей на шее.

— Что ты делаешь? Спрашиваю, что делаешь?

— Что, что, — пробурчал Григорий. — Уроки делаю.

— Опять двадцать пять. Уроки, называется! Разлегся, понимаешь ли, на полу и делает уроки. По какому предмету? А на шею что нацепил? Собака ты, что ли, с поводком? Что из тебя вырастет? Слюнтяй? Балбес?

— Бал без чего? — спросила мама.

— Чего?

— Без чего бал, спрашиваю?

— Тьфу на вас, — сказал отец, — больно умные! Вставай с пола, ну! И веревку с шеи сними! Нацепил, понимаешь! Вот этой веревкой тебя по заднице! Собирайся, в деревню завтра поедем.

Он ушел, оставив Григория с мамой.

— Отец прав, — сказала мама, — сними веревку.

Она поцеловала его в щеку, засмеялась тихим, ласковым смехом и пошла к двери.

— Подожди, мама, — сказал Григорий, — ну куда ты торопишься, елки-палки.

— Побегу, Гришенька, надо мне, — ответила она и ушла.

— Дурак, — сказал Григорий сам себе, отвязал веревку от батареи и выбросил ее в окно на улицу.

— Эй, кто хулиганничает?! — испуганно вскрикнул на улице мужской голос. — Совсем обалдели люди!

Григорий понимал, что мама не могла приходить, но понимать-то он понимал, однако ведь он говорил с ней, видел в какое-то мгновение ее лицо, даже чувствовал ее поцелуй на своей щеке. Не могла приходить, она умерла давным-давно, а он ослеп, он не видит ничего, кроме кромешной тьмы, и все же она приходила, а он видел ее лицо и ее улыбку, и венчик волос вокруг головы, она всегда так причесывалась, и слышал ее голос… И отец приходил. И мама шутила с ним, как всегда. Отец велел ему собираться — каждый год до отцовской болезни они ездили в его родную деревню.

Какое это было замечательное время! Отец Григория — Андрей Андреевич — оформлял на фабрике отпуск, брал сына и уезжал туда, где родился и вырос. Еще весной в предвкушении поездки он словно дичал, косые его глаза совсем разбегались в разные стороны, лицо принимало загадочное праздничное выражение. Своим нетерпением он заражал и Григория.

Деревня носила обидное название Поганка. Речка Вихлянка петляла вокруг деревни. Говорили, что прежде она была полна раков и всякой рыбьей мелочи, которую можно было ловить руками. Но Григорий не знал ее такой: Вихлянка высыхала, мелела с каждым годом, а поля изнывали от зноя. На берегу стояла старая церковь, в которой председатель колхоза — какой-то родственник Андрея Андреевича, то ли племянник, то ли троюродный дядя — оборудовал склад зерна. Говорили, что церковь эта в давние времена разгневала грозного русского царя, призывая набатным звоном не подчиняться царской воле. В наказание каждый третий крестьянин был отправлен в далекие края на вечное поселение. А у самого большого церковного колокола был вырван язык. Бессловесный колокол остался висеть в назидание потомкам, а его строптивый язык увезли за уральские горы и там утопили в бездонной сибирской реке.

На зерновом складе колокола не положены. Председатель колхоза распорядился их сбросить, и их сбросили на землю, увезли на переплавку, но опальный колокол не тронули, оставили висеть из уважения к его революционному прошлому. По ночам он гудел, от ветра, наверно. Григорий просыпался, слушал с суеверным страхом его гудение, похожее на стон, словно, безъязыкий, бессловесный, он хотел говорить и стонал, мычал, немой. Что было в его мычании? Гнев? Боль? Тоска?

Поля сохли, умирали от зноя, земля трескалась, близился голод и для людей, и для животных. И тогда на колхозной сходке отец Григория произнес зажигательную речь, повторил слова великого ученого Мичурина о том, что нельзя ждать милостей от природы, взять их у нее — вот наша задача, и предложил вырыть канал от лесного озера к Вихлянке через усыхающие поля.

Все рыли, и Григорий тоже рыл. Это было счастливое время: верили в чудеса, так же как в грядущую мировую революцию. Деревня жила надеждой. С лопатами, кирками, ломами, с песнями каждое утро стар и мал шли покорять природу. Воистину великая цель рождает великую энергию. К осени канал был вырыт, вода из озера потекла через поле и влилась в мелеющую Вихлянку.

Рыли днем и ночью, костры полыхали под звездным небом, в сухом воздухе пахло огнем, конским и людским потом, злое комарье пило человечью кровь, гудел безъязыкий колокол. Ветра не было, а он гудел.

Деревенские жители притерпелись к этому гудению, привыкли и не замечали, а Григорий испытывал страх не страх, но боязливое любопытство, словно каждый звук отзывался в его теле ответным гулом. Гудел колокол, и что-то гудело, будто вибрировало в теле Григория.

Григорий уходил в ночное поле, подальше от людей, охваченных энтузиазмом покорения природы, и слушал стон колокола, несущий печаль над бесконечными полями, покрытыми ночной тьмой, над спящим лесом, над огненными всполохами костров. Отчего он так стонет? Он манил Григория, звал. Григорий не мог преодолеть искушения и однажды дымной лунной ночью прокрался в старую церковь и по остаткам скрипучей лестницы взобрался на колокольню.

Отсюда, сверху, было видно бесконечное ночное пространство — огни в деревенских избах, розовая полоска на востоке, из которой рождался новый день, костры, пересекающие поле, слышались голоса колхозников, перекапывающих землю во имя прекрасного будущего.

Колокол висел огромной черной глыбой и был не страшен, не было в нем никакой тайны и никакой загадки. Он гудел потому, что воздух, обтекая его, клубился в его нутре, это воздух гудел, а не мертвый колокол.

— Ого-го! — дерзко заорал Григорий, и сразу же его охватил ужас, потому что из колокольного нутра, набирая силу, родился низкий, тугой звук, похожий на рычание. Рычание это текло, как из морской пучины, и становилось все громче и все грознее, и вдруг подхватило Григория и сдуло его, жалкого человечка, вниз. Он кувыркался по ветхой лестнице, что-то трещало, то ли лестничные ступеньки, то ли Григорьевы кости.

Потом он узнал, что колокол не любил людей, у него с ними были свои счеты, всякий раз, если кто взбирался на колокольню, то неизменно срывался оттуда под его рычание.

В тот год, когда вода из лесного озера потекла по самодельному каналу на поля и в Вихлянку, отец заболел, попал в больницу и через несколько месяцев умер. В деревне Григорий больше не бывал, собирался, но началась война…

…И вот отец снова звал его в деревню, как тогда, в неправдоподобно далекие и счастливые довоенные годы. Все это было — иная жизнь, живой отец, верящий в мировую революцию, борющийся с классовыми врагами, мечтающий переделать природу хотя бы в окрестностях родного колхоза. И мама была, ласковая мама, которая самоотверженной любовью безропотно любила шумного отца, охваченного революционным пламенем, и сына, который стеснялся своего отца… Она ни слезинки не проронила, провожая Григория на войну; он видел, как дрожали ее губы, но она сдерживалась и пыталась улыбаться и прижималась к нему, пока они шли к военкомату, а он испытывал неловкость и отодвигался от нее. Зачем отодвигался? Зачем смущался последней маминой ласки?

Было воскресенье, свободный день, светило солнышко, во дворе под окном старушка из соседнего дома выгуливала собачку болонку в цветнике, посаженном мамой Светланы и Вики.

Светлана стирала белье на кухне. Вика сидела на крыльце, грелась на солнце и наблюдала, как болонка гадит возле маминых цветов.

— Зачем вы, бабуля, устроили собачью уборную у наших окон? — спросила Вика. — Идите к себе.

Вика не сердилась, говорила просто так, от скуки, голосом скучным, не желая портить себе настроение, ей хорошо было от солнечного тепла, а языком она молола без всякого чувства.

Собачка сделала свое дело, тявкнула на Вику и ушла вслед за старушкой, не произнесшей ни слова.

— Вика, — крикнула из кухни Светлана. — Принеси воды.

— Не, — сказала Вика, — Неохота. Не принесу. Лень.

— Да ты что? — возмутилась Светлана. — Я твои рубашки выстирала, а ты…

— А я тебя, между прочим, не просила, — сказала Вика.

— Что ты за человек! — Светлана вышла, гремя ведрами, толкнула ногой Вику и побежала к колонке. Вика засмеялась. А когда Светлана вернулась, таща воду, сказала:

— Вот и хорошо, сама принесла, умница…

Светлана поставила ведра на землю.

— Как же тебе не стыдно! — и заплакала.

— Вот еще! Перестань. Было бы из-за чего реветь…

— Ну, как так можно жить, скажи, как можно? — размазывая по лицу слезы, говорила Светлана.

— Как умею, так и живу. Рассопливилась из-за ерунды.

— Сестра, называется! Тут кошки скребут на душе, а ты…

— С чего это они у тебя скребут?

Вика подняла ведра, чтобы отнести их на кухню, но не отнесла, потому что в эту минуту во двор вбежала Александра Ивановна.

— Девочки, доченьки, — кричала она, — Гришенька пропал, я обегала все кругом, нет его, девочки. С ним беда, чувствую, ушел смерть искать, знаю…

Сбежались соседи, охали, ахали, советовали каждый свое, кто-то предложил разойтись по переулкам — мог ли он далеко уйти? Александра Ивановна как села на ступеньки крыльца, так и не могла встать, ноги онемели, словно отнялись. Вика стояла возле, рассуждая:

— Куда же он мог деться? Может, на рынок двинул проветриться? Ведь засиделся в комнате.

— Не знаю, — стонала Александра Ивановна, — пропал…

— Может, в сквер пошел, на травку посмотреть?

— Слепенький?

— Ну и что? Разве глядеть можно только глазами?

— Что ты такое городишь, не понимаю, — утирая слезы, сказала Александра Ивановна. — Искать надо, а я сижу…

Она ушла, и Вика хотела отправиться вслед за нею, но передумала и снова села на ступеньках крыльца, подставив лицо солнцу. В самом деле, куда он мог исчезнуть? Никуда не денется, найдется, засиделся в душной комнате, пошел погулять, заблудился, выберется, люди помогут.

Прибежала Светлана, закричала с ненавистью:

— Сидишь? Ты чего сидишь?

— А что мне делать?

— Человек пропал, дура, искать надо!

— Ну и ищи!

— Не стыдно?! — сказала Светлана. — Какая же ты свинья!

— Между прочим, если он бросится под трамвай или повесится где-нибудь, не я буду виновата, дорогая сестричка, — злорадно проговорила Вика. — Не я… Зачем ты его ищешь? Ты давно его потеряла и уже не найдешь.

— Была б ты на моем месте, дура злая! — плача, воскликнула Светлана.

Вика махнула рукой, ушла со двора. Какое у нее было хорошее настроение, когда сидела на солнышке, мечтательное, спокойное, а теперь будто и впрямь кошки скребут на душе. Как смеет Светлана на нее орать? Разве это она, Вика, виновата, что Григорий пропал?

Все-таки где он может быть? Не иголка же — человек. Куда отправился? К школьным приятелям?

Вика села на скамеечку в сквере у Тишинского рынка, стала думать. Думать надо было быстро, потому что надвигались сумерки. Но быстро ей не думалось. Впрочем, тише едешь, дальше будешь, и вдруг Вика почти с уверенностью решила, где сейчас находится Григорий. Только в одном месте он может быть.

Она села в автобус и поехала к Ваганьковскому кладбищу.

Григорий сидел у могилы своих родителей, она не ошиблась. Могила находилась в самой глубине кладбищенских тропок и была невидна из-за густой травы и кучи мусора, набросанного, видимо, с соседних могил. Неухоженный, заброшенный клочок земли с воткнутой в него ржавой железкой, на которой вместо имени белой краской начертан номер этого прибежища умерших родителей Григория — их последней и вечной квартиры.

Григорий сидел на траве, прислонясь к ограде. Не было на его лице печали, был покой. И в то же время во всем его облике, в руках ли, лежащих ладонями на согнутых коленях, или в неподвижности застывшего в одном положении тела, проступали обреченность, усталость и отрешенность от этого мира, все-таки живого, наполненного звуками тишины. Если прислушаться, доносился даже звон далекого трамвая, редкие гудки автомобилей, неясный гул большого города, деревья шелестели, мошки роились, птицы кричали, одинокие прохожие шуршали подошвами по песчаным тропкам. Живая жизнь таилась в тишине кладбища, но слышал ли что-либо Григорий, застывший, как изваяние, погруженный в свои мысли?

Затаясь, Вика долго смотрела на него — он не двигался, хотя сидел в неловкой позе. Она устало стояла в отдалении, боясь пошевелиться, выдать неосторожным движением свое присутствие. Но вечно стоять так тоже нельзя, и Вика пошла к нему, протискиваясь между оградами могил, удивляясь, как же он тут шел, где и зрячий-то едва различит узкий проход.

— Это я, Гриша, — сказала она. — Извини, пожалуйста. Дома переполох, все ищут тебя, в милицию сообщили. Не сердись, пожалуйста. Ты бы хоть сказал кому-нибудь. Пойдем домой.

— Сядь тут, Вика, — сказал Григорий, не удивившись ее появлению, не испугавшись и не рассердившись, — сядь.

Она присела на землю рядом с ним.

— Понимаешь, — сказал он почти радостно, — я вышел на улицу и пошел, я сам шел, понимаешь, никого не расспрашивал, только здесь, на кладбище, спросил, и какая-то женщина привела меня сюда. А так я сам шел, все время сам и ни у кого не спрашивал дорогу. Понимаешь?

— Конечно. Значит, ты совсем здоров, ну, только не видишь, а так, значит, все можешь делать самостоятельно.

— А ты? Как ты меня нашла?

— Не знаю. Я и не очень-то искала. Подумала, где ты можешь быть, и догадалась, села на автобус и приехала. Ты всех напугал, но ты молодец, сам нашел сюда дорогу.

— Сам, — сказал он. — И, понимаешь, не так долго шел. Удивительно, правда?

— Совсем не удивительно. Ты молодец. Знаешь, тут все заросло, можно, я повыдергиваю траву?

— Я вижу, — сказал он. — Так и сказал «вижу». — Пусть растет, трава — не мусор.

— Не мусор, конечно, — согласилась Вика. — Ты сам пойдешь домой или вместе?

— Еще посидим немножко и пойдем. Ладно?

— Конечно. Сиди сколько хочешь… А я все же чуть-чуть приберусь, а то накидано всякой всячины. Можно?

— Убери, — сказал он.

Она собирала хлам, набросанный здесь временем и людьми, относила на главную аллею в мусорный ящик, а Григорий по-прежнему сидел в своей застылой, словно бы обреченной позе. Но Вика понимала, что это не обреченность и не отчаяние, а душевный покой, согласие с самим собой, умиротворенность. И она была права — сейчас или, точнее, с той минуты, когда он добрался сюда, ощупал руками осевший, заросший травой могильный холмик, под которым спали его родители, сказал им: «Здравствуй, папа! Мамочка, здравствуй!» — и заплакал, оглаживая теплую землю, он ощутил нечто похожее на радость. С ним случилось самое большое несчастье, но он живет и надо жить. Он постарается жить, изо всех сил постарается. До сих пор он оплакивал себя и свою судьбу, с каждым днем его все больше захватывали безнадежность и желание умереть. Эти чувства остались в нем и сейчас, но пришла надежда, что он сумеет жить дальше. Он сидел, не замечая времени и не думая ни о чем и не вспоминая ничего, отдавшись тому покою и той легкости во всем теле, которые обволакивали его тем больше, чем дольше он сидел. Появившись, Вика не нарушила его покоя, она только напомнила ему о внешней жизни, куда ему надо возвращаться, чтобы продолжать жить и надеяться. И теперь, слушая, как она возится, убирая мусор, как ходит туда-сюда, а легкий ветерок от ее движений шуршит, обдувая его лицо, Григорий испытывал почти благодарность к ней.

— Ты устала, — сказал он, — отдохни, и пойдем.

— Солнце заходит, большое, желтое. Воробей сел на ограду, совсем малыш. А вон там ворона на ветке сидит и качается. Видишь?

Она проговорила «видишь» и испугалась, хотела сказать «прости!», но, наоборот, еще раз повторила:

— Видишь? Она нарочно качается, хитрая. А ветер ей перья раздувает…

— Смешно, — сказал Григорий.

— Смешно!

Вика поняла вдруг, что заплачет, и торопливо ушла за ограду к главной аллее, к мусорному ящику и здесь зарыдала, тихо всхлипывая, боясь, что Григорий услышит. Но он не услышал, потому что, когда, успокоясь, она вернулась, он спросил:

— Пойдем? Или посидим?

— Давай посидим, — ответила она, — одну минуточку, чуть-чуть — и пойдем…

Они посидели чуть-чуть и поднялись, и пошли.

— Я возьму тебя под руку, — сказала Вика, когда они вышли с кладбища. — Так удобнее будет. Ладно?

— Ладно, — согласился он.

Ведя его по улицам к дому, Вика словно смотрела на себя со стороны, глазами прохожих. Ей неловко было, казалось, что все обращают на них внимание, одни сочувствуют, жалеют, другие не осуждают, нет, какое может быть осуждение, но словно настороженно, с затаенным страхом обходят, как больных, от которых можно заразиться. И в то же время она испытывала почти гордость за то, что не такая, как все, что выделяется из толпы, служа поводырем слепому солдату с обезображенным лицом, ощущая даже жертвенность своего поступка.

Теперь почти каждый день Вика стала выводить Григория на прогулку. Сначала это ее тяготило и утомляло, но скоро она привыкла и с легкостью бежала к его дому, где Григорий ждал ее у подъезда. Он слышал ее шаги и улыбался. Нет, она не могла без смятения видеть эту его улыбку, обожженные губы выворачивались, а лицо с прикрытыми маской глазами становилось страшным. Оторопь охватывала ее, но только в первое мгновение, а потом, взяв его под руку, она шла с ним по тишинским переулкам и рассказывала, что делала сегодня, что читала, а он рассказывал ей о своих заботах, а главное, о том, что почти умеет читать пальцами — каждый день Александра Ивановна водила его обучаться науке познания мира осязанием. Он приобретал уверенность в себе, он строил планы на будущее, теперь он уже легко ходил один с палочкой-поводырем, постукивая ею перед собой, собирался поступать в университет на исторический факультет. Правда, в школе он хотел совсем другого, думал тогда, что его судьба быть летчиком, но история ему тоже была по нутру. История — как приключенческие романы, которых он начитался в юности, а историк — все равно что Шерлок Холмс, сыщик, криминалист и философ одновременно.

— Ты не согласна? — спрашивал он Вику.

— Нет, почему же, согласна, очень даже согласна.

Однажды ночью Вика проснулась будто от какого-то толчка, сон сразу ушел, словно она долго спала и хорошо выспалась, хотя спала она совсем ничего. Голова была ясной, в теле легкость, а на душе хорошо, покойно, как в раннем детстве, когда, открывая глаза, она видела над собой улыбающееся лицо мамы и сама улыбалась ей.

Вика лежала, смотрела в рассветный сумрак и ни о чем не думала. Хотя ни о чем не думать нельзя, какие-то мысли о том о сем скользили у нее: хорошо бы купить новые туфли, конфету ей захотелось, «Мишку косолапого», она любила эти конфеты с картиной художника Шишкина, она вообще любила конфеты, это ее слабость, и собирала фантики, фантиков у нее уже сто шестьдесят штук, однако сейчас конфеты роскошь, сейчас людям не до конфет, война только кончилась, и у всех людей иные заботы. Подумав о войне, Вика подумала о Григории, а подумав о Григории, вдруг даже засмеялась, потому что к ней пришла неожиданная мысль.

Впрочем, может быть, эта мысль не была такой уж неожиданной, а подспудно зрела в сознании многие дни и наконец созрела и выбралась наружу неожиданно, в такое неподходящее время — среди ночи.

Мысль эта была проста: она выйдет замуж за Григория.

— Мама, Света, — крикнула она, — эй, вы, просыпайтесь. Быстро!

Обе проснулись в испуге.

— Ничего не случилось, не бойтесь, — смеясь, сказала Вика. — Проснитесь окончательно. Ну, проснулись?

— Проснулись, — сказала Светлана. — Что тебе?

— Слушайте внимательно, — сказала Вика. — Может, свет зажечь? Или вы и так видите меня?

— Видим, — воскликнула мама, — говори, что случилось…

— Ничего не случилось. Я решила выйти замуж. За Григория, — сказала Вика и сама испугалась своих слов, потому что, пока слова не были произнесены, она еще не понимала всей ответственности этого решения, а сейчас будто услышала их со стороны и осознала, как тяжко ее решение.

— С ума сошла, — проговорила Света.

Мама молчала.

— Слышишь, мама? — спросила Вика. — Я выйду замуж за Григория.

— Это несерьезно, девочка.

— Нет, серьезно. Я выйду за него.

— Ты его любишь? — спросила мама.

Вика не ответила. Любит ли она Григория? Откуда ей знать, любит она его или нет, скорее всего, не любит, но она нужна ему, хотя он, наверно, тоже не любит ее, а по-прежнему тоскует о своей дуре Светлане.

Вика оделась, ушла на рассветную улицу, постояла во дворе и подумала, что прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, ей надо пойти к Григорию и объявить о своем решении.

Нетерпеливым звонком в квартиру она переполошила соседей Григория. Дверь ей открыл старик из дальней комнаты, он стоял в кальсонах, в ночной рубашке, испуганно смотрел на Вику, дрожащим голосом спрашивая, что случилось.

— Ничего, — сказала Вика, — извините.

Григорий не спал, разбуженный ее звонком. Она зажгла свет в комнате, чтобы лучше видеть его.

— Не пугайся, Гриша, это я.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Он был без маски. Значит, он спит без нее. Лицо его без привычной для Вики черной материи, прикрывавшей выжженные глаза, надбровные дуги и переносицу, было словно голым и не то чтобы отталкивающим, нет, но, обезображенное, вызывало холод в душе. Вика не могла смотреть на него, ей хотелось сказать: «Прикройся, надень маску», — но она отвела глаза и стала смотреть поверх его головы в белесое окно.

— Ничего не случилось, — сказала она.

Он отвернулся к стене, вытащил из-под подушки маску, торопливо натянул ее, словно поняв состояние Вики. Теперь будто все встало на свои места, перед нею был привычный Григорий, и она снова могла смотреть на него.

— Ведь ночь, Вика, и я подумал: что-то произошло.

— Сейчас в самом деле ночь и все спят. Но я решила не откладывать до утра и сказать, что тебе нельзя жить одному.

Он молчал.

— Ты меня понимаешь? Жить одному тебе больше нельзя. Ну, что ты молчишь?

— А что я могу сказать? — проговорил он с недоумением. — Из-за этого ты и пришла среди ночи?

— Какая сейчас ночь? — воскликнула Вика. — Уже утро, уже воробьи давно проснулись. Теперь послушай, что я тебе скажу, и не торопись кричать «нет», потому что ты должен сказать «да». Слушаешь?

Она оттягивала время, все еще боясь произнести слова, которые перевернут всю ее жизнь. Недавней решимости уже не было, были смятение и страх и словно бы даже желание уйти, убежать, пока роковые слова не сказаны.

— Гриша, то, что я скажу, очень серьезно и решено мною бесповоротно, — голос ее дрожал, она остановилась на мгновение, чтобы передохнуть, унять эту дрожь, и договорила: — Мы должны пожениться, Гриша.

Он издал какой-то странный звук — то ли смешок, то ли всхлипнул, сглотнув слезный комок, подступивший к горлу.

— Возьми меня в жены… Ну, пожалуйста.

Он молчал.

— Я тебя не тороплю. Ты подумай. Завтра я приду за ответом. Но ты должен сказать только «да». Я буду верной женой и помощницей, я буду твоими глазами, увидишь… Я ухожу.

— Вика, — сказал он.

— Нет, Гриша, нет, молчи сейчас, — почти крикнула она.

Решение Вики выйти замуж за слепого уже через несколько часов стало известно всей нашей улице.

Я узнал об этом вечером, вернувшись из института. И побежал к ней. Она была дома. Все были дома — Светлана, мать, — и по их лицам можно было ясно понять, что тут происходило: пылающее лицо Вики, гневные глаза Светланы, поникшая мать, сидящая в обреченной позе.

— Тебе чего? — спросила Вика.

— Выйдем, пройдемся.

— Еще один доброжелатель, — сказала она с вызовом. — Ну, пойдем пройдемся.

Когда мы вышли на улицу, она жестко проговорила:

— За тебя я все равно не выйду, а он один пропадет.

— Я люблю тебя, Вика, — сказал я. — Не обрекай себя на вечное несчастье.

— Да? А если бы я вышла за тебя, то, значит, обрела бы вечное счастье?

— Пойми, ты будешь сиделкой возле него.

— Ты! Умник! — воскликнула она почти с ненавистью. — Скажи, у людей должна быть совесть или нет? Светка отреклась от него, теперь ты, его дружок… Если бы ты был на его месте — а ты мог быть на его месте, — что тогда ты говорил бы? Должна быть у людей совесть или нет?

— При чем здесь совесть? — в отчаянии проговорил я. — Ты перед ним разве виновата?

— Все виноваты, — сказала она, — Светка, ты, я, все…

— Зачем такая жертвенность? Если бы ты его хоть любила.

— Я и тебя не люблю. Если даже Гришка не согласится, я все равно не пойду за тебя, не надейся…

Я кружил по улицам, но успокоиться не мог. Я давно привык к мысли, что она не любит меня, и, хотя все еще надеялся неизвестно на что, все же без ответа сердце мое горело уже иным огнем, оно тлело теперь, как угли, которые вот-вот угаснут совсем или, наоборот, вспыхнут новым, еще более сильным пламенем, если подбросить к ним хотя бы малую щепку. Она была брошена сейчас, эта щепка. Вика, оттолкнув меня и будто лишив надежды, на самом деле всколыхнула все мои чувства, я любил ее, я не мог, не должен ее потерять.

Я пошел к Григорию.

Он сидел за столом перед большой книгой для слепых, елозил по ней пальцами.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, — настороженно ответил он.

— Я люблю Вику, Гриша, тебе это известно. Нет, я не питаю никаких надежд, меня она не любит. Но…

— Не надо, не продолжай, — прервал он меня. — Я не собираюсь на ней жениться, мне не нужна ее жертва, успокойся…

— Она не отстанет…

Я не успел договорить. Дверь распахнулась, и в комнату, задыхаясь, вбежала Вика.

— Ты… ты… — не кричала, а шептала она побелевшими губами, смотря на меня уничтожающим взглядом, в котором была даже не ненависть, а большее — брезгливое презрение. — Знала, что ты пойдешь сюда. Ты подлец. Как ты можешь? Если б ты любил меня, ты бы понял… Уходи!

— Не надо, Вика, — сказал Григорий, — прошу тебя.

— У меня свои счеты с ним, Гриша, замолчи, пусть уходит!

— Вика, — сказал я умоляюще.

— Убирайся! — крикнула она.

Я ушел.

— Завтра, Гриша, — сказала Вика, — мы пойдем в загс!

— Оставь, никуда мы не пойдем.

— Неужели ты не понимаешь, что я не отступлюсь? Мы завтра распишемся, что бы ни случилось, хоть землетрясение.

— Не надо, — сказал Григорий. — Спасибо тебе. Неужели ты думаешь, я могу принять такую жертву?

— Какую жертву? О чем ты говоришь? Я ничем не жертвую, я знаю, на что иду.

— Любить надо, Вика, а я…

— Что ты? Не любишь? Не надо, привыкнешь.

— Это безжалостно, — сказал он. — Говоря так, ты лишаешь меня всякой надежды.

— Какой надежды?

— Встретить человека, которого полюблю.

— Ты его уже встретил. Это я. Я нужна тебе. Я сделаю все, чтобы ты полюбил меня. А надоем, прогонишь. Но я не надоем.

— Ты уже надоела мне.

— Не ври. Я еще не успела надоесть. Завтра, Гриша, мы идем в загс. Завтра мы станем мужем и женой. Виктория Александровна и Григорий Андреевич Тихомировы — красиво звучит!

— Нет, Вика, — сказал он, сердясь, — ни завтра, ни послезавтра, никогда.

— Ну почему? Почему? — она заплакала. — Я хочу замуж, я уже старуха, мне пора замуж, я хочу погулять на собственной свадьбе. У нас будет ребеночек, Гриша. Разве тебе не хочется ребеночка? Я уже придумала — мы назовем его Сергеем. Сергей Григорьевич — как хорошо.

— Не мучай меня, пожалуйста, — ласково сказал он.

Она всхлипнула, вытерла слезы, подошла к нему и, обхватив руками его голову, поцеловала в обожженные губы.

— Хорошо, прости, пусть будет, как было.

И снова все стало, как было. Вика жила своей жизнью, Григорий своей. Он привык обходиться без посторонней помощи, был настойчив, не разрешал себе уныния, стараясь верить в будущее. Вика приходила к нему почти каждый день. Забежит, принесет какой-нибудь еды и уйдет, не засиживается.

Лето подходило к концу, был сентябрь, еще теплый, солнечный, но деревья уже желтели, и Григорий, сидя у окна, слышал их беззвучный трепет, когда во дворе падали первые листья.

Григорий выходил во двор, сидел под деревом или, постукивая своей палочкой-выручалочкой, своим поводырем, шел в сквер к Патриаршему пруду, так по старинке называли Пионерский пруд, где слушал скрип весел и всплеск воды от проплывающих лодок, в которых сидели веселые люди, дышал воздухом, наполненным влагой и пахнущим почему-то грибами.

Однажды Вика, проходя мимо, увидела его тут и долго стояла, глядела, как солнце играет на его лице, как морщит он лоб от прикосновения теплого света, словно солнечная паутина щекочет его. Она подошла, села рядом.

— Это ты? — спросил он, сразу узнав ее: все имело свой запах, свой запах был и у нее.

— Угу, — сказала она. — Хочешь, покатаемся?

— Давай, — согласился он. — Но грести буду я.

Она взяла лодку, он сел на весла и легко, умело стал грести, она только направляла его, чтобы лодка не отклонилась в сторону, плыла ровно.

— Знаешь, чего мне хочется? — спросил он.

— Чего?

— В деревню съездить, к дядьке.

— Возьми меня, а?

Григорий поколебался, ответил:

— Поедем.

Поезд привез их на станцию поздним днем, а от станции случайный грузовик за час домчал до развилки дорог, откуда в полукилометре виднелась деревня.

Была тишина, и была благостность, и было умиротворение вокруг, которое Григорий сразу почувствовал.

— Как хорошо тут!

Вика ничего не сказала, она только вздохнула, впитывая в себя свежесть воздуха и окружающий покой: поле, близкий лес, ветерок, колышущий травы, комбайн, безмолвно застывший в поле, ближние дома деревни, высокую колокольню полуразвалившейся церкви. Это был другой мир, далекий от недавней московской суеты, душевного напряжения и торопливости.

Григорий, наверно, чувствовал то же самое, он стоял, запрокинув голову к небу, ловя лицом дыхание ветра, ноздри его шевелились, губы будто жевали что-то.

— Гудит, — сказал он.

— Что? — спросила Вика.

— Колокол. Слышишь?

— Правда, гудит, — удивилась Вика, хотя ничего не услышала.

Они прошли всю деревню, к крайней избе. Из окон, со скамеечек у ворот на них смотрели люди, смолкая при их приближении. Вика видела их меняющиеся лица, на которых застывали скорбь и жалость, она ловила их взгляды и напряженно улыбалась в ответ, словно гася всем своим видом эту жалость.

Она привыкла к тому, как смотрят на них посторонние люди, и привыкла не то чтобы не замечать выражения их лиц, но не обращать внимания, научившись идти рядом с Григорием с полуулыбкой, наклонив к его плечу голову, будто слушала, что он ей говорит. Григорий всегда чувствовал ее спокойную доброжелательность и оттого легко, без напряжения двигался сам, держа ее под руку.

Но сейчас в нем не было привычной легкости, он будто ощущал взгляды деревенских жителей и, конечно, слышал их тревожный шепот. Кто же этот несчастный парнишка? К какому дому завернет со своей сестричкой, наверно?

Так они прошли всю деревню, к крайней избе, где у калитки стояла высокая дородная женщина, вся воплощение здоровья и силы. Так Вика и описала ее Григорию.

— Это тетя Лена, — дрогнувшим голосом сказал он, приостановился на мгновение и, слегка отодвинувшись от Вики, пошел один к женщине, застывшей у калитки. Она не узнавала Григория, переводя испуганный взгляд то на него, то на Вику. А Вика, умоляюще прижав к груди руки, предостерегая от неосторожного слова, с отчаянной надеждой смотрела на нее. — Здравствуй, тетя Лена, — сказал Григорий. — Это я, Гриша.

Тетя Лена смотрела не на него, а на Вику. Она поняла молчаливую Викину мольбу и воскликнула:

— Ой, боже ж мой, какая радость, а я-то смотрю, кто ко мне движется!

В голосе ее не было ни фальши, ни наигрыша, а были естественное удивление, неподдельная радость.

— Вот сюрприз! А это что за краля такая?

— Это Вика.

— Ах, Вика! — воскликнула тетя Лена, словно давным-давно знала Вику, и засмеялась. — Пригожую ты себе проводницу прихватил, молодец. Дай-ка облобызаю вас, дорогие гостюшки.

Она обняла Григория, трижды поцеловала его в губы, поцеловала Вику, ласково огладив ее своей большой рукой по плечам, глаза ее увлажнились, но она не дала пролиться слезам, весело сказала:

— Ну, припожалуйте в избу, — подхватила Григория под руку и повела к крыльцу.

Собака, гремя цепью, с хриплым лаем бросилась навстречу.

— Обалдел, Бешеный! — вскричала тетя Лена. — На место!

— Полкан! Ты что же? Не узнаешь? — сказал Григорий.

Тетя Лена засмеялась.

— Какой же это Полкан, Гришенька? Полкана давным-давно нет, после него тут знаешь сколько других полканов перебывало, не счесть.

Они вошли в просторную чистую избу.

— Дядя Ваня дома? — спросил Григорий.

Тетя Лена метнула быстрый взгляд на Вику.

— Ваня-то? На курорт Ваня вчера укатил, в Ялту.

— Он на войне был, тетя Лена?

— А кто ж, Гришенька, не был на войне? Все были. Почти все мужики в деревне полегли. А тебе, дружочек, моли бога, повезло.

Она сказала это просто, как само собой разумеющееся.

— Какое уж тут везение? — Григорий усмехнулся.

— Ну, знаешь, голубок, грех роптать. При руках, ногах, косая сажень в плечах, по земле ходишь, а слепота, что ж, беда, конечно, но не гневи судьбу, радуйся, что живешь…

Угощала она их огурцами, помидорами, а главное — картошкой, обыкновенной картошкой с огорода. Но от этой картошки шел домашний, деревенский, парной дух, Вика сроду такую не ела и уплетала за обе щеки, уж и насытилась, а все ела и ела. Что за картошка! Чудо! И Григорий от нее не отставал.

— Ой, тетя Лена, — говорила Вика, — я обжора, извините…

— Кушайте, не стесняйтесь, — смеялась тетя Лена, — это дяди Ванино наследство. Гришенька знает: дядя Ваня у меня мичуринец был, новые сорта выводил, природу переделывал, не ждал милостей от нее. Эта картошка — его изобретение. Картошку он вырастил, а мне детишек хотелось… Не было у нас детишек… Наши детишки — вот, картофля эта, да вишню с рябиной он скрестил, эвон стоит, растет, уродина.

— Ух, — сказал Григорий, — я готов, тетя Лена.

Он похлопал себя по животу — шлеп, шлеп — и засмеялся, и тетя Лена засмеялась.

— Не забыл! — сказала она Вике. — Бывало, Ваня мой, отец Гришки Андрей да Гришка вот, шустрый был малый Гришка, умнут обед, отвалятся от стола и шлеп-шлеп себя по животам, сыты, дескать. Как дети, дурачки озорные… Хорошее было время, молодое, дурное только какое-то…

Она погладила Григория по голове, поцеловала в темечко.

— Как же я рада, что ты приехал, меня, старую, навестил, да и кралю такую привез.

…А потом все трое они сидели на крыльце и слушали дыхание вечерней деревни. Грусть была в наступающих сумерках, умиротворение, покой, словно все прошлое, все пережитое никогда не существовало или только приснилось, а жизнь сосредоточена в этих мгновениях уходящего дня, в тишине и таинственной пустоте деревенского пространства. Тетя Лена обняла Григория, и он привалился к ней, положив голову на грудь. Вика видела, по щеке ее сползла слеза, но Григорий, слава богу, не почувствовал этого, не ощутил дрожи в ее голосе.

Темнело. Из леса полз туман, пахло затхлостью какой-то, то ли речной сыростью, то ли перегнившим трухлявым деревом, как пахнет от старых пней во влажном осеннем лесу.

— Это откуда такая сырость? — спросил Григорий. — От Вихлянки?

— От какой Вихлянки? — сказала тетя Лена. — Нету, сынок, никакой Вихлянки.

— Как нету? Куда же она девалась?

— А так — нету. Была Вихлянка, а теперь болото. А на Савельевом лугу — помнишь Савельев луг? Какое раздолье было! Помнишь? Там ныне топь страшная, не приведи господь. Преобразовали природу, умельцы, копали, рыли, канал прокладывали от Щучьего озера, через болото, к Вихлянке, а болото и поля съело, и Вихлянку нашу. Все мы тут копали, вот и покорили природу, Вихлянку погубили, поля в топь превратили. Отомстила нам природа…

…На ночь Вика и Григорий устроились в сарае, на сене. Прежде, до войны, там всегда спал Григорий, а для Вики это были новые ощущения, она никогда не жила в деревне и не знала, как, оказывается, интересно, хорошо и тепло лежать на мягкой перине из сухой травы, видеть сквозь щели в крыше мерцание звезд, слышать шуршание кур на насесте. Но это ли было главным. Совсем нет! Главным было ощущение тепла тела Гриши, который лежал рядом с ней. Так близко лежал, что она слышала биение его сердца.

— Все меня жалеют, — сказал Григорий. — Тетя Лена тоже пожалела, не сказала, что дядя Ваня погиб. Я по голосу ее понял, погиб, одна она. И ты меня жалеешь, Вика. Знаешь, как обидно чувствовать, что тебя жалеют.

— Гриша, милый, я все понимаю, — сказала Вика и придвинулась к нему, положила руку на его руку, — ты прав, я тебя жалела, а сейчас нет, не жалею. Не жалею, Гриша. Ты для меня стал как родной человек.

— Ты хорошая, — сказал он и повернулся к ней и неловко поцеловал ее в губы.

Она обняла его, заплакала, прижимаясь, ища губами его губы, но ощущала не лицо его, а маску и сорвала ее и, плача, целовала глазные впадины, обожженный нос…

Произошло то, что должно было произойти. Они лежали в полутьме сарая, и она не стыдилась своей наготы, шептала:

— Вот мы муж и жена.

Он гладил ее по волосам, испытывая незнакомое чувство — обновления и благодарности не к этой девочке, нет, а к жизни, подарившей ему и надежду, и ощущение нежности, жалости, да, да, жалости к другому человеку. Это удивительно: он так долго испытывал постороннюю жалость к себе, что словно забыл об ином чувстве, о том, что может сам жалеть другого. Это была особая жалость, возвышающая его и Вику, слабую девочку, которая доверилась ему и которую он должен отныне защищать и беречь. Недавний солдат, мальчик, беспомощный слепец, он будто прозрел, обрел силу и стал мужчиной…

Вика заснула у его плеча.

Он тихо сполз на землю, вышел из сарая, пошарил вокруг своей палкой-поводырем и выбрался за калитку.

Прогудел колокол, значит, опальный, безъязыкий, он еще был жив и ворчал, как прежде. То ли звал к себе, то ли, наоборот, пугал. Григорий пошел на его стон — зачем, куда, сам не знал. Он был переполнен новыми чувствами, знал, что стоит на пороге новой жизни, все прошлое ушло, все несчастья забыты, и ему было легко, радостно идти.

Неожиданно ноги его провалились во что-то мягкое, холодное, чавкающее. Он с омерзением отпрянул назад, но и сзади не было опоры, ноги проваливались в холодную жижу. Топь была всюду — и спереди, и сзади, и справа, и слева — как он забрел сюда! Она тащила его вглубь, чавкала, булькала, ноги вязли все глубже и глубже…

Бывшая Вихлянка не отпускала его. Гудел вечным гулом безъязыкий колокол.

Нашли Григория утром. Он захлебнулся болотной жижей. Топь держала так крепко, что вытащили его только к полудню.

Похоронили через сутки на деревенском кладбище.

Вика не ходила на кладбище, она сама будто умерла. Сидела в избе, не двигаясь, молча, не замечая, не слыша внешней жизни. На коленях ее лежала маска Григория, которую он оставил на сене в сарае, когда она спала счастливым сном. Она сидела, смотря на эту маску, сидела день, ночь, еще день, и сон не брал ее. А потом сразу, в одно мгновение рухнула, тетя Лена едва успела ее подхватить и, уже спящую, дотащить до кровати.

Спала она сутки, а проснувшись, встала, сжевала помидор, но ее тут же вырвало, сказала:

— Спасибо вам, я уезжаю, извините, — и пошла на слабых ногах из избы.

— Куда ж ты такая? — сказала тетя Лена. — Не отпущу тебя, слабую. Сил наберешься, поедешь.

Но Вика словно не слышала. Она пошарила за пазухой, вынула Гришину маску и надела ее на себя.

— Это еще зачем! — воскликнула тетя Лена.

— Оставьте меня! — железным голосом сказала Вика. — Я теперь буду так жить.

— Да разве можно, милая, голубушка?

Но Вика не слушала, вытянув руки, она спустилась с крыльца, мелкими, осторожными шажками побрела к калитке, но свернула к собачьей конуре, споткнулась о полено и упала, ударившись лицом о землю.

Она не вскрикнула, поднялась, побрела дальше, однако, боже мой, куда же она брела? Хотела, наверно, к калитке, а шла в огород. Упала, поднялась, пошла по грядкам.

Тетя Лена не двигалась, с ужасом смотря на нее, это было нелепое и страшное зрелище. Сама с собой играет девочка в прятки? Какая уж тут игра! Бедная Вика металась по узкому пространству двора с таким безысходным отчаянием, что тетя Лена вскрикнула и бросилась к ней и зарыдала, прижимая Вику к груди.

— Разве ж можно себя так казнить, милая?

— Доведите меня до калитки, — холодно, отстраняя ее, жестким голосом сказала Вика. — А там я сама пойду…

Потрясение смертью Григория, казалось, оглушило ее, она не слышала ничего вокруг, только отчаянный вопль в самой себе, заглушавший все внешнее, крик боли и вины: она, она виновата в гибели человека, одарившего ее светом близости, ставшего ей самым дорогим из всех людей. Она должна понести наказание — испытать все, что испытал он, потеряв зрение, и прожить жизнь так, во тьме, как должен был он ее прожить. Она окаменела в своем решении. Пусть что хотят говорят люди, каждый сам себя судит. Маску она не снимет никогда.

Тетя Лена, поняв ее отчаянное упрямство, довезла ее до Москвы, до самого дома.

Вика жила в оцепенении. Она училась жить в темноте, ощупью. Смотреть на нее нельзя было без слез, И понять невозможно. Это было какое-то бессмысленное самоистязание.

— Вика, дорогая, — говорил я, когда она выходила на крыльцо в черной маске Григория, закрывающей пол-лица, и брела в булочную, шаря перед собой палкой, — что ты делаешь? Не губи себя! Я люблю тебя, Вика. Ты необыкновенный человек, но зачем такая жертвенность? Кому это надо?

Она не отвечала, шла с отрешенным лицом.

Мог ли нормальный человек поступить так, как она? Всем было ясно: Вика заболела, сосредоточившись на своем горе. Ее надо лечить.

Но свершилось неожиданное: Вика вдруг поняла, что беременна, что в ее теле зарождается другая жизнь — продолжение Гришиной жизни. Ее жизнь теперь не принадлежала ей, и потому она должна снять черную маску с лица и существовать, как все люди. Ребенок — вот ее искупление и ее судья.

И Вика сняла маску.

Однако ничто не проходит бесследно: прожив в темноте больше месяца и сразу сдернув маску, она и вправду едва не ослепла от яркого белого света. Очки с толстыми стеклами преобразили ее. Не преобразили, нет, а обезобразили.

В положенное время родился мальчик, которого, как и хотела Вика, она назвала Сергеем.

Через год вышла замуж Светлана за веселого, увешанного орденами лейтенанта, и скоро у них родилась дочь Танечка… Жизнь брала свое, все становилось на свои места: забывались прежние обиды, приходили новые надежды. Викиному сыну Сереже было два, а может быть, уже и три года, когда Вика вдруг остановила меня на улице. Все это время я для нее словно не существовал и потому сам едва кивал при встрече. Зачем она вдруг остановила меня? Зачем заговорила после стольких месяцев пренебрежительного молчания?

— У тебя есть что-либо почитать про сыщиков? — спросила она.

— Шерлок Холмс есть, — ответил я, недоумевая.

— Читала, — сказала она, махнув рукой. — Ну, тогда про любовь.

— «Анна Каренина».

— Ну ее. Все там неправда.

— То есть как так неправда? — я обиделся за Толстого, да и можно ли разве столь категорично и безапелляционно отмахиваться от авторитетов?

— Конечно, неправда. Ее мне совсем не жаль, мне Каренина жаль. Скажи, — вдруг спросила она беспечным голосом, — ты правда очень сильно меня любил?

— А ты не знаешь? — я отвернулся, мне вдруг смешно стало: очки едва держались на кончике ее носа и что-то карикатурное появилось в ее облике.

— Неужели любовь проходит? — спросила она.

— Не надо, Вика, — сказал я. — Не будем об этом.

— Не будем, — согласилась она. — Ну ладно, перечту «Анну Каренину», про Вронского, подлеца, почитаю.

— Пожалуйста, заходи, дам.

— Спасибо, я в библиотеке возьму. Будь здоров, не кашляй.

— Что?

— Не кашляй, — сказала она. — Ты глуховат стал? Да?

Она пошла своей дорогой, я своей. Зачем она меня остановила? Зачем затеяла этот нелепый разговор? Искала примирения?

— Ха-ха, — сказал Адуи, как всегда, объявившийся неведомо откуда, — я одобряю тебя, хотя ты ничего и не понял. Она пришла не твоей любви искать. Она боялась, что свою любовь забудет, дурачок. Ты мой достойный ученик.

Боже мой, а ведь он прав, он прав, я только сейчас понял, что именно это хотела она узнать от меня. Увы, стоило очутиться здесь, в потустороннем мире, чтобы понять такую элементарную вещь…

— Хвалю тебя, — сказал Адуи. — Разве его поступок недостоин моей похвалы, Трижды Величайший? — с торжеством спросил он.

— Здесь я наказываю и награждаю. — Трижды Величайший отмахнулся от Адуи, как от назойливой мухи.

— Неужели ты не понимаешь, как мне приятно видеть своих учеников: они везде и всюду, они неизменны от века.

— Гордыня съедает тебя даже здесь. Почему я разрешаю тебе такую свободу? Ты шут, ты тешишь меня, забавляешь. Но знай, и моему терпению есть предел.

— Не надо, не говори так, Трижды Величайший, ты любишь меня. Ты это я, я это ты. Потому и люди, проклиная, на самом деле поклоняются мне. Каждый из них — я. Ну, значит, и ты. Я верно говорю? — спросил он меня. — Она не искала твоей любви. Не обольщайся!

Я не обольщался, я всегда знал — она не любила меня.

Не любовь двигала ею, а жертвенность, так характерная для многих в те годы.

С тех пор я не видел ее много лет. Но однажды — полжизни уже прошло — она нашла меня.

Я открыл дверь квартиры и сразу узнал ее. И ощутил не то чтобы волнение, но какое-то беспокойство — все-таки юношеские забытые чувства, как слабое, затухающее эхо, видимо, не покидают нас даже с годами. Но когда она сказала:

— Бог мой, как ты изменился. Потолстел, стал, как колобок, — я засмеялся и успокоился.

Она держала очки в руке. Зачем? Знала, что они не идут ей, и хотела, чтобы я увидел в ней прежние, знакомые, привлекательные черты? Возможно. Если так, то я, наверно, увидел это, но увидел и следы времени. Ей, да и мне, было тогда за сорок, и морщины легли вокруг ее глаз, а седина тронула волосы.

— Сережа, мой сын, сын Гриши, — с ударением подчеркнула она, — сын твоего друга, кончил в этом году школу, хорошо кончил и уже подал документы в институт. В нем вся моя жизнь, все мои надежды.

Я молчал, опустив голову, понимая, куда она клонит и наивно думает, что я могу чем-то помочь ее сыну.

— Ты слушаешь? — спросила она.

— Конечно, — я поднял глаза, взглянув в ее бледнеющее от волнения лицо.

— Я боюсь. Вдруг неудача? Такой конкурс, но конкурс, ты сам должен знать лучше меня, половина дела…

— Ну почему?

— Не надо, не изображай неведение. Всем известно, что у каждого директора или, как там его, ректора, есть особый список тех, кого необходимо принять. Если бы Сережа попал в этот список! Я хочу, чтобы он учился в Институте международных отношений.

— Ты хочешь? Или он?

— Он, конечно. Но это одно и то же, — гордо сказала она, — у нас с сыном нет разногласий. Я хочу, чтобы он увидел мир.

— Вика, ты ошибаешься. Ну чем я могу тебе помочь?

— Ах, не знаю. Может, ты шишка какая-нибудь.

— Увы! Чего нет, того нет.

— Ну, тогда, может, знакомства есть, связи… Ах, господи! — с отчаянием воскликнула она. — Бегаю, унижаюсь. И неужели все впустую? Если он сейчас не поступит, значит, придется идти в армию, и тогда-тогда годы пропадут. Упущенное время — это катастрофа. Один телефонный звонок — и все было бы решено.

— Неужели ты веришь в силу телефонного звонка?

— А ты нет? Все сейчас живут так и все всё делают по знакомству. У меня нет знакомых, я одна, вот и бегаю, ищу… Все-таки, может, есть у тебя какой-нибудь влиятельный человечек? Может быть, надо заплатить… Я наскребу, я займу, я все продам, но найду нужную сумму…

— Одумайся, что ты говоришь!

— Ну поищи кого-нибудь. Умоляю… — Она заплакала.

— Не надо, не плачь, пожалуйста… Хорошо, я подумаю, подумаю, — сказал я, чтобы успокоить ее.

— И на том спасибо. Я позвоню через неделю…

Я проводил ее до лифта. Что-то жалкое было в ней. Она молча вошла в лифт, улыбнулась, вернее, попыталась улыбнуться, но не получилась у нее эта улыбка — стыд, раздавленность, унижение были в ее глазах, в ее лице.

Через два дня она позвонила. Сухо, раздраженно, так, словно я был в чем-то виноват, сказала:

— Я имела глупость проговориться Сереже о том, что хочу ему помочь… Тебе не придется утруждаться. Сережа забрал документы. Поступать никуда не будет, потопает, дурак, в армию.

Она повесила трубку.

Это была наша последняя встреча и последний разговор.

…— Извини, Трижды Величайший, — сказал Чалап, — но в преддверии ждут твоего суда новые грешные души. Пусть ждут или ты вынесешь им приговор?

— Надо, значит, надо, — вздохнул Трижды Величайший. — Как мне надоело выслушивать их лепет, все праведники… А ты отправляйся на свое место! — Он ткнул в меня пальцем.

Никому не дано быть свидетелем, как совершается суд Трижды Величайшего. И хотя мы все, обитающие ныне здесь, прошли через эту процедуру, никто не видел Трижды Величайшего, а только слышал в кромешной тьме его грозный, наводящий ужас голос, звучавший неизвестно откуда, со всех сторон.

— Гаси светильники, Чалап, — сказал Трижды Величайший, а я вылетел в окно и понесся куда-то столь стремительно, как никогда не летал, очевидно, Трижды Величайший, ткнув в меня пальцем, не рассчитал свою силу.

Пространство скрипело вокруг меня, я словно пролетал сквозь множество земных игрушечных воздушных шаров, но они не лопались, а только со скрежетом выталкивали меня из себя. Мелькали какие-то тени, слышались крики, шорохи, словно те миры, сквозь которые я летел, терлись друг о друга прозрачными своими оболочками. Как долго я летел, не знаю. И, хотя тут нет ощущения времени, все же летел я, наверно, по земным понятиям, несколько часов, которые здесь промелькнули в сотую долю секунды. Я оказался в ином каком-то мире, не в том, где обитал на Аллее Стенаний, наполненной воплями бывших жителей земли. Тут никто никого не наказывал. Обитатели здешнего пространства были в отличие от меня почти материальны. До них, если бы захотел, я мог бы даже дотронуться. Удивительно, но я узнавал их. Да, конечно, многие знакомы мне с давних пор, еще из прежней жизни.

Я не мог не верить себе самому, но, право же, я знал их. Разве это не доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский мчится на верном Россинанте? Еще мгновение, и он сразится с ветряными мельницами. Куда я попал? Вот Буратино дерзко смотрит на злого Карабаса Барабаса. А дальше — быть не может! — она, Татьяна Ларина, с послом испанским говорит. Слащавый Чичиков беседует с благостным Маниловым, Джульетта целует Ромео предсмертным поцелуем.

Я не обманывался — мир, куда я влетел от пинка Трижды Величайшего, был наполнен книжными героями. Дубровский, Раскольников, князь Мышкин, король Лир, Скутаревский, Катюша Маслова, Нехлюдов, Григорий Мелехов, юный Вертер. И тут же какие-то уродцы, бесформенные, безликие существа.

Я пролетел мимо них в одно мгновение, узнав, что мысль человеческая вечна, бессмертна, реальна. А уродцы, которые неприкаянно сновали между ними, — несчастные дети бездарных и конъюнктурных сочинителей, живших в разные времена.

Я пролетел мимо, сквозь них и влетел в другое пространство, тут клокотали, жужжали бесформенные какие-то тучи, множество звучащих клубков, будто рои мух или пчел. Многие плыли возле меня, как ленивые медузы, многие растекались, словно тесто, иные вздувались пузырями и с треском лопались, и снова вздувались. Все издавало запах, все пахло или благоухало, как букет роз, или исторгало зловоние подобно выгребной яме.

Я оказался в гуще одной такой жужжащей, звенящей тучи, внутри ее будто черви ползли, извивались, шуршали длинные полосы. Я узнал — это был рой моих собственных слов. Какой ужас — вся эта куча пахла не так уж приятно, одно лживое слово своим тлетворным духом перекрывало запах множества правдивых слов.

Я влетел в собственные слова и мгновенно вылетел оттуда.

Слова, слова — я еще слышал их жужжание, их запах. Мои и чужие слова. Многим из них я когда-то верил, поклонялся, служил, а от них, увы, несло зловонием.

Почему я здесь? За что несу наказание? За что терзаюсь совестью? Я все забыл — свои поступки, слова, своих близких, забыл друзей и недругов. Впрочем, были ли у меня подлинные друзья и настоящие недруги? А я сам? Был ли я чьим-либо другом или недругом? Не помню, здесь нет памяти о прошлом. Но я знаю, что жил, как многие, тихо, не ропща, исполняя все то, что предписано, не занимался ниспровержением авторитетов. Я был послушным. За что же томлюсь вечными муками совести? Неужели за то, что жил именно так, а не иначе? Теперь уже все забыто. Осталось одно: нести вечное наказание рядом с миллионами бывших грешников и подонков — воров, взяточников, приспособленцев, демагогов, клеветников. Я их терпел в той жизни, теперь терплю здесь. Им воздается поделом, но мне-то за что? За послушание?

Вихрь нес меня от бывших моих слов все дальше и дальше в иное, другое пространство. А это? Куда я теперь попал? Здесь не было ни мытарей, ни судей, здесь обитали… нет, не может быть, здесь обитали древние, давным-давно потерявшие власть бывшие властители людских судеб. Всесильные, могучие хозяева бессмертной вселенной и суетного земного мира, величайшие, грозные боги. Да, это так, здесь обитали бывшие жители Олимпа. И их постигло наказание? Страшное наказание. Нет большей казни для тех, кто был всесилен, лишиться власти. Людские страдания, людская кровь, детский плач, страх смертных, их трепетное, испуганное поклонение, их униженное рабство — все это потерять и ютиться в жалком бесславии, в забвении? О, незавидна судьба тех, кто когда-то назывался мудрейшим и бессмертным. Обладание властью означало для них вседозволенность, ибо законы, устанавливаемые для смертных, были необязательны для них. Осуждая и наказывая людей за мнимые и действительные грехи, поливая землю человеческой кровью и слезами, они, вседержители власти, позволяли себе все. Они жили в вечной сваре, ненавидели друг друга, обкрадывали один другого, прелюбодействовали, завистливо опутывали себе подобных клеветой. А всю эту компанию возглавлял коварный Зевс-громовержец, отцеубийца и развратник. Подумать только, смертные люди верили им, поклонялись, умирали за них, старались умилостивить лестью и взятками жертвоприношений. Они и сейчас грызлись здесь, как мелкие торговцы на базаре или как свора злых голодных собак. Кто-то из них — неужели Ганимед, юный виночерпий, прославившийся еще и тем, что склонял богов мужского пола к сожительству? — ну да, он, смазливый Ганимед, пнул меня, когда я пронесся мимо него, я вылетел из обиталища бывших властителей, мгновенно оказавшись во дворце Трижды Величайшего, читающего Книгу Судеб.

— Ну-ка, Чалап, — сказал Трижды Величайший, — найди этого сопляка Рахасена. Что он вытворяет на земле?

Чалап перевернул еще страницу.

И в Книге Судеб возник утопающий в зелени, залитый солнцем, величественный в своей красоте город на берегу голубого океана, два бесконечной длины моста будто висели в воздухе над заливом и проливом, поток машин двигался по ним. Небоскребы, роскошные виллы, дворцы, толпы белых и черных людей… Огромный зал какого-то собрания. С высокого председательского места встал человек и торжественно провозгласил:

— Сотоварищи делегаты, слово предоставляется президенту Соединенных Штатов Америки.

— Что это? — хмурясь, спросил Трижды Величайший. — Куда ты меня затащил? Мне Рахасен нужен, а это что? Что это за сборище?

— А ты не помнишь? — засмеялся Адуи. — Ты, конечно, забыл? Забыл, Ничего Не Забывающий? По земному летосчислению это тысяча девятьсот сорок пятый год, город Сан-Франциско, образование людьми Организации Объединенных Наций…

— Извини, всесильный, не гневайся, — взмолился Чалап. — Я сейчас найду Рахасена.

— Ты без конца все путаешь, — хмуро сказал Трижды Величайший. — Ищи. Мне надоело ждать… — Однако увидел, как на трибуну поднялся невысокий, с острым лицом человек в очках, вгляделся в него и остановил Чалапа: — Погоди!

Человек на трибуне говорил:

— …Фашизм целиком не исчез вместе с Муссолини. С Гитлером покончено, но семена, посеянные его сумасбродной идеологией, имеют прочные корни в слишком многих фанатических умах. Легче убрать тиранов и уничтожить концентрационные лагеря, чем убить идеи, которые привели к их возникновению и дали им силу… Силы реакции и тирании во всем мире будут стараться нарушить единство Объединенных Наций. Даже теперь, когда военная машина стран «оси» разбита в Европе, и до самого основания, они будут предпринимать попытки внести раскол в наши ряды. Они потерпели неудачу. Но они попытаются вновь. Они пытаются даже сейчас. Принцип «разделяй и властвуй» был и остается их планом. Они все еще пытаются заставить одного союзника подозревать другого, ненавидеть другого, покинуть другого. Но я знаю, что говорю от имени каждого из вас, когда заявляю, что Объединенные Нации останутся объединенными… На наши решительные действия возлагали надежды те, которые пали, те, которые сейчас живут, и те, которые еще не родились, надежды на мир свободных стран с достойным уровнем жизни, на мир, в котором будет работать и сотрудничать дружественная цивилизованная семья народов… Постараемся же не упустить этот великолепный случай установить во всем мире господство разума, чтобы с божьей помощью создать длительный и прочный мир.

— Клятвы! Клятвы! — злорадно воскликнул Адуи. — Это ты, Трижды Величайший, научил его бомбометанию? Ведь это он стер с лица земли несколько городов.

— А кто тебя учил твоему ремеслу, гордец? — спросил Трижды Величайший. — Хватит, Чалап, где Рахасен?

…Рахасен шел по поселку, ища Некрасовскую, 28. За заборами лаяли собаки, в домах горели холодные огни телевизоров, дорога была безлюдна, в небе светила луна. В застоявшейся дождевой луже барахтался человек, силясь подняться. Вокруг него бегал мальчик.

— Папа, вставай, ну, пожалуйста, папочка! — взывал он отчаянным голосом. — Помоги папе, дяденька! — Мальчик заплакал.

Он сам был весь в грязи, мокрый, жалкий, и хотя Рахасен подумал, что ему надо идти туда, куда он идет, и незачем останавливаться, однако человеческий детеныш смотрел на него непостижимым каким-то взглядом, и Рахасен, не понимая, зачем и почему подчиняется этому детскому взгляду, встряхнул его отца, поставил на ноги, прислонив к забору.

Дача Сергея Григорьевича была крохотным садовым домиком, сооруженным им и Катенькой еще в лучшую пору их супружеской жизни. Все кипело тогда под руками молодого, энергичного Сергея Григорьевича, сына моей Вики, Виктории Александровны, возводившего это загородное гнездышко не столько для себя, сколько для любимой Катеньки и лопотавшей первые слова доченьки.

Завязав шарфом простуженное горло, Сергей Григорьевич смотрел телевизор. Показывали футбольное состязание. Он не был поклонником футбола, ему все равно было, за какую команду болеть, и обычно он болел за ту, которая проигрывала.

Рахасен открыл дверь и едва переступил порог, как экран телевизора погас.

— Не пугайтесь, — сказал Рахасен, — это я, здравствуйте.

— Вы? Опять вы! — не испуганно, а возмущенно крикнул Сергей Григорьевич. — Что вам нужно? Кто вы? Убирайтесь вон! Вызову милицию — вы преследуете меня.

— Не размахивайте руками, — сказал Рахасен, садясь в кресло у журнального столика, где лежала красная папка, которую привезла сюда Людмила Павловна.

— Вон! — заорал Сергей Григорьевич. — Немедленно вон!

— Не ори, — досадливо морщась, сказал Рахасен. — Мы с тобой еще не завершили наше предприятие. Сядь, ну! — приказал Рахасен.

Сергей Григорьевич не то чтобы испугался, но вдруг отчетливо понял, что перед ним больной человек и лучше не связываться, а избавиться от него хитростью.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал он, — сяду. Вот сел. Что дальше? Что тебе нужно от меня теперь?

— Все то же: душа.

— Ты не оригинален, — Сергей Григорьевич усмехнулся, — ведь я уже отдал ее. Другой у меня нет.

— Сделка еще не завершена: нужна расписка.

— Только-то всего! — воскликнул Сергей Григорьевич. — Значит, и в вашей канцелярии формалисты? Как зовут вашего главного бюрократа? На чье имя писать?

Сергей Григорьевич вынул из кармана трехцветную шариковую ручку.

— Я готов.

— Нет, расписка должна быть написана кровью.

— Ах вот оно что! Ну да, я забыл, у чертей таков порядок. Однако я боюсь боли и резать палец не буду. Вот, пожалуйста, тут красная паста, я распишусь, сойдет.

— Не торгуйся, — сказал Рахасен. — Иначе я вынужден буду тебя убить. Тебе хочется жить?

— Кому же не хочется жить? — спросил Сергей Григорьевич. — Ты ведь тоже хочешь жить.

— Увы, — Рахасен покачал головой, — я бессмертен, я не знаю, что такое смерть. Впрочем, что такое жизнь, я тоже не знаю, — вдруг задумчиво и устало проговорил он. — Это знание присуще только вам, людям. Что есть жизнь? Что есть смерть? Я не знаю. Не торгуйся, распишись на любом клочке, и я уйду, — тихо, почти с мольбой сказал Рахасен.

— Зачем тебе именно моя душа? — в тон ему доверительно спросил Сергей Григорьевич, мягко, как врач больного.

— Не обязательно твоя, но так уж случилось и дело нужно довести до конца. Так велит Трижды Величайший…

— Это кто? Твой начальник? Сатана?

— У Трижды Величайшего много имен. Дьявол, Иблис, Сатана, вы, люди, придумали ему множество других имен. Впрочем, твоя душа нужна мне самому…

…— Что он мелет? — воскликнул Трижды Величайший. — Чей он выродок? Где его мать, Чалап? Я же приказал, пусть явится. И он и она, они оба достойны наказания. Где же она? Или ты забыл?

— Как я мог забыть, Трижды Величайший? — солгал Чалап, потому что он и в самом деле забыл.

Однако лгать Трижды Величайшему было бесполезно, он не был бы повелителем царства тьмы и судьей человеческих душ, если бы не отличал правды от лжи.

— Почему я прощаю тебе все? — спросил Трижды Величайший. — Далее ложь, которой ты научился у людей? А? Когда-нибудь моему терпению придет конец.

— Не огорчайся, Трижды Величайший, — смиренно сказал Чалап. — Прости. Лгу и сам не знаю зачем, во лжи есть сладость…

— Сладость? — Трижды Величайший снисходительно усмехнулся. — В чем? Не меня же обманываешь. Сам себя. Мнимое выдаешь за действительное. В самообмане сладость? Это людские уроки разъедают вас всех. Куда вы идете, Чалап? Обольщая самих себя, обманывая самих себя, ведь разрушаете сами себя, и впереди вас ждет не бессмертие, а гибель. Страху — вот чему вам надо учиться у людей, а не самообману…

— А разве мы, твои слуги, не боимся тебя, твоего гнева? Куда мы идем? За тобой, Трижды Величайший…

— За мной? — вскричал вдруг Трижды Величайший, смотря в Книгу Судеб. — Ты послушай, что бормочет этот выродок! Это называется служением мне?

…— А тебе-то зачем моя душа? — спросил Сергей Григорьевич.

— Зачем? — повторил Рахасен. Этот вопрос поставил его в тупик. Прежде, когда он впервые явился в кабинет Сергея Григорьевича, он, выполняя волю Трижды Величайшего, надеялся напитаться тем злом, которым, как ему казалось, напичкана душа всякого человека. Однако не получил тогда того, что хотел. Может быть, только самую толику. Этот человек оказался не тем, кого он должен был найти на земле: в душе его не ощущалось твердости. Теперь же и у самого Рахасена не было твердости, он словно еще сидел на лесной поляне, разглядывая земной цветок.

— Какая польза черту от моей души? — спросил Сергей Григорьевич, усмехаясь. — Оставь меня в покое, иди с богом.

— Нельзя, — сказал Рахасен, — наш обмен уже состоялся. Нужна только расписка. Таков закон Трижды Величайшего. Ты человек. В тебе тайна. Как в каждом из людей.

— Тайна? Во мне? — Сергей Григорьевич засмеялся. — Какая же?

— Не знаю. Получу расписку и узнаю, что знает человек.

— А что знает человек? Что может знать человек? Он не знает даже, зачем живет.

— Человек знает все, — сказал Рахасен. — Ты человек и должен знать все.

— Но я-то именно ничего и не знаю. Я в самом деле не знаю ничего. Не знаю даже, зачем купил чемодан. Ты можешь объяснить, зачем я купил чемодан? Объясни, и я дам расписку.

— Какой чемодан?

— Кожаный, на колесиках. Черт должен это знать, а ты самозванец. Тебе лечиться надо, иди, я устал, — миролюбиво сказал Сергей Григорьевич.

— Не торгуйся! Пиши. Иначе я должен тебя убить.

— Очень страшно! — усмехнувшись, сказал Сергей Григорьевич. — Прежде люди продавали душу дьяволу, ища знания, а ныне ты, называющий себя сыном сатаны, ищешь тайну познания у людей. Как меняются времена!.. Все! Хватит! Побеседовали! — вдруг закричал Сергей Григорьевич. — Довольно валять ваньку! Пошел вон! Ну, убирайся подобру-поздорову!

— Неужели ты хочешь умереть? — почти печально спросил Рахасен. — Твой срок еще не пришел, еще успеешь прийти к нам. Там тьма, человек. Там пустота, забвение. Не торопись.

Когда-то, еще в институтские времена Сергей Григорьевич занимался боксом и даже делал кое-какие успехи, но однажды на городских соревнованиях получил жестокий нокаут и уже не смог преодолеть робости перед рингом. Он не любил уличных драк, и если, бывало, приставали к нему хулиганы, то он отделывался от них миролюбиво, без кулаков, хотя раза два за всю жизнь ему все же довелось вспомнить свое мимолетное боксерское прошлое. Ему надоел непрошеный гость, его назойливая бесцеремонность, хватит, пора выталкивать в шею.

— Довольно болтовни! — сказал Сергей Григорьевич, хотел подняться с кресла, но почувствовал, что не может сделать ни одного движения. Тело его одеревенело, он с ужасом увидел, как преобразился Рахасен, будто сбросил маску, обнажив подлинное свое лицо, лицо дьявола.

Словно удар молнии пронзил Рахасена. Такого он не испытывал никогда, его сотрясло всего, нет, не так, как недавно в электричке, а в сотню раз сильнее. Он понял, это гнев Трижды Величайшего поразил его. Рахасен схватил со стола нож, хотя не знал еще, как надо с ним обращаться. Но гнев Трижды Величайшего сотрясал его, и Рахасен замахнулся.

«Он в самом деле дьявол! — в отчаянии подумал Сергей Григорьевич, поняв, что сейчас нож вонзится в его тело. — Стой, хорошо, я распишусь, — хотел он крикнуть, но не крикнул, хотя и мог, на это еще нашлось бы у него сил. Не крикнул, потому что тут же его охватило иное чувство, будто мимолетное воспоминание о юности, о том, что когда-то, так недавно он был смел, решителен и не боялся ни ножа, ни огня, ни смерти. — Нет, — зная, что это последние секунды его жизни, мысленно сказал он сам себе, — нет, будь этот сумасшедший и в самом деле сатаной».

Рахасен понял, куда надо ударить: в самое уязвимое место человека, в сердце. Гнев Трижды Величайшего неотвратимо направлял его руку. Но и глаза человека, ждущего смерти, были как обжигающий огонь…

Случилось невероятное — Рахасен отбросил нож, закрыл руками лицо. Неужели он, раб, преодолел то, что непреодолимо, — волю властелина потустороннего мира?

Он, свершивший невероятное, был жалок сейчас. И Сергей Григорьевич, поняв, что смерть обошла его, вдруг, в свою очередь, сжалился над странным и, конечно же, больным своим посетителем.

— Ну, хорошо, ладно, — сказал он, — я распишусь, а ты оставь меня навсегда, я устал от тебя. Где расписаться?

— Все равно, — устало сказал Рахасен, — хоть здесь.

Он поднял с пола газету, положил рядом с нею нож.

Морщась от боли, преодолевая судорогу, еще сковывающую его тело, Сергей Григорьевич полоснул лезвием по пальцу, капнул кровью на газету и расписался ногтем.

…— Что произошло?! — воскликнул Трижды Величайший. — Он ослушался меня? Он взбунтовался? О каком знании этот выродок толковал человеку? Какую тайну захотел узнать? Его надо наказать, Чалап. Пусть варится в котле у своей маменьки вместе с земными грешниками.

— Но это невозможно, Рахасен — не человек…

— А кто же? Кто он? Чего стоит его расписка теперь? Он взял человеческую душу, но уже не для того, чтобы ожесточить себя. А я за этим его посылал! Он захотел познать какие-то земные тайны. Еще шаг, и он заразится всеми людскими болезнями. Человек неизлечимо болен, поражен себялюбием, тщеславием, эгоизмом. Не я заразил их всем этим. Они сами из себя выдавливают яд и с упоением его же пьют. Человек — скорпион: сам себя жалит. Зови его мать!

Рахасен блуждал по вечерней Москве. Малолюдные улицы, закутанные в лунный туман, выветривали запах машинной вони и человеческого пота, накопившийся в городском воздухе за долгие часы дневной суеты.

Ему пора было возвращаться к Трижды Величайшему. Боязнь гнева Трижды Величайшего удерживала его? Или еще что-то? Скорее это «еще что-то». Рахасен чувствовал, что его тревожит: те неясные, не покинувшие его, несмотря ни на что, ощущения живого цветка на его ладони и мгновения преображенного лица Людмила Павловны, когда он увидел ее в электричке. Та секунда, предшествовавшая потрясшему его удару разгневанного Трижды Величайшего. И глаза приговоренного к смерти человека… Неизбежными случайностями или закономерностями, видимо, наполнена жизнь всех миров и всех пространств — Рахасен пришел к дому, где жила Людмила Павловна.

Он не только подошел к ее дому, он увидел ее. Она устало шла от автобусной остановки через пыльный двор с тяжелой сумкой в руке. Он смотрел, как она шла, и, хотя не понимал этого, потому что никогда не испытывал подобного чувства, любовался ее движениями. В усталой ее походке, в том, как поднимала и опускала она длинные ноги, как прямо держала голову, было нечто неуловимо красивое, что Рахасен успел заметить еще в мимолетное мгновение в вагоне электрички.

Неожиданно она увидела его и остановилась оцепенев.

— Не надо, — сказал он, — не бойтесь.

— Как вы сюда попали? — беспомощно воскликнула она.

— Не знаю, — ответил он, — ноги сами принесли.

Людмила Павловна видела его лицо — мягкое, доброе, каким оно было, когда он впервые появился перед нею у двери кабинета Сергея Григорьевича. Она чувствовала, что почти радуется этой неожиданной встрече, несмотря на то, что боится его. Почему ее влечет к этому человеку, который ведет себя так странно, постоянно меняясь, словно в нем одном живут сразу несколько человек, не имеющих силы примириться друг с другом?

Он смотрел на ее высокую белую шею с чуть откинутой назад головой и, подойдя, протянул руку, чтобы пальцем ощутить ее изящный изгиб, но Людмила Павловна вскрикнула, испугавшись, и побежала к подъезду. Она не стала дожидаться лифта, а стремглав влетела по лестнице на четвертый этаж, открыла дрожащими руками дверь и, оказавшись в прихожей своей квартиры, бессильно опустилась на стул. Потом, не зажигая света, подошла к окну, выглянула во двор и отпрянула назад: Семисферов стоял внизу.

Господи, кто он, откуда взялся?

— Доченька, родная, — позвала или, скорее, простонала из комнаты Аграфена Ниловна, и Людмила Павловна побежала к ней, уже на ходу испуганно восклицая:

— Что с тобой, мамочка?! Что с тобой?!

Аграфена Ниловна лежала со спокойным лицом, выпростав из-под одеяла руки, смотря на дочь ясными тихими глазами.

— Посиди рядом, дай ручонку… Боль какая-то во внутренностях. Дай ручку, подержусь, и пройдет… Ой! — охнула она, но глаза ее, смотревшие на дочь, не отражали боли, были чисты, и Людмила Павловна похолодела вся от этой спокойной незамутненности ее глаз.

— Мамочка, — сказала она, — я «скорую» вызову, я сейчас…

— Зачем людей беспокоить? — Аграфена Ниловна крепко держала ее руку. — Не надо. Не бойся, не помру, я хочу еще внуков дождаться. Я дождусь. Верно говорю?

Людмила Павловна уткнулась лицом в ее грудь, сдерживая слезы. Какие внуки? Видно, на роду ей написано остаться старой девой… Но еще страшнее, еще немыслимей потерять мать, остаться в безответном пространстве квартиры, в душевной пустоте, в одиночестве.

— Ой! — снова вскрикнула Аграфена Ниловна, попытавшись приподнять руку, чтобы погладить дочь по голове.

— Я вызову «скорую». Так нельзя! — воскликнула Людмила Павловна и снова испугалась тихих, покойных, почти умиротворенных материнских глаз, не отражавших ни боли, ни страдания…

…Трижды Величайший был один в своем дворце. Чалап храпел где-то в пространстве. Трижды Величайший прислушался к его храпу и осторожно сполз с дивана. Он подошел к Книге Судеб и оглянулся, будто боялся кого-то, но кого он мог бояться, всесильный повелитель царства тьмы. И все же, озираясь, он торопливо стал листать Книгу, прислушиваясь к храпу Чалапа: пусть спит дольше и видит свои сны. Что за сны ему-то снятся? Куда он улетает, храпя, в какие пространства?

Трижды Величайший долго листал книгу, ветхие ее страницы шелестели тихо, как обычно, но Трижды Величайший вздрагивал от их шороха, казавшегося ему сейчас громоподобным, готовым разбудить Чалапа.

Наконец он нашел то, что искал. Он увидел старую кузницу, заросшую буйной травой, и на пороге ее увидел его, Каина, сына своего, старого, немощного от груза годов человека, наказанного Не Имеющим Имени вечным земным бессмертием. Пятно проклятия чернело на лбу Каина.

— Сын мой, — сказал Трижды Величайший, — я наказываю людей забвением прошлого, а сам не могу забыть тебя. Значит, память — наказание, а забвение — награда. Не могу я тебя забыть, первый, рожденный от земной женщины.

Трижды Величайший оглянулся, перевернул еще страницу…

…На благословенном свете, что стоит миллионы лет, было это. Крепок и юн был тогда мир — каменные скалы подпирали его со всех сторон, чтобы не упал, Огненные горы скрепляли, чтобы не всколыхнулся, пять рек омывали — не засох бы.

Корни деревьев насквозь землю пробивали, ветви до неба дотягивались. Листья на них тяжелые были, плоды лопались, капал сок на землю, и трепетала земля, принимая его. Благоухание стояло в воздухе. Солнце выходило из Огненных гор, мир цвел и сверкал под его лучами. Крылатые разбрасывали свои цветные яйца. Зверье подымало суету и сутолоку. Все находили надежный приют и плодились.

Были тогда люди исполины. Крепкие, как скалы, и юные, как мир. Жили в шатрах и возделывали упругую землю. В поте лица проходили дни, были счастливы люди и с наслаждением оглядывали, выходя утром из шатров и прикрыв ладонью глаза, плоды труда своего и богатство бескрайней земли.

Вечером вспоминали Не Имеющего Имени, Который Везде и Нигде. И, вспомнив, просили прощения за забывчивость свою и краткость молитв.

Так жили люди.

Но однажды упала с неба звезда, не видел никто ее падения, только старый Ной заметил и понял, что это знамение Творца.

Был Ной стар и жил вдалеке от людей с сыновьями. Дни и ночи проводил он в молитвах, сетуя о земле, забывающей Творца.

Всю ночь не спал Ной, увидев упавшую с неба звезду, и наутро, разбудив сыновей, объявил, что отправляется в далекий путь. Долго смотрели вслед ему сыновья, недоумевая: редко уходил из шатра своего Ной.

Ной прошел мимо кузни, на пороге которой сидел лишенный смерти Каин с черной печатью на лбу.

— Остановись, — сказал Каин. — Я устал. Убей меня. Вот лук и стрелы.

— Как я могу? — ответил Ной. — У тебя печать проклятия на лбу.

— Я твой прародитель. Вы все мои дети. Я устал. Убей.

— Живи, как повелел Не Имеющий Имени, — сказал Ной, — убившему тебя отмстится всемеро.

— Я научил людей скрывать наготу одеждой, ковать железо, возделывать землю, я научил их многим ремеслам и искусству…

— Это правда, — сказал Ной.

— Я невиновен, — крикнул Каин. — Убей меня.

— Живи по велению Творца, — сказал Ной. — Не искушай меня.

Ной шел по извилистой тропинке в гору. Тень вертелась у ног и бежала за ним, как послушная собака.

Вернулись сыновья Ноя в шатры свои. Жены спали. Старый Ламех, отец Ноя, тоже спал. Хам возле головы Селлы, жены своей, сел, провел рукой по волосам ее, как трава мягким, и запел песню о своей любви:

— Ты спишь, Селла. Я сижу рядом с тобой — Хам. Лицом твоим любуюсь. Ты жена моя, Селла. У ручья Тиакуш была предназначена наша встреча. Ноги твои белы. Так бело молоко крикливой горлинки. Груди полны, будто это плоды семивершинного дерева Гон. Сквозь тело твое, о Селла, я вижу кости, сквозь кости мозг костей различаю. Глаза у тебя, что у черного жеребенка, в морозы рожденного, Селла.

Мальчика ты принесешь. Будет имя ему Ханаан. С кровью Еноха будет. Возьмет камень — сокрушит, тигра схватит — шкуру снимет. Повесит сушить. Охотником будет.

Грезилось мне — душной ночью ты родила. Мы были одни — снилось мне. Звезды падали с неба. Ребенок кричал. Эхо несло по воздуху его крик, как ветер плот Крифа по морю. Я на руки взял тебя, Селла. Вместе с тобой взял сына, тобою рожденного. Звезды падали с неба. Земля колыхалась. На восход я пошел. Но не было там дороги. На запад повернул — не нашел пути. Вперед и назад попытался — нельзя. Встал я на месте. Земля колыхалась. Ребенок кричал. Что значит это, о Селла, я не пойму.

От голоса Хама проснулся Ламех, отец Ноя. Был он стар. Видел и слышал Ламех на три локтя вокруг себя. Кожа ссохлась у него на лице, как на солнце шкура с убитого тигра.

— Это сон твой, сын Ноя? — спросил Ламех. Он повернул голову туда, где сидел Хам.

— Это сон мой, — ответил Хам.

— Будет тебе несчастье! — сказали братья Иафет и Сим.

— Это правда, — сказал Ламех, — сон предвещает несчастье, Хам.

Ничего не ответил Хам. Он помог Ламеху выйти и посадил его у шатра. С той стороны, где тень. Стал Хам жарить мясо на костре. Мясо шипело, сало капало в огонь. Ламех смотрел на солнце, глаза его не чувствовали слепящего света, потому что он был слеп. Селла вышла из шатра. Хам дал ей мяса и пошел в поле к братьям своим Иафету и Симу.

Наступил вечер.

Буйволицы кричали у водопоя. Братья возвращались с охоты. Они несли барса. Барс был огромен и тяжел.

— Я убил барса, — сказал Хам, — я сниму с него шкуру. Селла будет лежать на ней, она родит мальчика.

Тогда сказал старший, Сим:

— Ты забываешь закон отцов, Хам. Шкура принадлежит старшему. Тебе достанется то, что дам я.

— Шкуру возьму я, — сказал Хам. — Твой шатер обвешан шкурами. У меня ни одной. Я убил барса. Я возьму шкуру. Селла на ней родит мальчика.

Округлились глаза Сима. Вскричал:

— Я старший.

Хам молчал. Он снимал с барса шкуру.

— Не принесет тебе мальчика Селла, лягушкой разродится она, — сказал Иафет.

Солнце уходило за Огненные горы. Пылало небо от их жара. А на земле становилось темно. Хам снимал шкуру с барса. Селла сидела около Хама. Она поддерживала огонь. Был важный, почтенный, с седоватой бородой огонь. Бронзой, которой богата земля Куш, отсвечивало тело Хама.

Был Хам высок, мускулы перекатывались под кожей, твердые, как камни. Ноги словно врастали в землю, когда он ступал. Был он храбрый и хороший охотник.

Мимо прошел Сим. Он сказал:

— Ты умрешь в родах, Селла.

Хам побежал за братом. Скоро вернулся и сказал:

— Я ударил старшего, Селла.

Десять, раз поднималось солнце, десять раз опускалось оно, а старый Ной не возвращался к шатру своему. Но когда в одиннадцатый раз выкатилось солнце из Огненных гор, Ной вернулся.

Все вышли встречать Ноя. Вышел и Ламех. Его поддерживали Иафет и Сим. Он щурил глаза и говорил:

— Подойди ко мне, Ной, я не вижу тебя.

Ной подошел и поцеловал его бороду.

Глаза Ноя были красны, ноги исцарапаны. На них лежала пыль.

— Я хочу есть, — сказал Ной.

Он сел у костра. Сыновья и их жены стояли вокруг. Ламех сидел рядом.

— Я долго шел. Я искал упавшую звезду. Но ничего не находил, — начал Ной.

Ламех придвинулся к нему ближе, сказал:

— Я не слышу. Говори громче, Ной.

— Я проходил мимо шатров, мимо людей, возделывающих землю, забывающих Творца. Я шел по лесным тропам. Я прошел землю Хавилла, где река Фисон. Там места, подобные Эдему. Шесть дней ходил так и упал, ослабев, и заснул. Явился мне Сотворивший землю, Не Имеющий Имени, который Везде и Нигде. Я не видел его. Я слышал голос его, подобный грому. Он был в гневе. «Я призвал тебя, — это его слова, — я, Справедливый, Творящий Добро. Тебе подобные, что на земле, забыли молитвы, не почитают меня. Я разгневан. Знай, я открою ворота неба. Сорок дней и сорок ночей будет изливаться поток. Исчезнет отродье Каиново. Но ты верен. От тебя и сыновей твоих будет новое племя. Построй ковчег из дерева гофер, подобный плоту Крифа. Собери от живущих на земле по паре. Семь дней тебе срок». Это слова Не Имеющего Имени, который Везде и Нигде. Сегодня первый день.

Заплакала Селла, упав на траву. Она вспомнила сон Хама. Лемех сидел, закрыв слепые глаза. Руки его дрожали. Дрожала его голова. Хам молчал. А Сим сказал:

— Я старший, Ной. От меня пойдет племя старших.

Смеялась Икна, жена Сима…

Все мысли отошли. Осталась одна — к сроку построить ковчег. Сколачивали доски, смолили целые дни, а когда наступала ночь, зажигали костры и строили при их свете.

К утру шестого дня Хам вернулся в шатер. Ламех сидел на земле. Он не слышал шагов Хамя.

— У тебя походка тигра, — сказал он.

Селла лежала на шкуре барса, глаза ее были открыты.

— Что это будет, Хам? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Хам.

— Скачи в Енох, привези Аду, мою мать. Спаси ее, Хам.

— Хорошо, — сказал Хам.

Он вскочил на коня, подобного молнии, и поскакал в Енох, первый из земных городов. Его заложил Каин в давние времена и назвал именем своего первенца.

Было утро. Люди выходили в поле. Они улыбались солнцу.

Они не знали.

Хам скакал. Конь был подобен молнии.

Енох, что на священной горе Корд, звенел. Звенел от ударов молотов кузнецов, от шелеста песка под ногами людей, от смеха женщин, звенел от бродящего в бочках вина, от лопающихся на солнце плодов.

Енох не знал.

Хам вошел в шатер Ады, матери Селлы. Он упал на колени и поцеловал ее ноги.

Была Ада стара, но блеска прежней красы не смыло время. Смотрел Хам и не удивлялся, почему мужчины любили ее.

Ада выслушала его.

— Возвращайся к шатру своему, Хам, — сказала она. — Давно подошли дни моей смерти. Я умру здесь.

— Скажи людям, Ада, они не знают. Я не могу. Скажи ты.

— А зачем? — спросила Ада. — Пусть пока радуются жизни. Что они сделают, если узнают? Как спасутся?

— Скажи, Ада, — воскликнул Хам.

— Нет. Иди.

Хам поцеловал землю у ее ног, вскочил на коня и ускакал.

…Наступала ночь последнего дня.

Ной стоял у ковчега. Иафет и Сим приводили животных по паре, как повелел Сотворивший землю. Ной считал. Жены братьев готовили место в ковчеге.

Ламех сидел у шатра. Он выложил на колени руки, морщинистые, как корни деревьев. Было холодно. Плыли тучи, набухшие, как груди Селлы. Они закрывали солнце. Ветры собрались на Священной горе. Набухли реки. Они ждали предназначенного часа.

И час настал.

Ной собрал своих в ковчег.

— Хам, — сказал Ной, — приведи Ламеха.

Хам задумал другое. Ламех по-прежнему сидел у костра, ветры не трогали его.

Хам сказал:

— Сон предвещал несчастье. Не Имеющий Имени проклял землю. За что? Ламех, отец Ноя, разреши, я призову людей, я спасу их. Пусть садятся в ковчег. Еще есть время. Благослови меня, Ламех, отец моего отца.

Хам упал на колени. Он просил:

— Благослови!

Ламех сидел, положив на острые колени руки, и смотрел сны своей молодости. И ветры не мешали ему. Хам прикоснулся.

— Не надо, Хам, сын Ноя, — сказал Ламех. — Люди погибнут, и с ними погибну я. Я не пойду в ковчег. Оставь меня у шатра моего. Мне хорошо, Хам. Иди.

И заплакал тогда Хам. Он крикнул:

— Селла на ковчеге! Я ослушался Ламеха. Я приведу людей. Я спасу их.

Он побежал. Братья догнали его. Они связали его. Кричал связанный Хам.

Загрохотал гром. Молния ударила. Она не пробила туч, так были они плотны. Ковчег пошатнулся от напора ветров, но стоял прочно. Ной закрыл двери. Он видел: Ламех, его отец, стоял на коленях. Он молился.

Ветры вырывали деревья. Они поднимали их до туч. Они ударяли в горы. Они пробивали в камнях дыры. И свистели. Они плясали.

Третий раз ударил гром. И распахнулись тучи. И обрушился на землю поток. Отовсюду к ковчегу бежали люди. Они облепили его. Сильный сбрасывал слабого и занимал его место. Женщины стучали в толстые стены. Они кричали:

— Открой, Ной, спаси. Ной, детей наших. Они невинны.

Но ковчег был безмолвен. Только раздавался крик связанного Хама.

Хлестал дождь. Ветры сбросили людей с ковчега. Водой наполнились долины. Кто сидел в горах, считал себя спасенным. Но они не знали, что потоп будет сорок дней и сорок ночей и захлестнет землю от дна рек до неба.

Ламех рассказывал Хаму. Хам помнил: было четыре реки на земле. Гихон, что в земле Куш, Фисон, что в Хавилле, где золото, Хиддекель в Ассирии и Ефрат. Они были сестры. И были вместе. Но Не Имеющий Имени наказал не только первого человека, но и воду, разлучив реки друг с другом. Текли они, тоскуя о встрече. И вот они вышли из берегов, залили долины, и встретились, и покрыли собою всю землю. Наконец почувствовал ковчег Ноя воду и вздрогнул, и качнулся, и поплыл.

Все живое, что не в ковчеге, сметал бурный поток. И только не трогал кузницу, на пороге которой сидел Каин. Он ждал смерти, но смерть обходила его.

Каин увидел Ламеха и пошел к нему. Вода расступалась перед ним. Расступилась она и перед Ламехом, когда Каин встал возле него.

— Это ты, Каин? — спросил слепой Ламех. — Отец моих дедов?

— Это я, — сказал Каин. — Все гибнет. Но вода не трогает меня.

— Что же ты хочешь, отец моих дедов? — спросил Ламех.

— Вот лук, вот стрела, — сказал Каин. — Убей меня.

— Я слеп. Я не вижу ничего. — сказал Ламех.

— Убей. Я встану впереди. Держи лук.

— Я не смогу, — сказал Ламех, но взял лук, укрепил стрелу. Он был стар, у него не хватило сил натянуть тетиву.

Бурлила вода, она сметала все вокруг, но обтекала место, где стояли Каин и Ламех.

— У меня нет сил, — сказал Ламех. — Отойди, дай мне спокойно умереть. Дай вознести последнюю молитву Творцу.

— За что ему молиться? — вскричал Каин, — Ты слеп. Ты не видишь — люди гибнут, все живое гибнет. Но ты слышишь? Неужели ты не слышишь, как плачут дети, как молят о пощаде женщины? Неужели судьба человека — вечная покорность? За что гибнут люди? Самый старший из всех сыновей моих детей, ты ведь знаешь, я невиновен, не я убил брата, а он, убивающий и сейчас невинных. Но убийцей назвал меня и мне одному из всех людей дал бессмертие, вечное страдание. Убей меня! Ты совершишь справедливость.

— Я не смогу, — сказал Ламех. — Но хорошо, встань тут, отец моих дедов, я попробую еще раз.

Ламех натянул тетиву, собрав последние силы. Стрела вонзилась в Каина, и Каин упал.

— Ты жив? — спросил Ламех.

Но Каин не слышал его, он был мертв, вода захлестнула его тело и унесла.

Ламех отбросил лук и воздел руки к небу.

— Ты велик, Сотворивший землю.

Вода закрыла его.

Она бурлила — сестры-реки справляли свою встречу.

Так умер Каин, первый сын земной женщины и Трижды Величайшего. И исчез. Его духа нет ни в одном из всех пространств — проклятье настигло его и после смерти.

— Сын мой, отчего я не могу тебя забыть? — прошептал Трижды Величайший и испуганно оглянулся: чего и кого он, в самом деле, боялся? Своей слабости? Но он всесилен здесь, кто ему судья?

Тело Каина долго несла вода. Волны прибили его к ковчегу. Ковчег прошел над ним. Так исчез Каин.

А в ковчеге Селла развязала Хама. Он встал. Расправил плечи. Сим увидел и сказал Ною:

— Хам свободен. Он лишился разума. Разреши, мы свяжем его. И оставим на земле.

Иафет сказал:

— Разреши.

Ной сказал:

— Не трогайте Хама, я прощаю его.

Хам раскрыл створку окна. Он увидел, ковчег плыл. Плыли деревья. За ними плыли люди, они цеплялись за сучья. Они кричали. Страшны были их лица.

Ковчег плыл. Птицы кружились над ним. Они садились на крышу. Хам смотрел. Он видел: люди, стоящие в горах, завидовали орлу, имеющему крылья. Хам видел — земля покрыта водой. Островом осталась Священная гора. Вершина ее упиралась в небо. Люди верили, здесь спасение. Они устремлялись сюда. Хам видел, вода прибывала. Слоны давили людей, львы сбрасывали их в бездну — каждый боролся за свою жизнь.

Хам видел, к вождям взывали люди:

— Помоги нам!

Они еще верили. Матери протягивали детей.

— Помоги нам! — Но были бессильны дотоле всесильные вожди. Они закалывали себя.

Ковчег плыл.

— Вот Енох, — сказал Хам.

Селла подошла к раскрытой створке окна. Она увидела людей, сплетенных между собой, как змеи.

Жители Еноха, первого города на земле, основанного прародителем Каином, ждали смерти. Не было у них веры в спасение. Вода прибывала. Она заливала улицы, сметала шатры. Кто-то крикнул:

— Ада!

И все подхватили этот крик.

— Ада! Она первая знала о гибели. Она берегла тайну. Она мать Селлы, что спаслась.

Ада встала, и все увидели ее. Страшна была смерть Ады, дочери Ясифа, растерзанной людьми.

Хам и Селла видели это. Селла упала. У нее начались роды. Она кричала от боли. Кричал ребенок, появившийся из ее плоти.

В раскрытую дверцу окна ковчега доносились крики умирающих людей, рев зверей, которых захлестывали волны. Дождь бил по крыше ковчега.

И тогда сказал Хам. Голос его был крепок, подобно дереву гофер.

Он сказал:

— Будь проклят, ниспославший на землю горе, убивающий невинных. Я, Хам, проклинаю тебя!

Ударил гром. И ниже опустились тучи и изрыгнули новый поток. Дождь бил, как камень, он царапал ковчег. Ветры свистели. Они срывали с гор вершины и сбрасывали их в бездну. Огнем полыхали вулканы.

Сим сказал:

— Ной, ты слышал слова Хама?

Иафет сказал:

— Разреши, мы выбросим его в море.

Ной был разгневан. Он плюнул в лицо Хаму. Он сказал:

— Я проклинаю тебя, Хам, и род твой. Я, Ной, сын Ламеха, внук Мафусаила. Будешь ты и отродье твое рабами рабов у братьев твоих. Живи, чтоб мучиться.

Тогда же сказал Ной:

— Благословляю тебя, Сим, и тебя, Иафет. Сим среди вас старший.

Радостно засмеялась Икна, жена Сима. Она держала на руках сына Аата. Аат смеялся. Смех его звенел подобно звону костей убитой птицы.

Сказал Сим:

— Пришел час расплаты за твой удар, Хам. Отродье твое будет рабами моих рабов.

Иафет сказал:

— Ты будешь моим рабом, Хам. Так повелел Ной, угодный Не Имеющему Имени. Это воля Творца.

Хам опустил голову. Спала Селла, дочь Ситы и Ады, рядом с нею ворочался сын, названный Ханааном.

Сорок дней и сорок ночей изливался поток. Наконец истощился запас воды у Не Имеющего Имени, который Везде и Нигде.

Однажды проснулся Хам и увидел солнце. Он открыл дверцу окна ковчега. Солнце вошло в ковчег. Оно упало на лицо Ханаана. Ханаан проснулся. Он впервые увидел солнце. Хам смотрел в окно. Мертвые тела качались на волнах. Ковчег расчищал себе путь среди них. Они были раздуты, как пузыри рыб. И вода легко несла их.

Ханаан смотрел на солнце. Проснулась Селла. Ной, Иафет и Сим спали. Спали их жены. Животные, что в ковчеге, спали. Селла взяла на руки Ханаана. Он тянулся к солнцу. Ему было тепло. Он первенец после потопа. Он с кровью Сифа и Хама, он с кровью Ады и Сита, что носил на себе горы. Хам смотрел на Ханаана. Он запел. У него был дар Иувала, сына дочерей Каина, научившего людей игре на свирели.

Хам пел:

— О Ханаан, ты протягиваешь руки к солнцу. Ты хочешь поймать его. Ты не знаешь начала. Была земля, подобная солнцу. Железные травы росли. Березы звенели. Семивершинное дерево Гон соком было полно. Соком слаще молока твоей матери Селлы. С пестрыми, из литого золота бедрами был Орел. Девятивершинные горы росли. Лежали луга с плодородием на груди. Ночью родился ты, Ханаан. Ты протягиваешь руки к солнцу. Ты хочешь поймать его. Ты не знаешь. Отец повелел быть рабом. Воля отца сильна. В тебе кровь Сифа и Сита, что скалы носили на себе. Самым сильным ты будешь. Самым храбрым ты будешь. Самыми храбрыми будут твои сыновья. Станут бояться дети Сима тебя. Станут бояться дети Иафета тебя. Будешь ты, Ханаан, охотником. Ты пройдешь леса, где нет места яйцу крикливой горлинки, так они густы. Ты до Огненных гор добредешь, куда опускается солнце. Ты протягиваешь руки. Ты хочешь поймать огненный шар. О Ханаан! Глаза твои — камень сверкающий оникс, серебро — переносье твое, кожаный мех — груди твои. Ты в землю проникнешь, к солнцу взлетишь! Так до старости будь, Ханаан. Детей с родимым пятном рожай. Конному дай ночлег, пешему дай приют, краткое удлиняй, узкое расширяй, о Ханаан…

Чалап храпел. Трижды Величайший захлопнул Книгу Судеб, лег на диван, повернувшись лицом к стене.

— Ты в скорби? — вдруг спросил появившийся, как всегда, неизвестно откуда Адуи.

Трижды Величайший вздрогнул: не видел ли этот червь, мнящий себя истинным учителем людей, что сейчас читал Трижды Величайший в Книге Судеб? Но, подумав так, он разгневался — откуда у него этот страх? Кто ему судья? — и, не оборачиваясь, сказал:

— Я уничтожу тебя, слизняк.

Адуи засмеялся.

— Не сможешь, Трижды Величайший. Я дух. Разве можно уничтожить дух?

«Можно», — подумал Трижды Величайший, вспомнив, как исчезли и тело и дух его земного сына Каина.

— Мы близнецы, — сказал Адуи, — исчезну я — исчезнешь ты.

— Что ты делал на земле, дух? Любил ли кого? Женщину? Детей? Как ты там жил?

— Мне казалось, ты знаешь все, — печально сказал Адуи. — Ты оставил мне память, я все помню. Я был ребенком, Трижды Величайший, как все люди. Сосал молоко матери, пас овец, пахал землю, играл на свирели, и женщину я любил, и она меня любила, и детей своих любил — мальчика и девочку.

— Зачем же ты совершил то, что совершил?

— Тебе не понять. Ты не знаешь многого. Не знаешь, что такое зависть. Впрочем, нет, разве ты не завидуешь Не Имеющему Имени? Разве не ненавидишь его?

— Уйди, — сказал Трижды Величайший. — Или я засуну тебя в огненную печь на вечные времена.

— Это ты можешь. Но не сделаешь. Я нужен тебе. Ты хочешь меня разгадать. Но ни люди, ни ты, Всевидящий, никогда не разгадаете меня. Разгадать меня — все равно что разгадать тайну мироздания. Ну, куда мне отправляться? В котел?

— Пошел вон, — устало сказал Трижды Величайший.

Шли дни, а писатель Крутояров не мог забыть то, что произошло в гостях у Андреевых.

К тому же слова Сергея Григорьевича были, по существу, несправедливы — Крутояров был искренен в своих произведениях. Он не хотел приспосабливаться и не приспосабливался, писал о том, что знал и что считал главным в сложной, противоречивой, быстротекущей современной действительности — о тех изменениях, которые несет с собой научно-техническая революция в человеческие взаимоотношения. Долгий журналистский опыт (а он проработал корреспондентом в газете более десяти лет, был въедлив, пытлив, сумел хорошо изучить многие производственные конфликты и судьбы сотен людей на разных предприятиях), этот журналистский опыт помог ему увидеть жизнь в самых разных ее проявлениях.

И, однако, слова Сергея Григорьевича, сказанные в запальчивости, в каком-то болезненном состоянии, несправедливые уже потому, что он, оказывается, и не читал ни одной книги Крутоярова, все же не давали ему покоя, потому что задели самолюбие. И, возможно, не только задели самолюбие, но и поколебали его в чем-то. Что такое правда и что такое ложь? Есть только одна правда — правда времени, правда тех идей, которые воплощает в жизнь страна, где он, писатель Крутояров, живет.

Крутояров не был человеком спокойной, благоприятной судьбы. Рукописи его, рассказывающие о сложных человеческих взаимоотношениях, затрагивающие часто болевые вопросы действительности, не сразу находили издателя, хотя потом пользовались успехом. В семейной жизни Иван Федорович не знал конфликтов. У него не было разногласий с женой, его первой читательницей и советчицей, поддерживавшей в нем уверенность. Беда была только в том, что Татьяна Валентиновна не отличалась здоровьем: язва желудка, которая никак не поддавалась лечению, изнуряла ее. Детей у Татьяны Валентиновны и Ивана Федоровича не было. В первые годы супружества они не хотели детей, потому что учились, еще не встали на ноги, а потом, когда появилось некоторое материальное благополучие, Татьяна Валентиновна уже не могла забеременеть: сказались, видимо, последствия двух абортов. Впрочем, желание иметь детей было у них не столь сильно, чтобы внести в их жизнь беспокойство, тем более что у Татьяны Валентиновны выработалось философское отношение к этой проблеме — не стоит заводить детей в наш сложный, опасный век, когда весь мир сидит на пороховой бочке.

Татьяна Валентиновна была не менее Ивана Федоровича уязвлена словами Сергея Григорьевича, сказанными в гостях у Андреевых, но всегда, если кто-либо критиковал ее мужа или отзывался о нем с неодобрением, она объясняла это одним — завистью, тем мелким чувством, которым наделено так много людей, но которое, слава богу, было незнакомо ни ей, ни ее мужу.

Однажды ночью, когда Крутояров засиделся над рукописью, а Татьяна Валентиновна давно спала, раздался звонок у двери. Иван Федорович удивленно прошел в прихожую, тревожно посмотрел в дверной глазок. На лестничной площадке стоял средних лет, интеллигентный обликом мужчина с лицом усталым и чем-то знакомым Ивану Федоровичу.

— Кто там? — спросил Иван Федорович.

— Извините, я хотел бы поговорить с Иваном Федоровичем.

— Ведь ночь, уважаемый, — Иван Федорович поколебался и открыл дверь.

— Здравствуйте, — сказал ночной гость, — вы не узнаете меня?

— Не припомню, — не очень уверенно ответил Иван Федорович.

— Я Дмитрий Рогов.

— А, здравствуйте, здравствуйте! — воскликнул Иван Федорович, хотя не знал никакого Рогова. — Что у вас за нужда ко мне в такую позднюю пору? Впрочем, проходите.

Он провел гостя в кабинет.

— Я Рогов, — повторил гость, — Дмитрий Дмитриевич. Однако, я вижу, вы, определенно, не узнаете меня. Я тот самый Рогов, главный инженер, герой вашей повести «Рогов против Рогова».

— Что! — воскликнул Иван Федорович и тут же вспомнил Сергея Григорьевича, который объявил у Андреевых, что его посетил черт. Или он, Иван Федорович, спит и это все ему снится, или перед ним мистификатор.

— Не удивляйтесь, — сказал гость, словно угадав его мысли. — Вы не спите, а я не мистификатор. Я в самом деле, как вам это ни кажется странным, Дмитрий Рогов, главный инженер, созданный вашим воображением.

И тут Иван Федорович понял, кто перед ним, и засмеялся: в Новосибирске в драматическом театре инсценировали его повесть и театр должен на днях приехать на гастроли в Москву.

— Так, значит, вы уже приехали! — воскликнул он. — Очень приятно. Значит, это вы играете в Новосибирске Рогова? Ну, что ж, рад знакомству, веселый вы человек.

— Увы, я не актер, — сказал гость. — Я плод вашего воображения… У вас прекрасная библиотека. В повести вы заставили меня произносить множество всяческих сентенций, мудрых всяких высказываний древних и новых философов, видимо, для того, чтобы показать мою эрудицию. Разрешите, я возьму с полки вот эту книгу и прочту вам одно древнее изречение. Может быть, вы тогда поймете, что происходит, и поверите, что я — это я?

— Конечно, пожалуйста.

Гость снял с полки «Учения философов Древнего Востока», полистал и прочел:

— «Это пространство — мед для всех существ, а все существа — мед для этого пространства. Нет ничего, созданного мыслью, живущего вне пространства. Мысль, будучи созданной, пожелала стать явной, с более четким обликом, будто рождена женщиной. Мысль, ставшая явной, с более четким обликом, будто рожденная женщиной, — мед для воображения всякого, кто ее принимает. Мысль, ставшая медом для воображения всякого, кто ее принимает, мед для иного пространства, где она живет».

Он закрыл книгу, поставил ее на место и сказал:

— Я ваша мысль, ставшая явной.

Иван Федорович молчал. Он долго, задумчиво смотрел на человека, называющего себя именем его героя Дмитрия Рогова. «Какой странный сон, — подумал он, — будто наяву».

— Ну, хорошо, продолжим игру. Но зачем? Итак, вы, значит, моя мысль, ставшая явной, мед иного пространства, где живет. А где, собственно, живет?

— В воображении тех, кто прочитал вашу книгу.

— Ясно, — сказал Крутояров, — понятно. Вы ничто, пустота. Или кто? Моя материализованная совесть?

— Ну, что вы, — воскликнул гость, — какая я совесть! Увы, я не совесть. Совесть вы можете заглушить, пойти с ней на компромисс, все равно что дать ей взятку, оправдать все свои поступки. Но как вы меня уничтожите, дав мне жизнь? Невозможно, к сожалению. Тысячи людей прочли то, что вы сочинили за этим столом. Я уже не в вашем воображении, а в воображении тех, кто читал вашу книгу. Как заставить их память забыть меня?

— Кошмар какой-то! — сказал Крутояров. — Нет, ну, хватит, не надо больше, не разыгрывайте меня.

— Да не разыгрываю я. Я пришел затем, чтобы сказать, как мне неудобно жить в воображении людей. Кто я, созданный вами? — Он засмеялся. — Я безупречен в поступках и помыслах. Вы хотели, чтобы люди были похожи на меня? Но как же так? Я, такой замечательный в вашем воображении, в сознании многих людей совсем иной…

— Ну, хорошо, давайте продолжим эту непонятную игру, — сказал Крутояров. — Сколько людей, столько и голов. У каждого свое воображение. Один видит черное там, где белое. У меня множество писем — верят люди в Рогова. Ему нелегко жить — он совестливый человек.

— Не понимаете! — почти страдая, воскликнул гость. — А сами вы такой же, как он? Разве автор не должен соответствовать тому, что проповедует? Вы дали мне жизнь, я во многом ваше отражение. Ваш дух во мне. Вы такой же, как Рогов?

— Значит, вы все-таки хотите сыграть роль моей совести. Может быть, хватит? Снимите маску, давайте выпьем.

— Невозможно, мой создатель, — он засмеялся, — я же не пью. Ничего, кроме чая.

— Тогда давайте разбежимся, — сказал Крутояров. — Итак, что вы хотите от меня, товарищ мистификатор?

— Да ничего я не хочу, — с досадой ответил гость. — Просто соответствовать тому, что провозглашаете. Не берите взяток.

— Я беру взятки? Ну, знаете! От кого?

— От людского доверия. Вы судите людей. Разве судья, вынося людям приговор, не берет на себя функцию народной совести? И оттого сам должен быть безупречен.

Крутояров усмехнулся.

— Кто же вы, в самом деле? Из какого театра? С Таганки, что ли? Они любят там подобные эффекты…

— Я пойду, извините, прощайте, — вздохнул гость.

Воистину мир перевернулся, все встало вверх ногами: одному является черт, другому вымышленный им же персонаж.

Он никак не мог заснуть, а утром проснулся поздно, когда жена ушла на службу. Она — оптик — работала в научно-исследовательском институте. Болела голова. Крутояров выпил таблетку анальгина и сел за письменный стол. Дурацкий какой-то сон приснился, оттого и болела голова. Надо же — собственной персоной явился перед ним Дмитрий Рогов. И в то же время сон был так реален…

Белый чистый лист бумаги всегда и притягивал его, и пугал. Странное, необъяснимое чувство испытывал он обычно, приступая к работе. Ему нравился сам процесс писания, сочинения, когда слова ложились рядом и на мертвой странице возникала иная жизнь, иная реальность, рожденная его воображением. Из ничего вдруг появлялись люди, говорили, куда-то шли, что-то делали.

Это были лучшие мгновения его существования, может быть, даже единственные мгновения истинной, подлинной жизни, потому что человек, который только что исписал белый лист бумаги, был другим человеком, не тем, которого знала его жена, знали товарищи, который ходил по улицам, делал обычные житейские дела, которого тревожили многие мелкие или крупные, но проходящие заботы.

Сейчас, сидя над листом бумаги, он не мог выдавить из себя ни слова, анальгин не помогал, голову распирала боль. Час или два он просидел за письменным столом, не сумел ничего написать и лег отдохнуть на кушетку.

Перед ним над письменным столом висела старая, выцветшая от времени фотография Толстого, которую Крутояров много лет назад вырезал из журнала «Огонек». Бородатый, всклокоченный старик, пронзительно смотрящий из-под густых, почти прикрывших глаза бровей — леший или бог Саваоф, — даже с фотографии видящий тебя насквозь…

Когда идешь, спешишь по жизненной дороге все дальше от детства, от юности, неизбежно оглядываешься назад, туда, далеко назад, ведь по этой дороге шли многие люди, шли твои родители, мать и отец, давшие тебе самый прекрасный подарок — жизнь, бесконечно дорогие твоему сердцу, и шли другие твои родители — духовные. Читал человек таких неистовых правдоискателей, как Толстой, или нет, он все равно испытывает их влияние: мир стал иным, другим, чем был до них.

Вглядываясь в это мужицкое, загадочное лицо на фотографии, Крутояров часто думал: что за человек был этот старик, простой житель земли, где нет великанов или гигантов, а есть вечные искатели? Что искал всю свою долгую жизнь он?

Нет, и не гордыня им двигала, и не смирение, а вечный зов совести, поиск истины в человеческом существовании, желание быть, соответствовать тому лучшему, что заложено в человеке природой и что он сам провозглашал в своих писаниях.

Писательство — лакмусовая бумажка. Она проявляет все истинные помыслы создателя, творящего новую жизнь на листе бумаги. И в то же время писательство — это самоочищение. Какая бесконечная дистанция между молодым графом «комильфо» и старцем, уходящим из родного гнезда в вечность в домотканом одеянии простого крестьянина.

Он был одинок, создавший целый мир в своих книгах.

А ведь он ничего не хотел иного, хотел только быть верным тем идеалам, которыми награждал своих героев, хотел быть верным идеалам человечности, добра, справедливости, правды. Что может быть выше для писателя, чем служение правде? А правда не двуедина, и потому-то душа настоящего художника тоже не может быть двуединой. Толстой знал, что не зло вечно, а добро. Добро и только добро сможет очистить человеческую душу от скверны. Добро, даже доведенное до крайности, почти до абсурда, до непротивления злу никаким насилием. И в то же время — какое противоречие — сама жизнь Толстого и его искания, это постоянное противление злу и мыслью и действием…

Крутояров снова сел к столу, но не писалось — голова была пуста. Однако желудок тоже был пуст, пришла пора обедать. Когда у него не было настроения возиться на кухне, разогревать еду, он чаще всего ходил обедать в «Пиццерию» недалеко от дома — сел на 41-й троллейбус и через пять минут в Большом Комсомольском переулке уже был в уютном небольшом зальчике тихой «Пиццерии». Здесь было малолюдно, спокойно, коричневые шторы, наглухо закрывавшие окна, розовые скатерти на столах, красные искусственные ромашки в вазочках, стены, обложенные желтыми и розовыми пластиковыми кубами, мягкий электрический свет — все создавало ощущение солнечности и интимности. Играл магнитофон, молодой официант в белой рубашке с галстуком бабочкой быстро принес на теплой тарелке горячий блин с помидорной наперченной жижей и расплавленным густым сыром — то, что называлось пиццей «Маргерита» и что нравилось Крутоярову.

Ел он не торопясь, разглядывая посетителей, забежавших сюда в обеденный перерыв служащих ближайших учреждений.

Он уже доел свою «Маргериту», запивал ее кофе, когда в зал вошел Михаил Михайлович Старухин, поэт, который, собственно, с год назад и привел впервые сюда Крутоярова.

— Привет, — сказал Старухин, подсаживаясь к нему. — Давненько не видались. Давненько. А ты все свою «Маргеритку» лопаешь? Нет, я «Кальцоне» рубану…

— Как жизнь-то, Миша? — спросил Крутояров.

— А что жизнь? Идет, бежит, вперед зовет…

Любил ли Крутояров своих собратьев по перу? Впрочем, такого вопроса он никогда не задавал себе. А если бы задал, то едва ли смог бы ответить однозначно. Писатели — те же люди, так же суетны, тщеславны, добры, злы, обидчивы, завистливы и благородны, как все жители земли, наделены теми же пороками, теми же недостатками и теми же достоинствами. Иногда ему казалось удивительным, что некоторые из них, ничем не выделяющиеся в уличной толпе, авторы в самом деле замечательных книг. Будто какая-то грань отделяла их от собственных книг, словно их книги и они сами и в самом деле жили в иных пространствах и различных мирах. Вот как Старухин, который сидел перед ним и жевал свою «Кальцоне», здесь он был словно второстепенен, это его внешняя оболочка сидела тут, жевала тугое тесто. Другая же часть его существа, лишенная тела, или пряталась в дальней глубине души, или обитала в другом месте, являясь только тогда, когда он, Старухин, садился за письменный стол. Впрочем, возможно, они существовали вместе, сразу в двух мирах, и здесь и где-то там, где шла иная, напряженная жизнь мысли, где зрела, вызревала и уже начинала свою жизнь другая действительность, та, которая оживет окончательно на страницах рукописи.

Крутояров любил Старухина, они не были друзьями, но симпатизировали друг другу с давних времен, когда вместе ходили в литературный кружок при молодежной газете. Старухин был начитан, умен, а главное талантлив — его стихи, печальные, пронзительно чистые и музыкальные, трогали своей лиричностью и задушевностью.

— Читал твои стихи в «Новом мире», — сказал Иван Федорович, — замечательно, Миша. Очень!

— Перестань. Вирши как вирши. Ерунда на постном масле, — торопливо сказал Старухин, то ли стесняясь похвалы, то ли защищаясь, оберегая свое то, другое «я» от внешнего мусора. Похвала, конечно, нужна всякому, и в то же время похвала — это старая, вышедшая из обращения монета, которая только звенит, а цены у нее уже нет, годится, быть может, для коллекции. — Не льсти, не надо, — повторил Старухин. — Один умный древний грек говорил: «Лучше достаться воронам, чем попасть к льстецам. Вороны пожирают мертвых, а льстецы — живых». Давай лучше о бабах. Впрочем, что о них говорить? Одолели. Соскучился я, Иван. Скучаю, а о чем? Спроси конкретно, не отвечу. Стареем, верно. Мне уже сорок два. Все, точка. Тоска гложет.

— А это уж неизбежно, — хохотнул Иван Федорович, — какой русский не любит быстрой езды и какой русский не любит поскучать.

— Не надо, — Старухин поморщился, — не мели хреновину. Я болен, Ваня. А названия моей болезни нет. Зачем я пишу стишки? Ну их к чертовой матери. А не писать не могу. Но зачем писать, если болен…

— Чем ты болен, Миша? Ничем ты не болен. Себя мало ценишь, и потому критики мало о тебе пишут. Человек стоит столько, во сколько он сам себя ценит.

— Порешь ты, Ваня, ерунду! — сердясь, воскликнул Старухин. — Чихал я на критиков и на их статьи. С меня хватает, я не жадный, это все тщеславие одно, все мелкое, муравьиное. Не одним тщеславием жив человек. Давай лучше рубать иностранную еду. А хотел бы щей похлебать. Однако щи-то разучились готовить — вот моя болезнь. Да, Ваня, из-за этого болею. Не усмехайся! Что делать, Ваня? Какое лекарство принять, чтобы не болеть, а? — в тоске спросил Старухин, подперев голову руками. — Да и болезнь-то у меня банальная. Домой ездил, в деревню, мать похоронил. Умерла старушка, срок пришел, как божий одуванчик, прозрачная, шустрая, умом ясная. Легла, сказала: «Устала, сынок», — и преставилась. Жаль, но это, Ваня, естественно, так положено, так мудро, старое уходит, молодое нарождается. Мать умерла естественно, но вот почему Порва-речка умерла? Это, Ваня, не естественно. Я в ней пацаном раков ловил, в колхозе была даже рыболовная артель. Ныне вместо речки, Ваня, застойная лужа, а по берегам голые, сухие бревна стоят, бывшие ивы, вокруг заливные луга были, буренки паслись, а ныне — вонючее болото. Зато, Ваня, на всю округу тарахтит асфальтовый заводишко, из трубы копоть валит. Все живое вокруг съел. А главное, со смеху умрешь или с досады лопнешь, ни один бюрократ не знает, зачем и почему он у нас появился в сорока километрах от города. Скоро, друг, капусту в Красную книгу занесут. Вот наш с тобой критик. Усек? Извини, Христа ради, поскулил я, повыл, однако все, баста, хватит. Давай о другом. О бабах, что ли…

— Так ведь и бабы, Миша, стали, как асфальтовый завод, сигареты изо рта не выпускают…

— И то верно, — Старухин засмеялся. — Анекдот хочешь? А впрочем, я устал, лучше пойду потихоньку, а то наговорю лишнего. Но ты не обижайся, сил, пожалуйста, наберись и роман напиши про НТР, о трудовом героизме на асфальтовом заводике… Брось, не надо, извини, у каждого своя дорога, а куда какая приведет, никто не знает. Ну, пыхти, Ваня. И не сердись. Я в самом деле тебя люблю. А говорю потому, что болен и зол прежде всего на себя самого. Привет! Чао!

— Погоди, Миша, — сказал Крутояров. — Сядь. Да сядь же. А о чем, скажи, нужно писать сейчас, если не о морально-этических проблемах в век НТР? Ну, объясни, раз начал…

— О господи, скукота какая! — вздохнул Старухин. — Ты что завелся с пол-оборота?

— Нет, не завелся. Но все же. О чем, скажи, надо писать, если не о том же самом жаворонке, который перестал петь не только над твоим деревенским лугом, но и в человеческой душе? Я верю в человека, Миша, человек вечен, прекрасен, а мусор на земле и в себе самом он, Миша, выгребет, не может не выгрести. Человек — не скотина.

— Конечно, гомо сапиенс — человек разумный, Ваня, — со страданием на лице сказал Старухин. — Только, пожалуйста, не говори лозунгами, старина. Мы напичканы прописными истинами. Нет, дорогой, тот, кто уничтожает реки и губит жаворонков, не гомо сапиенс, а гомо ферус — человек дикий. Он скотина, прекрасного в нем нет ничего. Он убийца, убивает в человеке человеческое и заслуживает высшей меры. Только найди его, он, увы, скрыт за циркулярами и указаниями, голыми руками его не возьмешь. И на нашу писанину ему — тьфу. Как и на лозунги, которые висят вокруг него и которые он иногда сам вешает и сочиняет… Один мудрец сказал: «Если кто-то выстрелит в прошлое из ружья, будущее выстрелит в него из пушки». Отпусти, Ваня, я пойду, я женщин люблю, а меня дама ждет. Но тоже курит, зараза. Я, Ваня, пессимистом становлюсь, желчным — вот что плохо. А ты у нас, слава богу, оптимист. Таким и оставайся. Целую тебя, солнышко человеческих душ, не серчай, я побег…

Старухин ушел.

Иван Федорович допил свой кофе, закурил сигарету и, откинувшись на спинку стула, ощутил покой на душе, довольство жизнью. Господи, как иногда мало нужно, чтобы испытать согласие с самим собой, почувствовать красоту и неповторимость мгновения. Это мгновение преходяще, оно уйдет, улетучится, исчезнет, но оно вечно, потому что в таких маленьких, мелких радостях человек порою находит самого себя. Все мудро, все закономерно в жизни. Нельзя терять веру в справедливость всего, что происходит на вечной земле. Плач Старухина о речке, превращающейся в болото, о жаворонке, исчезнувшем в деревенском небе, понятен и тревожен, но это ведь вечный плач человека, всегда боявшегося перемен и искавшего постоянства. Когда, какое время, какой век с самой седой древности не был веком научно-технической революции? Любое техническое новшество, начиная, наверно, с изобретения колеса, изменяло мир и, казалось, грозило уничтожением первозданной природы, самоистреблением человечества. Но человек, боясь всего, ничего не боялся. Он стремился всегда преодолеть пространство, мчась в страхе и гордости от незнания к знанию.

Крутояров даже как бы застыл на секунду: вот и мысль пришла, вот и забрезжило перед ним нечто, еще неуловимое, но уже осязаемое, то чувство, та идея, которую он, может быть, искал многие дни, то главное, что как солнечным лучом осветит его новое сочинение. Парадоксальная идея? Да нет, скорее банальная. Но ведь все истины банальны, если вдуматься, но все они новы. Важно, к а к  сказать и  ч е м  подкрепить эту старую мысль.

Перед глазами будто повисла пелена, туман, уши заложило, словно он заткнул их ватой. Это состояние он знал, оно могло охватить его внезапно, где угодно и когда угодно. Это был зов — к бумаге, к другой жизни…

Крутояров в нетерпении расплатился с официантом, рассеянно прошел через зал, уже не слыша его шума, и через полчаса сидел дома в кабинете.

Нелегко далась ему эта ежедневная страничка, он долго просидел над нею — давно пришла со службы Татьяна Валентиновна. Он устал, но удовлетворения от того, что сделал свое дело и день не пропал даром, не испытывал, потому что не нравилось ему то, что написал. Татьяна Валентиновна ждала его в гостиной, читая последний номер «Нашего современника».

— Ты заработался сегодня, — констатировала Татьяна Валентиновна.

— Да, устал, — сказал Крутояров, целуя ее. — И проголодался.

Каждый вечер перед сном — это уже стало привычкой — Иван Федорович выходил гулять. Не побродив час-другой, он не мог уснуть и потому выбирался из дома в любую погоду.

Сегодня он хотел зайти к отцу — давно обещал подарить свою новую книгу. Отец аккуратно хранил все его сочинения, однако Иван Федорович не был уверен, читает ли он их, потому что никогда не высказывал своего мнения.

Коренной москвич, Иван Федорович любил свой город. Для него Москва красива и величественна в любое время, днем и ночью, и тогда, когда улицы ее забиты миллионами людей и машин, и ночью — пустая, тихая, затаенная, отдыхающая от дневного шума и суеты. Крутояров вырос в районе старых Мещанских улиц, в самой гуще деревянных перенаселенных домов и бывших особняков, покосившихся от старости, в водяных потеках от дождей. Тут пахло сыростью. Зимой — снегом, весной — свежей листвой возрождающихся деревьев, а всегда, во все времена года пахло радостью. Прежде всего потому пахло радостью, что Крутояров в юности был влюблен в свою одноклассницу Зиночку, которая отвечала ему взаимностью. Мещанские улицы, дворы, подъезды домов пахли ею, ее губами, ее волосами. В десятом классе родители Зиночки уехали в другой город, куда-то на Север, и увезли ее с собой, и, хотя она исчезла из его жизни, запах первой любви витал над Мещанскими улицами многие годы.

Этот уголок московской земли был своеобразен: островок старой Москвы, еще хранящей на себе печать прошлого века не только внешне, но даже в нелепом сочетании патриархального быта и дикости нравов — драках, пьянстве, сентиментальности блатных песен под фальшивую гармонь и самоотверженности взаимовыручки, когда несчастье одного становилось бедой всех, так же как и чья-то одинокая радость была радостью многих.

Тот старый район Мещанских улиц исчез, ныне здесь новые высотные дома, солидные учреждения, олимпийский стадион — просторно, респектабельно, чисто, нет ничего, что бы напоминало недавние лабиринты переулков и тайны дворов. Только кое-где остались невырубленные деревья, над ними кричали вороны, сохранившие верность гнездовьям своих предков. Этот новый город, новые улицы, дома так же нравились Крутоярову, как и тот город, где прошли его детство и юность. Маленькая церквушка, выступившая на вольный простор из суеты бывших переулков, своим изяществом и благородством забытых форм как бы соединила давнее прошлое и нынешнее в монументальной легкости стадиона, отражающего стеклами своих стен небо, церквушку, киоски на огромной площади, торгующие табаком, пепси-колой, газетами. Где-то здесь прежде был сквер не сквер, а зеленый закуток, куда школьник Крутояров уединялся с Зиночкой, разрешавшей ему целовать не только пухлые губы, но и через платье упругие груди…

Сквера не было, но дом, в котором прошла юность Ивана Федоровича, пора его первой, незабываемой любви, остался.

В этом доме, не вызывавшем ныне у Ивана Федоровича никаких сентиментальных воспоминаний, все еще жил его отец, Федор Макарович, пенсионер, бывший дамский парикмахер, мастер первой руки, всю жизнь, даже на фронте, одержимый страстью коллекционирования старых парикмахерских инструментов, газетных вырезок и книг о своей профессии, считая ее одним из сложнейших и престижных искусств, преображающих человека не только внешне, но и внутренне.

Благодаря отцу Иван Федорович познакомился с Татьяной Валентиновной, худенькой застенчивой девушкой, ставшей через три месяца после знакомства его женой.

«Открыла» Федора Макаровича лет двадцать назад Вика — Виктория Александровна, мать Сергея Григорьевича. Она и не думала в тот давний день идти в парикмахерскую, но, проходя по Петровке, решила вдруг, что надо бы сделать перед близкими майскими праздниками прическу, и через пять минут сидела в кресле, а мягкий в движениях, предупредительный, вежливый, худощавый мужчина с ласковыми руками стоял возле нее и долго осматривал ее голову. И хотя, садясь в кресло, она сказала, что хочет сделать шестимесячную завивку, он не торопился.

— Вам не пойдет завивка, — сказал Федор Макарович.

— Ну уж извините, мне лучше знать, что пойдет мне, а что нет, — сердясь, проговорила Виктория Александровна.

— Вы ошибаетесь, мне лучше знать, — ответил Федор Макарович. — Я подстригу вас, и не узнаете себя.

— Делайте, что вам говорят! — воскликнула Виктория Александровна. — Что за торговля, в самом деле!

— Я, уважаемая, не шофер такси, мне не все равно, куда ехать. Я парикмахер, дамский мастер, если хотите, дамский угодник, но не в том смысле, что угождаю клиенткам, а в том, что делаю их красивее. И потому предлагаю вам выбор, — он улыбнулся, — или довериться мне, или, пожалуйста, к вашим услугам наша жалобная книга.

Виктория Александровна хотела возмутиться, но парикмахер смотрел на нее почти ласково, и она не рассердилась.

— Конечно, я предпочла бы жалобную книгу. Однако всю жизнь совершаю глупости. Я привыкла рисковать.

— Риск возвышает, — проговорил Федор Макарович.

Через час Вика уходила из парикмахерской, не веря себе самой, что это она: действительно, прическа преобразила ее, облагородила, ну, влюбиться можно, честное, честное слово. И Виктория Александровна со свойственной ей экспансивностью влюбилась. В парикмахера. А вдовец парикмахер влюбился в нее и, когда она посетила его в третий раз, предложил ей встретиться после работы и даже угадал ее желание пойти в кафе-мороженое на улице Горького — она очень любила мороженое. Однажды Виктория Александровна привела к нему Танечку, племянницу, дочь своей сестры Светланы Александровны, стеснительную, угловатую девушку, страдавшую оттого, что постоянно выглядела неряшливой, непричесанной, ибо мягкие, легкие ее волосы «секлись», рассыпались, никакие заколки и гребешки их не удерживали. Федор Макарович освободил Танечку от ее комплексов. Больше того, здесь, в парикмахерской, решилась ее судьба, тут ее увидел забежавший к отцу перехватить рубль на обед Иван — начинающий писатель. Роман Танечки и Ивана был бурным и уже через несколько месяцев завершился свадьбой.

Роман же парикмахера и Виктории Александровны тянулся и тянулся, спокойный, неторопливый — в прогулках за город, по вечерней Москве, посещениях консерватории, разговорах об искусстве и текущей политике. В конце концов Федор Макарович сделал Виктории Александровне предложение, она согласилась и всю ночь не спала, мечтая, как устроит будущую супружескую жизнь, окружив мужа лаской и вниманием. Но, мечтая, она, видимо, прожила то, что ей еще предстояло прожить, и отказала парикмахеру. Жертва, которую она принесла, отказавшись от брака с Федором Макаровичем, в какой-то степени возвысила ее в собственных глазах, хотя рассудительная ее сестра Светлана сказала в категоричной своей манере:

— Дура, он бы тебя на руках носил.

— Дура не дура, — ответила Вика, — а всю жизнь твой грех замаливаю.

— Совесть моя чиста, нет у меня никакого греха, — сказала Светлана Александровна, благополучная, умная, рассудительная жена преуспевающего военного.

— Чиста оттого, что ее у тебя нет, совести, и не было никогда! — воскликнула Виктория Александровна и надолго поссорилась с сестрой, уйдя из ее дома, хлопнув дверью.

По лестнице, освещаемой двумя тусклыми лампочками, Иван Федорович поднялся на третий этаж и своим ключом открыл дверь в коммунальную квартиру, где прошли его детство и юность.

Ныне эта квартира, населенная новыми жильцами, заставленная иными вещами, не вызывала ностальгических эмоций: чужой дом, чужой запах. И даже в комнате, где он вырос, в отцовской комнате витал уже другой дух — пахло старостью, мужским одиночеством. Отец был стар, вещи стары, шторы на окнах стары, обои выцвели. Отец не любил перемен и не хотел ничего менять в привычной атмосфере своего гнезда. Крутояров давно перестал его уговаривать сделать ремонт.

Федор Макарович стоял у открытого окна со смущенным видом, словно его застали за нехорошим каким-то, недозволенным занятием. Впрочем, сын и в самом деле настиг его на месте преступления. В комнате пахло табаком, еще не рассеялся дым от сигареты, которую Федор Макарович наверняка только что выбросил в окно. Иван Федорович усмехнулся: когда-то отец ловил его здесь за этим занятием, а ныне сам испуганно прячется от сына. К курению он пристрастился год назад, неожиданно, и не где-нибудь, а в больнице — там он лечился от воспаления легких.

— Не стыдно? — спросил Иван Федорович.

— Не читай нотаций, не маленький, — сказал Федор Макарович, — одну сигарету в день, на ночь, нельзя? Книгу принес?

Он взял книгу, полистал, положил на стол.

— Мне, что ли, писаниной заняться? От скуки можно концы отдать. Мемуары напишу. Думаешь, сладко в пенсионерах ходить?

— Нужно научиться разумно своей свободой распоряжаться…

— Свободой? Какой свободой? Телевизор до умопомрачения смотреть или во дворе с утра до ночи в домино стучать — это свобода? Свобода была, когда я на работу ходил. Чай будешь пить?

— Нет. Пойду.

— За книгу спасибо. О чем книга-то?

Иван Федорович усмехнулся.

— Не знаю. Думаю, о жизни. А вот один деятель высказал, что я лажу пишу. Неправду, значит.

— Кто же такой умник?

— Есть один… родственничек. Между прочим, сын твоей пассии. Виктории Александровны.

Федор Макарович нахмурился, отвернулся, сказал сердясь:

— А ты разнюнился? Обидно? Конечно, похвалу слушать приятнее.

И, повернувшись, проговорил тихо, почти с горечью:

— Людей надо слушать. Никаким мнением не пренебрегать, а вдуматься. Любить надо людей, восхищаться. Не брезговать. Все красивы. Не для себя живем — друг для друга.

— К чему ты говоришь? — спросил Иван Федорович, недоумевая.

— К тому и говорю: все люди красивы. Как бы я работал, если бы не знал людям цену, брезговал бы? В кресло ко мне всякие садились — и чистенькие, и грязненькие, и капризные, и злые, все со своим норовом… А ты надулся, нелестное слово услышал…

Иван Федорович хотел сказать, что если он и обиделся, то оттого, что сын Виктории Александровны голословно обрушился на него, не прочитав ни одной книги, но не сказал.

— Понял? — спросил Федор Макарович.

— Понял. Пойду. Все люди, конечно, красивы. Но между некоторыми дистанция в десятки, а то и в сотни лет. А так красивы. Одни еще в пещерной шкуре, а другие, как мы с тобой, в современных пиджаках. А вообще-то красивы и чистенькие, и грязненькие. Только мне противны грязненькие, И писатель, увы, прости, не парикмахер… Ладно, я пошел, отец. Пока.

Он ушел. Федор Макарович поцеловал его в щеку — не любят молодые родительских нежностей, но так уж устроено у людей, сколько бы лет ни было сыну или дочери, они всегда малые дети для родителей: бывший ребеночек, ставший почти стариком, для отца-старика вроде бы не имеет возраста. Однако нехорошо это безвозрастное дитя сказало о Виктории Александровне — «твоя пассия».

Зачем так? Походя, между прочим бросил слово, а слово застряло занозой в отцовском сердце. Вроде бы ничего обидного не сказал, а будто задел старую рану.

Федор Макарович посидел у окна, вздохнул, вышел на пустынный ночной двор, сел на скамеечку под старым тополем. Тополь старый, скамеечка старая: здесь еще Аничка, незабвенная жена его, сидела, качала колясочку с младенцем Иванушкой, а потом тут Иванушка в песочек играл, тут Аничка сказки ему читала, а ныне этот Иванушка сам сказки сочиняет, Аничка же давно лежит в прохладной земле.

Старый тополь тоже дряхлеет с годами — по весне отваливаются ветви, не выдерживая тяжести молодых листьев. А скамеечка… из какого дерева сколочена?.. Сносу ей нет, не гниет, в землю не врастает, стоит, как прежде стояла, уже другие, незнакомые, молодые Анички копошатся тут со своими ребятишками… На этой скамеечке и он, Федор Макарович, сиживал с любезной Викторией Александровной, со своей недолгой «пассией».

Аничка умерла, когда Ванюшке было десять лет. Лежала на больничной койке, измученная болезнью, скелет, обтянутый кожей, недавняя красавица, на которую он не переставал любоваться, удивляясь, какое совершенство умеет творить природа. Тяжело умирала, впадая в забытье, приходя в сознание и тут же снова уходя в забвение. В минуты просветления говорила только одно, чтобы он, Феденька, муж ее любимый, не плакал, не горевал долго, а нашел бы хорошую женщину, которая заменила бы сыночку Иванушке мать, ибо нельзя ребенку без женской заботы.

Не мог Федор Макарович исполнить ее завет, через себя перешагнуть не мог, у него сил не было представить, что в доме появится другая женщина… Какой бы распрекрасной ока ни была, разве может она заменить ребенку родную мать, а ему любимую жену? Никто ему не нужен, потому что Анна Софроновна, Аничка, была солнышком, согревавшим его существование. Двух солнц не бывает…

Так и вырастил он сына сам, не исполнив, слава богу, Аннушкин предсмертный завет, пусть уж она, царствие ей небесное, простит его. Неплохой вырос мужик, не балованный, приученный к самостоятельности, с головой, с уважением к людям, трудолюбивый, не выпивоха, не грубиян, добрый сердцем.

Однако жизнь умеет шутить над людьми свои шутки: не думал Федор Макарович, что полюбит когда-нибудь другую женщину. А полюбил. Была она на десять лет младше его. Может, оттого и полюбил, что моложе? А может, потому полюбил, что почувствовал в Виктории Александровне близкую душу, похожими были их судьбы: она, как и он, одна вырастила сына. Ее сын и его сын уже тяготились родительскими заботами, ждали и не могли дождаться, когда вылетят из родного гнезда, а родители понимали это и инстинктивно, наверно, боялись наступающего одиночества. Дети стремились скорее повзрослеть. Родители — удержать молодые чувства.

Впрочем, зачем гадать, почему это случилось? И он, Федор Макарович, и она, Виктория Александровна, потянулись друг к другу… Удивительно, она чем-то была похожа на Аничку. Конечно, ему это только казалось. Но все равно он видел в ней повторение той своей незабвенной любви.

Он долго колебался, но наконец сделал ей предложение. Она заплакала и согласилась.

Согласилась. А через несколько дней прислала письмо:

«Дорогой человек, о д н а  любовь была и  е с т ь  в вашей жизни. Все другие женщины для вас не существуют, они отражение ее. И я, увы, отражение.

Иногда вы называли меня  е е  именем. Порою замечали это, но чаще не замечали. Я была счастлива, когда вы предложили мне выйти за вас замуж. Но, все обдумав, я поняла (нет, я знаю, наверно, лучше вас!), что, какой бы ни была женщина рядом с вами, она не существует для вас как индивидуальность. Она  е е  отражение и обречена на сравнение. Поймите меня правильно. У меня нет ревности, боже упаси. Наоборот, я восхищаюсь вами еще больше за эту верность, за чистоту ваших чувств, но я не хочу, не могу вас делить. Ваша верность ей, единственной, напомнила и мне о моем долге — хранить память об отце Сергея. Конечно, живым надо думать о жизни — она тоже одна, — но у нас это не получится: с нами постоянно будут те двое, вечных.

Дорогой мой человек, от этого ощущения, от этих мыслей нельзя уйти. У меня нет выбора. Мне горько. Останемся, если сможем, друзьями. Ваша Вика».

Вот так неожиданно окончилась неожиданно начавшаяся любовь Федора Макаровича. Но они остались друзьями. Снова встречались, гуляли, ходили в театр. Иногда редко — раз в полгода, иногда часто — почти каждый месяц. Добрые знакомые, понимающие друг друга. Что-то несправедливое, какая-то даже ирония была в слове «пассия», бездумно брошенном Иваном, и, хотя Федор Макарович понимал, что сын не хотел сказать ничего плохого, все же на душе у него осталась обида и за Викторию Александровну, и за себя. Конечно, не хотел сын обидеть отца, а ведь обидел и не заметил…

…— Чалап! — крикнул Трижды Величайший. — Где ты?

— Я здесь, Всевидящий, — ответил Чалап, появившись из тьмы.

— Что там делает Рахасен? — спросил Трижды Величайший.

— Почему тебя интересует этот червь? — проговорил Чалап, листая Книгу Судеб. — Ты же приказал его наказать, и он будет наказан. Зачем он тебе, этот жалкий бунтарь?

— Что? — в гневе воскликнул Трижды Величайший. — Ты осмеливаешься обсуждать мои действия? И мои мысли? Что происходит, Чалап? Вы все подобно людям рветесь к неповиновению. Здесь один я Восставший, один я Бунтарь, дерзнувший не подчиниться воле Не Имеющего Имени. А вы кто? Мои слуги, рабы! Или кто-то из вас уже напитался земным ядом и хочет, восстав, сравниться со мной? В одном пространстве не должно быть место двум восставшим! Я уничтожу бунтаря, противящегося моей воле. Не подобает тебе, жалкий Чалап, искать противоречий в моих мыслях. Откуда ты знаешь, может, у меня есть высшие цели.

— Извини, Трижды Величайший, — покорно сказал Чалап, придвинув к Трижды Величайшему Книгу Судеб.

Трижды Величайший взглянул в нее и увидел Рахасена, лежащего в траве ночного московского бульвара, и Крутоярова, идущего к нему.

— Что с вами? — спросил Крутояров. — Вам плохо? Помочь?

— Тише. Не мешайте, — сказал Рахасен. — Тише. Я слушаю.

«Бог ты мой, — подумал Крутояров, — сколько же чудаков на белом свете. Или пьяный?»

Но нет, человек, лежащий на земле, не производил впечатления пьяного, он приник ухом к земле, напряженно глядя на траву, росшую возле старого тополя.

— Слышите? — спросил Рахасен.

— Что? — Крутояров присел рядом с ним на корточки.

— Как травы спят! Слышите?

— Да, да, конечно! — воскликнул Крутояров. — А впрочем, нет, не слышу.

— Как же так? — то ли удивленно, то ли растерянно спросил Рахасен. — Прислушайтесь. Они вздыхают во сне.

— Возможно, — сказал Крутояров. Он вдруг испытал, нет, не страх, а холодок на сердце: что-то болезненное было в лице этого человека, обреченность, что ли, вызванная каким-то недугом. — Возможно, — повторил Крутояров и торопливо пошел прочь, словно боясь заразиться той болезнью, которой страдал приникший ухом к земле человек.

И вдруг он остановился от мысли, неожиданно взволновавшей его. Он вспомнил, как в детстве — память, оказывается, еще сохранила те давние мимолетные ощущения — он сам умел слушать звуки травы и чувствовать крик боли цветка, сорванного с ветви. Эти ощущения были недолги, но были ведь, были, тогда весь окружающий мир он воспринимал так, словно все вокруг единое живое тело. Смерти нет, вещи, машины, люди, птицы, деревья — все бессмертно, одухотворено, все наделено способностью понимать друг друга. Но потом, очень скоро это ощущение ушло, исчезло, и Крутояров привык жить, как живут, взрослея, все люди, эгоистично отделяя остальной мир от себя.

Может быть, этот чудак, лежащий на земле, слушающий, как спит трава, сохранил дар детства? Но как же тогда, непохожий на других людей, он должен быть несчастлив!

— Извините, — крикнул вслед ему Рахасен, вставая и отряхивая с джинсов пыль, — у вас не найдется сигареты?

— Найдется, — Крутояров вернулся, протянул пачку «Явы».

Рахасен закурил, закашлялся.

— Зачем курите? — спросил Крутояров. — Бросать надо.

— Нет, я не курю. Маменька, чертовка, курит, а я вынужден дышать. Привык. Без дыма дня не могу прожить.

— Как вы о маменьке неуважительно: чертовка. Нехорошо.

— «Чертовка» — это констатация факта. — Рахасен усмехнулся. — Значит, вы знаете, что хорошо и что плохо?

— А вы?

— Я нет. Да и зачем мне знать? Мне не надо знать. Думаю, и вы не знаете. Никто из людей не знает этого. Все понемножку лгут, играют какую-нибудь роль.

— И вы? — спросил Крутояров.

— Конечно. Я в первую очередь.

— Какую же?

Рахасен засмеялся:

— Роль черта. Но люди не верят в чертей. Сами выдумали, а когда видят меня перед собой, принимают за сумасшедшего.

— Вы верите в чертей? — Крутояров усмехнулся.

— Верю ли я? Но ведь надо же людям на кого-нибудь списывать свои грехи и преступления. Пока люди убивают друг друга, лгут, воруют, пока есть зависть и равнодушие, будут жить и черти.

— Оригинально, — сказал Крутояров.

— Нет, парадоксально. Человек парадоксален. Выдумал черта, хотел оправдать себя; все злые помыслы, вся грязь вне меня и, значит, эти помыслы, это зло непреодолимы. Свою грязь человек как бы переложил на другого, очистив себя. Но очистить себя можно только любовью. Я это понял сегодня. Любовь все преображает, освещает, открывает простую тайну, великую истину: я дурен, я порочен. Вы любите кого-нибудь, кроме себя?

— Почему вы думаете, что я люблю себя? — спросил Крутояров. — Извините, но мне кажется, что не ту роль вы играете, молодой человек. Ваши речи — речи святоши, попа, зовущего к всепрощению, к всеобщей любви. Можно ли любить добро, если не научишься ненавидеть зло?

— А зачем надо что-то и кого-то ненавидеть и, значит, наказывать? Зачем держать людей в страхе? — спросил Рахасен. — Я устал от человеческих воплей — наказание ожесточает.

— Значит, нам нужно научиться состраданию, — сказал Крутояров. — Сострадание выше любви. Любовь эгоистична, потому что требует ответного чувства: я тебя люблю, люби и ты меня. Тот же принцип: я — тебе, ты — мне. Вот без чего можно очерстветь — без сострадания.

— И вы руководствуетесь этими принципами в личной жизни? — устало усмехнувшись, спросил Рахасен. — Или только проповедуете в своих книгах? Провозглашать лозунги куда легче, чем поступать согласно им. Не так ли?

— Ну почему же только в книгах? — сказал Крутояров и тут только удивился, что странный этот человек, оказывается, знает, что он, Крутояров, писатель. — Вы знаете, что я пишу книги?

— Разве это знание? — ответил печально Рахасен. — Это-то я знаю. Это нетрудно знать. А вот почему вы, сочинитель книг, не слышите, как растет трава, я не знаю. Нет логики в людях, все противоречиво.

— Что вас терзает, молодой человек? — вдруг спросил Крутояров, вглядевшись в бледное, усталое лицо Рахасена. — Вы больны? Вас кто-то обидел?

Рахасен усмехнулся.

— Вы уже проявляете сострадание ко мне? Не беспокойтесь, ничто меня не терзает, я не болен, никто меня не обидел, и вы, увы, ничем помочь мне не можете. Тем более что я, как большинство людей, говорю одно, делаю другое, думаю третье. Я живу в трех пространствах, в семи сферах. Но я устал — так жить нельзя, летая из одного мира в другой. На мне будто какая-то вина перед людьми… Какая? Мне совестно… А за что?

Он махнул рукой, быстро пошел прочь по бульвару.

Подходя к дому, Иван Федорович увидел свет в своей квартире, значит, Татьяна Валентиновна не спала, как всегда, ждала его с вечерних прогулок.

— Боже мой, где ты пропадал? Я уже стала волноваться, — сказала она, отложив книгу, которую читала. Он увидел название «На Западном фронте без перемен» и вздохнул, и сказал:

— На ночь такие страсти? А я есть хочу, покорми, пожалуйста. Нет, нет, мне не чаю, мне что-нибудь посущественней. Сосиски? Давай сосиски. И побольше.

Татьяна Валентиновна смотрела, как он ест, а он жевал сосиски и говорил с полным ртом:

— Встретил, понимаешь ли, на Сретенском бульваре чудика: лежал на земле, слушал, как растет трава. Ты не заметила, много очень развелось всякого рода чудаков, людишек со странностями.

— Почему «развелось»? — спросила Татьяна Валентиновна. — Всегда их было предостаточно. И мы с тобой для кого-нибудь тоже странные люди. Между прочим, в час ночи проглотить почти кило сосисок — не странность?

— Ну уж кило! Пожалела? — Он засмеялся.

— Конечно. Завтра опять убегать с работы, стоять в очереди. Вот где, милый, наглядишься всяких странностей. И чего только не наслушаешься. В магазинной толпе люди или ожесточаются — всем ведь некогда, все спешат — или изливаются в исповедях. И все они, Ваня, чудаки. Такие, Ваня, странные люди, незащищенные, даже когда ругаются друг с другом. Мир был бы скучен и скуден, если бы все мы не отличались друг от друга своими странностями.

— Возможно, — он устало отодвинул тарелку. — Спасибо, наелся. Ремарка, значит, читаешь? Опять про войну. Вот, дорогая, истинная странность человеческого существования: в нашей глухоте, близорукости, недальновидности. Почти в отсутствии инстинкта самосохранения. Мир обезумел. Некий немецкий епископ Дибелиус — фамилия-то какая, почти «дебил»! — благословил водородную бомбу: не страшна христианам она, поскольку все они стремятся к вечной жизни. Умертвив миллион человек, бомба совершит благо — быстро отправит всех в вечное блаженство. Вот и Старухин мучил меня сегодня вопросами, на которые нет ответа. Все кричат о сохранении окружающей среды и тут же губят ее. Как мы с тобой загубили своих детей, милая моя женушка…

— Не надо, Ваня, это жестоко.

— Я не упрекаю, нет, — горестно сказал он. — Но ведь нелепость — прожить жизнь и не оставить потомства. Противоестественно! Чего мы боялись? «Не надо ребенка», — кричит женщина. Вот это противоестественно и жестоко, Таня. Так же как благословение бомбы попом.

— Не надо, милый, прошу тебя, — сказала Татьяна Валентиновна.

— Да, да, конечно, — он печально поцеловал ее и ушел в кабинет спать.

…Рахасен бродил по засыпающей Москве, отгоняя мысль о том, что ему давным-давно надо быть в покоях Трижды Величайшего, который обрушит на него весь свой гнев за непослушание. Но страх перед Трижды Величайшим не мог заглушить непреодолимое, беспокойное желание увидеть Людмилу Павловну еще раз, ее лицо таким, каким он увидел его в короткие мгновения в вагоне электрички, когда держал на ладони трепетный теплый лесной цветок, и возле ее дома, где Людмила Павловна в смятении убежала от него.

Неожиданно Рахасен услышал тихий гул, ровный, протяжный звук, писк не писк, стон не стон — так жужжит, звенит комар в искусственном саду Трижды Величайшего. Звук этот доносился откуда-то из большого, высокого здания, окна которого были темны, не отражали даже свет фонарей, будто были дырами в пустоту. Стеклянная дверь наглухо закрыта. Рахасен постоял, послушал странный звук и пошел дальше. Но звон словно прилепился к нему, слился с ним, казалось, теперь Рахасен сам издавал этот писк не писк, стон не стон. Он вернулся, толкнул дверь — заперта. Но что ему запертые двери в этом мире, если он с легкостью преодолевает семь пространств, семь сфер? Запертые двери существуют для земных жителей, но не для него.

Он легко проник через дверь и оказался в огромном зале — отсюда исходил тот странный обволакивающий звук. Звук этот издавало непонятное сооружение. Нечто вроде шкафа со множеством кнопок, в центре которого помещалось, как слепой тусклый глаз, что-то похожее на экран телевизора.

Рахасен подошел, и экран вдруг вспыхнул бледным синеватым светом, и на нем замелькали какие-то значки. А потом Рахасен так и не понял, то ли он прочел на экране, то ли услышал голос:

— Кто ты? Ты мешаешь мне. Ты не человек.

— А ты кто? — спросил Рахасен.

— Я Л-3000. Я единственный образец. Уникальный. Я почти человек, но совершеннее. Кто же ты? Не подходи ближе! Ты заражен, ты погубишь меня! Не подходи, не подходи. Ты черт?

Рахасен засмеялся и подошел. Сооружение, назвавшее себя Л-3000, издало уже не стон, а скрежет, будто крик боли, задрожало мелкой дрожью, завибрировало, что-то вспыхнуло в нем, что-то блеснуло, как слабая молния, и Рахасен снова то ли услышал, то ли прочел на экране, который тут же треснул пополам:

— Я умираю!

И стало тихо. Не было уже того жужжания, того звона, комариного писка, который привлек сюда Рахасена. Он пнул ногой мертвый шкаф и снова вышел на пустую тихую улицу…

Не странно ли, его совсем не удивило это необычное сооружение, может быть, вершина человеческой мысли? А тепло какого-то цветка с лесной поляны еще грело ладонь и мучило необъяснимой тайной своей живой жизни?..

Он вспомнил Людмилу Павловну, и что-то толкнуло его, словно предчувствие какое-то, он повернулся и побежал к ее дому.

И увидел ее.

Во дворе стояла машина «скорой помощи». Два человека в белых халатах впихивали туда носилки, на которых лежала старая старушка, прикрытая одеялом.

— Мама, мамочка! — Людмила Павловна пыталась открыть дверцу кабины и не могла открыть.

Рахасен подбежал, помог, она глянула на него невидящими глазами — узнала? не узнала? — влезла в машину, и «скорая помощь» помчалась со двора. Рахасен уже знал то, что еще не могла знать Людмила Павловна: старая старушка, ее мамочка, умрет через несколько минут.

Людмила Павловна гладила мамину руку, сдерживая слезы. Мама открыла глаза.

— Полегчало, доченька, зря людей обеспокоили, нехорошо. — Она зевнула протяжно, облегченно и снова закрыла глаза.

Людмила Павловна думала, что она задремала, но она не задремала, а умерла в это мгновение, хотя еще ощущала тепло руки дочери, слышала шум машины и другие звуки земной жизни.

А потом увидела, но уже будто со стороны, как ее несли на носилках, как подошел к ней старенький доктор, спросил что-то, но она не смогла ответить, потому что в это же самое время и на носилках лежала и входила в какое-то здание…

Трижды Величайший вытянулся на своем диване, но он не отдыхал, а внутренним взором обозревал пространства, подвластные ему, следя за тем, как исполняют свои обязанности его служители. Поэтому Трижды Величайший и не заметил, как вошла во дворец мать Людмилы Павловны.

Она увидела на диване лысого старичка, будто спящего, и деликатно сказала:

— Извини, батюшка, не знаешь, мне в какую палату идти?

Трижды Величайший открыл глаза и почти обомлел: каким образом душа земной жительницы запросто объявилась перед ним, нарушив извечный, обязательный порядок суда над людскими душами?

Куда глядели стражи дворца? Куда смотрел Чалап? Нет, пришла пора в самом деле его наказать.

— Ты как сюда попала, мамзель?

— Какая же я мамзель, батюшка? Я баба Глаша. Меня дочка привезла, людей обеспокоила и тебя, уж прости, касатик. Ты кто будешь? Главный доктор или кто?

— Ты в своем уме, старая карга? Здесь докторов нет. Ты умерла, бабка.

— Померла… — помолчав, сказала старуха в раздумье. — А я-то, дура необразованная, и не поняла. Отмучилась, значит? Кто же вы будете, извиняюсь? Сам? Или помощник?

Такого еще не было в вечной деятельности Трижды Величайшего: старуха должна трепетать, каясь в прегрешениях, не созерцая, а только ощущая грозный облик своего судьи.

— Ты умерла, — сказал он, — пришел час держать ответ. Кайся. Торопись. И быстрее, иначе скоро отправишься нести наказание и все земное забудешь.

— Забуду? — удивилась Аграфена Ниловна. — Если забуду, значит, я буду уже не я. А зачем, батюшка, рассказывать, тебя утруждать? Определи, куда положено, я не люблю людей обременять своим житьем-бытьем.

— Не рассуждай. Такая у меня обязанность — вас, покойников, слушать. Ври, вы все здесь врете. Ну, валяй, слушаю.

— Конечно, у каждого свои обязанности. Я понимаю, хотя необразованная. Много я пережила. Зачем врать? Только вам скучно будет, батюшка. Сами небось знаете, если мы, женщины, начнем свое горе рассказывать, так и за год не переслушаете.

— Говори!

— Я, батюшка, в деревне родилась, тридцать лет там прожила, а после войны замуж вышла, в Москву переехала. Вам, батюшка, наверно, надоело старух слушать?

— Всяких я наслушался. Говори.

— Конечно, разные женщины, разные судьбы, разное горе и разные радости. А каждой, наверно, кажется, что нет большего горя, как у нее? Правда? А мне кажется, что я очень даже гореванная женщина, большая труженица, мне так кажется. Муж мой уже три года и пять месяцев как умер. Неплохой был. Ну, конечно, не такой, чтоб там хозяин был. Знаете, бывает мастер на все руки. Мой тоже все умел, но все-таки я все сама делала. И побелить квартиру, и покрасить, и на садовом участке землю прокопать. У нас садовый участок был под городом Истра, знаете? Он, конечно, любил в земле повозиться, очень даже. Но вот клубнику на базар снести, вообще что-нибудь продать — все я, все на своих плечах таскала, загруженная, как автомобиль… Он шофером на третьей автобазе работал. Вот его заставили как-то ремонтировать машину. Спустился в яму, и сделалось плохо, кровоизлияние получилось, и упал. Был такой, как я, немолодой, на пенсию не уходил — работу свою любил. Я, наверно, больше полгода просила, чтобы памятник сделали. Ну, сами понимаете, не памятник, а оградку, знаете, вокруг могилки. Не делали: завтра приходи, послезавтра объявись. А время бежит, к зиме приближается. Взяла, пошла на прием к директору. Директор, правда, тогда не принимал, а принимал этот самый, как его?.. Ну, Гусский, вы же его, наверно, знаете, он тоже начальник. Внимательно выслушал, я сильно плакала, рассказывала, что муж грамоты имел, премии ему давали, хотя, конечно, не такой хваленый, как некоторые, но отмеченный. Мне даже сам замдиректора говорил: «Впервые встречаю такого человека. Сколько бы ты ему ни сказал работать, он мог даже домой не уходить, ночь работать». Ну, в общем, не нахваленный был, безотказный. «Андреич, Андреич!» — и он тут как тут, на первом плане. Я говорила Гусскому, что не имели они права заставлять его работать вторые сутки с ночной… Ну и что, если он безотказный? Все равно не имели права. Что такое работать ночь после дневной усталости? Он ведь хоть и ударник, но больной, давление большое, гипертония — болезнь называется, ему вообще с таким давлением нельзя на машине ездить. Видите, какое отношение к рабочему человеку? Им только план и чтобы указания исполнял. Сказала я это Гусскому и заплакала, слез не могу унять. «Когда живой был, — говорю, — вы его туда-сюда гоняли, на собраниях хвалили, а теперь, — говорю, — меня завтраками кормите: приходи завтра, приходи завтра». Гусский мне сказал: «Иди, не расстраивайся, сообщат тебе». И правда, батюшка, не обманул, сообщили. Сам начальник колонны позвонил: «Аграфена Ниловна, приходите, лежит вам оградка для мужа». Людей дал, машину, погрузили эту оградку, отвезли на кладбище. Я могилку прибирала, они, значит, оградку ставили. Хотела заплатить ребятам за их уважение, они, правда, руками замахали, ни копейки не взяли, даже не пожелали на эту тему разговаривать. «Что вы, что вы! Такое горе, а мы будем с вас деньги брать!» Очень уважительные. Уехали, я кончила прибирать, смотрю: батюшки-светы, что же мастера учудили — дверцу забыли сделать, меня, как в клетку, посадили. Еле перелезла через эту ограду. Вот как! Я с мужем прожила, и не сосчитать, сколько. Всего было, и хорошего, и плохого, но вот умер и, вы знаете, часто плачу за ним, плачу, плачу. Конечно, стыдно говорить, неудобно, но, думаю, тут нет никакого преступления, что я убиваюсь по мужу, очень жалела после смерти, больше, чем при жизни. Людочку, дочку, он очень любил. Как она теперь одна? Взрослая, а все родное ведь дитя. Уйдет на работу, бывало, а я, дура необразованная, открою гардероб и вещи перебираю. Мы не бедно жили и не богато, кусок хлеба был и — ладно, тихо лягаем, тихо встаем. Все свои пережитки вспоминаю, как открою гардероб: костюмчик его висит, пальто, другое всякое такое, и я, знаете, просто, ну, как вам сказать, целую этот костюм. Извините. В молодости я, бывало, на него сердилась, хотела разойтись: пил водку проклятую, меня, чего скрывать, кулаками угощал. «Я, мать, исправлюсь». Обещал, обещал, а так и не исправился. Но не серчаю я. Вспоминаю, как ехали мы в машине зимой. «Мать, ты у меня замерзла, давай, давай ноги сюда». И ноги мои подсунул ближе до этого, как это называется, что греет в машине. И так мне приятно за его внимание и ласку. Ой, уважаемый! — воскликнула она. — Не может быть, не померла я. Ты доктор, вижу. Вылечи меня, пожалуйста, доченька одна осталась. Она еще и замуж не вышла. Мне, батюшка, внуков надо увидеть…

— Замолчи, бабка, — сказал Трижды Величайший. — Померла ты, окочурилась. В бога веруешь?

— А как надо, батюшка? Как скажешь, так и признаюсь…

— Веруешь или нет?

— Ну, батюшка, подскажи. Намекни, я понятливая.

— «Намекни», — проворчал Трижды Величайший. — Иди. В канцелярии тебя запишут, направят куда надо.

— Спасибо тебе за твое добро, я на все согласна, я хоть и простой человек, но понимаю вежливость. Иду, батюшка, — проговорила она и пошла к двери, но остановилась обернувшись. — Ой, батюшка, как же так, извини, я тебе про войну не рассказала, как мы, несчастные, в войну мучились, страдали. Ужас что такое война!

— Проваливай, бабка, надоела!

Трижды Величайший пошевелил пальцем, и она испарилась из дворца и улетела в неведомые пространства, забыв свою земную жизнь, обреченная на вечное беспамятное страдание.

…Мертвую мамочку увезли в морг. И в то мгновение, когда Людмила Павловна поняла, что она осиротела, что осталась одна на белом свете, оцепенела вся. Озноб бил ее, кричать хотелось, но крик застрял в горле.

Она вышла из больничных ворот и увидела Рахасена Семисферова, и вспомнила, будто бы видела его во дворе, когда увозили маму, он будто бы помог ей открыть дверцу «скорой помощи». Людмила Павловна остановилась. Рахасен шагнул к ней, и то, что произошло, произошло неожиданно для них обоих. Он неловко обнял ее, а она прижалась к нему и зарыдала, захлебываясь слезами. Он осторожно, неумело целовал ее мокрые щеки, переходя в эти мгновения из одной жизни в другую — рушилась грань, отделявшая прошлое от будущего, одно пространство от другого, все было впереди. Они будут вместе долгие годы, у них родятся дети, у детей свои дети, а потом рядом лягут в могилку, исполнив на земле родительский долг… Людмила Павловна рыдала у него на груди, уже не понимая, отчего рыдает, от неожиданного горя или от неожиданной радости…

…— Ты слышал, Чалап?! — воскликнул Трижды Величайший, когда старуха улетела к месту своего вечного наказания. — Она, старая карга, хотела меня разжалобить!

— Ничего, я ей найду теплое местечко, я уготовлю ей…

Не успев договорить, Чалап с недоумением воззрился на дворцовые двери. Опять кто-то незванно, самовольно появился в зале судилища, и сейчас гнев Трижды Величайшего снова обрушится на Чалапа. По куда глядела дворцовая стража? Куда глядели мытари, готовящие души грешников к Страшному суду Трижды Величайшего?

Что это? В зал судилища то ли вползало, то ли влетало, то ли въезжало, то ли текло неизвестной породы существо. Да и не существо, а какое-то сооружение. Частично похожее на стандартную человеческую душу — облако, еще не принявшее определенную форму, — но в то же время и не душа, а словно скопление цифр, математических формул. Оно плыло к Трижды Величайшему, и Трижды Величайший, изумленно, забыв разгневаться на Чалапа, спросил!

— Ты что за чучело?

— Здравствуйте, — сказало сооружение. — Не слышу ответа. Не слышу ответа. Ответа не слышу.

— Не тарахти! — воскликнул Трижды Величайший. — Ну, здравствуй, здравствуй. Откуда ты, такое чучело, взялся? Ты кто?

— Меня зовут Л-3000.

— Ты, значит, машина? — спросил Трижды Величайший. — А я, голубчик, имею дело с душами людей.

— Нет, — ответил Л-3000, — я не машина. Я почти человек. Я больше, чем человек. Я совершеннее.

— Ну, тогда кайся в грехах, плачь…

— Я не умею плакать, у меня нет грехов.

— Если ты почти человек, то должен страдать и грехи иметь.

— Я не умею страдать. Я совершенен, я будущее человечества. Не знаю ни радостей, ни печалей.

— Такого не было и не будет: люди всегда неизвестно чему радовались и горевали. Так было и так будет… Ты, почти человек, в бога ты веруешь?

— Кто это? — с недоумением спросил Л-3000.

— Он спрашивает, кто бог? Ты не знаешь Всевидящего, Не Имеющего Имени, который Всюду и Везде?

— Бог? Бог? Бог? — растерянно твердил Л-3000 и вдруг почти радостно проскрипел своим металлическим голосом: — Вспомнил. Знаю. Но как я могу в него верить? Он давно умер, еще шестого августа сорок пятого года в Хиросиме…

— Кто? Всевидящий умер? Заткнись, дурак! — с досадой воскликнул Трижды Величайший. — Хватит болтать. Мне нужна твоя душа. Где она? Если есть душа, будем толковать… Или у тебя ее нет?

— Мое бренное тело осталось в куче металлолома. Меня сжег твой посланец.

— Кто? Что он городит, Чалап? — спросил Трижды Величайший.

— Это правда, Трижды Величайший. Его посетил Рахасен.

— Опять Рахасен! Чем он там занят? Ему пора вернуться! Ну, чучело, есть у тебя душа? Ты надоел мне!

— Я сказал: тело мое в куче металлолома, а душа — перед тобой.

— Ты душа? Ты, не умеющий страдать, плакать, каяться, ты душа? Что же мне делать с такой душой? Не машина и не человек.

— Повторяю: я почти человек, — сказал Л-3000. — Но совершеннее. Я прообраз людей будущего. Создавая меня, люди становятся, как я. Все взаимосвязано: я беру от них, они от меня. Скоро все люди будут такими, как я…

— Ты болтун, — устало проговорил Трижды Величайший, — и у тебя мания величия. Чалап, уведи, пожалуйста, куда-нибудь это чучело гороховое.

— Ты зря недооцениваешь меня, — сказал Л-3000.

— Куда я его уведу? — в недоумении спросил Чалап.

— Думай!

Чалап подхватил под мышку бесформенное облако Л-3000 и исчез. Через мгновение появился вновь.

— Я не знаю, куда его девать, Трижды Величайший! Пока бросил на свалку. Но ведь он нагло врет. Там валяются еще более совершенные Л-3001. Пусть полежит с ними до поры, до времени.

— До какой поры? До какого времени?

— Подождем, он же сказал: скоро все люди станут такими.

Трижды Величайший засмеялся:

— Увы, Чалап, чего не будет, того не будет. Сколько человек напридумывал машин с начала века? Но сам машиной не стал. Человек живет страданиями, радостями, инстинктами, любопытством, у него, Чалап, в груди бьется сердце, он видит то, что нельзя увидеть. Отправь его в восемнадцатое пространство, там витают человеческие мысли…

— Но он и не мысль, Трижды Величайший…

— Вот напасть! — Трижды Величайший рассердился. — Ну пусть валяется на свалке…

…Сергей Григорьевич проснулся с головной болью. Оделся, сварил кофе, вышел на крыльцо.

Утренний воздух взбодрил его, и все же ломота во всем теле осталась, словно накануне он перетрудился, таская тяжести. Как дурной сон, вспомнил он посещение вчерашнего гостя. Почему сумасшедший маньяк преследует именно его со своей дурацкой идеей обмена души? Такая галиматья и во сне не приснится, а уж наяву… На поверить же в самом деле в существование черта? Впрочем, может быть, это он, Сергей Григорьевич, болен? На было никакого черта! Нет, к сожалению, все было на самом деле, не в воображении. Может быть, надо заявить в милицию? Можно, но сначала следует посоветоваться с Сонечкой. Сонечка объяснит, что надо делать.

Сергей Григорьевич запер дачу и через десять минут уже ехал в тесной электричке в Москву.

Отчего так, почему он все чаще стал думать о ней, о ком прежде вспоминал в редкие минуты? Ныне же, вспоминая, испытывал печаль о собственной жизни. Нет, не любил он Сонечку и не был настолько привязан, чтобы хотеть соединить свою жизнь с ее одинокой жизнью, хотя бы оттого, что привык к тому существованию, которое вел, к своему быту, к своим вещам, к домашнему и служебному однообразию. Думая о Сонечке, он все чаще теперь думал о том, что его жизнь не удалась, что она скучна, бесплодна, лишена сознания высшего смысла.

Что же сгорело в нем, когда он тушил пожар строительного склада? Тогда он полнокровно жил, а ныне вроде играет вынужденную роль, как играет в любовь с Сонечкой, которую любит не любит, но без которой жизнь его была бы уж совсем пустой. Так и ежедневное хождение на работу, которая, нужна не нужна, придает все-таки некий внешний смысл его существованию.

В сущности, Сергей Григорьевич был одинок. Внешнее благополучие, семейный достаток, все было мнимым. Порою он даже завидовал Катеньке. Ее энергии, деловитости, постоянной занятости, уверенности в необходимости, нужности ее кипучей общественной деятельности. Она верила во все, что делала, и всему, что говорила, даже если повторяла прописные газетные истины. Она не играла, не актерствовала, она жила, пропитанная сознанием высокой полезности своих малых дел и высоких слов. Катенька любила гостей, гости часто бывали у них. Ее гости. Им было весело, а Сергею Григорьевичу неуютно. Они словно с трибуны говорили, высокопарно и заученно. Они верили своим словам. Хотя, может быть, делали вид, что верят? Или не для себя говорили, не друг для друга, а для кого-то третьего, кого не было в застолье, да и не могло быть, потому что этот кто-то — никто, фигура, не имеющая лица, нечто безличностное, но в то же время, без сомнения, существующее, направляющее всю их общественную энергию и сегодняшние умонастроения.

Удивительно, такие мысли, вся эта мерихлюндия стала одолевать Сергея Григорьевича совсем недавно. Жил он себе и жил, как положено, без ненужной, смущающей душевный покой суеты мыслей, и неожиданно в какой-то из дней словно прорвало его и он стал  з а д у м ы в а т ь с я. Это состояние, в те минуты, в те часы, когда он  с т а л  з а д у м ы в а т ь с я, было тревожным, похожим на тоску, на болезнь.

Так и доехал он до Москвы в смятенных чувствах, с ощущением болезни не болезни и позвонил Сонечке на работу.

— Софья Андреевна на совещании, — ответили ему.

Что делать? Идти к себе на службу? Можно и на службу, хотя у него бюллетень по болезни, однако идти в свой кабинет ему совсем не хотелось. Да и зачем туда идти? Может быть, собрать сослуживцев и доложить, как вчера его посетил черт?

«Надо бы мать навестить», — вяло мелькнула мысль.

Вот еще одна жизненная печаль — мать. Не сложились ее отношения с Катенькой. Виктория Александровна вырастила сына без отца. Ее самоотречение было, наверно, чрезмерным, потому что властная материнская забота всегда тяготила его, даже в раннем детстве. Но тогда он не понимал этого, а с годами сильнее чувствовал ее требовательную мелочную опеку, постоянный бдительный надзор. Она лишала его всякой самостоятельности. Ее деспотическая любовь не сближала, а отдаляла их друг от друга. Виктория Александровна страдала оттого, что сын уходит из-под ее влияния, не понимая, что всякое дитя неизбежно отдаляется от тех, кто дал ему жизнь, потому что ищет выражения собственной индивидуальности. Стремление к свободе — естественный инстинкт растущего человека. Но, увы, именно стремление сына к самостоятельности и обижало Викторию Александровну.

Он поступил в архивный институт, отчего именно в этот институт, и сам не знал: потому, наверно, что жил в двух шагах от него. С Катенькой, студенткой педагогического института, он познакомился в строительном отряде. Любовь их была взаимной и пылкой, они поженились, и Катенька перебралась из общежития к нему в дом. Виктория Александровна приняла ее с радостью, она мечтала о внуке, и первое время казалось, что ничто не омрачит их совместного существования. Но разлад произошел. Мелкие недоразумения, обиды, уколы самолюбия вызвали сначала отчуждение обеих женщин, а потом и открытую неприязнь. Все это привело к неизбежному концу — обмену их двухкомнатной квартиры на две однокомнатные.

Уже многие годы Виктория Александровна жила одна, затаив обиду. Вот благодарность детей: она отдала все свое сердце, всю свою молодость сыну, отказывая себе во всем, не разрешая себе даже маленьких женских радостей, не говоря уж о том, что не устроила личную жизнь. Да, да, милый сыночек, я могла бы выйти замуж, могла бы, я, между прочим, была совсем недурна, но у меня, дорогой, была совесть, было чувство долга и не было волчьей хватки твоей женушки, подцепившей тебя, чтобы переехать из захолустного Зарайска в Москву… Не смей перебивать меня, имей мужество и элементарную сыновью почтительность выслушать мать до конца, не перебивай, говорю, и не защищай, я пережила вашу черную неблагодарность, теперь дайте пожить спокойно вдали от ваших склок…

Многие годы так и живут они в отчуждении в тридцати минутах езды на метро, будто в разных городах, встречаясь все реже и реже. Это загадка человеческой души: почему родные люди становятся чужими, как исчезают привязанности, родственные связи, уходит былая любовь, иногда сменяясь даже враждой?

Давным-давно Сергей Григорьевич не был у матери. Давно. Не пришла ли пора навестить ее? Пришла.

Сергей Григорьевич ехал к своей матери, к Виктории Александровне, к Вике.

Он вышел из метро, подошел к газетному киоску, сказал:

— Здравствуй.

Неужели эта сухая женщина с волосами, выкрашенными хной, в очках, съехавших на ее узкий нос, которая продавала газеты в киоске «Союзпечати», была той самой Викой, когда-то казавшейся мне красивее всех девушек на свете?

— Вот радость-то! — воскликнула она, скривив губы. — Почтительный сыночек объявился навестить любимую мамочку.

К киоску подошла молодая женщина, попросила показать журнал «Здоровье мира», долго листала его. Сергей Григорьевич терпеливо ждал, смотря на руки этой женщины, на ее тонкие, длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями. Она постукивала пальцами по журналу, словно перебирала клавиши на рояле.

— Вы пианистка? — спросил вдруг Сергей Григорьевич.

— Я? Нет. Почему? — ответила женщина и густо покраснела.

— У вас благородные пальцы, — сказал Сергей Григорьевич.

— Это нервное, — сердясь, проговорила она. Глаза ее наполнились слезами, на лице отобразилось такое страдание, словно Сергей Григорьевич ударил ее. — А вообще-то я ведьма, — почти с ненавистью сказала она, положила журнал и, быстро семеня длинными худыми ногами, пошла к метро.

— Что? Получил? — не то чтобы злорадно, но с торжеством спросила Виктория Александровна. — Не задавай людям ненужных вопросов, не лезь в чужую душу.

— А что я, собственно, сказал? Спросил: вы пианистка?

— А тебе какое дело? Люди стали как сплошной комок нервов, взрываются, будто бочка с порохом. Сами в себе носят горящую спичку. Я нагляделась, сидя тут, всякого нагляделась…

— Мне везет, — сказал Сергей Григорьевич, — последнее время я встречаюсь то с чертом, то вот с ведьмой…

— Вполне закономерно, голубчик, каков сам, таких и встречаешь… — Виктория Александровна деланно засмеялась. — Зачем пожаловал? — Она бросила ему ключи от квартиры. — Иди, подожди, у меня скоро обед.

Жила она недалеко от станции метро в двенадцатиэтажном блочном доме на восьмом этаже. Кабина лифта, исписанная от пола до потолка всевозможными высказываниями, отражающими интеллектуальный уровень живущих в доме школьников, поднималась, скрипя, грохоча, как… как что?.. Как ворот старого колодца: цепь гремит, таща из земного нутра ведро, оно стукается о стенки, вода плещется и гулкими шлепками падает вниз… Такой колодец с чистой ледяной водой — бездонный, со звездами в его глубине — был возле склада. Пожарный шланг не доставал до дна, и воду из него таскали по ведерку, медленно, бесконечно долго… Объятый огнем, он, Сергей Григорьевич, бежал к колодцу, упал, покатился по земле, стараясь сбить пламя с одежды, и слышал, как скрипит ворот, как грохочет цепь, слышал чей-то отчаянный вопль: кто-то не удержал ручку ворота и ведро полетело вниз, цепь, раскручиваясь, лязгала, гремела. Он катался по земле, сдерживая крик боли, ощущал запах своей горящей одежды и горящего тела, слышал, как гремела цепь, как наконец ухнуло тяжелое ведро, достигнув дна… А потом долго, много дней ничего не слышал…

Лифт скрипел и гремел, тяжело поднимаясь. Сергей Григорьевич поежился: было такое ощущение, словно кабина оборвется и стремительно полетит вниз, как ведро в колодезную бездну… Отчего он вдруг вспомнил ту страшную ночь и за несколько секунд, пока лифт поднимался до восьмого этажа, неожиданно почти снова пережил то, что испытал тогда?.. Пережил? Нет, ничего он не пережил. Пережить — значит, опять испытать ту же боль, тот же страх, то же отчаяние и безрассудную готовность снова и снова рваться в полыхающий склад и тащить оттуда общественное добро, спасая от огня, не думая о собственном спасении. Все это было и будто не было, а если и было, то с другим человеком, с кем-то другим, не с ним. Может ли так быть, чтобы человек вдруг ощутил сожаление, тоску о том, чтобы это, то, что было не было, повторилось, почувствовал в какое-то мгновение желание испытать ту же боль, услышать запах горящей одежды и своего тела, а главное, то забвение собственной опасности ради спасения какого-то общественного добра? Что человеческая жизнь в сравнении с ящиком гвоздей? Жизнь человеческая бесценна, а ящик гвоздей стоит — ну, сколько он стоит? — несколько рублей… И все же словно печаль ощутил Сергей Григорьевич оттого, что  э т о  уже не повторится. Из нынешней своей действительности, оглядываясь в прошлое, Сергей Григорьевич понял — он был счастлив тогда. Почему? Какое же в этом ужасе счастье? Неужели в преодолении себя самого, в преодолении страха смерти, инстинкта самосохранения?

Свою квартиру Виктория Александровна называла «моим гнездышком», однако гнездышко это было скорее похоже на тесную нору из-за обилия лишних, ненужных вещей. Виктория Александровна перевезла сюда всю старую мебель, дорогую ей как память, сундук, набитый одеждой, которая или вовсе никогда не носилась, или носилась ею еще в юности.

С годами она становилась не то чтобы скупее, а жалостливее. Не к людям, нет, а к вещам, они будто обретали душу и становились ее друзьями, с которыми она делила свои невзгоды. Вещи понимали ее лучше, чем близкие люди — сын, его жена, наконец, сестра Светлана Александровна со своим мужем-военным, который хоть и выбился в генералы, но был под каблуком у Светланы, а она, став генеральшей, окончательно возгордилась и усердно изображала из себя высокопоставленную особу, будто это на ней красовался генеральский мундир.

Пахло застоявшимся табачным дымом. Много лет назад Виктория Александровна, тяжело пережив роман с Федором Макаровичем, стала курить и курила, почти не вынимая сигареты изо рта, одну за другой. Банки из-под растворимого кофе или из-под майонеза служили ей пепельницей.

Сергей Григорьевич сварил кофе, выпил и неожиданно почувствовал, как онемела левая рука, а в сердце словно воткнули острую иглу. Так он сидел, боясь пошевелиться, казалось, стоит сделать малейшее движение, и сердце разорвется.

Пришла Виктория Александровна. Она не заметила, что сыну плохо, и прямо с порога заговорила и, снимая туфли, надевая тапочки, зажигая газ на кухне, вынимая из холодильника кастрюлю с бульоном, ставя ее на плиту, все говорила и говорила торопливо, обиженно, раздраженно:

— Зачем пришел? Нет, я спрашиваю, ну, зачем объявился? Бередить мои раны? Сколько месяцев не интересовался матерью, по телефону и то позвонить не удосужился. А может, меня уж давно и на свете нет? Такую ситуацию ты себе представить не можешь? Не можешь! Ты всегда был эмоционально туп. Под стать своей женушке. Вот что я заслужила на старости лет — одиночество и равнодушие сына, которому отдала всю свою жизнь. Всем пожертвовала ради тебя! И никакой награды. Никакой благодарности. Ну, что ты молчишь? Я тебя спрашиваю!

Он молчал, он боялся рот открыть, такую боль чувствовал во всей левой половине тела.

— Конечно, сказать тебе нечего, потому что и в самом деле нечего сказать. Да и не нужны мне ваши посещения. Я привыкла, у меня своя жизнь. И ты, сыночек драгоценный, и твоя жена перламутровая, с которой ты спелся, для чего вы мне? Я, слава богу, независима, пенсия у меня хорошая, спасибо государству, в «Союзпечати» подрабатываю, мне ничего от вас, эгоистов, себялюбцев, не надо. О внучке тосковала, но и внучку вы сумели заставить забыть обо мне. Бог с вами. Ну, что ты, в самом деле, молчишь?

— У тебя есть нитроглицерин? — с трудом произнес он.

— Еще новости! — воскликнула она. — Не пытайся меня разжалобить, не надо.

— Если есть, дай, — сказал он.

Она вгляделась в его лицо:

— Тебе что, и впрямь плохо?

Нет, ему уже не было плохо. Вернее, душевная боль, обида от ее почти равнодушного вопроса заглушила физическую боль.

— Нет, — проговорил он, — уже хорошо, уже отпустило. Я пойду.

— Иди, — она пожала плечами. — Зачем приходил?

— Навестить…

— Навестил, называется… Ах, Сережа, Сережа, бог с тобой, иди. Да, ничто не вечно под луной — ни сыновья любовь, ни долг и уж, конечно, ни сама жизнь. Одна только просьба у меня: умру, похороните по-человечески. Вот здесь, в шкатулке, я скопила деньги на похороны, хватит, не беспокойся, раскошеливаться тебе не придется.

— Хорошо, — устало сказал Сергей Григорьевич, — похороним по-человечески.

— Что?! — воскликнула она, и слезы выступили у нее на глазах. — Что ты сказал? Как ты мог такое сказать?

— А что я должен был сказать? — спросил он.

— Ах, не знаю, ну, промолчать хотя бы… Нет, это немыслимо! «Хорошо, похороним…» Подумать только! А в голосе ни сочувствия, ничего… Ты же прекрасно знаешь, что я сказала это от обиды, от тоски. Другой бы на твоем месте…

Боль не оставляла его, он поморщился, потер рукой грудь:

— Что бы я ни сказал, ты все равно нашла бы повод обидеться. Да и вообще зачем такое говорить: похоронить по-человечески, раскошелиться. Ты ведь оскорбляешь меня. Кто тебе желает смерти? Я пойду, извини…

Спускаясь на лифте, он подумал: куда ему теперь идти? Дорог много, и так их мало. Они коротки и длинны. Но самая короткая из всех возможных дорог и она же, увы, самая длинная, бесконечная, порою никуда не ведущая, дорога от человека к человеку…

Он зашел в будку телефона-автомата, позвонил Сонечке, не надеясь и в этот раз услышать ее голос. Но она ответила.

— Это я, — сказал он, — я зайду.

— Нет, нет, — торопливо проговорила она, почти испуганно.

— Не надолго, — сказал он, — мне надо тебя видеть.

— Ах, господи! — с досадой воскликнула она. — Я же сказала «нет».

Эта тревога в голосе, это раздражение были так несвойственны ей, что он, сам волнуясь, спросил:

— Что-то случилось, Соня?

— Да, болен Тима.

— Кто? — недоуменно переспросил он. — Какой Тима?

Она повесила трубку. «Боже мой, ну и осел, в своих крокодильских заботах забыл про ее сына».

Он снова набрал номер.

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Ты поедешь к нему?

— Конечно.

— Я с тобой, подожди, сейчас схвачу такси.

Еще не было и одиннадцати утра, и потому у метро стояла вереница машин. Шофер попался лихой и домчал его до тайного дома за полчаса. Сонечка ждала во дворе, Сергей Григорьевич попытался улыбнуться ей, здороваясь, но она даже не кивнула в ответ, села, сказала, куда ехать, и откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. Он положил ладонь на ее руку, но она отодвинулась. И, когда она отодвинулась, ему стало невыносимо жалко себя, как он одинок.

Если бы можно было изменить свою жизнь — взять чемодан, положить рубашку, полотенце, и ничего больше, ну, еще зубную щетку, кусок мыла — и уехать в свою молодость, а там хоть опять гореть — и сгореть! — спасая со склада общественное добро.

Но, подумав так, он вдруг вспомнил то, что почему-то никогда не вспоминал прежде, вспомнил, как, выписавшись из больницы, увидел пепелище и — увы! — те складские ценности, ради которых рисковал жизнью: все валялось в беспорядке, гнило, ржавело, мокло от дождя и ветра, никому оно не было нужно, это добро…

Долго ехали, а когда машина остановилась у забора, за которым шумели, ходили, двигались в колясках или на костылях дети, Софья Андреевна стремительно выскочила, споткнулась, упала, легко поднялась и побежала к проходной будке.

Ее пропустили в заветный двор, и там она сразу увидела Тимофея, спящего в коляске под старым дубом. Впрочем, нет, он не спал, полулежал с закрытыми глазами, но услышал или почувствовал ее торопливые шаги, открыл глаза:

— Как ты быстро! Мне сказали, ты придешь…

Она собрала всю свою волю и улыбнулась:

— Что же ты у меня расхворался, сынок? Нехорошо.

Расхворался! Если это называется хворью, то что называется катастрофой? Ей позвонили рано утром, что ночью случилось неожиданное, страшное, он вскрикнул во сне, проснулся и не смог уже двинуть не только ногами, но и руками. Боли не было, голова была ясной, только ее он и чувствовал, тела же своего не ощущал.

— Не беспокойся, мамочка, — сказал он. — Так уже было, но потом прошло. Пройдет, я не умру.

«Боже мой, это говорит шестилетний ребенок!»

— Тима, дорогой, конечно, пройдет, обязательно, — проговорила она, поцеловала его и не удержалась, заплакала.

— Не надо, — сказал он.

— Это от радости, что вижу тебя. Я так соскучилась…

— А ты не скучай, нельзя скучать, — сказал он и улыбнулся, глядя на нее своими взрослыми, умными глазами. Даже страшно смотреть в такие глаза ребенка, будто в глаза человека, умудренного жизнью. — Я выздоровлю, — проговорил он. — Не стану никому обузой. Была бы голова, а голова есть… пока… А умру… но ведь я жил… самое, главное… я жил. Но я не умру.

Она отвернулась. Где взять силы, чтобы спокойно слушать его? Откуда такие мысли и слова у шестилетнего человечка?

Однако силы у нее хватило и для того, чтобы досидеть с ним до обеда, и для того, чтобы поговорить с главным врачом и чтобы вернуться в Москву.

Сергей Григорьевич расплатился за такси, сорок один рубль стоила ему эта поездка, пошел за Софьей Андреевной. Она не приглашала его, но и не сказала «нет». Однако, открыв дверь, проговорила!

— Извини, я лягу, если голоден, сам управься на кухне, — и легла на диван, отвернувшись к стене. Это была первая фраза, сказанная ею за всю печальную дорогу от Тимофея.

— Все же что с ним? — спросил Сергей Григорьевич.

Она молчала.

— Я ведь не чужой, Соня…

— С ним плохо, — сухим, отчужденным голосом ответила она.

Он ушел на кухню, посидел в раздумье, открыл холодильник, достал сырое яйцо, выпил его и вернулся в комнату.

— Мне очень надо с тобой посоветоваться, прости, пожалуйста, — сказал он, — понимаешь, я понял, зачем купил чемодан… Впрочем, нет, не это главное. Какой-то маньяк преследует меня, приходил и на работу, и на дачу, заявлял, что он черт, требовал обменяться душами. Явный псих! Не знаю, что делать.

Она долго молчала, потом повернулась к нему, сказала все тем же сухим, ледяным тоном:

— Какой маньяк? Какой черт? О чем ты говоришь? Не терзай меня. Где мне взять столько мужества, сколько у моего шестилетнего мальчика? Что стоят наши пустые заботы рядом с горем наших детей? Иди себе, я не могу. Извини.

— Прости.

Он пошел к двери, увидел в углу чемодан с колесиками, ладонью провел по холодной коже, вздохнул и ушел.

Однако, выйдя на улицу, поискал по карманам двухкопеечную монету, позвонил Софье Андреевне и не узнал ее больного голоса.

— Да? — спросила она.

— Это я…

— О господи! — как крик отчаяния, вырвалось у нее.

— Я подумал, может, смогу чем-нибудь помочь.

— Помочь? — переспросила она. — Шесть лет милиция бессильна поймать убийц мужа — поймай! В мире нет такого лекарства, чтобы спасти Тимофея, — финансируй исследования! Не можешь? Проси черта, дьявола, ты же знаком с ним!

Она бросила трубку.

Сергей Григорьевич досадливо поморщился: во всем он виноват, ну и ну, и в том, что бандитов не ищут, и что лекарство не изобрели, и что к собственной матери будто бы несправедлив, непочтителен, и что… одним словом, как говорится, «кругом шестнадцать»… Но как жить, что сделать, чтобы ушла из души пустота, ощущение своей ненужности? Как вернуться в молодость, когда не было ни расчета, ни осторожности, ни оглядки, ни боязни за свое насиженное место, а была только вера в то, что и ты, и твое дело нужны, полезны, необходимы?..

Боль за грудиной, которую он так часто стал ощущать последнее время, не давала вздохнуть. Сергей Григорьевич постоял, пока боль отпустила, и неожиданно увидел перед собой на стене дома в застекленном ящике для объявлений напечатанный крупными буквами призыв — как иногда все же услужлива бывает жизнь! — куда следует обращаться за помощью.

«Дорогой друг! В жизни каждого человека могут возникнуть проблемы, которые кажутся неразрешимыми, вызывают глубокие душевные переживания, тоску и даже отчаяние. В такие минуты бывает трудно найти выход из создавшегося положения. Не поддавайтесь минутной слабости! Наберите номер телефона скорой психологической помощи. В любое время суток Вас внимательно выслушают специалисты психологи и психотерапевты, помогут справиться с тревожными мыслями, обрести веру в себя, окажут Вам моральную поддержку, дадут добрый и нужный совет. Тайна разговоров гарантируется! Пользуйтесь нашей помощью!»

Сергей Григорьевич записал телефон, постоял в раздумье и решил, что не будет откладывать, а позвонит сейчас, сразу, из автомата. Две копейки — и, может быть, все жизненные проблемы решены!

Он набрал номер.

Мягкий женский голос ответил:

— Служба доверия вас слушает.

Сергей Григорьевич поколебался, хотел повесить трубку, руки у него даже задрожали от волнения, но сделал над собой усилие и сказал:

— Не знаю, с чего начать… Я хотел так много сказать…

— Вы волнуетесь, — мягко проговорила женщина, — успокойтесь, не торопитесь. Пожалуйста, не волнуйтесь…

— Нет, я не волнуюсь, — сказал Сергей Григорьевич, — только не удивляйтесь тому, что я скажу… Понимаете, ко мне в кабинет пришел человек… сказал, что он черт. Я понимаю, этого быть не может, он маньяк или больной. Вы слушаете?

— Конечно, — женщина мягко спросила: — А как он вас нашел?

— Не знаю…

— Извините, вы где работаете? Может быть, у вас на работе неприятности?

— Разве это важно, где я работаю? Сижу в одном учреждении, но работаю ли… Я понимаю, вам трудно что-либо мне сказать, извините. Сам не знаю, зачем звоню… Все это смешно, не так ли?

— Нет, зачем же? Совсем не смешно…

— Значит, глупо, извините, — сказал Сергей Григорьевич и торопливо повесил трубку, растроганный сочувствием к теплотой невидимой утешительницы, которая, конечно же, едва ли могла бы успокоить его, даже если бы он исповедовался перед нею.

А впрочем, в чем исповедоваться? В том, что он, возможно, где-то когда-то потерял себя, что разучился действовать, но научился исполнять работу, которая нужна ли?. А ведь когда-то он был решителен, умел пойти против течения. Но теперь… Что сказала бы ему милая утешительница про то, какое место он занимает в жизни ныне? А может, не место это, а пустота…

…— Неужели этот мальчик умрет? — спросил я. — И тоже сюда попадет? За что?

Что-то булькнуло в горле Трижды Величайшего, словно он поперхнулся и оторопел от неожиданности, будто потерял дар речи от моей дерзости.

— Что? — наконец выдавил из себя Трижды Величайший. — Это ты спросил, червяк? Ты смеешь задавать вопросы? Понюхать будущего пожелал? Мальчишка еще жив, еще не помер. Что же с ним будет, знать не хочу. Чалап, переверни страницу. Пусть смотрит, что делают люди со своими горячо любимыми детьми.

Чалап повернул страницу, и я увидел… А что я увидел нового? Все то же, что знал на земле. Летели бомбы, свистели пули во всех земных краях, лилась человеческая кровь, детский вопль висел над планетой…

— Нагляделся? — спросил Трижды Величайший. — И так с сотворения земли не могут твои сородичи успокоиться. Хотя знают: тот, кто убьет, сам будет убит, сам будет мертв…

Трижды Величайший взглянул в окно и с удивлением увидел: через сад шла служительница его владений, шла медленно, останавливаясь возле каждого дерева, нагибаясь к траве, рассматривая копошащихся насекомых. Сюда никогда никто не заходил, сюда запрещено было заходить кому бы то ни было: у каждого во владениях Трижды Величайшего было свое место и свое предназначение, где и как истязать грешные души. Что-то знакомое было в движениях идущей через запретный сад женщины.

— Кто это? — и удивленно и возмущенно воскликнул Трижды Величайший.

— Это та, которую ты звал. Это родительница Рахасена, — ответил Чалап.

— Она заставила меня ждать, — сказал Трижды Величайший, сердясь и в то же время со странным ощущением узнавания вглядываясь в эту женщину, похожую и совсем не похожую на прочих, других обитательниц его владений. — Оба убирайтесь! Ну!

Трижды Величайший видел: мать Рахасена подошла к дереву, копии той плодоносящей земной яблони, с которой когда-то первая женщина сорвала запретный плод и надкусила его и где потом приняла в свои сонные объятия посланника Не Имеющего Имени, который Всюду, Везде и Нигде. Приняла его, ставшего из-за этого поступка Трижды Величайшим. Удивительно, но вдруг та, идущая сейчас по саду, подняла руку и осмелилась сорвать яблоко. Подержала на ладони и отбросила в сторону.

Трижды Величайший был в гневе, когда она вошла во дворец.

— Ты заставила меня ждать! Как ты смела сорвать яблоко в моем саду?

— А кто же его должен сорвать, если не я?

— Ты дерзка! Я накажу тебя!

— Накажи. Но какое может быть наказание после того, как я побывала в твоем саду? Ты зачем меня звал?

— Я накажу твоего сына, он будет вариться в твоем котле с земными грешниками. Кто ты, родившая Рахасена, который не похож ни на одного моего служителя?

— Он и не может быть ни на кого похож.

— Почему?

Она усмехнулась.

— Потому что он твой сын, Трижды Величайший.

— Не лги! На мне проклятие Не Имеющего Имени. Мне, единственному среди вас, моих слуг, не дано иметь потомство.

— Неужели ты, Всеведущий и Всепомнящий, забыл ту ночь, когда на земле наступила тьма и разлился потоп? Тьма тогда наступила и здесь, в твоих владениях, и во всем пространстве всех миров. В этой тьме ты забрел ко мне и провел у меня ту ночь. Разве ты не говорил, что мои ласки похожи на ласки первой женщины, сорвавшей запретный плод? Рахасен — твой сын!

— Зачем ты лжешь? — с сомнением спросил Трижды Величайший.

— Я не лгу… — сказала она. — Я мать двух твоих сыновей. Перворожденного человека Каина и Рахасена. Увы, все дети земли — наши с тобой дети. В них я и ты, они создание Не Имеющего Имени и твои, Трижды Величайший. Разве ты не знал, что Не Имеющий Имени не простил меня так же, как не простил он тебя? Он дал мне возможность прожить на земле многие годы, а потом сбросил сюда, в твое царство, заставив наказывать моих же собственных детей и их потомков. Я и палач и жертва, у нас с тобой одна судьба. И одно проклятие: родив на земле множество детей, я не могу здесь иметь потомства. Но даже он, Не Имеющий Имени, не мог предвидеть, что мы встретимся снова и ты проведешь со мною ночь. От двух бесплодных родилось дитя. Рахасен — твой сын.

— Ты много говоришь, — сказал Трижды Величайший, — я не верю тебе. Ты давно придумала эту сказочку? Я никогда не знал никакой земной женщины, не было у меня от нее сына. Зачем ты лжешь?

— Я так же лгу, как и ты, насадивший перед своими окнами мертвый сад, — ответила она. — Зачем ты насадил его? О чем ты тоскуешь, глядя на него? Только Не Имеющему Имени и тебе, Трижды Величайший, дано знать, что в том земном саду женщина сорвала плод с запретного дерева по собственной воле. Не было змия, соблазнившего ее. Это он, Не Имеющий Имени, внушил людям сказку о змии. Зачем? Ты это знаешь. И никто больше. Я лгу? Накажи меня. Но, побывав в твоем саду, я уже наказана: отныне мне дано знать то, что я не могла знать. Ведь и я не знала, Трижды Величайший, что ты тот ангел, который стал отцом первого моего сына. Не Имеющий Имени лишил меня памяти, но сейчас, идя через твой сад, так похожий на тот земной сад, где я родилась и где ты посетил меня, я все вспомнила, а сорвав неживой плод с неживого дерева в этом саду, поняла, кто ты. Я вспомнила свое земное имя. Здесь меня зовут Аве. А на земле звали…

— Замолчи! — прервал ее Трижды Величайший. — Ты же знаешь, все земные имена тут прокляты… Иди, иди скорее прочь, Аве.

Она ушла.

Шла она через сад быстро, не останавливаясь. Нет, она не лгала, Трижды Величайший знал это, да и откуда бы ей могла быть известна скорбная история его падения? Падения? Те мгновения, проведенные с первой женщиной в земном саду, были лучшими мгновениями в его прошлом существовании.

Аве остановилась у дерева, с которого недавно сорвала плод, обернулась, и он, Трижды Величайший, понял, что она сейчас думала о том же, о чем думал он: и то, земное пространство и это, противоположное пространство населены ее и его детьми… С этого дерева, с этого яблока все и началось.

Что началось? Падение человека? Или его возвышение? Если бы она, Аве, носившая когда-то земное имя Ева, не сорвала плод и не съела его, разве появился бы когда-нибудь даже этот нелепый Л-3000, то ли имеющий разум и душу, то ли нет?..

Аве остановилась под деревом, нагнулась, хотела поднять яблоко, но отдернула руку — искусственный плод был ледяным, скользким. Память пока еще жила в ней, она хорошо помнила прошлое, то мгновение, когда держала в настоящем, земном саду живое яблоко — оно грело ладонь, источало аромат, хрустело во рту, сладкий теплый сок капал с губ, наполняя все тело страхом и радостью познания никогда прежде не испытываемых чувств. И первое из них — ощущение своей наготы, стыда…

Сейчас, стоя под искусственным деревом, она подумала почти то же, что подумал только что Трижды Величайший. Она подумала, что все людские скитания начались, значит, с этого — с осознания своей наготы, с ощущения стыда, то есть с того, что потом люди назвали совестливостью.

Не было никакого соблазнения, никто не искушал ее, она сорвала запретный плод по своей воле, и Адам, ее муж, откусил от этого яблока, тоже зная, на что идет.

Что было бы, если бы она не сорвала запретный плод? Узнали бы люди когда-нибудь, что живут, как все твари, хотя у них есть разум? Знание — преступление? Осознание самого себя — преступление? Если бы она не сорвала яблоко, научились бы ее дети ковать железо, пахать землю, познать многие искусства и ремесла?

Не было зла ни в ее поступке, ни в поступках ее первых детей Каина и Авеля.

Дети были дружны, не знали вражды, были молоды, сильны, храбры, они играли друг с другом, как молодые львы, катаясь по земле, боролись, радуясь жизни, но не радуясь победе и не огорчаясь поражению. Любимой их игрой было перебрасываться камнями, и эта-то игра стала роковой. Она помнит тот миг, когда смотрела на их игру и смеялась вместе с ними, и помнит, как Авель не успел поймать тяжелый камень и тот обрушился ему на голову. Каин рыдал, держа руки умирающего брата:

— Прости, Авель!

— За что? Разве ты виноват?.. — вот последние слова Авеля.

Каин сам вырыл могилу и уложил брата в землю, которую он, Каин, первым из людей научился рыхлить, чтобы она легко рожала хлеб насущный, и научил этому других.

— Ты, называющий себя милосердным и справедливым! — кричал Каин, подняв кулаки к небесам. — Где твое милосердие, где справедливость?! Ты убийца! Зачем ты обагрил мои руки и мое лицо кровью моего брата? Зачем убил его?

Страшным было лицо Каина, возносящего проклятия Сотворившему, страшна пустота безмолвного пространства, чернеющий лик солнца, уходящего в ночную тьму. Время длилось бесконечно. Ева, обессилев от горя и слез, затихла, словно уснула, и Каин, охрипший от крика, тоже затих, распластавшись на земле. И тогда они оба — то ли во сне, то ли наяву — услышали слова Сотворившего:

— Ты, женщина, впавшая в первородный грех, сама предначертала судьбу своим детям. Этот твой сын, осмелившийся проклинать меня, отныне сам будет проклят. Он никогда не узнает смерти. Смерть — благо, но он будет скитаться по земле вечно и кровь брата печатью останется на его лице…

— Он не виновен, Сотворивший, ты знаешь! — вскричала Ева и очнулась, и увидела, что лежит во тьме ночи на могиле Авеля, а рядом лежит обессиленный, раздавленный сном Каин. — Дети мои, — рыдала Ева и не знала, кого же она оплакивает теперь — мертвого Авеля или обреченного на вечные земные страдания Каина. — Сыны мои! Сотворивший, они не виновны!

Плач ее летел во тьму, в черное, безответное, зловещее пространство…

Так было…

Она все вспомнила, она, сорвавшая запретное яблоко и наградившая людей знанием своей силы и власти. Кто знал, что веселая игра с камнями приведет людей к роковому концу, ко злу?

Зачем память вернулась к ней сейчас, она ведь не помнила ничего и спокойно наказывала своих же сородичей в царстве Трижды Величайшего! Неужели это воспоминание о прошлом останется теперь навсегда?

Нет, того, чего она страшилась, не произошло: память не осталась в ней, едва Ева прошла сад, насаженный Трижды Величайшим, как снова стала Аве, задымила нескончаемой папиросой, спеша домой, к котлу, где варились, вопя, грешные души бывших жителей земли и где в скором времени предстояло вариться ее презренному сыну Рахасену, поделом ему, дураку.

Виктория Александровна не умела долго печалиться. Ей грустно было от свидания с сыном, она обиделась на него, однако, смотря ему вслед из окна, вдруг пожалела его. Шел он сутулясь, косолапил на правую ногу, как Гриша, его отец…

Виктория Александровна была человеком импульсивным, неожиданным, с самого детства до седых волос многие поступки, и чаще всего самые решительные, круто изменявшие ее жизнь, она совершала внезапно, словно бы непредсказуемо даже для себя: услышала некий «зов сердца», как она говорила, и сделала.

Вот и теперь, вспомнив отца Сергея Григорьевича, решила, что давно, ох, как давно — и как это некрасиво, стыдно — не посещала могилу Григория. Забытую могилу человека, которому отдала свою жизнь вместо сестры Светланы. Два раза всего, когда Сереженька был совсем несмышленым, она ездила с ним в деревню к тетке Лене, а потом, потом… все собиралась и собиралась.

«Так нельзя», — решила Виктория Александровна, «услышав зов», и поняла, что обязана поехать в деревню, поклониться праху человека, которого она, наверно, все же любила какое-то мгновение, страдальца, отдавшего молодость защите Родины, ставшего отцом ее ребенка. Господи, а ехать-то туда всего несколько часов, сегодня пятница, завтра выходной, и за день она сумеет обернуться.

И утром — если решила, то и сделала — она уже ехала в поезде, переполненная добрыми, сентиментальными чувствами.

Нет, нет, что бы ни говорили люди, жизнь сама по себе прекрасна, так она чувствовала и так думала, идя от станции через лес, через созревающие поля под бескрайним небом и вдыхая дух смолы в нагретом солнцем лесу и аромат пшеницы, источающий тонкий, да, да, не спорьте, именно так, тонкий запах свежего, только что выпеченного хлеба. Дух захватывало от всех этих запахов живой природы!

Так Виктория Александровна пришла в деревню и остановилась у покосившегося забора тети Лены, почувствовав иной запах — тлена, ветхости. Двор был пуст — ни собаки, ни кур, замусоренное, неухоженное пространство. Изба была заколочена, осела, окна почти касались земли, видно, тут уже никто не жил.

Виктория Александровна вздохнула и пошла искать могилу Григория. Много часов она проходила по кладбищу, но не нашла того кусочка земли, где отец ее сына обрел последнее пристанище. Ни холмика, ни имени — ничего не осталось, вот будто бы здесь или тут, а в общем, и ни тут, и ни здесь, нигде. Где-то в этой земле, где-то тут. Виктория Александровна сначала огорчилась и даже устыдилась в какое-то мгновение, а потом решила, что, наверно, все справедливо, потому что эти холмики, кресты, имена на них все равно ничего не говорят постороннему взгляду, все это людское честолюбие, тщеславие, но все ведь мимолетно, быстротекуще, все зарастает травой забвения торжествующей жизни. Главное, что Григорий где-то здесь лежит, спит вековечным сном, спасибо этому клочку земли, приютившему его, и траве спасибо, которая буйно закрыла место его успокоения, и скромным полевым цветам, на которых пчелы собирали свой сладкий сбор, подумала Виктория Александровна и сентиментально поклонилась на все четыре стороны света.

Вокруг печальной кладбищенской земли, лежащей на высоком холме, было столько многоцветья и столько простора, словно весь мир от горизонта до горизонта открывался перед Викторией Александровной в своей радости, она спустилась по тропинке и пошла куда-то, сама не зная куда, просто так, через нагретое солнцем пшеничное поле, обрывая редкие синие васильки.

Так шла она, шла и вышла к деревне с другой стороны, прямо к мертвому дому тети Лены, и, оглядевшись, поняла неожиданно, что ведь только что прошла той самой дорогой, которой когда-то шел Григорий в свои предсмертные часы. Но тогда было болото, тогда гибла земля, душа все живое, как задушила она несчастного Григория. А сейчас не было никакого болота, все вернулось на круги своя, жизнь торжествовала, земля, несмотря на страдания, которые человек нанес ей, восстановила себя и снова радовала людей плодородием и красотой…

Умиротворенная, словно душевно очищенная, ехала Виктория Александровна домой. И, подъезжая к Москве, еще не думала, что, сойдя с поезда, спустится в метро и отправится к Светлане Александровне. Но, когда поезд остановился, она вдруг решила, что давно не была у сестры, что надо прощать людям обиды, жить в мире, добре, что она должна быть великодушной и поехать к Светочке, проведать ее, рассказать, куда только что ездила.

Светлана Александровна встретила ее радостным возгласом:

— Я соскучилась по тебе, сестричка, заходи.

«Ну да, соскучилась, — все-таки подумала Виктория Александровна — как бы не так». И стала снимать туфли, чтобы не запачкать покрытый лаком пол, но Светлана Александровна возмутилась:

— Не надо, слышишь, оставь ты эти мещанские привычки, ничего не сделается с полом!

— Какое же мещанство? — сдержав обиду, спросила Вика, засовывая ноги в старые, разношенные шлепанцы, любимые тапочки генерала: старые вещи удобнее, привычнее и уютнее новых, их не замечаешь, поэтому генерал и был консервативен в своей домашней одежде. — Какое же мещанство? — повторила Виктория Александровна. — Твой же труд берегу.

— Ну как хочешь, как тебе удобнее, — миролюбиво согласилась Светлана Александровна. — Кофе пить будем?

— Давай кофе.

Светлана Александровна, когда-то худенькая, стройная, в последние годы растолстела.

— Что же с тобой делается, сестричка, опухаешь! — растроганно, жалея ее, воскликнула Вика.

— Не говори, — Светлана Александровна махнула рукой, — ни одно платье не лезет, хоть выбрасывай, а главное, постоянно хочется спать.

Пока Светлана Александровна возилась на кухне, Вика оглядывала квартиру. Никогда ей здесь не нравилось, потому что это была не генеральская квартира, а неухоженное какое-то жилье, где живут временные, неряшливые жильцы. Многолетней давности обои выцвели, желтая обивка на мягких креслах и диване потемнела от времени и пыли, на многочисленных полках в беспорядке стояли книги, на стенах висели дешевые, безвкусные украшения — огромное среднеазиатское блюдо, таежный пейзаж, написанный когда-то каким-то солдатом и подаренный командиру в день рождения. Самодеятельная живопись этого пейзажа была дорога генералу, потому что напоминала далекий гарнизон, где он служил лет тридцать назад.

Запахло кофе, и голодная Виктория Александровна крикнула:

— Я с поезда, Света, что-нибудь поесть, ладно?

Они сидели в столовой за большим, но тоже уже старым, качающимся столом и пили кофе. Вика глотала бутерброды с колбасой, особая была колбаса, пахла, как в детстве, настоящим мясом.

— Хорошо быть генералом, — сказала Виктория Александровна, — даже колбаса генерал-лейтенантская.

Светлана засмеялась:

— В гостях все вкуснее. Обыкновенная колбаса, вчера купила в нашем «Универсаме».

— Не надо! Не надо! — Вика с недоверием махнула рукой. — Господи, ну почему ты не сделаешь ремонт? Живете, как на чемоданах. Мне бы твои денежки, я бы конфетку из квартиры сделала.

— Какие такие деньги, Вика, чего ты мелешь?

— Какие? Генеральские!

— Не считай чужие деньги, голубушка, ошибешься, — раздражаясь, проговорила Светлана Александровна.

— Ты думаешь, я завидую? — поджав губы, обиженно сказала Вика и отодвинула тарелку с надкусанным бутербродом. — Между прочим, тебе всегда казалось, что я тебе завидую.

Виктория Александровна говорила, а в голове у нее неотступно вертелась мысль, готовая вот-вот сорваться с языка — и так происходило почти всегда, когда она встречалась со Светланой, — мысль о Григории, которого она, Светлана, предала в давней молодости.

— Знаешь, куда я ездила? — спросила Виктория Александровна.

В голосе ее, в выражении лица было что-то, что насторожило Светлану Александровну — вызов, что ли? — напрягшись, она пристально посмотрела Вике в глаза.

— На могилу к Грише я ездила, — то ли с торжеством, то ли с упреком проговорила Виктория Александровна.

Светлана Александровна молчала.

— Ведь он любил только тебя, одну тебя, очень любил, — сказала Вика, — и ты, помнится, любила.

— Не надо, сестричка, — устало, без обиды, сказала Светлана, — к чему ворошить старое? «Любила, не любила». Любви нет. Есть долг.

Виктория Александровна не удержалась, засмеялась.

— Это ты, дорогая, говоришь о долге?

— Да, я, Вика. Не попрекай меня Григорием.

— Помилуй бог, — Виктория Александровна пожала плечами.

— Не лги. У тебя на лице написано: Григорий. И жертвенность. Не знаю, любила я Валентина Афанасьевича, нет ли, но не за генерал-лейтенанта я выходила замуж, а за простого лейтенанта. Любила, не любила, не знаю. Но другой жизни, Вика, мне не надо.

— Еще бы!

— Что «еще бы»? Григорий — это детство. Извини, но совесть меня не мучает. Свой жизненный долг я исполняла как могла. Скиталась с Валентином по гарнизонам, на севере, на юге — везде жила, не ныла, не жаловалась и, прости, пожалуйста, не считала никогда, что жертвую собой. На границе жили, всякое случалось. Не говорила я тебе никогда об этом, не считала героизмом, а обыкновенным долгом жены офицера. Тебе тяжело было, Вика, и мне нелегко, не надо, не будем считаться, недостойно это, право. Старухи мы с тобой, о вечном пора думать, а мы…

— Григорий — это и есть вечное, — прошептала Виктория Александровна. — Григорий — лакмусовая бумага наших жизней. Но ты права, не будем считаться.

— Ты всегда жалеешь себя, Вика, — сказала Светлана Александровна, — не надо, не жалей себя. Если хочешь знать — спроси Валентина, — я всегда завидовала и гордилась твоим мужеством.

Светлана Александровна погладила ее по руке, и от этого прикосновения Виктория Александровна чуть не заплакала.

— «Завидовала, гордилась»! — воскликнула она. — Ты мне? Я одна. Всегда одна. Ты меня тоже не очень привечала. Не перебивай! Это правда. Я для тебя всегда была бедной родственницей. Не перебивай, говорю! Сиди, ешь свою колбасу, купленную в обыкновенном магазине, пей кофе, у меня нет денег не кофе, я пойду выть волком в своей берлоге. Я тоже исполнила свой долг и вот — у разбитого корыта.

Дрожащими руками Виктория Александровна надела туфли, пихнула генеральские тапочки куда-то в угол и ушла, хлопнув дверью.

…Когда Софья Андреевна повесила трубку, Сергей Григорьевич подумал: «А час пробил!»

Он подумал так и поймал себя на этой мысли: какой час? Уличные часы возле универмага, где несколько дней назад он купил чемодан, показывали двадцать минут пятого — до конца рабочего дня еще много времени, он успеет заехать на работу.

На работе его не ждали, и потому во всех комнатах (он отметил это с раздражением, идя подлинному коридору), во всех кабинетах гулял вольный ветер: кто в шахматы играл, кто до неприличия громко смеялся над анекдотом, кто рассовывал по сумкам продукты, купленные только что — в рабочее время! — в ближайших магазинах, все были заняты чем угодно, только не работой, за которую они и получали зарплату. К тому же — совсем непорядок! — когда он поздоровался с Людмилой Павловной, она не ответила ему. Сидела с непроницаемым лицом, прямая, как кукла, смотря застывшим взглядом в неопределенное пространство.

Сердясь, он вошел в кабинет, сел в кресло за заветный стол, за которым просидел так много лет, и понял, что сейчас совершит, может быть, главный поступок своей жизни. Час пробил! Надо наконец преодолеть душевную рутину, иначе можно потерять уважение к себе и до конца дней просуществовать в бесплодном самообмане… Чтобы начать новую жизнь, он может уехать к дочери, на Север.

Сергей Григорьевич пододвинул мусорную корзину, открыл ящики стола, стал выволакивать оттуда бумаги и, почти не глядя, рвать на клочки и бросать в корзину.

Последнюю бумагу — годовой отчет о деятельности его учреждения — он положил в пепельницу, поджег и, откинувшись на спинку кресла, с наслаждением смотрел на казнь бюрократического циркуляра. В огне гибнувшего склада сгорела когда-то его молодость, в огне она возрождается!

Сергей Григорьевич нажал кнопку селектора.

— Зайдите! — сказал Людмиле Павловне.

Она вошла. Но не подошла, как обычно, к столу Сергея Григорьевича, а остановилась у двери все с тем же непроницаемым, замкнутым, отрешенным выражением лица.

— Что с вами? — спросил Сергей Григорьевич. — Зубы болят? Или, простите, живот?

Губы ее задрожали, скривились, вот-вот заплачет, но Людмила Павловна сделала над собой усилие и сдержала слезы, проговорила деревянным голосом:

— Я слушаю вас.

— Вызовите всех, подчеркиваю, всех до одного сотрудников, будет разговор. А вы… даже если вас укусила какая-то муха, вы могли бы быть и поприветливее… Могли бы?

Она ничего не ответила, ушла.

Когда все собрались и в кабинете стало тесно и душно, Сергей Григорьевич, заметив, что кое-кто поглядывает на часы, сказал:

— Не смотрите на часы, не тревожьтесь, не пересидите, ваш героический трудовой день окончится вовремя — до конца еще десять минут. Вы не ждали меня сегодня? Да? А я, увы, явился и увидел, чем вы тут заняты. О какой дисциплине может идти речь, если вы на голове ходите? Вот вы, инженер Архипов, что сделали за текущую неделю? За сегодняшний день?

Архипов, молодой красавец с лицом, на котором постоянно лежала скука, спросил лениво:

— Отчет прикажете написать или устно подготовить?

— Готовить нечего, — сказал Сергей Григорьевич, — ни черта вы не сделали. На вас воду можно возить, а вы, извиняюсь, задницу просиживаете и от скуки млеете. На комсомольскую стройку поехали бы, что ли. А вы, Желоховцев? Чем прославили страну и куда двинули прогресс? Вам уже сорок лет, Желоховцев, вы экономист с высшим образованием, неужели вас устраивает такая жизнь?

Желоховцев, находящийся в постоянном подпитии, спросил, прикрыв ладонью рот:

— В каком смысле, Сергей Григорьевич? В узкопрофессиональном или в масштабе…

— В масштабе, в масштабе, — перебил его Сергей Григорьевич. — Ну, а вы, Богомолова?

— Что я? — испуганно спросила Богомолова, девица лет тридцати, обтянутая джинсами и пахнущая едкими духами.

— Что вы-то сделали?

— Я? Я, между прочим, только за сегодняшний день отправила двенадцать запросов на предприятия.

— Каких запросов? О чем?

— Как каких? По вашей разнарядке, с требованием срочно прислать отчеты, как у них ведутся отчеты…

Кто-то хихикнул, но тут же испуганно проглотил смешок.

— Детей вам надо рожать, Богомолова, — сказал Сергей Григорьевич.

— В рабочее время? — спросил кто-то из угла кабинета.

— У меня, между прочим, их двое, — покраснев, возмущенно проговорила Богомолова.

— Все, хватит, — сказал Сергей Григорьевич, — не стану с каждым объясняться — бесполезно, у всех один ответ. Посмотрите на себя, молодые, здоровые, заняты анекдотами, переливанием из пустого в порожнее…

— Можно сказать? — спросила вдруг Людмила Павловна, неожиданно для самой себя спросила и тут же испугалась, покраснела.

— Ну-ну, — разрешил Сергей Григорьевич. — Давайте.

— Вы очень замечательно говорили, Сергей Григорьевич, — сказала она, — как всегда, чувствуется государственный подход…

Сергей Григорьевич напрягся: в спокойном, лишенном эмоций ее голосе слышалась то ли ирония, то ли горечь, то ли в самом деле искренность, все заинтересованно обернулись к ней и притихли. «Вечная молчунья заговорила» — уже это было знаменательно.

— Мне приятно работать под вашим руководством…

— К делу, к делу, — сухо сказал Сергей Григорьевич.

— Хорошо. — Она помолчала и вдруг запальчиво, со слезами на глазах выпалила: — Я хочу сказать, что все наше учреждение — это дырка в бублике. Пустое место. Мы есть, но нас и нету. Зачем поднимать дисциплину, соревноваться? От нас никакой пользы. Мы нарост на теле народного хозяйства. Бюрократы. Махровые. Мешаем работать своими циркулярами, бумажной волокитой, отчетами об отчетах, всем мешаем, кто занят настоящим делом. Разогнать нас надо. Верно, на производство гнать, а здесь поднимать производительность труда — только вред наносить. Деньги ни за что получаем. Я — ни за что. Богомолова — ни за что. Вы — ни за что. А на вас государство тратит вдвое больше, чем на нас. Зарплата — раз. Содержание персональной машины — два. Зарплата шофера — три… Пустая созидательная деятельность нашей конторы в копеечку обходится государству. За год мы исписали и получили не одну тонну бумаги. А сколько чистой бумаги унесли или, попросту говоря, разворовали? Все мы ваша копия, все такие же, как вы…

Сергей Григорьевич слушал, с каждым словом Людмилы Павловны багровея, еле сдерживая себя, чтобы не прервать ее, не осадить, не прекратить эту филиппику, произнесенную то ли издевательским, то ли бесстрастным голосом. Впрочем, нет, он хорошо видел, что она вся дрожит, боится, страх душит ее, вот-вот она расплачется от страха… Какая муха ее укусила? Ведь потом приползет к нему в кабинет и будет просить прощения. Приползет! Будет! Но самое горькое было в том, что она говорит, по существу, то, что он сам хотел сказать. Да, хотел… Однако сейчас, слыша свои мысли из других уст, Сергей Григорьевич не то чтобы ощущал их дерзость, почти крамолу, кощунственность, но несправедливость, что ли, и согласиться с ними не мог. Не мог, потому что сейчас он был не частным лицом, а руководителем, возглавляющим государственное учреждение. Его секретарша обрушивалась не на него лично, она замахивалась на… впрочем, не будем ставить точки над «и».

— Вы все сказали? — спросил Сергей Григорьевич, преодолев возмущение, обретя спокойствие и хладнокровие. — Если все, то разрешите, я отвечу. Не буду давать вашему выступлению… ну, как бы это помягче выразиться… Ну, скажем, так: морально нравственную оценку. Ваша пылкая речь демобилизует коллектив. В деятельности товарищей вы не видите ничего, кроме абсурда. Это ли уважение труда всех, кто — хорошо ли, плохо ли, другой вопрос — трудится рядом с вами? И если я критикую вас всех, то потому, что порою дисциплина у нас хромает, кое-кто недостаточно проявляет служебное рвение. Эффективна ли деятельность ваших товарищей или нет, не вам судить. Есть высшие инстанции, которые знают, пользу или вред приносят все, сидящие у нас в учреждении, зря или нет получают зарплату. Каждый труд почетен и требует уважения к себе. Да, сюрпризик вы мне сделали, тишайшая Людмила Павловна. Недаром говорится: в тихом омуте черти водятся.

— Секретарем ты можешь и не быть, а гражданином быть обязан, — снова пробормотал кто-то в углу, но Сергей Григорьевич сделал вид, что не слышал, проговорил, ударив ладонями по столу:

— На этом закончим. Вы свободны.

Все ушли, задержался только Юрий Иванович, завсектором.

— Плюньте на нее, не обращайте внимания, Сергей Григорьевич, — сказал он с неизменной своей умиротворяющей улыбкой. — Сама не знала, что болтала. Но объяснимо — у нее умерла мать.

— Бедняжка! — сказал Сергей Григорьевич, но в голосе его не прозвучало ни сочувствия, ни печали. — Бедняжка! — повторил он. — Однако все там будем. Выпишите ей пособие. Тридцать рублей хватит? Нет, мало, выпишите пятьдесят.

— Это великодушно! — воскликнул Юрий Иванович и пошел к двери, но Сергей Григорьевич остановил его:

— А не кажется ли вам, Юрий Иванович, что она права?

Юрий Иванович растерялся, не зная, что ответить, не понимая, шутит Сергей Григорьевич или провоцирует его на откровенность. «Нет, откровенность надо держать при себе», — подумал он и ответил с твердой убежденностью в голосе:

— Нет, Сергей Григорьевич, не кажется…

— А что вам кажется? — почти грустно спросил Сергей Григорьевич.

— Я здоров, мне ничего не кажется, — ответил Юрий Иванович. — И вы не берите в голову, заботьтесь о собственном здоровье — это главное. Все остальное трын-трава. Ее болтовня в духе времени, ныне нельзя без критиканства. Пусть говорят, пусть мечут молнии словес, значит, у нас, как у всех, значит, шагаем в ногу. А вы не берите в голову, не надо.

— Нет, Юрий Иванович, так нельзя, действительно надо что-то менять, что-то ломать. У нас в самом деле уйма бумаг, циркуляров, инструкций. Жизнь, сами понимаете, требует переоценки ценностей… Надо подумать, Юрий Иванович…

Юрий Иванович ждал, не скажет ли Сергей Григорьевич еще что-нибудь, но Сергей Григорьевич молчал, вопросительно смотрел на него, и тогда он спросил сам:

— Что с вами, Сергей Григорьевич? Вы ведь не откажете мне в наблюдательности, не правда ли? Я вижу, что-то с вами происходит последнее время. Что?

— Ничего, — опустив глаза, ответил Сергей Григорьевич.

— Не надо. Я даже догадываюсь что. Мы одни, свидетелей нет, разрешите быть откровенным и сказать, как говорится, с гражданской прямотой…

— Конечно.

— Так вот что: не комплексуйте. Да, да, этим вы в занимаетесь. Жизнь требует? Жизнь всегда, постоянно все чего-то от нас требует и требует. Только поворачивайся туда-сюда. Вы не флюгер, я не флюгер. Самая верная, самая устойчивая позиция — стабильность. И потому ничего не надо менять. Зачем менять? Знаете житейскую мудрость — что было, то было, а что будет, то тоже было…

— Ну, знаете… — попытался возмутиться Сергей Григорьевич.

— Знаю, все знаю и потому ухожу. Вы разрешили мне откровенность, и я сказал. Но, однако, я ничего не говорил и вы ничего не слышали… Впрочем, надо шагать со временем в ногу? Надо бороться о формализмом? Замечательно! Бюрократизм, бумагоотчетность захлестнули всех? Удивительно верно, хотя слышали эти восклицания уже множество раз, но ничего не менялось. А менять надо. Решительно, страстно, громогласно. Менять! Я предлагаю железной рукой отменить, изъять какую-либо форму отчетности. Разослать всем учреждениям уведомление, что изымается, например, форма Ф-6. Она, кстати, почти дублирует Ш-3. Можно отменить и форму А-2, или пусть представляют ее не ежемесячно, а раз в квартал…

Он мелкими, подпрыгивающими шажками пошел к двери, обернулся, подмигнул, изрек:

— В наше время нет ничего мудрее — и вперед идти и на месте стоять, — и исчез за дверью, хохотнув дурацким смешком, словно коза проблеяла.

Бог мой, на кого же он похож? Сергей Григорьевич вдруг сделал удивительное открытие: почему он никогда не замечал, что Юрий Иванович неотразимо похож на хрестоматийного черта, на того мелкого беса, которого традиционно рисуют художники? Волосы его вечно торчат надо лбом, как рожки, ходит он вприпрыжку, постукивая ботинками дробно, как копытами, а брюки топорщатся сзади, будто под ними спрятан хвост… Какое-то наваждение, честное слово, последнее время ему всюду мерещатся черти, с ума можно сойти… Впрочем, Юрий Иванович и впрямь похож на мелкого беса…

Это открытие почти развеселило Сергея Григорьевича и в какой-то мере сняло неприятную накипь на сердце от демагогического выступления Людмилы Павловны… А впрочем… впрочем, что-то по-житейски толковое было в словах Юрия Ивановича. Было.

Мог ли теперь Сергей Григорьевич оставить дело, которое доверено ему? Все бросить, уехать в мифическое пространство, на Север, к дочери или еще куда-либо — какое-то нелепое желание! — и означало бы дезертирство, ну, предательство не предательство, а попустительство той атмосфере нигилизма, болтовни, которая проявилась и в лепете Людмилы Павловны, и в «житейской мудрости» Юрия Ивановича и которая, безусловно, царит в его учреждении…

Сергей Григорьевич сложил в стол бумаги, пошел к двери. Людмила Павловна сидела все в той же застывшей позе, смотря деревянным взглядом в пространство.

— Мне доложили, у вас горе, — сказал Сергей Григорьевич. — Получите в бухгалтерии пятьдесят рублей.

Она испуганно взглянула на него, прикусила губу.

— Всего доброго, — проговорил он и ушел.

Сергей Григорьевич ушел. Людмила Павловна сидела, закрыв лицо руками. Она бы выплакалась, но не было слез. Она бы… Впрочем, что она могла сделать, как, чем заглушить душевную печаль и отчаяние, которые владели ею? «Мамочка! — кричала она беззвучно. — Дорогая мамочка». Она вопила, орала, корчилась от боли, не двигаясь, зажав ладонями холодное, онемевшее лицо. Если бы она могла в самом деле найти в себе силы, чтобы закричать, упасть на пол, биться головой об стену, если бы она могла разрыдаться, как малое дитя… Всю свою боль, все свое горе, всю печаль своей жизни она выплеснула в лицо Сергею Григорьевичу, словно он был в чем-то виноват перед нею… А может быть, и виноват, ибо все друг перед другом виноваты… Как у нее вырвались эти слова, она и сама не знает, но только одно знает, что, говоря, она кричала: «Мамочка, тебя нет, а я так, как жила, не могу больше жить. Не могу!»

Людмила Павловна отняла тяжелые руки от онемевшего лица и увидела Семисферова. Он стоял в дверях и смотрел на нее… Ах, господи, он смотрел на нее все понимающим взглядом…

Он держал в руке вафельный стаканчик в мороженым. Подошел, поставил перед нею на стол, сказал:

— Это называется мороженое. Я никогда не ел. Оказывается, очень вкусно.

Она улыбнулась.

И поняла вдруг, что, если бы не Семисферов, она никогда не сказала бы то, что сказала Сергею Григорьевичу. Потому что не только безысходное горе владело ею, но после встречи с ним у больничных ворот в ней поселилась и жила неосознанная вера, смутная надежда, что, потеряв единственного человека, согревавшего ее существование, она нашла иную — верную опору…

Трижды Величайший печально смотрел на них. Увы, он не мог гневаться на Рахасена, понявшего нечто, что скрыто за семью печатями, узнавшего, может быть, тайну истинного бессмертия и обрекшего себя на мгновенную земную жизнь.

— Рахасен, сын мой! — прошептал он и в страхе оглянулся. Но он был один, никто не слышал его слов.

Трижды Величайший приказал погасить светильники и лежал во тьме, в пустоте множества пространств, никому нельзя было тревожить его уединения — Трижды Величайший размышлял.

Свершилось невероятное: у него есть сын. И родила его бывшая земная женщина, мать его первенца. Рахасен — родной брат Каина. А ведь могло, случиться непоправимое — первенец был проклят Не Имеющим Имени, а его брата вот-вот готов был проклясть родной отец. И тогда страшная отметина Трижды Величайшего отпечаталась бы на лбу Рахасена. За что отец хотел его проклясть? За то ведь, за что проклят и он сам Не Имеющим Имени, за непослушание. Во всех пространствах добродетель одна — покорность?

Рахасен — его сын! Вот, значит, почему всегда с такой тревогой и любопытством приглядывался к нему Трижды Величайший. Не Имеющий Имени всесилен, но и он не сумел предотвратить то, что свершилось — Аве и бывший ангел встретились и снова родили дитя… Трижды Величайший отмщен хотя бы так.

Но что-то тревожило Трижды Величайшего. Рахасен что-то сказал там, на земле, однако Трижды Величайший не придал тогда его словам почти никакого значения. Но сейчас он вспомнил их и понял, что Рахасен сказал необратимое.

Трижды Величайший подошел к Книге Судеб, перевернул назад несколько страниц и увидел то, что уже видел прежде — Рахасена и Крутоярова на бульваре.

…— Что вас терзает, молодой человек? — вдруг спросил Крутояров. — Вы больны? Вас кто-то обидел?

Рахасен усмехнулся.

— Вы уже проявляете сострадание ко мне? Не беспокойтесь, ничто меня не терзает, я не болен, никто меня не обидел… Я живу в трех пространствах, в семи сферах. Но я устал — так жить нельзя, летая из одного мира в другой. На мне будто какая-то вина перед людьми… Какая? Мне совестно… А за что?

Трижды Величайший захлопнул книгу. Вот эти роковые слова, слова, с которых начинается человек. «Мне совестно», — сказал он…

Все кончено, он не вернется…

Что ж, пусть Рахасен станет человеком. Пусть испытает то, что испытал когда-то в цветущем земном саду ангел, его отец, ослепленный тайной красоты первой женщины…

Сын мой, живи! Пусть живет каждый твой волос, пусть пальцы твои живут, и уши, и глаза, и ресницы, и нос, пусть ноги твои живут, и икры, и бедра, и все члены пусть живут, и мозг пусть живет, и бьется мысль, и грудь пусть живет, и пусть стучит в груди загадочный орган — сердце, и пусть найдешь ты на земле то, что возвышает человека и что украшает его трепетную жизнь — дело, и трудом своим обновляй землю, где отныне придется тебе жить… Пусть будет так!..

— Чалап, — позвал Трижды Величайший. — Я прощу Рахасена.

— Почему? — спросил Чалап.

— Я так хочу! — сердясь, воскликнул Трижды Величайший. — Рахасен и без того будет наказан. Пусть все идет своим чередом. Как древние люди называли человека? Гэаутонтиморуменос! Что это значит на их языке?

— Сам себя истязающий, носящий в себе свое наказание, — ответил Чалап.

— Ну, вот, пусть испытает все, что положено человеку, — помолчав, с горечью проговорил Трижды Величайший.

Беспокойную ночь провел Сергей Григорьевич. Что произошло? Ведь тишайшая Людмила Павловна, покорная его секретарша, спутала все планы. Да, конечно, она сказала то, что он сам намеревался когда-нибудь сказать, но  э т о  должен был он сказать, он, а не она и никто другой… Впрочем, он еще скажет  э т о. Придет время, и скажет!

Проснулся Сергей Григорьевич, как обычно, в семь часов. У него уже не было вчерашней растерянности. Не зря говорится, что утро вечера мудреней. Он был настроен по-боевому, с твердым намерением навести на работе должный порядок.

Екатерина Николаевна уже хлопотала на кухне, готовя завтрак. Она торопливо проглотила яичницу и, чмокнув Сергея Григорьевича в щеку, убежала. Каждый день она спешит, как на пожар.

— Опять где-то горит? — спросил он.

— Ага! — она засмеялась в ответ уже из-за закрытой двери.

В восемь часов Сергей Григорьевич глянул в окно — в это время у подъезда должна ждать машина. Однако машины не было. Не появилась она и через полчаса. «Ну, что ж, придется устроить хорошую головомойку шоферу!»

Сердясь, Сергей Григорьевич побежал на троллейбусную остановку. Он не опоздал, без двух минут девять уже нажал кнопку в лифте и через несколько секунд вышел на своем этаже.

На своем этаже он вышел? Нет, куда он попал? Что произошло?

Длинный коридор, где помещалось его учреждение, где множество дверей вело в комнаты сотрудников, в конце которого была его, Сергея Григорьевича, приемная и кабинет, этот коридор не имел никаких дверей, он был пуст и выходил к черному ходу, к пожарной лестнице. В конце его через огромное окно — там, где должен быть кабинет! — светило яркое солнце и был виден живущий своей жизнью город. У окна одиноко стояло кресло. Его, Сергея Григорьевича, кресло.

Он закричал, нет, не закричал, застонал от ужаса: что происходит? Это сон! Неправда! Он ошибся этажом!

Но кресло-то его!

Увы, это правда, это не сон, он не ошибся этажом. Все исчезло — и учреждение, и кабинет, все!

Как же жить дальше? Не надо обманывать себя, хватит, он никогда не собирался менять жизнь, не собирался никуда уезжать, только тешил себя несбыточной мечтой. Зачем, в самом деле, он купил чемодан на колесиках?! Ну, зачем? С чемодана все и началось, вся эта дурацкая игра с самим собой…

Где его кабинет? Где? Что теперь делать?

…— Вот это чертовщина, — сказал Трижды Величайший, — ну-ка, Чалап, полистай Книгу. Возможно, этот мечтатель попал не на ту страницу…

Чалап перевернул страницу, другую, третью, вернулся назад, опять вперед, опять назад. В недоумении воскликнул:

— Он исчез, Трижды Величайший! Вообще никаких следов.

— Поздравляю, — сказал Трижды Величайший. — Окончательно запутал свои дела? Ищи его жену, мать, ищи писателя, кого хочешь, но найди хоть какой-то след.

Чалап долго лихорадочно листал Книгу Судеб.

— Ну? — спросил Трижды Величайший.

— Никого! — в страхе крикнул Чалап — такого не случалось никогда во многовековой его практике.

— Не мели ерундовины, — сердясь, прошептал Трижды Величайший. — Эй, ты! — Он поманил меня пальцем, под длинным ногтем застряла грязь. — Подойди, сморчок. Мы ведь не читали еще твое прошлое. Открой его страницу, Чалап.

И снова Чалап испуганно закричал:

— И его нет, Трижды Величайший! Нет ни в прошлом, ни в настоящем!

— Как нет? Вот он стоит. Стоит?

— Стоит! Но нет его! Нет!

— Бред! — Трижды Величайший засмеялся. — Ты есть или нет тебя? — спросил он меня.

— Как такового в конкретном выражении нет, — сказал я, — но я есть.

— Не морочь голову! — вскричал Трижды Величайший. — Ищи, Чалап, бездельник, ведь где-то записана его жизнь.

— Ты давно читаешь мою жизнь, — сказал я. — Это все я — Сергей Григорьевич, его мать, отец, Сонечка, жена Катенька, писатель… И все остальные — тоже я…

— Стоп! — Трижды Величайший ударил кулаком по пыльному дивану. — Стоп! Чалап, этот недоумок договорится, что и я — это он. Как ты ведешь хозяйство, если у тебя исчезают души?

Трижды Величайший сплюнул в досаде.

— Отправляйся на место, несуществующий!

Снова я хожу по Аллее Стенаний, и вздыхаю, и плачу, и рыдаю, и каюсь в своих прегрешениях… Каких? Не знаю, главное тут — каяться…

— Ищи, — сказал Трижды Величайший Чалапу, — наводи порядок в своих делах.

Чалап униженно поклонился, взял Книгу Судеб и исчез.

Успокаиваясь, Трижды Величайший лежал, созерцая через окно сад, вспоминая свое прошлое, своих детей Каина и Рахасена.

Но едва он вспомнил Рахасена, как вдруг словно ощутил удар. Что с ним? Что это такое? Его перекосило, он скорчился, по всему телу пробежала судорога Не испытывавший никогда ужаса, он не знал, что за чувство охватило его, но это чувство и было именно тем, что земные жители называют страхом.

— Чалап! — закричал он. — Книгу!

Чалап мгновенно появился, держа под мышкой Книгу Судеб.

— Я еще не нашел… — сказал Чалап, но Трижды Величайший выхватил Книгу, оттолкнул Чалапа, и тот, перевернувшись в пустом пространстве дворца, исчез, как испарился.

Трижды Величайший, торопясь, листал ветхие страницы — прошедшие века и людские судьбы давно минувших времен мелькали перед ним, но не это ему было нужно. Он хотел видеть то, что делалось на земле сейчас, в эти мгновения, что происходит с Рахасеном, его сыном, предавшим его. Люди давно спутали то, что когда-то было предначертано каждому из них в этой великой Книге. Книга уже не предсказывала, она только бесстрастно фиксировала все, что было с их государствами, страницы же, рисующие будущее, были мутны.

Он нашел то, что искал. И увидел Рахасена, идущего по лесной опушке с Людмилой Павловной. Людмила Павловна, как малое человеческое дитя, гонялась за бабочкой, порхающей над лесными травами, озаренными солнцем. Она смеялась, полная радости жизни, и Рахасен смеялся. У него было необыкновенное лицо. Лицо той, первой женщины, надкусившей запретное яблоко, родившей первого человека. То лицо, которое он, Трижды Величайший, не может забыть. Он потому и нарушил тогда волю Не Имеющего Имени, ибо лицо той женщины светилось нежностью, доверием, чистотой, прозрачной голубизной. Не такими ли были сейчас лица Рахасена и его возлюбленной? Безмятежность покоя. Не это ли люди зовут счастьем?

Но вот Рахасен поднял голову. И Трижды Величайший увидел, как лицо его исказилось в гримасе ужаса. Так преображаются лица людей, когда видят они смертельную опасность.

Рахасен подбежал к Людмиле Павловне, упал, прикрывая ее своим телом, по-прежнему с ужасом смотря в небо. Что он видел там?

Трижды Величайший перевернул страницу. Но она была мутна. Проклятая Книга! Даже будущего уже не могла предсказать.

Не могла, но пыталась, потому что трепетали ее страницы, становясь то белыми, то черными, то синева их заливала, то краснота. Цвет менялся, контуры каких-то неясных фигур качались, мелькали, захлестывали друг друга, как валы земного бушующего океана.

— Проклятая Книга! — вскричал Трижды Величайший и в это мгновение услышал за спиной смех. Это Адуи смеялся. Когда и как он появился? Ведь Трижды Величайший велел исчезнуть даже Чалапу.

— Вон! — крикнул Трижды Величайший.

Но Адуи не испугался его гнева.

— Что ты хочешь увидеть в этой Книге? — спросил он.

— Вон! — повторил Трижды Величайший.

— То, что ты хочешь увидеть, ты не увидишь, — сказал Адуи. — Рахасен стал человеком и погибнет от оружия, изобретенного человеком. Твоим же сыном — Каином и его потомками. От него не останется ни духа, ни пепла. Он исчезнет, будто и не было его. Каин снова убьет своего брата.

— Сгинь! — вскричал в гневе Трижды Величайший.

— Вот как ты завопил, когда коснулось тебя самого! А до этого готов был сладострастно обгладывать человеческие несчастья, как кости собака. Человек — вот кто воистину Трижды Величайший!

— Замолкни! — Трижды Величайший схватил Адуи за бестелесное тело и выбросил в окно. Адуи улетел в пространство, только смех его, утихая, гулко звучал в пустоте.

Страница Книги Судеб по-прежнему волновалась, как бушующий земной океан. Трижды Величайший хотел ее вырвать и разметать в клочья, но вырвать хотя бы один листок из этой Книги было не под силу даже ему.

Он понял: здесь записана гибель Рахасена. Что Рахасен и его возлюбленная увидели в высоком небе? Почему страх смерти перекосил их лица?

Неужели конец? Неужели вновь обретенное отцовство — только мгновение в его, Трижды Величайшего, бессмертном существовании? Он, когда-то всесильный, всевластный, бросивший вызов Не Имеющему Имени, он уже ничего не может сделать, не может заставить людей повиноваться своей воле.

Кто же он, называемый Трижды Величайшим, сидящий здесь на дырявом диване в пустом дворце, смотрящий на мертвую копию земного сада, того самого, где когда-то полюбил земную женщину? Кто он? Которого проклинают люди, приписывая ему все свои несчастья и все свое зло?

Он раб Не Имеющего Имени, который Везде и Нигде. Раб — не более.

Страница в Книге Судеб трепетала, как на ветру, она шелестела, ее будто мял кто-то, но, собираясь в комок, она тут же распрямлялась и снова собиралась в комок.

Рахасен! Сын мой! Что ждет тебя? Неужто прав предавший Распятого: от тебя не останется ни духа, ни пепла, а я, Трижды Величайший, обречен снова на бесконечную пустоту? Найдя тебя, тут же потерять, забыть? Но забыть невозможно!

Мгновение, остановись!

Страница Книги Судеб трепетала, как лист на земном дереве, обдуваемом ураганным ветром, и цвет ее приобретал все более и более багряные оттенки — цвет человеческой крови.

Никогда, во все тысячелетия от первых земных времен, Трижды Величайший не обращался к Сотворившему, Не Имеющему Имени, никогда, потому что ненавидел пославшего его в царство тьмы. Но сейчас Трижды Величайший вспомнил о нем, о Не Имеющем Имени. Унизиться? Воззвать к его милосердию? Какое может быть унижение!

— Ты, Не Имеющий Имени, Который Везде и Нигде! — вскричал Трижды Величайший. — Я раб твой, я твой слуга, я бывший твой ангел, я не роптал, я исполнял твою волю, мое царство переполнено душами отринувших тебя и твои законы, я наказываю их во имя твое. Я обращаюсь к тебе! Ты слышишь? Спаси моего сына, не дай ему превратиться в ничто! Не Имеющий Имени, ты слышишь?

Но, как ни кричал Трижды Величайший, ответом ему было молчание.

— Я раб твой! — взывал он. — Накажи меня, но оставь сына. Останови людей! Откликнись, Не Имеющий Имени!

Долго взывал в пустоту Трижды Величайший, и, когда, отчаявшись, упал на диван, поняв, что Не Имеющий Имени не отзовется, он услышал его. Голос звучал ниоткуда и отовсюду. Трижды Величайший не то чтобы слышал этот голос, звука словно и не было, но слова звучали, словно в нем самом, в Трижды Величайшем, раздавались они.

— Слышу, — звучали слова, — где же твоя сила? Твоя воля?

— Я раб твой! Я служил тебе верой и правдой. Спаси моего сына, останови людей… Я ненавидел тебя, но я буду благословлять тебя.

— Что мне твоя ненависть или твоя любовь? Исполняй то, что тебе предназначено.

— Спаси сына, — крикнул Трижды Величайший, — только ты можешь обуздать людей, ты всесилен…

— Да? Всесилен? — Трижды Величайшему показалось, что Не Имеющий Имени засмеялся. Или это еще доносился смех Адуи? — Вспомни о судьбе моего сына, распятого людьми…

— Нет, нет, ты все можешь! — кричал Трижды Величайший. — Я верю в твое милосердие и в твою силу. Или ты хочешь второго потопа? Все они наши с тобой дети! Наши — твои и мои!

Он кричал, но не слышал ничего в ответ. Не Имеющий Имени молчал.

Страницы Книги Судеб становились все багрянее и багрянее.

И тогда, призвав всю свою волю и всю свою силу, веря и не веря в то, что его услышат, Трижды Величайший простер руки над Книгой Судеб и закричал. От этого крика задрожало царство тьмы, плоды посыпались с искусственных деревьев, потухли светильники, холод ворвался туда, где горел огонь, а там, где был лед, вспыхнул огонь. Дыхание Трижды Величайшего, как земной смерч, охватило все иные пространства и миры.

Он кричал, простирая руки над Книгой Судеб:

— Люди! Смертные! Остановитесь!

Оставалось только надеяться на благоразумие людей, вершителей судеб вселенной…

…— Что с тобой, Трижды Величайший?! — в ужасе завопил Чалап.

Не осмеливаясь притронуться к Трижды Величайшему, он толкал что есть силы старый скрипучий диван, на котором — невероятно! — спал — да, спал! — Трижды Величайший и кричал во сне, сотрясая стены, заглушая неистовый плач грешников.

— Проснись, Трижды Величайший!

Трижды Величайший рывком сел. Обшивка дивана лопнула, из-под нее с треском выскочила ржавая пружина, выбросив наружу клочья старой, слежавшейся, пропахшей пылью ветоши.

— Что ты сказал? Ты что сказал? Как ты осмелился? — зацепившись халатом за пружину и вытягивая ее все больше, Трижды Величайший в негодовании схватил Чалапа за горло.

— Ты спал, Величайший! Прости! Но ты спал! — хрипел Чалап.

— Спал? Я? — Трижды Величайший оттолкнул его. — Ты в своем уме?

— Прости, Повелитель, но ты в самом деле спал и в страхе кричал. Тебя что-то испугало во сне, — боясь гнева Трижды Величайшего, Чалап отбежал в сторону, поближе к дворцовым дверям.

— Ты хочешь сказать, что я подобно тебе храпел, как свинья? Я — не знающий сна, вечно бодрствующий, я — не ведающий страха, я, значит, уподобился тебе, жалкий клоп? Это ты хочешь сказать? Где Книга Судеб? — Трижды Величайший хотел встать, но пружина крепко держала халат. — У, проклятье! — крикнул он, дергая полу халата. — Где Книга? Где?

И осекся, увидев Книгу, нетронуто лежащую перед ним на обычном своем месте.

«Быть не может, неужели я в самом деле спал?» — страшась и радуясь этой мысли, подумал Трижды Величайший, оторвался наконец от пружины и положил на колени Книгу.

Он сразу открыл ее там, где и хотел, и увидел Рахасена.

Рахасен и его соблазнительница шли по пестрой, жаркой, набитой людьми и автомобилями Москве, по улице, называемой улицей Горького, шли рядом, бесстыдно прижимаясь друг к другу. Одной рукой Рахасен обнимал за талию свою улыбающуюся спутницу, а в другой руке нес набитую какой-то ерундовой земной едой сумку…

— Пошел вон! — крикнул Трижды Величайший Чалапу. — Ты прервал мое уединение! Как ты посмел? Нарушил мои размышления и клевещешь, уподобляя меня себе. Вон, жалкий клоп!

— Прости, ошибся, — пролепетал, исчезая, Чалап.

А Трижды Величайший с недоумением оттого, что в самом деле свершилось невозможное — он заснул! — смотрел, как Рахасен — его сын! — идет по грешной земле…

— Нам в метро надо, — сказала Людмила Павловна.

— В метро так в метро, — весело ответил Рахасен.

Но у дверей метро стоял милиционер и громко, на всю улицу вещал через громкоговоритель, что в связи с ремонтом эскалатора вход на станцию ограничен.

— Граждане, проходите через другой вестибюль! Или пользуйтесь наземным транспортом!

Людмила Павловна хотела повернуть к другому входу, куда тянулась длинная очередь, стиснутая металлическим ограждением, но Рахасен остановил ее.

— Ерунда, — сказал он, — идем.

И направился прямо туда, где стоял милиционер с громкоговорителем.

— Нельзя же, нас тут не пустят, — робко проговорила Людмила Павловна.

— Пустят! Уж куда-куда, а под землю-то меня пустят!

Он решительно подошел к стеклянным дверям метро, однако молоденький строгий милиционер не отступил перед ним.

— Идите, как все, гражданин!

Рахасен оторопело смотрел на него.

— То есть как?! — возмущенно воскликнул он, но Людмила Павловна потянула его за рукав.

— Идем, не надо…

— Нет уж, извините, — сердясь, сказал Рахасен. — Идем!

— Не надо, — тихо повторила она, — пожалуйста.

— Новости! — Он обернулся к ней. — Почему не надо? Мне можно!

Но увидел умоляющие, ласковые ее глаза, недоуменно спросил:

— Не надо? — и покорно пошел за ней искать конец очереди у другого входа в метро…

…— Вот так-то, сынок! — вздохнул Трижды Величайший. — Ну, ну, валяй, живи!

И стал вправлять пружину в лопнувшую обивку дивана…

1984

ПРОИСШЕСТВИЕ ИЗ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА ВАСИЛЬЕВИЧА МАХОНИНА

Повесть

Кто знал, что к пятидесяти годам мне вдруг потребуется метрическая выписка из архива того городка, где я родился. Письменные запросы оставались без ответа, и в один прекрасный день я решил, что должен, видимо, сам ехать туда. Решение это привело меня в волнение и даже в какой-то внутренний восторг: я ведь никогда не был там, где родился. Я долго жил себе и жил, и не появлялось у меня желания побывать у истоков своей жизни, в маленьком городке, где родители мои провели всего несколько дней проездом и потом больше не были ни разу, словно и заехали-то туда только затем, чтобы произвести меня на белый свет. Я знал, что этот городок, ставший случайно местом моего рождения, находится в Заволжье, что лежит он вдали от больших городов, в стороне от дорог, что туда даже поезда не ходят, — и больше ничего не знал. Решение ехать привело меня в волнение потому, наверное, что чем ближе к старости, тем ощутимее дыхание вечной пустоты, тем, видимо, все эгоистичнее желание познать подробности своей жизни, единственной, неповторимой, связать воедино все ее нити. Бесконечно долго я прожил в Москве, не чувствуя никакой зависимости от безвестного городка, и если бы не бюрократические формальности, то, возможно, так и завершил бы свой жизненный путь, не вспомнив, что в Заволжье есть родной мне клочок земли.

Каждый день моей московской жизни в течение многих лет был похож один на другой.

Рано утром меня поднимал с постели будильник. Жена бежала будить внука, который жил не с матерью, врачом какой-то поликлиники, милой нашей дочерью, выставившей за дверь своего муженька, как только родился Платон, а с нами, с бабушкой и дедушкой. Внук наш Платон, тонзиллитный городской акселерат, в свои пять с половиной лет прошел уже, по моим наблюдениям, огонь и медные трубы: обо всем имел свое суждение, совался во все дыры и болтал без умолку. Бабушка готовила завтрак, а он досыпал последние полчаса, рискуя опоздать в детский сад, я же крутился, вертелся, завязывался узлом в утренней гимнастике по системе йогов, завершая все это стойкой на голове.

Я стоял на голове, смотрел на перевернутый мир, ощущая легкость и ясность мыслей необыкновенные. В перевернутом мире и мысли были как бы перевернутые, я делал в эти минуты научные открытия, равные, быть может, эйнштейновской теории относительности: готовил зажигательные, проникновенные речи для школьного педсовета или для заседания роно, сочинял педагогические трактаты столь смелые и оригинальные, что они могли бы произвести переворот в застоявшейся, рутинной школьной практике, если бы… Если бы, встав на ноги, придя в нормальное, естественное состояние двуногого существа, я тут же не забывал бы и свои научные открытия и педагогические трактаты. Не до этого мне было: успеть бы на работу, не опоздать бы. На ходу я жевал бутерброд, проглатывал яичницу, обжигался чаем, выталкивал за дверь Платона, смотрел в окно, как Платон, перебегая двор, входил в детский сад. Из-за этого удобства — детский сад под носом, тут же, в доме, — и был мальчик нам подкинут матерью.

Вытолкав Платона, я кричал жене: «Пора, Алла Дмитриевна!» — она одной рукой подкрашивала губы, другой складывала в портфельчик служебные бумаги, которые приносила с работы домой, надеясь просмотреть без казенной суеты, но так и не успевала никогда просмотреть, и мы почти выбегали на улицу. Скорее, быстрее, в метро!

Жена бежала легко, как девочка, увлекая меня за собой. Бежала она не только оттого, что боялась опоздать или уже опаздывала, нет, она потому бежала, что любила движение; ждать не в ее натуре, она все делала быстро, перемещаясь мгновенно в любом пространстве — на улице или дома. Даже удивительно, как Наталья, наша дочь, мать Платона, не заразилась ее энергией, — Наташа медлительна, томна, сосредоточена на самой себе, ей постоянно некогда, более занятого человека, чем моя дочь, я никогда не встречал. А у Аллы Дмитриевны всегда на все есть время — в магазин сходить, обед сготовить, квартиру убрать, белье постирать, связать что-нибудь, а когда Наташа ходила в школу, еще и рассказать ей содержание «Комсомольской правды», чтобы девочка была в курсе всех внутренних и международных событий. Жена моя никогда не болела, никогда ни на что не жаловалась, она довольна всем и всегда. У нее легкий характер, я за нею как за каменной стеной. Впрочем, разве не было в нашей жизни ссор, недомолвок, обид? Были. Но это она, не я, умела гасить все обиды, все ссоры и недоразумения.

Учреждение, где в канцелярии работала Алла Дмитриевна, находилось недалеко, четыре троллейбусных остановки от станции метро «Проспект Мира», тут мы прощались, и отсюда дальнейший путь я совершал один.

Школа, в которой я директорствовал, помещалась в новом районе. Еще недавно там была деревня и москвичи снимали дачи, я тоже снимал здесь комнату и террасу, когда дочь была маленькой. Добираться сюда было просто — три остановки на электричке и потом десять минут пешком через поле. Совсем недавно здесь над ручьем пели соловьи, в поле среди желтой пшеницы голубели васильки, на дальних и ближних полянах наливалась земляника, в лесу можно было ведрами собирать грибы. Все лето Алла Дмитриевна солила, мариновала, сушила лесные дары впрок, на зиму.

Возможно, на том месте, где нынче стоит школа, и была та самая рощица над ручьем, куда собирались по вечерам сентиментальные дачники слушать соловьиные концерты. Не так давно это было, но время стремительно, и вот ныне здесь шумный, многолюдный, уже устоявшийся, уже обжитой район Москвы. Впрочем, для меня, коренного москвича, эта Москва не была Москвой. Москва настоящая была в центре. С каждым годом я все меньше и меньше узнавал родной город, который растекался, занимая новые и новые земли. В детстве я хорошо знал его улицы и переулки, а теперь могу легко заблудиться в окрестностях своего же дома. Москва — город приезжих, и коренной ее житель часто чувствует себя здесь уже не хозяином, а путником, заезжим невесть откуда чужаком. Как из знаменитой матрешки можно вынимать бесчисленное количество ее двойников одну за другой, все уменьшающихся в размерах, так и в Москве живет множество городов: Москва моего детства, Москва моей юности, студенческая Москва, послевоенный город, Москва кладбищ, где покоятся мои родители, и Москва нынешняя, потерявшая старый облик, перенаселенный город с домами-близнецами, все более и более отчуждаемый от меня.

Четыре года назад мы переехали в кооперативную трехкомнатную квартиру возле станции метро «Проспект Мира». Ныне это респектабельный уголок Москвы, а еще недавно наш шестнадцатиэтажный дом стоял в Ботаническом переулке, словно пришлый чужак, среди старых деревянных клоповников, набитых людьми, как ульи пчелами. Центром всего была баня, которая пускала пар из всех своих пор, дымилась и дрожала, как старый чайник. В многочисленных переулках, окружавших ее, названных лет сто назад по фамилиям владельцев домов Протопоповским, Астраханцевским, жители знали друг друга, как в деревне, собирались вечером в садиках, веселились под гармошку, судачили, пили водку до изнеможения, сражались в домино, в драках выясняли отношения. Астраханцевский переулок постепенно стал называться по имени славного города Астрахани — Астраханским, а Протопоповский борцами с религией переименован в Безбожный.

К нашему шестнадцатиэтажному присоединился еще один дом, потом еще, стремительно вытесняя старую ветошь. Люди получали новые квартиры в новых домах и разъезжались по разным уголкам Москвы, но кому-то, наверно, не терпелось покинуть тесное жилье, кто-то спешил скорее, скорее обосноваться в просторных квартирах и, торопя события, а в первую очередь, видимо, тех, кто решал их судьбу в районных учреждениях, устраивал пожары. Почти каждую неделю вокруг нашего дома полыхали деревянные строения, и отважные пожарники самоотверженно боролись с огнем. Глядеть на эти пожары сбегались со всей округи, — запах пожарищ неистребимо висел над нашим районом. Сейчас бывшая московская тьмутаракань считается престижным районом, здесь выросло несколько посольств, возле которых дежурят тихие милиционеры, у подъездов кирпичных башен толпятся легковые автомобили, споря между собой знатностью номерных знаков, а там, где еще совсем недавно шаталась по двору безголосая Варька, пропившая молодость, красоту и стыдливость, теперь степенно выгуливают высокопородных собак высокопородные дамы.

И хотя вокруг домов здесь посадили деревья, разбили скверы, все же воздух тут сперт, душен. Поэтому-то утром, выйдя из метро, я не сажусь в автобус, а иду к школе пешком, дыша утренней свежестью бывшей деревни. И вечером мне волей-неволей приходится совершать такую же прогулку к станции метро, потому что я не люблю толкаться в переполненных после рабочего дня автобусах.

В юности я никогда не думал, что буду учителем, даже, наоборот, считал, что ни за что не буду, но окончил после войны Московский университет, поступил временно в школу, и вот это «временно» тянется уже не один десяток лет.

Кто только не учился в тех школах, где я работал. Отличники, лентяи, зубрилы, тупицы, всезнайки, истинные таланты, с годами превращавшиеся почему-то в бездарностей, и бездарности, которых ныне чтят как подлинные таланты, выскочки учились, хулиганы, трусливые озорники, наглецы, подхалимы, разоблачители, которым быстро обрезали крылышки, скромняги, ханжи, неумехи, умельцы «золотые руки», курильщики, выпивохи — целое скопище порока и добра, честности и лжи. Проходили годы, и из всех из них вырастали добропорядочные мужчины и женщины, отцы и матери семейств. Время мелькало мгновенно, мне казалось, что они еще только вчера окончили школу, ибо школа еще помнила то опустошение, которое оставили в ее стенах самые выдающиеся из них, как они уже приводили к нам свои уменьшенные копии, лицом, повадками, статью похожие как две капли воды на родителей.

С годами я все больше и больше уставал от дневного верчения, от долгой говорильни по телефону, на собраниях, совещаниях, всевозможных нужных и ненужных заседаниях, где на дню порою по нескольку раз приходилось слушать одно и то же и самому говорить то, что думаю, и то, что не думаю, но что нужно сказать. К вечеру голова моя гудела, как пустой чугунный котелок. Добравшись до дому, я закрывался в маленьком своем кабинете, который любовно и уютно обставила и украсила Алла Дмитриевна, и лежал полчаса или час, отдыхая, сбрасывая с себя дневную шелуху. Я весь звенел пустыми словами, которые выговорил сегодня или которые еще не успел произнести, они отлетали, как чешуя от рыбы, до завтрашнего утра. А утром я снова приспосабливался к ним и вертелся до следующего вечера в их тяжелом звоне…

Жизнь — это цепь случайностей, и, однако, нет ничего логичнее, закономернее этих бесконечных случайностей: случайно я встретил в свое время Аллу Дмитриевну, но не случайно прожил с нею уже более тридцати лет, случайно начал учительствовать, но не случайно трублю в школе до сих пор. Сколько было таких случайностей, от которых потом зависело течение моей жизни. Ничего случайного нет, все закономерно — то, что должно свершиться, то все равно свершится. Человеку надо когда-то подводить итоги, и потому-то я, очевидно, так волновался, подъезжая к городу, где родился. Конечно, человек случайно рождается в том или ином месте, но все же, наверно, есть некая зависимость между самим человеком и местом его рождения.

С первого же дня меня обволокла знойная, пыльная тишина этого тихого городка, провинциальная, давняя, древняя нетронутость быта, однообразная размеренность жизненного уклада, медленный, совсем не современный ритм жизни. Я отдыхал здесь, мне хорошо тут было, хотя почти сразу же поселилась во мне непонятная тревога, ощущение беспокойства. Это странное чувство засасывало меня. Будто я забыл тут что-то, забыл навсегда, но что?

Все в этом городе было на виду — горести людские и радости. Все были знакомы друг с другом, старомодно, совсем не современно кланялись при встрече, здоровались так доброжелательно и с такой готовностью услужить, что случайному человеку могло бы и показаться, будто во всем этом есть игра, театральность есть, неискренность. Жизнь была на виду — канцелярскими кнопками (или просто клеем) на заборах или на стволах старых деревьев были прикреплены белые листки бумаги с горестными или радостными извещениями:

«Нина Полуйко и Ваня Андреев приглашают друзей и знакомых на бракосочетание, которое состоится 8-го числа…», «Просим прийти к нам во вторник и помянуть дорогую мамочку всех, кто ее знал и любил, — исполнилось сорок дней со дня ее смерти. Муж и дети Степановы», «Катя Курдюмова родила мальчика 3 кг 200 г. Приходите 12-го на крестины. Ура!»

Гостиницы в городе не было, то есть был деревянный дом с большой вывеской, но дом этот всегда стоял на замке, никто в нем не жил; жила в конуре на длинной цепи устрашающего вида лохматая добрая дворняга. Она лениво гавкала на редких прохожих и тут же, извиняясь, виляла хвостом. Кто за ней смотрел, кормил ее, я не мог понять, потому что за забором во дворе никогда не видел ни одного человека. Таинственный дом, таинственная собака.

Да и город странный. Хозяйка дома, в котором я поселился, оставила меня одного и уехала в Белоруссию, в какое-то далекое село, где похоронен ее сын, погибший в войну. Дом был просторен и пуст. Ночами я просыпался от непонятных звуков, наполнявших безлюдный дом, — кто-то словно охал тихо и горько, кто-то словно вздыхал, а потом ходил по комнатам осторожной походкой, скрипя досками по полу. Доски скрипели протяжно, жалобно, будто тоже вздыхали. Казалось, что и двери поскрипывают, словно болтаются на петлях. Это были не жуткие звуки, не страшные, я привык к ним, но объяснения им не находил. Днем их не было, днем двери не дребезжали, пол не скрипел, в доме стояла первозданная тишина.

А ночью, проснувшись от буйной жизни звуков, населивших весь дом, все его пространство, я выходил на крыльцо, смотрел в лунное небо, не понимая, реален ли тот мир, в котором я нахожусь… Мне не хотелось двигаться, но в полусне, окутанный теплым дремотным воздухом, я шел куда-то по улице и выходил к каким-то домам, на какие-то площади, скверы, которых днем не мог найти. Но мне казалось, что я знаю, помню эти площади, эти скверы и улицы, словно был я тут уже когда-то, хотя знал, что не был никогда. Может быть, это жили во мне воспоминания и я действительно уже был здесь когда-то давно, когда носила меня в своем хрупком теле мать? Нет, я почти убежден, что их не было на самом деле, тех улиц и площадей, по которым я бродил ночью. Или были именно они, а не было того, другого, дневного города?

Однажды (я уж не знаю, в каком это было городе, в дневном или в ночном, где будто тревожили меня воспоминания о былом, которого я не пережил — или переживал?) я увидел на стволе дерева бумажку и прочитал скорбное извещение о своей собственной смерти. Нет, я не удивился, не испугался, я только подумал: как же так, почему я умер, если двигаюсь, хожу, дышу, читаю эту белую бумажку? Ерунда какая-то, я жив, это сон — вся эта ерунда, эта чепуха снится мне. И в то же время я знал, что это не чепуха, не сон, что передо мной на стволе липы, на черной корявой ее коре, приколото канцелярскими кнопками извещение о моей собственной смерти:

«Родные и близкие извещают о скоропостижной кончине Владимира Васильевича Махонина. Прощание с покойным в доме № 27 на Инженерной улице».

Извещение было не новое, уже выгоревшее на солнце. Значит, я умер давно?

Да нет, все-таки это какая-то ерунда, зловещее какое-то совпадение — не один же я Владимир Васильевич Махонин? Как у всякого человека, так и у меня предостаточно тезок и однофамильцев. Но в то же время это извещение о моей смерти, и, допуская это, я не столько испытывал скорбь или сожаление, сколько почти радостное удовлетворение от сознания, что умер легко, без страданий, в один миг, внезапно, хорошей смертью хорошего человека, праведника, как считалось когда-то, в прежние давние времена. Так умер и мой отец.

Инженерную улицу я нашел сразу, хотя никогда тут не был, она была узкая, заросшая зеленью, тут не было песка, как на других улицах, под ногами стелилась невытоптанная молодая трава. За покосившимися, ветхими заборами спали старые, коричневые от времени дома. В стеклах окон отражалась холодная луна, задымившая все пространство от звездного неба до спящей земли. Я увидел дом № 27 и мгновенно узнал его, хотя никогда прежде не был здесь. А может, и был? Но когда? Это был самый большой на этой улице дом, с большой верандой, увитой плющом, на веранде на круглом столе стоял самовар, качалось кресло-качалка, будто кто-то только что встал с него. Дом, как и другие дома, был окутан лунным дымом, только в одном окне мерцал неяркий, колеблющийся, словно от свечи, свет.

Я открыл калитку и услышал, что дом полон звуков. Женский голос будто простонал, будто вскрикнул, другой — ровный, мягкий — будто успокаивал кого-то, возможно — ту женщину, которая стонала, кто-то будто пробежал по скрипучим половицам, что-то встревоженно сказал мужчина, вдруг вскрикнул ребенок — и сразу стало тихо. И я вошел в сад, прошел по дорожке к крыльцу мимо цветочной клумбы — прекрасные розы росли на ней — и поднялся на веранду. Кресло-качалка все еще двигалось туда-сюда, я остановил его и вспомнил это кресло — я видел его когда-то, хотя знал, что никогда не видел.

В доме была тишина. Мертвая тишина. Я прошел одну комнату, другую, они были пусты, безлюдны, в них пахло пылью от старой, ветхой мебели. В лунной полутьме я ходил из комнаты в комнату, ища ту, окно которой было освещено, но не находил. Наконец увидел в конце длинного коридора узкую полоску света из-под двери, и пошел туда, и распахнул эту дверь…

Чертовщина какая-то: я стоял на другой улице. Уже солнышко всходило, роса серебрилась на цветах и траве, собака выползла из конуры, потянулась со сна, зевнула со стоном, вильнула хвостом и опять залезла в конуру. Я был жив. Значит, все мне померещилось, приснилось? Конечно, легче всего, удобнее всего убедить себя в том, что ночное происшествие — это сон, однако я знал, что не сон это, а самая реальная реальность.

Днем я пошел искать Инженерную улицу. Я нашел ее не сразу, но нашел, прохожие посылали меня то в одну сторону, то в другую, они сами путались, одни говорили, что Инженерной улица называлась раньше, а теперь зовется Советской, другие уверяли, что Советская не имеет никакого отношения к Инженерной. И вправду Советская улица была такой же, как Инженерная ночью, — ветхие коричневые деревянные дома, невытоптанная трава под ногами, безлюдность, тишина. Все как ночью. Не было только дома № 27 — ни забора, ни калитки, ни сада, ни клумбы с большими прекрасными розами. Стоял запертый деревянный павильон «Вино — пиво», лежали пустые бочки, от которых пахло кисло, тошнотворно, над ними роились мухи.

Я уже ничему не удивлялся. И когда теперь, в дневном городе, увидел на стволе дерева выгоревший от солнца листок бумаги, извещавший, что дочь Аристарха Анкундиновича Безденежных приглашает всех, кто знал ее отца, прибыть по такому-то адресу на его похороны, я ни секунды не сомневался, что этот Аристарх Анкундинович не кто иной, как тот самый Безденежных, бывший младший лейтенант, с которым мы оба были ранены одной и той же миной в ночном бою в сорок четвертом году. Истекая кровью, теряя сознание, мы много часов ползли к какому-то хутору, таща попеременно друг друга по вязкой, раскисшей от дождей земле.

Никогда до этого и никогда потом мы не встречались. Все наше знакомство — эта страшная ночь. Мы барахтались в липкой глине в кромешной тьме, плача от боли и отчаяния, крича друг другу свои имена и свои адреса, чтобы тот, кто останется живым, написал бы родным, как погиб их сын. Ту ночь, того младшего лейтенанта невозможно забыть, мы стали с ним как бы родственниками: ведь и в его, и в моем теле шевелились, жили осколки одного и того же снаряда.

Дом Аристарха Анкундиновича Безденежных мне не пришлось искать, я стоял возле него. Это была не старая еще изба с кружевными наличниками. Я прошел через сад и вошел в дом. В комнате, где окна были занавешены, под потолком висела на коротком шнуре лампочка. Она горела слабым, тусклым огнем, прикрытая черной тканью. В гробу посредине комнаты на столе лежал человек с усталым лицом, отливающим синевой.

Сколько за свою жизнь я перевидал покойников — родных мне или знакомых, приятных и неприятных людей, — и всегда, или почти всегда их мертвые, застывшие в покое лица хранили одну и ту же величественную отрешенность. Они были мертвые покойники, а этот умерший человек лежал с лицом усталым, сохранившим навечно выражение беспокойства. Не страдания, нет, а именно беспокойства. Именно так подумал я, увидев его, хотя ныне, вспоминая, не могу сказать, в чем же, как выражалось это беспокойство, свойственное ведь только живому, подвижному лицу.

Одет он был в солдатскую вытертую шинель, в кирзовые сапоги, голову прикрывала застарелая пилотка с красной звездой.

У изголовья его сидела девушка, никого больше не было в комнате, только эта девушка, которая с напряженной настороженностью смотрела на меня; я слабо улыбнулся ей, она не ответила, опустила голову. Я постоял у гроба усталого мертвеца в солдатском обмундировании и вышел во двор, где кипела живая жизнь: мухи летали, бабочка-крапивница покружилась над моей головой, пчела села на синий картофельный цветок, в соседнем дворе квохтала курица, где-то лениво тявкала собачонка звонким, молодым голоском.

Я в одиночестве топтался во дворе и думал о том, зачем, собственно, пришел сюда. Аристарха Безденежных я не знал живым, у него своя судьба, у меня своя, и та давняя фронтовая ночь — только маленький эпизод в цепи множества и горестных и радостных событий, в бесконечной череде душевных находок и потерь, исполнившихся и несбывшихся надежд, которые называются жизнью. Встреча с прошлым — я это хорошо теперь знаю — опасна и горька потому, что в любом воспоминании как бы живет упрек тебе нынешнему, не сумевшему оправдать молодых устремлений, которыми тешил когда-то свое честолюбие. Встреча с прошлым чаще всего забвение истины, потому что в каждом воспоминании, даже самом горьком, есть и оправдание. Впрочем, тогда, стоя на крыльце дома, где лежал мертвый Аристарх Безденежных, я еще не боялся своих воспоминаний: между мною и моим прошлым не было ни противоречий, ни недомолвок.

Из дома вышла девушка, спросила устало, смотря на меня воспаленными от непролитых слез, сухими глазами:

— Извините, вы давно знаете папу, да?

У нее было детское, незащищенное лицо простодушного человека. Заурядное, невидное, скорее даже некрасивое лицо, хотя была в нем своя приятность, как во всяком молодом лице. Черты его были неровны, резки. Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, тонкий рот с тонкими губами. Лягушонок. Другого прозвища и не дашь. Однако некрасивость лица смягчало, делало живым, даже привлекательным выражение незащищенности, простодушия.

— С вашим отцом я был на фронте, — сказал я. — Нас ранило одной миной.

Лицо ее дрогнуло на мгновение, испуг или удивление промелькнули в глазах.

— Вы ошиблись, папа не был на фронте, — сказала она упавшим голосом и ушла в дом.

С соседнего двора через дыру в заборе пролезла тучная женщина, оглядела меня, спросила шепотом: «Ира там?» — и исчезла в проеме двери, в полутьме комнаты, где лежал мертвый солдат, никогда не бывший на фронте.

Странный этот город шутил надо мною свои странные шутки. Что происходит со мною здесь? Я вдруг вспомнил, что моего фронтового Безденежных звали не Аристарх Анкундинович, а, наоборот, Анкундин Аристархович, и понял, что давным-давно забыл подробности той страшной ночи, как забыл множество других подробностей своей жизни. Что делается здесь с моей памятью? Я забываю то, что должен помнить, и вспоминаю то, чего, очевидно, и не было никогда на самом деле. Был или не был тот дом № 27 на Инженерной — Советской улице или он приснился мне в беспокойном сне?

Мне нечего было делать в случайном доме, возле незнакомого мертвого человека, я хотел уйти, но не ушел, а вернулся к умершему. Зачем? И сам не знал. Но уйти не мог.

Его беспокойное в своем вечном небытии лицо, тяжелые сапоги, вытертая от долгого ношения шинель, застиранная пилотка — весь его облик был и величествен, и нелеп. Дочь Аристарха Безденежных подняла глаза и все время, пока я смотрел на мертвого, смотрела на меня. Я не то чтобы видел, я ощущал ее напряженный, настороженный взгляд. Я поднял глаза, посмотрел в ее сторону, она опустила голову.

К калитке подъехала подвода. Тяжелая рыжая лошадь отмахивалась хвостом от мух, старик возчик, сосредоточенный хмурый горбун ростом с десятилетнего мальчика, перекрестился, подошел к крыльцу и заплакал:

— Стиша, дорогой, ой, Стиша, чего учудил-то!

Нужно было выносить гроб, а выносить было некому. Толстуха соседка сбегала куда-то, привела четверых парней. Гроб застрял в узких дверях, пришлось приподнимать, повернув набок, мертвый едва не вывалился, пилотка упала с его головы, обнажив лысый холодный череп. И сразу весь облик покойного преобразился, жалким стало лицо, маленькая матовая головка выглядела словно чужой, приклеенной к кажущимся в шинели широкими плечам.

Наконец гроб поставили на телегу, горбун, плача, дернул вожжи, лошадь тронулась и печально двинулась к кладбищу. Почему-то гроб не прикрыли крышкой, она лежала рядом. Телега покачивалась на неровностях дороги, и покойник переваливался с боку на бок, пилотка то и дело сползала с его головы, толстый, круглый человек с пухлым портфелем, с широкой орденской колодкой на затертом пиджаке то и дело поправлял ее, что-то шепча бледными губами.

Было жарко, сухо, мухи роились над лошадью, над лицом мертвеца. Лошадь обмахивалась хвостом, задевая гроб, сметая с него свежие цветы, которые дочь Аристарха Безденежных сорвала у себя в саду с клумбы перед крыльцом. Я вспотел, устал, хотелось пить. Прохожие останавливались, провожая нас глазами, и шли дальше. «Странные похороны, — думал я, — в последний путь почти никто не провожает покойника, облаченного в солдатские одежды». Я шел, но зачем шел и почему шел — не понимал. Кто он был? Как прожил свою жизнь?

На кладбище два разбитных могильщика заколотили крышку гроба, спустили в свежую могилу и, когда забросали землей, потирая руки, словно от холода или предвкушения выпивки, обратились почему-то ко мне:

— Надо бы помянуть покойного, хозяин?

— Да, да, — сказал я, смутившись, торопливо полез в карман за деньгами.

— Нет, нет, — почти вскричала дочь Аристарха Безденежных, — я сама… Нет!..

Но я уже дал им десять рублей.

— Зачем же? — сказала она и тоже сунула им смятую бумажку.

Существовала какая-то связь между мною и умершим, я ничего не знал о нем, а уже участвовал в его посмертной судьбе, его не было на земле, но он как бы заставлял меня подчиняться его воле — идти через весь душный город за гробом, печалиться о его смерти, жалеть его дочь и скорбеть о своей собственной жизни, о неизбежном конце, который может случиться в любую минуту.

А что после смерти? Отбегаются ножки, отмахаются ручки, насмотрятся глаза на земную суетливую прелесть, отстучит сердечко, наступит бесчувственное одиночество, называемое вечным покоем. А зачем ты жил и как ты жил, правильно ли, хорошо ли? Всяк самооправдается в собственных поступках, всяк живет в ореоле легенды, сочиненной о себе самом, а если осудит себя, то заранее знает, что амнистирует, простит свои прегрешения…

Какую жизнь я прожил, не знаю, но, стоя над могильным холмиком незнакомого мне человека, смотря, как его дочь с сухими, воспаленными от внутренних слез глазами выравнивает землю, сажает в изголовье кустик жасмина, я думал, что и мое земное путешествие приходит к своему концу, что мне не хочется уходить, но ведь придется когда-то, и я могу уйти спокойно, не упрекая себя.

От лошади резко пахло потом. Этот запах пробудил во мне странное впечатление детства, когда я, трехлетний или четырехлетний городской мальчик, где-то в подмосковном лесу увидел всадника. Было так, словно я смотрел на него откуда-то с высокой высоты и знал, что всадник — это я, но не мальчик, а взрослый, сильный мужчина. Я будто бы вспомнил тогда, что давным-давно уже жил на земле и скакал когда-то на взмыленном коне, пахнущем потом. Я крикнул тогда отцу, который держал меня за руку, вместе со мною смотря на скачущего всадника: «Когда я был большим, — крикнул я, — я тоже ездил на лошади!» Отец засмеялся, я помню, как он засмеялся, обидев меня своим недоверием: «Дурачок, ты еще не скоро будешь большим». — «А я уже был», — ответил я, сердясь на отца за его непонимание, твердо веря, чувствуя, помня, что в самом деле уже был большим и скакал на коне.

Сейчас, вдыхая потный дух лошади, я не только вспомнил то детское ощущение бывшей-небывшей своей жизни, но снова внезапно ясно увидел себя на взмыленном коне, пахнущем всеми запахами, свойственными усталому животному, и понял, что когда-то, «когда я был большим», я скакал на быстроногом коне… Ах, боже мой, ерунда какая-то, никогда я не верил и не верю в сказки о иной — первой — жизни, и, однако, воспоминание о бешеной скачке на пахнущем потом коне было для меня как одно из самых реальных воспоминаний, хотя я никогда даже не сидел на лошади. А может, это потому, что в том далеком детстве я долго и безнадежно выклянчивал у родителей купить мне игрушечного коня-качалку, который стоял на витрине детского магазина? Или это комплекс неисполненного мечтания говорил во мне? Кто знает, может, и так…

…Я не знал, что мне делать — уйти или стоять возле могилы, чтобы проводить обратно дочь Аристарха Безденежных. Она склонилась над отцовской могилой, обглаживая сырой холмик, почти упала на него, плечи ее вздрагивали, и я ушел, чтобы не мешать ее горю.

Невдалеке на новой, еще пахнущей смолой скамеечке сидели две старушки, и у обеих были спокойные, благостные, умиротворенные лица, очевидно привыкшие уже к созерцанию родных могил: они не скорбели здесь, а отдыхали от житейской суеты.

Одна из них, прикрывая глаза от солнца сухой трясущейся рукой, спросила меня:

— Кого хоронили, милок?

Я сказал.

— Во, Петровна, моя правда, — почти обрадовалась старуха, тыча пальцем в свою подругу. — Споришь, споришь ты против факта. Всегда споришь. А факт налицо. Говорю: «Ристарх-дурачок помер». А ты? «Вчерась видала!» Где видала? В гробу? Отбегался, знать, солдатик. Кто же теперь-то с нашими пьянчужками воевать будет?

— А им чего, им что? — воскликнула другая. — Их стыди не стыди, сердешных, все одно — дай выпить, и дело с концом. Им Ристарх бельмом в глазу был. Как клоун из цирка, смех им от него, а стыда никакого… Сам помер? Или опять изувечили страдальца?

Я пожал плечами: что я знал об этом Ристархе? Ничего я о нем не знал.

Я шел по теплому, веселому от быстрой игры солнечного света кладбищу. Мимо железных оград, за которыми на могильных холмиках цвели цветы, а с них собирали нектар пчелы. По ровным дорожкам, усыпанным песком, гуляли скворцы, дятел где-то стучал, грач сидел на ветке, вертел черной головой, белка сбежала с липы к моим ногам, явно привыкшая к подаянию добрых родственников умерших людей. Тихо было, беспечально, даже ворон не видно, обычных кладбищенских жителей, оглашающих окрестности зловещим карканьем.

Зеленая тропинка, петляя среди старых, мудрых от времени деревьев, вывела меня к воротам кладбища. Я обогнул могилу, обложенную горой уже увядающих венков, и на черном мраморном кресте увидел свое имя: «Владимир Васильевич Махонин». А под фамилией выбитую золотыми буквами эпитафию:

Здесь спит мой друг, моя отрада,

Почил он сладким вечным сном.

И за любовь ему награда —

Могила с каменным крестом.

Бедный мой однофамилец — или я сам? — жил, делал какое-то свое дело, любил, и награда ему за его жизнь — или это мне награда? — каменный надмогильный крест… Почти что осиновый кол… Добрая это эпитафия или злая? Сарказм в ней или беспредельное страдание, не ощущающее в горе второго смысла?

Только минуту назад, когда я шел по светлым дорожкам от раздавленной скорбью, почерневшей лицом дочери Аристарха Безденежных, печаль о незнакомом покойнике и горечь о собственном неизбежном конце оставили меня, а сейчас, возле этой могилы, где было выбито на камне мое имя, меня не то чтобы охватила тоска, нет, не тоска охватила меня, а ощущение одиночества и безысходности.

Ах, елки-палки, как хорошо жить! Просто жить, исполнять свои обязанности, свой долг, свои значительные или малозначительные земные простые дела и не терзаться ненужными стенаниями о смысле прожитой жизни. Право же, может, и были когда-то в юности у меня честолюбивые мечтания об особой миссии моей собственной жизни, но теперь-то я знаю, что все люди в своей массе обыкновенны, одинаковы.

Тот, кто начертал на бортах грузовиков: «Не уверен — не обгоняй» или на оконных рамах в трамвае: «Не высовывайся», был не только неплохим юмористом, но и большим мудрецом, под стать древнеиндийским философам, утверждавшим, что всякий глупец может стать героем в определенный момент. Этот грузо-трамвайный мудрец, очевидно, и не подозревал, что начертал советы, неукоснительно исполняя которые можно достигнуть многого и, наконец, как это ни парадоксально, далеко высунуться, никогда не высовываясь. В самом деле, попробуй-ка проживи, не оступись, исполняя ежедневные свои дела. Не в этом ли истинное величие? Когда-то и я высовывался… Устал…

У ворот уже стоял горбун со своей лошадью, на телеге сидел тот человек с портфелем, который всю дорогу к кладбищу поправлял на покойном пилотку. Они ждали меня. Горбун сказал:

— По русскому обычаю, мил человек, надо помянуть почившего. Поминок в доме не будет, он запретил, он был противником всякого такого, тем более если с выпивкой. А нам нельзя нарушать: веками заведено. Есть ваше согласие?

Согласие мое было.

На той самой телеге, где час назад стоял гроб с мертвым телом, мы поехали обратно к городу. Ехать было неудобно, тряско, но и показать, что мне неловко ехать, почему-то тоже было неудобно. Я терпеливо трясся рядом с толстяком, прижимавшим свой портфель к животу. Что-то булькало, как в полупустой бутылке, то ли в большом его животе булькало, то ли в портфеле.

Мы выехали на пустырь, привязали лошадь к одинокому дереву и тут же под тенью этого дерева расстелили на телеге газету, извлекли из портфеля колбасу, две бутылки водки, стаканы, разлили и выпили в скорбном молчании за упокой ушедшего в дальние миры Аристарха Безденежных.

Потом еще выпили. И еще. И скоро я уже многое знал и о горбуне, которого звали Коля-маленький, в отличие от какого-то другого Коли — большого, работающего, как и Коля-маленький, в пригородном совхозе, знал, что юный Аристарх Колю-маленького, сопливого тогда мальчишечку, выволок из горящего дома; узнал я, что давным-давно Аристарх Безденежных увел молодую жену у этого самого толстяка с портфелем, которая года через два скончалась от родов, подарив мужу дочь. Узнал я и то, что Аристарх Безденежных в раннем детстве охромел на правую ногу, из-за чего и не попал на войну, хотя очень стремился попасть. Он всю жизнь считал себя солдатом, ходил с молодых лет в солдатской одежде и даже похоронить себя наказал только так — в шинели, в сапогах. В городе над ним посмеивались, был он не от мира сего, делом своей жизни считал истребление пьянства, подстерегал у винных магазинов пьяниц, вразумлял их пылкими речами, получая в ответ хорошую порцию тумаков. Хотел пробить лбом стену — не пробил, не успел…

— Царствие ему небесное, — сказал горбун, обнял лошадиную морду и заплакал. Лошадь покорно стояла, не дергалась, смиренно закрыв глаза. — Из всех лошадей, — говорил горбун, целуя ее в ноздри, — ты самая распрекрасная, безотказная. Как Аристарх, такая же дура. Бескорыстная… Ничего ему не надо было, Стише. Чист он был, как дитя. Святой!

Никогда я не предполагал, что в таком занятии, как распить бутылку на троих где-нибудь в случайном месте на вольном воздухе, есть определенное удовольствие. В том удовольствие, что не было никаких условностей, жизнь приобретала иное звучание, мир преображался, люди становились откровеннее, ласковее, взаимопонятнее. Ничего не было странного, кощунственного в том, что мы пили водку за упокой души борца с пьянством, — все в жизни парадокс, все, как говорится, борьба противоположностей.

— Хороший был человек Аристарх, — сказал человек с портфелем. — Немножко не того…

— Что значит «не того»? — возмутился горбун. — Ты на что намекаешь?

— Не того он был… С приветом, — сказал человек с портфелем.

— Все с приветом, — сердясь, назидательно сказал горбун. — Дураки только без привета. Сто́ящие люди — с приветом.

— Ну, это вы уж хватили. Вот я, извиняюсь, без привета, — проговорил я, чувствуя, что совсем опьянел и тоже несу околесицу, но пьяный дух требовал возражать — все равно чему возражать, лишь бы возражать, и я возражал. — Однако, простите, дураком себя не считаю…

— Если без привета — дурак, — непоколебимо сказал горбун.

— Кто — я? Я дурак? — почти заорал я, понимая, что разговор уж совсем принял пьяный оборот, но горбун удивился моему крику, воскликнул с искренним недоумением:

— При чем тут ты? Ты — исключение…

— А что такое исключение? — Мне снова хотелось возражать. — Исключение из правил — аномалия. Это… Это ясно? — Что я говорил, я уже не знал, потеряв нить разговора…

— Точно! — согласился горбун. — Философия! Мы понимаем…

— Я очень люблю умственный разговор, — сказал человек с портфелем. — Вот ты, — он ткнул горбуна пальцем в грудь, — ты не без головы, хоть и не нашей нации…

— Сам ты не нашей нации, — возмутился горбун. — Понимаю твой намек! Ежели я с лица черный, так и ты не беленький. Чернота в нашем роду от татарского ига осталась, татары всю кровь перемешали…

— Не нашей ты нации, — упорствовал человек с портфелем, — на что хочешь поспорю. Хоть на пятерку. Идет? Показывай паспорт…

— Сейчас покажу, я тебе сейчас покажу, — входя в азарт, обиженно говорил горбун, вытаскивая паспорт. — На, гляди!

— А что мне глядеть? И без паспорта вижу — не нашей ты нации. Ты — русский? А я — мордвин. Мордва — слышал такую нацию? Вот так-то, гоните пятерочку.

Горбун оторопел, хотел было возмутиться, обманули его, но обмана в общем-то не было никакого, и, поняв это, он сплюнул, сказал почти с восхищением:

— Ну, молодец! Объегорил!

— Ага, без прокола работаю, каждый попадается как штык. Солдатская смекалка еще работает, — не без гордости сказал мордвин.

Мы еще выпили, и тут же выяснилось, что я и мордвин не только бывшие солдаты, но почти родственники, ибо одно время воевали на одном участке Южного фронта.

Хорошо было нам. Дерево прикрывало нас от солнечных лучей, в тени его было прохладно, уютно, значительно. Лошадь разгоняла хвостом мух, горбун размяк и задремал, привалившись к стволу, сидя на земле. А мы с мордвином словно даже отрезвели, вспомнив фронт. Мы говорили о войне, бормотали что-то, перебивая друг друга. Что? Не помню. И сейчас не помню, и тогда не помнил. Но в том ли дело, помню я или не помню, если за много лет впервые в тот день излил душу давними фронтовыми радостями и печалями?

Нет, я не был пьян. И он, мой случайный собеседник, не был пьян. Мы снова были юны, отважны, полны самопожертвования. Прекрасная военная пора воскресла в нас, омолодив и очистив. И все же — вот это я помню, — все же, предаваясь воспоминаниям и радуясь им, я чувствовал, как устал в своей жизни от постоянного ощущения прожитой когда-то войны, заполнившей всего меня навечно неистребимым присутствием… Да, я излился в тот день воспоминаниями, был счастлив оттого, что ощутил себя юным солдатом, и в то же время был несчастлив — как я был несчастлив! — пережив ужас прошлого, неся в себе новый страх за будущее, думая о том, хорошо это или плохо, что во мне ничего не осталось от воина, бойца…

Уже в сумерках я приплелся домой, сунул голову в ведро с водой, еще раз сунул и еще, лег спать, но не мог заснуть. Прислушивался к звукам, которыми наполнилось ночное пространство, — скрипели половицы, которые не скрипели днем, жалобно, печально, будто стонали, вторили им двери, которых никто не открывал.

В самом деле, что же происходит со мною в этом городе? Какая тревога беспокоит? И отчего ночью охватывает ощущение нереальности всего? Я уже не знаю, была ли та, предыдущая ночь и дом № 27 на Инженерной улице. Были или не были сегодняшние похороны солдата, который никогда не был солдатом…

Я оделся и по пустынной дороге, окутанной лунным свечением, пошел на Инженерную, или Советскую, улицу. Все там было как накануне — на стволе дерева висел старый, пожелтевший листок бумаги, извещавший о скоропостижной смерти Владимира Васильевича Махонина, моего однофамильца, полного моего тезки. Или, быть может, о моей собственной смерти? И дом № 27 стоял там, где стоял он в прошлую ночь.

Свет в окне колыхался, как от свечи, тени двигались за прозрачной занавеской, кто-то будто бегал там, изредка стонала, вскрикивала женщина. Я прошел в сад по мягкой тропинке, мимо роскошных роз. Сегодня кресло-качалка стояло не на веранде, а в саду, на земле. Я сел в него, качнулся и засмеялся — дух захватило у меня, будто качался я на быстрых качелях, и страшно мне было, и хорошо.

Вдруг снова простонала, вскрикнула женщина. У меня закружилась голова, мне душно стало, тесно, пространство, в котором я находился, сдвинулось, сжало меня со всех сторон. Я задыхался. Пространство давило и давило на меня, и, уступая ему, я становился все меньше, все слабее. Сил уже не было, и, шатаясь, я побрел в дом. Но я ли шел или кто-то нес меня задыхающегося, не знаю, не помню. Я был беспомощен, я рвался куда-то из душной, мягкой темноты и не мог вырваться… Как долго это продолжалось? И все же я вырвался наконец, пространство, сжимавшее меня, раздвинулось, и, освобожденный, я закричал пронзительным голосом, вдохнув полные легкие живительного воздуха. Потом я лежал, отдыхая. А потом заснул.

Когда проснулся, уже светило солнце, было жарко, надо мной роем вились мухи. Я сидел на земле, прислонясь спиной к палатке «Пиво — воды». Два мужика с синими, склеротическими лицами лениво переговаривались, сидя на пустых вонючих бочках.

— Вань!

— Ну?

— Мы вчера похмелялись? Или третьего дня?

— А что?

— Не припомню. Ежели третьего дня, так это бюллетень кончается, на работу, стало быть, пора чапать. А ежели вчера, я, значит, больной еще значусь, можно гулять. Мы вчера опохмелялись, а, Вань?

— Нет, вчера я не опохмелялся. Вчера я в бане был. Во, точно, в бане, и там тяпнул. А сегодня от вчерашнего опохмелился.

— Выходит, третьего дня мы опохмелялись? Не везет. На работу, стало быть, надо.

Чертовщина какая-то. Я вскочил, почти побежал отсюда. Надо скорее уезжать, как можно скорее в стремительную московскую суету.

Зачем обманывать себя? Там, в Москве, в постоянном движении, в бесконечном круговороте нужных и ненужных дел, в шуме улиц, в телефонных разговорах, только там как бы уходишь от себя и в то же время только там остаешься наедине с самим собой, ощущая, что чего-то стоишь. А без этого ощущения как жить? Человек стоит столько, во сколько он сам себя ценит. В тишине же таких провинциальных, застывших во времени городков, которых — увы! — тоже осталось так мало, в их размеренности, однообразии будней испытываешь уже не одиночество, а бесконечную пустоту времени и пространства, случайность своей жизни…

Я торопился прочь, скорее по дневной солнечной улице, на которой уже не было дома № 27, того, куда я вошел этой ночью, всего несколько часов назад.

Вежливо здороваясь друг с другом, шли туда-сюда по своим делам люди, не торопясь, тихо, спокойно, словно впереди у них была длинная, долгая жизнь, — а я-то знал, что они, как бабочки-однодневки, живут до темноты, до ночи, а ночью исчезают, уступая место иной жизни.

Навстречу мне шла дочь Аристарха Безденежных, несла в авоське буханку черного хлеба.

— Здрасте, — сказала она.

— Будьте здоровы, — ответил я.

— Хлеб купила, буду волосы мыть.

— Хлебом?

— От хлеба волосы как шелковые. Спасибо вам, — вдруг сказала она растроганным голосом, смотря на меня глазами, в которых было столько света и столько благодарности, что я смутился. — Вы проводили папу, спасибо…

Она шла рядом, повернув ко мне голову и не отводя взгляда, который по-прежнему смущал меня своей восторженностью.

— Знаете, — приостановившись, сказала она, — когда вы пришли, я испугалась, вы так похожи на папу…

Я вспомнил мертвого ее отца, маленькую лысую его голову, длинный нос, на который сползала пилотка, впалые щеки, тонкие губы и пожал плечами: чтобы увидеть хоть какое-то сходство между нами, надо иметь незаурядное воображение.

— У вас папины глаза и папин голос. Я слушаю вас, а будто с ним говорю. Так странно.

Не знаю, был ли я похож на ее отца или нет, но ее лицо, бесспорно, мне было знакомо, как я этого не замечал раньше, вчера, не понимаю, ибо не заметить это невозможно. Ее лицо мне знакомо давно, — и тонкими губами, и веснушками на широком лбу, и выражением глаз, всеми чертами своими напоминая и в самом деле лягушонка. Да, конечно, она была удивительно похожа на девочку, которую я встретил много лет назад в рыночной толпе голодного Пронска, истерзанного немецкими бомбежками. Или мне просто кажется, что они похожи, эти девочки из разных времен: наверно, для стареющего человека все юные лица похожи.

…Война недавно кончилась, я ехал домой, в Москву, увешанный медалями, с ощущением праздничности и ликования, я гордился самим собой, любовался собой, верил в счастливую свою звезду, был полон надежд. Хмель победы и свободы пьянил меня. Медали звенели на моей груди, пилотка сдвинута на затылок, сапоги начищены до блеска, зеленая гимнастерка застирана до белизны, ремень затянут на узкой талии так, что дышалось с трудом. Бравый вояка, неотразимый пижон, вольная птица!

В Пронске я ждал пересадки в эшелон, идущий в Москву, получил в комендатуре сухой паек, затолкал консервы — две банки американской тушенки — в вещевой мешок, сунул под мышку буханку ржаного хлеба и бродил по городу, не зная, как убить время до поезда.

Так я попал на пронский рынок, до отказа забитый людьми — стариками, старухами, солдатами. Рынок бурлил, шумел, роился, как улей. Торговали главным образом не продуктами, а вещами, домашним добром: рубашками, кофтами, старыми пиджаками, штанами, ботинками, тулупами, солдатскими шинелями, валенками, самодельными детскими игрушками, всякую всячину продавали, но покупатели почти не приценивались ко всему этому скарбу — искали съестное, еду искали, хлеб, мясо, муку, но откуда съестное в голодном городе, у голодных людей?

Буханка хлеба у меня под мышкой была еще теплой, от нее исходил сытый, густой запах, который, казалось, заполнил весь рыночный воздух, я шел в толпе, и толпа бурлила вокруг меня, провожая голодными глазами. И тут я заметил, что следом за мной идет и идет девчонка лет восемнадцати, худая, как жердь, платьице висит на ней, будто на палке, тонкие губы сжаты так, что их и не видно на бледном, изможденном, большеротом лице. Глаза ее блестели лихорадочно, злые глаза, с явной злостью, почти ненавистью смотрящие на меня. Во всей ее фигуре, в выражении лица была угроза и решимость осуществить эту угрозу.

— Чего тебе надо? — спросил я. — Чего плетешься за мной?

— Дай хлеб, — зло сказала она.

— Еще ничего не хочешь? — спросил я. — Видала? — И показал ей фигу.

— Дай хлеб! — Она не сказала это, а прошипела с такой ненавистью, что мне не по себе стало: я, увешанный медалями солдат, испугался ее, что ли?

— Ты с приветом, да? Иди знаешь куда! И быстренько. Ну! — почти закричал я и пошел прочь не оглядываясь, чувствуя, как сильно пахнет моя буханка, видя, как горят голодным огнем глаза людей, думая только о том, как бы поскорее выбраться отсюда и спрятать буханку в вещмешок.

Я выбрался наконец с огороженной тесной территории рынка, забежал в пустынный двор ветхого, убогого дома, спугнув грязную злую кошку, которая рылась в отбросах возле помойного ящика. И увидел, что девчонка с ненавидящими глазами идет за мной следом.

— Уйди, — сказал я.

— Дай хлеб! — сказала она, смотря на меня так, будто я был ее злейшим врагом. — Я расплачусь!

— Денег не хватит, — сказал я. — Дуй себе!

— У меня и нет денег.

— Чем же ты будешь расплачиваться? — Я засмеялся.

— Дурак, — не сказала, а прошипела она, дрожа от ненависти, повторяя с исступлением: — Расплачусь, расплачусь! Не знаешь, что ли?

И я понял: она готова за эту буханку черного хлеба расплатиться собой… Я прошел всю войну, увидел все, что можно увидеть на войне, — смерть, радость выживания, страх и упоение боем, но одного не узнал: что такое женское тело. Не знал я этого, хотя долгими вечерами в блиндаже, слушая солдатские рассказы о любовных приключениях, тоже что-то болтал о мнимых своих победах над женским полом. А сам замирал от робости, когда санинструктор Верочка Шестакова оказывала мне знаки внимания, давая понять, что я ей вроде бы нравлюсь. Я очень хотел того же, чего она хотела, но робость была сильнее меня, и я делал вид, что Верочка мне совсем не нравится, хотя она ужасно как нравилась мне. Меня в жар бросало, когда я видел ее, я горел, тело мое звенело… Верочку тяжело ранило под Новый, 1945 год, она умерла через день в медсанбате в польской деревне. Я пошел проститься с нею, она лежала в ветхом сараюшке, медсанбатовском морге, рядом с другими умершими от ран, ждущими своего часа погребения. Она лежала голая на белой простыне. Сквозь дырявую крышу падал снег. Я впервые видел нагое женское тело — белое, гладкое, как мраморная скульптура, но даже в мертвом, неподвижном этом теле была целомудренная стыдливость…

Девочка смотрела на меня злыми глазами, а я уже не видел этих глаз, я видел голые ее колени, видел груди, хрупкие бугорки, чуть прикрытые тонким платьем.

— Где? — задыхаясь, почти ослепнув от волнения, спросил я.

— Тут, — сказала она и вошла в подъезд дома, спустилась в подвал — длинное полутемное помещение со склизкими от сырости стенами. — Ты не больной? — спросила она.

— Кто? Я? Нет. Откуда? — ответил я, веря и не веря в то, что должно свершиться. Но где? Здесь, в этом вонючем подвале, на мокром полу?

Она огляделась, пошуровала по углам, выволокла грязный тюфяк и, глядя на меня все так же зло, спросила:

— Ну?

— Давай, давай, — бормотал я, не двигаясь, дрожа от страха.

…Зачем я это вспоминаю? Зачем? Не надо бы! Ведь есть же у всякого человека какая-то стыдливая тайна, какой-то порок, который не столь стыден и не очень порочен, пока не высказан, пока скрыт в лабиринте души. Не надо бы мне это вспоминать. Но ныне, после всего, что произошло за минувший год, я должен и это вспомнить…

Она сняла из-под платья трусики, легла на тюфяк, прикрыв подолом острые колени.

— Не надо, а? — вдруг сказала она жалким голосом.

— Еще чего! — проговорил я, расстегнув ремень и, дрожа, не понимая, что делаю, зачем, где я, кто она, бросился к ней на тюфяк.

Я вспотел от страха, стыда, отчаяния и ничего не сделал. Она отпихнула меня ногами, стала бить кулаками, я только прикрывался ладонями, закрывая лицо не столько от ее ударов, сколько от стыда.

— Дурак, будь ты проклят, дурак, — шипела она. — Не лезь, если не умеешь.

— А ты-то, — сказал я, — помогла бы.

Она рассвирепела.

— Помочь ему! Дурак… Ты что думаешь, я какая-нибудь, да? Дай хлеб, ну! — И неожиданно заплакала, уткнулась лицом в вонючий тюфяк. — Ну, пожалуйста, мама умирает, дай…

И вскочила, схватив буханку, бросилась вверх по лестнице во двор. Я рванулся было за ней, но остановился, не стал догонять…

Пронское воспоминание не то чтобы умерло в моей душе, но затаилось, затихло, спало летаргическим сном. Может быть, только через двадцать лет оно шевельнулось во мне, когда судьба случайно снова занесла меня в Пронск в командировку.

Я прожил три дня в Пронске, в городе, не узнаваемом мною. Не нашел ни того места, где был рынок, ни дома с темным, сырым подвалом. По-моему, на их месте был разбит сквер с фонтаном, в котором вода по вечерам светилась, переливаясь разными цветами — красным, синим, зеленым. Зачем я искал тот дом, не знаю, но я искал, хотя и не испытывал никаких чувств, только простое холодное любопытство — найду или нет. Если я что вспоминал, бродя по Пронску, то себя вспоминал — бравого солдата, нашпигованного надеждами и самолюбованием, как жареная утка яблоками…

Не знаю, в самом ли деле лицо дочери Аристарха Безденежных напомнило мне ту пронскую девочку или, быть может, буханка хлеба в ее авоське, пахнущая сытым теплом, вызвала это давнее воспоминание? Впрочем, что за глупости! Можно ли через три десятилетия вспомнить случайное лицо? Не помню я ее лица! Я родные лица отца и матери почти забыл, откуда же мне помнить лицо той девчонки, отнявшей у меня буханку хлеба? По какой же ассоциации именно дочь Аристарха Безденежных напомнила мне пронскую девчонку со злыми глазами?

— Я провожу вас, можно? — спросила она.

— Конечно. Но я просто так хожу. Брожу, — сказал я. — Иду никуда.

— Хорошо, — сказала она. — Я провожу вас никуда.

Я усмехнулся:

— Вы знаете туда дорогу?

— Знаю. Идемте?

— Ну что ж, идемте…

Мы долго шли. Вышли за город, пошли полем, по тропинке через густую, высокую пшеницу. В небе, в высокой голубой вышине, плескался жаворонок и звенел самозабвенно, ликующе — крохотная птаха, вымирающая над гербицидной землей. Моя спутница остановилась, запрокинув голову, слушала, прикрыв глаза. Лицо ее было почти счастливым, совсем детское, открытое лицо, которое само пело в ответ на песню крохотной волшебной птахи.

Мы прошли поле, вошли в лес. Лес был темен, мрачен. Солнце, игравшее в пшенице с тенями облаков, остановилось у кромки леса и не вошло вслед за нами. Прохлада, сырость, запах плесени охватили нас. Земля пружинила под ногами мягким мхом, старые ели росли густо, соприкасаясь вершинами, зловеще тихо было здесь.

Дочь Аристарха Безденежных шла сзади меня, но когда я обернулся, ее не оказалось, я один стоял в этом жутком сыром лесу, — в таком лесу, наверно, и обитала Баба Яга со своим приятелем Кощеем Бессмертным.

Испугав меня, что-то зашуршало в зарослях бузины, увешанных крупными, как вишни, ярко-красными ягодами, и оттуда вылетела, крича пронзительным голосом, распластав широкие крылья, птица. Что за птица, я не понял, сова, может быть, а может, это моя спутница превратилась в неведомую птицу, которая мгновенно исчезла, крик же ее все повторяло и повторяло эхо.

— Ау! — позвал я. — Где вы?

Никто мне не ответил.

— Отзовитесь, слышите? — взывал я, но она не отвечала, исчезла, может быть и вправду обернувшись птицей, улетела в темную лесную чащобу, оставив меня одного на съедение волкам, если, конечно, волки водятся в жутких таких местах.

Я стал не то чтобы сердиться, но чувствовал неприятное беспокойство, ощущение неприкаянности, страха не страха, но потерянности и крикнул:

— Не шутите! Где вы?

Она была здесь, рядом, перед моим носом, пряталась в тех самых кустах бузины, откуда вылетела птица.

— Ага, испугались?

— Испугался, — признался я. — Жутко здесь.

— Заколдованный это лес, тут течет живая и мертвая вода. Не верите? Честное слово.

Она побежала вперед и скоро остановилась у края глубокого оврага, заросшего кустами, внизу угадывался тихий ручеек. Скользя по мягкому мху, цепляясь за гибкие ветки, мы спустились вниз. Ручей, появившись из-под земли, тут же, в десяти шагах, уходил обратно под землю. Он был тих, беззвучен, прозрачен, на дне виднелись камни, но странно — вода, несмотря на свою ясность, не отражала нависшие над ней кусты. И дочь Аристарха Безденежных не отразилась, когда, повесив на сук авоську с буханкой хлеба, наклонилась, зачерпнула пригоршню и выпила. Я тоже нагнулся, не увидев своего отражения, зачерпнул воду и уже поднес ладони ко рту, как вдруг моя спутница испуганно вскрикнула:

— Погодите, не пейте!

Вздрогнув, я расплескал воду.

— Это мертвая вода! Что я наделала! Я забыла, я напутала, я же напилась мертвой воды. Эта вода мертвая! — с лицом, преображенным страхом, твердила она.

Я смеялся:

— Вы что? Верите в сказки?

— Ни во что я не верю, — сказала она резко. — Но эта вода мертвая.

— Пустяки, — отмахнулся я и снова захватил ладонями воду. Она была холодная, зимняя, густая и тяжелая, будто я держал в руках камень.

— Не надо, прошу вас, — умоляюще сказала дочь Аристарха Безденежных.

— Но я пить хочу!

— Не надо!

Я раздвинул пальцы, и вода не стекла, а упала тяжелыми каплями в ручей, не шелохнув его поверхности.

— Сколько вам лет? — спросил я. — Вы, как дитя, еще верите в сказки?

— А вы не верите? Во что-то ведь надо верить? Вот я и верю в сказки. Кто может отличить сказку от несказки? Вы можете. — Она не спросила, а скорее констатировала, словно уличала меня в лукавстве. — Разве то, что вы откуда-то объявились к папиным похоронам, не сказка? Папа верил в сказки. И я верю. Папа знал, что вы придете. Перед смертью он мне сказал, что вы придете. Вот так, дорогой товарищ! А вода эта мертвая. Где живая — не знаю. Где-то далеко. Папа знал, я забыла. Я напилась мертвой воды, и мне будет плохо… Хотя куда уж хуже, чем сейчас: папа умер, и я будто постарела на много лет…

С какой тоской и любовью она говорила об отце! Мне горько стало от мысли, что я никогда не услышу подобной ласки от своей дочери. Вспомнит ли она когда-нибудь обо мне с любовью после моей смерти, если сейчас, при жизни, нет у нее для меня ни одного нежного слова, только сухая вежливость? Она, видите ли, считает, что я, родной отец, испортил ей жизнь!

Мы вышли из леса и снова пошли по тропинке через теплое пшеничное поле, над которым высоко в небе звенел жаворонок.

— Откуда ваш отец мог знать, что я приеду? — спросил я. — Он был прорицатель?

Нахмурившись, она с упреком посмотрела на меня, отвергая всякую иронию или непочтительность к ее отцу.

— Нет, — сказала она сухо, — он не был прорицателем. Но он сказал, что придет человек издалека и похоронит его. Он всегда верил в какого-то человека издалека, который придет и все устроит как надо. Но никто не приходил. Он ждал, а никто не приходил. Вернее, многие приходили, он привечал их, но они оказывались другими, не теми, кого он ждал…

— А я — тот?

— Не знаю. Наверно. Ведь никто, кроме вас, не пришел издалека… Вы где живете в Москве? — спросила она.

— Возле метро «Проспект Мира».

— Да? — Она удивилась. — А я снимаю комнату на Колхозной площади, рядом. Я медсестрой работаю у Склифосовского.

— Вы медсестра? — Я почему-то удивился в свою очередь.

— А что? Не похоже? — Она усмехнулась. — Увы!

— А моя дочь врач, — сказал я.

Лучше бы я не вспоминал о своей прелестной Наталье. Наверно, самые неприятные, самые беспощадные, жестокосердные, злые ссоры бывают только между родными, самыми близкими людьми. Как же несправедливы наши дети к нам! И хотя понимаешь, знаешь, помнишь, что и ты не был внимателен, чуток к родителям, что и ты приносил им множество огорчений, все же от этой мысли твои боли и твои обиды не становятся легче… Я, видите ли, испортил ей жизнь, я, видите ли, только кажусь мягким, а на самом деле деспотичен, властолюбив, я и в школе подавляю всех — ученики будто зовут меня лысым тираном, а учителя просто боятся. Но это все неправда, все бред, злая обида на меня из-за того, что не разрешил вольнолюбивой своей дочери сразу же после окончания школы выскочить замуж за некоего Лешку, безалаберного юнца, отправлявшегося служить в армию. А Лешка приглядел в армии другую девицу и женился. А Наталья тут же подцепила подающего большие надежды спортсмена, которого выгнала через год…

Мы расстались с дочерью Аристарха Безденежных на углу Инженерной.

Я отправился в городской загс за справкой о том, что почти полвека назад родился здесь. Молодая толстушка с тяжелым золотым перстнем на пальце, жуя яблоко, лениво взяла мое заявление, паспорт, крутанула вертушку с картотекой, вынула карточку и, не глядя на меня, равнодушно, голосом, лишенным каких-либо эмоциональных оттенков, словно привыкла ко всяким, даже самым невероятным, происшествиям, сказала:

— Вы же умерли, гражданин.

И вернула мне паспорт и заявление.

— Разве? — удивился я. — Ах, да, верно, умер. Но в небесной канцелярии требуют такую справку.

— Зачем? — не приняв шутки, продолжая жевать яблоко, спросила она.

— Расхождение в книгах у них.

— Я не могу дать справку, если вы умерли. Понимаете?

— Понимаю, но что делать? Справка-то нужна. Выдайте.

— Нет, не могу, — категорически сказала она.

Но тут из-за перегородки вышла седая, высокая, словно высушенная рыбина, женщина, покачала головой:

— Что ты говоришь, Тамара! Подумай!

— А что я говорю? Я верно говорю, Махонин Владимир Васильевич умер. Вы, между прочим, Лидия Михайловна, сами выдавали свидетельство о смерти, вот ваша подпись. И этот гражданин, Махонин Владимир Васильевич, просит выписку, что родился на Инженерной, двадцать семь сто лет назад…

— Ну, положим, не сто, — сказал я.

— Вы можете помолчать? — проговорила Тамара, она сердилась, и лицо ее потеряло от этого кукольное выражение, стало живым.

— Не бухти, — сказала Лидия Михайловна, взяла мое заявление, спросила, глядя поверх очков, сползших к кончику носа: — Вы что, родственник покойному?

— Нет, — сказал я. — Очевидно, он сам по себе, я сам по себе.

— Что значит «очевидно»? — спросила Тамара и выбросила в окно остатки яблока.

— Ты можешь не бухтеть! — сказала Лидия Михайловна, поджала губы, подумала, положила перед Тамарой мои документы. — Зарегистрируй! У нас полгорода Махониных. — И ушла.

— Пожалста, — Тамара пожала плечами. — Мне что!

— Когда зайти? — спросил я.

— Не знаю. Недели через две.

— Зачем же? — сказала из-за перегородки Лидия Михайловна. — Приходите через три дня, в пятницу приходите.

— Ну, анекдот, — бесстрастно проговорила Тамара. — Сущий анекдот…

Через три дня, в пятницу, эта же самая Тамара встретила меня, улыбаясь:

— Здрасте, пожалуйста, все готово, распишитесь. Не здесь, а тут вот… Между прочим, из-за вас мне влепили выговор, премии обещают лишить. Теперь, будьте любезны, здесь распишитесь.

— За что же выговор?

— За грубость. Хохма! Будто я умершим каждый день справки выдаю… Я из-за вашей выписки все книги тут перерыла, весь архив вверх дном, ноготь содрала…

— А мне каково, бедняжке? — Я указал пальцем в потолок. — Туда-сюда летать? Апостол Павел очень сердит, большой бюрократ. Привет передать?

— Кому?

— Апостолу, кому же.

— Вот еще! Обойдется.

— Дело хозяйское. — Я принял из ее рук документы и пошел своей дорогой.

Впрочем, какая у меня была дорога? В Москву, домой, пора возвращаться, необходимые документы я добыл и мог ехать домой. Но и в московский дом не очень-то тянуло меня.

Был уже вечер, я сидел у себя на крыльце, слушал, как движется ночь, как уходит день. Странное состояние покоя, расслабленности, удовлетворения окутывало меня. Ничего подобного я никогда не испытывал, все во мне трепетало от ощущения красоты и неповторимости меняющейся, движущейся жизни. В самом деле, так ли часто в нашей будничной суете удается остановить мгновение и понять вдруг, что жизнь прекрасна и удивительна всегда и во всех своих проявлениях? Все вокруг было наполнено живыми звуками наступающей ночи: земля, травы, деревья, даже воздух, и белый лунный луч, и желтый свет уличного фонаря, и ночные бабочки, бьющиеся в его огне, — все было неповторимо и волшебно. И у меня не было ни долгих лет суетливой жизни позади и впереди ничего не было, не ждали меня впереди никакие заботы. Все только начиналось, все — и прошлое, и будущее — было в этом мгновении жизни. Счастливом мгновении, хотя счастье заключалось только в том, что светила луна, горел уличный фонарь, зудел сверчок, а все вокруг было погружено в шуршащую тишину. Я был частицей этого мира — я и дерево, нас ничто не разделяло, я мог бы воскликнуть: «Ты и я, мы одной крови!»

Я не удивился, когда в лунном ореоле у забора появилась дочь Аристарха Безденежных, постояла, спросила:

— Можно к вам?

— Конечно.

Она открыла скрипнувшую калитку, прошла к дому, села возле меня.

— И я не сплю, — сказала, обхватив колени руками. — Не могу спать. Он что-то унес с собой. Пустота вокруг… Дырка какая-то образовалась в пространстве… Все время думаю я о том, как ему холодно там лежать. Сыро, холодно ведь…

Она ждала, наверно, каких-то слов утешения от меня, но я не мог ее утешить: ее слова и ее печаль не потревожили моего ощущения радости.

Она долго молчала, наконец воскликнула с тоской:

— Ну скажите же что-нибудь!

— Что я могу сказать? Как мне вас утешить? Жизнь есть жизнь.

— Нет, не утешения прошу… Какое тут может быть утешение? Впрочем, сама не знаю, чего хочу… Дом я продам, — сказала она. — Хотя кто тут его купит? Хотите, вам подарю? Будете приезжать с женой, дочерью, и внуку вашему тут раздолье. Хотите?

— Благодарю.

— Не хотите? — упавшим голосом проговорила она. — И продать некому, и подарить некому. И бросить не хочу. Будет стоять одинокий, мертвый. Холодный, пустой. Ужасно! Что? — Она резко обернулась ко мне.

— Нет, я ничего не сказал.

— Все время мне кажется, что он где-то здесь, рядом… Боже мой, как же ваш голос похож на папин… Проводите меня домой, а…

— Конечно.

Однако мы дошли только до калитки. Она остановилась, сказала:

— Благодарю вас, спасибо, одна дойду, спокойной ночи…

Она ушла, а я вернулся и лег спать с ощущением радости и покоя: горе этой девочки будто и не затронуло меня. И даже сейчас, вспоминая ту ночь, я вспоминаю именно это ощущение прелести жизни, неясного счастья от движения лунного луча, от шуршания ночных насекомых и спящих листьев на деревьях. Никогда потом у меня уже не было такого чувства родства, что ли, со всем этим. Да и не будет никогда…

Однако утром я проснулся от неловкости, что накануне сделал что-то не так: конечно, я должен был сказать ей хоть какие-то слова утешения. И я пошел к ней. Но, очевидно, свернул не в тот переулок, потому что вышел на окраину города, к реке. Возвращаться уже не стал, шел по высокому крутому берегу, внизу, в воде, отражалось небо с облаком, берег, деревья, летящий самолет и моя тень. Под ногами каждая травинка была усеяна крохотными бабочками-мотыльками, синими, желтыми, белыми, розовыми, будто цветами. Я шел, и цветы опадали, лепестки взлетали вверх, садились мне на голову, на плечи.

Я далеко ушел, никого не было вокруг, тишина стояла, только всплеск рыбы, шуршание ветра в листьях, стук дятла. Я спустился к реке, разделся догола, сложил одежду возле березы и поплыл по течению. Вода сама несла меня, и я плыл, чувствуя силу и здоровье своего тела, радуясь жизни, ощущению молодости, уверенности, что у меня еще многое-многое впереди, несмотря на мои годы. Как прекрасна вода, оживляющая душу и тело!

Течение унесло меня далеко. Я повернул обратно и сначала плыл без усилий, но скоро стал уставать и устал наконец. С трудом выбрался на берег, полежал на пригретой солнцем траве, отдыхая, и увидел, что под березой нет моей одежды.

Не было моей одежды, я поискал ее вокруг, не нашел.

Сколько времени прошло, не знаю. Я замерз даже не от ветра, а от ощущения безвыходности своего положения. Голый, несчастный, одинокий, я сидел у воды, не зная, что делать. Не идти же в город в таком прелестном виде. Ждать ночи? Но и ночью не очень-то прогуляешься голым по городу. Я сидел и ждал неизвестно чего. Я был сродни нагой природе, но чужд ей. Муравьи ползли по мне, жук сел на живот, стрекоза спикировала на грудь, посидела, распластав голубые кисейные крылышки, и улетела — не понравился я ей. А мухам нравился, они летели ко мне одна за другой.

Я был беспомощен, жалок и некрасив, безобразен даже. Мне неприятно было разглядывать свое голое тело, потерявшее значительность без привычной одежды. Брюки и пиджак придавали индивидуальность этому телу, а сейчас я был словно уличен в чем-то, разоблачен, хотя не совершил, как мне казалось, никакого преступления.

Я покричал, зовя на помощь, но никто не откликнулся. Хотя не глупо ли звать на помощь в таком состоянии? Чтобы мне помочь, надо кому-то раздеться и самому остаться голым.

Я лежал на спине, шрам от ранения через весь живот был бел, как кора на березе, возле которой я лежал. Мелкие мушки, не существа далее, а пыль какая-то, кружились над шрамом, прилетела, жужжа, синяя жирная муха, деловито обежала шрам, словно обнюхала его, улетела и тут же вслед за нею мой живот облепили десятки бесцеремонных насекомых. Я был жив, а они уже ползали по мне, как по мертвому телу.

Я в ужасе стряхнул их, крикнул еще раз, надеясь, что кто-то отзовется, но никто не отозвался, и побежал вверх по косогору, к дороге. А когда взобрался наверх и глянул вниз, то увидел совсем недалеко, метрах в ста от той березы, где только что лежал, другую березу, а под ней свою одежду и чуть не заплакал от радости. Я снова стал человеком, самим собой, тело мое обрело себя, свою индивидуальность. Жалкий человек, прожив до седых волос, я так и не понял, что же такое счастье, то самое счастье, к которому неудержимо стремятся люди, а счастье, оказывается, в том, чтобы прикрыть свою наготу и скрыть ее даже от собственных глаз…

Как говорил Чацкий? «Карету мне, карету, сюда я больше не ездок!» Я тоже позвал карету, она появилась, я сел и через день был в родной Москве.

Едва я сошел с поезда, как неудержимая московская толпа подхватила меня и понесла к метро. Была середина душного дня, потные, жаркие, как печи, коричневые от отпускных южных загаров мужчины, женщины, юноши в вытертых модных джинсах, девушки в прозрачных платьицах торопились, толкались, стремились куда-то, смеясь, переговариваясь во весь голос. Они вынесли меня к дому, и едва я поставил чемодан, чмокнул в щеку жену, вырвался из железных объятий внука, как раздался телефонный звонок.

Алла Дмитриевна, подняв трубку, только успела сказать: «Это опять, наверно, из гороно, неделю трезвонят», — как я и в самом деле услышал знакомый начальственный голос, по обыкновению вежливый, доброжелательный, спокойный.

— Извините, Владимир Васильевич, — сказал он, — знаю, вы только приехали.

— Ну что вы, пустяки, — сказал я.

— Дело-то у меня ерундовое, но учебный год на носу и хотелось бы договориться. У вас учится Теребилова Наташа. Как?

Эта Теребилова измучила школу, мы дотащили ее кое-как до восьмого класса и на последнем педсовете радостно решили в девятый класс не переводить, пусть идет в ПТУ. Я потерял счет, сколько раз задерживала ее милиция в подпитии, в сомнительной компании грязноволосых гитаристов — бардов ночных подъездов. С родителями разговаривать невозможно — один крик: «Виновата школа».

«Боже мой, — с тоской подумал я, прижимая к уху трубку, поняв, конечно, о чем пойдет речь, — неужели нам придется еще два года пестовать это сокровище? Нет, ни за что!»

— В ПТУ пусть идет, — сказал я.

— Ну что вы, Владимир Васильевич, в какое ПТУ, зачем? Девочка не золото, конечно, но надо воспитывать. Оставьте ее в школе ну хотя бы из уважения к ее деду.

Я понятия не имел, кто ее дед, но, наверное, влиятельный был дедушка, если  с а м  звонил мне по ее поводу. Я был в отчаянии, по постарался ответить бодрым голосом:

— О чем речь! Конечно…

— Ну, чудесненько…

Звонок этот испортил мне настроение на весь день: значит, милая бездельница будет еще два года художествовать в школе, и дело кончится тем, что получит вполне приличный аттестат вместо справки о том, что просидела на парте десять лет. Ох уж эти звонки! Но и без них не обойдешься, как говорит моя супруга: мне звонят, и я звоню, так жизнь и движется.

Я вышел на балкон. Во дворе жгли строительный мусор: второй год вокруг нашего дома все что-то строят и строят, и жгут, жгут мусор. Стены ближайших домов давно прокоптились от костров и пожаров, дым постоянно висел над двором, густой и белый до синевы, вползал даже в квартиру, на седьмой этаж, через щели закрытых окон. Я стоял, смотрел, как внук мой Платон волок к костру трухлявое бревно. Алла Дмитриевна выбежала на балкон, крикнула:

— Брось бревно, Платон! Домой иди! — И, обернувшись ко мне, повертела пальцем у своего виска. — Дед называется! Ребенок черт-те что вытворяет, а он…

Я промолчал, я давно уже не спорил с ней и не возражал: бесполезно. Но и Платон не услышал ее крика, хотя Алла Дмитриевна умеет кричать так, что слышно за три улицы. Он дотащил бревно до костра, бросил в огонь и исчез в густом облаке дыма. А когда дым на мгновение рассеялся, на том месте, где недавно стоял Платон, стояла девушка в пестром сарафане. Я не поверил глазам, ибо это была дочь Аристарха Безденежных. Как она тут очутилась? Это была она, ошибиться я не мог. Клубы дыма окутали ее, ветер сразу же развеял дым, но ее уже не было, она исчезла внезапно, как и появилась.

— Ты видела? — спросил я Аллу Дмитриевну.

— Что? — удивилась она. — Что я должна была увидеть?

— Там только что стояла девушка, видела?

— Никого там не было, — сказала Алла Дмитриевна. — Бог с тобой!

— Была. В пестром сарафане.

— У тебя что? Галлюцинации? Тебе стали мерещиться молоденькие девочки? Ну-ну, шалун. — Она засмеялась.

Я промолчал. Не было у меня никаких галлюцинаций, и дочь Аристарха Безденежных не померещилась мне, она живая только что стояла внизу. Не знаю, почему это видение так взволновало меня, почти испугало: каким образом она появилась тут, в моем дворе, в первые же часы моего возвращения из города, где всего несколько дней назад я хоронил ее отца? А может, правда, мне померещилась она?

— Сходи за Платоном, — сказала Алла Дмитриевна.

Я спустился во двор, поймал Платона, он орал, брыкался, ругался, но я притащил его домой, где Алла Дмитриевна в два счета усмирила его: у нее с ним особые отношения, ее он слушается. Ловя Платона, гоняясь за ним, я обежал весь двор — не было там дочери Аристарха Безденежных.

Впрочем, мне некогда было, да и ни к чему сосредоточиваться на этой мысли, была она или не была. Дела закружили меня, приближалось начало учебного года.

Из всех учебных дней я, наверно, больше всего люблю 1 сентября — торжественный, радостный праздник, когда весь утренний город благоухает цветами, которые несут школьники, когда мамы и папы ведут за ручку новичков-первоклашек, ждущих от новой жизни чуда.

Нынешнее 1 сентября было пасмурным, ветреным, дождь прошел ночью, в школьном дворе стояли черные лужи. Тетя Глаша, уборщица, старательно разметала их жесткой метлой, и к тому времени, как двор заполнили дети, асфальт был сух.

Ровно в восемь я, как делал это из года в год, поздравил всех с началом учебного года и начал свою речь. Эту речь я знал наизусть, я повторял ее каждый год, один и тот же пафос, одни и те же фразы, в меру ласки и в меру строгости, много высоких слов, которые не столь уж необходимы, но которые нужно произнести и без которых торжественная речь не речь. Почему-то всякий раз, когда я выходил на школьное крыльцо, чтобы произнести эту речь, я был полон намерения и даже уверенности, что сегодня не произнесу дежурных казенных фраз, но как только открывал рот, слова сами вылетали из меня — и я говорил, говорил то, что давным-давно уже привык говорить. Есть какая-то тайна трибуны, на трибуне ты тот же, но и не тот, ты уже не Владимир Махонин, а должностное лицо, ты говоришь, но не совсем то, что думаешь, а скорее то, что должен думать.

Я начал свою речь и покатился по привычной колее и вдруг за толпой первоклашек, за спинами родителей, у школьных ворот увидел — нет, это непостижимо! — дочь Аристарха Безденежных. И смешался на мгновение, привычные слова застряли у меня на языке, я съехал с заезженной колеи и, сам не зная отчего, стал говорить совсем другое. Стал говорить о том, что сам когда-то был маленьким мальчиком и у меня было 1 сентября, когда я впервые пришел в школу, я говорил, что жизнь долга и коротка, что надо учиться быть не только образованным, но и честным, добрым, совестливым, порядочным человеком. Меня несло и несло куда-то в воспоминания, в лирику… Кому я все это говорил? Детям? Или ей, дочери Аристарха Безденежных? Или своим сослуживцам, которые потом, вечером, на педсовете, где мы подводили итоги дня, говорили мне лестные слова о том, что речь моя была и проникновенной, и искренней. А мне было неловко и даже стыдно: почему занесло меня в лирические дебри, зачем я обнажился в своих чувствах?.. Но вот что интересно: когда я закончил свой монолог на школьном крыльце, дочь Аристарха Безденежных исчезла… Да и была ли она? Что ей тут делать? Может быть, права Алла Дмитриевна — мерещатся мне молодые девицы…

Каждый год в начале сентября я с Платоном хожу в зоопарк. Эта прогулка как бы лакомство для него, завершение беспечных летних игр перед наступлением трудовой детсадовской зимы. Он был еще в таком возрасте, когда созерцание зверья, даже загнанного в клетку, вызывало у него восторг, удивление и желание приобрести для дома живую игрушку, будь то собака, лев, крокодил или обезьяна. В тот год наши сборы затянулись — все дела и дела, — уже осень пришла в Москву, а я так и не находил времени отправиться с Платоном в гости в звериную тюрьму, именуемую зоопарком. Наконец в одно прекрасное пасмурное воскресенье я взял его за руку, и мы отправились.

Косо летели листья с деревьев, в вольерах грустили усталые звери, лениво разглядывая людей, жмущихся от ветра возле их решеток; печальный пони, маленький конек, позванивая бубенцами, бегал по кругу, катая веселых детей, в застылой, тяжелой воде пруда скользили утки.

Платон — особый внук, уникальный в своем роде, существо столько же обаятельное, сколько хитрое, изобретательное, вредное. Что он выкинет — никогда нельзя знать, но уж если выкинет, то можно быть уверенным (или, наоборот, совсем нельзя быть уверенным), к каким неожиданным последствиям приведет эта его выходка.

Он обошел все клетки, покатался на пони, подразнил верблюда, покормил белого медведя и был послушен, был снисходителен ко мне, однако стоило мне сказать: «Пора, Платоша, домой», как Платон врос в землю:

— Не пойду!

Я знал его упрямство, схватил в охапку, сунул под мышку и поволок к выходу. Платон вертелся, дрыгал ногами, орал что есть силы:

— Мама, мамочка, ой, караул, помогите! Куда ты меня тащишь, дядька? Я не знаю тебя! Отпусти!

— Не срамись, Платон! Перестань! Не хулигань! — увещевал я его.

Но он орал все громче и громче:

— Ой, помогите! Ой, мамочка!

Он сумел вырваться из моих объятий и побежал в сторону площадки молодняка, но я догнал его, и тут вредный, хитрый внук мой устроил настоящий спектакль.

— Отпусти меня, дядька! — орал он. — Я не знаю тебя! Мама, мамочка!

Собралась толпа, кто-то подозрительно спросил меня:

— Гражданин, что вы хотите от ребенка?

— Это внук мой! — сказал я.

Но Платон заорал:

— Врет, врет! Я не знаю его!

— Ты в самом деле не знаешь его, мальчик? — спросила женщина.

— Не знаю! — орал Платон. — Мама!

— Перестань! — сказал я. — Идем домой!

— Где твоя мама, мальчик? — спросил кто-то.

— Мама его на работе. Пожалуйста, разойдитесь, — сказал я.

— Мама здесь, он врет, я его не знаю! — орал Платон.

— Ну, хватит, — сказал я, сунул его под мышку и пошел прочь от толпы. — Три дня не будешь смотреть телевизор.

— Купи мороженое — не буду орать, — сказал Плачен.

— Нет!

— Купи! Позову милиционера!

— Ты еще и шантажируешь? Неделю без телевизора!

— Мама! — заорал Платон. — Отпусти, дядька! Милиция! Ну, купишь? — спросил шепотом.

— Нет.

— Вот моя мама! — вдруг заорал Платон, вырвался от меня и бросился к молодой женщине, которая шла мимо. — Мама, мамочка!

Женщина испуганно сделала шаг назад, оступилась и охнула — вывихнула ногу.

— Иди прочь, — сказал я Платону. — Отправляйся куда хочешь. Смотри, что наделал!

— Ничего, пройдет сейчас, — говорила женщина, держась за дерево, но сдвинуться с места у нее не было сил.

Я помог ей добраться до скамейки.

— Я больше не буду, тетя, — сказал Платон, раскаиваясь, — не сердитесь, я очень плохой человек, у меня много пережитков капитализма.

— С пережитками надо бороться, — сказала женщина, морщась от боли, пытаясь улыбнуться этому милому вредному Платону. — Между прочим, ты, мальчик, возможно, сломал мою карьеру. Я ведь шла на решающее свидание с господином, который обещал меня рекомендовать на работу. Мне надо добраться до клетки льва, а как мне туда добраться?

— Мы вас доведем! — воскликнул обрадованно Платон.

— Предприимчивый растет товарищ. Не правда ли? — сказал я. — Ну что ж, попрыгаем в львиную пасть.

— А вообще-то не очень хочется мне туда и прыгать. Ногу вывихнула — возможно, это перст судьбы, — сказала она, но оперлась на мою руку и дохромала до клетки льва.

Я усадил ее на скамейку и сам сел, смирившись с тем, что Платона мне все равно сейчас не вытащить домой.

К скамейке подошел спортивного вида молодой человек.

— Здрасте! — сказал он и протянул две белые гвоздики моей страдающей от боли в ноге спутнице.

— Дарить надо, молодой человек, нечетное число — один, три, пять цветков. Четное количество несут на кладбище, — сказал я, а зачем сказал, и сам не знаю: какое мое дело?

— Ах, какие церемонии, — нарочито жеманно проговорила женщина, — важно внимание. Между прочим, познакомьтесь, это мой папа. — Она так и сказала — «папа» — и, не дав мне времени удивиться, что я приобрел еще одну доченьку, крикнула: — Платон, Платончик, иди сюда! — И, когда Платон подошел, сказала: — Не убегай далеко, деточка. А это мой сыночек, сын, сынище…

— Новость! — удивился молодой человек и даже скис сразу лицом. — У вас такой большой сын?

— Ну, отчего же! Не очень большой, маленький. Скажи дяде «здрасте», Платон.

— Привет! — воскликнул сообразительный Платон, сразу принимая ее игру. — Мороженого охота. Купите!

— Платон! — сказал я.

— Не вмешивайся, дед, — проговорил Платон и почти с угрозой спросил: — Вы купите мороженое?

— Конечно, — невесело сказал молодой человек.

Платон взял его за руку и повел к павильону, торгующему мороженым.

— Уж не актриса ли вы, доченька? — спросил я.

— Нет, к сожалению, — ответила она. — Неужели вы не узнаете меня? Или только делаете вид, что не узнаете? Как тесен мир, не правда ли?

Не знаю, тесен мир или нет, но я ее видел впервые и никогда прежде не встречал, хотя в голосе ее, в лице и было что-то неопределенно знакомое.

Она засмеялась:

— Откуда же вам узнать, я в парике, а в парике я сама себя не узнаю.

Она сняла парик. Это была дочь Аристарха Безденежных Ирина Аристарховна.

— Вы определенно существуете под разными обличьями! — воскликнул я. — Вы приходили ко мне во двор?

— Ага, заметили?

— И к школе первого сентября?

— И первого сентября, и слышала вашу речь… И убедилась — вы хороший, искренний человек.

— А зачем это надо — убеждаться?

— Надо.

— А сейчас? Сейчас тоже пришли убеждаться?

Она засмеялась.

— Нет, сейчас это случайность. Закономерная случайность. Неизбежная случайность. Судьба… Нет, вы посмотрите, у них полнейшее взаимопонимание!

По аллее шел молодой человек, на плечах его сидел Платон, сосал мороженое. Молодой человек был явно обескуражен, что его оседлали, но делал вид, будто весьма доволен таким обстоятельством.

— Этот господин работает в поликлинике, — сказала она, — я очень просила его составить мне протекцию, я не могу в больнице работать. Просила. Но уже раздумала.

— Дед, идем домой! — скомандовал Платон, слезая на землю. — Не ругайте меня, тетя. — Он умел быть вежливым до противности, хитрый ребенок, уже научившийся приспосабливаться ко всяким обстоятельствам. — Мы уходим, уходим! — проговорил он, глядя заговорщицки на смутившегося молодого человека.

— Я буду благословлять тебя, малыш, — многозначительно ответила дочь Аристарха Безденежных.

Прошло несколько дней, и как-то утром, торопясь на работу, я встретил ее в метро.

— Здрасте, — сказала она. — Я уже в полном порядке, нога не болит. Между прочим, я жду вас здесь второй день.

— Зачем?

— Так просто. Буду каждое утро вас встречать. Хотите?

— Зачем, голубушка?

— Опять «зачем»? Это ваше любимое слово? Не знаю зачем. Интересно. Вы спускаетесь по эскалатору, а я вас жду, жду — «здрасте», и мы идем с вами в школу. Вдвоем всегда лучше, чем одному, правда? Я буду вас провожать до школы. Можно?

— Но зачем?

— «Зачем», «зачем»… Как беден ваш язык! — воскликнула она.

Подошел поезд, раскрылись двери, одна толпа хлынула из вагонов, другая — на смену ей — рванулась в переполненные вагоны и втиснула нас в душную, влажную тесноту, где стоял спертый дух разбухших от дождей пальто, мокрых сумок и зонтов.

Мою спутницу протолкнули в середину, а я стоял вдалеке от нее, у самых дверей. Вытянув шею, приподнявшись, наверно, на цыпочках, она поискала меня глазами, сказала громко, перекрыв шум поезда и людское гудение:

— Я здесь! Тут я!

Она меня раздражала, ее простодушие было похоже на бесцеремонность. Крикнув «тут я», она решила сообщить всем и такое известие:

— Я знала, что встречу вас!

Я отвернулся, будто ее слова относились не ко мне, а к кому-то другому. Но пассажиры были так заняты сами собой, своими мыслями или привыкли к таким разговорам через весь вагон, что и внимания не обратили на ее сообщение.

Чем ближе мы подъезжали к конечной станции, тем все меньше и меньше становилось людей, и наконец она сумела пройти ко мне, встала возле, смотря на меня снизу вверх, чуть улыбаясь.

Взгляд ее был неприятен мне. Она смотрела на меня будто с восторженностью или — это уж совсем нелепость какая-то! — с влюбленностью, что ли. Я делал вид, что не замечаю этого взгляда, смотрел мимо ее лица или на свое отражение в дверном стекле.

— До свидания, — сказал я, когда поезд остановился на последней станции.

— Я провожу вас! — Она бежала за мной по платформе к выходу.

— Не надо, спасибо.

— Ну почему? — упавшим голосом спросила она. — Можно?

— До свиданья, — сказал я, сердясь.

Она осталась на платформе… Но весь день меня не покидало чувство то ли досады на нее, то ли вины перед нею.

На следующий день утром, еще спускаясь по эскалатору на платформу, я увидел ее. Она стояла внизу, запрокинув голову, смотрела вверх, ждала меня, искала глазами. Увидела, замахала рукой, запрыгала на месте.

— Здрасте, — сказал я, — и до свидания.

— Но почему? Я провожу! — воскликнула она со слезами в голосе.

— Не надо. Сам доберусь, — сказал я и рванулся в открытые двери подошедшего поезда, сбежал от нее…

На другое утро я снова встретил ее в метро. Но она не подошла ко мне. Вошла следом в вагон, стояла в отдалении и не смотрела в мою сторону. Вышла, не доезжая до конца одну остановку.

Она ждала меня в метро каждое утро, но ко мне не подходила, ехала в одном вагоне, не произнося ни слова. Она злила меня, я старался выходить из дому раньше обычного, потом еще раньше, затем намного раньше — и все равно она неизменно поджидала меня у эскалатора. Я задерживался, стал позже выходить — она ждала.

Дома по вечерам или в выходные дни раздавались таинственные телефонные звонки: кто бы ни поднимал трубку, я или Алла Дмитриевна, трубка молчала, только шумело пространство, бегущее по проводам, тихий гул вселенной.

— Да? Да? Слушаю. Вас не слышно. Перезвоните, — говорили мы в трубку, а трубка молчала, и в этом молчании пространства было что-то жуткое, знобкое…

Однажды утром я подошел к окну, откинул штору и замер: шел снег. В тот год осень затянулась надолго, люди и земля измучились в ожидании зимы, а ее все не было. Деревья давно спали, стояли, воздев худые, беззащитные ветки, дожди стегали их, но почерневшие стволы не впитывали влагу, вода стекала вниз, лужи расползались по асфальту. Бывшие осенние листья превратились в склизкий мусор и гнили в скверах, не дождавшись погребения. На стенах домов, пропитавшихся влагой, плыла краска. Жалкие, мокрые голуби сидели на ржавеющих балконных перилах.

Зима не приходила. Дожди сменились бесснежными заморозками, ветер выдул лужи, асфальт стал сухим, голым, дворники зачем-то посыпали его песком, и песочная пыль летала в воздухе, оседая на губах. Оттого, что зимы не было, а стояла осень не осень, мороз не мороз, что все изнылись в ожидании обновления земли и болели многими болезнями, было неуютно, тревожно, неприкаянно. Потому-то, наверно, когда я увидел в окне первый снег, покрывший и улицы, и деревья, и крыши, всю землю со всем ее содержимым, я замер от ощущения новой жизни. Зима рождалась мучительно и вот наконец родилась такой прекрасной. Из мертвой, гниющей осени земля перевоплощалась на моих глазах, одеваясь в новые, веселые одежды. Снег, крупный и пушистый, театральный, неправдоподобный, падал и падал на счастливые деревья, прикрывая их усталую наготу, на молодых собак, еще не видавших снега, испуганно жмущихся к ногам хозяев, на детей, прыгающих под снегом, как под первым весенним дождем. Земля перевоплощалась торжественно и празднично.

Мы с Аллой Дмитриевной никак не могли загнать Платона в детский сад: он бегал по двору, ловил открытым ртом летящие снежинки, вопил пронзительным голосом, и мы, смеясь, гонялись за ним, в восторге от этой игры.

А потом шли к метро по мягкому белому асфальту, на котором прохожие не оставляли следов — так густо и стремительно падал снег, всех одевая в белые одежды. Я глянул на Аллу Дмитриевну и поразился внезапной перемене во всем ее облике: она была молода, вдохновенна лицом, шла как в белой новобрачной фате.

— Любовь моя, ты прекрасна! — сказал я.

Она даже испуганно отшатнулась, поразившись моей высокопарности. Давным-давно мы не баловали друг друга такими признаниями, в естественной жизни эти слова стали для нас, увы, столь неестественными, что казались уже неправдой… Оба мы научились правду считать неправдой, а неправду правдой и порой сами верили в собственный обман. Мою искренность она приняла за лукавство и даже увидела в ней некую корысть.

— Ты хочешь меня о чем-то попросить? — сказала она. — Ну давай, старый льстец.

— О господи! — воскликнул я, смеясь. — Честное слово, ты прелестна.

Она тоже засмеялась, погрозила мне пальцем, польщенная, увидела свой троллейбус и помчалась к остановке, но замечала ли она, что и бежала сейчас по-новому, легко, молодо, изящно, юная невеста в белой свадебной фате…

Совсем будто бы недавно мы шли с нею по Пушкинской улице, увидели вывеску «Отдел записи актов гражданского состояния», зашли в этот отдел и вышли оттуда через десять минут с бумажкой, в которой было написано, что мы отныне законные муж и жена… Никогда она не ходила под белой фатой, моя супруга, легко бегущая сейчас к троллейбусу по молодому снегу.

Что я здесь написал? Прочтя это, можно подумать, что я и Алла Дмитриевна счастливейшая пара, что семейная наша жизнь была безоблачной, радостной — прожили люди душа в душу более тридцати лет. Нет, не так это, теперь-то, глядя на себя со стороны, я знаю, что это не так, что тридцать с лишним лет прожили рядом чужие люди. Мы притерлись, но давным-давно не любим друг друга, да и любили ли когда-нибудь?

Что такое любовь? Не знаю. У нас с Аллой Дмитриевной это купля-продажа. Что мы продавали, что покупали? Чувства. Другого имущества у нас не было. А любовь? Что в самом деле это такое? Я всю жизнь гнался за этим призраком — знал страсть, знал ненависть, знал привязанность, нежность, знал и порыв жертвенности, но не любовь… Бить может, любовь сейчас живет во мне, сейчас, когда оглядываюсь и назад, в пустоту своего прошлого, где так много прожито, пережито, сделано, передумано, перечувствовано и где — порою мне кажется — ничего не прожито, не пережито, не сделано и не перечувствовано, где годы прошли в полуправде, в полулюбви, в полуискренности, в полувере. Иногда у меня возникает ощущение, что я живу не своей жизнью, что моя жизнь далеко отсюда, где-то в далекой деревне, в теплой от печного духа деревенской избе, в тиши и неторопливости сельской жизни. Я когда-то очень хотел врачевать. Может быть, я фельдшер в этой деревне, исцелитель человеческих недугов. Вечерами в моей теплой избе я музицирую на пианино… Я не умею играть на пианино, но всегда хотел научиться, мы с Аллой Дмитриевной купили пианино для дочери, восемь лет она бренчала гаммы и наконец бросила это занятие, так и не научившись ничему. Вот и стоит пианино в комнате, заставленное вазочками и мещанскими дешевыми фигурками, которые так любит Алла Дмитриевна. Спит пианино глубоким сном, стоит многие годы бесполезной мебелью в ожидании нового ученика: мы начали искать учителя музыки для внука… Нет, право, в той, другой, сельской жизни я непременно умел бы играть и обязательно отдыхал бы вечерами, музицируя на пианино. За окном осень, дождь, листья желтые падают, сушатся мой плащ и мои сапоги возле печки, а я отдыхаю у доброго старинного пианино, над которым висит портрет моей матери. Она похоронена здесь же, на сельском кладбище, я навещаю дорогую могилу почти каждый день, сижу возле и думаю свою тихую, печальную думу о тщетности жизни… Какая идиллия — изба, печь, пианино, сыновняя преданность! Мать моя похоронена на Ваганьковском кладбище, и получаса не надо ехать на троллейбусе, но я не был у дорогой могилы несколько лет, все суечусь, все занят… Ох, как я занят!..

Алла Дмитриевна, моя стареющая супруга и тоже очень занятая, легко бежала к троллейбусу по молодому снегу, а я спустился в метро.

Там, как обычно, ждала меня Ирина, дочь Аристарха Безденежных. Я увидел ее — и все мои сентиментальные, трогательные воспоминания и мысли об Алле Дмитриевне рассеялись, как дым, сменившись раздражением.

— Поздравляю с зимой, — сказала она.

Я не ответил. Она сказала:

— Не надо, не сердитесь, вы же добрый, вам так не идут морщины на лбу…

Подошел поезд, я вошел в вагон, и она вошла. Я сидел, она стояла ко мне спиной, я видел ее и свое отражение в темном оконном стекле — там мы смотрели друг на друга, она улыбалась мне.

Как я устал от нее! Она надоела мне, хотя я уже и привыкать стал к ее ежедневному утреннему присутствию возле меня. Меня и раздражала ее настойчивость, и льстила.

Она вышла со мной на заснеженную, нарядную улицу. Слепила снежок, засмеялась и, отстав на несколько шагов, бросила снежок мне в спину.

— Что за глупости! — сказал я.

— Почему вы сердитесь? Ну почему?

— Я устал, чего вы хотите от меня?

— Ничего не хочу, — сказала она. — Я люблю вас. Разве вы еще не поняли?

— Все я понял! — сказал я, сердясь. — Зачем это? Вы могли бы быть моей дочерью — какая тут любовь? У меня жена, внук, я не тот человек для таких игр. Идите с богом своей дорогой. К тому же, простите, вы не героиня моего романа.

— Ну что вы такое говорите! — воскликнула она. — Жена, внук, не героиня вашего романа. При чем все это? Мне ничего не надо. Я и жену вашу люблю, и внука, потому что они — ваши. Частица вашей жизни. Я знаю, что вы меня не любите. Ну что ж, не любите. Но я-то люблю вас. Ничего мне не надо, только знать, что вы есть, только видеть вас иногда… Не более. Конечно, я бы хотела, чтобы вы полюбили меня, но необязательно. Вы любите лес? Реку? Небо, облака, снег? Ну, все, все. И ведь не ждете от них ответной любви, вас возвышает само общение с ними.

— Прекрасно, — сказал я, — замечательно. Вот и любите на здоровье дерево, реку, небо… А меня — увольте. Вы же не просите любимое дерево прогуливаться с вами.

Я понимал, что обижаю ее, но говорил нарочно голосом категоричным, сухим, чтобы не было у нее никакой надежды. А она смотрела на меня спокойно, чуть усмешливо, будто слова мои не огорчали ее, а, наоборот, радовали. И хотя я был категоричен не столько словами, сколько тоном, я знал и в душе не сомневался, что если бы она нравилась мне, я не отказался бы от ее любви, нет. Права она — ни жена, ни внук, ни возраст, ни дела, ничто не удержало бы меня. Я не безгрешен перед Аллой Дмитриевной, увы, не схимник и еще совсем недавно любил женщину, назначая тайные свидания в чужих квартирах, скрываясь от посторонних глаз. Чего она от меня хочет? Ведь односторонней любви не бывает, односторонняя любовь — это несчастье, человек всегда ждет взаимности, доброжелательности, ответного огня. К тому же не всякий огонь нам нужен, а только тот, в который ты можешь подбросить и свое полешко. Иного огня и не надо, хотя бы ты мерз, коченел от одиночества. От душевной пустоты никакой костер не согреет тебя. Костер, пылающий в сердце этой девочки, не для меня.

Она смотрела на меня сияющими глазами. Отчего бы им так сиять в ответ на мои слова?

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За правду… Другим вы и не можете быть. За это я и люблю вас. Можно я поцелую вас?

Чужая душа — потемки. Кто знает, что зреет там, в ее душе? Откуда, почему, зачем она появилась и моей жизни? У меня и без нее было достаточно забот и волнений. Мне казалось, что в ее поведении был какой-то наигрыш, какая-то экзальтированная, неискренняя игра, ложь, я не верил ее словам, потому что не понимал, почему и зачем она играла в эту игру, какую преследовала цель. Но мне льстили ее слова, льстила осветленность ее лица, я едва переборол желание в ответ на ее «можно я поцелую вас?» нагнуться и самому поцеловать ее в щеку.

— Не глупите, — сказал я, — прощайте, я устал…

Прошел день, другой, неделя, полмесяца прошли, она, слава богу, не появлялась: значит, утешилась, думал я, решила оставить меня в покое. Но как-то морозным, вьюжным вечером, когда и в квартире-то было холодно и мы с Аллой Дмитриевной, уложив Платона, смотрели какую-то детективную телевизионную историю, раздался телефонный звонок.

Алла Дмитриевна подняла трубку, спросила: «Да?» — и крикнула:

— Владимир Васильевич, тебя!

— Кто еще?

— Не знаю, не знаю, — с шутливой подозрительностью ответила она. — Женский голос. Кто бы это мог быть, а?

— Известно кто: молоденькая крохотулька-красотулька, — сказал я, спросил в трубку: «Да?» — и услышал голос дочери Аристарха Безденежных.

— Пожалуйста, — сказала она, — выйдите на пять минут, я стою возле вашего дома.

Я покосился на жену, она не слушала меня, смотрела в телевизор, сказал сухим тоном:

— Я занят, извините.

— Ну пожалуйста! — почти прокричала Ирина.

— Всего доброго, — сказал я и повесил трубку.

Настойчивость этой девчонки уже надоедала мне. Не хватит ли этой бесплодной игры? Наверно, я сам виноват, потому что ни разу не был с нею тверд, ни разу не сказал решительное «нет», тем самым как бы поощряя ее. Чего она хочет, чего ждет? Ничего? Так не бывает, потому что какую-то цель она все же преследует.

Я сел возле Аллы Дмитриевны, уткнулся в телевизор, но теперь ничего не понимал в детективной истории, которую смотрел. Прошло полчаса, нет, больше, около часа, и снова зазвенел телефон, и снова Алла Дмитриевна подняла трубку, спросила: «Да?» — и передала трубку мне.

— Опять крохотулька. По-моему, опять она же. Милый голосок…

— Слушаю, — ледяным голосом сказал я.

— Это снова я, — проговорила Ирина.

— Догадываюсь.

— Пожалуйста, спуститесь ко мне на минуточку.

— Зачем?

— Ну пожалуйста, на одну секунду, маленькую-маленькую секундочку, — жалким голосом сказала она. — Я купила бананы вашему внуку.

— У него все есть, спасибо. Спокойной ночи!

— Я жду, слышите? — почти крикнула она и повесила трубку.

Я постоял, держа трубку возле уха, послушал короткие гудки, громкие, прерывистые, требовательные, как сигнал бедствия, и тоже положил трубку.

— Чего ей надо? — спросила Алла Дмитриевна. — Кто это?

— Родительница одна ненормальная, — ответил я и посмотрел в окно.

Вдоль дома по пустынному переулку в метельной круговерти брела крохотная фигурка. Было около тридцати градусов мороза, она, значит, в своем легоньком пальтишке, в ботиночках уже около часа топчется там на ветру. Совсем ненормальная! Я отошел от окна.

Вечер этот тянулся бесконечно долго. Кончилась детективная история, и когда я досмотрел ее до конца, я ничего не понял, потому что только делал вид, что слежу за действием, а на самом деле не мог сосредоточиться, напряженно думал об одном — ушла Ирина или нет. Вставал с кресла, делая вид, что хочу размяться, что устал сидеть, и украдкой смотрел в окно. Крохотная фигурка, обдуваемая ветром, все маячила на пустынной улице.

Потом ужинали, потом Алла Дмитриевна мыла посуду, потом разговаривала с кем-то по телефону. С кем — я не понял. Ирина все ходила и ходила вдоль дома — туда-сюда, туда-сюда. Метель кружилась в свете фонаря, в щелях окон выл ветер, вой его в оконных щелях я не то чтобы не замечал прежде, замечал, наверно, но сейчас ветер выл таким пронзительным, ехидным голосом, вдувая в квартиру стужу, что я озяб, меня лихорадило, мне было холодно, я пошел на кухню, где жена мыла посуду и где было тепло, даже душно от газа, но озноб не проходил.

— Проблематично, — сказал я.

— Что? — спросила Алла Дмитриевна.

— Нет, ничего, — ответил я, потому что и сам не знал, что проблематично. Слово выскочило случайно, в нем не было никакого смысла.

Я вернулся в комнату, глянул в окно. Она шла там, вся в снегу, уже не человек, а снежный ком. Дошла до угла, повернула обратно, добрела до другого угла и пошла назад.

Она ходила там уже третий час. Алла Дмитриевна вымыла посуду, что-то выстирала в ванной, ушла в спальню, спросила оттуда тихо, шепотом, чтобы не разбудить Платона:

— Ты будешь спать?

— Посижу немного, — сказал я, — завтра совещание в роно, речь придется толкать.

Никакого совещания завтра не предвиделось, и речь не предстояло мне произносить, я солгал ей голосом, в котором не было фальши, и тут же словечко «проблематично» снова выскочило из меня.

— Что проблематично? — спросила она.

— Ничего, — ответил я, — привязалось словцо.

Нет, в словце этом все-таки был какой-то смысл, оно привязалось ко мне еще с утра, и не случайно, нет, — я понял это потом, не теперь, а потом, через много месяцев, когда вспоминал и этот день, и все предыдущие, и все последующие.

…Как-то утром, придя в школу, я увидел на стуле возле своего кабинета генерала, сияющего золотом погон, пуговицами на шинели и большой лысиной.

Это был генерал-лейтенант, большой чин. Я, дожив почти до седых волос, так и не избавился от той робости, даже почтения, которое испытывал в армии на фронте к воинскому начальству. Моим командиром был капитан — властелин батальона, от воли которого зависели жизнь и смерть солдат, сытость наших желудков, награды и многое другое… Но ведь над нашим капитаном был свой командир, свой властелин, а над тем властелином свои властелины: как же они всесильны, если в их руках была власть над самим нашим капитаном!

И не потому ли, когда я увидел перед своим кабинетом генерал-лейтенанта, в душе у меня шевельнулась давняя солдатская робость? Но генерал, увидев меня, сам стушевался, встал со стула. Он был невысокого, совсем не генеральского роста, обыкновенной комплекции человек и, теребя в волнении папаху, сказал торопливо, почти виновато, даже заискивающе:

— Здрасте. Я Проворин. Вызывали?

Да, я вызывал. И надо признаться, что сейчас, увидев его лицо, в котором была видна плохо скрываемая тревога, его ищущие пощады глаза, я мгновенно ощутил себя генералом, а этого человека солдатом, которого я могу разжаловать и могу помиловать. Это был отец Максима Проворина, старательного, но тупого ученика девятого класса.

— Проблематично, — неожиданно для себя самого сказал я.

Генерал вскинул брови, хотел переспросить, но не переспросил, а я повторил: «Проблематично», отпер дверь и пригласил его в кабинет.

И снова невольно почувствовал свою власть над этим, очевидно, всесильным, грозным для кого-то генералом, хотя если бы генерал прикрикнул, то, возможно, я и вспомнил бы, что я, по существу, солдат, что ему приказывать, а мне исполнять. Но генерал передо мною, директором школы, сам чувствовал себя рядовым: как школьник, он теребил свою папаху.

— Проблематично, — произнес я. Слово было произнесено, и надо было его оправдать. — Весьма проблематично, что ваш сын перейдет в десятый класс.

— Он старается, — упавшим голосом сказал генерал, — память у него плохая, дырявая…

Конечно, я верил, что мальчик старается, что у него плохая память, малые способности, но я также знал, что папины погоны помогут Максиму Проворину доползти до аттестата зрелости. И, видя волнение генерала, я постарался успокоить этого лысого, так страдающего за свое тупое дитя человека. Не разжаловал я его, помиловал…

— Проблематично, — сказал я, глядя в окно на снежный ком, катающийся возле моего дома по метельной улице. Потом, позже, через много месяцев, когда я вспоминал этот день, я понял, откуда и почему это словечко снова пришло ко мне — от неосознанного, тайного ощущения своей власти, я мог помиловать эту девочку и мог ее казнить…

Алла Дмитриевна уже спала, я погасил свет в комнате и в темноте с бьющимся сердцем стоял и смотрел, как внизу, на ночной улице, мается и мается одинокая фигурка.

Она ходила там уже более трех часов! И я был уверен, что будет ходить, пока не свалится, хоть до утра. Я уже не испытывал ни раздражения, ни досады, которую ощущал, когда она позвонила. Наоборот, я сказал себе, что я безжалостная скотина, что бесчеловечно стоять и наблюдать, как у меня под окнами умирает от любви ко мне женщина.

Боже мой, а ведь в самом деле она любила меня, эта девочка! Мысль эта, что она любит меня, и любит необычайно, неоглядно, безрассудно, и напугала, и была приятна мне. Однако зачем она выдумала эту любовь? Бедный, несчастный, некрасивый гадкий утенок!

Она все ходила и ходила вдоль дома, фанатичка, сумасшедшая. Она уже и уйти отсюда не сможет, у нее не хватит сил добраться даже до Колхозной площади, где живет.

Я надел шубу, осторожно вышел из квартиры, вызвал лифт. Лифт долго поднимался, мучительно долго, теперь я испытывал нетерпение и страх, словно то, что не произошло с этой девочкой за несколько часов, случится сейчас, за считанные минуты, пока я буду бежать к ней.

Но бежать на ее глазах мне было бы несолидно, я неторопливо вышел из подъезда, неторопливо пошел ей навстречу. Она увидела меня, остановилась и, когда я подошел, хотела что-то сказать, но не смогла пошевелить окоченевшими губами.

Она была жалка, полуживая сосулька. Я сжал ладонями ее белые щеки, она заплакала, моргая, смотря на меня жалкими, благодарными глазами.

— Глупый вы человек! — сказал я.

Она еле стояла на ногах, дрожь била ее. Она вынула из-за пазухи пакет с бананами, протянула мне. Пакет был ледяной — вся она, значит, промерзла насквозь. Я взял этот пакет, велел ей ждать, побежал через двор на проезжую улицу, где, к счастью, быстро поймал такси.

Я дал шоферу деньги, объяснил, куда ехать, усадил ее и, закрывая дверцу машины, снова увидел ее глаза. Что в них было? Отчаяние, жалость, бесконечная усталость, лихорадочный, болезненный блеск и незащищенность, готовность принять все, что я захочу дать ей. Была мольба в них…

— Спасибо, — сказала она. — Я самая счастливая. Ой, погодите, я вам письмо написала. Возьмите.

Я взял конверт, сунул в карман и захлопнул дверцу, поняв, что эта девочка покорила меня.

Пакет с бананами я держал в руке. Бананы были тверды, холодны, они промерзли, превратились в лед. Я положил их в сугроб: незачем нести домой, завтра Алла Дмитриевна удивится, откуда они появились за ночь, а что я ей отвечу?

Я пошел домой, но, сделав несколько шагов, вернулся, взял пакет. Я не бананы пожалел, а дочь Аристарха Безденежных, которая вложила столько энергии и душевных сил в этот подарок. Нельзя их выбрасывать, но и Алле Дмитриевне не хотелось бы показывать. Я съел их, весь пакет, на кухне, а шкурки выбросил в мусоропровод. И только потом вынул конверт и прочел:

«Когда господь бог совращал моих родителей, он думал о Вас. Многоусердные старания приложил он, прокладывая мой долгий путь к Вам. Он устал, и, казалось бы, теперь, когда мы встретились, он может отдохнуть, но пути господни неисповедимы: он пытает, казнит меня словами, вложенными в Ваши уста: «Не надо, зачем, не надо, зачем…» Бог становится похожим на человека, который долго вынашивал свою мечту, но остановился на пороге ее свершения в нерешительности, боясь, что сбывшаяся мечта оставит в душе его опустевшее место, которое необходимо будет чем-то заполнить. Но чем? Господь и так устал, он не хочет новых трудов, и еще он чуть-чуть боится, что не сладит со мной, а не сладив, потеряет в глазах людских свой господний авторитет. «Надо — не надо, зачем» — какие-то крокодильские заботы! В жизни своей никогда зиму не любила, теперь люблю, — значит, надо, надо, надо!»

Я прочел это послание еще и еще раз, потом скомкал в руке, положил в пепельницу и зажег. Бумага горела медленно, корчась, извиваясь, пепел взлетал вверх и падал обратно.

Что произошло со мною в этот вечер? Что-то произошло, я чувствовал праздничную приподнятость, осветленность, размягченность души. Жизнь, не такая уж щедрая на благодеяния, преподносит мне дорогой подарок: почему же мне не принять наконец этот дар?.. Я боялся, что она заболеет после столь длительной прогулки под моими окнами. Но она не заболела, утром, как обычно, ждала меня в метро.

— Пожалуйста, очень вас прошу, — сказала она, — завтра вечером, в семь часов, я вас тут встречу, и мы пойдем ко мне. Хорошо? Я приготовлю всякой вкусной еды. Ладно?

Поколебавшись, я сказал:

— Хорошо…

На следующий день вечером, в семь часов, она меня встретила, и мы отправились к ней.

По мраморной лестнице старого особняка, освещаемой тусклыми лампочками, мы поднялись на третий этаж. На двери одна над другой белели кнопки электрических звонков — штук пять или шесть: квартира была хорошо набита людьми. Я не то чтобы смутился, но замешкался, когда Ирина всунула ключ в замочную скважину: перспектива встретиться с кем-либо из живущих здесь совсем не прельщала меня…

Она поняла мое смущение, сказала:

— Ну что вы! Фиг с ними. Не бойтесь, — и открыла дверь.

Слава богу, в узком коридоре, ведущем в глубь большой квартиры, никого не было.

— Иринушка, это ты? — раздался откуда-то старческий голос.

— Я, баба Юля, я.

— В универсаме завтра, говорят, будут гречку давать, — сообщила невидимая баба Юля.

— Да что вы! — сказала радостно Ирина и открыла дверь в свою комнату.

Это был маленький закуток, крохотное помещение, где стояли кровать, стол у окна, стул. Два человека здесь размещались с трудом. Но на столе… на столе было буйство еды, от одного взгляда на которую рот мой наполнился голодной слюной: я с утра ничего не ел, бегая с заседания на заседание — в роно, гороно, в комиссию по делам несовершеннолетних.

— Вот это да! — воскликнул я. — Взвод солдат можно накормить.

Бедная девочка, она разорилась! Было тесно от тарелок со свежими помидорами, огурцами, салатом, мясным холодцом. Ей явно польстило мое замешательство перед этим столом, она засмеялась, сказала с угрозой:

— То ли еще будет!

Я снял шубу, Ирина унесла ее в коридор и вернулась уже в шерстяном сером платье, которое облегало ее фигуру, даже некое изящество появилось в этой казавшейся мне угловатой, резкой в движениях девушке.

— Ну что же вы! — воскликнула она. — Садитесь! Будем ужинать.

И когда я с трудом протиснулся между столом и окном и сел, сказала:

— Тесно. Тридцать рублей плачу за эту комнату. Много. Но зато одна, независима. Могла бы, конечно, разменять квартиру бывшего мужа, но это не по мне — споры, ссоры, суды… Пусть живет.

— Вы были замужем?

Она засмеялась:

— Почему вы удивились? Поженились, когда мне девятнадцать было, приехала в Москву в институт поступать. Всю жизнь изломала: и в институт не поступила, и семья не получилась. Он ушел, сказал — я зануда.

Из коридора раздался все тот же старушечий голос:

— Ириша!

— Ау!

— У тебя гость?

— Ага! — радостно сказала Ирина.

— У него пуговица на пальто висит, оторвется.

— Да ну? — удивилась Ирина. — Спасибо, пришью.

— Нитки есть?

— Не надо, баба Юля, все есть… У меня соседи — во! — она показала мне большой палец. — Заботливые! Во все дырки влезают. — Ира прикрыла ладонью рот, прошептала: — Сейчас она смотрит в замочную скважину. Не бойтесь, посмотрит и уйдет. Невредная старуха, любопытная, повернитесь лицом к двери, пусть разглядит.

Но я не повернулся лицом к двери, а, наоборот, отвернулся, испытав не смущение, нет, а досаду на себя самого: зачем я здесь? Ирина перегнулась ко мне через стол, сказала, заглядывая в глаза:

— Не бойтесь! И не жалейте, что пришли. Все хорошо.

Она угадала мое состояние, она была проницательна, чувствуя малейшие колебания в моих настроениях, как погоду барометр. Оторвала клочок газеты и заткнула замочную скважину.

Я понимал, что этой невидимой старухи как будто и нет, что она не может мне сделать ничего — ни худого, ни хорошего, ибо не знает, кто я, откуда, и все же она какой-никакой, а свидетель тайного моего свидания с молодой женщиной, которой я гожусь в отцы… Нет, ничего я не боялся — чего мне бояться? — и все же старуха эта сковала мои мысли и движения. Я почти уверен: мои отношения с дочерью Аристарха Безденежных сложились бы иначе, если бы не эта старуха, подглядывающая в замочную скважину.

— Ах, господи, все это трын-трава, ерунда-ерундовина! — воскликнула Ирина. — Давайте есть.

— Давайте, — сказал я, придвигая тарелку и накладывая салат.

— А вот вина у меня нет, — сказала она. — Вы же знаете, папа не признавал вино, считал, что все людские беды от вина.

— Если бы только от вина…

— А от чего же?

— Вы тоже так считаете? — спросил я.

— Нет, я так не считаю. Хотя папа был прав: вино поднимает в людях всю муть, душевную грязь, глушит совесть, порядочность.

Я усмехнулся.

— Разве нет? — спросила она.

— Совесть, порядочность — это весьма растяжимые понятия.

— Не надо, — резко сказала Ирина, — не говорите так даже в шутку. Вы не можете так думать.

Она смотрела на меня, напрягшись, застыв на мгновение, сощурившись, будто увидела что-то неожиданное, удивившее ее.

— Или думаете? — спросила испуганным шепотом.

Какая разница, как я думал, но одно я знал: жизнь — хорошая терка и неизбежно пообломает нравственный максимализм этой девочки. Однако она ждала от меня ответа, и я, засмеявшись, сказал:

— Боже меня упаси думать так. Сейчас я вообще ни о чем не думаю, у меня слюнки текут, я хочу есть…

Она кормила меня превосходной едой, словно бы демонстрировала не только свое хлебосольное гостеприимство, но и кулинарные способности. Она раскраснелась, бегая на кухню, принося оттуда новые и новые угощения, лицо ее было почти счастливым, и я не мог не удивиться перемене во всем ее облике, она была красивой… Если бы не старуха у замочной скважины! Может быть, и даже наверно, старуха давным-давно спала в своей комнате, но я уже не мог ничего поделать с собой: она будто была здесь, рядом, между мной и дочерью Аристарха Безденежных…

Пришло время расставаться. Ирина принесла мне шубу, оделась сама, но медлила уходить из комнаты. Мы стояли друг перед другом, она, запрокинув лицо, смотрела на меня влажными, умоляющими глазами. Я хотел наклониться, поцеловать ее, но не наклонился, не поцеловал. Ирина сказала, отстранившись:

— Я убью ее! Эту гадкую бабу Юлю! Убью!

— Зачем? Не надо.

— Надо! — прошептала она с тоской и, преобразившись, воскликнула почти радостно: — Господи, я ведь не пришила вам пуговицу! Дайте пришью…

— Не надо, обойдется…

— Ну дайте, пожалуйста, что вы за человек! — со слезами в голосе проговорила она.

И я снял шубу, и она долго, старательно пришивала пуговицу. Алла Дмитриевна сразу увидит, что пришита она чужими руками, и непременно спросит меня, а что я скажу?.. Скажу, что это услужливая тетя Нюра, уборщица, поухаживала за мной…

Наконец мы вышли на улицу.

— Не надо, не провожайте, — сказал я.

— Не буду, — проговорила Ирина почти со злостью. — Чего вы боитесь? Неужели так, оглядываясь, и живете?

Что я мог ответить? Лучше всего было ее не понять, и я не понял ее:

— Как же не оглядываться? Вон сколько машин — сшибут и фамилии не спросят. Идите домой, спасибо, я давно так вкусно и много не ел. Моя мать говорила: на ночь нельзя наедаться, цыган приснится…

— Будем надеяться, не приснится, — сказала Ирина голосом печальным, но и этой печали я постарался не услышать и ушел. Обернулся, она стояла, смотря мне вслед…

В самом деле, мать пугала меня в детстве цыганом, но никогда за всю мою жизнь он мне не снился, страшный цыган. А в эту ночь приснился.

Он сидел на табурете в поле, усыпанном желто-красными осенними листьями, при галстуке, в джинсах, очень благообразный, вычесывал из бороды репейные колючки и тыкал в меня пальцем, вопрошая: «Что такое, голубок, трансцендентальная теория апперцепции?» Я стоял перед ним, как провинившийся школьник, и трепетал от ужаса — он был страшен именно своей благообразностью. «Не знаешь? — вопрошал он. — А сколько стоят джинсы, знаешь? Что же ты знаешь, серый? Ничего ведь не знаешь». Он был прав, я ничего не знал, ровным счетом ничего, когда-то знал таблицу умножения, но и ее забыл, начало всех начал, хотя всем своим видом хотел ему показать, что многое знаю, а уж таблицу умножения — в совершенстве. Цыган хохотал, вынимал из-под листьев гитару и визгливо, голосом популярной певицы, пел: «Арлекино, Арлекино…» «Подпевай!» — кричал он. Но я не знал слов и не мог подпевать. Как рыба, выброшенная на берег, открывал беззвучно рот. Я хотел ему подпевать, но не знал ни слов, ни мотива, ничего не знал, все забыл, только разевал и разевал беззвучно рот.

Это было так страшно, что я в ужасе проснулся…

Был ранний рассвет, за окном падал тихий снег, я лежал в своем кабинете, на своем диване, полки на стенах ломились от прочитанных и непрочитанных книг, я знал таблицу умножения, слова «Арлекино» я тоже знал, я многое знал, но одного я не знал в то мгновение — отчего охватила меня печаль, щемящая сердце тоска, хоть плачь? Все в моей жизни было уже позади, хотя позади, по существу, ничего не было, даже настоящей любви не было, одни надежды, одно ожидание будущего счастья… «А наше счастье в чем, оно какое?» — сказал поэт.

Однажды утром я проспал все на свете, даже если бы мчался со скоростью курьерского поезда, все равно опоздал бы в школу.

— Проснулся наконец-то! — сказала Алла Дмитриевна, которой добираться до работы не более двадцати минут, и засмеялась.

— Ничего смешного! Совсем не смешно, — сказал я, летая из туалета в ванную, из ванной в кухню, из кухни в прихожую, жуя кусок подгоревшей яичницы. — Почему не разбудила? Соображаешь!

— Не ори! — сказал она. — Думала, тебе позже…

— Отчего это «позже», скажи на милость? Отчего?

Я схватил портфель, выскочил на лестницу, к лифту, и тут обнаружил, что в пиджаке у меня нет паспорта. Паспорт всегда лежал в правом кармане, а карман застегнут на английскую булавку. Булавка была. Застегнута — вот что удивительно. А паспорта не было.

Ныне я вспоминаю все это происшествие с недоумением, но тогда… тогда я ощутил мгновенный холодный страх, будто подошел к лестничной клетке и увидел, что передо мной пустота, что нет лифта, пропасть, и я отпрянул с ужасом и бросился назад в квартиру.

— Где паспорт? Ты вынула паспорт?

— Какой паспорт? Что с тобой? — Алла Дмитриевна отшатнулась от меня, и я увидел, как лицо ее передернулось от страха. — Сбесился, что ли?

— Куда делся паспорт? Ты лазила ко мне в пиджак? Ты? — кричал я или шептал, не помню, бегая по квартире, разбрасывая бумаги с письменного стола, шаря на книжных полках, выворачивая карманы в другом своем — сером, новом — костюме, высыпав на пол содержимое портфеля. — Где? Не мог же он провалиться? Это ты! Вечно ты шаришь у меня по карманам!

— Я? Шарю? — крикнула Алла Дмитриевна.

— Да, ты, ты!

— Когда я шарила?

— Всегда! Всю жизнь!

— Ты свинья! Я шарю! А?

— У меня пропал паспорт, и я же свинья! А ты… ты…

— Ну, ну? Кто я? Кто? — Она таращила на меня глаза, полные слез.

— Не реви! — сказал я. — Ищи паспорт!

— И не подумаю. Иди, опоздаешь. Уже опоздал. Иди.

— Иди? Без паспорта?

— А что такого? Найдется, если дома, а потерял, то и искать нечего. Иди… Ну что с тобой?

В самом деле, что со мной происходило, не знаю, помню только чувство страха, которое так и не покидало меня с той минуты, как я обнаружил, что исчез паспорт. Я помнил: вчера вечером он был в кармане пиджака. Был, а сегодня нету. И испытывал жуткое состояние, словно не паспорт потерял, а нечто несоизмеримо большее. Или я заболел? Да, наверно, заболел. Ноги отяжелели, во рту пересохло. Чувство обреченности я испытывал, тоски, пустоты.

— Эй, дед, — заорал из уборной Платон, — ты чего там потерял?

— Как вы все надоели мне! — сказал я и ушел, хлопнув дверью.

Улица была не такая, как обычно, и я был не тот. Я не могу, мне трудно передать это состояние вины, что ли, которое я испытывал, или страха разоблачения, а может, даже рабской приниженности: случись что со мной, как я докажу, что я — это я? Мне было страшно, я потерял чувство собственного достоинства. Нет, определенно я болен, я понимал, что болен, но ничего не мог поделать с собой. Так я и брел к метро, так спускался по эскалатору под землю, как в преисподнюю, где стояла и ждала меня Ирина.

— Опаздываете, сэр, — сказала она. — Что с вами? На вас лица нет! Что случилось?

— Ничего! — ответил я, и меня осенила внезапная мысль, что с тех пор, как я встретил эту девицу, похожую на лягушку, с тех самых пор со мною происходят невероятные, нелепые вещи, какие-то странные душевные превращения. И сейчас, ощутив к ней ненависть, я, наклоняясь к ее лицу, прошипел со злобой:

— У меня, голубушка, исчез паспорт!

Она отшатнулась и даже прикрыла лицо ладонью, сквозь пальцы смотря на меня. Синий глаз ее был полон страха. Или недоумения.

— Паспорт у меня исчез! — повторил я. — Где он?

— Но я-то откуда знаю?

«Все ты знаешь, — хотел я сказать, — все знаешь, будь проклят день, когда я встретил тебя! Ты — ведьма». Но не сказал ничего.

«Что это было? — думаю я ныне. — Какая муха меня укусила?»

И не могу понять.

По перрону шел милиционер, он шел ко мне, он смотрел на меня, и мне хотелось исчезнуть, раствориться в толпе, затеряться. Я весь съежился внутренне: сейчас он подойдет, спросит паспорт, обязательно спросит — хотя зачем ему спрашивать? — я чувствовал, он непременно спросит, а что я ему покажу? Тетради своих учеников из портфеля? Что? Что я ему покажу?

Милиционер шел прямо на меня, а я лихорадочно думал, как буду доказывать, что я есть я. Но — о чудо! — он прошел мимо, скользнул по моему лицу взглядом и прошел мимо… И когда он прошел, я в изнеможении прислонился к холодной мраморной стене.

— Что с вами? — испуганно спросила Ирина. — Сядьте на скамейку, ну пожалуйста.

Она не понимала, что со мной. Откуда ей было понять, что я будто бы потерял себя самого, а не паспорт.

— Уйдите, — сказал я. — И не смотрите на меня так: я еще не умер. Идите.

— Но я должна же вам помочь…

— Чем вы можете мне помочь? Чем? Оставьте меня.

Я расстегнул пальто, полез в задний карман брюк за валидолом, но вытащил не валидол, а свой собственный паспорт. Впрочем, я еще не понял, что это паспорт, машинально вытащил, машинально переложил во внутренний карман пиджака и снова полез за валидолом, и тут меня осенило: паспорт нашелся, свершилось чудо. Как он оказался в заднем кармане брюк, я не знал и вспомнить не мог, да и не хотел вспоминать: я снова стал свободным человеком, самим собой, приобретя уверенность и душевное равновесие. Даже засмеялся, ощутив нелепость своих недавних страхов. Это опять она, ее, ведьмины, игры…

— Удивительно! — сказал я и постарался улыбнуться, чувствуя, что улыбка не получается, что она, эта улыбка, вымученная, глупая какая-то.

Ирина смотрела на меня то ли с удивлением, то ли с состраданием, не знаю, как определить этот взгляд, который я забыть не могу, в нем были и недоумение, и укор, и испуг, и отчуждение — многое было в ее молчаливом взгляде.

— Нашелся! Спасибо! — сказал я и пошел вдоль перрона.

Я хорошо помню чувство легкости и свободы, которое владело мной в те минуты, я очнулся после долгой болезни и испытывал радость от ощущения полноты и прелести жизни, здоровья во всем теле.

Подошел поезд, я обернулся. Ирина стояла на прежнем месте, смотря на меня все тем же странным, жалким взглядом, — и сама она была иная, не та, что мгновение назад: жалкая, потерянная, с осунувшимся лицом. Она не торопилась заходить в вагон, не двигалась. Я вернулся, спросил:

— Что с вами, милый человек!

— Не знаю… Схватило здесь, — она положила руку на грудь, — не могу вздохнуть…

Определенно что-то со мною произошло, в эти минуты я был великодушен, милосерден, сентиментален.

Я жалел ее, испытывал к ней нежность: она была такой же жалкой и больной, как в тот вечер, когда прошагала под моими окнами несколько часов с морожеными бананами.

— Чем помочь вам, милая девочка? — спросил я, удивляясь себе самому, нагнулся и осторожно поцеловал ее в щеку.

— Зачем же? — проговорила она устало. — Ну зачем? Вы же не любите меня…

Я снова поцеловал ее, испытывая не столько сладость этого поцелуя, сколько ощущение освобождения, которое не покидало меня с того мгновения, как нашелся паспорт: что из того, что я, седеющий человек, целую молоденькую женщину в метро, при всем честном народе, что из того?

— Поезжайте, бога ради, — сказала она, — я посижу, поезжайте, опоздаете…

И я уехал, оставив ее на перроне…

Из метро я вышел и шел потом к школе по весенней утренней улице, облитой солнцем, в праздничном, приподнятом настроении. Нет, я не думал так тогда, но, вспоминая сейчас, понимаю, что эта радость была вызвана не чем иным, как все тем же ощущением, что у меня все о’кей, все в полном порядке, все на своем месте. Весенние лужи парили на солнце, веселые воробьи упоенно барахтались в этих теплых лужах, автомобили месили грязь, разбрызгивая ее на прохожих, которые, чертыхаясь, шарахались от края тротуара. И меня обрызгал промчавшийся троллейбус, и я отскочил в сторону и засмеялся. Брюки стали мокрыми, а я засмеялся, и шел дальше, и шарахался от автомашин с легкостью, будто играл с ними в веселую игру, — ничто сейчас не могло испортить мне настроение.

Уже подходя к школе, я вспомнил Ирину, вспомнил, как наклонился к ней и поцеловал — щека ее была холодной, ледяной, словно мои губы прикоснулись к мраморной стене, о которую она опиралась…

На следующее утро я не встретил ее на обычном месте в метро. И на второй день ее не было. И на третий. Неделя прошла — она не появлялась. Я понял: она заболела. И, поколебавшись, навестить мне ее или нет, решил отправиться после работы к ней домой.

Она сама открыла дверь, удивилась:

— Вы?

— Болеете? — спросил я.

— И не думаю. Дел много. Я уезжаю… в командировку.

Она была бледна, лицо осунулось, глаза ввалились.

— Нет, вы болеете, я же вижу, — сказал я.

— Видите? — Она усмехнулась. — У меня болезнь иного рода, ее не видно.

Мы прошли в комнату. Все здесь было почти так же, как в прошлый раз, и в то же время все по-иному, может быть, потому, что не было стола возле окна, отчего пространство этой каморки словно расширилось, и каждый звук теперь раздавался гулко и отчетливо. Над кроватью висела большая фотография мужчины с лицом значительным — впалые щеки, нос с горбинкой, высокий лоб, крепко сжатые тонкие губы, жесткие, неуступчивые глаза, которые и придавали значительность этому лицу. И хотя я видел Аристарха Безденежных в гробу с иным выражением — человека нездешнего, совсем не похожего на эту фотографию, — я догадался, что это он. Ирина не была на него похожа.

— Извините, — сказала она, — угощать мне сегодня вас нечем. Если только чаю?

Она не предложила мне сесть. Тогда я не обратил на это внимания, но потом, вспоминая каждую мелочь в ее словах и движениях, с горечью отметил и это. От чая я отказался, хотя, наверно, не надо было. Мы оба куда-то спешили. А куда нам спешить? В квартире было тихо, никто не мешал моему душевному покою, как в прошлый раз, никто не подглядывал в замочную скважину, я мог выпить чаю. Наверно, мне надо было остаться, выпить чаю, но я не остался, чаю не выпил. Ушел.

Она спустилась вместе со мной во двор, сказала:

— Спасибо.

— За что?

— Ну, за все… Навестили вот…

— Я приду вас проводить, — сказал я.

— Да? — Она вроде бы даже удивилась. — Я не избалована вашим вниманием, не надо, зачем…

— Приду, Ира, — сказал я, чувствуя какую-то вину перед нею. Хотя в чем я был виноват? Ни в чем. Однако она была права: она не обременена моим вниманием. — Я приду, — повторил я. — Когда самолет?

— В шесть, — ответила она, помедлив, — такси придет в двенадцать.

— Так рано? Зачем?

— Я так люблю, — ответила она. — Я люблю вокзалы, аэропорты…

— Любить можно, — сказал я, — но неразумно: что мы будем делать столько времени?

— Я одна поеду, — проговорила она твердым голосом, — и найду занятие. Я одна поеду… А вам… спасибо вам за все… провожать меня не приходите, не надо. — Она погладила лацкан моего пиджака ладонью, губы ее дрогнули, и, повернувшись, она ушла не оглядываясь.

Провожать ее я пришел. Хотя чуть-чуть не опоздал: такси уже стояло во дворе, а Ирина выходила из подъезда с чемоданом. Я ее не узнал сразу: она была в парике, как тогда, в зоопарке. Другая какая-то женщина. Лицо ее было отрешенным, чужим, не здесь, не со мною оно было, а где-то в ином пространстве, в иных заботах.

— Будьте счастливы, — сказала она, открыла дверцу машины и положила на заднее сиденье чемодан.

— Я провожу, — сказал я.

— Нет, не надо.

Поколебавшись мгновение, она встала на цыпочки, быстро, неловко поцеловала меня в щеку и села в машину. Такси развернулось и поехало со двора, увозя часть моей жизни, оставив на сердце смутную тревогу и печаль.

Теперь я понимаю, что эта тревога и эта печаль были не что иное, как предчувствие беды, предчувствие несчастья, которое не заставило себя долго ждать и обрушилось на меня так внезапно и так безжалостно.

Я поехал в школу, на работу. Вечером, возвращаясь домой, позвонил из уличного автомата в справочную Аэрофлота.

— Самолет вылетел по расписанию, — ответили мне.

В двенадцать ночи, насладившись телевизионным фильмом о любви двух несчастных школьников, не понятых родителями и учителями (теперь модны такие сюжеты), я проглотил две таблетки димедрола и лег спать.

Спал крепко, безмятежным сном, хотя именно в эти часы, когда я храпел в своей постели, там, за тысячу километров от Москвы, самым нелепым, жестоким образом рушилась моя жизнь.

Утром я проснулся в прекрасном настроении, как обычно просыпался после спокойного сна, обновленный, очищенный от дурных мыслей и настроений. Подергал руками и ногами, постоял на голове, съел яичницу и побежал на работу. Предчувствие беды, которое охватило меня накануне, когда такси увозило Ирину, улетучилось за ночь. Я ехал в метро, потом шагал к школе по весенней улице и думал бог знает о чем. О какой-то чепухе, о разных разностях, о том, что надо сегодня выкупить очередной том собрания сочинений Достоевского, написать заметку в стенгазету о том, кому что снится. С детских лет мне осточертели эти потуги на юмор, эти сновидения, которые я зачем-то сам вызвался сочинять еще сто лет назад, в первом классе, и с тех пор сочиняю уже почти полвека… Как стремительно летит время! Ведь в самом деле, почти половина столетия прошла с того дня, как родители отвели меня в школу. Почти полвека прошло со дня моего незабываемого триумфа, когда я поразил учительницу и весь класс тем, что умел не только читать и писать, но и считать, делить, умножать, складывать в уме любые числа. Я был способным мальчиком, но, признаться, большим лентяем потому, наверно, что учение давалось мне легко, без труда. Мне завидовали многие сверстники — и в школе, и потом, после войны, во время студенчества. Чему завидовали-то? Наверно, умению находить общий язык с людьми, чувствовать себя свободно в любой обстановке, а больше того, наверно, моим успехам: я рано стал завучем, а затем и директором школы. И уж так повелось: что бы я ни делал, чем бы ни занимался, одно было неизменно из года в год — обязанность писать в стенную газету о том, что кому снится. А в то памятное безмятежное и страшное утро сны моих сослуживцев рождались во мне мгновенно, с легкостью удивительной. Я почти бежал к школе, чтобы не забыть, успеть записать, пока они не улетучились из памяти. И только один сон, сон учительницы географии Марии Прохоровны, по обыкновению, никак не придумывался. Со снами Марии Прохоровны у меня всегда происходили сложности: хотелось, чтобы ей приснились всяческие неприятности, гадость какая-нибудь, и я придумывал соответствующие сны, от которых с этой дамой мог бы даже инфаркт случиться, но для стенгазеты такие сны не годились: ими можно было тешить собственную душу, но вывешивать подобные мои мечтания на всеобщее обозрение, к сожалению, увы, нельзя. Учительницу географии Марию Прохоровну я терпеть не мог, но знали об этом я да Алла Дмитриевна и никто больше. Нет, еще Ирина знала — зачем-то проболтался ей. Мария Прохоровна бельмом была в моем глазу, мозолью. Какой она была — очень склочной или очень принципиальной, — я не мог уразуметь, хотя проработал с ней более четырех лет и за эти четыре года изрядно поистратил из-за нее нервы. Чтобы избавиться от нее, я всюду — в роно, в гороно, на всех совещаниях — безудержно хвалил ее, надеясь, что начальство запомнит, какой деятельный работник эта Мария Прохоровна, и повысит ее завучем в другую школу, в другой район хоть кем, хоть директором школы, лишь бы ушла она от меня со своим умением совать всюду нос. Я даже написал про нее хвалебную заметку в «Учительскую газету», прочтя которую дочь Аристарха Безденежных спросила: «И вы хотите, чтобы такого работника от вас убрали?» — «Хочу. Для того и хвалю». — «Зачем же хвалить, если терпеть не можете? Это же обман!» — «Нет, — я засмеялся тогда, — это стратегия. Мое личное мнение о ней — частное мнение. Этим частным мнением я могу, должен поступиться ради пользы дела. И поступаюсь. Понятно?» — «Не очень», — ответила Ирина, не приняв шутку.

Что снится Марии Прохоровне, я так и не придумал, решив, что пусть на сей раз ей ничего не снится, пусть пребывает без сновидений.

Я записал остальные сны и на всякий случай, для самоуспокоения, позвонил в справочную Аэрофлота узнать, когда самолет прибыл в порт назначения.

— Минуточку! — ответил милый женский голосок.

В трубке долго стояло молчание, потом этот же голос торопливо продиктовал мне другой номер телефона, и я услышал короткие гудки.

Страх охватил меня, я не хотел, не мог снова поднять трубку и набрать номер. Но набрал наконец. Было занято. Я звонил туда час, два, три — и не сумел дозвониться: то занято, то никто не отвечал. Справочная давала мне другие какие-то телефоны, но и они не отвечали. А я звонил, все звонил. Ничего еще не было известно, но я уже понял, я знал уже, что произошло несчастье. Нет, быть не может, не надо!..

Мне было лет пять, не больше. Я помню, мы шли куда-то с отцом по улице, и в витрине магазина я увидел аквариум, в котором плавали всевозможные рыбы. Я прижался к стеклу, окаменев от удивления, потому что увидел там самую настоящую золотую рыбку из сказки. У нее был большой кружевной хвост, легкий, как паутина, отливавший золотом, она плыла, и он развевался за ней, словно огромный царственный шлейф. Рыбка увидела меня и тоже, как я, прильнула к стеклу. Мы смотрели друг на друга, она разевала округлый рот — я слышал, явственно слышал! — кричала, умоляла меня взять ее из магазинной неволи к себе домой. «Купи рыбку», — сказал я отцу. Отец не стал, как обычно, говорить, что у нас нет денег, какое, дескать, жалованье у дворника, не стал увещевать меня, что за рыбами надо много ухаживать, а, к моему удивлению, сказал: «Хорошо». И я понял, что эта рыбка и в самом деле из сказки, волшебная золотая рыбка, исполняющая любое желание. Вот и доказательство тому: я попросил купить ее — и отец сразу же согласился.

Теперь дома у нас стоял аквариум, в нем плавали рыбки, и среди них она, золотая. Я прижимался носом к стеклу, она подплывала и что-то шептала, шептала, раскрывая свой круглый рот. Я мог сидеть так часами, глядеть, как она плавно, изящно скользит в воде, то опустится на самое дно, то поднимется, захватит глоток воздуха и снова уйдет в глубину.

Любоваться рыбками приходил соседский кот Джентльмен, который так же, как и я, мог часами сидеть и смотреть на них. Иногда он вставал на задние лапы, и смотрел сверху, и тянулся мордой к ним, и тыкался в воду носом, перевесившись через край аквариума. Рыбы боялись его, и я прогонял кота вон…

Ей было там очень плохо, скверно было моей золотой рыбке, я это знал, она металась по узкому пространству аквариума, тыкалась рыльцем в стекло, подолгу глядела на меня выпуклыми глазами, молила об избавлении.

Однажды ночью, проснувшись, я услышал ее голос, она звала меня. В темноте комнаты слабо светилась лампочка в аквариуме, у поверхности воды стояла золотая рыбка и, высунувшись, печальным, тихим, нежным голосом звала меня. «Мальчик, помоги мне! — кричала она едва слышно, громче она не могла кричать: она же была мала, и у нее не было сил произносить трудные человеческие слова. — Спаси меня, мальчик, выпусти в реку, пожалуйста!» Я откинул одеяло, на цыпочках, чтобы не разбудить родителей, подобрался к аквариуму и сказал золотой рыбке, что спасу ее, пусть она потерпит еще пять минут, пока я оденусь и найду стеклянную банку. «Я отблагодарю тебя, мальчик, — сказала она, — я исполню твои заветные желания. «По рыбьему велению, по моему хотению» скажешь — и исполнится твоя просьба. Спаси меня поскорее». — «Сейчас, сейчас», — говорил я, одеваясь, ища банку из-под консервов. Нашел, зачерпнул воды из аквариума, поймал сачком рыбку и тихонько-тихонечко выбрался на улицу. Жили мы тогда в Фалеевском переулке, в двух шагах от набережной Москвы-реки.

Я спустился к самой воде, выпустил рыбку, она вильнула золотым хвостом, крикнула: «Спасибо, мальчик!» — и уплыла.

А я вернулся домой, так же тихо и так же незаметно разделся и уснул, и приснился мне страшный сон, что волшебную золотую рыбку выловил из аквариума кот Джентльмен и сожрал, как какого-нибудь обыкновенного карася.

Проснулся я оттого, что кот Джентльмен орал благим матом: мама одной рукой держала его за загривок, прижимая к полу, а другой шлепала по заднему месту и говорила:

— Вот тебе, обжора, хулиган, безбожник!

Я знал, что кот ни в чем не виноват, я пожалел его, прошептал:

— По рыбьему велению, по моему хотению пусть Джентльмен спасется от мамы.

И что же вы думаете? В ту же секунду кот завопил еще громче, вырвался от мамы, сиганул в форточку и исчез. Золотая рыбка не обманула меня.

Потом она исполняла многие мои желания — всякие пустяки пустяковые. Серьезных желаний у меня еще не было, а когда появились с годами, то я уже не верил в сказки и готов был согласиться с маминым утверждением, что это не я выпустил золотую рыбку на вольную волю, что мне приснился сон, а в действительности бедная рыбка была съедена коварным Джентльменом. Я готов был поверить маме, а не себе, но все же не мог, не хотел ей верить, да и ныне не верю, ни во что я ныне уже не верю, ни в какие сказки, а в волшебство золотой рыбки, которую я выпустил на волю, все еще верю.

Когда мне было трудно в жизни, когда тяжко мне было, когда сомнения, или разочарования, или печаль охватывали меня, когда неоткуда было ждать утешения и успокоения, когда одиночество мучило меня или жалость к себе самому от жизненных невзгод и я ощущал себя таким же незащищенным, как в детстве, казавшемся уже нереальным, далекой сказкой, — я звал золотую рыбку, прося ее помочь мне обрести покой, согласие с самим собой и с внешним миром, в котором так нелегко жить, и золотая рыбка приходила на помощь, и согласие наступало.

В ту ночь, казавшуюся последним моим испытанием на земле, когда мы ползли с Анкундином Безденежных, таща друг друга во мраке по глине, я твердил и твердил, чтобы вспомнила золотая рыбка меня и спасла. И она спасла.

Она все могла, моя золотая рыбка, — охранять моих друзей, наказать врагов, сотворить чудо из чудес.

Помню, нас было трое солдат, мы приползли через линию фронта еще ночью на окраину деревни за «языком», но «язык» не хотел идти к нам. Уже брезжил рассвет, мы лежали в густой пшенице метрах в десяти от дороги, а за дорогой беззвучно, затаясь, как и мы, тек ручей, куда немецкие солдаты ходили из деревни за водой. Обычно ходили, но в то утро будто знали, что мы ждем их, и отсиживались в избах. Без «языка» мы не могли вернуться к своим, а возвращаться надо было давным-давно — ночь, наш союзник, таяла стремительно.

Неожиданно в дали далекой за горизонтом раздался гул машины, он приближался быстро, так же быстро, как уходила ночь. И вот уже виден грузовик с солдатами, мчащийся к нам по заросшей травой дороге через пшеничное поле.

Но потом свершилось то, что я не могу забыть, что вспоминаю с мистическим ужасом.

Грузовик остановился совсем недалеко от нас. Совсем рядом. Мы замерли. Застыли. Окаменели, боясь обнаружить себя. Из кабины выпрыгнул юный офицер, весело крикнул что-то, солдаты охотно ответили ему смехом, стали выпрыгивать из кузова. Их было много, человек двадцать. Не двадцать, а двадцать пять, я сосчитал, я помню, что их было двадцать пять молодых, крепко сбитых парней, охваченных веселым возбуждением.

Офицер построил их по пять человек в пять рядов. Мы никак не могли понять, зачем он их так построил и что они собираются делать здесь, посреди пшеничного поля. Он построил их, резко крикнул что-то, первые пять солдат шагнули вперед, расстегнули ширинки на брюках и, гогоча, стали мочиться. Они орали, играли струями, моча лилась из них бесконечно, стегая высокие хлебные стебли.

Наконец первый ряд иссяк, на смену шагнули вперед еще пять солдат, расстегнули ширинки по команде своего юного офицера и с новой силой, уже не смеясь, а злобясь, ожесточаясь, обрушили на землю новый поток мочи. Их сменил новый ряд, затем другой, третий, четвертый, — это было не простое действие людей, исполняющих естественную потребность организма. Нет, это был злой ритуал: они мочились на русскую землю, казнили ее, глумились над нею, кривляясь, гогоча, плюясь, выкрикивая ругательства. Они сбесились от своей затеи, им нравилась такая бессмысленная и такая жестокая казнь чужой земли. Полоска мокрой пшеницы, казалось, обуглилась на наших глазах.

— Будьте вы прокляты, — шептал я в бессильном ужасе, — чтоб вы сдохли. Сдохли. — Я вспомнил золотую рыбку и сказал заветные слова: — По рыбьему велению, по моему хотению пусть они сдохнут все.

Немцы взобрались в грузовик почти пьяные от своей затеи и помчались к деревне. И вдруг на мосту через широкий овраг машина заскользила на мокрых досках и рухнула вниз…

«Языка» мы не взяли в тот раз, мы ушли и уже ползли через немецкие заграждения к своим при ярком дневном свете, под ожесточенным огнем. Но право же, это было не так страшно — ползти на виду через минное поле, как то зрелище, которое мы только что видели…

Давно, давным-давно я не вспоминал золотую рыбку. А если и вспоминал когда, то неизменно убеждался, что ее волшебство стало бессильно противостоять неизбежной закономерности жизни. И сейчас кого я молил? Ее? Или бога, в которого — увы! — так же не верил, как не верил и в детскую сказочку про золотую рыбку? Но право же, я готов был поверить во что и в кого угодно — в бога, в черта, в рыбку, лишь бы не произошло того, что, видимо, произошло. Если самолет разбился, то пусть произойдет чудо и дочь Аристарха Безденежных останется живой. «По рыбьему велению, по моему хотению…» — твердил я.

Если бы я хоть во что-нибудь верил, но я давно ни во что не верил, и потому мольба моя не была услышана ни богом, ни рыбкой, ни дьяволом, никем. Через два дня я узнал, что самолет разбился и все пассажиры погибли.

Эта весть раздавила меня. Ее не было, а я должен жить, как всегда… Утром, идя на работу, спускаясь по эскалатору в метро, я поймал себя на том, что ищу ее глазами. Это стало уже привычкой. Каждый раз, когда я видел ее с эскалатора, сверху, с запрокинутым лицом, напряженно всматривающуюся в толпу, ищущую меня в движущейся толпе, радостно преображавшуюся, когда наши взгляды встречались, я большей частью испытывал досаду. Искал ее глазами, ждал ее и все же тяготился встречей с нею.

Но в то утро равнодушная толпа обволакивала меня, толпа колыхалась в вестибюле, пестрая, безликая, суетливая, и не было в ней маленького стержня, улыбчивого пятнышка, того центра, вокруг которого многие месяцы все двигалось, кружилось.

Я спустился в шумный вестибюль и сразу ощутил это состояние потери — мне не хватало ее, улыбки на ее лице, своей досады, своей неловкости оттого, что улыбающаяся девочка льнет ко мне, смотрит на меня с откровенной влюбленностью. Не хватало, наконец, взглядов пассажиров, рассматривающих нас с определенной заинтересованностью. Никто сегодня не обращал на меня внимания, я был для этих людей никем, ничем, я был для них и не был, существовал и не существовал. Я мог спокойно двигаться, читать газету или не читать, сидеть или стоять — никто не обращал на меня внимания, словно я потерял свое лицо, свою индивидуальность, которая еще недавно заставляла этих людей вглядываться в меня и в мою юную спутницу.

Я ждал поезда. На платформе было шумно, и в то же время этот единый, сплошной шум лишился какой-то ноты, какого-то одного живого звука.

Уборщица разбрасывала опилки и сметала их в маленькие кучки широкой метлой. Она отодвинула урну для мусора и запричитала над нею. За урной лежали трупики двух воробьев — Кольки и Лельки, залетевших сюда, на станцию «Проспект Мира», еще поздней осенью с холодной улицы. Кто их так прозвал — Колька и Лелька, — не знаю, но так звали их все постоянные пассажиры и все служащие станции, подкармливавшие воробьев крупой и хлебом. Каждое утро у последнего вагона кольцевой линии, направлявшегося в сторону «Новослободской», лежала горстка пшена и блестела лужица воды, а воробьи сидели на люстре, раскачивающейся от ветра из туннеля, и кричали нежными голосами. Оттого, что они здесь, оттого, что живут и чирикают под землей, становилось просветленнее, однако жизнь здесь хоть и на просторе, но в той же неволе — и они погибли вместе, в один день, забившись за мусорную урну.

Уборщица подняла их за тонкие лапки, бросила в ведро с опилками и унесла. А я сел в поезд и поехал своей дорогой.

Только теперь, когда ее не стало, когда ничего не осталось в мире от нее, одно имя, я понял, что значила для меня эта девочка. Я был ранен второй раз в жизни. И, наверно, та — фронтовая — рана заживала быстрее и легче, чем эта, сделавшая мир вокруг меня пустым и никчемным. Никогда я не думал, что все, что я пережил за этот год, так прирастет ко мне, станет почти главным в моей жизни. Да и что главное — те долгие годы, которые я пробегал по земле до встречи с нею, или этот единственный год, вернувший мне молодость? Судьба жестоко наказала меня за то, что я не понял неоценимого подарка, ниспосланного мне. Сейчас меня окружала пустота, вокруг витало слово «смерть», и всюду, везде, всегда я неосознанно приглядывался к женским лицам, в каждом из них ища и находя ее черты.

Нет, внешне ничего не изменилось ни во мне, ни в моей жизни — все те же педсоветы, те же заседания в роно, в гороно, сообщения в Доме учителя, по-прежнему я верчусь, функционирую, произношу привычные слова — и никому не ведомо, как трагически кончилась моя вторая, тайная жизнь. Только проницательная Алла Дмитриевна видит, что я не живу, а болею, и беспокоится, и советует сходить то к одному врачу, то к другому, то пичкает настоями всевозможных трав.

— Ты заработался, — сказала Алла Дмитриевна, — нервишки пошаливают, надо лечить нервишки.

И однажды заехала за мной на такси в школу, решительно сообщила, что узнала адрес одного старого врача, который вылечивает похожие недуги. Я не стал возражать, сел в машину, и мы помчались куда-то на окраину Москвы.

В старом деревянном доме жил старик-старичок, врач-исцелитель. Он вышел на крыльцо нас встречать, и, увидев его, я ощутил, как мурашки пробежали по телу: передо мной стоял, протягивая ко мне руки, мой давным-давно умерший отец. Да, это был он и голосом, и обликом, постаревший за долгие годы нашей разлуки, — мой отец, который никогда не умирал во мне, хотя я и забыл его, живя своей жизнью.

— Иди сюда, сынок, — сказал он, протягивая ко мне хрупкие, старые руки.

Я припал к ним и сразу почувствовал покой на душе, забвение всех своих забот и волнений. Я чувствовал себя ребенком, маленьким мальчиком и в то же время уставшим, стареющим человеком, прошедшим по долгой дороге жизни и вернувшимся к своим истокам. Блудный сын в рубище, усталый сердцем, обманувший себя самого, я наконец-то возвратился в отчий дом… Седой, дряхлый, всепрощающий отец гладил меня по — увы! — тоже уже седеющей голове.

— Кто тебе сказал, сынок, — говорил он, — что я все могу? Все болезни в нас самих.

Мы прошли с ним в дом, оставив Аллу Дмитриевну во дворе. В большой комнате было пусто — стол стоял, кровать, вот и все. Пахло тут теплыми, прогретыми на солнце сосновыми бревнами. Старик принес табуретку, усадил меня.

— Отдохни, успокойся…

Он сел на кровать напротив и, щурясь и улыбаясь, смотрел на меня с той самой отцовской открытой улыбкой, которую я тут же вспомнил, и ощутил, и ужаснулся, потому что память воскресила во мне то, что я забыл. Эта отцовская улыбка, слегка смущенная, даже виноватая, всегда раздражала меня. Я стыдился отца, его необразованности, неумения выражать свои мысли, косноязычия его, стыдился того, что он всего-навсего дворник, не сумевший добиться никаких жизненных благ, стыдился и того, что он даже со мною держался почти с подобострастием, как держался со своим начальством.

…Он даже умер с этой виноватой, извиняющейся улыбкой, стыдясь, что доставляет мне хлопоты, ибо я был так занят важным делом: сдавал выпускные экзамены за десятый класс в школе, сидел, решал задачки по геометрии. Он вошел со двора, сел на диван, сказал, тяжело дыша:

— Сынок, водицы бы, а? — и посмотрел на меня тоскующим, извиняющимся взглядом.

Я принес ему воды, от него пахло луком, он любил лук, крошил его во всякую еду, и потому от него всегда исходил запах лука, резкий, неприятный, смешанный с запахом махорки. Он выпил воду, отдал мне чашку и сказал:

— Учись, сынок, учись…

— А я что делаю? — ответил я, сердясь, и вернулся к своим занятиям.

Я решал задачки, а он тихо умирал за моей спиной, боясь нарушить мою сосредоточенность. Так и умер без звука, без стона, тихо, не помешав мне…

От старика тоже пахло луком и табаком, но запах этот не казался мне скверным, наоборот, этот запах был дыханием жизни.

— Ты ждешь награды? Зачем? — спросил старик. — Ты еще не понял, что стать героем может любой при особых обстоятельствах? Ведь велик только тот, кто велик в своей ежедневной, обыденной жизни. Зачем тебе награда?

— Какая награда? — воскликнул я. — Я не жду никакой награды.

— Ждешь, — сказал старик, — не обманывай себя. А ведь награды без наказания не бывает, и счастья без несчастья не бывает, и жизни без смерти тоже не бывает.

Я почти не слышал его слов, потому что слушал его голос, забытый голос отца, вдыхал запах лука и табака, возвращаясь в давно ушедшее время, с тоской думая, что в прошлом уже ничего нельзя исправить, и ничего нельзя вернуть оттуда, и никогда уже мне не вымолить прощения у тех, кто ушел из этой жизни.

— Иди, сынок, — сказал старик.

Мы ушли. Алла Дмитриевна совала ему какие-то деньги, но он не взял.

— Мне ничего не надо, все у меня есть…

Ощущение просветленности и покоя долго, многие дни не оставляло меня. Время приносит забвение и исцеление от всех бед и всяческих болезней. Время бежало, прошел год, и та пустота, которую я чувствовал как зияющую рану, тоска и печаль, охватившие меня, ушли, растаяли, как туман…

Наверно, я так бы и дожил свой век, вспоминая этот стремительный год, в котором зажглась и погасла, промелькнула Иринина жизнь как случайный эпизод, как печальное происшествие. Наверное. Если бы снова не поехал в Заволжье, на свою и ее родину.

Я остановился в том старом доме, где останавливался прошлый раз, отдохнул с дороги и, хотя были уже сумерки, пошел искать дом Аристарха Безденежных.

Память не подвела меня, дом этот я нашел быстро. Окна и двери были забиты досками. Калитка, ведущая во двор, тоже была заколочена. Однако стоило мне посильнее толкнуть ее, как гвозди со скрипом, со стоном поддались и калитка открылась, пропуская меня на заросший высокой травой двор.

Здесь, в этом доме, в этом дворе, она выросла, тут неведомый мне Аристарх Безденежных качал ее на ноге, как на качелях, подбрасывая к небу, и она визжала от восторга и сладкого страха. Нет, это не ее, это меня подбрасывал мой отец в давние-давние времена, и не здесь, а в московском душном дворе. Мы были тогда еще едины, я и мой отец…

Я отодрал доски от двери, легко отодрал и вошел в дом. Там стоял мрак, только сквозь щели заколоченных окон длинными тугими полосами пробивалась лунная, мертвенная пыль, пахло сыростью. Я зажег спичку, увидел стол посреди комнаты, покосившийся шкаф, от которого исходило тихое шуршание, словно бегали в нем тараканы. А может, и бегали?.. Спичка погасла, и тьма стала еще гуще, еще жутче. Я споткнулся обо что-то мягкое, мне даже показалось, что-то живое шевельнулось у моих ног, и замер, испугавшись. Снова зажег спичку и увидел на полу истлевший тюфяк. Выругавшись, я пхнул его, и в лицо мне ударило пылью, грибной плесенью. Старый, истлевший тюфяк…

Дом был мертв. Все в нем было мертво, пропахло тленом… Зачем я вошел сюда? Мне было и жутко, и печально. Дом погибал, погиб уже без своей хозяйки. Паутина обвила мне лицо, она приклеилась к моим губам и щекам, я не мог ее отодрать, она стянула лицо как маской. И вдруг я ясно услышал женский голос: «Кто тут?» То ли с улицы, то ли из глубины дома, из самих его стен, женский голос испуганным шепотом вопрошал: «Кто тут?» — а я молчал, окаменев от ужаса: это был Иринин голос, это она спрашивала меня. Я боялся шевельнуться, но ноги не держали меня, и я опустился на трухлявый, вонючий тюфяк, напрягшись, призвав себе на помощь весь здравый смысл, понимая, что не может быть того, чего не может быть, и в то же время чего-то еще ожидая. Чего? Голос не повторил больше своего вопроса. Наваждение ушло, но ощущение жути осталось: я слышал ее голос, явственно слышал и ошибиться не мог, приняв чей-то другой голос за ее.

Я сидел на тюфяке, все тело мое зудело, чесалось, но я не решался пошевелиться, да и не мог: руки и ноги сковало холодом. Тьма была, лунная полоса отбрасывала слабую тень от забитого окна. Крестообразная тень эта лежала на полу возле моих ног. Будто в сырой, холодной могиле я сидел, погребенный здесь заживо, паутина, которую я так и не смог отодрать, заклеила мне рот.

Наконец я сумел встать и осторожно, боясь собственных шагов, на цыпочках пошел к двери, во двор, шатаясь, выполз на улицу…

Я долго спал, а когда проснулся, день уже был в разгаре, солнце стояло высоко, и казалось, что ночью мне приснился страшный сон, не наяву это было — могильная темнота Ирининого дома, вонь трухлявого тюфяка, настороженный шепот: «Кто тут?» — и ужас, который я испытал.

Моя хозяйка из большой, тяжелой лейки поливала огород. Она в этом году не поехала в Белоруссию, на могилу сына. Может быть, и поехала, если бы знала, что я намереваюсь к ней приехать, но я и сам не знал, приеду ли сюда. Да и теперь не знал, зачем приехал. В самом деле, зачем?

Хозяйка поливала огород, возле сарая петух гонял кур, на заборе сидела кошка, лениво смотрела на их суетливую беготню. Я умылся во дворе, за домом, из рукомойника, охая и ахая от холодной колодезной воды. Здесь, в огороде, была превосходная колодезная вода, та самая живая вода, возвращающая к жизни даже мертвых.

Ночной кошмар рассеялся, все, что случилось, было игрой ночного города, сейчас же, днем, я знал: даже самого дома Ирины, заколоченного досками, может вообще не оказаться, а вместо него будет стоять винный или табачный ларек или будка «Союзпечати».

Интересно, сохранился ли ларек «Пиво — воды» на Инженерной — Советской улице? Или его не было, как, может быть, не было и дома, где будто бы умер мой однофамилец Владимир Васильевич Махонин? Неужели я на самом деле верил в таинственные метаморфозы этого городка, живущего двойной жизнью — ночной и дневной? Не во мне ли самом эти метания кривды и правды, темноты и утренней свежести, старости и молодости? Не во мне ли они?

Я не сразу нашел дорогу к Инженерной улице, память подвела меня, я поплутал по городу, но наконец увидел знакомый ее изгиб, тихие домики с расписными наличниками окон, полынь возле заборов, чугунные тумбы водоразборных колонок, пустые скамейки рядом с калитками. Собаки лаяли где-то в глубине дворов, я не видел их, и они не видели меня, но шаги, наверно, слышали и предупреждали меня, что они на страже, справно несут свою службу…

Дом № 27, который, как я помнил, стоял здесь только ночью, а днем вместо него возвышалась облепленная мухами пивная палатка, был на месте, сейчас, в середине дня, облитый солнечным светом. За забором змеилась в глубь сада дорожка, посыпанная желтым песком, благоухали розы, на густых старых яблонях наливались яблоки, за садом виднелся дом, терраса, в раскрытых окнах ветер шевелил занавески. Я толкнул калитку, она не скрипнула, подалась легко, и песок под моими ногами не зашуршал, когда я ступил на дорожку. Я шел по ней беззвучно, и когда уже почти дошел до дома, женский голос спросил:

— Вы что-то ищете?

Я обернулся. В тени яблонь, прикрытая их мощными ветвями, сидела в знакомом мне кресле-качалке старая женщина в голубом халате, и вся она была голубая, руки, истонченные старостью, тоже были голубыми, под тонкой, прозрачной кожей виднелись сплетения голубых сосудов, и волосы ее отливали голубизной, и глаза ее не выцвели с годами, они светились синевой.

— Нет, — сказал я, — то, что я потерял, уже никогда не найду.

— Ну что вы, — она засмеялась легким, непринужденным смехом, — нет ничего такого, что нельзя снова найти.

— Извините, — сказал я, — мне хотелось взглянуть: ведь в этом доме жил когда-то Владимир Васильевич Махонин?

— Почему же «жил»? — спросила она. — Он и сейчас живет. Физическая смерть разве забвение? Вы знали его?

— Нет… Но я тоже Махонин Владимир Васильевич.

Она пристально посмотрела на меня, без любопытства, но изучающе, заинтересованно:

— Что же, смотрите, молодой человек.

— Спасибо.

— За что же, помилуйте! — воскликнула она.

— За «молодого человека».

— А разве нет? Или я и вам кажусь дряхлой развалиной?

— Ну что вы! — сказал я. — Вы дама средних лет, приятная во всех отношениях.

В самом деле, она была стара, и в то же время старухой ее не назовешь. Благородная стать была в ее облике, в осанке, движениях, голосе, в живых глазах.

— Мне, голубчик, восемьдесят два года. Я знаю то, чего не знала раньше: не существует ни молодости, ни старости. Есть болезни, есть усталость души. Старость — это душевная усталость, усталость мысли, чувств. Молодость и старость неотделимы, они вместе живут, как утро и вечер, правда и неправда, страх и отвага. Мне восемьдесят два года, молодой человек, я и стара и молода. Владимир Васильевич и умер, и живет. А иначе и быть не может: чтобы познать счастье, надо изведать несчастье. Принимая жизнь, надо принять и смерть. Не так ли, друг мой? Ну, идите, идите в дом…

Я поднялся на знакомую мне террасу. Ничего в ней не изменилось за много месяцев — на столе стоял самовар, в высокой вазе цветы. Открытая дверь вела в длинный коридор, в конце которого виднелась другая дверь.

Я толкнул ее, она скрипнула, и распахнулась, и вывела меня на другое крыльцо с другой, противоположной стороны дома. Я увидел неогороженный пустырь, подступавший прямо к стенам дома, палатку «Пиво — воды» вдалеке и бочки, бочки вокруг нее. Эта улица, куда я сейчас вышел, была почти точной копией той, на которую дом № 27 обращен фасадом. Действительно, чудес не бывает: в прошлом году я блуждал, значит, по разным улицам, принимая их за одну и ту же. Ха-ха, вот и все чудеса, и все сказки. Все объяснимо. Как жаль, что уже нет сказок! Впрочем, не рано ли я отрекался от сказок?

Я вернулся по коридору на террасу, в сад, где сидела в яблоневой тени старая голубая дама, верящая в то, что только тот мир реален, который, как расхожая монета, имеет две стороны, и обе натуральны, обе настоящие, обе одновременно — и день и ночь, и утро и вечер, и старость и молодость.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, голубчик, — ласково проговорила она.

И все-таки почему в этом городе, и только тут, где я когда-то родился, именно тут охватывают меня ощущение тревоги и неясные какие-то томления, похожие на угрызения совести, что ли, хотя мне не в чем ни укоряться, ни совеститься? И только тут я вспоминаю о том, что давно не был на могиле родителей. Так ли я занят (занят, конечно, занят), чтобы в течение многих лет не найти времени поклониться праху отца и матери? Куда-то всю жизнь бегу и бегу и не могу — или не хочу? — остановиться; и все вокруг меня тоже торопятся, спешат, словно опаздывают на поезд. Она тоже спешила на самолет и погибла… Зачем я снова приехал сюда? Не знаю…

Я шел к Ирининому дому, где пережил ночью столько страха. Дом стоял заколоченный, у калитки росли чертополох и полынь — печальная, мертвая картина. Рядом с этим домом, с одной и с другой стороны, жили живой жизнью соседские дома: дым валил из трубы одного, ребенок играл со щенком, урчала свинья, девушка полола грядки в огороде другого дома. Я не видел ее лица, но изгиб шеи, плечи, пучок волос на затылке напомнили мне Иру — все молодые женщины были похожи на нее, во всех девичьих лицах я находил ее черты, и эта всей фигурой напомнила мне ее…

Я стоял, смотрел, она почувствовала, наверно, мой взгляд, выпрямилась, Ирининым знакомым жестом поправила волосы и обернулась…

Это была она, Ирина.

Нет, я не ощущал ни страха, ни удивления. Это странно, невероятно, но я и в самом деле не испытал того, что, кажется, должен был бы испытать человек, увидев перед собой живым того, кто был мертв. Я окаменел, даже сердце не дрогнуло, стоял и смотрел на нее.

— Ну что вы смотрите так? — сказала она. — Это я, я. Здравствуйте.

Я не мог двинуться. Да, это была она. Воскресшая? Или никогда не умиравшая? Я еще не понимал, что произошло, но знал уже, что обманут. Как, каким образом, почему обманут — не в этом суть, всему найдется объяснение, и это ощущение прежде всего было во мне, а не удивление, не радость встречи с нею. Я себя пожалел за то, что пережил так много и так попусту.

— Бог мой, ну что вы так смотрите? — воскликнула она. — Это я, честное слово.

А я никак на нее не смотрел, я и видел ее, и не видел, я себя оплакивал. Что я мог ей сказать? Ничего я не сказал, прошел мимо, едва держась на ногах от ощущения не радости, а несчастья, обрушившегося на меня. Да, в самом деле, даже признака радости, что она жива, что смерть ее — это какое-то наваждение, недоразумение, не мелькнуло у меня. Слезы душили меня, я себя оплакивал, то потрясение, которое испытал, старый дурак, узнав о ее гибели, те чувства, владевшие мною потом все время, постоянную душевную неустроенность, словно я был виноват в ее смерти. Ведь если тогда живую я не сумел ее полюбить, то мертвую в своих воспоминаниях почти любил. «Что произошло, как, каким образом она жива, невредима, если самолет погиб?» — эта мысль даже не мелькнула у меня. Я шел, едва переставляя тяжелые ноги, она была жива, а я — мертв.

Я был выпотрошен, опустошен и, добредя до дому, свалился на постель не раздеваясь и заснул. Проснулся уже в темноте, выпил стакан молока из погреба, но не остудил сухость во рту, то болезненное горение, которым был охвачен, как при высокой температуре.

В ночной полутьме я сидел на крыльце без мыслей, без чувств, то ли дремал, то ли в самом деле был болен…

На улице раздались шаги. Я не то чтобы узнал их, я скорее почувствовал, что это она идет. И в самом деле увидел у калитки в свете фонаря Ирину. Она вошла во двор, села рядом со мною на крыльце. Она молчала. И я молчал.

— Ты же мертва, тебя нет, — наконец зло сказал я. — И это не ты, а ведьма, привидение. Ты — оборотень.

— Не надо, — проговорила она хрипло. — Зачем так? Не надо меня оскорблять.

— Какие уж тут оскорбления! — воскликнул я. — Я восхищен! Я спрашиваю: ты — оборотень?

— Самолет сделал посадку в Энске, сказали — на три часа, я уехала в город погулять, вернулась — он уже взлетел на моих глазах и на моих же глазах загорелся, упал и взорвался. Все погибли. А я осталась, одна. Чуть с ума не сошла. Я бежала из аэропорта, все документы мои остались в самолете. Хотела вернуться в Москву, и даже купила билет, и поехала, но в дороге решила, что в Москве мне нечего делать. Добралась сюда, хотела дом продать, не нашла покупателей, забила окна, двери, отправилась все же в Москву. Уволилась. Получила документы. Вы хотели, чтобы я исчезла, вот я и исчезла… Вы ходили сегодня ночью в моем доме? Вы?

— Я ходил, я… Но почему ты не спросишь, что я испытал, узнав о твоей гибели? Зачем ты так жестоко солгала мне?

— Я не лгала, — помолчав, ответила она сухим, жестким тоном. — Наоборот, я ушла от лжи…

— От лжи? — воскликнул я. — От какой лжи?

— Господи! — жалобно сказала она. — Не надо! Я и улетала-то тогда и в Москву не вернулась потому, что объясняться не хотела, не могла. И сейчас не надо. Вы не поймете меня. Простите. Я вас любила, очень любила…

— Спасибо. — Я усмехнулся.

Однако слова ее пробудили то, что жило во мне в глубине души. А может, самолюбие мое было задето? Но я понял, что далеко не равнодушен к этой девочке. И теперь, потеряв ее и снова обретя, я испытывал одно только желание — дотронуться до нее, прикоснуться, забыться, прижавшись к ней… Что называется любовью — не знаю, но, может быть, все, все, что я пережил, перечувствовал возле нее за весь этот год — и раздражение к ней, и неприязнь, и редкий покой вечерних прогулок, и сияние ее глаз, смотрящих в мои глаза, и потрясение от ее гибели, — все то, что я никак не хотел называть любовью, на самом деле и было любовью.

— Благодарю, — повторил я, — но за что же ты так со мной?

— Не надо, — сказала она, — я же говорю: я убежала, чтобы не объясняться…

— Почему? — Я взял ее руку, уткнулся лицом в ее ладони, пытаясь поцеловать их. — Ира, девочка моя, почему?

Она мягко, но настойчиво отстранилась.

— Все потому, — сухо сказала. — Не сотвори себе кумира — это правда. Я любила вас слепо, а потом — как, сама не знаю! — прозрела, что ли.

— Объясни, я ничего не понимаю! — воскликнул я в отчаянии.

— Не знаю, простите, пожалуйста, не знаю, не могу ничего объяснить… Вы единственный человек, которого я любила в своей жизни. И не знаю, полюблю ли кого-нибудь так… Я ничего не могу объяснить. И не хочу. Не надо объяснений. Вы тяготились мною. Я ушла. Зачем же вам мои объяснения?

— Что ты мелешь? — сказал я, разозлясь. — Заманивала, заманивала меня в свою западню, и когда заманила и я уже висел на крючке, как глупая рыба…

— Как кто? — спросила она, в ее голосе была усмешка.

— Рыба, — почти заорал я, — глупая рыба! Есть такие, в воде живут. Карась, окунь, щука, нототения! Зачем ты устроила эту комедию? В чем я виноват перед тобою? Говори! — Я схватил ее руку и сжал так, что даже моим пальцам, впившимся в ее тело, стало больно.

— Мне больно!

— Говори! — повторил я, почти ненавидя ее в это мгновение.

— Ну зачем же так? Зачем? — Она выдернула руку и, отстранясь от меня, заговорила быстро, сердясь, распаляясь с каждым словом: — Вы хороший, добрый, мягкий человек. Но слабый. Думаете одно — делаете другое, улыбаетесь тем, кого ненавидите. Или не так? Так, так. Плывете, плывете по течению не оглядываясь… Я придумала вас. Войну прошли, ничего и никого не боитесь, рыцарь без страха и упрека… А вы… Во что-нибудь вы верите?

— Бред какой-то! — воскликнул я.

— Нет, не бред, — сказала она, в голосе ее были слезы. — Вы хороший человек, но почему у вас в жизни двойная бухгалтерия? Да, конечно, так многие живут, я сама такая. Но разве в этом утешение? Я ушла, потому что не могла это сказать вам, сил не было, да и какое право я имею говорить вам такое.

Все, что она говорила срывающимся голосом, почти не трогало меня, потому что ко мне не относилось. Это она не обо мне говорила, а о другом каком-то человеке. Конечно, была в ее словах какая-то малая, мельчайшая доля правды, но эту мельчайшую частицу правды с таким же успехом можно приложить к миллионам других людей. Ей ли судить мою жизнь? Я уже прожил свой век, и прожил добропорядочно, ее молодой максимализм — пустое толчение слов. Живя с другими людьми, надо приспосабливаться к ним. А как иначе? Я никого не обидел в своей жизни, не оскорбил, не нажил, слава богу, врагов…

Впрочем, нет, ее слова задели меня. Задел ее шепот: «Я разлюбила вас», в этом все дело — «разлюбила». Если быть до конца честным с собой, то, конечно, ее любовь не нужна мне, мне хватало воспоминаний, и все же это жесткое «разлюбила» было как удар, как пощечина. А все остальное — слова, слова, в которых так мало смысла…

На улице в пустой, гулкой тишине громко заблеяла коза, и над забором появилась рогатая морда, поймала яблоневую ветку, торопливо стала сжевывать с нее листья.

— Ах, господи! — воскликнула Ирина. — Откуда взялась, Андромеда? Я ее целый день ищу, — сказала она и побежала к калитке. — Домой, душа пропащая, домой!

Но коза была проворнее, она отщипнула последний лист и побежала вдоль улицы, слышалось только глухое постукивание ее копыт.

— Ну, заяц, погоди! — крикнула Ира, устремляясь за нею…

Я вернулся в дом, лег и, хотя думал, что не смогу заснуть до утра, заснул тут же, сразу же, как только голова коснулась подушки.

Куриное радостное квохтание разбудило меня, курица ходила под окном и орала, хвастаясь, что снесла яйцо, я прогнал ее, бросив в нее спичечным коробком. Было веселое, солнечное утро, недавно прошел дождь, влага испарялась с деревьев, с травы, радуга-дуга висела в небе. С крыши в бочку капала вода, плюхалась капля за каплей — тук-тук, по сырой земле ползли сытые черви, куры лениво охотились за ними. Петух застыл возле лужи, из клюва у него висел, изгибаясь, длинный червь, ни проглотить его, ни выплюнуть петух никак не мог.

Благостное утро, и на душе у меня было благостно. Душа была охвачена радостью всепрощения. Я не обижался уже на Ирину. Зачем мне на нее обижаться? Я простил ее, я старался ее понять, хотя и не мог понять. Глупая девочка, она не права, нет. Что она наговорила? Как жестоко и несправедливо судила меня. А за что? Я человек, я такой, как все, как многие. Она не ошиблась во мне, она не поняла меня. Главное же — понять человека. Ничего нет легче и ничего нет труднее — понять человека. Я знал, мне нужно объясниться, я должен с ней объясниться, я простил ее за те страдания, которые она принесла мне, моя прошлая боль не столь уж и велика теперь.

С этими чувствами я и пошел к ней. Меня встретила ее соседка, та самая женщина, с которой мы хоронили Аристарха Безденежных.

— Ой, а ее нету! Уехала. Раненько сегодня подхватилась и укатила. Кто же ее знает куда? Приехала дом продать, покупатель нашелся, не продала, «пусть так живут» — сказала и фью, ускакала.

…Я никогда больше не видел ее, она сбежала, куда — не знаю.

Годы идут, жизнь катится к своему пределу, фронтовая рана от вражеской пули давным-давно зажила, но ранение, которое нанесла мне дочь Аристарха Безденежных, ноет и ноет, а чем его лечить, не знаю… Слова ее жгут меня… Отчего я так часто и так смятенно вспоминаю их? Время бежит, бежит, а я не могу ее забыть.

Неужели я люблю ее? Нет, не люблю. Или ненавижу? И ненависти нет у меня.

Тогда что же?..

1980

ВОСПОМИНАНИЕ О ПРЕКРАСНОЙ УНГАРИИ

Повесть

Самолет оторвался от земли и начал поднимать меня в дали небесные. Внизу плыли игрушечные деревянные домики, озера, дороги, автомобили, клочья бестелесных облаков, все плыло подо мной, освещенное солнцем. Самолет ли это летел или я сам парил над бесконечной игрушечной землей, несся над нею, и грудь мою распирало от восторга? Именно сейчас, в эти минуты я вспомнил, как много лет назад на фронте точно так же летел во сне в высоком небе. Я был еще так молод, мне еще часто снились детские сны, будто я, как птица, лечу в воздушном пространстве. Мне снилось, что я парю возле облаков и вижу весь мир, всю родную землю, исполосованную окопами и бомбовыми воронками. Я летел, а вокруг в небе, разрывая в клочья облака, рвались зенитные снаряды. Земля была враждебна мне, пыталась уничтожить меня, и я поднимался все выше и выше, в глубь вековечного пространства. В какие дали я мог бы улететь, не знаю, но очнулся в давно ставшем мне домом блиндаже, вырытом глубоко в земле, стиснутый телами уставших после многих бессонных ночей таких же, как я, молоденьких, еще не забывших детства солдат. Этот полет во сне над военной землей я потому, наверно, запомнил, что он был как предчувствие: прошло несколько часов, и разорвавшийся снаряд вознес меня к небу. Я уже наяву увидел в какое-то мимолетное мгновение внизу, под собой, окутанный дымом, вертящийся, как игрушечный волчок, земной шар и грохнулся на него, и земля задрожала, словно от землетрясения, а я не испытал в это единственное реальное мгновение полета ни страха, ни восторга, ни удивления, ни сожаления оттого, что эти секунды, возможно, последние в моей жизни.

Сейчас самолет парил над доброй землей, над ее лесами, реками, полями, над крышами домов ее жителей, над стадами коров, земля была бесконечной, единой: не было ни границ, ни заборов, разделяющих людей, земля была первородной, как тысячелетия назад, государства плыли подо мной, и были они — ну разве не чудо? — как сестры похожи друг на друга в сентябрьском предосеннем наряде.

Наконец самолет стал спускаться, коснулся колесами аэродромного бетона и покатился по венгерской земле.

Что это за страна такая Венгрия, в которую я прилетел?

Очевидно, я был плохим, нелюбопытным учеником в школе, потому что ныне, вспоминая, что же я знал о стране, носящей название Венгрия, в свои школьные тридцатые годы, не могу ничего вспомнить. Ничего я не знал. Ее словно и не было, были другие страны: далекие, застроенные небоскребами Соединенные Американские Штаты, в Европе же была борющаяся с фашизмом Испания, ну, Франция еще была, Англия была и, конечно же, Германия. Венгрия? Это осколок бывшей Австро-Венгерской империи, где забитым народом в городе Будапеште управлял некий честолюбивый Хорти, имевший, на смех всему миру, звание адмирала, хотя никаких морей и океанов в его государстве не было, кроме озера Балатон. Хорти, Балатон, Будапешт — вот и все, что мне было известно тогда о Венгрии.

Однако Москва была наполнена Венгрией, впрочем, этого я не то чтобы не знал, но не отмечал в своем сознании, ибо все это хотя и было венгерским, все же принадлежало всем и было нашим, своим, неотъемлемой частью московской жизни. По радио, в концертных залах, в театрах звучала музыка Листа, Кальмана, Легара.

Москвичи напевали арии из любимых оперетт «Баядера», «Марица», «Веселая вдова».

Мои родители всех нас — и сестер моих Таню и Лелю, и меня — упорно учили музыке, но мы быль малоспособны, никто из нас не стал музыкантом. Таня часто играла одну и ту же музыкальную пьесу, и всегда, даже в незрелом ее исполнении, при первых же тактах я словно бы замирал, прислушиваясь. Даже тогда меня, ребенка, охватывало ощущение призрачности, завораживало какой-то печалью, и я стихал слушая, Сквозь печаль прорывалась радость жизни, и опять грусть, и опять добрая радость бытия. Нет, в то время я ничего этого не понимал, я только ощущал красоту ритма и чистоту звуков. Так было и в ранней юности, и потом, когда я пришел с фронта, а Таня возвратилась из армии, где всю войну проработала в госпитале медицинской сестрой. Теперь она совсем уже редко садилась за пианино, но, когда садилась, неизменно играла все ту же мелодию, все одну и ту же пьесу, словно ничего другого не знала, а может, и вправду не знала, не умела. И, как прежде, первые такты обволакивали меня, и, что бы я ни делал, я будто цепенел, превращаясь в эти необъяснимые мгновения в другого человека — возвышенного, благородного, полного чистых намерений и надежд.

Эта музыка называлась «Венгерский танец».

Тогда в детстве я не знал, кто ее написал. А написал ее немецкий композитор Брамс. Впрочем, какое это имеет значение? Теперь, где бы я ни слышал эту мелодию, я слушаю ее с тем же чувством, однако ныне в этом нежном танце живет для меня не только грусть воспоминаний о детстве, о давно ушедших из этого мира родителях и сестрах, но и память о той Венгрии, которую я узнал — гордую, свободолюбивую, веселую и грустную…

Страна, которая в тридцатые годы вызывала особое внимание, была Германия. Во всех школах преподавали немецкий язык, язык Гете и Тельмана. В школе, где я учился, немецкий нам втолковывала Эмма Фридриховна Рудгерс, милая изящная молодая женщина, которую мы любили не только за ее хрупкость, но и за то, что она оттуда, из Германии, с родины Маркса и Энгельса, из страны, где у нас, советских людей, верные, самые многочисленные друзья по классу, немецкие коммунисты. Я хорошо помню, как потрясенная Москва хоронила Клару Цеткин, легендарную немецкую коммунистку, как мама вела меня, девятилетнего мальчика, за руку по скорбному Колонному залу Дома Союзов мимо гроба, чтобы я приобщился не столько к духу скорби, сколько к духу единства между нашими народами.

В Германии уже был Гитлер, уже полыхали костры из книг, но мы знали, что все это временно, что немецкие рабочие победят. Мы верили во всеобщее братство людей труда. Мы провожали нашу хрупкую Эмму Фридриховну после уроков домой и, прощаясь, поднимали над головой сжатые кулаки, говоря: «Рот фронт». «Рот фронт, киндер», — говорила она, улыбаясь, светясь любовью к нам.

Я вырос в центре Москвы в огромном доме, где когда-то, в начале века, была, наверно, гостиница — в бесконечных коридорах располагалось с десяток квартир. Дверь в дверь с нашей квартирой была комната, где жила добрая немка фрау Ластенек с сыном Эриком. Фрау Ластенек служила прислугой в немецком посольстве, а Эрик работал там шофером. К ним в гости иногда приезжал из Германии то ли родственник, то ли просто знакомый пожилой немец, который любил разговаривать с нами, детьми, хотя по-русски он знал всего несколько слов. Однажды он поймал на своей простыне жирного клопа, вынес его на белой бумажке в коридор, долго смеялся, показывая это насекомое, напившееся его крови, всем соседям, и весело говорил:

— Дойчланд нихтс клопе… Их вин ин Будапешт. Будапешт клопе, Москау клопе — брудер, братья, сестрья. Злой клопе, колоссаль клопе, зер гут экземпляр, короший клопе…

Так я узнал еще одну достопримечательность венгерского государства.

А потом была война, был фронт, было ощущение обмана, предательства, которое совершили надо мною московская соседка фрау Ластенек, ее сын Эрик, заезжий их родственник, восторгавшийся русскими клопами, и хрупкая учительница Эмма Рудгерс. Была ненависть ко всем, кто пришел к нам с оружием, и долгое, похожее на затянувшуюся болезнь преодоление этой ненависти после окончившейся войны.

Ненависть — совсем не то чувство, которым должен жить человек. В детстве и в юности меня и моих сверстников учили другому — добру, равенству всех людей, населяющих землю, и не потому ли нам сначала так трудно, так страшно было стрелять в других людей? Война принесла в мое сердце ожесточение, ненависть, стремление мстить. Убить человека трудно и легко: пуля летит и вонзается в чужое сердце, и ты горд — еще один враг, осквернивший твою землю, твое доверие, мертв. Это тоже добро — убивать. Война смешала все понятия и все истины: ненависть назвала добром, добро — ненавистью…

Я вернулся с фронта еще в разгар войны после контузии и долго болел. Мои родные были в эвакуации. В квартире фрау Ластенек жила с двумя мальчиками вдова погибшего на фронте солдата. Вещи фрау Ластенек — ее шкаф, комод, стулья — по предписанию домовых властей — расплылись по соседским квартирам во временное пользование, возможно, фрау еще вернется в свое жилье. У нас в комнате стоял ее массивный дубовый стол, добротный, тяжелый, неколебимый, Он был ее столом, верным ее слугой, ведь вещи, как и собаки, становятся рабами своих хозяев, и не хотел служить мне. Когда я проходил мимо, он ударял меня зло и коварно и делал вид, что это не он давал мне хорошего пинка, а я сам стукался о него из-за своей неуклюжести. Тарелки падали с него, хотя он был необъятен, но тарелки сдвигались на край и летели на пол, раскидывая скудную мою еду. Стол был немецким слугой, и меня он ненавидел, как ненавидел его и я.

Но война кончилась, фрау Ластенек не вернулась за своими вещами, стол смирился с ее исчезновением, капитулировал и, забыв прежние распри, стал верой и правдой служить нашей семье.

На нем-то лет через двадцать после войны я и решился написать один из своих рассказов о том опустошении, которое оставляет в солдатской душе война. Рассказ был маленький, несколько страничек на машинке, и, помучавшись над названием, решив, что лучше, чем «Случай в особняке», не придумаю, понес в «толстый» журнал, где ко мне отнеслись по-доброму, хорошо отнеслись. И в самом деле рассказ быстро прочли, похвалили и вернули мне. Я не стал спрашивать, почему вернули: насильно мил не будешь, с молодых лет я понял, что выяснять отношения и в личных делах и в делах издательских бессмысленно. Моя рукопись — это мое дитя, мой ребенок, недостатки и достоинства которого, может быть, яснее ясного видны мне самому. Я верю в него, в мое единственное дитя, верю в его честность, чистоту и правдивость. Конечно, я могу провести с ним кое-какую воспитательную работу, но переделать его натуру уже не в моих силах. И я молча забрал свой «Случай в особняке» и положил его дома в ящик стола, не понес я его продавать другим купцам, я не умею торговать.

Прошло несколько лет, и однажды мне позвонили из этого журнала и ласково, словно любовь наша и не нарушалась никогда, спросили, не смогу ли я сегодня зайти, приехала из венгерского журнала «Корташ» сотрудница, она читала какую-то мою книгу и хотела бы побеседовать со мной. Главный редактор очень просит, чтобы я пришел. «А он сам будет?» — спросил я, мгновенно вспомнив, что главный редактор не читал моего отвергнутого рассказа. «Будет», — ответили мне.

Я взял рассказ, поехал в редакцию, попросил главного прочесть и пошел беседовать с венгерской гостьей.

Она пила кофе, курила, зачем-то спрашивала меня, что я думаю о том-то и том, и я с умным видом говорил иностранной гостье будто бы умные, но в общем-то банальные вещи. А она пила и пила кофе, и курила, курила, и я удивлялся, как позволяет здоровье этой не очень-то крепкой на вид красивой женщине поглощать столько яда. Я недавно бросил курить, накурившись до облитерирующего эндартериита, и зарекся пить кофе, потому что одно время, пытаясь стимулировать творческий процесс, так наглотался этой черной жидкости, что кофе стал действовать на меня как снотворное — выпью чашечку и уже сплю на ходу. И, как всякий, отрекшийся от старых богов, я ханжески осуждал тех, кто исповедовал прежнюю мою веру.

Венгерская гостья была красива, остроумна, она хорошо смеялась, улыбка еще больше красила ее лицо, у нее был приятный голос и очень забавный акцент русского языка. Однако, разговаривая с ней, я все время думал о том, что главный редактор читает мой рассказ, и ждал его приговора. В комнату заглянул заместитель редактора, поманил меня пальцем. Я вышел в коридор, он сказал:

— Будем печатать, но Он просит изменить концовку.

— А зачем? — воскликнул я.

Все дело было в концовке: солдат крадется по немецкому особняку, видит, будто кто-то в вечерней полутьме промелькнул в другой комнате, фашист, наверно, и затаился, стараясь опередить врага, первым выскочить и первым выстрелить в фашиста. И прыгает, и стреляет первым… в свое отражение в зеркале.

— Нет, рассказ лежал столько лет, пусть полежит еще, — сказал я и вернулся беседовать с венгерской гостьей.

Нам обоим надоело вести дипломатический официальный разговор, и мы стали делиться новейшими советскими и венгерскими анекдотами.

Снова заглянул замредактора. Постоял в дверях, подошел ко мне, наклонился, прошептал:

— Он очень хочет напечатать. Уступите.

— Нет, — сказал я нагло, — ни слова, никогда.

— Дело хозяйское, — скорбно проговорил зам и ушел, Но скоро вернулся. — Хорошо, пусть все останется как есть, измените хотя бы последнюю фразу, не ломайтесь, пощадите и Его самолюбие, не капризничайте, Ему очень нравится рассказ…

— Ага, — сказал я мстительно, — а вы забодали.

— Он ждет, — сказал зам.

— Ладно уж, — великодушно согласился я, испытав единственный и последний, видимо, в своей жизни раз торжество над издателями. Я ничего не изменил в рассказе, добавил одну последнюю фразу и пошел провожать венгерскую гостью, которая принесла мне удачу. Ее звали Мария Юхас, она была женой поэта Михая Ваци…

За три часа, пролетев несколько государственных границ и часовых поясов, я оказался в Будапеште, в гостинице «Сабодшаг», в самом центре города, на привокзальной площади. Я вынимал из чемодана и раскладывал множество сувениров — деревянные расписные ложки, русские матрешки, спрятавшиеся одна в другую, знаменитую в то время «Столичную» водку, значки, два пакета с двумя килограммами кофе в каждом. Ах, эти сувениры, я так и не раздарил их, и не только потому, что не знаю, как совать подарки такого рода малознакомым людям, словно расплачиваться с ними за доброту и внимание, но и потому еще, что к тому времени вся Венгрия уже была одарена этими ложками и матрешками, а «Столичной» венгерские жители предпочитали свою «палинку».

Разложив сувениры, я спустился вниз и ступил на будапештскую мостовую.

Наверно, весь мир в какой-то мере стандартен, все города земли похожи друг на друга, как Орел на Курск, Цюрих на Женеву, где я был год назад, Калуга на Владимир. Ведь то удивительное ощущение, что я хожу не по Будапешту, а по вечерней Женеве, мимо ярких витрин, возле которых роятся, как там, так и здесь, толпы зевак, не покидало меня. Но и Рига, город, где я отбывал солдатскую службу до войны и где встретил войну, так же вспоминалась мне, очевидно потому, что и у латышских городов, и у швейцарских, и у венгерского Будапешта одни корни. Это католический Запад не только в архитектуре, но и в облике, в ритме, в образе жизни.

От ярких витрин, от оберток, от пакетов в будапештских магазинах, от пестроты товаров, словно кричащих об изобилии, у меня рябило в глазах, не покидало ощущение праздничности и торжественности. Яркость красок, игра цвета и света радовали глаз и создавали своеобразную красоту, рассчитанную на то, чтобы не только привлечь покупателя, но и обрадовать его. Красота этих витрин, реклам, звон цвета созданы для всех и в то же время, безусловно, обращены именно ко мне одному.

Улицы Будапешта показались мне в тот вечер узкими и шумными от транспорта и многолюдья. Коричневые старые троллейбусы с прицепом пересекали перекрестки, старомодностью своей напоминая давние времена. Они, эти троллейбусы, казались мне несовременными и печальными в своей обшарпанности рядом с новыми домами и уютными быстрыми такси. Трамваи тарахтели мимо гостиницы, у некоторых моторных вагонов прямо снаружи, над передним буфером, висели венки. Здесь так принято — чтобы не измять венок, не мешать в вагоне пассажирам и вообще чтобы удобнее было, вешают венки на моторный вагон, и он движется, словно добрая украшенная лошадь, отнюдь не вызывая печальных мыслей и настроений. Вечерние улицы шумны, многолюдны, как и днем. У витрин магазинов толпятся люди, разглядывая, будто редкостные музейные экспонаты, товары, тут и там идет бойкая торговля жареной кукурузой, в маленьких кафе «эспрессо» пьют пиво и вино, в мясных магазинчиках продают горячие сосиски и колбаски.

Я купил колбаску, которую мне дали с огромным количеством горчицы и здоровенным куском хлеба — все это за пять форинтов, — и умял это лакомство тут же, рядом с двумя парнями и девушками, очень похожими на наших московских. Этот тесный магазинчик мне удивительно напомнил какой-нибудь наш продмаг, где работяги ищут компаньонов на пол-литра. Усталые, торопящиеся, в потрепанной рабочей одежде, толпились тут мужчины, жуя свои сосиски. Правда, компаньонов на выпивку они не искали, а я бы с удовольствием вошел с ними в долю.

Моя гостиница возле вокзала, и потому народ тут чуть небрежнее одет, ибо из провинции приезжают и на работу и на рынок. Комиссионный магазинчик рядом с вокзалом был полон людьми именно такого облика — крестьяне. Старухи в платках, завязанных под подбородком тугим узлом, очень похожи на российских деревенских жительниц. Пожилые супруги выбирали костюм. Муж стеснительно и покорно то надевал, то снимал пиджак за пиджаком под придирчивым взглядом своей жены, которая вертелась вокруг него, не выпуская из рук большой плетеной корзины, задевая этой корзиной других покупателей. Покупатели спокойно терпели удары корзины, а многие даже обсуждали, хорошо ли сидит очередной пиджак на старике, уже вспотевшем от бесконечного переодевания.

Долго я бродил по вечернему городу, ощущая радость оттого, что мир столь велик, столь разнообразен и столь похож во многих мелочах.

Ужинал я в столовой самообслуживания. Еда была вкусной, хотя и наперченной так, что перехватывало дыхание. За большим, во всю стену окном шел мелкий нудный дождь. Рядом со мной неторопливо жевал что-то мужчина в замасленной одежде, воротник его защитного цвета гимнастерки под пиджаком был черен и блестящ, как мокрый асфальт на улице. Лицо обветренно, морщинисто и почти черно, но это не грязь, а чернота прожитого времени. Он вытер хлебом тарелку, посидел, устало и спокойно глядя на сырую улицу, вздохнул и ушел. Рядом с кассиршей, получающей деньги за кофе, сидел мальчик лет двенадцати, наверно ее сын, что-то оживленно рассказывал, курил, она улыбалась ему снисходительной улыбкой. Вошла старушка в широкой старомодной шляпе, спросила меня, можно ли сесть рядом, села, долго пила свой кофе, допила, заказала еще чашечку, но пить не стала, а, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза, задумалась. Через зал к выходу прошел человечек в шляпе, громко прихлопывая в ладоши. Остановился, похлопал сам себе, снова сделал несколько шагов и снова похлопал в ладоши. Пьяный? Да нет, не пьяный, просто ему так хочется, он не рассчитывает ни на чье внимание, ибо всяк тут, в этом заведении, держит себя как ему удобно, он в ладоши хлопает самому себе, может быть потому, что удачно прожил день. Разве не заслуживает аплодисментов хотя бы от себя самого человек, который удачно прожил день?

Вот и я, вернувшись в гостиницу, тоже похлопал себе в ладоши, ибо прожил хороший день, и заснул с ожиданием нового свидания с городом, который — когда и как? — уже задел мое сердце.

Конечно, я человек настроения, но я еще и влюбчив. Всю жизнь был влюбчивым, даже в трамвае меня могла на три секунды очаровать какая-нибудь пестрокудрая девица. С годами сердце мое охладело, но свойство увлекаться осталось. Ныне меня очаровывают города, я покоряюсь им, их своеобычности и даже часто некрасивой красоте.

Вот и Будапешт очаровывал меня с каждым днем все больше и больше, но поначалу он покорял, как ребенка, своей мишурой, внешним блеском, побрякушками витрин и реклам. Впрочем, без этого его тоже нет, и этот блеск тоже его суть, его дыхание. Впечатления мои были будто бы и разнообразны — музеи, театры, выставки, улицы, магазины, — но все же весьма односторонни, ибо железный занавес языка висел между мною и людьми. Уличная толпа двигалась, жила, говорила, но все это было для меня как звук автомобилей, как шум трамваев и не несло никакого смысла, никакой информации. И не потому ли я был почти счастлив, когда в каком-то магазине в шелесте голосов, ничего не означающем для меня, вдруг услышал родную русскую речь. Знал бы я венгерский, не испытал бы, очевидно, столь великого чувства национальной родственности с незнакомыми мужчинами, которые, увы, почему-то шарахнулись от меня, едва я попытался заговорить с ними. Моя экспансивность их испугала? Или не захотели признать во мне родственника?

Нет, мое самоуверенное, заносчивое стремление познать суть города наскоком было бесплодно и смешно. Никогда я, посторонний человек, не пойму его сути, потому что постигнуть это — значит постигнуть душу народа. А душа любого народа скрыта за семью печатями. Мне бы хоть прикоснуться к его великой тайне.

Я был не одинок в Будапеште, по музеям, улицам, издательствам меня водил мой гид, мой переводчик, дарованный мне Союзом писателей Венгрии. Звали его Ференц. «Не Лист», — сказал он, знакомясь. Мы подружились, он был немолод, искренен, темпераментен. Родился он в Ужгороде, входившем когда-то в Австро-Венгрию. Во время войны воевал на восточном фронте, служил танкистом в Румынии. Потом учился петь в Италии. Был солистом Будапештской оперы, в пятидесятых годах даже приезжал в Советский Союз на гастроли. Жена его еще недавно была балериной в каком-то театре во Франции. Несколько лет назад Ференц перенес тяжелую сердечную болезнь и был вынужден оставить сцену. Сын его работал продавцом электромагазина и заочно учился на философском факультете университета.

Ференц рано утром врывался ко мне в гостиничный номер как метеор.

— Доброе утро, утро доброе, — говорил мне, шкафу, столу, графину на столе, моему чемодану, принюхивался к запаху кофе, чмокал языком и садился к телефону.

Пока я умывался, он все звонил и звонил, телефон стонал от его напора, звонить из дому, со своего собственного аппарата, он не хотел, это было неэкономно, ведь каждый разговор оплачивался — на телефонной станции крутился счетчик, стремительно начисляя форинты, а из гостиницы Ференц мог звонить сколько хотел, ибо денежки капали уже из государственного кармана, из кармана Союза писателей. Говорил он, но будто не он, а я.

Затем он брился моей электробритвой, сокрушаясь, что венгерские электротовары дороги, что добротнее, прочнее советских бритв нет нигде на белом свете; он так ласково держал ее в руках, бережно укладывал в футляр, что все кончилось самым естественным образом: уезжая домой в Москву, я подарил ему ее.

Ференц любил сообщать мне по секрету множество сведений. Ну, например, что в прошлом году повысили цены на мясо, увеличили стоимость билета в трамвае, что с жильем еще плоховато, что у Союза писателей нет своей автомашины. По секрету он посоветовал мне в целях экономии обедать в столовой при советском посольстве.

И в то же время он бесконечно любил свой город, был напичкан сведениями по истории Венгрии, превосходно знал живопись, музыку, литературу, гордился своей страной, хотя иногда его прорывало и он начинал поругивать многие непорядки, удивляясь, почему то или иное явление, которое бросается в глаза, не видят некоторые начальники или не хотят видеть. Он был говорлив, темпераментен, порою утомлял и своим напором, и своей эрудицией, я уставал от обилия информации.

Наконец я почувствовал, что перенасыщен общением с ним и мне надо некоторое время побыть одному.

— Ференц, — сказал я, — хочу поехать в Эгер.

— О, пожалуйста, — воскликнул он, — Эгер — старинный город, он основан в одиннадцатом веке, эгерскую крепость в 1552 году не сумели взять турки, несмотря на шестикратное превосходство в силе. Так был положен конец мифу о непобедимости турок. Я покажу тебе много интересного…

— Нет, я поеду один.

— Один? — он испугался. — Как это один? Невозможно.

— Почему?

— Нельзя. Я за тебя отвечаю. А вдруг…

— Что «вдруг»?

— Ничего. Зачем тебе в Эгер?

— Нужно. Увидеть звезды.

— Звезды? Они такие же, как в Будапеште. Они везде одинаковые. Ты астроном?

— Нет, но мой знакомый звездочет просил сосчитать, сколько их там.

Ференц погладил лысую голову, вознес глаза к небу.

— Господи, ну почему ты сотворил столько чудаков! Езжай, но меня не выдавай, ни-ни.

Он купил мне билет на автобус-экспресс, отправляющийся завтра рано утром, написал несколько необходимых фраз, которые помогли бы мне в пути, и оставил меня одного.

Стояла невероятная жара, за тридцать градусов. Я еле дышал, истекал потом. И хотя было жарко, люди, в основном, одеты были тепло. Видимо, прав Ференц, сказавший, что венгры одеваются не по погоде, а по календарю. Сейчас сентябрь, осень, значит, и одеваться надо по-осеннему. В этой необыкновенной духоте я шлялся по рынку возле площади Москвы, собираясь купить еду в завтрашнюю дорогу. Рынок был полон всякой снедью. Фрукты, овощи, грибы. Много мяса, колбас, живой птицы, рыбы. Куры сидят в ящиках, закрытых железной сеткой, на сетке кочан капусты, который они неистово клюют, словно торопятся как можно больше, как можно скорее ухватить еще и еще один лакомый кусочек перед близкой смертью. Пожилые мужчина и женщина купили петуха, продавец вытащил его из клетки, связал ноги, положил на весы. Петух довольно спокойно перенес всю эту процедуру, но, когда покупатель стал засовывать его в мешок, поднял неистовый крик. По рынку вдоль длинных прилавков идет старуха в черном, идет прямая, как жердь, визгливым голосом поет песню, она не пьяна, нет, а видимо, не в себе. Ее тут, очевидно, знают все, досадливо отмахиваются, комментируя неодобрительно и насмешливо ее приход. Я купил яблок, вареных яиц, кусок колбасы, отнес все это в гостиницу и побежал на стадион, где должны были состояться встречи сначала юношеских команд ГДР и Венгрии, а потом и основных команд этих стран на первенство Европы. Для ГДР в этой игре решалось многое. Выиграть — значит остаться и далее в розыгрыше кубка, проиграть — выбыть из игры. Поэтому болеть за свою команду приехали тысячи немцев. Автобусы из ГДР, из Чехословакии и ФРГ вереницей стояли на прилегающих к стадиону улицах. Народ валил нескончаемым потоком. На лотках продавали воду, пенсионеры призывали во весь голос, перекрикивая друг друга, купить билеты лотереи, которая будет разыгрываться в перерыве между таймами, бойко шла торговля жвачкой и сигаретами. Темпераментный юркий мужчина, красный от жары, носился по трибунам меж скамеек, продавая лотерейные билеты, делал он это столь стремительно, что казалось, летал на крыльях: только что был где-то высоко, в последних рядах, и вот уже внизу, возле меня.

Первый, юношеский матч был малоинтересным, он окончился решительным поражением немцев, хотя венгры играли не лучше своих соперников, вяло, скучно. И стадион, еще полупустой, ожидающий вечерней встречи основных команд, скучал. Но к шести часам трибуны были забиты до отказа. Еще не начался матч, а страсти уже были накалены до предела. Немцы дружно пели воинственные, маршевые песни, возбуждая себя, стучали в трещотки, дудели в дудки, размахивали полотнищами флагов. И венгры тоже не уступали им. Ор стоял невообразимый. Из правительственной ложи, набитой до отказа, тоже неслись крики. Возбуждение толпы, яркие флаги, песни, крик репродукторов, беготня торговцев мороженым, жвачкой, лотерейными билетами — все было похоже на праздник.

Исполнили гимны, матч начался, и с первой же секунды рев многотысячного стадиона усилился до такой степени, что, наверно, был слышен у границ Венгрии. Что такое наши московские болельщики в сравнении с болельщиками Будапешта? Дети — наши болельщики, тихие, спокойные дети. Столь яростного зрелища я не видел никогда, да и предположить не мог, что до такой степени можно страдать и радоваться, волноваться и ликовать, следя за перемещением мяча по зеленому полю. Немцы на трибунах не закрывали ртов, подбадривая свою команду, дудели беспрерывно в свои дудки, кто-то из них во втором тайме пустил игрушечную ракету. Шипя, сверкая, как бенгальский огонь, она выскочила на поле, покружилась и улетела на противоположную трибуну. Венгры скандировали охрипшими голосами: «Вперед, мадьяры», вскакивали, прыгали на скамьях, то обнимались друг с другом, то чуть не дрались. Впереди меня солидная дама так прыгала, так кричала, так дергалась, вскакивая, размахивая руками, что вдруг рухнула, но и лежа между рядами, ослабевшими губами еще бормотала что-то. Ее хотели поднять, но она отмахнулась, полежала у ног соседей, и снова вскочила, и снова завопила истошным голосом.

Немцы проиграли со счетом 4:1.

В перерыве между таймами разыгрывалась лотерея. Основной приз — ковер — выиграл мальчик, второй приз — велосипед — тоже достался мальчику, который сделал круг почета по кромке поля.

Восторг венгров не знал предела, словно было объявлено национальное торжество. До поздней ночи радостные толпы роились в центре Будапешта, из «эспрессо», ресторанов раздавались ликующие возгласы. В раскрытых окнах переполненных трамваев развевались венгерские флаги.

Подвыпившие немцы, посрамленные и грустные, заполнившие город, были будто в трауре. Они скорбели в пивнушках, взбадривая себя песнями, вскидывали кулаки над головой и почему-то кричали: «Рот фронт». Один из них был так похож на бывшего моего соседа Эрика, что я даже вздрогнул и пошел за ним. Конечно, я давным-давно забыл, как он выглядел, мой Эрик, и не знаю почему, по какой ассоциации этот юноша напомнил мне давнего моего московского соседа. Он обернулся, заметив, что я иду за ним, спросил:

— Вас волен зи?

— Извините, — сказал я по-русски.

— Ты русский? — спросил он на ломаном русском языке, насторожившись, подобравшись весь, лицо его изменилось, я не мог понять, что было сейчас на этом молодом лице — то ли испуг, то ли удивление или, может быть, враждебность. — Ты оттуда? Из Москвы?

— Оттуда, — сказал я. — Из Москвы. А ты?

— Я — Мюнхен. Слышал?

— Как не слышать? Слышал! — воскликнул я.

— Ты меня ненавидишь? Да? — скорее констатировал он, чем спросил.

— Почему? — удивился я.

— Я же немец! Немец! Ты должен меня ненавидеть.

— Иди к черту! — сказал я. — Ты пьян!

— Мой отец воевал на восточном фронте! Он твердит, что мы, немцы, виноваты перед вами, русскими. А я не виноват, я не хочу комплекса вины. Ты меня ненавидишь?

— За что мне тебя ненавидеть? — спросил я. — Иди своей дорогой!

— Куда, геноссе? — спросил он.

— Туда, — я махнул рукой, — вперед, заре навстречу, товарищ.

Он ушел, пошатываясь, а я все думал, хорошо это или плохо — жить человеку с ощущением вины перед другими людьми или одному народу перед другим народом. Что из того, что сменяются поколения, но разве время списывает ошибки и преступления тех, кто жил задолго до нас? Конечно, списывает из людской памяти, но ведь не из памяти истории. Так хочется вытравить кое-что из памяти истории, как из памяти своей собственной совести, но не вытравишь…

Я проснулся рано, было только пять часов утра, но город уже начал свой быстрый рабочий бег — газетные киоски торговали свежими новостями, лоточники раскладывали фрукты и овощи, автомобили и трамваи везли людей на работу. Я добрался до автобусной станции, едва не опоздав, и скоростной автобус помчал меня к Эгеру.

После вчерашней влажной духоты было пасмурно, туманно. Быстрый автобус ехал по дорогам, словно облитым молоком, он будто раздирал туманное облако, шуршание стояло, то ли это шины терлись о землю, то ли в самом деле рвалось в клочья окутавшее землю белое полотно.

Зачем я ехал в Эгер? Я ничего не знал об этом городе, что же меня влекло туда, ведь, в самом деле, не желание же увидеть звезды в его ночном небе. А почему бы и нет? Именно этого я, наверно, и хотел: увидеть звезды Эгера.

Я не обманывал своего гида, говоря, что обещал одному звездочету сосчитать звезды Эгера. Звездочета звали Юрий Карлович Олеша. Он был замечательным писателем и прекрасным человеком, мечтателем, созерцателем, трепетно вслушивающимся в говор жизни бесконечной вселенной. Все для него жило, во всем была тайна — в паучке, летящем на серебристом волоске в осенний солнечный день, в самом солнце, мордой похожем на усатого кота, в дереве, к которому стоит только приложить лицо, и ты узнаешь, что прикоснулся к лицу брата, в рыке льва, в ливневом потоке дождя, в далеких звездах, словно металлические булавки держащих купол неба… Он был полон замыслов, которые так и остались нереализованными, мне казалось, что он боялся письменного стола, словно бы не верил в то, что сможет написать лучше, чем были написаны когда-то роман «Зависть» и сказка «Три толстяка». И еще, мне казалось, он был одинок и не очень счастлив. А точнее, был недоволен собой.

Сейчас, вспоминая писателей, всех тех, с кем свела меня жизнь, я с удивлением и грустью понимаю, что большинство из них были окружены пустотой. Внешне будто бы все было — и товарищи кое-какие, и читатели, и слава или подобие славы. Однако чем интереснее, самобытнее писатель, тем глубже было его одиночество. Не оттого ли, что в каждом жило неудовлетворение собой, ведь каждый таил в себе мир, населенный неисчислимым множеством людей, наделенных непростыми характерами и судьбами; этот мир так велик, противоречив, а силы твои и слева твои ничтожны. Все кричит в тебе, взывает к твоей совести, ты хочешь сказать всю правду об этом мире, живущем в тебе, но что есть правда и что ложь… Если бы писатель выбирал своих героев! Но чаще бывает наоборот, не он их выбирает, а они выбирают его и настойчиво, властно приказывают рассказать о них.

Юрий Карлович Олеша, мне казалось, жил в разладе со своими героями. Их было так много, они были так необычны, оригинальны, он сам их не понимал, когда рассказывал о них, и не знал, кому же отдать предпочтение. Ему хотелось написать обо всех, он всех их жалел и терзался, что не может никак дать им жизнь, показать их белому свету.

Была весна пятьдесят седьмого года. Олеше оставалось жить еще три года и один месяц, он будто видел край своей жизни, боялся смерти, словно бы ждал ее и не верил, что она скоро придет. На переделкинских аллеях зеленела молодая трава, под крышей Дома творчества птицы вили гнезда, псы ходили стаями за уставшей от их внимания сучкой, деревья набухали почками и соком, сок канал, оставляя на черном асфальте жирные густые пятна, не смываемые даже первыми дождями. Юрий Карлович останавливался, смотрел, как на ветвях клена серебрятся капли сока, прикладывал щеку к стволу дерева и терся о него, закрыв глаза, будто лицом своим ласкал лицо любимой женщины. И снова шел по аллее, приподнимая шляпу при встрече со знакомыми людьми. Он был невысок ростом, ходил, чуть выворачивая ступни. В своей старой шляпе, при этой слегка покачивающейся, утиной походке с вывернутыми ступнями был даже несколько грустно-смешноват и удивительно похож на Чарли Чаплина. У Чаплина и у него были маленькие седые усики.

Он прочел мой рассказ о стариках супругах, одиноких людях, и вернул мне рукопись. Я был молод и только со временем понял ту истину, которую он мне тогда сказал с болью, пряча от меня свои стареющие руки, отворачивая уже изборожденное морщинами лицо.

— Зачем вы пишете так о старых людях? — спросил он. — «Морщинистый, запавший рот, выцветшие глаза, сухие руки». А уж о старой женщине так писать не надо бы. Женщина всегда красива. И в юности, и в старости.

Мы сидели с ним на скамейке под молодой березкой, по коре которой ползли муравьи, припекало солнце, жужжали мухи.

— Мир наполнен красотой, не правда ли? Я не знаю в природе ничего безобразного, все красиво, изящно. Собака бежит — изящны ее ноги, изгиб спины, хвост.

Он долго молчал, что-то рисуя палкой на сырой земле, сказал тихо уже не мне, а самому себе:

— Как я хочу написать пьесу, где все — сцена, зрительный зал — было бы залито красотой. О красоте надо писать… Впрочем… А что, собственно, впрочем? — спросил он меня, усмехнувшись. — Вон, видите, проехал на казенной машине писатель. Все знают, он удивительно бездарен. Это тоже талант — быть столь бездарным и столь удачливым. Жизнь его — сказка. Непонятная судьба: весь мир объездил, везде представительствовал. А я? Я в Лондон хочу съездить. Так и умру с этим желанием… Впрочем… А что, собственно, впрочем? — снова спросил он меня и, противореча тому, что только что говорил, сказал: — Впрочем, давно уже не хожу на концерты иностранных артистов и на выставки заграничных художников не хожу. Сердце одеревенело, душа устала. Не хочу пускать в себя чужую красоту. Мне надо успеть понять себя самого, все, что пережил, передумал. Осмыслить себя — задача писателя. Но это так сложно, потому что человек, божественное творение, всегда противоречив и всегда красив.

Он смотрел на свои руки, разглядывая один за другим гибкие пальцы, словно любовался ими, их устройством, тайной их движений.

Очевидно, он был прав, с годами и я все острее понимаю банальную истину, что жизнь прекрасна в любых своих проявлениях, а человек красив всегда — в детстве, в молодости, в старости. Сложность людских взаимоотношений, нашего душевного мира, трагедия, непонимание друг друга, отчаяние — все, что, увы, сопровождает нас от рождения до смерти и сокращает наши годы, все неизбежно и справедливо. А справедливое не может быть безобразным. Конечно, жестоко, что человек стареет, что лицо любимой женщины бороздят морщины, глаза теряют яркость, но и в поздней осени, когда уже опали листья и дожди исполосовали землю, есть своя красота… Впрочем… А впрочем, это пустые слова, какая уж тут справедливость и «своя» красота в страданиях, в болезнях, в старческой немощи. Душой, наедине с собой ты все такой же, как множество лет назад, а глянешь в зеркало — и усмехнешься своей «осенней красоте». Кто это смотрит на тебя оттуда, из зазеркалья? Житель уже другого мира — вековечной пустоты, — в морщинах которого скрыто бесконечное множество нереализованных надежд, мечтаний, неистраченного благородства, любви и, увы, скопище тебе одному известного лукавства, порока, гордыни, обмана… Самое совершенное творение природы так несовершенно. Ты, художник, пытающийся взывать к людской совести, разве не должен соответствовать тем призывам, которые адресуешь другим? Но, к сожалению, часто о своих пороках ты умалчиваешь, оправдываешься наедине с собственной совестью, однако беспощаден к своему знакомцу… Воистину, как был бы чист мир, если бы окружающие тебя жили по законам справедливости и добра. Но еще чище и прекрасней стал бы этот мир, если бы ты был так же снисходителен к чужим ошибкам, заблуждениям, к чужому лукавству, обману, как снисходителен к своим. Оправдай другого, а себя беспощадно осуди. Может быть, в этом высший нравственный закон. Но так никогда не было и вряд ли когда-либо будет.

Писать надо о красоте. О красоте? Конечно. Но что такое красота? Писать надо о добре. Конечно. Но что такое добро? Добро сегодняшнего дня, как и красота, может стать злом, уродством дня завтрашнего.

Слышит ли читатель, как наша литература уже не одно десятилетие из года в год почти кричит о добре? Это моление о добре даже удручает порой своим однообразием, оно как заклинание, как шаманство. Но о чем же еще молиться, если не о добре? Моление о добре нашей литературы — это моление о совестливости, призыв к самоочищению и самоусовершенствованию, к тому самоусовершенствованию, к которому призывал еще Карл Маркс. Берущий взятки верит ли во что? Клевещущий на своего соседа верит ли во что? Сплетник, завистник, лгун, карьерист, фанатик верят ли во что? Хамелеон чиновник, меняющий свои взгляды, как только меняются начальники? Им чужды общественное благо и социальная справедливость, их помыслы о себе самих. Нет большего зла, чем думать одно, говорить другое, а поступать вопреки всему, что говоришь и что думаешь. Потому-то и молятся неистово лучшие наши писатели о совестливости и добре. Он был романтиком, Юрий Карлович Олеша.

Однажды я возвращался из Москвы в Переделкино. Был поздний вечер, темно, дорога шла мимо кладбища, в глубине которого изредка вздрагивали то тут, то там слабые огоньки, словно свечечки загорались и сразу же гасли. Сколько лет я хожу мимо этого кладбища и всегда будто страх испытываю, ну, если не страх, то настороженность какую-то, недоверие к его тишине. Там за железной оградой словно затаились враждебные духи, и ведь знаешь, что нет никаких духов, что в могилках своих лежат мертвые люди, там и знакомые твои лежат, добрые твои современники, а настороженность все же испытываешь, будто, переселившись в иной мир, которого, как каждому интеллигентному человеку известно, нет и быть не может, все они стали враждебны живущим. Фонари не горели, во тьме журчала узенькая речушка Сетунь, даже сейчас, весной, похожая на заурядный высохший ручей, забывшая свою далекую молодость, когда была глубока, широка, когда плыл по ней, отправляясь в далекие страны, Садко — богатый гость.

И вдруг во тьме я услышал тихий чей-то голос, какое-то шелестение звуков и остановился с суеверным испугом. Вглядевшись, увидел, что возле кладбищенской ограды кто-то, прислонясь к сосне, сидел на земле. Я постоял, глядя на неясную фигуру, прислушиваясь к бормотанию, и, поняв, что там сидит не привидение и не покойник, вышедший из могилы подышать свежим воздухом, а живой человек, не проявляющий агрессивных намерений, пошел к нему. И, еще не подойдя, еще издалека узнал — это Юрий Карлович Олеша.

— Господи, — воскликнул я, — что вы тут делаете, Юрий Карлович?

— Тише, молодой человек, — сказал он, — не нарушайте тишины… Идите, сядьте рядом… Садитесь, слушайте…

Я сел возле него на сырую землю.

— Слышите? — после долгого молчания спросил он. — Не слышите? Боже мой, как тугоухи стали люди! А вы слушайте! Слушайте!

Я не знал, что надо слушать и что услышать, однако терпеливо сидел, ждал, опустив голову.

— Боже, поднимите голову, всмотритесь в небо! — почти в отчаянии воскликнул Юрий Карлович. — Неужели не слышите? Звезда с звездою говорит!

Высоко-высоко над нами в темной глубине, осветленной множеством звезд, шла какая-то своя, таинственная жизнь. В черном пространстве мигали, дрожали, двигались, ворочались, словно кипели, словно булькали звезды. Миллиарды миров висели у нас над головой, но их разговор я не слышал, я слышал шум этого мира, окружающего меня, слышал, как промчалась электричка, осветив на мгновение кладбищенские кресты, сотрясая землю, оповестив о своем приближении к станции жизнерадостной оглушительной сиреной, слышал шуршание сонного поселка, ощущал сырость могил за своей спиной, но, как звезда с звездою говорит, не слышал…

Потом мы с ним ужинали в пустой столовой Дома творчества, потом сидели у него в комнате. Он держал толстый роман одного писателя, пишущего на международные темы, в те времена очень известного, внешне вальяжного, благополучного, самодовольного. Он жил в соседней комнате, рядом с Олешей, ходил зимой по утрам на лыжах, а ныне весной обегал трусцой до завтрака весь поселок, был спортивно подтянут в свои шестьдесят с лишком лет, ни с кем не общался, кроме Юрия Карловича, с которым был почти подобострастен.

— Забот мне не хватало! — воскликнул Юрий Карлович. — Почему он избрал меня в свои душеприказчики? Я его не знал и знать не хочу. Подсунул свое сочинение, я взял по слабохарактерности, теперь ходит как тень: не прочел ли? А я не могу, не хочу читать. Он же врет. Ерунда это. Душат меня его фразы. Надо же столько написать! Десять кило ерунды!

Он подержал на ладони тяжелую книгу, словно взвесил, швырнул под кровать.

— Там ей место!

И в этот момент в дверь постучали, в комнату просунул голову он, сосед, автор книги, которая лежала сейчас далеко под кроватью.

— Читаю, читаю, голубчик, — изменившись в лице, побледнев даже, испуганно воскликнул Юрий Карлович. — Забавно, весьма забавно. Завтра поговорим.

Автор ушел. Олеша не смотрел на меня. Нахохлившись, злясь, проговорил:

— Что я скажу ему? Он глух, слеп. Надо бы это и сказать, а я не скажу. Мне жалко себя. И его жалко: бездарность — это болезнь, несчастье. Но лекарства от такой болезни, увы, нет. Впрочем, ошибаюсь. Такие, как он, не больные, они насильники, средь бела дня они насилуют безответную прекрасную женщину — Литературу. И читательское сознание. Презирайте меня, молодой человек, я слаб духом, испуган, ничего не скажу ему. Может быть, даже похвалю. Но под кровать не полезу.

Он достал из шкафа бутылку водки, налил мне, себе, мы выпили, и я пошел спать.

Утром я снова увидел его в саду возле клена, он слизывал с черной коры белые капли сока. Пригревало солнышко, уже летали первые бабочки, цвела ярко мать-и-мачеха. Собаки лежали на солнце, грели иззябшие за зиму кости.

— О чем я сегодня думал ночью, знаете? — спросил Юрий Карлович. — О необъяснимом. Почему одни древние города исчезли с лица земли, другие же, их ровесники, нет? Одни засыпало пылью веков, землей, а другие как стояли, так и стоят? Непонятно. Вы читали «Эврику» Эдгара По? Удивительная книга, удивительный писатель. В «Эврике» он ведь предвосхитил многие научные открытия… Страшная книга. Он утверждает, что диск луны из года в год уменьшается и когда-нибудь луна упадет на другой шар. Все упадет: солнце, звезды — все, все, на какой-то шар — центр, — и шар этот рассыплется, превратится в ничто. Боже мой, когда я это прочел, я закричал от ужаса. Непостижимо! Не будет ничего. Вы можете это себе представить? Я не могу, мне страшно… Вы читали такой роман «Звезды Эгера»? — вдруг спросил он. — Венгерский город, венгерские звезды. Хочу увидеть эти звезды. Они, наверно, иные, какие-нибудь лохматые, живые, с большими ресницами. Подмигивают, как юные красавицы из ресторана «Метрополь». А как звучит — звезды Эгера. Музыка. Эгер. Э-гер. Слово, как леденец, перекатывается во рту. А запах этого слова вы слышите? Чем пахнет? Принюхайтесь. Хочу постоять под его небом, посчитать, сколько там звезд… Не увижу, не постою, не сосчитаю. А вы, возможно, увидите, постоите, сосчитаете. Сосчитаете?

— Сосчитаю, — пообещал я, хотя тогда не думал, что судьба будет благосклонна ко мне и я увижу иные земли, иных людей и город с красивым названием Эгер.

Туман покрыл Венгрию, до самого Эгера он обволакивал все вокруг, как ватой, приглушив звуки, но перед городом вдруг растворился, внезапно исчез, открыв бесконечные голубые дали, и автобус покатился по узким зеленым, еще тихим, сонным еще улочкам и остановился.

Я вышел из автобуса, свернул направо, налево и неожиданно увидел перед собой чудо — величественный, торжественный собор, на фасаде которого, освещенные солнцем, благословляли город и тихую площадь и меня, застывшего от ощущения красоты, благоговения и покоя, три скульптуры, три богини, олицетворяющие собою Веру, Надежду и Любовь. Я посидел в пустынном прохладном сквере, весь отдавшись странной печали, и встал, поднялся по ступеням ко входу в собор, открыл тяжелую дверь и вошел в прохладную бесконечную пустоту храма. И сразу же, едва я вошел, откуда-то сверху, с небес, с далекого купола, откуда струились голубые прозрачные полосы солнечного света, потекла легкая, мгновенно окутавшая меня и будто отрешившая от всего земного музыка. Я был один в огромном храме, и для меня одного невидимый органист играл прелюдии Баха. Я сидел на жесткой скамье и слушал. Тугие солнечные полосы дрожали, текли с неба, они были как органные трубы, это они звучали. Их звучная красота словно бы очищала меня, и возвышала, и возвращала к первородному, к истокам моей жизни. Кто я был, кто я есть, маленький смертный человечек, пылинка в солнечном луче жизни? Но ведь и бессмертен я был, потому что вся эта красота сотворена такими же людьми, моими человеческими предшественниками. Сопричастность с вечностью, с прошлым и с будущим, умиротворение и беспокойство, гордыню и уничижение — все испытал я, слушая в болезненном ознобе нездешнюю эту музыку, гулко звучащую в пустом соборе. Это было долго, час или больше…

…Нечто подобное я уже испытал однажды в Швейцарии.

У моей матери была мечта — побывать за границей, увидеть иные страны, иных людей, живущих своей, другой жизнью и говорящих на своих, других языках. Мечта для нее утопическая, нереальная. Заграница, иные люди и страны были для моих родителей как некая сказка. Однако мама верила, что сказка эта обязательно станет реальной для меня, ее сына. Если я увижу когда-либо другие земли, даже потом, после ее смерти, то это все равно, что она их увидит.

Много лет прошло. Началась и кончилась война, у меня родились дети, стала седеть моя голова, мои товарищи уже давно путешествовали по миру, когда и я наконец собрался в иные страны, к иным людям. Я полетел в Швейцарию.

Самолет оторвался от земли, и я зажил иными чувствами. Прежняя моя жизнь отодвинулась, растворилась в ощущениях другой жизни — праздничной, легкой, той, что так заманчиво выглядит на рекламных буклетах туристских компаний. Московская бытовая суета сменилась покоем и чувством своей значительности. Потекла светская жизнь — элегантные стюардессы были красивы, улыбчивы, предупредительны, словно только и ждали, чтобы услужить мне одному.

Я недавно закончил не очень уж и большое сочинение, которое, увы, никто не хотел печатать. Ведь только со стороны может показаться, что в писательском труде есть бесконечное вдохновение и постоянный восторг открытий. На самом же деле писательство — это вереница усталых, томительных будней. Это редкие радости и череда сомнений, это частое ощущение бесплодности, бессилия и неверия в свои возможности.

Но тогда в швейцарском самолете все прежние заботы ушли от меня, я размягчился от любезности пассажиров, предупредительности стюардесс, и чем дальше мы летели, тем волнительнее мне становилось. Как объяснить мое состояние в те дни путешествия по Швейцарии? Нельзя сказать, что мишура заграничной жизни вскружила мне голову, нет, но я словно бы вознесся над реальной действительностью, словно бы, оставаясь, в общем-то, трезвым, все же был немного опьянен легким вином. Праздничная, иная жизнь, начавшаяся еще в самолете, продолжалась и на земле. Красивые уютные города, старинные замки, музеи, картинные галереи, роскошь гостиниц — все это обволакивало меня. Я любил бродить по улицам, растворившись в уличной толпе. Неторопливые, вальяжные люди фланировали мимо зовущих витрин, красавцы лимузины обдавали запахом бензина, своеобразным каким-то запахом, легким, приятным. Мне казалось, что все вокруг кричит о богатстве, беспечности, о сытости и довольстве. Конечно, я понимал, что вижу внешнюю, парадную сторону здешней жизни, и все же… Все же эта жизнь размягчала меня, тешила, как малое дитя яркой игрушкой.

Так я прожил почти целую неделю в каком-то полусне. А потом все рухнуло в одно мгновение. Нет, не то чтобы рухнуло, но словно бы встало на свои места.

Мы приехали в Базель. Ночью я проснулся от толчка в сердце. Встал, подошел к окну, смотрел на спящий город и чувствовал, как что-то давит сердце, гул стоит в ушах, тревога, странное беспокойство охватывают меня. Предчувствие чего-то… Чего? Беды какой, что ли? Это ощущение тревоги измучило, я долго не мог заснуть и не мог понять, что же происходит такое. Или я заболел? Меня колотил озноб. Но нет, я не заболел, нет, иное чувство владело мною, которому я и сейчас, когда вспоминаю ту ночь и последовавший за ней день, не могу найти объяснения.

Усталый, разбитый, невыспавшийся, я спустился в ресторан и ел свой завтрак с трудом, удивляясь, какой безвкусной стала швейцарская изысканная еда. Гид сказал, что сейчас мы отправимся в Базельский художественный музей, а мне никуда не хотелось идти. Предчувствие не оставляло меня. Предчувствие чего? Не знаю, но я не мог избавиться от ощущения, что что-то должно произойти.

По залам музея я шел устало и равнодушно. Это был прекрасный, необыкновенный музей, великие полотна великих художников не трогали моего сердца. Наоборот, чем дальше я шел по бесконечным залам, тем все тревожнее становилось мне, тем все громче становился гул в ушах и сильнее стучало сердце. Я отстал от своей группы и шел один по пустым гулким залам, укоряя себя за то, что не могу сосредоточиться, настроиться на соответствующий лад.

И вот когда я уже прошел какой-то маленький полутемный узкий зал, почти пробежал его, что-то словно кольнуло вдруг, я вернулся и увидел на стене картину и отойти от нее уже не мог. И сразу, как только я взглянул на эту картину, стих гул в ушах и наступило успокоение, тревога, одолевавшая меня всю ночь и все утро, оставила, ушла, и я понял, что предчувствие встречи с этой картиной и мучило меня. Может ли так быть? Ведь я ничего не знал об этой картине, и, однако, все существо мое было сосредоточено на встрече с нею, я, наверно, и приехал сюда, в эту Швейцарию, чтобы увидеть вечное полотно, висевшее в полутемном зальчике Базельского музея.

Я был невежествен, я не знал тогда, что еще Карамзин, побывавший здесь, был потрясен этим бессмертным полотном, что Достоевский специально приехал в Базель, чтобы увидеть эту картину, что, может быть, здесь, долгие часы созерцая ее, он увидел своего князя Мышкина.

Картина называлась «Труп Христа». Была она написана несколько столетий назад Гансом Гольбейном-младшим. Совсем небольшая по размерам картина странной формы — вытянутая в длину и узкая.

В синих сумерках на кресте, распластанном по земле, лежал мертвый синий человек. Он был изможден, ребра виднелись на худом, слабом теле. Голова слегка запрокинута, глаза приоткрыты. Они давно застыли, в них был покой, а страдания не было, страдание уже ушло. Рот тоже слегка открыт, небольшая бородка задрана вверх. Синий нос, синие губы, опухшие раны на ногах и руках — страшно было смотреть на все это. И в то же время слабое, худое, почти тщедушное тело вызывало благоговение. Израненный, исстрадавшийся человек лежал на кресте, и, однако, что-то было в мертвом этом теле, в этом худом лице, что говорило не о слабости, а о другом — о непреклонности, силе духа. Не бог, не святой, а обыкновенный непокоренный земной житель. Картина эта отрицала бога и воспевала силу человеческого духа…

Я давно забыл подробности швейцарских городов, красоты пейзажей, все ушло на второй план, и только одно осталось в моем сердце — странное предчувствие и встреча с картиной, вернувшей меня к реальной действительности, к вечному. Я не мог отойти от нее, сил у меня не было отойти от нее, и я с ужасом вспомнил давнюю, полузабытую войну, когда, ворвавшись в деревню, откуда много месяцев не могли выбить гитлеровцев, мы нашли истерзанный труп пленного нашего солдата. Он лежал в развалинах избы на оконной раме, как на кресте, голый, худой, синий в вечерних сумерках, истыканный штыками. Это он был нарисован на старинной картине…

…Я сидел один в огромном гулком пространстве Эгерского собора, невидимый органист играл для меня одного, я слушал и видел то, что будто бы нельзя ни увидеть, ни услышать, — вечность. С этим чувством я и вышел из окутанного музыкой собора на солнечную, уже наполненную народом улицу и, слившись с людской волной, поплелся куда-то к старинной крепости, к бесконечной высоты минарету, оставшемуся от далеких времен турецкого владычества, мимо уютных особняков, утопающих в садах, к зданию школы, возле которой грубо сваренный из металла черный Икар, распластавший руки-крылья, был высоко вознесен над землей на тонком черном столбе, будто бросался с этого столба в свой бессмертный дерзновенный полет. Но все это уже не затрагивало моего сердца, я понимал, что это красиво, достойно внимания и поклонения, но понимал холодным разумом, а в душе моей жила, не умолкая, тихая торжественная мелодия.

Надвигались сумерки, пора было возвращаться в Будапешт. Обратно я ехал на обыкновенном рейсовом автобусе, который катил по деревенским дорогам, останавливался почти через каждый километр, высаживая или забирая все новых и новых пассажиров. Мелькали поселки, дома, сады, леса, дороги, уходящие вдаль, стадо коз преградило нам путь, спокойные козы, переполненные чувством собственного достоинства, степенно расступились, давая дорогу автобусу, а потом снова слились в единую массу и важно, неторопливо пошли дальше вслед за бородатым, надутым от сознания своего величия и своей власти козлом. А затем на улице какой-то деревушки путь нам загородили всадники — куда они ехали, кто такие? — потом мы обгоняли возы, на которых стояли огромные чаны, доверху наполненные виноградом. Милая женщина, статью и лицом похожая на девочку, сидевшая рядом со мной от Эгера, сошла, застенчиво улыбнувшись мне, а вместо нее вошла другая, столь же симпатичная, поставила сумку на сиденье рядом со мной, а сама не села. Я показал ей пальцем, дескать, давайте положим сумку наверх, но она замотала головой и жестами стала объяснять, что в сумке яйца, и для полной убедительности вынула одно яйцо, смеясь, показала мне. Скоро и она сошла, на ее место сел в потертой, пропотевшей, видавшей виды одежде человек в очках с красным лицом. Он закурил, предложил мне закурить и сошел на следующей остановке, легонько толкнув меня локтем — я смотрел в окно, отвернувшись, — и помахал мне рукой, прощаясь.

Темнело быстро. Мы мчались уже почти без остановок мимо темных деревень и городков. В автобусе было душно, тускло горела неярким желтым огнем слабая лампочка. За окном текла ночь, пассажиры дремали, автобус летел по ночной Венгрии. И в этом движении погруженного во тьму автобуса, мчащегося мимо огоньков редких домов под черным куполом неба, где, не мигая, белели холодные звезды, было нечто завораживающее, была своя музыка, словно бы продолжение той мелодии, которую я слышал утром в пустом храме и которая не оставляла меня.

Что произошло со мной в этот день? Ничего будто бы не произошло, но и тогда, и ныне в воспоминаниях меня не оставляло и не оставляет ощущение праздничности, неясного аромата, запаха каких-то неосязаемых цветов, прикосновения к чему-то извечному, непреходящему, единственно устойчивому в нашей быстротекущей жизни. Хотя и лишенный языка, усталый, я все же был не только созерцателем, но и — как бы это сказать? — таким же, как остальные пассажиры, будто жил единой с ними жизнью. Как назвать это ощущение сопричастия, не знаю, но оно прекрасно и возвышающе. Я ехал в Эгер увидеть звезды и не увидел, но, возможно, увидел и почувствовал большее. В сердце мое пришло сострадание к этой земле, так не похожей на мою Россию и так похожей на нее, как похожи друг на друга родные сестры…

Автобусу, наверно, было трудно ехать темной, густой ночью, он замедлял ход и уже плелся еле-еле, тусклая лампочка, освещавшая салон, мигала, то гасла, то снова загоралась вялым огнем. Так же мигали фары, почти не освещая бегущее навстречу пространство. Заоконная тьма плотнее и плотнее обступала автобус и наконец вползла в салон, стало темно, тихо и даже словно бы холодно, автобус проехал еще с километр и остановился. Когда глаза мои привыкли к темноте, я увидел, что автобус пуст, что дверцы его раскрыты, что я один сижу, ни пассажиров, ни водителя — никого. Автобус стоял посреди ночи в неизвестном пространстве, будто среди звезд, которые были близко, рядом, вокруг меня. Я встал и вышел в душную, зябкую темноту на мягкую, пружинящую под ногами землю.

Одиночество, похожее на физическую боль, жило во мне, но мне не страшно было оттого, что я стою где-то на неведомой дороге возле пустого, осевшего на бок автобуса, похожего на потерпевший аварию корабль, нет. Под этим небом, так близко от звезд — я даже слышал их шорох — меня давило тревожное чувство, которое и не выразишь словами, и не объяснишь: зачем я здесь, зачем вообще живу, кому я дорог и нужен в этом бесконечном вечном мире… Впереди в дальней дали светились окна дома, я пошел туда по зыбкой земле, как по мху. Шел и уже знал, куда иду и зачем иду. Эта дорога исхожена мною за многие годы. Как часто, куда бы я ни ехал, поезда, самолеты, автобусы, грузовики, легковые машины, трамваи, вагоны метро замедляют свой бег и высаживают меня на эту зыбкую землю. Дом был огромен и светился в ночи, как аквариум, я вошел в вестибюль, сел в мягкое кресло и стал ждать. Мимо меня бесшумно двигались люди в белых халатах. Я долго сидел, а он, тот, кого я ждал, не шел, он должен был давно уже спуститься со своего второго этажа, потому что знал, что я сижу здесь и жду его. Он не шел, ну что за наказание, в самом деле, мог бы и поторопиться.

Наконец я увидел: он спускается по лестнице, задыхаясь, скрывая одышку и улыбаясь мне. Сам врач, он, конечно же, знал, что болезнь его безнадежна и что жить ему осталось совсем мало.

— Опять жду тебя, — сказал я раздраженно.

— Да, — ответил он миролюбиво, словно бы извиняясь, — профессор осматривал меня. Здравствуй, сынок.

— Здравствуй, — сказал я, все еще сердясь, что он заставил меня ждать. — Автобус стоит, я тороплюсь.

— Ничего, — сказал он и вынул из кармана больничного халата большой желтый апельсин, весь набухший жизненными соками. — Это тебе, съешь, нам в обед давали.

— Не хочу, сам съешь…

Неизменна человеческая натура! Ну зачем, ну почему я так говорю и так держу себя с ним. Ведь каждый раз, где бы я ни был — а с годами все чаще и чаще, — я стремлюсь в этот дом. Но прихожу, и всегда повторяется одно и то же, я сержусь, что вынужден ждать: у меня столько дел, мне некогда, тысяча дел у меня. Впервые, когда я приехал в этот больничный дом, мне было семнадцать лет, я тогда очень торопился уйти: в семнадцать лет у человека множество дел, ни одно нельзя отложить, ни с одним повременить. Ныне мне далеко за пятьдесят, я старше своего отца и все равно сержусь на него, как тогда в семнадцать. Хотя теперь-то знаю, что это одно из последних наших свиданий, что он скоро умрет. И все равно сержусь. Знаю, что некуда мне торопиться, что дороги мои становятся все короче, что, начав жизнь в родительском доме, я скоро уже снова поселюсь с ними. Зачем же сердиться? Ведь я и так в неоплатном долгу перед ним, перед своей матерью. Как мне искупить эту вину?

— Мама здорова? — спрашивает он.

— Здорова, — отвечаю я, тогда мама была еще жива, но теперь и ее уже нет, и я не говорю ему, что она давным-давно умерла. — Прости меня, — я наклоняюсь к его лицу, вглядываясь в забытые черты, — я часто обижал и тебя, и маму.

— Неужели ты так одинок? — вдруг тихо спрашивает он и грустно кладет свою руку на мою.

Что я могу ответить? Ничего я не могу ответить. Вместо ответа я спрашиваю:

— А ты?

— У тебя ведь есть дети, — говорит он, словно не услышав моего вопроса.

— Да, двое мальчиков, два сына…

— Ты их не огорчаешь?

Почему он не спрашивает, не огорчают ли они меня? Почему? Я не знаю, как искупить вину перед ним и перед матерью, а он словно бы сам готов искать у меня прощения неведомо за что. «Ты их не огорчаешь?» Нет, нет, я не хочу виноватиться перед своими детьми.

— Ты плачешь? — он удивился, снова ласково притронувшись к моей руке.

— Вот еще, — сказал я, сдерживая слезы, — с чего бы мне плакать? У меня два сына, один из них скоро подарит мне внука. Скажи, как мне загладить свою вину перед тобой?

Он молчит, он всегда молчит, когда я спрашиваю его об этом.

— Ну, иди, иди, сынок, ты же торопишься.

И я, как и в первый раз, когда мне было семнадцать, встал и пошел торопясь. Я всегда торопился — и тогда, когда не знал, что это одно из последних моих свиданий с отцом, и потом, когда уже знал. А теперь я тоже торопился, потому что в ночной темноте меня ждал автобус.

— До свидания, — сказал я.

— Иди, — ответил он грустно.

И я ушел, не в моих силах было преодолеть тяжесть времени и исправить то, что давным-давно кануло в вечность…

Я вышел в ночную бесстрастную темноту и долго брел почти ощупью. Неожиданно из-за поворота в лицо мне ударил яркий свет. Это автобус, полный пассажиров, светил всеми своими огнями. Шофер, сердясь, что-то кричал по-венгерски, показывая на свои часы. Я хотел сказать, что, когда я выходил из автобуса, тут не было ни его, ни пассажиров, однако что я мог ему сказать, если знал по-венгерски два или три слова, и одно из них: «Извините».

Шофер торопил меня, и пассажиры торопили, все торопятся, жизнь летит в стремительном беге неизвестно куда. Сначала бежим к чему-то, а добежав, бежим уже от этого «чего-то». Бежим, торопимся. Торопимся, бежим.

И я вбежал, почти влетел в автобус, дверцы закрылись, и мы помчались дальше, разрезая тьму длинными лучами фар.

Но скоро тьма рассеялась, и мы выехали на какую-то широкую шумную улицу большого города, где люди говорили по-русски и все было русским — плакаты, вывески, театральные афиши. Какой это город и почему здесь так светло, хотя ночь? Не от фонарей светло, а от солнца, которое висит низко, ему бы надо зайти за горизонт, но оно висит над горизонтом, освещая город живым светом. Я никогда не видел белых ночей, но понял, что это белая ночь стоит над городом. Я здесь никогда не был. Однако какое-то чувство сказало мне, что этот прекрасный, облитый вечерним солнцем город называется Пермь, и хотя я не был в нем, но буду, буду когда-нибудь, через много лет, вместе со своими товарищами-писателями проплыву по Каме-реке и по реке Вишере недалеко от тех мест, где жило когда-то и ушло, гонимое врагами, мадьярское племя, увижу древние города Чердынь, Соликамск с их стариной и новью и что поездка наша закончится торжественным вечером в новом здании Пермского театра. А потом из театра всех нас повезут на прощальный банкет.

Вот он и мчался, наш автобус, через освещенный вечерним солнцем красивый бесконечный город, по новой дороге, по чистеньким пригородам, и душа моя с каждым мгновением наполнялась благодарностью судьбе. Наконец автобус остановился, и я, размягченный восторгом, вдруг оледенел. Нет, этого не будет наяву, такое может только присниться. Надо скорее проснуться; но я не мог проснуться. Мне снилось, что автобус стоит в центре села Лобаново, возле бывшей церкви, у давнего собора, который ныне назывался рестораном «Посад».

Распахнулись церковные двери, в уши ударила магнитофонная какофония, и я вошел вовнутрь собора. Душа сопротивлялась, а ноги сами шли туда, где когда-то молились люди и где ныне в алтаре и над ним на высоком помосте стояли столы, ожидая гостей. На сводах какие-то росписи, соответствующие ресторанному духу. Вокруг меня вино лилось рекой, орал магнитофон, тосты поднимались один за другим, а мне не шло в горло ни питье, ни еда. Я вышел на улицу, за ветхим забором рядом с церковью из окон старой деревянной больницы спокойно, привычно глядели люди в больничных халатах. Мой добрый друг, дагестанский поэт, вышел за мной. Он не смотрел мне в глаза, и я не смотрел ему в глаза. Нам было стыдно друг перед другом? Он-то чего стыдился? Это меня, не его давным-давно крестила мать в такой же деревенской церкви. Неужели и в том храме на моей родине открыли питейное заведение?.. Надо же такому присниться! Как хорошо, что это только сон… И хорошо, что никогда я не испытаю наяву такого стыда перед своими предками…

Я в страхе проснулся, сердце билось, будто я бежал только что куда-то долго и трудно. Я проснулся и с облегчением вздохнул — автобус мчался по венгерской земле, разрезая тьму длинными лучами фар, а во мне все еще жила торжественная органная мелодия…

В Будапешт мы прибыли по расписанию.

Рано утром в номер ко мне вбежал радостный Ференц, плюхнулся в кресло и, одновременно схватившись за телефонную трубку и за бритву, торжествующе воскликнул:

— Благодари, я сотворил…

— Что?

— Как «что»? Разве ты не говорил, что тебе надоело в гостинице?

— Говорил.

— Собирай чемодан, едем на частную квартиру.

Чемодан я собрал в одно мгновение, но из гостиницы мы вышли не скоро. Ференц брился, урча от удовольствия, и, по обыкновению, расхваливал мою бритву, затем звонил по телефону, один раз, другой, третий и все прикладывал руку к груди, извиняясь:

— Не сердись, для тебя стараюсь.

— О, конечно, — воскликнул я, — ты сплошное бескорыстие.

— И для себя тоже немножечко, — он смущенно засмеялся. — Между прочим, телефон — венгерское изобретение.

— Тем более звони сколько влезет, названивай, а я пойду пока в зоопарк схожу, полюбуюсь на слонов.

— Какой зоопарк? Какие слоны?

— Господи, каждый тянется к своему. Венгрия — родина телефона, а Россия — родина слонов.

Ференц даже поморщился от этой моей тупой остроты.

— Неостроумно, глупо. — Он подхватил мой чемодан, у которого еще в самолете оторвали часть замка, и мы вышли из номера, чтобы начать новую жизнь на новом месте. Но пока мы спускались по лестнице, ждали такси, он обиженно говорил, что я невежда, потому что не знаю вклада венгров в мировой прогресс, а мне надо бы знать, уж если я приехал сюда в гости, что первое в мире метро построено в Будапеште, что, независимо от Лобачевского, неевклидову геометрию создал венгр Янош Бояи, что электровоз изобрел Калман Кандо, а вертолет Оскар Ашбот, что Денеш Габор создал голографию. Известно ли мне, что живший в середине прошлого века Мадьяр Ласло еще до Стенли исследовал течение реки Конго, что он женился на дочери короля одной из провинций Анголы Бихе и сам стал потом королем там? А слышал ли я про Морица Августа Беньовски, который жил в XVIII веке, был полководцем, воевал с Россией, попал в плен, сослан был на Камчатку, бежал, добрался до Мадагаскара, стал там королем, впервые описал многие земли, в том числе Берингов пролив, создал мадагаскарскую азбуку, в 1785 году поднял восстание мальгашей против французов и геройски погиб в бою? А знаю ли я, что Шандор Кёрёши Чома — первый в Европе исследователь Тибета и еще в прошлом веке выпустил первый же англо-тибетский словарь? А что Иштван Тюрр был начальником штаба у Гарибальди?

Устыженный, я покаянно молчал, хотя мне тоже хотелось сообщить Ференцу о некоторых русских путешественниках и достижениях русской науки, но вместо этого, когда такси промчалось мимо старого могучего дерева, стоявшего на зеленой городской лужайке, я воскликнул:

— А в Москве на проспекте Мира есть дуб, ему триста лет, он больше этого…

Зачем я открыл рот, не знаю, потому что Ференц одарил меня испепеляющим взглядом и сказал, что на Будайских горах есть еще более древние деревья, а я ответил, что древнее и могучее ветлы, чем в Измайлове, нет нигде, ей много сотен, а может, и тысяча лет. Я врал, такой ветлы нет в Измайлове, но какое это имело значение для престижа родного мне города. Не знаю, в каком месте Москвы я открыл бы еще более древнюю растительную достопримечательность, но такси остановилось на Аттила утца перед домом, где мне предстояло жить.

Темный старинный подъезд с высокими железными ящиками для мусора, пропахший неопределенным застоявшимся запахом, привратник, сидящий в застекленном помещении под лестницей — худой человек в очках, — и лестницы направо и налево, которые сходились на каждом этаже. Дом, как большинство здешних домов, с замкнутым, колодезным двором, над которым вместо неба нависала стеклянная мутная крыша. Каждый этаж опоясывают бесконечной длины переходы-балконы, сюда выходят и двери квартир. На четвертом этаже мы позвонили в одну из дверей. Нам ответило полное молчание, тишина. Позвонили еще раз, и раздался тонкий собачий лай, я даже вздрогнул, так этот лай был похож на голос моего Черныша, которого я оставил в Москве.

В тот день, когда я улетал в Венгрию, я не спал ночь. Такое бывает со мною — перед дорогой меня охватывает волнение, словно кончается какой-то жизненный этап и к прежнему я никогда не вернусь. В такой преддорожной тревоге я ждал такси, которое заказал еще накануне, машина должна была прийти в шесть утра, уже шел седьмой час, а ее не было. Это какая-то усмешка судьбы: так всегда, когда я тороплюсь к поезду, самолету, машина или вовсе не приходит, или обязательно опоздает так, что потом приходится мчаться с бешеной скоростью, чтобы успеть. И успевал, не опаздывал ни разу, хотя на каждом километре терял по нервной клетке, которые, говорят, не восполняются… И в тот день отлета в Будапешт я бегал по огромному двору, надеясь, что машина ждет возле другого подъезда, а за мной бегал Черныш, ласковый, добрый молодой пес, который щенком был найден нами на улице и тешил своим забавным нравом всю семью уже второй год.

Машины не было. Я сел у подъезда, Черныш лизнул мне руку, успокаивая, я пожаловался ему на вечное свое невезение с машинами, он помахал хвостом, поняв мое огорчение, потерся о мои ноги и вдруг бросился стремглав со двора через арку на улицу. Спустя мгновение вернулся, пригнав оттуда машину, остервенело облаивая ее колеса. Пока он рассерженно гавкал на весь двор, я бросил чемодан на заднее сиденье, сел рядом с водителем, и такси рванулось с места, как нетерпеливый конь. Я обернулся, успел увидеть растерянного Черныша, который крутился на месте, еще не понимая, куда же исчез его хозяин. Все мои домашние еще спали, один верный пес провожал меня, и я, едва мы выехали со двора, испытал нечто вроде сострадания к этому черному веселому комочку, которого словно обманул, исчезнув, как дым, вместе с машиной…

И вот из будапештской квартиры звенел лай моего Черныша. Он лаял долго. Потом открылось зарешеченное окошко в двери, за железными прутьями показалось девичье лицо, посмотревшее на нас без всякого выражения. Ференц что-то сказал ей, она не ответила и закрыла окошко. И снова залаял будапештский Черныш.

Мы постояли, подождали, Ференц нажал кнопку звонка, еще и еще нажал, снова открылось окошко, и мы увидели другое лицо — тоже молодое, тоже красивое, тоже равнодушное. Ференц и ей что-то сказал. Окошко закрылось, и опять залаял Черныш. Через минуту окошко открылось в третий раз. Теперь на нас смотрела другая женщина, старше тех двух.

Она молча открыла дверь, и мы вошли в большую прихожую, где из-под стула голосом Черныша лаяла коричневая собачонка непонятной породы — что-то длинное, гибкое, похожее на таксу или на червя. Женщина в белом ночном халате, улыбаясь, сказала Ференцу, что комната для гостя еще не убрана, что будет готова через два часа, повернулась и исчезла в коридорном пространстве. Мы ушли пережидать эти два часа на улице. Когда снова вернулись и стали звонить, то в ответ опять услышали собачий лай. Наконец окошко открылось. Выглянула первая девушка, изучила нас взглядом, и дверь распахнулась. Угрюмо она сказала Ференцу, что моя комната в конце коридора, и ушла. Больше мы ни ее, ни тех двух женщин не видели. Только собака ворчала под стулом в передней. Ференц сказал, что все три женщины и собачка — одно и то же, они превращаются одна в другую и все вместе в собачку, живущую под стулом.

В моей комнате было достаточно пространства для жилья — метров пятнадцать. Большое окно выходило в тихий сквер, где старички играли в шахматы, а дети в войну, стреляя из огнедышащих игрушечных автоматов.

Ференц ошибся, вечером я увидел всех женщин и собачку одновременно. Женщину постарше звали Анита, а юные красавицы Ева и Мария были ее дочерьми. Собачка, живущая в передней под стулом, отзывалась на кличку Пэпи. Девушки в большой передней гладили платья, их мама Анита читала вслух книгу, книга была веселая, все смеялись, и даже Пэпи подхалимски подлаивал им, успевая рычать на меня — он не одобрял мое присутствие в этом веселом дружном семействе. Я пытался приласкать его, сюсюкал, чмокал языком, но он рычал еще злее и гавкал и посматривал на хозяек, чтобы они убедились, как он им предан и как неподкупен. Ах, хитрый Пэпи, он только играл в верноподданство. Позже, когда все разошлись и улеглись спать, а я у себя в комнате сидел читал, Пэпи лапой открыл дверь и, извиваясь длинным своим телом, как червяк, виляя тонким хвостом, подполз ко мне на брюхе. Я дал ему конфету, поиграл, почесал брюхо, и мы расстались друзьями, он даже лизнул мне на прощание руку.

Однако утром, когда я выбрался из комнаты и пошел на кухню, где завтракали мои хозяйки, коварный Пэпи с ожесточением бросился на меня, ухватился зубами за штанину… А днем, когда никого не было в квартире, он снова приполз ко мне вымаливать конфету и опрокинулся на спину, разрешая почесать ему брюхо.

За окном шел дождь, сквер был пуст, и в этом пустом дождливом пространстве странно было видеть сидящего в одиночестве под зонтом старика. Он сидел, дождь налил у его ног лужу, с зонта струями стекала вода. Подошла старушка, постелила на мокрую скамейку полиэтиленовый пакет, села рядом, раскрыв синий зонтик… Так они и сидели, прижавшись друг к другу, и скорбь была в их отрешенности, отреченности от этого дождливого мира и величавая торжественность…

В полдень заехал за мной Ференц и увез на улицу Ваци на открытие Недели книги. Здесь, на этой улице, самые фешенебельные и самые дорогие магазины, здесь закрыто автомобильное движение, здесь постоянно многолюдно и празднично, тут толкутся туристы, стоят у витрин зеваки, сидят в «эспрессо», вкушая радости жизни, юные и старые будапештцы. И здесь, на этой улице, ежегодно проводится праздник книги, на который съезжаются писатели из разных стран.

Вдоль всей улицы, украшенной транспарантами, эмблемами издательств, тянулись лотки с книгами. Это было трогательно — люди с зонтиками под дождем терпеливо стояли в очереди, заполнив всю узкую респектабельную улицу Ваци. За каждым лотком с яркой вывеской издательства торговали своими книгами писатели разных стран, щедро раздаривая автографы. И я торговал вместе с красивой девушкой — редактором издательства, знающей русский язык и служившей посредницей между мной и покупателями. На каждой книге я делал пространные, с потугой на остроумие и интимность надписи. И покупатели благодарили меня, улыбаясь, пожимая руку так растроганно, что я с каждой минутой и с каждым новым рукопожатием словно пьянел от их радушия. Я знал, что книгу мою с такой охотой покупают потому, наверно, что недавно венгерское телевидение показывало двухсерийную постановку по этому сочинению, а лучшей рекламы для любой книги нет, чем хороший телеспектакль. И все же чем быстрее шла распродажа, тем неспокойнее становилось мне: вот я раздаю автографы, люди улыбаются, их лица, обрызганные дождем, светятся доброжелательностью, а что будет потом, когда они придут домой и сядут читать мое сочинение? Найдут ли они там что-нибудь созвучное своим мыслям, не отбросят ли книгу с разочарованием, не пожалеют ли тех улыбок и рукопожатий, которые расточали мне в праздничные мгновения на улице Ваци? Я держал в руках свою книгу, прекрасно изданную, с портретом, с лестным предисловием и не ощущал ее, написанную много лет назад, своей, она была как чужой ребенок, которого я вроде бы присвоил.

Впрочем, это чувство сменилось скоро другим. Я размяк от улыбок, добрых слов, и голова моя закружилась: почему бы и нет, почему бы не верить этой всенародной любви, со стороны виднее, карлик я или великан, не надо себя умалять, надо верить своим глазам и своим ушам. Как, оказывается, легко возвеличить человека и вселить в него веру в собственную неординарность…

Рядом со мной подписывал свои книги венгерский писатель, огромный дядя с одутловатым лицом, который вдруг оборотился ко мне и стал двумя руками, большими и мягкими, как надувные подушки, жать мою руку и что-то говорить торопливо, длинно, восторженно, улыбаясь широко, растроганно. Мне переводили его слова, но я не слушал, старался высвободить руки, а вокруг тесной толпой стояли люди, смотрели на нас, улыбались. И когда он отпустил меня, я, боясь и в самом деле переоценить это радушие и эту вежливость, ушел, сбежал от такой всенародной любви, а главное, от тех чувств, которые кружили мне голову. У всего есть своя истинная цена. Я сбежал с пьедестала и снова стал обыкновенным жителем земли. Какое это наслаждение — быть как все.

Дома мои хозяйки обедали на кухне, Пэпи не залаял, по обыкновению, на меня, он даже не обратил на меня внимания, потому, наверно, что лежал на коленях очаровательной женщины, с любопытством оглядевшей меня. В этой квартире все женщины были хороши, но у этой была какая-то особая привлекательность в глазах и в улыбке. Я понял Пэпи — рядом с ней душа добреет.

Ее звали Жужа. Она сносно говорила по-русски. Помогая себе жестами, она сказала, что видела мою книгу по телевизору. И спросила, нравится ли мне Будапешт.

— О да, — сказал я и поднял большой палец.

Она засмеялась и стала тереть свой лоб, где был заметен легкий белый шрам, и все смеялись вместе с ней, стараясь объяснить мне причину этого смеха. Наконец с трудом я понял, что кто-то когда-то сказал Жуже, что у русских есть такой жест, означающий высшую степень одобрения — о’кей, — надо поднять вверх большой палец, и Жужа однажды, чтобы польстить русским, посетившим фабрику, где она работает экономистом, так и сделала: резко подняла большой палец и до крови ногтем оцарапала себе лоб; вот и осталась у нее отметина на всю жизнь.

Пэпи соскочил с ее колен и тут же стал лаять на меня. Угомонить его было невозможно, он разрывался от усердия, демонстрируя хозяйкам свою преданность. Он мне надоел своим коварством, и я притопнул ногой, сказал «пошел вон!», состроив свирепое лицо. Пэпи оторопел, глянул на хозяек, словно бы извиняясь, и удалился в переднюю под свой стул. Он обиженно сидел там и даже не выполз проститься с Жужей, когда она собралась уходить.

У нее была тяжелая сумка, и я вызвался ее проводить, она переглянулась с хозяйкой, они обе засмеялись, а Жужа воскликнула, отдавая мне сумку:

— О, джентльмен, хорошо.

К сожалению, провожать ее было недалеко, она жила через три квартала в таком же доме, где в подъезде сидел такой же старый интеллигентный привратник. Я отдал ей сумку, она пожелала мне доброго здоровья.

— Жужа, — сказал я, скорбя, — не уходите, пойдемте в кафе…

Она изобразила на лице строгость, неприступность, погрозила мне пальцем.

— Ни, ни, — сказала, — я женщина порядочная.

— Конечно, — воскликнул я, — у меня нет сомнения.

— Что такое «сомнение»? — удивилась она. — Форинты? — и, оживившись, почти радостно воскликнула: — Я имею форинты. Ожидать надо, одна секундочка.

И, засмеявшись, побежала по лестнице, легко таща свою тяжелую сумку. Минут через пять вернулась, стала совать мне в руки деньги.

— Пожалуйста, нет, пожалуйста…

— Ах, Жужа, у меня есть. Вот, вот, — я вытащил бумажник, показал ей пачку денег — командировочные, которые получил в Союзе писателей.

— Зачем сказал «нет»? — она покраснела, пряча свои форинты в кошелек.

— Я сказал: у меня нет сомнения, что вы прекрасная женщина, а форинты у меня есть…

— Что значит «сомнение»?

— Кто-то сказал: сомнение — это одна из болезней ума, которая больше всего препятствует счастью.

— Не понимаю, — проговорила она беспомощно, — объясни, пожалуйста.

— Жужа, — сказал я. — Ты хочешь пойти в кафе со мной, но почему-то не идешь. Это сомнение.

Она засмеялась.

— У меня нет сомнения! Идем!

Пошли мы с ней в маленький ресторанчик напротив дома, где она жила. Это совсем крошечное заведение с эмблемой петуха на вывеске, на тарелках, на чашках, всего один зал, заставленный столами. Играл тапер на стареньком звучном пианино, тихо играл, нежно, над ним была приколота деревянная панель с флагами разных стран, и пел он на многих языках — немецком, русском, испанском, английском. В углу зала веселилась компания юношей и девушек. Мы сели рядом с ними. К нам подбежал веселый, легкий в движениях, добродушный официант. Посоветовал, что взять выпить, закусить, и исчез, и мгновенно появился снова, уже с нашим заказом. Весь зал, переполненный людьми, обслуживал он один быстро, легко и весело.

Тапер пел старые английские песенки, шумела в нашем углу компания молодых волосатых людей, официант принес им еду, девушки стали перехватывать у него тарелки, смеясь, они уже были слегка под хмельком, он засмеялся тоже. Мне понравилось, как он засмеялся, как включился в эту игру с тарелками. За столиком напротив нас целовались юноша и девушка, они не шевелились, прижавшись друг к другу, и так все время, пока мы сидели здесь с Жужей. А дальше за другим столиком сидела очень пожилая пара, перед ними стояло два бокала с кока-колой. Он, импозантный старик, держал руку на руке столь же пожилой спутницы, она спокойно улыбалась, слушая музыку или, может быть, предаваясь своим мыслям. Я тоже прикрыл ладонью Жужину руку, но она вежливо, осторожно отодвинула ее, мягко улыбнувшись мне, как бы извиняясь за это и предостерегая от излишней фамильярности…

Здесь было по-домашнему уютно, тепло, тапер пел свои песенки с придыханием, почти шепотом, интимно, сентиментально, обволакивая все покоем, умиротворением, душевной растроганностью. Все здесь были врозь и в то же время все вместе, потому что когда музыкант начинал играть какую-нибудь популярную, знакомую песню, то все вдруг начинали петь, раскачиваясь в такт из стороны в сторону…

— Пойдем гулять, — сказала Жужа, — в парк, на выставку.

— С тобой на край света, — воскликнул я.

Она поморщилась и сказала, что неужели у русского писателя нет других менее банальных слов, чтобы выразить свой восторг. Я ответил, что, к сожалению, нет.

Мы сели на трамвай и поехали в центр, на какую-то международную промышленную выставку. Но прежде чем добраться до выставки, зашли в магазин: я увидел в витрине кожаный пиджак, и меня обуяла жажда приобретения, вещизм меня обуял, с которым так борются многие наши деятели пера. Свой постыдный вещизм при виде этого пиджака я не мог преодолеть, и Жужа поняла меня, и мы вошли в магазин, где к нам тут же подбежал пожилой улыбающийся продавец. Мы еще и рта не раскрыли, а он уже определил, что я русский, и сам первый заговорил на ломаном русском языке, сказав, что рад услужить советскому человеку и сделает для меня все, что возможно. Пиджак? Пожалуйста! О! Как замечательно сидит на мне! Милая дама может подтвердить, не правда ли? Ах, на спине сборки? Да, конечно! Минуточку, он сбегает в кладовку, он перероет все вверх дном, но обязательно найдет для русского гостя замечательный пиджак. И ушел. И нашел, и это был замечательный пиджак, ну, чуть-чуть велик, но ведь я не собирался же худеть, я должен немного отрастить брюшко, это хорошо для солидности, когда есть небольшое брюшко. У многих русских имеется брюшко, и это говорит о зажиточности. Милая дама согласна? О, она не любит, чтобы у мужчины было брюшко? Но что сделаешь, брюшко — признак не только солидности, но и плохого обмена веществ. Тут, милая дама, ничего не сделаешь. Откуда он знает, что у русского товарища плохой обмен веществ? А оттуда знает, что у товарища сухая кожа. Завернуть пиджак? Благодарю! Платите в кассу. Спасибо. Он любит русских, он был военнопленным в войну в России, в Сибири, а здесь, в Венгрии, фашисты убили его маму и папу, брата и сестру, он остался сиротой на всем свете.

Произнося это, быстрый услужливый продавец прикрыл ладонью лицо — слезы появились в глазах. Он ушел за ширму, побыл там некоторое время, вернулся, стал упаковывать пиджак. Упаковывая, спросил, не хочу ли я купить брюки. И, не услышав еще моего ответа, снова скрылся за ширмой, вернулся, неся коричневые брюки, и почти силой за руку повел меня в кабинку мерить. Брюки были мне узковаты, да и стоили они бешеные для моего бюджета деньги. Он умчался на мгновение и принес другие, вертел перед моими глазами этикеткой, говоря, что сумел сменить товарный знак так, чтобы получилось на триста форинтов дешевле. «Ах, хитрец, — подумал я, — как это ты успел сделать, если бирка накрепко пришита еще на фабрике?»

— Нет форинтов, — сказал я.

— Понимаю, понимаю, у всех у нас всегда не хватает денег, — проговорил он со скорбной любезностью, что-то сказал Жуже и отошел в сторонку, а Жужа, усмехнувшись, перевела мне его слова. Он сказал ей, что нет ли у меня тридцати форинтов, которые он должен дать другому продавцу, так как этот пиджак был уже продан тем продавцом, ждал покупателя, а он постарался для русского гостя, уговорил того продавца, но, к сожалению, не за так, а за тридцать форинтов. Тридцать форинтов — это пустяк, тьфу, ерунда, хрен с редькой, как говорят в России, а коллеге-продавцу будет приятно, что русский оценил его любезность.

— О, конечно, — сказал я, изобразив на лице восторг, и дал Жуже тридцать форинтов, а она отнесла ему.

Я долго смеялся, вспоминая, как этот быстрый, ловкий продавец водно мгновение сделал всем приятное — мне, себе, своему коллеге и государству. «Ура Советский Союз!» — воскликнул он на прощание. Но Жужа не смеялась, она помрачнела.

— Плохой человек! Обманщик!

Нет, с этим я не мог согласиться, я не сомневался в его искренности и чистосердечии.

— Обманщик, шухер-мухер делает. В России таких нет!

— Ты была в России? — спросил я.

— Нет, не была, но, думаю, такой шухер-мухер у вас нет.

— Конечно, — согласился я, — шухер-мухер у нас нет, но шахер-махер бывает.

— Нет, нет, — сказала она убежденно, — не успокаивай меня, в Советский Союз нет никакой шухер-мухер. Ты плохо шутил, не надо так шутить.

— Извини, — устыженно проговорил я, — конечно, я глупо пошутил. У нас нет такой шухер-мухер… Я не знал, что ты веришь в идеалы, прости.

— А ты не веришь? — она удивилась почти с ужасом.

— Что ты испугалась? — сказал я. — Конечно верю, а как же иначе, как же тогда жить, если не верить в идеалы…

Она верила в идеалы, верила или, может быть, стыдилась ловкого будапештского продавца, не могла же она в самом деле не понимать, что всюду есть и воры, и спекулянты, и мошенники. «А в Советском Союзе нет никакой шухер-мухер!» Как я должен был поступить? Разубедить ее или оставить в том же состоянии веры, не знающей сомнения? Наверно, любую веру нельзя разрушать, и если уж сказка сотворена, то надо стараться так жить, чтобы сказка эта стала реальностью. Каков же должен быть я сам и мои соотечественники, чтобы все соседи, живущие рядом и вокруг, всегда знали: в Советском Союзе нет никакой шухер-мухер и никогда не будет.

Так и шли мы с ней к парку Варошлигет, где размещалась промышленная выставка, как бы стыдясь друг друга, она стеснялась меня, потому что, по ее мнению, я увидел нечто некрасивое в ее Венгрии, а я потому, что не смел сказать ей, что в дорогой моей России, бесконечно любимой моей земле все-таки есть и шахер-махер.

При входе в парк Варошлигет шла бойкая торговля билетами разных лотерей. Старичок сидел на раскладном стульчике, на шее у него, как пышные венки, висели гирлянды билетов. Такие же гирлянды свисали с высокой палки, которую он держал перед собой. Все было похоже на веселую игру — надо было выбрать билетик, старик отрезал его ножницами, оставляя на веревке половину, где был обозначен контрольный номер. На отрезанной половине значился размер выигрыша. Девочка в кружевном платьице, которую приподнимала к гирлянде раскрасневшаяся от возбуждения юная мама, тыкала пальчиком уже в третий билет и третий раз выигрывала по восемь форинтов.

Я заплатил четыре форинта, столько стоил билет, старик отрезал ножницами мое счастье, билет был пуст. Жужа засмеялась, щедро купила себе сразу четыре билета, и все четыре выиграли.

— Получается, я счастливая? — она удивилась. — Это ты принес счастье. Надо скоро-скоро купить тото-лото и выиграть миллион форинтов.

Она потащила меня к киоску, где продавали тото-лото, купила несколько билетов, заполнила их, шепча что-то, словно произносила заклинание, и бросила в ящик, сказав убежденно:

— Выиграю! Два миллиона!

Не знаю почему, но я поверил, выиграет. Два миллиона. Не меньше. Выигрывают же другие, даже фотографии этих счастливчиков вывешивают для всеобщего обозрения. Выиграет и она, и ее фотография будет висеть на стенде, рекламирующем выгоды тото-лото.

— Ты счастливая, — сказал я, — выиграешь.

— Я очень несчастливая, — сказала она весело, — нет у меня даже маленького счастья.

И от этого веселого восклицания у нее выступили слезы, она быстро отвернулась, чтобы скрыть их…

— Что такое счастье, Николас? — спросила она через мгновение.

Я засмеялся.

— Кто-то сказал, не помню, что он знает, что такое счастье, пока его не спрашивают, но, когда спрашивают, он не знает, что это такое… А Сенека сказал: вы получите свою долю счастья, когда осознаете, что все люди весьма несчастны…

— А у нас говорят, — грустно сказала Жужа, — тот несчастлив, кто повторяет чужие слова.

Не помню, интересной ли была выставка машин, станков, автоматов, наверно, интересной, народу было много, народ толкался, двигался туда-сюда, ел мороженое, сосал конфеты, жевал жвачку, дети, как флаги, несли разноцветные воздушные шарики, а я смотрел на Жужу, которая тоже жевала жвачку, ела мороженое, сосала конфеты и несла, смеясь, пять шаров, привязанных к пяти пальцам руки. А потом одновременно отвязала нитки, и шары поплыли в синее венгерское небо, разлетаясь в разные стороны, во все части света, все выше, все дальше, и исчезли из глаз.

Должно было в этот день что-то случиться? Должно, потому что в жизни нет дня без чуда — большого или маленького…

За невысоким барьером, чтобы ему не мешали, сидел гончар и тут же, сосредоточась, не видя толпу, глазеющую на него, делал из мертвой глины живые изящные кувшины, горшки. Это было в самом деле чудо, как из куска глины, которую он мял в руках, будто тесто, а потом небрежно бросал на станок, как из этого аморфного куска в считанные мгновения рождалась форма, рождалась вещь, изящная, тонкая, рождалась красота. Он, мастер, и не смотрел на свое творение, а куда-то вдаль перед собой, лишь руки его слегка двигались, осторожно направляя глину. Он заученно делал свое привычное дело. И все же это было творение, из ничего рождалось нечто, чему предназначено отныне жить уже совместно с человеком. Они встретятся потом — родившийся на моих глазах кувшин и человек. Человек будет держать его в своих руках, носить в нем воду, поить из него молоком детей или поливать на руки во время утреннего умывания. Это было творение, люди, столпившиеся вокруг мастера, с благоговением смотрели на него, удивляясь, как и я, вечной тайне всякого ремесла производить форму из бесформенности. Глина была беременна кувшином, человек только облегчал ей роды. Но, в отличие от человека, от мира живых существ, плод не отделялся от матери, а приобретал иную форму. Я сказал Жуже, что в этом и есть подлинное счастье — творить, создавать новые предметы и вещи, населяя ими мир для людской пользы.

— Тогда пойдем к такому же счастливому человеку, — сказала она. — К самому счастливому.

— Кто же это?

— Не торопись, узнаешь.

И мы ушли из шумного, многолюдного парка в уединение тихих улиц и переулков. А когда вышли на пустынную широкую улочку недалеко от стадиона, где несколько дней назад я смотрел бурный матч между немцами и венграми, Жужа сказала, что мы идем к Жигмонду Кишфалуди-Штроблю, да, к тому самому, автору монумента Освобождения на горе Геллерт.

— Незванно?

— Разве ты не знаешь, что счастливые люди счастливы всем людям, — сказала она.

Мы шли вдоль особняков, спорящих друг с другом великолепием. Каким же должен быть особняк старейшего венгерского скульптора, если дома простых смертных столь торжественны, чопорны, значительны?

Особняк Штробля оказался весьма скромным, старомодным, был чужаком здесь, не кичился внешностью, доживал век в глубине заросшего травой двора. Через этот зеленый двор, мимо множества скульптур, копий тех работ, которые в разные времена были проданы в разные далекие земные края, мы прошли к дому.

Узкая передняя вела в тесную комнату, мастерскую, где двое уже немолодых помощников Штробля сбивали деревянный каркас для памятника Ленину, предназначенного областному городу.

Мастерская мала, тесновата, она более чем скромна. Это ощущение скромности, простоты сразу вывело меня из состояния напряженной неловкости. Я не хотел идти сюда, боясь чопорности, театральности, игры, свойственной, увы, некоторым знаменитостям. На своем веку я повидал немало людей, не столько великих, сколько играющих в величие, и потому избегаю их, не умея играть с ними в одну игру, не зная, как поддерживать «умные» разговоры об искусстве и о жизни вообще. Ведь я ничего не знаю ни о жизни, ни об искусстве, да и о себе самом тоже ничего не знаю. Но сейчас, пройдя осенний, грустный двор с грустными, отполированными дождями и ветрами скульптурами, войдя в тесную мастерскую, я ощутил истинную простоту и себя почувствовал просто, поняв, что в этом доме не будет игры, все будет естественно.

Один из помощников Штробля улыбнулся Жуже, сказал, что хозяин наверху, и по деревянной лестнице мы поднялись на антресоли, где нас встретил невысокий старик в белом халате. Он обрадовался Жуже, приобнял ее за плечи, крепко пожал мне руку, его рука была сильной, твердой, и сразу сказал, что мы пришли как нельзя вовремя, что он хочет посоветоваться с русским гостем. Дело в том, что советское телевидение просило его сделать рисунок к годовщине Октябрьской революции, и он сделал множество эскизов, но не знает, хороши ли они.

— Вы испытываете когда-нибудь неуверенность? — спросил он, раскладывая на столе один за другим варианты своей работы.

Я засмеялся.

— Скажи ему, Жужа, что только это я и испытываю.

— Правда? — она удивилась и перевела ему мои слова.

Штробль взглянул на меня с иным каким-то чувством, с большей заинтересованностью, что ли, и сказал:

— Сомнение — яд души. Немножко яда излечивает, много губит. Не так ли?

Я ничего не ответил, потому что никогда не знал, да и сейчас не знаю, можно ли определить меру сомнения. Сомнение — это не совесть ли художника?

Я часто вспоминаю судьбу одного из студентов Литературного института.

Когда я думаю о нем, я думаю не только о том, как сложилась его жизнь, что он делает ныне, но и о степени взыскательности к себе любого человека, наделенного хоть каким-то талантом. Что руководило этим студентом — скромность, трезвая оценка своих возможностей или боязнь трудностей, которые неизбежно стоят на пути всякого, кто дерзнул вступить на тяжкий путь, уготованный судьбой человеку, занимающемуся литературой? Или, быть может, он просто был лишен честолюбия, а без честолюбия, говорят, трудно во всяком деле.

Впрочем, думая о нем, я думаю и о себе. И прежде всего о том, почему, зачем много лет назад пошел в Литературный институт руководить семинаром, то есть учить молодых людей сочинять книги. Но ведь и тогда, и ныне я не знал и не знаю, как это делается, как они сочиняются, книги. Однако жизненный опыт и опыт многолетнего сочинительства утвердили меня в мысли, что никто не знает, как они пишутся, великие и невеликие книги, что нет всеобщих секретов мастерства, ибо истинный талант сам открывает свои секреты и уносит их с собой, уходя из жизни. Я пошел в Литературный институт не учить, а учиться, потому что самое верное учение для человека любой профессии и любого возраста — это общение с иным, незнакомым племенем, с племенем молодых. Я не столько торопился прочесть, что они пишут, сколько хотел узнать как можно больше о них самих — кто они такие, эти люди, приехавшие из разных уголков страны учиться тому, чему нельзя научиться.

Я волновался, когда шел в аудиторию на первую встречу с ними, и оттого, войдя в большую комнату, где они сидели, не увидел их лиц. Но потом, едва первое волнение утихло, я заметил внимательные глаза юноши, изучающие меня самого. У него было спокойное, чуть бледное думающее лицо, а глаза, смотрящие на меня, грустны и умны. У него были русское имя и русская фамилия, но говорил он с легким кавказским акцентом, придающим особую прелесть его голосу — мягкость, певучесть интонации. Он жил в Риге, но родился и вырос в Грузии. Мне было приятно слушать его рассуждения на семинарских занятиях потому, что, говоря о сочинениях своих товарищей, он умел взглянуть на эти сочинения с иной, неожиданной стороны, увидеть такое, что не сразу мог уловить и я. Его рассуждения были не только умны, но отличались и хорошим, я бы даже сказал, безукоризненным, на мой взгляд, вкусом. И однако, я не торопился знакомиться с тем, что написал он сам. Я боялся обмануться. Боялся, что ощущение незаурядного дарования, ума, наблюдательности, какое внушает этот человек при разговоре, не оправдается, когда я прочту его писания. Ведь люди, к сожалению, так часто умеют казаться и довольно редко умеют быть в соответствии со своими речами.

Я испытал смятение, прочтя наконец его рассказы. Оттого смятение, что понял: написаны они робкой рукой, но все же рукой весьма одаренного художника. Еще никогда мне не приходилось читать такое сумбурное, никак не построенное сочинение, где каждая фраза удивляла своей образностью. Ничего не происходило в этих рассказах, и в то же время в них жила своеобразная жизнь. Городской юноша-студент приехал в далекую северную деревню, увидел стадо коров, поговорил с пастухом ни о чем, зашел в кузницу, посмотрел, как работают кузнецы, прошелся по лесу, собрал грибы и уехал в город, домой.

Много лет прошло, а я помню по деталям описание деревни, коровьего стада, увиденного глазами городского парня, леса, запах избы и запах кузни и словно сейчас чувствую, как пахнут огонь в кузнице и одежда кузнецов, слышу голоса людей.

Слова мои бедны, эти рассказы нельзя пересказать, они были коротки, полны звучанием, живописью. В них были своеобразие языка и острота глаза.

Я похвалил их, но автор, слушая меня, каменел лицом, словно превозмогал внутреннюю боль. Он стыдился. Мучительно стыдился и своего писания, и моей похвалы. Ничтожным, жалким, детским лепетом казались ему его собственные сочинения. Нет, ничего подобного он, конечно, мне не сказал, но, что именно так он думал и так относился к своим сочинениям, я понял потом, позже, а тогда я не заметил в нем этой гипертрофированной неуверенности.

Кончилась сессия, он уехал к себе в Ригу, где работал в порту матросом. Потом была еще сессия, и еще одна, и каждая новая встреча с этим человеком, чтение немногочисленных его писаний, которых и рассказами-то не назовешь, убеждали меня в том, что я имею дело с личностью незаурядной, думающей нестандартно и столь же нестандартно видящей мир. Он был скромен, застенчив, ироничен к своим сочинениям. И эти качества мне нравились, ибо, думал я, всякий одаренный человек должен трезво относиться к себе, потому что такая трезвая самооценка несет залог будущих успехов. Излишняя скромность не мешает, мешает же преувеличение своих возможностей.

В общем-то, я и сейчас думаю так. Но все же, наверно, необходимо, чтобы в начале литературного пути молодой писатель был уверен, убежден был, что он великий писатель, что он значительнее, крупнее Льва Толстого, Федора Достоевского, Александра Пушкина, что он призван сказать свое, новое слово, ибо знает о жизни то, чего не знает и не знал никто до него. А как же иначе? Какое дело можно сделать хорошо, если, приступая к нему, внушать себе, что ты ничего не умеешь, что ты хуже других? Ведь если, стараясь переплыть реку, будешь убеждать себя в том, что не доплывешь до другого берега, то и в самом деле пойдешь ко дну в начале этого предприятия.

Прошел год. На очередную сессию заочников он не приехал. Он вообще пропал. Не отвечал ни на официальные письма из института, ни на мои многочисленные призывы откликнуться. Отныне, приходя на занятия в институт, я ощущал какой-то вакуум в аудитории. На том месте, где обычно сидел он, сидел другой студент, тоже интересный, хороший студент, но другой. На наших занятиях по-прежнему кипела жизнь, и в то же время я испытывал постоянное ощущение потери. Сам я словно стал беднее оттого, что уже не было в моей жизни молодого этого человека.

Письма из Риги возвращались с пометкой, что такой-то по данному адресу уже не проживает. Я долго искал его через своих рижских друзей. И наконец нашел. И снова написал ему. Он ответил мне длинным письмом. У него умерла мать. Конечно, он по-прежнему любит литературу, но не верит себе, потому что все, что он написал, так далеко от правды жизни и правды человеческих чувств, как далека Земля от Солнца. Смерть матери, потрясение, какое он испытал от этого горя, напомнили ему о вечном. Он не может, не умеет выразить словами то, что живет в нем. Все слова лгут не сами по себе, нет, но под его рукой. Значит, он не писатель, зачем же ему обманывать себя и окружающих, рядясь в одежды, которых он недостоин. Нельзя притворяться писателем, надо им быть. А он притворяется, все его рассказики — это притворство… Он очень хочет, но не должен учиться в Литературном институте. Он боится слов. Это так ответственно — писать слова о человеческой жизни. Чистый лист бумаги и всякая фраза, написанная на этом листе, пугают его…

Я написал ему, что сомнение — это то самое чувство, которое неотделимо от подлинно талантливого человека, что оно должно сопровождать настоящего писателя всю жизнь. Я написал, что его рассказы незаурядны, ярки, что я отдал их в журнал, где они понравились и их будут печатать. Он должен учиться, должен писать.

Он ответил, что уходит в плавание, что благодарен мне, но просит взять рассказы из журнала и выбросить. Конечно, писал он, вера в тебя других людей льстит, но не более. Наверно, он смог бы написать несколько книг, но он не имеет права их писать. Художником он не станет, он знает свои возможности лучше других, а ремесленником не может быть. В любом деле быть ремесленником — это значит быть мастером, но в литературе ремесленником быть нельзя. Слава богу, что он понял это сейчас. Потому что сейчас он молод и, значит, может вовремя остановиться и уйти с дороги, на которую ступил по неосторожности. Кто знает, что было бы потом, через много лет, в ином возрасте, если бы, не дай бог, он в самом деле написал бы несколько книг. Может быть, сила инерции и необходимость зарабатывать на хлеб только таким образом заставили бы его и дальше брести по этой дороге. Что из того, что по этой дороге шагают многие лилипуты, воображая себя великанами? У него нет такой силы воображения. И слава богу!

«Но у меня нет еще одного качества, — писал он, — может быть, самого главного. Долг писателя в чем? Пробуждать добрые чувства, звать к любви. Наверно, это так. Без добра нет жизни. Но иногда я думаю вот о чем, о том, что в любви, которую все так воспевают, в этой любви, может быть, нет движения. В ней застой. Если умеешь любить, умей и ненавидеть. Любви без ненависти не должно быть. Да и не может быть, по-моему. Если не умеешь ненавидеть зло, то и добро не умеешь любить. А я не умею ненавидеть. Вот мой порок. И порок таких людей, как я. Многие даже не ненавидят, а варятся, крутятся в мелких страстишках квартирных склок. А я даже этого не умею, я не умею ненавидеть даже тех, кто нанес мне зло. Как это происходит, не знаю. Я сознаю, что зло плохо, но, сознавая, терплю всякое зло — и то, что окружает меня, и то, что живет во мне. Меня не хватает не только на активную, деятельную ненависть ко всякой лжи, к ханжеству, лицемерию, двоедушию, но и пассивной ненависти я почти не знаю. Любить? «Любить умеет всякий нищий, а ненависть — сердец могучих пища», — сказал какой-то поэт. И верно сказал. Нет, быть писателем, очевидно, не моя доля. Увы!»

Больше я его не видел. И судьба его мне неизвестна. Но я убежден, если бы он продолжал писать даже на том уровне, на каком были написаны его первые рассказы, он не затерялся бы в шумной и многоликой толпе литераторов, потому что у него было свое лицо…

— Сомнение — яд души. Немножко яда излечивает, много губит, — повторил Штробль. — Не так ли?

Он раскладывал передо мной эскизы своего рисунка и заглядывал мне в лицо и спрашивал, спрашивал, как ученик учителя, какой рисунок мне нравится более других.

Все эскизы были вариантами одного и того же сюжета. Обнаженный юноша со знаменем в одной руке, с факелом в другой ведет за собой людей, освещая темные ночные тучи, нависшие над землей. Эскизы мне не нравились своей прямолинейностью, стандартностью решения. А старик, заглядывая мне в лицо, спрашивал, не надо ли сделать какую-то подпись, объясняющую символику, ну, может быть, на крайний случай, поставить дату: «1917». Понятен ли рисунок советским людям? Или нет? Я сказал, что смысл рисунка, конечно, понятен и без подписи, понятен еще и потому, что у нас широко известна легенда о Данко, написанная Горьким, а этот рисунок почти иллюстрация к горьковскому рассказу.

— Да? — спросил он и потом во время нашей беседы то и дело подходил к столу, перекладывал листы, молчал, оборачивался ко мне и спрашивал, спрашивал, какой все же вариант лучше — тот ли, где изображена ночная деревня, к которой идут освобожденные люди, или тот, где юноша ведет их за собой, освещая факелом путь… Он почти страдал, не зная, удалась ли ему эта работа. На склоне лет, прожив огромную сложную жизнь, он, значит, не знал еще покоя, даже почти достигнув профессионального совершенства. Он мучился над решением простейшей задачи, которая мне, постороннему глазу, казалась ясной, как дважды два, а для него была закрыта покровом глубокой тайны…

Штробль угостил нас вином и сам выпил, поводил по кабинету, рассказывая о фотографиях, развешанных по стенам. Вот он рядом с девочкой. Девочка послушно застыла перед объективом, доверчиво придвинувшись к еще сравнительно молодому художнику. Над фотографией скульптурное изображение этой девочки, «моей маленькой подружки», сказал Штробль. А «маленькая подружка» — ныне королева Великобритании. Вот фотографии лордов, премьер-министров, писателей разных стран — все они добрые знакомцы скульптора. А вот фотография Ворошилова, с которым Штробль дружил и часто бывал у него в гостях в Москве.

И здесь же фотография еще не старого Бернарда Шоу.

— Я покажу вам чудо, — сказал Штробль.

Он принес полиэтиленовый пакет и осторожно положил на стол. В этом пакете действительно было чудо — слепок руки Шоу, который Штробль сделал еще в 1935 году. Узкая, аристократическая рука, изящная, даже женственная, благородная рука, тонкие, длинные, красивые пальцы. Эта рука была сама как произведение искусства, как эталон изящества и красоты. Интеллектуальная рука. Сколько же надо передумать, пережить, чтобы и в руке отразилась твоя душа.

— О да, — усмехнулся Штробль, — он был необыкновенно красив и пластичен.

Он достал пачку писем Шоу и показал мне почтовую открытку, посланную из Англии в тридцать девятом году, уже во время войны. Она прошла — удивительно! — через всю Германию, через оккупированную Гитлером Европу. Писатель спрашивал Штробля, над чем он ныне работает, и настоятельно советовал изобразить Адольфа, Даладье и Чемберлена, этих величайших врагов человечества.

Мы сидели на старом диванчике, пили вино. Жужа сказала, что она удивляется оптимизму Штробля, это, наверно, оттого, спросила она, что, прожив столь долгую жизнь, он видел на своем веку рождение и падение множества авторитетов и, конечно же, знает цену вечному и временному.

— Кому это ведомо, что в нашей жизни вечно, а что временно? — грустно усмехнулся он и рассказал случай, происшедший будто бы с Бернардом Шоу на каком-то международном конгрессе. Некий министр пространно толковал там, что европейские границы отныне установлены навсегда, человечество может быть спокойно, они никогда не будут изменены. «Навсегда, никогда, — воскликнул Шоу, — это шаманство, суесловие. Я видел, — сказал он, — множество государей, министров, все они произносили эти слова — «навсегда», «никогда». А где эти министры и государи? И где их обещания?» Вечна только красота женщины, — Штробль ласково притронулся к руке Жужи, — да и то, — добавил грустно, — в творении художника, который успел запечатлеть мгновение этой красоты…

Хитро усмехнувшись, он сказал что-то Жуже, засмеялся, она тоже засмеялась и покраснела и, поколебавшись, перевела мне его слова: он сказал, что ревнует ее ко мне и что к его врагам прибавился еще один.

— Ты ему большой враг, — перевела Жужа слова, которые он повторил еще раз, погрозив мне пальцем.

— Неужели у него есть враги?

Штробль сожалеюще покачал головой.

— А у русского писателя нет врагов? Завистники и недоброжелатели неизбежны, — перевела Жужа. — Если художник всем по нутру, всем нравится, значит, он мертв.

Он достал из шкафа два альбома, две большие тетради и объяснил, что в этих книгах расписываются его посетители, я тоже должен оставить свою запись. Один альбом предназначен для государственных деятелей, а другой для менее ответственных гостей. Мне предстояло расписаться в тетради для «менее» на странице, где недавно сделала свою запись какая-то актриса, женщина очаровательная. Он показал фотографию этой актрисы.

— Ну, разве вам не приятно поселиться рядом с такой красавицей? Русские писатели, как я вижу, тоже любят красивых женщин. Но Жужа — моя любовь! Пишите.

Я долго и старательно писал что-то, Жужа стала переводить, однако он, услышав первые слова, закрыл тетрадь — надоели ему, наверно, восторженные восклицания, которыми были переполнены эти тетради, — и ткнул пальцем в мой фотоаппарат, предложив пойти в сад сделать снимки на память.

А во дворе попросил меня обратить внимание на бюсты, стоящие на кромке крыши дома, особенно на тот, что стоит посредине, да, да, вон тот, с бородкой, это русский поэт… И обернулся к Жуже, спрашивая, как же звать этого поэта, которого он когда-то изваял. Жужа виновато пожала плечами. Лицо «поэта» кого-то мне напоминало, но кого?

— Гросс, колоссаль русский поэт-писатель, — говорил Штробль, смущаясь, что забыл, чей же это портрет. И вдруг его осенило. — Мюзик! — воскликнул он торжествующе.

И меня тоже осенило — Чайковский!

— О найн, — сказал он. Но я более внятно произнес, и он взмахнул руками. — Я, я, Чайка-вскай.

И долго смеялся над собой, что не мог вспомнить имя такого великого музыканта, и похлопал себя по лбу.

— Старый, плохой.

Жужа сфотографировала нас. Старик погладил ее по голове, она припала к нему, всхлипнула, и, обняв ее, он долго говорил что-то ласковым голосом, а потом вынул из халата платок и вытер ей, как ребенку, заплаканные глаза. Она улыбнулась, и мы пошли к воротам. У ворот Жужа обернулась, и Штробль послал ей воздушный поцелуй.

Слезы еще стояли в ее глазах.

— Что с тобой? — спросил я.

— Извини. Ничего, — сказала она. — Ты не пойдешь еще в одно место? В гости.

— Куда? К кому?

— Здесь рядом. На кладбище. К моему мужу. Он был способным мальчиком, Штробль любил его.

Как описать то, что я увидел там, куда привела меня Жужа? Я увидел боль и трагедию венгерского народа, его гордость и его печаль, несчастье его сыновей и дочерей.

В могилах, усеянных белыми цветущими розами, лежали те, кто погиб в октябре — ноябре 1956 года. Они лежали почти рядом — те, кто защищал социализм и свободу, и те, кто был обманут сладкой ложью закордонных «друзей». Они словно смотрели с фотографий друг другу в глаза — вечный укор и урок живущим и тем, кто будет жить потом и преобразовывать родную им новую Венгрию…

И тут же в нескольких десятках метров памятник и могилы солдат народной армии Венгрии, павших в те же дни. А рядом кладбище советских солдат, тех, кто погиб при освобождении Венгрии в Отечественную войну и осенью 1956 года. Юные славные русские мальчики, разделившие судьбу с юношами и девушками Венгрии в тяжелые дни…

Розы цветут, благоухают на могилах и возле памятника, где будто кровью сердца выбиты слова, что венгерский народ не забудет подвиг советских воинов, отстоявших свободу Венгрии от реакции…

Тишина, земля лежит зеленая, последние пчелы перед зимой собирают и здесь нектар с живых цветов, в кронах старых деревьев переговариваются птицы, в высоком голубом небе стоит одинокое облако, тишина, тишина.

Мне хотелось бы написать, что муж Жужи погиб под красным знаменем, но нет, он лежал в другой могиле. Девятнадцатилетний юноша, не успевший прожить со своей женой и медовый месяц. Она и тогда не понимала и сейчас не может понять, почему он оказался по ту сторону баррикад. Это была какая-то нелепость, какой-то угар.

— Ах, Николас, — сказала Жужа, — это наша боль, ты не поймешь. Зачем я привела тебя сюда?

Я ничего не ответил, я отошел, постоял перед памятником советским солдатам, преклонил колени, вспомнив тех своих друзей, кто не вернулся с войны или умер от ран потом, через многие годы.

Я вспомнил их и вспомнил, что сегодня, да, да, сегодня вечером, именно сегодня, как я мог забыть об этом, в Москве соберется 10 «А» класс, вернее, те, кто остался в живых из нашего предвоенного выпуска.

— Извини, Жужа, я должен торопиться, — сказал я.

— Да, да, — виновато воскликнула она. — Ты меня извини.

Мы ушли. На прощание она стесненно притронулась пальцем к моим волосам.

— Ты седой, Николас. Ты был на войне?

— Был, Жужа, был.

Она еще раз потрогала мои волосы и ушла.

Я почти взбежал на четвертый этаж, долго звонил, сердясь, что мои милые хозяйки, как всегда, не торопятся. Наконец дверь открылась, я ворвался в прихожую, схватил телефон и, еще сам не веря, что мое намерение сможет осуществиться, стал названивать с лихорадочной поспешностью в разные места. Упрямое и, конечно, фантастическое это желание — оказаться сегодня в Москве и прийти на встречу к своим школьным товарищам. Не знаю, что гнало меня туда с такой неудержимой силой, ведь понимал же я, что затея эта почти бесплодна. Впрочем, как часто мы в жизни бьемся головой в будто бы несокрушимую стену и, увы, все же, бывает, пробиваем ее. Вот и я, хотя и понимал, что хочу сделать невозможное, все же производил многочисленные телодвижения — звонил в агентство Аэрофлота, на аэродром, в посольство, в Союз писателей — куда я только не звонил! — чтобы до-стать билет и улететь в Москву. Улететь и вернуться завтра же. Абсурдная идея!

И, однако, сосчитав свои форинты, я вызвал такси, сказал хозяйкам, что вернусь завтра, подхалимски улыбнулся Пэпи, прорычавшему мне вслед, и выскочил на улицу и помчался на аэродром.

Оказывается, нет ничего невероятного и невозможного — в девять часов вечера я уже открывал дверь своей квартиры в Москве.

Дома никого не было. На столе лежала записка. «Мы ушли к Ире», — писала жена. Записка была предназначена мне. Но почему? Не могла же она знать, что я возникну тут из далекого Будапешта, где мне предстояло жить не одну неделю. Не могла знать, а записку все же оставила.

Черныш, не зная, как выразить радость, носился из комнаты в комнату, стелился брюхом у моих ног, прыгал, стараясь лизнуть лицо, он осип от восторженного лая и уже только хрипел. Наконец он лег у двери, смотря на меня преданными глазами, виляя пушистым хвостом.

Я надел новую рубашку, галстук, погладил на прощание верного Черныша и потянулся к выключателю, чтобы погасить свет. И, как всегда, привычно скользнул глазами по стене, где много лет назад мой младший сын — тогда ученик третьего или четвертого класса — аршинными буквами написал им самим придуманный афоризм: «Время неподвижно, подвижны мы». Что ж, в этом изречении есть некоторый смысл, думал я всегда и потому даже при ремонте квартиры оставлял эту мудрость нетронутой.

Я потушил свет, закрыл дверь и ушел, провожаемый пронзительным воем оставшегося в одиночестве Черныша.

Такси, на котором я примчался сюда с аэродрома, ждало меня у подъезда, и через десять минут я уже стоял возле двери Иры — Ирины Александровны Слоновой.

Она жила в коммунальной квартире на углу Васильевской улицы, в комнатке, наполненной изящными фарфоровыми статуэтками. Ее отец, известный актер, руководил в нашей школе драмкружком, и мы были уверены, что звезда школьных постановок Ирина Слонова станет актрисой, как и многие ее родичи. Но она не стала актрисой. Почему, никто не знает, это ее тайна и, может быть, печаль.

В комнате, наполненной людьми, стоял полумрак и напряженная тишина.

— Тише, — сказал кто-то мне, — тише, ради бога.

Я на цыпочках прошел и сел на свободный стул у двери. Вся комната была передо мной, обычно, как я ее помнил, узкая, маленькая, она сейчас словно раздвинулась в ширину и в длину. И там в дальней, противоположной ее стороне у окна сидели совсем юные, молодые люди — девушки, юноши, дети. Я почти не различал их лиц, прикрытых полумраком. А ближе ко мне за столом, уставленным закусками и вином, еще ждущими начала торжества, сидели Тамара Уралова, Ира Черняк, Тамара Григорьева, Володя Пустовалов, Федя Шамашев, Абрам Булгач, Ира Слонова, моя жена Лиля Елизарова. Сидели те, кого я помнил молодыми, а ныне уже основательно тронутые временем, бывшие мальчики и девочки, ставшие уважаемыми людьми, достойно делающими свое дело на этой земле.

— Тише, — сказали они мне, смотря не на меня, а на диван в глубь комнаты, где сидел еще кто-то, много их там сидело, больше, чем за столом, не сосчитать.

— Ну, налейте рюмку водки, что ли, — сказал я, — ведь издалека я приехал… А кто это там у окна?

— Это наши дети и дети наших детей, — сказал Федя, Федор Петрович Шамашев.

— А на диване?

— Ты не узнаешь нас? — спросил один из тех, кто сидел на диване, и я узнал…

Я узнал и его, Борю Попова, и многих других — Гринишкина, Сашу Медкова, Абрама Гельбурга, Володю Астаховского, Колю Воронина, — они погибли в войну, и Бориса Николаева, и Николая Аничкина, и Сергея Елизарова, брата моей жены, и Ирину Бялобржескую, и своих сестер Лелю и Таню. Всех их война не сразу убила, они еще жили многие годы, но умерли от ран или душевных потрясений.

— Вот мы и собрались все, — сказал Абрам Гельбург. — Ты когда погиб, Коля? — спросил он меня.

— Я? Что с тобой, Абрам! — в ужасе воскликнул я. — Я жив.

— Извини, — сказал он. — Я, помню, писал тебе осенью сорок первого, но не дождался ответа… Почему ты не ответил мне?

— Я ответил, Абрам!

— Да? Впрочем, я тогда погиб. Извини…

Боже мой, как они, те, кто пал в войну, были молоды рядом с нами, уже почти стариками. Увы, они были даже моложе наших детей, которые сидели в полутьме у окна, незнакомое племя, многих никогда я не видел прежде. Там среди них я разглядел и двух своих сыновей…

— Мы должны торопиться, — сказал Гринишкин. — А нам надо многое сказать.

Он поднялся с дивана, большой, добродушный, широкоплечий, умница наш Гринишкин, который, конечно же, стал бы ученым, если бы не погиб.

— Не от своего имени я хочу сказать, а от всех нас, погибших в войну и после войны. И не вам, друзья нашей юности, а вашим детям и внукам. Мир так устроен, что связь между живыми и мертвыми нерасторжима, живые должны продолжать дела ушедших. Послушайте слова древнего мудреца Платона, обитающего ныне среди нас, ушедших. Вот что он говорил согражданам, передавая детям завещание погибших за родину. В этих словах справедливость веков: «Дети… в то время как у нас была возможность жить, но жить не прекрасно, мы предпочитаем лучше прекрасно умереть, прежде чем навлечь хулу на вас и на будущие поколения, прежде чем посрамить наших отцов и весь род предков. Мы считаем, что не стоит жить тому, кто посрамил своих; такому человеку не будет другом никто из людей, никто из богов, ни на земле, ни под землей, после смерти… Поэтому и в начале, и в конце, и всегда, и всюду, и везде старайтесь проявлять всяческую готовность, насколько возможно, превзойти доброй славой и нас и предков. В противном случае знайте, что для нас, если мы победим вас своею доблестью, победа принесет позор, а поражение, если мы потерпим поражение, — блаженство. Скорее всего мы будем побеждены, а вы победите в том случае, если приложите усилия не злоупотреблять славой своих предков и не растрачивать ее, зная, что для уважающего себя человека нет ничего постыднее, как заставлять почитать себя не ради себя самого, но ради славы предков… Если вы будете поступать так, вы к нам придете, как друзья к друзьям, когда вас настигнет сужденная вам участь. Если же вы пренебрежете этим и будете вести себя, как трусы, никто не примет вас благосклонно. Вот это да будет сказано детям». Это слова древних. Это и наши слова. Теперь мы уходим.

Так сказал Гринишкин и первый пошел к двери мимо меня. Они шли один за другим, задевая меня своими одеждами, я знал это, но не чувствовал прикосновения. Один за другим они уходили, одних я узнавал, других нет, они все шли и шли…

А потом будто бы зажегся свет, мы придвинулись к столу, и я сказал:

— Эй, вы, почему не наливаете мне штрафную? Мне положена штрафная…

— Еще чего, — проговорила Ира Слонова и отодвинула от меня бутылку. — Сколько можно? Ты уже ухлестал десять штрафных!

— Да ты что? — возмутился я.

— Правда, не надо больше, — сказала жена, — с тебя хватит.

— Это тебе хватит, а я и не пригубил. Наливайте!

— Пойдем-ка, дружочек, домой, — сказала жена.

— Господи, да не пил же я, — почти заорал я, чуть не плача. — Ну, налейте хотя бы на посошок, я сейчас уйду, мне на самолет надо.

— Не кривляйся, — сказала жена и нахмурилась и сдвинула брови.

Это ее «не кривляйся» всегда настраивало меня на иной лад — и стыдно мне становилось, и виноватым я себя чувствовал, а за что виноватым и за что стыдно, не знаю, но стыдно, но виноватым, и я смиренно склонял голову. И сейчас я смирился, поняв, что если все говорят, что белое — это черное, то я должен поверить, потому что спорить с большинством бессмысленно. Большинство видит, а одному только кажется. Все уверяли, что я выпил лишнее, значит, я выпил лишнее, хотя знал, что и не притрагивался к вину. Одно мне было ясно, что, если время и неподвижно, а подвижны только мы, все же самолет ждать меня не будет. Я всех перецеловал, а женщин даже несколько раз, и ушел. Жена хотела уйти со мной.

— Нет уж, — сказал я, — сиди, доберусь. Между прочим, откуда ты знала, что я приеду?

— Ничего я не знала… А куда ты уезжал?

— Здрасте! — воскликнул я. — Вы что, все решили сегодня меня разыгрывать? Не знала, что приеду, а записку оставила!

— Какую записку, бог с тобой!

— А ну тебя! — сказал я, чмокнул ее в щеку и ушел.

На самолет я не опоздал. Было уже позднее утро, когда я добрался до улицы Атилла, перекусил в «эспрессо», поднялся в свою комнату. И тут же позвонила по телефону Жужа, спросила, как я спал и не хочу ли поехать с нею в Татабаню к ее родителям, она давно уже не была у них.

— Конечно, Жужа, спасибо.

Мы встретились на вокзале.

Я начал рассказывать ей о своем ночном путешествии в Москву, она засмеялась: это приснилось тебе. Ничего себе, приснилось! Хорошенький сон, если на мне были рубашка и галстук, которые я надел вчера у себя дома, в своей квартире, в Москве…

Ференц не хотел меня отпускать. Он сердился на Жужу за то, что она лишает его работы, а меня то ли шутя, то ли всерьез предупреждал быть осторожным и не поддаваться женским чарам.

— Что ты несешь, Ференц? — я засмеялся, но он хмуро погрозил мне пальцем, сказал что-то Жуже по-венгерски и отпустил меня. — Что он сказал, Жужа? — допытывался я, но в ответ она только усмехалась.

Поезд медленно тащил маленькие вагоны, набитые принаряженными людьми, едущими на воскресные праздники из шумного Будапешта в родные городки и поселки. Напротив нас сидели две стеснительные девчушки, они с робким любопытством разглядывали меня — заезжего иностранца, лопочущего что-то на своем языке. Одна из них скоро сошла на тихой станции. Сухонькая суетливая старушка в широком черном деревенском платье, в белом ситцевом платке, прикрывавшем ее седину, радостно кричала, торопливо семеня по платформе к вагону, распахнув руки, и, добежав, обхватила девочку, обцеловывая ее.

На место этой девочки села другая. В руках ее был учебник русского языка. Обрадовавшись, я попытался с ней поговорить, но она — увы — плохо меня понимала, да и я почти ничего не понимал, с таким немыслимым акцентом произносила она слова.

Поезд тащился неохотно, останавливался посреди чистого поля, отдыхал и дальше катил, однако, как медленно он ни двигался, все же привез нас в шахтерский город Татабаню по расписанию, проделав шестьдесят километров за полтора часа.

Жужу встречал отец — крепкий, широкоплечий, сдержанный в жестах и эмоциях коренастый старик. Он пожал мне руку шершавой тяжелой рукой, привыкшей к физическому труду. Жуже лишь сухо кивнул, хотя не виделся с нею почти полгода.

Мы шли по пустынным утренним улицам, они были грязны не мусором, нет, а какой-то выщербленностью старых, давно не ремонтированных тротуаров, домов с облупившейся штукатуркой, дождевыми потеками, черной пылью, оседающей на наши ботинки. Неуютно, серо, по-провинциальному неухожено, пахло иной Венгрией, какую я еще не видел. Словно поняв мои мысли, отец Жужи что-то сказал ей, она перевела, чтобы я не думал, что весь Татабаня такой, мы идем по старому городу, это осколок капиталистической Венгрии, а новую Татабаню Жужа покажет мне потом.

Отца Жужи звали Шандор. Ему было за семьдесят, он шел быстро, энергично, старости не было в его облике и в его движениях, решительный, твердо стоящий на земле человек, знающий цену и себе, и окружающим. Еще на станции при встрече Жужа попыталась его поцеловать, но он отстранился не демонстративно, не обидно, а машинально, естественно, как человек, привыкший сдерживать свои чувства.

Мы остановились перед небольшим деревянным домом, окруженным покосившимся забором. Узкая дорожка вела к крыльцу, в глубь крохотного двора. С одного края этой дорожки зеленело две-три грядки, с другого края стоял сарайчик, длинный, сколоченный из бросовых дощечек загон для кур. Этот загон отделял одну часть дома от другой, за ним был такой же огородик, такие же тропинка и сарай, но принадлежащие другой семье, другому хозяину. Крохотный этот дом был разделен на четыре квартиры, у каждой семьи свой отдельный ход, свои отдельные клочки земли.

На пороге нас встречала мать Жужи Кристина, обликом своим, одеждой, улыбкой, суетливой услужливостью неотразимо похожая на русских деревенских старух. В доме пахло печью, дымом, всеми запахами старого сельского дома. Я будто много раз бывал здесь, все знакомо, привычно, все напоминало мне детство, избу моего деда, тихий уют старых вещей, окружавших когда-то и меня, дыхание печи, герань на окне. С фотографии над комодом напряженно смотрели молодые родители Жужи, маленькая девочка застыла на коленях матери — пухленькие щечки, губки бантиком, кружевное платьице. Родители были похожи на себя нынешних, а Жужа нет. Невидное, простенькое личико смотрело с фотографии — дурнушка, в которой никак не угадывалась сегодняшняя Жужа.

Войдя в дом, Жужа остановилась посреди комнаты и долго стояла, не двигаясь, словно была здесь одна, наедине с собой. Это был дом ее детства и ее юности, родное пристанище, где прошла значительная часть ее жизни, может быть, самая счастливая, полная первых радостей и надежды. На комоде рядом с телевизором, экран которого был прикрыт широким расписным полотенцем, стояла ярко начищенная, сверкающая желтизной медная ступа с торчащим из нее пестиком. Жужа дотронулась до этой ступы, открыла шкаф для посуды, старый, громоздкий, из прошлого века шкаф, изъеденный жучком, и не увидела то, что хотела увидеть, и спросила что-то у матери. Скорбно скривив губы, мать ответила ей, и Жужа усмехнулась, покачала головой. Она спросила, где ее любимая большая чашка, чашка ее детства, а мать виновато ответила, что чашка разбилась недавно, неделю назад, что осколки она собрала и отнесет их в мастерскую, чашку склеют, обязательно склеют.

— Почему, Николас, в моей жизни так много осколков? — спросила Жужа, садясь за стол. — Клеют, клеют, и ничего не склеивают. Счастье разве клеить можно?

Отец хмуро взглянул на нее, сказал:

— Ты жалобная, несчастная коза! Счастье — не птица. Счастье — работать. Труд — счастье.

Он проговорил это на ломаном русском и вышел во двор надергать из хилой грядки немного свежей зелени.

— Папа ортодокс, — сказала Жужа. — Дважды два знает, а больше нет желания знать.

Она подошла к занавеске, отделяющей так называемую гостиную от спальни, откинула ее, и я увидел большую комнату, где стояло просторное — от одной стены до другой — супружеское ложе, старомодная, ставшая коричневой от времени деревянная кровать с высокими, тщательно взбитыми подушками, застеленная темным покрывалом.

Постояла, посмотрела, молча опустила занавеску и открыла дверь в другую комнату, совсем крохотную, почти чулан, с маленьким оконцем. Здесь стоял узкий топчан, на стене висел коврик — лубочная картинка, которую можно встретить и у нас в России в любом деревенском доме. Белый замок, озеро неестественно зеленого цвета, лебеди, плывущие по нему, неправдоподобной яркости закат, на горизонте олень с ветвистыми рогами, беседка на берегу, а в беседке юноша и девушка, держась за руки, тянутся друг к другу с поцелуем. Они конфетно красивы, оба как белокурые ангелы.

— Моя комната, — сказала Жужа и поманила меня и закрыла за мной дверь, тут в комнате уже пахло нежилой прохладой. — Я выросла здесь, — сказала Жужа, — просыпалась, смотрела на этот коврик, ложилась спать, тоже смотрела. Там моя страна. Ходила к озеру, кормила лебедей, жила в замке, олень был моим лучшим другом, а в беседке, Николас, это я… Рядом с юношей. Я никого не любила, Николас, только этого мальчика. Я очень его любила, разговаривала с ним, молилась богу, чтобы он меня нашел не на картинке, а в жизни… Это моя страна. Она и сейчас мне снится. Ты веришь в бога, Николас?

— Нет, Жужа.

— Нет? — почти со страхом она переспросила меня. — Как можно жить, не веря в бога?

— Живу, — сказал я.

— Как? Как живешь, Николас? Ты в самом деле не веришь в бога? — почти с отчаянием спрашивала она. — Не веришь? Нет, нет, не надо, не обманывай. Ты веришь, бог у тебя в душе, я знаю…

— Нет, Жужа, — ответил я, — может быть, я хотел бы верить в бога, но я не верю, не могу…

— Ах, Николас, — тихо, печально сказала она, — мы так рядом с тобой и так бесконечно далеко…

— Что тебе дал бог, Жужа? — спросил я.

— Этого мальчика из беседки, — воскликнула она, — я встретила его, молилась, молилась и встретила, он пришел. Это мой муж, Николас…

— Бог дал и тут же отнял?

— Ты не добрый, нет, — почти плача, сказала она, — люди его отняли. Зачем бог? Бог дарит, отнимают люди.

Я смотрел на лубочный ковер, вышитый бесталанным художником, такие коврики разбросаны по бесконечной России, намалеванные на холсте или просто на клеенке, они продаются на любом рынке рядом с надутыми, как воздушные шары, кошечками или поросятами-копилками с розовыми бантиками на шее, я смотрел на эту безвкусную картинку впервые без обычного скептицизма и видел в ней, в этом неестественном закате, в сказочном нереальном замке, в лебедях с длинными шеями и маленькими змеиными головками, в этой беседке, где тянутся друг к другу в робком поцелуе неправдоподобно красивые юноша и девушка, своеобразную красоту, недоступную мне. Там иная страна, иной мир, там, в этой лубочной стране, свои законы пропорций и морали: мирно уживались олени и лебеди, утреннее озеро с вечерним закатом, пальма в лесу и под ее тенью белая береза, отраженные в зеленой воде…

Где только я не встречал подобных картинок — в таежных избах Забайкалья, на Сахалине, у курильских рыбаков, украинских пахарей, в чистеньких домах Германии, в квартирах английских рабочих, в домах Эдинбурга и Глазго, в витринах магазинов Монреаля и Торонто, у жителей швейцарских городов. Везде, куда бы ни заносила меня судьба, подобные картинки украшали — или безобразили? — многие дома. Кошечки-копилки, поросята, набитые монетами, свистульки, глиняные поделки неправдоподобных зверей — все это разбросано по всему миру и всюду наречено презрительным словом «кич».

«Почему?» — спросил я себя, глядя на Жужу, почти со слезами смотрящую на коврик ее детства, вселивший в нее так много надежды, мечты, успокаивавший, возвышавший ее… Нет, конечно, это никакое не искусство. Хотя в чем цель искусства? Кто может доказать девочке Жуже, что музейный, великолепно выписанный талантливым художником пейзаж гораздо выше этого коврика, облагородившего юную душу и не испортившего ее вкуса? Почему, в самом деле, миллионы людей во всех концах земли украшают свои жилища такими нелепыми ковриками? Все эти безвкусные лебеди, пальмы, растущие рядом с березками, нелепые щекастые кошечки-копилки, все они из иного мира, неведомого мне, в который я уже не верю, не могу верить, из того самого мира, где все еще живут бессмертные лешие, ведьмы, черти, принцессы-несмеяны, влюбляющиеся в простаков-свинопасов, златокудрые русалки, играющие в свои игры в лунной воде.

В дымном, закрытом угольной пылью шахтерском городе выросла девочка Жужа, поверив в нереальную реальность, в которую верят все дети мира. Может быть, отголоски именно этой ирреальной действительности, память детства водили рукой грузинского Пиросмани, русского Честнякова, литовского Чюрлениса, венгерского Чонтвари?

Венгерская национальная галерея, помещавшаяся напротив парламента в роскошном дворце бывшего верховного суда, где я был в первые дни пребывания в Будапеште, показалась мне не то чтобы скучной, но многое как-то неожиданно поблекло после того, как я увидел картины Чонтвари. Шедевры старых мастеров вдруг показались мне похожими друг на друга, однообразными, и, хотя были блистательными по своим живописным качествам, казались холодными, как мрамор лестниц и залов роскошного дворца, в который упаковали их почтительные потомки. Неожиданные, лишенные живописных правил картины Чонтвари, как крик простого крестьянина, познавшего на себе самом боль и несчастья обыкновенных жителей земли. Сколько горя, мудрости, терпения, простоты и величия в «Портрете рыбака», старого, обветренного жизненными ветрами человека, благородного, усталого, вечного труженика. Художник и себя изобразил — с автопортрета глядит некрасивый угловатый человек с огромными странными глазами, вылезающими из орбит. Нет, это не глаза безумца, сидящего перед мольбертом, и не больного. Эти глаза, вылезающие из глазниц, обращены не к внешнему миру, а вовнутрь самого художника, прислушиваются к стонам собственной души, они сосредоточены на себе, вспоминают все о себе — и хорошее, и дурное.

Кто был тот первый, кому приснился волшебный сон с белыми лебедями в зеленом озере, с утром и вечером одновременно, трубящими оленями и влюбленными пастушками в беседке — всем тем, что было отречено от искусства, — был ли он, возвышенный мечтатель с детской душой, верящий в сказки, с глазами Чонтвари или циник, обманувший доверчивых мечтательных людей?

— Все прошло, — сказала Жужа, — одни осколки.

— Что у тебя за отношения с отцом? — спросил я. — Вы будто недолюбливаете друг друга.

Она засмеялась.

— Как русские говорят, «много будешь знать, скоро стариком станешь»? Неправда, ты плохо наблюдал, плохо понял. Мы любим друг друга. Он имел тяжелую жизнь, у него нет привычки к нежностям. Я была плохим ребенком. Правда, Николас, была непослушна. Хотела учиться, а он считал, что девушке надо заниматься хозяйством, дома сидеть, не надо читать ерунду вроде книг. Я, Николас, не послушалась, пошла в университет. Он избил меня ремнем. Много лет все никак не может смириться, говорит, я занимаюсь бесполезным, не женским делом… Нет, Николас, я люблю его. Но он живет в другом времени.

— В каком? В довоенном?

— О нет. Все очень сложно. Я ведь тоже не знаю, в каком времени я живу. Для меня сегодня — это вчера, позавчера, но не завтра…

— А для него?

— Не знаю… Он, как Татабаня, хочешь, пойдем посмотрим? Город Хорти, послевоенный город и, наконец, нынешний, как-то они еще живут рядом. Пойдем, пока мама готовит обед, ты увидишь Татабаню.

Она была права: то, что я увидел тогда, уживалось странным образом. Наверно, ныне это уже иной город, а тогда я увидел нечто поразительно контрастное, определяющее время и отношение к живущим тут людям. Исторически город сложился из нескольких деревень, расположенных довольно далеко друг от друга вокруг угольных шахт («Баня» — по-венгерски «шахта»). Шахтерские хибары лепились одна к другой, стараясь сохранить свой деревенский облик, но их теснили наскоро построенные бараки, унылые здания, даже сейчас оставляющие впечатление нищеты, скопища несчастий, грязи, тоски. Жужа сказала, что это капиталистический город, его ломают и скоро совсем сломают. Но сказала она это почти с грустью.

— Нет, Николас, не смейся, мне не жалко, пусть ломают. А все же тут прошло мое детство… Чем здесь пахнет? — спросила она вдруг.

— Мусором, угольной пылью, грязью…

— Нет, — она покачала головой. — Для тебя мусором, а для меня здесь пахнет моим детством… Как пахнет счастье, знаешь? Счастье всегда пахнет детством… Разве не так?

— Наверно, так, — сказал я.

И подумал, а чем же пахло мое собственное детство, прошедшее на улицах тесной Москвы тридцатых годов, в ее узких бессолнечных дворах, где я бегал в своих латаных и перелатанных коротких штанишках, рваных сандалиях? Оно тоже пахло счастьем, несмотря на многие огорчения и беды. Она права, Жужа, детство пахнет счастьем, а счастье детством.

Мы сели в полупустой автобус и скоро оказались в иной части города, похожей на наши Черемушки пятидесятых годов. Стандартные четырехэтажные дома, такие же, как у нас, только веселее, чище, добротнее, уютнее, все в зелени, магазины с яркими вывесками, обилием товаров на витринах. Жуже не нравилось такое однообразие жизни.

— Не мой город, чужой, — сказала она.

А мне понравились здешняя чистота и веселье красок.

— В такой архитектуре, — сказала она, — нет души.

— Но есть удобства, — сказал я и спросил: — А тут чем пахнет?

— Подражанием, — ответила она, — подражание всегда плохо. В подражании нет свободы души…

Снова мы ехали на автобусе, долго ехали, сошли в центре города, у горкома партии, в зеленом крае садов, тихих парков и долго сидели возле аккуратного пруда с белыми кувшинками, с голубым небом, опрокинутым в чистую воду…

Дома нас ждал обильный обед, отец Жужи разлил по рюмкам «палинку», встал и, будто на официальной церемонии, торжественно предложил выпить за нерушимую дружбу советского и венгерского народов. Мы выпили, и Жужа, и ее мать тоже, глаза которой словно бы помолодели от глотка вина, увлажнились, мы ели, а она неотрывно смотрела на дочь. Что было в этом взгляде? Восхищение? Грусть? Наверно, и то, и другое, и еще будто бы робость перед собственной дочерью, человеком иного мира, иной среды, красивой, нарядной жительницей шумного далекого Будапешта. И, передавая ей тарелку, она как бы невзначай дотронулась своей темной усталой рукой до белой нежной руки дочери. Жужа не заметила этой мимолетной ласки, а я заметил, понял, мать Жужи уловила мой взгляд и смутилась.

Снова поднялся отец и опять предложил тост за советских и венгерских шахтеров. Он мне нравился, он был искренен, добродушен, прост, весело смеялся, несколько иронично рассказывая о своих злоключениях во время войны. Когда в Татабаню пришли советские войска, он записался в народную полицию, но немцы вскоре снова заняли город, и он ушел вместе с Советской Армией. Русские поначалу не очень верили ему, однажды даже приняли за шпиона и арестовали, три дня он просидел под стражей. В те дни 1945 года он вступил в партию. В пятьдесят третьем году ездил с шахтерской делегацией в Донбасс. Показал мне большой палец, так ему понравилось в Советском Союзе… В те дни умер Сталин, он видел, как переживала это страна. Он еще что-то говорил, но Жужа нахмурилась и не стала переводить. Он рассердился, подобрался весь, лицо ожесточилось.

Так много лет прошло с тех пор, люди давно уже живут по иным законам, а этот старый человек отстаивал непогрешимость давних своих суждений. Он все-таки заставил Жужу переводить слово в слово.

— Конечно, теперь легко судить прошлое, — говорил он. — Но ведь нужно было тогда, после войны, разбить всех тех, кто мешал строительству новой жизни. Это же ясно! Иначе внешние враги объединились бы со всей нечистью внутри страны. Все правильно.

— И не было ошибок, отец? — спросила Жужа.

Он отмахнулся, сердясь, крикнул:

— Ты-то что понимаешь, птичка! — Жужа так и перевела, сказав: что это новое для него слово, он никогда не называл никого даже в гневе так презрительно «птичка»…

…Вечером, уже в сумерках мы уезжали из Татабани. Мать Жужи наложила полную корзину гостинцев — пирог, домашнее варенье, колбаса домашнего копчения, — словно отправляла дочь в дальнюю, многодневную дорогу. Впрочем, для нее и для Жужиного отца эта шестидесятикилометровая дорога до Будапешта и в самом деле казалась бесконечно далекой. За многие годы они побывали в столице раза два, да и то собирались мучительно, несколько дней, обсуждая, что нужно взять, как одеться, сколько захватить денег на покупки и что привезти в подарок дочери.

Поезд тронулся, мы с Жужей смотрели в вагонное окно на ярко освещенный перрон, где стояли, не двигаясь, провожая поезд глазами, два старика. Ни взмаха руки, ни кивка головой, стояли будто в ошеломившем их горе: уезжала дочь, которая, увы, так редко навещала их. Поезд медленно двигался, оставляя стариков в прошлом, в ином времени, увозя дочь за шестьдесят километров, в будущее.

Обреченность была в их фигурах, одиночество. Невысокий сгорбленный старик, и рядом его робкая спутница жизни, всем обликом своим олицетворяя доброту, услужливость, покорность и любовь…

Поезд давно уже покинул Татабаню, а Жужа все глядела в темное окно, прижавшись лбом к его стеклу…

Всякое путешествие — праздник. И мое пребывание на венгерской земле было маленьким счастьем души. Все было празднично, даже поездка в трамвае по будапештским улицам, говор людей на языке, который сначала казался мне трудным, тяжелым, но потом уже звучал как музыкальная фраза и который я почти понимал, хотя не знал ни слова. Я купался в гостеприимстве, в предупредительности, в желании всех, кто общался со мной, сделать мое пребывание на этой земле еще лучше, еще радостнее.

Я видел стараниями Ференца уже много людей, много городов, но не видел еще венгерское море — озеро Балатон.

Ференц повел меня как-то в одно большое министерство. В конце беседы министр спросил, был ли я на Балатоне, и тут же снял трубку, позвонил куда-то, и через десять минут я уже знал, что завтра утром за мной приедет машина и отвезет на Балатон в профсоюзный дом отдыха.

И действительно, рано утром пришла машина, и молодой стремительный шофер помчал нас с Ференцем на юг. Я оглянуться не успел, как очутился в Балатонлеле, в только что отстроенном и еще пустом трехэтажном здании дома отдыха. Пахло краской, было стерильно чисто, во дворе под моим балконом цвели розы, вдали за деревьями виднелась стальная полоска озерной воды. Журчал фонтанчик, птицы щебетали на разные нежные голоса, с соседнего балкона смотрел на меня, улыбаясь, приехавший из Будапешта принимать от строителей этот дом отдыха секретарь профсоюзного комитета министерства Ласло Фаркаш.

— Здравствуйте, — сказал он по-русски с таким акцентом, что я с трудом понял, какое слово он произнес.

Я ответил по-венгерски, он смотрел на меня, видимо тоже не понимая, что такое я изволил произнести.

— Здрасте, — сказал я по-русски.

Он обрадовался, закивал головой, засмеялся и протянул руку. Мы подержались, стоя каждый на своем балконе, и стали друзьями.

Прибежал Ференц, позвал купаться.

— Хорошо, — сказал Ласло.

— Хорошо, — сказал я.

Но купаться я не стал. Они купались, а я сидел на берегу, млел на солнце и смотрел на тихую ровную гладь озера. Что я ожидал увидеть, когда ехал сюда? Не знаю. Может быть, действительно нечто морское, шумное, бурлящее, а увидел гладкий берег, поросший во многих местах осокой и травой, плоскую, неподвижную, как в блюдце, ленивую воду, которая даже детям была по колено. На длинном молу застыли рыбаки с удочками, все как на каком-нибудь подмосковном озерке — тихо, пустынно и первозданно. Берег хотя и затоптан, но затоптан не по-курортному, а по-деревенски, в песке дождевые следы, в примятой траве лужицы, урчат лягушки.

Как это озеро и этот берег были похожи на другое озеро, такое же ровное, с такими же деревенскими берегами, с высоким небом над беспредельной водной гладью, запахом рыбы или тины! С тем озером, которое было связано с моей судьбой нерасторжимыми и таинственными нитями, с озером Селигер.

Я много лет хочу туда поехать и не еду. Боюсь, а чего, и сам не знаю. Хотя нет, знаю. Там, на этом озере, живет какой-то дух, какая-то кикимора, которая зовет меня, как позвала она когда-то, еще до войны, моего отца. Он поехал туда искать уединения и отдохновения и наслаждался солнцем, тишиной, одиночеством, гостеприимством крестьян, а вернувшись домой после счастливого отдыха, заболел и вскоре умер.

Через год после его смерти уже я месил грязь в болотах вокруг Селигера. Там началась и там кончилась для меня война. Там остались лежать в приютившей их навек земле многие мои фронтовые товарищи, там мог остаться и я.

Как это было давно! Я сидел на берегу озера Селигер, еще совсем мальчик, смотрел на голубую воду, отражавшую небо, надо мной шуршали снаряды и падали где-то на другом берегу, а за спиной кричала кикимора обманчивым голосом тоскующей птицы. Сквозь кусты подошла ко мне девушка, наша санинструктор, села рядом, и я обнял ее, кикимора закричала еще громче, мы отмахнулись от нее и легли в траву, обнявшись. Мы были целомудренны и мечтательны. Я сказал ей, что здесь заболел мой отец и что у меня есть предчувствие, что я останусь тут навеки. Она засмеялась, она сказала, что этого не будет никогда, и поцеловала меня, и подарила мне носовой платок, на котором было вышито голубыми нитками мое и ее имя и сердце, пронзенное стрелой.

Кикимора кричала нежным хитрым голосом и куда-то звала нас. «Иди, иди», — кричала селигерская кикимора. Милая девушка поцеловала меня и ушла на ее зов, расставшись со мною в это мгновение навсегда: она погибла через два дня. А я остался жить.

Озеро Балатон было так похоже на Селигер.

«Иди, иди», — кричала какая-то птица. Птица ли?

Подошел Ференц, сел рядом.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Ни о чем не думаю, — сказал я, — наслаждаюсь покоем, тишиной.

Мы сидели, молчали, взмахивали удочками рыбаки, плыла лодка, рядом другая, яхта скользила с надутым парусом.

«Иди, иди», — кричала нежно птица.

Ференц встал.

— Куда ты? — я испугался. — Сядь.

— Что с тобой?

— Ничего. Сядь. Ну, сядь, пожалуйста, — сказал я.

Он сел.

Смеялась где-то в кустах птица, а мне суеверно казалось, что это смеется кикимора с далекого Селигера, которая позвала в небытие так много моих товарищей, моего отца и любимую девушку.

«Милые детки, — писал отец мне и моим сестрам Тане и Леле. — Думаю, что тут-то я сумею действительно отдохнуть, получить надлежащую зарядку, вполне достаточную для того, чтобы зиму, осень и весну хорошо и много работать… Вы сами сейчас на лоне природы… Дышите, мои милые детки, полной грудью, жадно впитывайте в себя наслаждения и прелести природы… чтобы потом так же жадно, разумно впитывать в себя знания, необходимые вам для самостоятельной жизни, чтобы быть действительно полезными членами нашей любимой, могучей, великой Родины».

«Отдыхай, дорогой мой, за нас не беспокойся, — писала ему мама, — спасибо тебе за все, за то счастье, которое ты, любимый, дал мне».

Мама очень любила его. Смерть отца состарила ее на многие годы, но она еще жила, пережила войну, дождалась рождения внучки, Лелиной дочки, и как-то утром, счастливая, жизнерадостная, по обыкновению, бежала за молоком для девочки. Недалеко от дома на улице Горького ее сбила машина. Через несколько дней она умерла в больнице, двадцать первого декабря, в день рождения Сталина.

Москва праздновала его семидесятилетие. Вечерняя улица Горького была запружена людьми. Сверкали огни иллюминации, торжественные мелодии лились из репродукторов. А я, обливаясь слезами, продирался через толпу в больницу, чтобы увидеть маму, уже покинувшую этот мир.

Умерла мама. У меня была семья, рос сын, я был молод, только начинал жить, но с этого дня вдруг на всю жизнь стал одинок и надолго стар…

А через три года умер тот, кто казался бессмертным. Москва оделась в траур, людские потоки текли, запрудив улицы и переулки, чтобы взглянуть на него.

Толпа тихая, испуганная, безмолвная, стояла на Пушкинской площади долгие часы, медленно просачиваясь к главной колонне. И вдруг из подъезда дома, где я жил, выбежал соседский мальчик, восьмилетний Юрочка, побежал резво, почти весело, подпрыгивая, за мячиком. Из толпы мужчина в форменном кителе железнодорожника схватил его за шиворот, зашипел, трясясь от гнева.

— Паршивец, — шипел он, и толпа замерла, осуждающе смотря на испуганного мальчика. — Прыгаешь, да? Прыгаешь? В такой день!

Он отпихнул Юру, и тот, бледный от страха, бросился обратно в подъезд. А железнодорожник, хватая ртом воздух, оседал на землю, держась за сердце. Лицо его стало серым, но глаза все еще пылали негодованием.

Толпа все увеличивалась и колыхалась, как комок ртути, из стороны в сторону.

Во двор нашего дома когда-то вели две арки с массивными чугунными воротами. Одну арку еще до войны закрыли, заковав ворота снизу доверху в листы железа, лишь у самого перекрытия арки была узкая щель. Вот у этих-то ворот и образовалась пробка, потому что кто-то крикнул, что за ними проходной двор, откуда можно выбраться другими дворами к Дому Союзов. Но двор наш не имел выхода никуда, кроме как обратно на площадь, через другие ворота, запертые на замок. Люди заполняли двор, кружа по нему. Я беспомощно барахтался в людской реке, как в бурном горном потоке, меня прижали к чугунной плите ворот, и, задыхаясь, обливаясь потом, царапая в кровь руки, я протиснулся во двор, упал на кого-то, кто-то упал на меня. Я изловчился, отполз в сторону, к стене, сумел подняться на ноги. И тут же людской поток подхватил меня и понес дальше. С площади протискивались все новые люди и кружили по каменному колодцу нашего двора. И я кружил вместе с ними, потому что выбраться из этой людской реки было уже невозможно.

Наконец с запертых ворот сбили замок, мы хлынули на площадь… В Колонный зал Дома Союзов я так и не попал.

…Из воды вылез Ласло, сказал «бр-р», отряхнулся, как собака, всем телом, лег на траву возле нас.

— Жизнь — хорошо, — полежав, изрек он. — Балатон хорошо. Советский Союз хорошо. Венгрия хорошо. Живот хочет ам-ам, хорошо.

Ференц и Ласло вытерли с себя полотенцем балатонскую воду, и мы пошли делать «ам-ам».

Недалеко от дома отдыха в тени деревьев стояла будка, «рыбожарильня», как сказал Ласло. Две быстрые женщины, улыбаясь, шутя с покупателями, весело разделывали и жарили в огромных противнях рыбу.

Тарелок тут не было. На лист бумаги нам положили по куску хлеба, по рыбине, мы примостились у вбитого в землю одноногого стола, купили в соседнем киоске литр вина. Эта рыба, этот хлеб и это вино — ел ли я когда-либо что-нибудь вкуснее, не знаю.

Вокруг нас, рядом с нами неторопливо насыщались, наслаждаясь своей трапезой, местные жители — юноши, девушки, старики; смеялись заезжие туристы, разрывая, как и мы, жирную балатонскую рыбу руками. Жир капал на стол, на землю, стаканы с вином скользили в пальцах. Подвыпивший старик толковал другому (как перевел мне Ференц) о своей старухе-жене, которая ни в чем никогда ему не уступает, и старик почти со слезами переживал эту свою печаль. Подошли двое мужчин, один с большим, разбухшим портфелем, оба едва стояли на ногах, «портфельщик» (как сказал Ласло) тащил своего спутника к винному киоску, но спутник осоловело мотал головой. Через мгновение спутник куда-то испарился, а «портфельщик», поставив на стол огромный, разбухший портфель, спал блаженным сном, развалясь на стуле… Молодые немцы-туристы шумно расположились рядом с нами, очень быстро выпили свою бутылку и пели что-то, раскачиваясь из стороны в сторону. Их было восемь человек, четыре девушки и четыре парня, пустая бутылка стояла перед ними, и они будто заклинали ее, двигаясь все быстрее и быстрее. Потом засмеялись, покопались в карманах, посчитали мелочь и разочарованно вздохнули: не было у них денег на еще одну бутылку. Смеясь, дурачась, они доели рыбу и ушли… Как они молоды, жизнерадостны! Боже мой, такими же были их отцы много лет назад, когда стреляли в меня, а я в них…

Я спросил Ласло, был ли он на войне. Да, он был на войне, на восточном фронте, потом попал в плен. О нет, к сожалению, не сам сдался, он отстреливался, когда окружили дом, где он сидел с пулеметом. Он думал, его убьют, когда поднял руки, но его не убили, только раза два хорошенько ударили прикладом пониже спины, от боли и обиды он заплакал, за что получил подзатыльник, и его впихнули в сарай, набитый пленными, с которыми потом он ехал в Сибирь, в лагерь, а в лагере ходил в тайгу, валил лес. Потом его перевели в охрану, дали даже винтовку… В плену он многое понял, в плену было нелегко, но, главное, пришло прозрение, которое и определило его дальнейшую жизнь.

— Зачем вспоминать войну? — сказал он. — Не надо.

Не надо так не надо. Я согласился и не стал вспоминать войну. Люди уже не хотят вспоминать о том страшном времени, а тем, кто по возрасту и не может вспомнить давнюю войну, утомительны иногда разговоры о ней. Впрочем, случается, и они, не пережившие того ужаса, вспоминают… вспоминают, но как!

В центре Москвы я стоял недавно в очереди за апельсинами. Очередь двигалась медленно, потому что апельсины покупали, как картошку, сразу по целым сумкам. Очередь небольшая, но и не маленькая, долгая, может быть потому, что медлительна была продавщица. Когда стоишь в очереди, наберись терпения, стой и не смотри на часы. Но все же у каждого много иных дел, у каждого есть еще другие заботы, и, соблюдая покорность, все, однако, нервничают, всем хочется побыстрее освободиться. Но почти всегда объявится вдруг некто, весьма предприимчивый покупатель, и рванется к прилавку без очереди. Бывает, что пустят, а бывает, оскорбятся и прогонят. Вот и на этот раз не старая еще женщина подошла к прилавку и, будто никого не было, протянула продавщице деньги. Нет, ей не дали ничего купить, предложили встать в хвост очереди, она рассердилась, покричала и ушла, хлопнув магазинной дверью. Но, уходя, погрозила всем нам кулаком и сказала слова, которые ныне мне кажутся страшным сном:

— Ну и люди! Расплодились, как тараканы, купить из-за вас ничего нельзя, войны на вас давно нет…

Право, иногда кажется, что мне приснилась эта фраза. Но нет, не приснилась, я слышал ее в последние годы, увы, не один раз, не сон это.

В очереди посмеялись и забыли страшные слова, словно никому и не было до них никакого дела, стоит ли обращать внимание на дуру бабу.

«Надо ее догнать, догони», — говорил я сам себе, негодуя.

Наверно, нужно было догнать. Но я не стал догонять. Зачем? Что я мог сказать ей?

Неужели мир так безумен, что прошлые уроки никому не идут впрок? Неужели и наши дети, и наши внуки возьмут когда-нибудь оружие и будут убивать других людей?..

Утром сразу же вслед за нами после завершения какого-то весьма важного совещания в министерстве из Будапешта приехал министр, его замы, другие работники, ответственные товарищи из Советского Союза и советского посольства в Венгрии. Они собрались на заключительное заседание, после которого гуляли по берегу Балатона, плавали на яхте, купались. А в пять часов вечера состоялся прощальный обед. И хотя я не имел к этому мероприятию никакого отношения, позвали и меня, и Ференца.

Атмосфера благожелательности, дружбы, умиротворения окутала всех и быстро размягчила некоторую официальную напряженность. Через час уже рассказывали друг другу анекдоты, смеялись. Все, по-моему, знали венгерский язык, и только я не знал, всем было легко общаться, и я потихоньку ушел, походил по парку, но совсем исчезнуть было неудобно. Хотя почему неудобно? Я же посторонний человек, и я не исчез, а скоро вернулся.

Все, и гости, и хозяева, разбрелись по группкам, кто-то продолжал деловую беседу, кто-то скучал, кто-то дремал в кресле после обильной еды и выпивки. В вестибюле на широком диване, развалясь, сидел молодой человек лет тридцати, один из русских гостей. Он был пьян. Без акцента, хотя и несколько заплетающимся языком говорил по-венгерски с Ласло, который стоял перед ним с вежливой улыбкой. Тут же и Ференц стоял и тоже изображал на лице нечто вежливое.

— О чем вы толкуете? — спросил я Ференца.

— Ничего, так просто, — сказал Ференц.

— Это еще кто? — и гость ткнул вялой рукой в мою сторону. — Это ты писатель?

Он был лет на двадцать моложе меня, но пьян, и я решил быть снисходительным и, засмеявшись, сказал:

— Да, я Лев Николаевич Толстой.

— Остряк, — сказал молодой человек, — фигура. А где борода, Лева?

— Вот бороду я сбрил.

— Что ж ты написал, Толстой? Ерунду какую-нибудь?

— Так точно, ерунду, — сказал я, смеясь.

— Писателей развелось, — проговорил молодой человек, — а читать нечего.

Ласло что-то сказал ему по-венгерски. Но молодой человек отмахнулся.

— Не учи… Тоже мне учитель! Подумаешь, какой большой начальник! А вот это видал?

И он показал нам дулю, большую такую фигу.

Ласло выжал улыбку.

— Комбинация из трех палец называется…

Ференц, молчавший все время, что-то сказал пьяному гостю.

— Тебя вообще не спрашивают, — воскликнул молодой человек. — Ты тут с боку припека. Дырка от бублика.

Терпеть больше не было моих сил. Рядом сидели люди, они слушали все это с бесстрастными лицами, а эта пьяная свинья безнаказанно хамила хозяевам, в доме у которых она гостила.

Господи, что чувствуют они? Не станут ли судить по одной паршивой овце о всем стаде? Не дай бог так им судить! «У вас нет шахер-махер», — говорила Жужа. Да, да, дорогая Жужа, у нас нет шахер-махер, у нас не должно быть никакого шахер-махера, нет у нас этого!

— Заткнись, — прошипел я, подойдя к нему, наклонившись над ним, окутанным винным запахом. — Я ударю тебя!

Тень пробежала по его лицу. Он отмахнулся от меня, опустил голову на грудь и сделал вид, что задремал.

Все разошлись тихо, будто ничего не произошло. Я сказал ему:

— Я не оставлю это так.

— Испугал, — сказал он, не открывая глаз, не поднимая головы. — Фамилию мою знаешь? Не забудь. — Он назвал свою фамилию.

Часа через два, когда все уезжали, он, протрезвевший, подошел ко мне. Лицо его было заискивающее, даже застенчивое, лицо провинившегося школьника.

— Извините, — сказал он. — Не надо выносить сор из избы. Больше не буду, честное слово.

Так и сказал «больше не буду».

— Нет, надо выносить такой сор из избы. Тем более что изба не своя, — ответил я и ушел…

Он уехал, все гости тоже уехали, снова со мной остались только Ференц и Ласло, и я пытался извиниться перед ними за хамство своего соотечественника, но они уже посмеивались, уговаривали меня не обращать внимания, забыть. От их снисходительности мне становилось еще более неловко, потому что такое бесследно вряд ли проходит.

Я верил, что, вернувшись в Москву, найду способ наказать хама.

Но потом, возвратясь в Москву, забегался по иным делам, с другими заботами и…

Впрочем, ну его… Ходить куда-то из-за дурака, портить себе нервы, тратить время, здоровье, что мне, в самом деле, больше всех надо, что ли… Фиг с ним. Он же сказал «больше не буду».

…Вот так, наверно, и происходит в нашем сознании амнистия всякой подлости, это, наверно, и называется равнодушием. А как по-другому это называется? «Я умываю руки» — так это называется.

Вечером, когда поселок заснул, я вышел к Балатону. Венгерское море шумело, волны накатывались на плоский берег, во тьме мигали какие-то огни, ветер свистел, стукались бортами лодки у причала. Озеро гневалось, плевало мне в лицо водяной пылью…

…Говорят, ничто не повторяется, но так ведь было. Не здесь, но было. Повторяются чувства и ощущения…

Так было через несколько дней после встречи с Гольбейном-младшим.

Из Базеля дорога привела меня на восток Швейцарии, в ее сердце, в Люцерн. В тот самый Люцерн, где седьмого июля 1857 года князь Д. Нехлюдов видел, как перед богатым отелем странствующий нищий пел и играл на гитаре. Около ста богатых роскошных дам и кавалеров слушали его, но ни один человек — ни один! — не дал ему ничего, а многие даже смеялись над ним. В этом самом Люцерне более ста двадцати лет назад свершилось событие, которое описал Толстой и «которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми буквами. Это событие значительнее, серьезнее и имеет глубочайший смысл, чем факты, записываемые в газетах и историях». «Отчего эти развитые, гуманные люди, способные, в общем, на всякое честное, гуманное дело, не имеют человеческого сердечного чувства на личное доброе дело?» «Неужели нет этого чувства и место его заняли тщеславие, честолюбие и корысть, руководящие этих людей в их палатах, митингах и обществах?» Так вопрошал себя, потрясенный увиденным, князь Д. Нехлюдов, идя по набережной ночного Люцерна.

В этом самом Люцерне, открыв окно своего номера в гостинице, я увидел вдали за озером гору Пилат, над которой густели облака. Осеннее озеро Четырех Кантонов было серым, по его поверхности бежала рябь, пока еще слабые волны, но не предвещавшие покоя, стукались о камень набережной. Изредка выглядывало солнце, и тогда все преображалось, выглядело как на туристских рекламных буклетах — и само озеро, и деревья на его берегу, и листья, падающие с деревьев, и магазинчики, и кафе, отдыхающие после бурного туристского лета, и горы. Только гора Пилат собирала над собой все новые и новые тучи, рассылая их в разные стороны. Синие до черноты, они приносили холодное дыхание зловещей Пилат-горы и сюда, в Люцерн.

Я вышел на набережную и стоял под порывами ветра, испуганно смотря на войско, которое плыло через дрожащее в страхе озеро на вечерний притихший пустынный город. Уже и Пилат-гору закрыли грозные тучи. Молния сверкнула над нею. Громыхнул гром. Озеро вздыбилось, ветер безжалостно гнал волны, я держался за дерево, чтобы ураган не унес меня, вокруг все ревело, свистело — вода, листва на деревьях, — а ветер становился сильнее, срываясь с гор, с мрачной вершины Пилата.

Я смотрел туда, на эти горы, с суеверным ужасом. Я уже знал тайну Пилат-горы, хранимую народом Швейцарии и записанную в свое время поэтом Готфридом Келлером.

Когда-то эта гора называлась Фракмонт и была мирной, тихой, на ее склонах, заросших сочной травой, паслись овцы, пастухи и пастушки играли на своих свирелях, запивали обильную еду прозрачной ключевой водой, ущелья были полны дичи. Это было давно, но это было. В те времена это было, когда разгневанная толпа привела к римскому прокуратору Иудеи Понтию Пилату человека, которого ныне мы все называем Иисус Христос. Понтий Пилат хотел освободить Христа, даже пытался уговорить толпу, но слепая толпа требовала жертвы, и Пилат вопреки своему убеждению отдал им на верную смерть невинного, а сам, следуя древнему обычаю, умыл руки в знак того, что неповинен он в крови этого человека.

Что было с Иисусом Христом, все знают. Но что же стало с Пилатом, который мог спасти невинного, но не спас, который умыл руки? История не оправдала его, кровь распятого и на его «чистых» руках… Он мог бы поступить и по-иному, если бы проявил больше воли, однако покорился обстоятельствам и послал Христа на верную смерть. Так, покоряясь обстоятельствам, наверно, легче, спокойнее было жить и тогда, в давние, древние времена. Пилат был слабым человеком. И к тому же плохим правителем. Страну, управлять которой доверил ему император римлян Тиберий, он довел до разорения, а справиться с возмущением народа не мог. И пришлось ему отправиться в Рим, чтобы отчитаться перед разгневанным императором. Однако, пока Пилат добирался до Рима, Тиберий умер. Но гнев императора все же настиг Пилата, бывший прокуратор Иудеи был заточен в тюрьму… Проклятие висело над умывшим руки, он не выдержал позора и лишил себя жизни. Тело его бросили в Тибр, но Тибр вспенился, вышел из берегов, тучи закрыли небо, дождь хлестал, река набухала водой, затопляя окрестности. Ураган свирепствовал до тех пор, пока труп не был выброшен на берег. Испуганные римляне отвезли тело Пилата далеко от родных краев, в Галлию, и бросили в Рону, возле нынешнего Лиона. Но и Рона не захотела принять умывшего руки. Повторилось то же самое, что и у стен Рима. Ураган невиданной силы вспучил реку, ломал деревья, залил пастбища и посевы. Тело Пилата искало вечного покоя, боролось с Роной. Рона свирепствовала, выбрасывала его на берег, но Пилат возвращался и возвращался в бушующую пучину… Наводнение грозило затопить все живое, люди выловили сетями труп и увезли далеко, к озеру, которое ныне зовется Женевским. Однако и здесь не обрел покоя Пилат. Душа его жила в про́клятом теле, принося горе и разорение окрестностям тихого, мирного прежде озера. И тогда местные жители увезли труп в глубь страны, в самую глухую область Альп, и там на вершине Фракмонта бросили в глубокое холодное озеро.

Ни земля, ни огонь не принимали Пилата. Душа его не находила покоя. Над недавно еще тихой горой повисли зловещие тучи, тут теперь постоянно шел дождь, свистел грозный ветер, клочьями полз туман, распространяя на сотни километров смрад и болезни. Часто бури спускались с вершины вниз и разоряли долины, топили стада, смывали селения. Мирный Фракмонт был переименован испуганными людьми. Стал называться Пилат-горой.

Шли века. Дух умывшего руки нес несчастье жителям этой страны, и так продолжалось до тех пор, пока один бедный, отважный сердцем студент, любивший свою землю и людей больше себя самого, не решился спасти родной край. Он изучил черную магию и поднялся на гору и встретился с разгневанным духом. Пилат не выдержал заклинаний ученого чернокнижника и вынужден был заключить с ним договор. Он, Пилат, не будет тревожить людей триста шестьдесят четыре дня в году. Но один день он будет свободен, в день страстной пятницы, и волен будет делать все, что хочет. Всякий, кто в этот день дерзнет взобраться на гору или даже пройти у ее подножия, увидит Пилата на скале и обязательно умрет в тот год.

Сделка была заключена. Весь год уже много веков над вершиной Пилат-горы шапкой висят облака. Дух не всегда верен своему обещанию, он посылает дожди и бури на окрестности значительно чаще, чем один раз в году. Еще не родился другой отважный студент, знающий черную магию, который решился бы встретиться с грозным духом и уличил бы его в клятвопреступлении. И не родится уже — кто ныне верит в силу духов и черную магию?..

Я тоже не верю в духов, и, однако, я держался за дерево, стоя у темного бушующего озера Четырех Кантонов, с суеверным ужасом смотря, как строем плывут на город тучи с Пилат-горы.

Ах, боже мой, что за неконтролируемые ассоциации — Балатон, Пилат-гора, озеро Четырех Кантонов. Зачем стоять и мокнуть на ветру? Спать надо идти. И я ушел с набережной Люцерна спать в свою гостиницу и опустил жалюзи на окнах, чтобы не видеть разгневанного Пилата. Но какими жалюзи отгородиться от действительности? Пилат-гора насылала бурю, гром ее сражения был слышен и здесь, в тихом отеле.

Ушел я спать и с берега Балатона в свою комнатку профсоюзного дома отдыха, из окна которой ничего не было видно, кроме куска волнующегося озера и освещенного моим окном фонтанчика, куста роз и качающихся на ветру качелей. Зачем неконтролируемые ассоциации? Не нужны они. Однако что делать, ведь великий физиолог Иван Петрович Павлов написал в одной своей статье, что «в мозгу нет ничего, кроме ассоциаций, ассоциаций правильных и неправильных». Какая из них посетила меня на берегу озера Балатон? Правильная? Или нет?

Я стоял на веранде, и мысль о том, что чувствует, что думает сейчас Ласло, не давала мне покоя. Что сделал князь Д. Нехлюдов с уличным певцом? Пошел с ним в ресторан, чтобы устыдить всех сытых, оскорбивших, унизивших человека, который беден, но богат душевно и благороден. А чем и как мог я успокоить оскорбленного хозяина?

Мне не спалось. Ну, отчего я чувствовал себя так, словно это я оскорбил Ласло? Ну, спи, засни и забудь! Но я не спал и не мог забыть, будто нечистая совесть терзала меня. А собственно, разве не так? Разве совесть моя так уж чиста, если я, посвятивший свою жизнь тому, чему и должен посвятить свою жизнь всякий писатель — проповеди уважения человека человеком, пробуждения в его душе добра, чистоты нравственных идеалов, — так часто вижу обман между людьми, мелкое тщеславие, высокомерное желание возвыситься над своим ближним? Что терзает людей? Что многих делает все эгоистичнее, все равнодушнее не только друг к другу, но и к своему делу, и к своей родной земле? Добрее ли становятся люди, читая книги? Или они не читают их? Или литература — одно, а жизнь человеческая — другое?

Я не мог заснуть.

Но не спал и Ласло.

Он постучал ко мне и смущенно спросил, не устал ли я, и если не устал, то не пойти ли нам в ресторан у станции. Он был выше обиды. Я усмехнулся: это он поступал, как князь Д. Нехлюдов, жалея меня, понимая меня.

— Дождь же, Ласло! — воскликнул я растроганно.

— Пустяк. Зонтик есть. Идем?

— Идем! — сказал я.

Он сходил за зонтом, позвал Ференца, и под ночным балатонским дождем, под ветром, вырывающим зонты из наших рук, мы побежали к станции, в ресторан, битком набитый людьми со всего света.

И хотя здесь было полно народу, нам нашлось место у самого входа, быстрый официант принес еду, пиво, по стаканчику «палинки». Мы выпили просто так, без всяких тостов, понимая и без слов друг друга. Нам хотелось разговаривать, мы все трое были полны чувств, но в то же время и не хотелось говорить, потому что слова не всегда могут все передать… Слова бывают так бедны. Были они бедны и сейчас, когда нас троих объединяло нечто, что едва ли имело название. Впрочем, даже если бы мы заговорили, мы не услышали бы друг друга — темперамент вспотевших джазистов, грохот их инструментов увеличивали в десять раз мощные репродукторы.

Стояла полутьма, тускло горели на столах красные лампочки, вмонтированные в бутылки, от входящих людей пахло дождем, но, несмотря на тесноту, всем находилось место.

Открылась дверь, и вошел человек с лицом необыкновенным. Злое какое-то лицо, приплюснутый нос, косые глаза. Он взмахнул рукой и, перекрывая шум, хрипло крикнул всем, очевидно, вроде нашего «Привет!». Многие обернулись, кое-кто ответил, но большинство отвернулись, не обратив на его крик никакого внимания. Он постоял, оглядев зал, подошел к нашему столу и что-то сказал, обращаясь ко мне. За меня ему ответил Ласло.

— О! — сказал человек и присел к нам, не спрашивая разрешения, и, облокотясь на стол, стал смотреть на меня. У него был тяжелый взгляд, и лицо его действительно внушало не то чтобы страх, но ощущение неприязни, оторопи, беспокойства.

— Не бойся! — перевел Ференц его слова. — Это меня так обработали в драках. Я не умею драться, а лезу. Учился боксу, но и на ринге меня хорошо помяли. Моя морда — как глина, лепи что хочешь, Ты меня не бойся.

— Я не боюсь, — ответил я.

— Он говорит, что не надо обманывать, — сказал Ласло, — он говорит: твоя ошибка, что ты в своей жизни путаешь правду с неправдой, чаще веришь людям с благообразной внешностью, а серых, неприметных не замечаешь…

— Неправда, — сказал я. — А впрочем, так поступают почти все…

— Все, да не все, — он усмехнулся. — Налей пива, я расскажу тебе о тебе…

Официант принес ему кружку пива, он прихлебнул из нее немного и сказал, а Ференц перевел, удивляясь:

— Он говорит, что ты врач, доктор.

— Дохтур, дохтур, — воскликнул бывший боксер.

— Нет, — я засмеялся, — ты ошибся.

— Дохтур! — категорично воскликнул он. Ференц перевел: — Однако твои больные никак не выздоравливают. Но ты хороший доктор… Вылечи меня!

Я усмехнулся.

— Но ведь мои больные не выздоравливают.

— И все равно вылечи меня, доктор!

— Чем же он болен? — спросил я Ференца.

— У него болит душа, — перевел Ференц, — его снедает тоска, он хочет сделать мир лучше и не знает, как это сделать, и потому терзается этой скорбью. Он просит, чтобы ты избавил его от этой тоски…

Все новые и новые посетители входили в ресторан, оглядывались, ища свободного места, видели нас, нашего нового знакомца, некоторые здоровались с ним, некоторые показывали нам, что он «не в себе», крутя пальцем у виска. А он, отвечая на их приветствия, снова смотрел на меня своими косыми свирепыми глазами и повторял: дохтур! Дохтур!

Отхлебнул еще пива, махнул рукой и вышел на середину зала, где, извиваясь, дергаясь, крутя бедрами, танцевали молодые люди, выкрикнул нечто похожее на «э-эх» и сам стал вертеться, изгибаться в бешеном темпе. Двигался он ритмично, пластично, с лихостью, я бы даже сказал, что красиво, но почему-то больше работал левой ногой, сбросив туфли, чуть согнув эту ногу в колене, он стучал вытянутым носком по полу, будто заяц лапой. Пот лился с него градом, лицо приняло еще более свирепое выражение, и все же в его движениях было некоторое изящество, легкость.

А потом он вернулся к нашему столу, медленно отхлебывал из кружки пиво, смотрел на меня уважительно, раза два дотронулся до моего плеча, словно дружески похлопал, и сказал:

— Дохтур, дохтур!

И вдруг изрек, что и отец мой был тоже доктором, добрым, хорошим человеком и врачом.

— Это так? — переведя его слова, спросил Ференц.

— Так, — ответил я…

Странный неизгладимый след оставил во мне этот человек со свирепым лицом, много лет прошло с тех пор, а я все помню его и его взгляд, и мольбу вылечить его от тяжелого недуга — желания улучшить мир. Как он-то хотел улучшить мир? Кулаками?..

Утром мы с Ференцем уезжали из Балатонлеле. Кричали венгерские лягушки, скоро придет машина, увезет нас, и я уже, наверно, никогда не услышу их крик. У этих венгерских лягушек какой-то свой страдальческий голос, ритмичный утробный стон.

Я прошел через утренний, мокрый от ночного дождя сад к Балатону. Уже солнце пригревало землю, парило. Озеро было тихо, спокойно, оно синело, как море, виднелся противоположный гористый берег, стояла тишина, безлюдье, было благостно, умиротворенно. Покой ощущался во всем — и в разноцветных яхтах, ночующих у причала, и в сытой, густой свежести травы, и в метании микроскопических лягушат под ногами, которых я принял сначала за кузнечиков, так высоко они прыгали. Влагой было насыщено все, трудно дышалось, и, однако, все жило, все благоухало, все словно говорило о вечности и разнообразии жизни.

Я бросил монетку в Балатон, она плюхнулась в воду, круги пошли по поверхности и постепенно стихли, и снова озеро стало ровным, неподвижным, синим… Я бросил монетку с надеждой вернуться сюда когда-либо и усмехнулся, вспомнив, сколько же монет побросал я во всякие водоемы в разных концах света и еще ни разу не вернулся туда, где ждала моего возвращения моя монета. Наворожит ли мне этот форинт, который я бросил в Балатон, обратную дорогу сюда, к венгерскому морю?

А через час пришла машина из Будапешта, мы попрощались с Ласло и уехали. За стеклом машины мчалось, летело назад, в прошлое еще одно мгновение моей жизни…

Вот и все…

Впрочем, нет, не все. Была еще поездка в Сегед, на юг Венгрии… Хотя в тот раз я не доехал туда, а потому не доехал, что, едва мы сели в машину, Ференц развернул карту, я увидел недалеко от Сегеда город с названием, которое так и не научился выговаривать — Ходмезёвашархей, — и попросил:

— Давай заедем туда, Ференц, а?

— Силы небесные! — воскликнул он. — Зачем? У нас есть программа. Ну зачем?

Я знал зачем, но не хотел говорить. А кроме того, в самом названии этого города было что-то загадочное. Там жили не просто люди, а — подумать только! — ходмезёвашархейцы. В их имени слышались мужественность, величественность, непреклонность характера. Я еще никогда не встречал ходмезёвашархейцев. Можно ли прожить жизнь и не увидеть их? Нельзя!

Я сказал это Ференцу, он насупился, буркнул в ответ:

— Проживешь.

— А кроме того, у меня есть хобби, Ференц, — проговорил я стыдливо.

Он слушал с каменным лицом.

— Что ты сказал? — спросил я.

— Ничего. И не скажу ничего. Но все-таки интересно, какое у тебя хобби?

— Понимаешь ли, я коллекционирую города с трудными названиями. Ты только послушай, как звучит это имя, оно все в движении, ползет, извивается, шипит, но не пугает, а ластится, зовет: «Ходь, ну, ходь, пожалуйста, ко мне». Ты должен понять страсть коллекционера. А, Ференц?

Он глянул на меня, будто на сумасшедшего.

— А как тебе нравятся такие названия: Кишкунфеледьхаза? Аннавёльдьибанья-Шаришап? Пустасентмихайфа? Сигетсентмартон-Сигетуйфалу? Шомошкёуйфалу хатар? Продолжать? Ну-ка, выговори хоть одно. Не хочет ли коллекционер и туда поехать?

— Хочет, но объять необъятное нельзя. Ну пожалуйста, Ференц!

Ференц сердито вылез из машины, хлопнул дверцей и ушел.

— Куда он? — спросил я шофера. Но тот не понимал по-русски, только кивнул мне в ответ и улыбнулся.

Ференц долго не возвращался. Я уже подумал, что он рассердился и не вернется. Но он, конечно, вернулся; сел, ворчливо проговорил:

— Едем. Начальство разрешило. Будет встреча в книжном магазине, потом пойдем в гимназию имени Бетлена Габора. Ты хоть знаешь, кто такой Бетлен Габор? Впрочем, откуда? Это король Венгрии, полководец, дипломат, покровитель наук, искусств, промышленности, жил в конце шестнадцатого — начале семнадцатого веков.

…Ходмезёвашархей еще не был тронут осенью, благоухал цветами, светился солнцем. На площади, где остановилась наша машина, на скамейке под деревом сидели мальчик и девочка, им было лет по шестнадцать, не больше. Они сидели не рядом, однако и не в отдалении, и напряженно смотрели в пространство перед собой. Их руки лежали друг подле друга, но не прикасались. Впрочем, нет, его мизинец был так близко от ее мизинца, что казалось, еще мгновение, и пальцы сомкнутся, свершится нечто, что испепелит их сердца.

«Что такое счастье, Николас?»

Вечный вопрос, на который нет ответа. Или есть тысяча разных ответов, Жужа.

Юные ходмезёвашархейцы сидели у порога тайны, они еще не сорвали запретный плод с райского дерева и не знали еще, что неизбежно сорвут его и надкусят…

Почему даже в созерцании счастья есть своя горечь? Увидев этих детей, я как бы испытал и печаль. Возможно, я себя вспомнил на берегу голубого Селигера и девочку, которая умерла на краю тайного мгновения, так и не открывшегося ей.

Юные ходмезёвашархейцы сидели в тени старого дерева, смотрели в вечное пространство, у их ног прохаживались, воркуя, голуби, птицы мира. Я сделал неосторожный шаг, голуби шумно взлетели, мальчик и девочка словно проснулись, торопливо поднялись со скамейки и, будто стыдясь друг друга, почти разбежались в разные стороны. Что-то знакомое было в угловатых движениях девочки, в повороте ее высокой шеи. Это шла юная Жужа.

Я не сказал Ференцу, почему так стремился в Ходмезёвашархей. Когда-то здесь у своей тетки гостила Жужа и увидела мальчика с коврика, висевшего над ее постелью в Татабане. Однако что все же я хотел узнать, приехав сюда? Что угадать? Едва ступив на эту землю, спугнул юных влюбленных. Они разбежались. Надолго ли? А если навсегда? Как много может решить в нашей хрупкой жизни одно мгновение. Или это я самого себя спугнул, себя и ту девочку в солдатской шинели, которая сидела со мною на берегу Селигера?

Откуда у моего поколения такое неистребимое чувство вины перед теми, ушедшими? С годами оно острее: не я ли виноват в том, что они ушли, не я ли буду виноват, если когда-нибудь придется гибнуть новым, другим людям? Что сделать, как кричать, чтобы это не повторилось?

…Она умирала тихо, держала мою руку, пыталась улыбаться, просила не плакать и поцеловать ее на прощание. Нет ничего горше и ничего бесконечней во времени, чем предсмертный поцелуй любимой…

— Друг мой, нам пора, — сказал Ференц, я вдохнул аромат ходмезёвашархейского воздуха и почти побежал за своим гидом, добрым своим другом, который много лет назад — а было ли это? — стрелял в меня, а я стрелял в него…

В книжный магазин мы не успели, нас уже ждали в гимназии. Гимназия имени Бетлена Габора помещалась в огромном красивом старинном здании — целый институт, не школа. В кабинете директора мы выпили кофе, я узнал, что мне предстоит посидеть на уроке в одном из старших классов, что в этом классе занятия ведутся «с уклоном русского языка», что дети сами выбрали русский для изучения и занимаются уже семь лет.

Затем мы вошли в класс, где на стене висел лозунг: «Безумство храбрых — вот мудрость жизни». Учитель, прекрасно говоривший по-русски, произнес «садитесь, дети», представил меня, сказав, что поскольку все знакомы с моей последней повестью, то сегодняшний разговор о литературе он предлагает начать с этой книги.

…Всего три часа назад в Будапеште я взглянул на карту и попросил Ференца отправиться сюда, никто нас тут не ждал, эта встреча не могла быть заранее подготовленной, я свалился на голову здешним школьникам неожиданно, и потому все, что произошло здесь в течение часа, было, естественно, вдвойне удивительно мне.

Я услышал русскую речь. Но даже не то, как легко говорили школьники на моем родном языке, как красиво звучали русские слова, произносимые со своеобразным акцентом, растрогало меня, а то, что я услышал на этом уроке.

Они говорили о моей книге и о книгах многих других советских писателей, удивляя меня начитанностью, умением понять, уловить главное в этих книгах и соотнести все с живой действительностью. Это был не просто школьный разговор, литература служила лишь поводом для размышлений о смысле жизни, о предназначении человека.

— Я люблю русскую литературу за то, — сказала девочка Юдит, сидевшая на второй парте у окна, — что она благородна по своим принципам, всегда звала и зовет к самотворению человека, к очищению себя самого. Наташа Ростова, пушкинская Татьяна Ларина сродни женам декабристов, которые пошли за своими мужьями на каторгу в Сибирь.

— Юдит права! — воскликнул с задней парты мальчик, которого звали Шандор. — Наверно, в мировой литературе никто так настойчиво не взывал к совести, как русские писатели. И сейчас советская литература зовет к тому же. Ведь коммунизм — совсем не то, что уравнивает людей, а то, что очищает их. Жан-Жак Руссо говорил: только тот, кто помнит свои грехи, может считаться человеком…

— Надо дело делать, — сказал Янош, сосед Шандора, — а не заниматься самокопанием, мне, например, не нравится Достоевский. Его герои плачут, страдают, говорят без конца о смысле жизни, а сами мало действуют. Одни разговоры о любви к человеку.

— Что ты говоришь? — возмутилась Габриелла, девушка, сидевшая на первой парте. — Любовь все может, нет чувства сильнее любви.

— Конечно, тебе виднее, — съязвил Янош, и класс засмеялся.

— Она права, нечего смеяться, — вступилась за Габриеллу Ютка, ее соседка. — Об этом писал и Жигмунд Мориц. Так же, как Толстой и Достоевский, он говорил о силе любви. Один его рассказ так и называется: «Любовь». А рассказ «Светает» про что? Про то, как любовь девушки заставляет смириться бетяра, разбойника. А «Варвары»? Жигмунд Мориц, как и Толстой, верил, что любовь преобразит мир.

— По-моему, Толстой со своей верой был несчастным человеком, — сказал за спиной Ютки мальчик в больших очках.

— Почему, Йожеф? — спросил учитель.

— Как писатель он, наверно, был счастливым, — сказал Йожеф, — а как человек не очень. Метался, искал истину. Жигмунд Мориц говорил у могилы Эндре Ади, что Эндре Ади воспевал любовь к человечеству, к людям, а сам страдал, гонимый людьми. Так и Толстой. Россия его боготворила и отлучила от церкви, запрещала его книги. Он думал, как улучшить жизнь крестьян, открыл школу, а многие крестьяне не поняли его. Даже жена не понимала. Разве она не любила его? Любила. Но он бежал от ее любви. Любовь все может? К сожалению, нет…

Мне так не хотелось уходить отсюда, совсем не хотелось, когда прозвенел звонок, но неумолимый Ференц торопил: пора отправляться в обратный путь, машина не может ждать…

«Что такое счастье, Николас?»

Не знаю, Жужа. Может быть, это то, что я увидел и испытал в городе Ходмезёвашархей и на уроке в гимназии имени Бетлена Табора? Разве нет?

…Мы ехали в Будапешт не останавливаясь. Ференц молчал половину дороги, а потом вдруг запел, и я понял, что он был хорошим артистом. Он никогда не пел при мне, даже будто стеснялся прошлой своей профессии или, вернее, оберегал себя от воспоминаний и прежних чувств, боясь прикоснуться к тому, что было, наверно, самым дорогим в жизни. Но сейчас он запел вполголоса, закрыв глаза. Он пел по-итальянски арию Риголетто, даря мне еще одно незабываемое впечатление. Воистину я был сполна обласкан радостью в этот день…

У всякого путешествия есть, как и вообще у всего на свете, начало и конец. Впрочем, начало-то есть, но конца-то, может быть, и нет, потому что остается память, а память — это преодоление времени и пространства.

Что я узнал о Венгрии? О людях, живущих в этой стране? Да и узнал ли?

В старой Большой энциклопедии издательства «Просвещение» так сказано:

«Венгры среднего роста, мускулисты, пропорционально сложены, с резко выраженными чертами лица, темными, огненными глазами и черными волосами, пылким, легко возбуждаемым темпераментом, ораторским талантом и сильной привязанностью к родине, любят музыку и танцы, они храбрые солдаты и искусные наездники. Оригинальны и характерны их национальный танец (чардаш), то серьезный, то замечательно живой и веселый, и народные песни».

А еще вот в «Спутнике туриста» С. Филиппова 1906 года можно прочесть, что город Пешт —

«один из красивейших и элегантнейших современных городов Европы. В смысле уличного оживления его нельзя и сравнить с Веной. В иных местах это оживление переходит даже границы благодаря кипучему темпераменту венгерцев. Крики «Эльен!» («Ура!») приходится слышать чаще, чем следует, в театрах они заменяют аплодисменты».

Не знаю, как насчет криков «Эльен!» и оживления, переходящего границы, но все остальное, по-моему, верно и поныне.

Я сидел в гостях у Ивана Фельдиака, сотрудника Союза писателей Венгрии, на долю которого выпала нелегкая обязанность заниматься гостями, приезжающими в Будапешт со всех концов земного шара. Он молод, энергичен, услужлив, остроумен и, по-моему, один справляется почти с такой же работой, которую в Москве выполняют многие сотрудники нашего Союза писателей. В небольшой его квартире тесновато, но уютно. И есть в этой квартире что-то московское, что-то русское, здесь между собой говорят не только по-венгерски, но и по-русски, русские книги лежат на столе, угощают русской едой. Этот налет России сразу чувствуется, как только входишь в квартиру: жена Ивана русская, владимирская, их дочь легко говорит и по-венгерски, и по-русски.

Мы сидим в тесной кухоньке, едим венгерско-русскую еду и, как за всяким застольем у нас в России, говорим о политике, что-то хвалим, что-то критикуем. Иван говорит мне, какие хорошие люди русские.

— Ну да, — шучу я не очень остроумно, — попробуй при жене сказать что-то другое, — и, в свою очередь, восхищаюсь венграми.

О мелочах каких-то я говорю, которые меня поразили, о том, что в будапештском метро, как только входит в вагон женщина или старик, им услужливо уступают место, а на улице вдруг останавливается поток машин, чтобы дать пройти замешкавшемуся пешеходу, или вот вчера видел: поскользнулась женщина, упала, вскрикнув, и на помощь ей рванулось множество людей, даже с противоположной стороны улицы прибежали трое мужчин. А женщина сама поднялась, не понадобилась ей помощь, однако это единодушное, почти инстинктивное стремление прийти на помощь не то чтобы удивило меня, но растрогало, и я спросил себя, так ли я тоже быстр в желании услужить и помочь незнакомому человеку.

Иван слушал меня, не скрывая улыбки, и я спросил, почему он ироничен к моим словам. Он развел руками, сказал, что все это элементарно в человеческих взаимоотношениях и не требует ни восхищения, ни удивления, это так же элементарно, как «здравствуйте» при встрече со знакомым человеком. А разве я не знаю, что в русских деревнях люди здороваются даже со случайными прохожими?

— Знаешь, что было летом на Кавказе в Доме писателей? — спросил я.

— Ну, что же там было?

— Был шторм, вот что было. И один из курортников спьяну, наверно, решил искупаться. И его понесло от берега, и он уже барахтался среди волн, еле видимый, обреченный на гибель, ибо спасти его было невозможно в такую бурю. Его жена, обезумевшая от горя, рыдала на берегу, а несчастного ее мужа все дальше уносило от берега. И тогда в это бушующее море, схватив спасательный круг, бросился какой-то отдыхающий здесь венгр и сумел доплыть до несчастного утопающего, бросил ему круг, а сам остался один в волнах. Пьяный карабкался к берегу, круг тянули за канат, а его спаситель метался в разъяренном море.

— И что же, утоп? — спросил Иван, усмехаясь.

— Чему ты смеешься? — я рассердился. — Спасся, выплыл, но мог утонуть…

— Ты сам все это видел? — спросил Иван.

— Я не видел, люди рассказывали, местная газета писала.

— Мало ли что люди расскажут, да и газета небось приврала, — сказал Иван. — Кто же это был?

— Венгр это был! Твой соотечественник!

— Враки, — сказал Иван, — какой дурак полезет в бушующее море…

Он засмеялся, и жена его засмеялась. А я рассердился на них, потому что знал, что история эта правдива, так было, и смеяться тут нечего.

Я обиделся на Ивана. И только потом, вернувшись в Москву, узнал, что венгра, который, не задумываясь, бросился в бушующее море спасать тонущего курортника, звали Иван Фельдиак.

Так что узнал я, какие они — венгры, — или нет?

Пора было уезжать домой, в Москву.

Я пришел к Жуже проститься.

— Я уезжаю, Жужа, — сказал я. — Прощай, милый человек.

— Николас, — воскликнула она, — мне печально.

— Я привык к тебе, — сказал я, — мне будет тебя не хватать.

— Зачем всякие слова, Николас? — проговорила она. — Вся жизнь «здравствуйте» и «до свидания». Возьми меня в Москву, — вдруг сказала она.

— Ну, что ж, поехали… Положу в карман, и полетим. Влезешь?

— Попробую, — сказала она.

Вдруг зашипели на стене часы, как они обычно шипят перед боем. Но, пошипев, не зазвонили. Качнулся маятник и остановился — стрелки застыли на цифре двенадцать. И в комнате наступила тишина, ее не слышно было, когда часы ходили, их тиканье было как дыхание живого существа, незаметного и необходимого. Жужа вздрогнула, и я вздрогнул.

— Часы остановились, — сказал я.

— Остановилось время, — проговорила она, принесла стул, встала на него и уже приподняла руку, чтобы завести часы, но задумалась на мгновение и сказала: — Ключ от часов на кухне… на окне… пожалуйста.

Я долго искал ключ, не было его на кухне ни на окне, ни в ящике посудного шкафа. Я не нашел его и вернулся в комнату. Жужи не было.

Впрочем, нет, она была. Она стояла там же на стуле — маленькая мраморная фигурка, которую можно было легко уложить на ладони. Это была копия той Жужи, которая еще несколько минут назад стояла тут на стуле живая и которая хотела завести часы, чтобы снова двигалось остановившееся время.

Я взял мраморную Жужу, положил на ладонь.

— Это ты, Жужа? — спросил я. Но, каменная, она молчала. — Зачем ты это сделала? Ну, зачем? — воскликнул я и только сейчас удивился тому, что даже не удивился ее превращению.

Впрочем, может быть, она, живая, спряталась, поставив на стул свое изображение, сделанное, возможно, когда-то ее другом Кишфалуди-Штроблем? Но нет, ее не было в квартире, она не спряталась от меня, оставив мне на прощание эту изящную скульптуру.

Часы стояли. Время остановилось.

Я положил мраморную куколку в карман, захлопнул дверь и ушел.

На улицах Будапешта жизнь текла своим чередом, здесь все было по-прежнему, бежало время, торопились люди, спешили по своим делам…

Пограничники ни в будапештском, ни в московском аэропортах не заметили, что вместе со мной две границы пересекла венгерская жительница Жужа.

Я поставил ее на письменный стол в своем кабинете. Солнце глядит в окно, пронизывает Жужу, и Жужа светится, живые токи струятся в ней. Я смотрю на нее, она смотрит на меня. Однако выражение ее лица грустное. О чем она грустит? Я догадываюсь о чем. О Венгрии. О родине своей. Зачем я увез ее?

Прошло два года. И снова мне предстояла дорога в Венгрию. Я ехал в поезде и вез с собой мраморную Жужу. Она лежала у меня в кармане, холодный каменный человечек, который жил только в моих воспоминаниях. Поезд промчался по советской земле, пересек границу и поехал по венгерской равнине.

— Здравствуй, Венгрия, — сказал я сентиментально, ощущая, как запах этой земли обволакивает меня. Я полез в карман, чтобы вынуть оттуда Жужу и показать ей ее родину, но Жужи в кармане не было.

Я обшарил все купе, весь вагон обошел, но Жужи не было. И праздника на душе как не бывало. Когда и как я потерял Жужу?

Так и приехал я в Будапешт с ощущением вины и потери, не радуясь новой встрече с землей, которую, мне казалось, уже любил. Жил я в гостинице «Астория», ходил на какие-то совещания, встречался со многими людьми, день бежал за днем, а пустота на сердце не заполнялась ничем.

И однажды, сидя в зале заседания, слушая очередного оратора, я встал, невежливо встал, ибо оратор еще говорил, прошел через весь зал к выходу, сел на трамвай и поехал на улицу Атилла. Вошел в подъезд знакомого дома, не стал дожидаться лифта, взбежал на четвертый этаж, толкнул дверь Жужиной квартиры — она была не заперта — и вошел.

В комнате на стуле в той давней знакомой позе стояла она, Жужа, намереваясь завести часы.

— Ой, Николас, — сказала она. — Где ты был так долго? Нашел ключ?

— Его нет на кухне, — сказал я.

— На окне, Николас, рядом с кастрюлей.

И правда, на окне за кастрюлей лежал ключ от часов. Я принес его ей, она завела часы, качнула маятник, и побежало остановившееся время…

С тех пор я часто приезжаю в Венгрию и всякий раз бегу на улицу Атилла, где встречает меня Жужа, заводя часы, отсчитывающие время нашей жизни. И с каждым годом я другой и Жужа другая, мы с ней стареем. И Венгрия другая — все моложе, все индустриальнее, все многолюднее и кипучее. И в каждой поездке приобретаю новых друзей, а возвращаясь через несколько лет, увы, не нахожу многих. И не с радостью узнавания, а с грустью воспоминаний брожу я по улицам Будапешта. Или днем, когда все гремит от многолюдья, и пестрит радостью витрин, и пахнет цементом и металлом от новостроек, и благоухают цветы в новых садах и скверах, или ночью, когда все спит, и улицы пусты, и огни притушены, и с будайских гор ползет свежесть и прохлада, а в сером Дунае отражаются в лунном свете спящие мосты. Таинствен ночной Будапешт, с каждым годом его ночные улицы все уже и уже: вдоль тротуаров, прижимаясь друг к другу, бесконечной чередой стоят уставшие после дневной беготни и спят автомобили всех марок мира. Они стоят с двух сторон улицы, так тесно, что еще проехать мимо можно с величайшей осторожностью, но машине, проскитавшейся где-то до глубокой ночи, втиснуться между ними на стоянку почти невозможно. Будапешт индустриализуется, летит на новых скоростях, а мысли мои не успевают за этим полетом новой жизни и возвращают в недавнее прошлое.

Улица Ракоци, «эспрессо», здесь в его уютном и малолюдном зале я когда-то сидел с Михаем Ваци, с его женой Марией Юхас и слушал тихий голос замечательного поэта, читающего стихи из новой книги, которую он подарил мне. Он был скромен, элегантен. Само звучание его стихов обволакивало меня то ли своей тревожной музыкальностью, то ли лиричностью голоса, произносящего певучие венгерские слова. Я не понимал их, а Мария не могла перевести, ибо стихи трудно перевести, они живут не только смыслом, но и чувством. Он читал, и, хотя я тогда только слышал их музыку, я не мог отделаться от какой-то тревоги, которая слышалась мне в его голосе.

Книгу, которую он мне подарил тогда, прочесть я не могу, она стоит на книжной полке за моим письменным столом в Москве, но иногда я беру ее в руки и листаю ее страницы… Книга есть, а поэта давно нет. Он погиб в борющемся Вьетнаме в 1972 году, умер от разрыва сердца.

Я захожу в «эспрессо» на улице Ракоци, сажусь за столик, где когда-то сидел с ним, выпиваю чашечку кофе; однако с каждым годом все труднее мне вспоминать его лицо, его жест, его улыбку, стареет моя память, но живет чувство благодарности к жизни, подарившей радость общения с прекрасным поэтом.

Потери, потери, потери. Нет уже и Иштвана Шимона, поэта, редактора крупнейшего литературного журнала, депутата парламента, острослова, человека большой эрудиции, крестьянской внешности и простоты. Я объездил с ним пол-Венгрии, гостил на Балатоне в доме его двоюродной сестры, бывал в сельскохозяйственных кооперативах, где каждый крестьянин знал его и он знал каждого по имени, потому что вырос здесь и жил их делами и интересами. Последний раз я его встретил в Москве, в Кремле, в зале приемов, после съезда писателей, и мы договорились, что через полгода я приеду к нему. Через полгода я приехал, но он, увы, не встретил меня…

Жужа заводит свои часы, время неумолимо накладывает отпечаток и на нее, седеют ее волосы, истончаются руки, сутулится спина, у глаз все больше и больше морщинок, она не любит косметики и не закрашивает на лице бегущие годы.

Мы сидим с ней в сквере недалеко от ее дома. Лето, светит вечное солнце, пенсионеры играют в шахматы, молодые мамы везут в колясках младенцев, ребятишки копаются в песочницах, Жужа с тоской смотрит на них, улыбаясь нежно и затаенно. Я знаю, о чем она думает — о своем одиночестве, о несбывшихся надеждах, о несостоявшемся материнстве. А я думаю о вечной молодости жизни — дети шумят вокруг, звонкие их голоса покрывают все другие звуки улицы… Как эти маленькие человечки, переступающие на неверных еще ножках, похожи на моего Ванечку, делающего первые земные шаги, на моего внука Ивана Максимовича — мою надежду и мою боль. Его глаза и глаза этой венгерской поросли, копошащейся под ярким будапештским солнцем, увидят будущее… Каким оно будет? Какими будут они?

1982

Content

Происшествие из жизни...

ТРИЖДЫ ВЕЛИЧАЙШИЙ, ИЛИ ПОВЕСТВОВАНИЕ О БЫВШЕМ ИЗ НЕБЫВШЕГО Роман

ПРОИСШЕСТВИЕ ИЗ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА ВАСИЛЬЕВИЧА МАХОНИНА Повесть

ВОСПОМИНАНИЕ О ПРЕКРАСНОЙ УНГАРИИ Повесть