Пьер Буль

Фотограф

Pierre Boulle

LE PHOTOGRAPHE

© Jean LORIOT

Перевод с французского В. Никитина

Оформление серии Н. Ярусовой

© Никитин В. А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Часть первая

I

Изогнувшись в пояснице, девушка откинулась назад, на подушку дивана – единственной мебели, создающей иллюзию роскоши в этой бедно обставленной комнате. Она высоко подняла колени, закинула ногу за ногу и с заметным старанием выпятила грудь, словно силилась выскочить всем своим телом из дезабилье. Потом посмотрела на фотографа взглядом угодливого ученика, ожидающего одобрения учителя.

– Так? Или немного выше?

Он, не отвечая, раздраженно пожал плечами. Девушка забеспокоилась и с живостью добавила:

– Если вы считаете, что так будет лучше, я могу совсем снять лифчик.

Марсиаль Гор, до этого смотревший на нее через видоискатель, едва сдерживая нетерпение, вдруг впал в ярость и швырнул свой аппарат на диван с такой силой, что девушка вздрогнула и вжалась в подушки.

– Может, еще и трусики снимешь? Ты что, издеваешься надо мной? Ты что, думаешь, я занимаюсь порнографией, или принимаешь себя за настоящую звезду, которая может позволять себе все что угодно?

– Мой агент рекомендовал мне…

– Твой агент болван. Кто делает снимки – он или все-таки я? Снимки, которые будят воображение, ты понимаешь? Тебя учили, что это такое – будить воображение? Это вовсе не значит, что тебе нужно раздеваться догола.

Девушка по-детски надулась. Видя, что он, все еще продолжая ругаться, приближается к ней, она прикрылась руками так, словно собиралась защититься от пощечины. Этот трогательный жест сразу смягчил гнев Марсиаля Гора, и он тут же переменил тон.

– Ну вот, теперь ты плачешь! Беда с тобой! Успокойся. Будь умницей. Я же не людоед. Просто я знаю свое дело, дело, которым начал заниматься задолго до твоего рождения, понимаешь? Делай то, что я тебе говорю, и ты получишь прекрасный снимок, лучший из всех, которые ты только можешь себе представить, это я обещаю, снимок, который привлечет к тебе миллионы поклонников, будет воспроизведен во всех журналах мира и вызовет интерес у продюсеров трех или четырех континентов. Ты, наверное, впервые позируешь, не так ли? А раз так, то доверься лучше мне. А слезы оставь на потом. Давай-ка я сам сделаю что нужно.

Он слегка одернул дезабилье, заставил девушку опустить ногу, потом, насупясь, отступил и окинул ее оценивающим взглядом.

– Вот так, наверное, пойдет. Но теперь надо ждать, пока иссякнет фонтан. Высморкайся и поправь макияж… но не переусердствуй. Нужно будить воображение, я тебе уже говорил. Все вы одинаковые.

– Я сделаю так, как вы хотите.

– И правильно.

Она сквозь слезы слабо улыбнулась и села в глубине комнаты перед шатающимся сооружением, служившим здесь туалетным столиком. Он какое-то время смотрел на нее, потом машинально провел пальцем по мебели, увидел на ней слой пыли, снова пожал плечами и стал расхаживать по комнате, заложив руки за спину, иногда встречая опасливый взгляд девушки. Обеспокоенная теперь уже его молчанием, она попыталась продолжить беседу и, заметив его неуверенную походку, спросила:

– Вы хромаете? Натерли ногу?

И тут у нее все невпопад! Он чуть было не поддался новому приступу гнева, но сдержал себя и лишь горько усмехнулся:

– Да, и основательно. Посмотри.

Он приподнял штанину и показал ей протез. Она покраснела от смущения.

– Ой, простите! Извините меня. Я очень огорчена.

– Ничего. И не вздумай опять реветь. Это произошло давно.

– Несчастный случай?

– Несчастный случай, можно и так сказать. Это произошло в те времена, когда я не довольствовался фотографированием крошек вроде тебя и когда моя профессия влекла меня в опасные уголки.

Он, помрачнев, надолго замолк, а она сидела, моргая глазами, перед зеркалом. Наконец он как бы очнулся.

– Что, уже готова? Ну-ка покажись. Так, пожалуй, сойдет. Улыбнись… Но только не коровьей улыбкой, а человеческой, если можешь.

Она повиновалась. Без сопротивления приняла его грубость и «тыканье», которые были для фотографа само собой разумеющейся формой общения. В голосе его звучал легкий оттенок презрения, словно он имел дело с малолетним ребенком или, скорее, с неким животным, с молодым животным, которое еще нужно выдрессировать, дабы оно научилось играть определенную роль, не проявляя при этом неуместной инициативы.

Таким образом, между ними складывались отношения художника и натурщицы, что стало еще более очевидным в следующей сцене, когда он употребил весь свой богатый опыт, чтобы заставить ее принять нужную позу. Он взял ее за руки, уложил на диван, сам приподнял ей ноги, властным шлепком определяя ту грань в пространстве, которую нельзя переходить, и, поправляя на ней лифчик, после нескольких попыток в конце концов добился желаемой степени открытости. В течение всех этих приготовлений он обращался с ней почти с материнской нежностью, лишь изредка, в тех случаях, когда никак не давался искомый эффект, срываясь на резкие, нетерпеливые движения.

Этот снимок, предназначенный, вероятно, для какого-нибудь кинематографического журнала, неизбежно должен был получиться до ужаса банальным, но у настоящего художника не бывает тривиальных сюжетов. Старый Турнетт, который учил Марсиаля Гора мастерству фотографа, как-то раз высказал эту мысль, а потом, словно заповедь, часто повторял ее. Гор проникся этим наставлением, а с тех пор как увечье вынудило фотографа ограничить себя подобными сюжетами, даже цеплялся за него с каким-то отчаянным упорством, словно за религиозную догму.

Для Гора с его критическим, придирчивым взглядом, с его быстрыми, ловкими пальцами юная киноактриса играла, конечно, важную роль – однако не большую, чем освещение, диван или ваза с цветами, которую девушка пожелала поставить рядом с собой. Ни разу не отвлекло его от поставленной цели (нужная поза) то трогательное и одновременно соблазнительное зрелище, которое представляла собой лежащая на подушках полуобнаженная девушка со следами недавнего волнения на лице и явно готовая подчиняться всем его желаниям.

Он ходил взад-вперед, нахмурив брови, и все его мышцы были напряжены от постоянной озабоченности, от стремления не упустить ни единой детали, способной участвовать в создании целостного образа; он был настолько захвачен работой, что забывал о своей искусственной ноге и спотыкался о неказистый коврик. Особенно много хлопот доставила ему испытывавшая его терпение непокорная ляжка, никак не желавшая естественным образом вписаться в ансамбль. Она то притягивала к себе все лучи света, то, напротив, тонула в полумраке, постоянно внося какую-то нелепую ноту, какой-то диссонанс в гармонию, которую он пытался создать. Он бесконечно долго искал для злополучной ляжки приемлемое положение, сперва нежно манипулировал ею, а потом начал бесцеремонно выворачивать ее, отчего на глазах у девушки опять выступили слезы. Потом он на мгновение оставил ляжку в покое, но лишь для того, чтобы раздраженно схватить непослушную грудь и грубо укротить ее выпуклость, норовившую выйти за строгие рамки искусства.

Иногда, решив, что идеальная композиция найдена, он быстро оставлял лежащее тело и настолько быстро, насколько позволяла ему его несчастная нога, подскакивал к своему аппарату, закрепленному теперь на штативе. Он смотрел на выстроенный им кадр через видоискатель, после чего, с досады ругнувшись, так же поспешно возвращался к предмету изображения, чтобы поправить какую-нибудь вдруг показавшуюся ему неточной деталь.

– Ты можешь со мной говорить, слышишь, – сказал он ворчливым тоном, видя, как она покорно соглашается со всем, что он делает, не смея раскрыть рта. Тогда ты, может быть, будешь смотреться более естественно, – добавил он сквозь зубы. – Задавай мне вопросы. Смелей, не бойся. Я уверен, тебе ведь хочется узнать, как я потерял ногу.

Уже несколько минут он пребывал в полном отчаянии из-за отсутствия осмысленного выражения в ее взгляде и сейчас ломал себе голову, подыскивая тему, которая смогла бы заполнить эту ужасающую пустоту. Ему показалось, что в тот момент, когда он сказал ей о своем ранении, в ее зрачке зажегся огонек.

– У вас была опасная профессия? – спросила она.

Во взгляде появился какой-то новый свет. Она схватила наживку. И он попытался развить тему.

– Довольно опасная. Я был, как и сейчас, моя красавица, фотографом, но только работал в другом месте.

– На войне?

– Соображаешь. От тебя ничего не утаишь…

Теперь она заинтересовалась до такой степени, что забыла о том, что находится под прицелом объектива, – цель, которой он как раз всегда пытался достичь в подобных случаях.

– …На войне, именно так. Я участвовал даже в нескольких войнах, если хочешь знать. Вот это, – он указал на ногу, – это память о моей последней войне, об алжирской… Вот наконец тот взгляд, которого мне хочется от тебя добиться. Продолжай со мной разговаривать. Попробуй думать, слышишь, думать, я тебя умоляю. Твоя физиономия начинает становиться почти человеческой.

Он вскочил, допрыгал до аппарата и стал долго и тщательно его наводить, манипулируя кнопками.

– Вас ранило? Пуля попала?

– Несколько пуль, крошка, то, что называют очередью, если использовать технические термины. Алжирцы поджидали нас у места приземления.

– Вы были на самолете?

– Не открывай рот так, будто зеваешь… Не совсем на самолете – на парашюте… Хорошо! Совсем неплохо. Говори еще.

Он сделал первый снимок. Взвел механизм затвора и опять направил на нее видоискатель; теперь его внимание сконцентрировалось на изгибе ее губы, казавшейся полной обещаний.

– Там было много алжирцев?

– Нет. Мы приземлились в разрушенной деревушке. Почти бесполезный подвиг. Там оставались всего три типа. Остальные убежали.

– Вы были парашютистом?

Щелк! Этот второй снимок должен был оказаться удачным. Губа принимала все более выразительный изгиб.

– Фотографом, я тебе уже сказал. Но моя профессия вынуждала меня отправляться во все горячие точки и иногда прыгать с парашютом… – Щелк! – Очень хорошо. Ты могла бы хоть немного приподнять левое колено? А то теперь ты впала в другую крайность, теперь у тебя вид школьницы, впервые в жизни надевшей подвязки для чулок. Не напрягайся и смотри на меня, не обращая внимания на объектив… Да, их оставалось трое, и вот как раз один из них нашпиговал мне пулями ногу. Но я отомстил. Я взял реванш.

Щелк!.. Вот этот внезапный огонек в ее зрачке, который он подстерегал, не смея даже надеяться на успех, этот огонек промелькнул и исчез, но фотограф был уверен, что поймал его. Он был так счастлив, что позволил девушке на несколько мгновений расслабиться.

– Превосходно. Ты молодец. Это как раз то, чего я от тебя ждал. Постарайся выдать еще что-нибудь вроде этого. Ты можешь отдохнуть немного, на локте.

– Вы убили его?

На лице фотографа отразилось самое искреннее удивление.

– Убил? Я? Для чего? И чем, бог ты мой! У меня же не было оружия.

– Не знаю. Вы могли бы чем-нибудь ударить его.

Марсиаль рассмеялся.

– Ударить, когда я лежал на земле с простреленной ногой, из которой хлестала кровь, и когда у меня хватало сил лишь на то, чтобы держать в руках мой аппарат?.. Да и к тому же разве мог я упустить лучшие за всю мою жизнь снимки? Не говори глупостей. Я повторяю тебе, что я отомстил. Я заполучил его, понимаешь? Я снял его в первый раз в тот момент, когда он убил другого парашютиста, как только тот коснулся земли. Мне даже удалось захватить их обоих в одном кадре… Не двигайся!.. А во второй раз мне посчастливилось сфотографировать его в тот момент, когда подоспевший парашютист подстрелил его самого. Нас не так уж много в нашей корпорации, кому удавались подобные снимки… О, эти мои снимки! Хоть они и не обошли страницы всей мировой прессы, о них много говорили. Так что мы с тем алжирцем оказались квиты… – Щелк! – Это все. Ты была умницей. Можешь вставать. Я пришлю тебе пробные снимки.

II

Марсиаль Гор, ворча на отсутствие лифта, с трудом спустился с пятого этажа дома, где жила начинающая киноактриса. Никогда еще протез не казался ему таким тяжелым, а аппаратура никогда еще не давила так сильно на плечо.

– Маленькая дуреха!

Он негромко произнес еще несколько такого же рода комплиментов, не таящих, впрочем, ничего оскорбительного для девушки. На самом же деле он был недоволен только собой, собой да еще той своеобразной специализацией, которая появилась в его работе после ранения. Фотограф красоток для журнальных обложек! Это он-то, когда-то один из самых смелых фоторепортеров. История, рассказанная им этой девчонке и относящаяся к одному из самых интересных периодов его полной приключений жизни, потянула за собой цепь печальных размышлений.

Справедливости ради надо отметить, что вспомнил он свое прошлое вовсе не из желания покрасоваться или вызвать к себе сочувствие. Марсиаль Гор от природы был наделен замечательным иммунитетом против низкого соблазна афишировать свою немочь; не склонный лить слезы над чужими неудавшимися судьбами, он не жаловался и на свою собственную судьбу. А что касается искушения похвастаться былыми подвигами и желания в их ореоле предстать героем, то для этого он был по натуре слишком горд и слишком презирал мнение собратьев по человечеству вообще и женщин в частности, а уж тем более – таких вот телок, с которыми по роду своей деятельности он сталкивался чуть ли не каждый божий день. По сути, его рассказ явился всего лишь искусным приемом, с помощью которого он надеялся расшевелить девушку, высечь живую искорку в ее взгляде. Точно так же и вспышка его гнева, и его суровость не были искренними. Все это было заранее продумано и рассчитано. На некоторых девушек – можно смело сказать, весьма многих – ругань действовала безотказно. Когда это не помогало, он пробовал что-нибудь другое. Он использовал любое средство (вплоть до пощечин), чтобы оживить их глаза неожиданным блеском.

Сегодня он случайно обнаружил, что эта вот девочка оказалась чувствительной к военным эпизодам (как будто она могла что-нибудь понять в истории с тем алжирским партизаном! Рассказ просто-напросто поразил ее, словно эпизод какого-нибудь приключенческого романа). Хорошо, что его прошлое хоть на что-то сгодилось; картины пережитого еще проплывали у него перед глазами, пока он, тяжело вздыхая, спускался по темной лестнице. Однако комедия была окончена. Никакая профессиональная необходимость не могла оправдать этот повтор воспоминаний, бередивших его душу, причем особенно часто в последнее время. Слишком часто, что было верным признаком старости. А ведь ему едва исполнилось пятьдесят пять, он еще и сейчас был бы достаточно крепок, не будь этого проклятого увечья!

Он вышел из обшарпанного подъезда, с облегчением вздохнул и направился пешком к бульвару Сен-Мишель. По мере приближения к бульвару до его ушей все сильнее доносился неясный шум, временами возвращая его к реалиям сегодняшнего дня. Некоторые районы Парижа уже несколько дней были охвачены волнениями, а Латинский квартал окутывала атмосфера мятежа.

Причиной этого возбуждения был президент Республики Пьер Маларш, избранный несколько месяцев тому назад. Правые консервативные партии ставили в вину новому главе государства либеральные нововведения, но особенно их раздражал сравнительно молодой возраст Маларша – ему едва перевалило за сорок – и его неопытность. В стране разыгрались нешуточные страсти, подобные тем, что терзали общество из-за преклонных лет его предшественника. Поскольку это обстоятельство вызывало во Франции инстинктивное к нему недоверие у всех без исключения партий, в том числе и у тех, которые одобряли его политику. Оно снискало молодому президенту большое количество врагов. Надо сказать, сам он ничего не предпринимал для того, чтобы успокоить своих противников и, казалось, даже, напротив, не без удовольствия провоцировал их. Будучи недавно избранным, президент объявил о своей предстоящей женитьбе на киноактрисе, которая, в свою очередь, была гораздо моложе его самого. Этот поступок вызвал у противников Маларша вспышку озлобления и ярости. То и дело вспыхивали враждебные, иногда весьма бурные манифестации под руководством националистических группировок, недавно реорганизованных на манер довоенных экстремистских лиг.

Марсиалю Гору, который давно испытывал глубочайшее презрение к политическим событиям, мотивы этой лихорадки казались совершенно ничтожными. В свое время уличные волнения ассоциировались в его сознании с надеждой сделать интересные снимки, но сегодня, когда инвалидность не позволяла ему участвовать в волнениях, они становились для него лишь поводом для все новых горьких воспоминаний о былом…

Его призвание обнаружилось как раз в эпоху волнений. Он без всякого удовольствия вспоминал себя в 1936 году. Ничего, кроме презрения к тому юному болвану, каким он виделся себе теперь, Марсиаль Гор не испытывал.

Едва распрощавшись с детством, он почти совсем забросил учебу, чтобы окунуться с головой в политику, или, во всяком случае, в то, что он так называл. Это означало для него принимать участие во всех бунтарских манифестациях, пускать в ход кулаки, а то и дубинки в компании таких же, как и он, фанатичных парней, активных членов одной крайне правой лиги. Какой именно? Сейчас он бы даже затруднился сказать, настолько это прошлое было лишено всякой реальности. Он рано остался без матери, отец же, реакционный журналист, закрывал глаза на его выходки, не отказывал ему в деньгах и лишь снисходительно улыбался, глядя на его синяки и шишки или узнав, что придется идти в комиссариат, где сын провел ночь после очередной уличной схватки. Подобные инциденты окружали молодого Марсиаля в глазах его товарищей ореолом мужества, и он гордился этим.

Этот период его жизни продолжался недолго, и сегодня Марсиаль был рад этому. Все закончилось со смертью отца, оставившего его фактически одного в мире, без средств и, по сути, без образования. Он чуть было не связал тогда еще крепче свою судьбу с этими подрывными организациями, чуть было не стал своего рода платным профессиональным мятежником. Ему делались подобные предложения, и природная лень, атлетическое сложение и боевой характер едва не увлекли его на эту стезю. Лишь интерес, который проявил к нему старый Турнетт, заставил Марсиаля отказаться от такой перспективы.

Старый Турнетт! Сейчас, когда тому перевалило за восемьдесят, он, несомненно, соответствовал этому эпитету, но Марсиаль называл его так и раньше, не с насмешкой, а, напротив, с оттенком уважения. Турнетт всегда ему нравился. Он был другом отца, хотя и не разделял его убеждений. В самом деле, мысль о том, что у старого Турнетта могли быть политические убеждения, казалась Марсиалю Гору совершенно невероятной, даже нелепой. С таким же успехом можно было заподозрить в подобном безумии его самого, Марсиаля Гора. Турнетт был фотографом, и никем больше. Именно в этой роли ему случалось сопровождать отца Марсиаля в период подготовки репортажей. Во время совместной работы у них почти всегда возникали споры, а то и бурные ссоры. Гор-отец, всегда склонный интерпретировать событие в свете своих убеждений и в соответствии с линией своей газеты, пытался добиться от Турнетта, чтобы снимки, иллюстрирующие текст, были выполнены в том же тенденциозном духе, от чего его друг упорно отказывался. «Фотограф должен быть беспристрастным свидетелем», – возражал он на все требования отца. Такого рода афоризмы, произносимые назидательным тоном, были у него настоящей манией.

Несмотря на различие взглядов, оба ценили друг друга, и после смерти журналиста Турнетт оказался единственным, кто вспомнил о его сыне, что само по себе было событием невероятным, ибо забота о человеческих существах отнюдь не входила в число его привычек. Он давно уже обратил внимание на этого непутевого парня, который, по его мнению, мог плохо кончить. Когда Марсиаль был еще ребенком, фотограф, показывая ему свою коллекцию фотоаппаратов, включавшую почти все существовавшие тогда модели, и объясняя, как они действуют, заметил, что этот шалопай, ничем, казалось, всерьез не интересовавшийся, слушает его с необычайным вниманием. Он даже разрешил ему сделать несколько снимков, позволивших Турнетту прийти к выводу, что мальчик одарен своеобразным инстинктивным умением снимать. Позже, вступив в пору своего бурного отрочества, Марсиаль позабыл об этих уроках.

Турнетт навестил его через несколько дней после смерти отца. Марсиаль валялся в постели, курил сигарету за сигаретой и был погружен в размышления о сделанном ему предложении стать профессиональным смутьяном. Турнетт предложил ему другое:

– Нужно все-таки выбрать себе какую-нибудь профессию. Ты мало что умеешь, но у тебя есть способности и острый взгляд. Послушай меня: сейчас во всех газетах и журналах с головокружительной быстротой развивается фотографическая служба. И везде не хватает людей, мне это хорошо известно. В первую очередь им требуются подвижные и ловкие парни для того, чтобы делать репортажи. Думаю, там ты сможешь найти применение своим силам.

– У меня же нет в этом деле никаких навыков.

– Если ты проявишь добрую волю, я научу тебя основам ремесла. Эта профессия не из легких, но я считаю, что данные у тебя хорошие.

Молодой человек надолго задумался. Его не соблазняла перспектива каждый день ходить на работу. Турнетт не настаивал.

– Ты можешь попробовать и сам решишь, лежит у тебя к этому сердце или нет. Я принес тебе фотоаппарат. Он, правда, далеко не новый, но в хорошем состоянии. Поноси его с собой, когда ходишь гулять. Ты ведь, наверное, большую часть своего времени проводишь на улице. Улица иногда подбрасывает нам интересные сюжеты.

– Какие сюжеты?

– А вот это ты будешь решать сам. Суть дела здесь в том и состоит, чтобы определить, есть ли у тебя рефлексы и чутье. Это – первые качества фотографа-репортера. Нужно угадать, какой снимок может вызвать сенсацию, какой захотят поместить в газете на первой странице, и при этом важно не опоздать нажать на кнопку. Иногда это вопрос секунд или даже долей секунды… Важно также инстинктивно почувствовать, где самая удобная позиция для съемки, уловить ту живописную, необычную деталь, которая придаст фотодокументу особую ценность, а потом не дать ей ускользнуть… О нет, не думай, что это будет так уж легко, но все же попробуй.

Марсиаль без особого энтузиазма взял фотоаппарат, пробормотав несколько вежливых слов благодарности. Тем не менее на следующий день, отправляясь на одно обещавшее быть бурным собрание, он машинально сунул аппарат в карман старого габардинового пальто, которое он надевал в таких случаях.

Собрание оказалось еще более оживленным, чем ожидалось. После него на улице там и сям разгорались драки между членами лиги и группой их противников. Находясь, как всегда, в первом ряду «ударного отряда», Марсиаль Гор вскоре попал в самую гущу схватки. Отделавшись от одного из противников, он перевел дыхание и стал осматриваться вокруг, чтобы определить, где его действия окажутся наиболее эффективными. Похоже было, что его сторонники побеждали. Невдалеке пятеро или шестеро его товарищей, оттеснив двух врагов, осыпали их ударами. Один из противников опустился на землю и пытался защищаться, обхватив голову руками.

Марсиаль подошел ближе, чтобы вместе со всеми освистать побежденных, и машинально сунул руку в тот карман пальто, где обычно лежала его дубинка. Обнаружив там фотоаппарат Турнетта, он достал его, не слишком задумываясь над тем, что делает. Какое-то время с удивлением смотрел на него, потом отступил на несколько шагов и поднес аппарат к глазу, пытаясь навести его на сцену драки, и через несколько секунд ему это удалось. После чего он с нарастающим интересом стал следить за развитием событий.

Инстинкт подсказал ему на миг задержать свой палец, уже застывший на спуске. Один из его друзей, склонившись над телом, размахивал кастетом. Он щелкнул затвором в тот самый момент, когда кастет разбивал лицо жертвы. И испытал своеобразное чувство удовлетворения, чувство неожиданной удачи. Затем машинально взвел затвор аппарата и сделал другой снимок, запечатлевший лужицы крови, оставшиеся на тротуаре.

В царившем вокруг хаосе его действия остались незамеченными. Он некоторое время рассеянно и как бы с безразличием смотрел на удалявшийся от него водоворот мятежников. Потом усилившиеся крики заставили его поднять голову. Похоже, в ходе схватки произошел перелом. Теперь он был окружен врагами, избивавшими трех его товарищей, отступавших перед численно превосходившим их противником. Особенно неудачной была позиция одного из них. Марсиаль хорошо знал этого парня по фамилии Вервей, который на собраниях обычно выделялся своим фанатизмом и грубостью. Гор не испытывал к нему особой симпатии, но они нередко участвовали в одних и тех же потасовках, и простейшее чувство солидарности подсказывало ему прийти на помощь, как это было принято у членов лиги и как он сам имел обыкновение делать. Вервей заметил его в промежутке между двумя полученными им тумаками, и взгляд его звал на помощь.

Марсиаль Гор не откликнулся на этот немой призыв. Вместо этого он сделал три шага назад и навел аппарат на это зрелище. Потом, поколебавшись немного, вдруг прыгнул вперед, но вовсе не для того, чтобы помочь своему товарищу, а лишь для того, чтобы пересечь улицу и укрыться в тени подъезда. Просто он заметил, что занимаемая им позиция имела серьезный недостаток: солнце било ему в лицо.

Он сделал несколько снимков, даже не слыша ругательств, которыми осыпал его несчастный Вервей. Потом, по мере того как битва снова начала удаляться, он переместился ближе к центру событий, но не так, как сделал бы это раньше, не с вызывающим видом, а наоборот, стараясь быть как можно менее заметным, чтобы сохранять свободу передвижения и не быть втянутым в сражение. Теперь он смотрел на происходящее совершенно новым взглядом, равнодушным к бурлившим в этой драке страстям, взглядом, который не различает друзей и врагов и одухотворен единственным желанием: поймать самые выразительные сцены, – одним словом, беспристрастным взглядом, как выразился бы старый Турнетт.

III

Турнетт внимательно изучил первые снимки, которые принес ему Марсиаль. Рассчитывать на чрезмерные похвалы не приходилось. И действительно, фотограф начал с того, что сурово раскритиковал расстояние до объекта, угол съемки, отметил множество других мелких ошибок, но в заключение сказал:

– Могло быть гораздо хуже. Как я и думал, у тебя есть рефлексы и острый взгляд. Это уже кое-что.

Марсиаль Гор улыбнулся, вспомнив, какую гордость он испытал, услышав такие слова, вспомнил охватившую его радость, когда один из снимков опубликовала вечерняя газета.

– Так что теперь тебе остается только изучить основы ремесла, – добавил тогда Турнетт.

Именно так Марсиаль и поступил. Он взялся за дело с прилежанием и пылом, которых от него никто не ожидал, и в конце концов освоил профессию охотника за необычными кадрами, благодаря которой впоследствии побывал во всех частях света. Приобретенная им профессия с пьянящим запахом приключений доставила Гору самые большие в его жизни радости.

Он решил немного пройтись пешком по бульвару Сен-Мишель. Марсиаль редко позволял себе столь длительные прогулки, сопряженные из-за увечной ноги с болезненными ощущениями, но сегодня его манило царившее на улице волнение. Фотограф поддался искушению окунуться в толпу, как это случалось ему делать прежде, с аппаратом в руке, настороженно подкарауливая нестандартный снимок, которым его иногда одаривала возбужденная толпа. На протяжении почти четверти века такая охота была целью его жизни. Надо сказать, что ему так и не удалось найти уникальную жемчужину, поймать тот сенсационный кадр, который вызывает слезы зависти у всех коллег и заставляет дрожать от волнения главных редакторов журналов, готовых разориться, лишь бы первыми опубликовать необыкновенный снимок. Тем не менее два или три раза он был очень близок к цели, и надежда на то, что когда-нибудь он все же сделает такой снимок, долгие годы держала его в состоянии постоянного возбуждения.

Теперь эта лихорадка прошла. Дух приключений уступил место пресному запаху алькова. Он превратился в обыкновенного комнатного фотографа, который специализируется почти исключительно на снимках молодых полураздетых красоток. Какая досада!.. Никогда уже ему не поймать редкую птицу. И все же в его послужном списке были два или три снимка, которыми могли бы гордиться многие из его коллег.

Сегодня уличный спектакль определенно искушал его. На площади Сорбонны он заприметил долговязого расхристанного типа, который, взобравшись на крышу автомобиля, разглагольствовал перед окружавшей его толпой. Суматошные жесты оратора, гримасы, без конца менявшие выражение его лица, привлекли внимание Марсиаля. В пылу азарта он протиснулся к нему, но едва поднес камеру к глазу, как тут же из-за толчеи потерял равновесие. Лишь в последнюю секунду он с трудом успел подхватить свой фотоаппарат и, чтобы не упасть, вынужден был уцепиться за плечо соседа. Проклятая нога! Ему пришлось осмотреться и поискать более спокойное место. Когда же он смог наконец поднять глаза, на площади появилась колонна полицейских и большинство агитаторов исчезло. Слишком поздно. Он пожал плечами. Не пора ли смириться с тем, что такой вот жанр репортажных снимков уже не для него? Он обречен оставаться комнатным фотографом до конца своих дней. Марсиаль спрятал в футляр бесполезный теперь фотоаппарат и уже было собирался отправиться на поиски такси, как вдруг кто-то слегка коснулся его плеча.

– Сегодняшняя молодежь ни на что не годится, – произнес скрипучий голос. – В наше время две дюжины полицейских не обратили бы нас в бегство.

Это был Вервей. Марсиаль Гор не удивился встрече, поскольку знал, что его старый приятель живет в этом квартале, что он не утратил своих смутьянских замашек и что такого рода демонстрации были для него, как ночью свет лампы для мошкары.

Марсиаль холодно пожал ему руку. После затяжной ссоры, на многие годы потеряв друг друга из виду, они встретились вновь всего несколько лет назад. Тогда он нехотя согласился на примирение, не видя в нем никакого смысла.

– Почему ты это не снимаешь? Получилась бы прекрасная иллюстрация нравов нашей эпохи.

Речь шла о трех или четырех невезучих студентах, которых полицейские запихивали в свой фургон.

– Это не представляет никакого интереса, – раздраженно ответил Гор. – Бесполезно тратить пленку.

– И к тому же у тебя могли бы возникнуть неприятности с властями, – продолжал Вервей в том же саркастическом тоне. – Он, конечно же, был бы не в восторге от публикации фотографий, показывающих, как действуют его подручные. Он уже взялся за детей, дерьмо этакое!

– Кто – он? – равнодушно спросил Марсиаль.

– Ты что, смеешься надо мной?

Понадобилось это недоуменное восклицание, чтобы фотограф наконец осознал, что манифестация была направлена против главы государства. Вервей, активист из крайне правых, был ярым противником Пьера Маларша. Он, с его злобным, как хорошо помнил Марсиаль, характером, наверное, принадлежал к числу тех, кому сама мысль о женитьбе президента мешала спокойно спать. Следующее высказывание Вервея подтвердило эту догадку.

– Мерзавец! Выбрал себе в жены двадцатилетнюю потаскуху, уже известную своим бурным прошлым. Ты не находишь, что это подрывает престиж нашей страны? Или ты считаешь, что эти молодые парни не имеют повода для протеста?

Марсиаль Гор, которому не было никакого дела ни до президента, ни до его невесты, вместо ответа что-то невнятно пробормотал, вызвав у собеседника желание разразиться новым потоком обвинений.

– Но, может быть, ты согласишься со мной, – сказал Гор раздраженно, – что полицейские не могут поощрять крики «Маларша – на виселицу», когда речь идет о президенте Республики.

– Он не заслуживает другого обращения.

– Ну что ж, это твое дело. Я, как тебе известно…

Эти слова, произнесенные безразличным тоном, были характерны для Марсиаля Гора. Подобные дискуссии казались ему бессмысленными, а фанатизм Вервея он считал чистейшей глупостью. Стоявший перед ним злобный и ограниченный человек вызывал у фотографа откровенную антипатию, и он проклинал обстоятельства, из-за которых их пути время от времени пересекались. Когда они два или три месяца назад встретились вновь, он почувствовал, что охотно продолжил бы ссору, длившуюся со времен их отрочества. Ведь это именно Вервей без конца преследовал его своей ненавистью после того, как Марсиаль Гор покинул лигу, именно он был главным заводилой среди тех, кто обвинял бывшего активиста в трусости и предательстве. Очевидно, Вервей не смог простить Марсиалю его фотографии, где отчетливо видно, как его одолевает противник, а также того, что друг не пришел к нему на помощь. В течение нескольких месяцев Вервей пытался ему навредить. Потом, после яростных ссор, иногда кончавшихся дракой, широкие плечи Гора и его физическая сила успокоили Вервея и еще нескольких подобных ему бесноватых парней.

И тем не менее именно Вервей протянул ему руку и сделал первый шаг к примирению, что немало удивило Марсиаля, знавшего его характер. Он краем глаза посмотрел на своего бывшего товарища, не перестававшего вполголоса ругать полицейских. Вервей, с его глубоко посаженными бегающими глазками, с его бледным, угловатым лицом, постоянно искаженным гневной гримасой, представлялся Гору законченным типом ограниченного фанатика, существом, к которому он не испытывал ничего, кроме презрения и отвращения. Какого черта этот дурак вдруг захотел возобновить их отношения, которые, собственно, никогда и не были подлинной дружбой? С какой стати он оказывал ему знаки внимания, вспоминая молодость, которую Марсиаль ненавидел? Гор готов был держать пари, что Вервей действовал так вовсе не по искреннему побуждению. Относясь вообще довольно скептически к подобного рода чувствам, фотограф еще менее был склонен доверять им, когда дело касалось Вервея. Последний среди прочего выразил Гору сочувствие в связи с его инвалидностью, без коего тот легко бы обошелся, и даже предложил свои услуги на случай, если Марсиалю что-нибудь понадобится. Получив сухой отказ, он тем не менее стал расспрашивать Марсиаля, где тот живет, и напросился к нему в гости, заявив, что такие старые братья по оружию, как они, должны видеться чаще. Сложилась просто нелепейшая ситуация.

Благодаря случаю – бывшие товарищи оказались почти соседями, их разделял только Люксембургский сад – отношения между ними могли бы улучшиться. Фотограф жил в монпарнасской гостинице, а Вервей – в верхней части Латинского квартала. Действительно, недалеко друг от друга. Вервей нанес ему два или три визита, но на том все и кончилось – холодность Гора оттолкнула его.

Сегодня, тем не менее, он старался быть любезным, хотя его явно раздражало равнодушие Марсиаля к сценам, вызывавшим у него возмущение. Но в конце концов Вервей успокоился и, натужно улыбаясь, продолжил разговор в снисходительном тоне:

– И то правда, ты же изменился. Я всегда забываю об этом. Тебя теперь ничто не волнует.

– Я работаю. И не могу тратить свое время на что попало.

После нескольких грубых ответов в таком же духе Марсиаль Гор и сам, в свою очередь, остыл, испытывая неловкость за свою резкость.

– Ты должен меня извинить. Я инвалид, и иногда на меня наваливается страшная усталость. Я теперь мало на что гожусь… Но вот что меня удивляет, – добавил он с легкой иронией, показывая на новую группу демонстрантов, которая шла мимо, скандируя лозунги, – как это ты, с твоими-то нерастраченными силами и тем же самым, что и в былые годы, энтузиазмом, не идешь вместе с ними в первом ряду?

– Обвиняешь меня в том, что я сдрейфил? Это уж скорее к тебе относится. Поверь мне, ты ошибаешься.

Больше всего на свете Вервей боялся прослыть трусом и воспринял замечание Марсиаля как личное оскорбление. Он цепко сжал плечо фотографа, вынуждая того задержаться.

– Если я не там, не с ними, значит, у меня есть на это свои причины. Не всегда тот, кто громче всех кричит, приносит больше пользы.

– Я всегда был того же мнения. Не сердись. Я просто так сказал…

Но Вервей не позволил ему закончить разговор столь незначащим объяснением, ему хотелось во что бы то ни стало оправдаться.

– Ты мне не веришь? Клянусь тебе: если бы ты знал всю важность того дела, которым я сейчас занят, то воздержался бы от подобных высказываний.

Заметив, что говорит слишком громко и что прохожие стали оборачиваться, Вервей замолчал, насупился, и они двинулись дальше.

– Я не имею права сказать тебе больше. Слишком многое поставлено на карту, и тебе трудно понять…

Теперь настала очередь Марсиаля Гора раздраженно пожать плечами. В этих словах был весь Вервей, со своей напускной таинственностью, со своим вечным желанием произвести впечатление значительного лица, обладающего секретами государства.

– Бог ты мой, я тебе верю! – воскликнул фотограф. – И вовсе не собираюсь ни о чем тебя расспрашивать. Я еще раз тебе повторяю: все это меня больше не интересует.

Вскоре он покинул Вервея, позволив ему на прощание произнести несколько дежурных любезностей, словно и не было никакого спора. Вервей помог Гору сесть в такси и отпустил его лишь после того, как выразил обеспокоенность его судьбой, поинтересовался, как ему живется, не страдает ли он от одиночества и есть ли у него друзья. Гор долго не мог отделаться от ощущения, что за всей этой заботливостью нет ничего, кроме фальши.

IV

Когда он обогнул Люксембургский сад, то обнаружил, что там все спокойно и нет ни малейших признаков уличных волнений. Казалось, старый Монпарнас презирал безумие толпы, и Марсиаль Гор чувствовал себя в согласии с духом своего квартала.

В гостинице он сразу прошел в бар, чтобы посмотреть, не сидит ли там Эрст, который должен был прийти к нему вечером. Эрста не было. Скорее всего, царившая в Париже атмосфера мятежа осложнила его работу. Марсиаль решил сначала подождать его в баре, но потом передумал и поднялся в свой номер, оставив для друга записку.

Расположенный на не слишком оживленной улице, неподалеку от церкви Нотр-Дам-де-Шан, отель был тихим и довольно комфортабельным. Фотограф достаточно долго прожил в нем и уже привык к нему. Здесь он всегда останавливался раньше, возвратившись из очередной экспедиции, и здесь же устроил свою постоянную резиденцию, когда отказался от поездок.

Добравшись до своей площадки, он остановился у двери соседнего номера. Это была комната Ольги. Вот уже больше часа он перебирал в уме пыльные воспоминания, и сейчас ему пришло в голову, что лучше поискать какие-нибудь другие развлечения. Некоторое время он неподвижно стоял у двери, раздумывая, постучать или пойти к себе; образ Ольги, возникший перед глазами, отгонял прочь призраки прошлого.

Любопытная девушка эта Ольга. Ольга… Пулен, кажется, – он не был уверен, что правильно запомнил ее фамилию, приятная особа, конечно, хотя ведет себя несколько странновато. Он вспомнил, как несколько дней тому назад она бросилась к нему в объятия, так обескуражив его своим поступком, что он до сих пор еще не мог прийти в себя.

В сотый раз спрашивал себя Марсиаль Гор, что такого могла она найти в нем, увальне и мизантропе, лишенном обходительности, немолодом и к тому же увечном. Некоторые девушки из его клиентуры, юные актрисочки, иногда делали ему недвусмысленные намеки, и ему случалось пользоваться этим, но мотив был очевиден, и он не строил на этот счет никаких иллюзий: они надеялись добиться серии фотографий, на которых будут выглядеть особенно привлекательными. В этой специфической отрасли, которую он часто проклинал, хотя и вкладывал в нее весь свой профессионализм, он завоевал репутацию, ставившую его вровень с лучшими студиями.

Но Ольге подобные мотивы были явно чужды. Она не просила его ни о какой услуге. Она не была ни актрисой, ни девушкой, снимающейся для обложек журналов. Ее профессия не имела ничего общего с фотографией: она работала управляющей в небольшом антикварном магазине. Помнится, она говорила что-то в этом роде. Вообще-то ему на такие детали было наплевать.

Она жила в отеле примерно с месяц. Познакомились они в баре, куда оба иногда заходили за корреспонденцией, а перед этим раза два или три столкнулись в лифте. Он отметил серьезный вид; временами она казалась даже жесткой, что контрастировало с ее девичьим силуэтом (ей было, скорее всего, не больше двадцати пяти лет); ее не слишком красивое лицо порой странным образом освещалось внутренним огнем, вспыхивавшим в ее необычайно глубоких глазах. Это сильно отличало Ольгу от всех тех кривляк, которых он созерцал каждый день. Кроме того, одно странное обстоятельство возбуждало любопытство Гора и придавало этой девушке в его глазах некую загадочность: он был уверен, что где-то уже видел это лицо, мало того, он был почти убежден, что видел его на фотографии. Он обладал профессиональной, безошибочной в таких делах памятью. Но вот где, при каких обстоятельствах ее черты запечатлелись в его сознании? Тогда она была, несомненно, гораздо моложе: память сохранила какое-то детское выражение этого лица. Несмотря на все усилия что-либо вспомнить, это ему никак не удавалось, и он чувствовал, что и все дальнейшие попытки окажутся тщетными.

Они выпили вместе по стаканчику. И тут она, улыбаясь, сообщила (и это тоже удивило его), что ей знакомы его имя и то, что он пользуется репутацией первоклассного фоторепортера. Она сказала, что хорошо запомнила одну фотографию, сделанную им во время войны в Индокитае, которую увидела в журнале, издававшемся большим тиражом.

Он, конечно, помнил этот снимок, одну из лучших своих работ. Девушка польстила его самолюбию, и он, расслабившись, пустился в откровения. Теперь, когда он жил в беспросветном одиночестве, ему трудно было оставаться равнодушным, видя такой интерес к своей персоне. Тем не менее, вспоминая потом этот разговор, он не мог освободиться от странного чувства. То, что кому-то запомнился необычный снимок (а тот снимок был именно таким), – это еще куда ни шло (и все же. Сколько же ей было лет во время войны в Индокитае? Она была еще совсем ребенком!), но чтобы в памяти всплыло имя фотографа – это уж казалось почти невероятным. Фотограф, увы, никогда не получает той известности, какая бывает у художника. Даже в случае с самыми сенсационными снимками имя их автора остается лишь в памяти нескольких специалистов, нескольких коллег, да и то ненадолго. А между тем она точно назвала и некоторые детали снимка, и примерную дату его публикации… Эта женщина – настоящий феномен! Ко всему прочему ее воспоминание никак нельзя было объяснить повышенным интересом к искусству фотографии вообще. Он быстро понял, что она совершенно в нем не разбирается и не знакома даже с теми двумя или тремя книгами по этому вопросу, которые пользовались заслуженным успехом у фоторепортеров.

«Разве что моя внешность пробудила в ней бурную страсть, и она решила собрать обо мне сведения, чтобы, польстив моему тщеславию, заразить меня своим восторженным пылом», – говорил себе Марсиаль, снова и снова размышляя над странным поведением девушки. Несмотря на неправдоподобность такого объяснения, оно казалось наиболее естественным из всех тех, какие вообще могли прийти ему на ум. Во всяком случае, оно в достаточной степени льстило его самолюбию.

Как-то раз в разговоре с ней он случайно упомянул про коллекцию своих лучших, по его собственному убеждению, снимков, многие из которых по различным причинам никогда не были опубликованы. Она попросила его показать ей эту коллекцию. Марсиаль хранил ее в ящике стола, никогда никому не показывал, да и сам смотрел крайне редко. Она проявила настойчивость, преисполненную такого дружелюбия, что он не смог ей отказать. Он пригласил ее к себе в номер, по воле случая оказавшийся рядом с ее номером, и, достав альбом, стал рассказывать о разных случаях из своей жизни, проявляя почти прежний энтузиазм, проснувшийся в нем благодаря этой новой симпатичной знакомой.

Он говорил долго, почти не глядя на нее, и каждый снимок требовал комментариев, а то и целого нового рассказа. Когда он добрался до последнего кадра (где был запечатлен как раз тот алжирец, который оказался виновником его инвалидности), взгляд Ольги встретился с его взглядом, и ему почудилось, что он прочел в нем такое же волнение, какое испытывал в эту минуту сам. Так, во всяком случае, ему показалось в тот момент, может быть, просто потому, что он отвык от подобных ситуаций. Когда он задумался – у него была привычка вновь мысленно переживать и анализировать события, которые внесли смуту в его сознание, пытаться понять их внутренние пружины, – это волнение показалось ему труднообъяснимым. Он начинал подозревать девушку в том, что она просто играла комедию и с какой-то почти дьявольской ловкостью имитировала чувства, которых вовсе не испытывала. А минутой позже он уже сердился на себя за подобное предположение.

Каковы бы ни были ее чувства либо ее мотивы, она легко и непринужденно упала в его объятия и стала его любовницей. Все произошло без особых осложнений. Он больше всего на свете любил простоту, и она, видимо, тоже ее ценила… «И все-таки странно», – повторял он, думая об этом приключении. Впрочем, возможно, это его собственный сложный характер заставлял его усматривать некую странность в совершенно нормальном поведении. Такого рода недоверчивость грозила превратиться у него в манию. Вот только что он был склонен считать лицемерной, почти подозрительной любезность Вервея. А теперь настороженно исследует порывы влюбленной женщины. Воистину нужно быть Марсиалем Гором, чтобы постоянно держать себя в таком напряжении.

Он привычно пожал плечами и, поколебавшись еще немного, тихо прошел к себе в номер, решив не стучаться в дверь своей подруги. В конце концов, у него еще будет время увидеться с ней – сегодня вечером или, может быть, завтра, если Эрст не засидится допоздна. Нужно было отдать ей должное: она не осложняла его полубогемную жизнь старого холостяка, упорно отстаивающего свою независимость, и он был ей за это признателен. Он любил иногда побыть в одиночестве и не смог бы вынести женщину, которая каждую минуту вмешивалась бы в его жизнь. Ничего подобного с Ольгой Пулен – если он правильно запомнил ее фамилию. Она не хотела ни в чем ему мешать, не хотела доставлять ему никаких хлопот и приложила немало усилий, чтобы дать ему понять это, чем еще больше удивила его.

Ее, казалось, вполне устраивала возможность время от времени проводить с ним несколько часов, никогда не навязывая ему свое присутствие. Она никогда не просила «вывести» ее куда-нибудь, никогда не выражала желания быть представленной его друзьям, кстати, друзьям весьма немногочисленным, трем или четырем таким же богемным личностям, как он сам или как Эрст, которые в свои сорок или пятьдесят лет продолжали жить, точно постаревшие студенты, хранящие верность своим любимым развлечениям в виде бриджа, бильярда и шахмат, которым они предавались в прокуренных кафе на левом берегу Сены.

– В общем, идеальная для меня женщина, – пробормотал фотограф, кладя свою аппаратуру на кровать.

Это была констатация очевидного, но обилие положительных качеств, которые нельзя было не признать в Ольге, побуждало его вновь и вновь находить странным стечение обстоятельств, благодаря которым пересеклись их пути.

V

Телефонный звонок застал его в момент, когда он, приняв душ и продолжая думать об Ольге, расхаживал в халате по комнате. Это был Эрст, звонивший из бара.

– Это ты? Я переодеваюсь. У меня был трудный день. Буду готов через десять минут. Ты подождешь меня в баре или поднимешься сюда?

Эрст сказал Марсиалю, чтобы тот не торопился. Он зашел только пожать ему руку, поскольку вечер у него оказался занятым, и поужинать вместе, как они собирались, им не удастся.

– Тогда поднимайся и скажи бармену, чтобы он принес нам выпить в номер. Пять минут у тебя, наверное, все-таки найдется.

Когда он открыл дверь Эрсту, в соседней комнате послышался легкий шум. Ольга, должно быть, находилась у себя и наверняка слышала, что Марсиаль принимает друга. Но он знал, что она по обыкновению никак не даст о себе знать. Он улыбнулся – Марсиаль ценил подобный такт. Он и сам при аналогичных обстоятельствах поступил бы так же. В конце концов, такое взаимопонимание могло заменить собой любовь, на которую сейчас он был неспособен; к тому же он подозревал, что она тоже, несмотря на все проявления нежности, держит его в стороне от своих повседневных забот.

– Как поживает наш дорогой Маларш? Еще не убит?

Это была традиционная шутка, которой Марсиаль приветствовал своего друга. Бывший аджюдан-парашютист, перепробовав несколько беспокойных профессий, в том числе боксера и дзюдоиста, Эрст имел сейчас сравнительно редкую работу. Друзьям он представлялся как «горилла» номер один в Республике. Он и в самом деле был начальником группы охранников, сопровождавших президента во время его передвижений и официальных церемоний. Временами это занятие было совсем не из легких.

– Президент чувствует себя прекрасно.

– Я так и предполагал, что сегодня вечером ты будешь занят. Из-за этих волнений, сейчас, наверное, нелегко приходится.

– А ты знаешь, вовсе не эти шумные демонстрации причиняют мне хлопоты. Напротив, в это время он ведет себя спокойно. Никуда не ездит. В такие моменты я не отвечаю за его безопасность. Вот когда все выглядит внешне спокойно и он начинает высовывать нос наружу, тут я начинаю дрожать. На следующей неделе ты меня увидишь нечасто. Но уже сегодня вечером мне необходимо присутствовать на совещании важных персон, которые должны подготовить общий план и распределить между нами обязанности во время церемонии.

– Церемония? На следующей неделе?

– Ты что, даже не знаешь, что президент в следующую субботу женится?

– Я просто забыл.

Эрст поднял глаза к небу и произнес несколько саркастических замечаний в адрес людей искусства, живущих в башне из слоновой кости и не уделяющих ни малейшего внимания тем событиям, которые волнуют остальное человечество. Потом бросил свое габардиновое пальто на кровать и рухнул всем своим телом слегка располневшего атлета в единственное в комнате кресло.

– Знаешь, мне эта женитьба президента…

– Знаю. Тебе на нее плевать.

Безо всякого перехода, как иногда с ним случалось, Эрст отдался потоку забот, омрачавших закат его карьеры.

– Если бы президент ограничился простой церемонией, это вызвало бы меньше раздражения у его противников. Они бы меньше кричали о скандале, а самое главное, нам было бы легче его охранять. Нет, ни в какую! Так поступил бы всякий, но только не он, ты ведь его знаешь. Именно тогда, когда воздух наэлектризован, ему хочется покрасоваться на публике, бросить вызов своим противникам. Он потребовал организовать церемонию с большой помпой. Причем в церкви, что заставит ханжей кричать о святотатстве. А потом начнется шествие, и он, конечно, пойдет в первом ряду. И если мы слишком плотно обступим его, когда президент будет окружен толпой, он, как обычно, заставит нас отойти подальше.

– Но ты действительно считаешь, что его жизни угрожает опасность?

– Если бы я знал что-то определенное, было бы легче. Но я знаю лишь то, что известно всем, а именно то, что тысячи французов его ненавидят и дорого бы заплатили за его шкуру. Бывает, что в такой атмосфере президенты доживают до преклонного возраста и умирают в своей постели. Но бывает, что их убирают в самом начале карьеры. Вот так-то. Спецслужбы сообщили нам о малоутешительных случаях и рекомендуют удвоить бдительность. Но дело в том, что он сам мешает нам выполнять строгие предписания. Он стремится к прямому контакту с толпой, считая, что это его главный козырь. Может, он и прав, но иногда это похоже на безумие. Так…

– Так что? – спросил Марсиаль Гор, рассеянно слушавший своего друга.

– Само собой разумеется, я прошу тебя держать это в тайне. У выхода из церкви его, конечно, будут фотографировать, сделают множество снимков. Там соберутся фотографы со всего мира. Ты же понимаешь, что твои коллеги не упустят такого случая! Его это приводит в восторг; он любит позировать. А его взбалмошная невеста хочет этого еще больше, чем он сам. Как будто его счастью и его славе будет чего-то недоставать, если свадьба пройдет без возгласов народного одобрения и без фотографий. Можешь быть уверен, что позирование продлится долго, вероятно, несколько минут. Так вот, он требует, чтобы мы все это время держались от него в стороне. Да, возможно, он не находит нас фотогеничными. Нас не должны видеть на этих снимках. Мелкое тщеславие, как всегда. Ты представляешь себе? Площадь перед церковью кишит народом, а он хорохорится на паперти, возвышаясь над толпой… Мишень, в которую попадет даже десятилетний ребенок!

Упоминание о фотографии привлекло внимание Марсиаля.

– Я все же полагаю, – заметил он с иронией, – что все балконы, выходящие на площадь, будут взяты под наблюдение, а в толпе будут полицейские в штатском?

– Конечно, но всего не предусмотришь, – ответил Эрст с каким-то унынием в голосе. – Само собой разумеется, здания, расположенные напротив церкви, будут под наблюдением, но невозможно обследовать все дома квартала. И потом, ты же знаешь, как это все происходит! Помимо моей группы, безопасность обеспечивают еще, по крайней мере, три службы, не говоря уже о некоторых высокопоставленных особах, которые ничего не смыслят в этом деле, но всеми правдами и неправдами норовят вставить свое слово и дать советы. В результате получается, что одни рассчитывают на других, точно не зная, какие меры те приняли. Это называется разделением ответственности, а на самом деле получается страшная неразбериха. Я перестал спать. Ночи напролет я пытаюсь поставить себя на место убийцы, чтобы угадать, откуда может исходить опасность.

Он сделал паузу, когда бармен принес бутылку и стаканы, а потом с грустью в голосе продолжил рассказ о своих проблемах. Молодчина Эрст! Марсиаль Гор питал к нему искренние дружеские чувства и понимал его заботы, хотя и не принимал их близко к сердцу. Телохранитель заканчивал свою карьеру. Ему было уже за сорок пять, и он сохранял свой пост лишь благодаря поддержке самого Пьера Маларша, который знал его с давних пор и высоко ценил; но было очевидно, что долго удержаться на этом посту он не сможет. И удавшееся покушение на президента накануне отставки явилось бы для него пределом бесчестья.

Эрст маленькими быстрыми глотками осушил свой стакан, мрачно наблюдая за тем, как неуклюже одевается его друг. Он отказался от предложенного ему второго стаканчика и встал. Он хотел сохранить свой мозг ясным для встречи с начальством и ушел, договорившись с Марсиалем поужинать вместе на следующий день.

– Я постараюсь запомнить для тебя перлы, которые мне удастся услышать на совещании. Такому дилетанту, как ты, наверняка будет над чем посмеяться.

Фотограф проводил его до лифта, потом медленно вернулся обратно, ненадолго задержавшись перед дверью Ольги. Теперь он был свободен, и у него шевельнулось желание пригласить ее. Но он все же удержался: это был один из тех дней, когда Марсиаль нуждался в одиночестве.

Он бесшумно прошел в свой номер, сел в кресло, и взгляд его упал на альбом, который лежал на столе с тех пор, как он несколько дней назад показывал его Ольге. Там был представлен в виде фотоснимков самый захватывающий период его карьеры – связанный с войнами. Он машинально взял альбом в руки, вздохнул и перевернул страницу. Это началось в 1939 году и закончилось войной в Алжире.

VI

Объявление войны в 1939 году вызвало у Марсиаля Гора порыв лихорадочного энтузиазма, не имевшего ничего общего с патриотизмом. Это было просто проявление особого эстетического чувства: события обещали позволить ему сделать снимки, достойные того искусства охоты за образами, которым он занимался в течение трех лет и в котором уже считал себя мастером.

Первый год войны не принес Марсиалю ничего, кроме разочарований. Ему удалось устроиться армейским фотографом, но он не находил ничего интересного для съемки. Сюжеты, которые здесь заказывали, претили ему: генералы в полевой форме посещают передовые позиции и угощают сигаретами солдат, организация досуга воинов, театр в армии… Тошнотворная банальность таких фотографий приводила его в отчаяние, и он стал относиться к этой «странной войне» с возмущением, похожим на то, которое испытывали самые ретивые сторонники наступления.

Наконец разразилась катастрофа, и стремительное наступление немцев в 1940 году вернуло ему тягу к работе! Поражение французов вызвало у него лихорадочное возбуждение, образовало в его душе хмельную смесь надежды и нервозного беспокойства, которая у художников предшествует созданию великих произведений. Не задавая себе вопросов, он следовал излюбленным заповедям старого Турнетта: фотограф должен быть беспристрастным; фотограф – это праведник, а быть праведником – значит, не иметь предвзятого мнения. Разгром немцев вызвал бы у него приблизительно такую же реакцию, но менее бурную из-за того, что в стане врага ему было бы гораздо труднее запечатлеть на пленку происходящие события.

А вот разгром французской армии открыл для него совершенно неожиданные возможности, которые он, конечно, не упустил… К примеру, вот эта серия снимков. Она стала одной из его первых удач. Сегодня он рассматривал фотографии чуть ли не со слезами на глазах, вновь испытывая прежнюю радость и гордость. Снимки были сделаны в самые тяжелые дни. Часть, к которой он был приписан, сначала подверглась атаке эскадрильи штурмовиков, и из ямы, где он укрывался, ему удалось сделать несколько поразительных снимков разрушений, в том числе взрыв склада боеприпасов, ставший причиной гибели сотен людей.

Затем появились вражеские танки. Тут ему действительно повезло, и он в своем стремлении к максимальной объективности признавал это. Ему удалось заснять крупным планом гусеницу чудовищной машины как раз в тот момент, когда она, еще вздыбленная вверх, уже была готова обрушиться на груду окровавленных раненых, скопившихся в траншее и отчаянно махавших руками. Угол съемки был почти безукоризненным. Выражение страдания на лицах несчастных производило необычайное впечатление.

Наконец за танками пришла немецкая пехота, и фортуна продолжала ему улыбаться. (То был действительно его звездный час. У него возникло тогда такое чувство, что он заслужил эту улыбку судьбы после долгого периода томления и скуки.) Ему удалось запечатлеть на пленке полковника, командира части, как раз в тот момент, когда тот, обезумев от вида катящейся на него людской лавины, поднимает руки вверх и сдается в плен.

Его звезда продолжала сиять в течение всего того памятного дня, когда ему удалось ускользнуть от врага и доставить фотодокументы в тыл, где они произвели нечто похожее на сенсацию. Многие из них, увы, в ту пору не могли быть опубликованы, но испытанная от этого горечь была смягчена откровенной завистью профессионалов, видевших снимки.

Через несколько страниц начиналась тема оккупации. Он согласился войти в одну из групп Сопротивления при условии, что ему позволят заниматься своим делом. Условие было принято: Сопротивление нуждалось в фотографах. Он сделал – рискуя, кстати, жизнью – несколько снимков вражеских центров, представлявших большую ценность для союзной авиации. Но все это интересовало его лишь отчасти. Слава богу, ему доводилось снимать и более пикантные эпизоды, такие, например, как вот на этой фотографии, запечатлевшей группу немецких полицейских, яростно избивающих сапогами женщину с желтой звездой на пальто. Этот кадр широко использовался для пропаганды. Снимку выпала честь быть отправленным в Лондон и напечатанным там в нескольких газетах. Он принес Марсиалю Гору поздравления и награду за храбрость, так как фотограф во время съемки подвергался большой опасности.

…Или вот еще фотография, на которой изображена сцена насилия, на сей раз совершаемого участниками Сопротивления. Чтобы снять ее, Марсиалю пришлось тогда спрятаться от своих товарищей. Разумеется, снимок не был опубликован и остался лишь в его потайном альбоме. Позже он показывал его только верным друзьям, объективным специалистам, таким «праведникам», как Турнетт, тем, кто мог оценить «искусство для искусства» в области фотографии.

На одном из этих снимков оказался запечатленным Эрст. Именно тогда они познакомились и подружились. Эрст в ту пору был совсем юным (ему едва исполнилось семнадцать), но благодаря своей энергии, любви к дракам и хорошей спортивной подготовке считался ценным участником любой акции. Они стали друзьями, несмотря на несходство характеров. Сближала их общая страсть – поиск горячих точек. Марсиаль Гор искал эти точки в силу профессиональной необходимости, чтобы утолить всевозрастающую жажду ловца зрелищных образов. Эрст, человек, храбрый по природе, – из патриотизма и жажды приключений. Фотограф, будучи и старше своего товарища, и выше его интеллектуально, вскоре стал оказывать влияние на Эрста, до того посещавшего лишь спортивные залы да секции бокса. Раз и навсегда усвоив, чего добивается его друг и приняв за истину, что фотограф делает не менее, а то и более важное дело, чем он сам, юноша, нередко заранее осведомленный о тяжелых операциях, в которых ему предстояло участвовать, информировал фотографа о самых многообещающих для съемки позициях.

Этот поиск опасных ситуаций позднее свел их снова на иных, сменявших друг друга войнах, которые привлекали их обоих по тем же причинам, что и прежде. Марсиаль Гор не пропустил ни одной войны, побывав сначала в Корее, потом в Индокитае и, наконец, в Алжире, положившем конец его карьере. Эрст после краткого перерыва и недолгой гражданской жизни воевал в Индокитае и в парашютной части в Алжире. Гор, любивший пользоваться парашютом, поскольку он позволял ему быстрее, чем любое другое средство передвижения, попадать одним из первых в самые горячие места, вновь обрел там своего товарища по Сопротивлению в разгар сражения, по окончании которого тот за проявленный героизм получил нашивки аджюдана. И теперь тоже Эрст, как и прежде, не раз давал фотографу хорошие советы, позволявшие ему без предварительного прощупывания почвы мчаться на ключевые позиции, чтобы заснять какой-нибудь уникальный эпизод… Молодчина Эрст! Марсиаль действительно любил его как брата. Он и Турнетт были и остались его самыми преданными друзьями. Но Турнетт совсем состарился и почти ослеп; он теперь уже не выходил из дому, хотя все еще продолжал фотографировать, пытаясь с помощью различных ухищрений получить редкие кадры, которые немощь не позволяла ему искать в других местах. Одним словом, его сегодняшние фотографические опыты несколько напоминали то, чем вынужден был сейчас заниматься сам Марсиаль Гор.

Он дошел до последнего снимка, о котором всего несколько часов назад рассказывал начинающей киноактрисе, того самого, который он сделал, лежа с прошитой пулями ногой и истекая кровью. У него не было настроения рассматривать фотографию, и он резким движением захлопнул альбом.

Вот так Марсиаль Гор шел сквозь бури и волнения насыщенного страстями мира, исполняя в минуты жесточайших схваток особую роль, роль беспристрастного свидетеля, с одинаковым презрением относящегося ко всем верованиям, убеждениям и партиям, с этической индифферентностью взирающего на гнусные поступки и на действия, достойные уважения, на подвиги и на проявления трусости, поддаваясь энтузиазму, но уж энтузиазму действительно безудержному, лишь тогда, когда человеческие страсти обнаруживали себя в неожиданных образах, достаточно живописных и необычных, чтобы иметь право быть запечатленными в виде фотографий.

Он бросил альбом на кровать, рядом с фотоаппаратом, и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, отделявшей его от соседнего номера. Из глубокой задумчивости его вывел неясно звучавший голос Ольги. Он прислушался, но не смог разобрать ни одного слова. Ольга говорила по телефону, и до него доносилось лишь невнятное бормотание.

Марсиаль сидел, по-прежнему пребывая в нерешительности и все еще не зная, стоит или не стоит зайти к ней и позвать ее к себе, как вдруг заметил нечто странное, нечто заставившее его сначала, сощурив глаза, внимательно всмотреться, а потом недоуменно нахмурить брови, словно при виде нелепейшего зрелища.

VII

Предмет, привлекший его внимание и задержавший на себе его взгляд в минуту меланхолического раздумья, был столь тривиален, что поначалу показался ему не стоящим внимания пустяком.

Это был выходящий из резиновой трубки пучок электрических проводов, который шел сквозь стену, затем тянулся вдоль плинтуса и исчезал за зеркальным шкафом. Нужен был наметанный, как у него, глаз, глаз фотографа, профессионально натренированный улавливать в одно мгновение все видимые детали объекта, чтобы обнаружить в этих проводах нечто необычное. Сейчас он уже был твердо уверен в том, что не ошибся. Он и до этого частенько с неодобрением поглядывал на эти провода, порицая привычку старых электриков оставлять на виду столь малоэстетичные следы своей работы, вместо того чтобы прятать их под обшивкой. Прежде там было только три провода; теперь его глаз отметил увеличившуюся толщину пучка.

Он поднялся и с трудом сел на ковер. Глаз не обманул его: теперь пучок насчитывал четыре провода вместо трех. Он тут же распознал нового пришельца: провод был практически того же цвета, что и остальные, но не имел легкой паутины, отложившейся со временем на его собратьях. Заглянув за шкаф, фотограф нашел место, где, отделившись от пучка, новый провод сворачивал под шкаф. Далее вдоль плинтуса тянулись три прежних провода.

Марсиаль Гор насторожился. Подойдя к лицевой стороне шкафа, он лег на живот, чтобы пошарить снизу рукой. Много времени для раскрытия тайны ему не понадобилось. Дополнительный провод оказался поблизости, пальцы его вскоре наткнулись на какой-то металлический предмет небольшого размера, который, похоже, был приклеен к днищу шкафа. Марсиаль, крайне заинтригованный, не поленился отодвинуть шкаф, стараясь не производить шума. Предмет, который он обнаружил, был ему хорошо знаком; за свою полную приключений жизнь он перевидал немало образцов подобной продукции: это был миниатюрный, чуть больше наперстка, микрофон.

Весь опыт его необычного прошлого подсказывал Марсиалю, что в этой ситуации желательно не предпринимать поспешных действий. Сохраняя спокойствие, он не стал бурно реагировать на свою находку. Лишь слегка присвистнул. Он решил не притрагиваться к подслушивающему устройству. Поняв его назначение, Марсиаль столь же бесшумно поставил шкаф на место, потом снова опустился в кресло и, застыв в прежней позе, стал размышлять. Однако мысли его потекли теперь совсем в ином направлении.

Провод тянулся из номера Ольги. Она занимала его около месяца, и Гор был уверен, что еще несколько дней тому назад лишнего провода не было. На этом этаже отеля уже давно не проводили никаких ремонтных работ. Вывод напрашивался сам собой: это она, Ольга, установила здесь микрофон, воспользовавшись тем, что с тех пор, как они стали близки, один или два раза оставалась в его номере одна. Она шпионила за ним. Вот почему – теперь это не вызывало никаких сомнений – она так спешила упасть в его объятия. Вот вам и объяснение этой «любви с первого взгляда».

В то время как природный скептицизм Марсиаля Гора торжествовал, поскольку в естественном на первый взгляд поступке обнаружился корыстный мотив, его самолюбие страдало и на душе чувствовался неприятный осадок. Он чуть было не попался на удочку, что ж, впредь он будет умнее и уже никому не позволит себя обмануть. Она отдалась ему, чтобы получить возможность следить за ним в свое удовольствие. Вот и все, и больше ничего.

Однако сильное возбуждение, в которое его привела мысль о новой загадке, вскоре заставило его забыть о чувстве разочарования. Поведение этой девушки вдруг предстало перед ним окутанным столь густым туманом, что не поддавалось никакому объяснению. Какого черта ей понадобилось шпионить за ним, Марсиалем Гором, старым одиноким бирюком, ведущим прозрачную, как день, жизнь и совершенно не интересующимся современными проблемами? Это казалось еще более неправдоподобным, чем любовь с первого взгляда.

Быть может, Ольга принимала его за кого-то другого? Но поскольку не вызывало сомнения, что, прежде чем заговорить с ним, она навела соответствующие справки, эта гипотеза рушилась на глазах. Или она вообразила, что Марсиаль обладает каким-то важным секретом? Он поклялся себе как можно скорее найти ответ на эти вопросы. И, покончив наконец со своими колебаниями, решил немедленно пойти к ней – разумеется, ничего не говоря о своем открытии.

Ольге понадобилось всего несколько секунд для того, чтобы открыть дверь, но он заметил, что она была заперта на ключ. Девушка явно собиралась уходить. Она уже надела пальто, а ее сумочка лежала на кровати рядом с перчатками.

Их объятие явилось редким образцом двуличия. Он испытал своеобразное утонченное удовольствие, определяя по некоторым признакам, как нервы и мускулы его любовницы силятся изображать нежность. Тем временем, прижимаясь к ней своим телом и покрывая ее лицо поцелуями, словно бы отдаваясь самой чистосердечной страсти, он вынудил ее отступить немного назад и приблизиться к стене, разделявшей их номера. А потом, целуя ее в шею, стал, заглядывая ей за спину, искать внимательным взглядом выход электрических проводов.

Довольно быстро он обнаружил его неподалеку от шкафа, точно такого же, как и стоящий в его номере. Он мог бы поклясться, что там тоже было четыре провода, пучок которых исчезал за шкафом. Он снова испытал удовлетворение, заметив на ковре вмятины. Этого ему было достаточно; подозрительный провод, несомненно, обрывался там, за шкафом. Когда ей нужно было подслушать его разговор, она, как нетрудно было догадаться, вытаскивала оттуда свободный конец провода и подсоединяла его к наушникам или к записывающему устройству. Он дорого дал бы за то, чтобы проверить содержимое чемоданчика, стоявшего поблизости на низком столике и казавшегося надежно запертым, – во всяком случае, ключа нигде не было видно. Следы на ковре наверняка были оставлены ножками именно этого столика.

Следы казались свежими. Целуя Ольгу в губы, он подумал, что она, скорее всего, подслушала его беседу с Эрстом, но поначалу не придал своей догадке никакого значения.

– Вы давно пришли? Почему же вы не постучались ко мне? – спросил Марсиаль с интонацией дружеского упрека в голосе.

Такая форма общения была для него весьма странной, если учесть их молчаливый уговор никогда не навязываться друг другу; но сегодня он решил вести себя как можно любезнее.

– Мне показалось, что в вашем номере слышатся голоса. Я решила, что у вас гости, и не захотела вас беспокоить.

Марсиаль Гор оторвался от девушки и, не убирая рук с ее плеч, обволакивая ее самой нежной из всех своих улыбок, внимательно посмотрел ей в глаза, стараясь в их выражении не упускать ничего, вплоть до мельчайших рефлекторных оттенков. Она выдержала его взгляд, и на ее лице засияла точно такая же, как у него, улыбка. Он не мог не восхищаться ее хладнокровием: если бы она сказала, что ничего не слышала в соседней комнате, это могло бы показаться подозрительным.

– Это был всего лишь Эрст, один из лучших моих друзей. Нужно будет как-нибудь вас познакомить… У него довольно оригинальная профессия: он работает «гориллой». Состоит в качестве телохранителя при высочайшей особе – главе государства.

Неясная интуиция побудила Марсиаля заговорить об Эрсте и его занятии, наблюдая за ее реакцией. Она и глазом не моргнула, но, как ему показалось, ее плечо слегка дернулось. Марсиаль не стал продолжать и переменил тему:

– Вы уходите? А я было подумал, что, может, сегодня вечером…

Как видно, его визит нарушал планы Ольги. Она торопилась уйти, и, сам не зная почему, он предположил, что ее выход связан с беседой по телефону, приглушенные звуки которой он слышал из своего номера.

– Я подумал, мы могли бы поужинать сегодня вместе… конечно, если у вас нет других дел.

Он сделал это предложение со смутным намерением поставить Ольгу в неловкое положение, поскольку его уверенность в том, что она собралась на срочное свидание, тем временем окрепла. На какое-то мгновение ему показалось, что он достиг цели. По лицу Ольги прошла тень досады, и она отвела взгляд.

– Если бы я знала… хотя, послушайте…

Она снова взяла себя в руки. Марсиаль не ошибся, решив, что она отличается редкостным самообладанием.

– Мне только что позвонила подруга из моего магазина, и я собиралась с ней встретиться.

Это была явная ложь. Он почувствовал удовлетворение, отметив, что несмотря на всю ловкость и даже утонченную хитрость, побудившую Ольгу первой упомянуть о разговоре по телефону, отзвуки которого мог слышать Гор, ложь ее не была безупречной. Она слишком поторопилась заговорить о телефонном звонке. Между тем ей не могли звонить. Телефонные звонки прекрасно слышны в соседних комнатах, и Марсиаль был совершенно уверен, что никто ей не звонил. Это был явный промах с ее стороны, и он, будучи наблюдательным человеком, не упустил его. Он сделал удачный выпад в том своеобразном фехтовании, которым они занялись этим вечером. Ольга звонила сама, очевидно, полагая, что он вышел вместе с Эрстом. Эта ложь подтвердила его догадку о подозрительном характере беседы по телефону.

– Я хорошо вас понимаю, – лицемерно произнес Марсиаль. – Раз вы обещали…

– Но мне не так уж и хочется встречаться с этой подругой. Дайте мне пару минут, и я отменю встречу… Да, да, уверяю вас, мне очень хочется провести этот вечер с вами.

– В таком случае…

Она снова поцеловала Марсиаля и направилась к телефону нерешительным шагом, поскольку он еще стоял на пороге. Ему хотелось остаться в комнате, чтобы заставить ее смутиться, но подобные действия могли вызвать у нее подозрение, а он во что бы то ни стало хотел избежать этого. К тому же он все равно ничего бы не добился. Он был уверен, что Ольга достаточно ловка для того, чтобы найти выход и избежать разговора в его присутствии.

– Я подожду вас в баре.

Марсиаль вышел в коридор. На стене против ее номера, дверь в который оставалась открытой, появилась тень: Ольга хотела удостовериться, что он действительно вошел в лифт. Он не пытался следить за ней, но, спустившись на первый этаж, постарался как можно быстрее пройти в маленькую комнату, где на коммутаторе сидела телефонистка, его старая подруга, которую он знал уже больше двадцати лет, с той поры, когда еще только начинал останавливаться в перерыве между двумя заданиями в этом отеле. Тогда она работала горничной. Потом из-за ревматизма переквалифицировалась в телефонистки, что позволяло ей по-прежнему зарабатывать на жизнь.

Гор не раз оказывал ей различные услуги, давал в трудную минуту деньги взаймы и делал бесплатно выигрышные снимки одной из ее племянниц, которая мечтала о карьере в кино (когда не затрагивались его профессиональные интересы, он был способен на щедрые жесты). Эта женщина ни в чем не могла ему отказать.

– Дай мне наушники. Да, номер 23. Я хочу послушать, что она говорит.

– Зачем тебе это надо? Ты ее ревнуешь? Это же не в твоем стиле.

О его связи было известно всему персоналу гостиницы. Уступая его настойчивости, она сделала неодобрительный жест, потом пожала плечами и отвела глаза в сторону.

– Делай что хочешь. Я ничего не вижу.

Еще не уловив, о чем идет речь, Гор вздрогнул от удивления. Голос мужчины, говорившего с Ольгой, был ему знаком. Он был уверен, что слышал его совсем недавно. Пока он не решался ассоциировать таинственного собеседника с каким-нибудь именем, настолько ситуация казалась ему комедийной. Голос был властный, с неприятным скрипучим оттенком.

– …Так, значит, сегодня вечером вы не сумеете со мной встретиться. Хорошо, я предоставляю вам свободу действовать по своему усмотрению.

Марсиаль опять вздрогнул, и старая телефонистка взглянула на него с беспокойством. С каждым новым словом имя собеседника Ольги становилось все более очевидным. Затем послышался ее голос:

– Я сочла неразумным отказаться от его приглашения. Нужно завоевать его доверие. К тому же, возможно, я выясню детали, которые не уловила в сегодняшнем разговоре. Я не все слышала.

Мужской голос грубо перебил ее:

– Сейчас бесполезно снова возвращаться к этому. Главное вы мне уже сообщили. Повторяю, у меня нет никаких возражений. Поступайте так, как считаете нужным, руководствуясь собственным чувством ответственности.

Это был Вервей! Больше никаких сомнений не оставалось. Марсиаль узнал не только его голос, но и его высокопарный стиль.

– Итак, до завтра, – продолжал Вервей. – Предварительно давайте договоримся, что встречаемся в час дня на скамейке в Люксембургском саду, со стороны улицы Гинемер, сразу за крокетной площадкой.

– Хорошо.

Беседа закончилась. Марсиаль Гор положил наушники и, в знак благодарности дружески похлопав телефонистку по плечу, поспешно направился в бар. Там он с отсутствующим видом сел на табурет, перед стойкой, даже не заметив, как бармен приветствует его кивком головы.

Что означала вся эта чертовщина? В какую фантастическую историю он попал? Похоже было на какую-то конспирацию. Что за темное дело связывало Ольгу с Вервеем? Это, конечно же, он навел девушку на его след; теперь в памяти всплывали многие подтверждающие его догадку детали: якобы случайная встреча с этим дураком месяца два назад, настойчивое желание Вервея узнать адрес Марсиаля, познакомиться с его образом жизни и возобновить отношения. А чуть позже в его отеле поселилась Ольга, так как Вервей, очевидно, понял, что ему самому все равно не удастся войти в круг близких друзей Гора. Она, вероятно, получила задание сблизиться с ним, чтобы шпионить, подслушивать его беседы с друзьями, с…

С Эрстом, прежде всего с Эрстом. Это становилось все более и более очевидным. И разговор с телохранителем, на который намекала Ольга по телефону, состоялся, несомненно, во время их сегодняшней встречи. Сразу же, как только он закончился, она позвонила своему сообщнику, скорее даже, начальнику, чтобы отчитаться, и назначила ему свидание. О чем же таком важном болтали они с Эрстом? Охранник, не умолкая, говорил о своих профессиональных проблемах, о тревоге, которую он испытывает, когда глава государства появляется на публике, и что его особенно беспокоит – церемония бракосочетания на следующей неделе. Боже мой!..

В этом месте логическая цепь его размышлений оборвалась – на пороге бара появилась Ольга. Гор встал, наблюдая, как она приближается к нему. Ее тонкие с едва заметным изгибом губы смягчала нежная улыбка, лицо похорошело от необычайного блеска ее темных глаз, выражавших лишь удовольствие от предстоящего вечера со своим любовником.

VIII

Сидя на скамейке Люксембургского сада возле одной из расположенных по соседству с улицей Гинемер лужаек для любителей спокойного отдыха, Ольга Пулен жевала бутерброд, время от времени бросая хлебные крошки летающим вокруг воробьям. Посетителей в такой час в саду было немного.

Ближайшие скамейки пустовали. Несколько завсегдатаев этого уголка природы сохраняли между собой разумную дистанцию, словно соблюдая некую негласную договоренность.

Эта благостная мирная атмосфера не помешала Вервею дважды с нарочитой беспечностью обойти вокруг лужайки, прежде чем он решился сесть рядом с девушкой. Она притворялась, будто не обращает никакого внимания ни на подозрительные взгляды, которые он бросал по сторонам, ни на другие его конспиративные уловки. Она старалась выполнять полученные от шефа указания даже тогда, когда их наивность казалась ей очевидной. Ольга не испытывала никакого уважения к Вервею, ценя его ровно настолько, насколько он того заслуживал, но она решила использовать фанатизм этого дурака для осуществления своего замысла. Их сжигало одно общее чувство, оба они яростно ненавидели одного и того же человека. Причины ненависти были у каждого свои, но этого чувства оказалось достаточно для того, чтобы объединить их ради общего дела.

Ольга заставляла себя не смотреть в сторону Вервея, когда он садился на скамейку, и сохранять всю свою выдержку, чтобы, как всегда во время их встреч, разыгрывать вместе с ним одну и ту же комедию. Он начал с того, что несколько раз подмигнул ей, потом рискнул высказать несколько банальных замечаний о погоде, на которые она поначалу не отвечала, держа себя с холодной сдержанностью, как подобает женщине, к которой пристает незнакомец. Потом минут пять подобных маневров, казалось, принесли свои плоды, и она, похоже, смягчилась. Тогда Вервей немного придвинулся к ней, и они начали вполголоса вести беседу, во время которой он, не переставая, озирался по сторонам.

– Итак, значит, Эрст приходил вчера вечером. Речь шла о церемонии, и вы смогли услышать часть беседы.

– Я слышала почти все.

– Рассказывайте. Сначала – главное.

Ольга передала разговор двух друзей, выделяя, согласно пожеланиям Вервея, главное, – как будет проходить церемония бракосочетания президента, какие будут приняты меры безопасности и чего опасался охранник.

– Все совершенно ясно. Маларш хочет открыто продемонстрировать себя публике. Он будет позировать для фотографов, стоя в первом ряду у выхода из церкви. Это продлится несколько минут, и все это время охранники будут стоять в стороне. Мишень, в которую, по признанию самого Эрста, невозможно не попасть. С другой стороны, ответственные за безопасность президента лица никак не могут договориться о мерах, которые им следует принять, чтобы эту самую безопасность обеспечить. Такая удачная ситуация никогда больше не повторится.

Вервей слушал с важным видом, властно подняв бровь.

– Похоже, ситуация действительно очень благоприятная, – произнес он наконец. – А все-таки сказал Эрст что-нибудь по поводу того, какие конкретно меры они собираются принимать?

– Да. Будут взяты под строгое наблюдение все дома, расположенные на самой площади у церкви и в начале выходящей на нее улицы. Что касается других примыкающих улиц, то они займутся только фасадами домов, откуда видна паперть. В таком случае над той улицей, которая нас интересует, не будет никакого контроля. Она останется вне их поля зрения. Там ни из одного окна не видно церкви.

– Но зато ее хорошо видно со строительных лесов, – пробормотал Вервей, снова понизив голос и удостоверившись, что никто не может их услышать. – Я сам лично проверил это еще вчера.

– Ее видно со строительных лесов, и в этом наш шанс. Ни один полицейский не способен об этом догадаться.

– Это ваше мнение.

– Это мое мнение, и не забывайте о том, что за свою жизнь я научилась хорошо разбираться в полицейских, – с жесткостью в голосе возразила Ольга. – Все они одинаковы: скоты и дураки, которые выполняют приказы, не размышляя… Впрочем, – продолжала она уже другим тоном, – окончательный план, очевидно, был принят вчера вечером на совещании. Я узнаю о нем если не путем подслушивания, то от самого Гора. У Эрста нет от него секретов, а фотограф становится все более откровенным со мной. Вчера вечером он повторил все, что говорилось во время их беседы, и даже дополнил ее деталями, которые от меня ускользнули. Похоже, он с удовольствием рассуждает на эти темы. Его надо только подтолкнуть.

– Шлюха! – пробормотал сквозь зубы Марсиаль Гор.

Сидя на табурете в герметически, если не считать маленького отверстия, закрытом кузове грузовичка, припаркованного у Люксембургского сада на улице Гинемер, Гор уже минут пятнадцать смотрел в окуляр странного прибора, наведенного им на скамейку, занятую двумя сообщниками. Грузовичок одолжил ему один друг, техник телевидения. Обычно им пользовались для того, чтобы снимать сцены для телепередачи «Скрытой камерой», и Гор уже не впервые брал у него эту машину: из нее легко было сделать некоторые снимки, оставаясь при этом незамеченным. Но сегодня в ней скрывались не кинокамера и не фотоаппарат, а некое не менее бестактное, но значительно менее распространенное устройство.

Оно представляло собой металлический ящик в форме параллелепипеда размером с обычную пишущую машинку, со специальной воронкой, в передней части которой крепился оптический прицел. Воронка была не чем иным, как раструбом очень чувствительного микрофона, называемого некоторыми специалистами ультрачутким. В ящике находился мощный усилитель. Оптический прицел служил для того, чтобы точно навести раструб микрофона на рот говорящего, чьи слова хотелось услышать.

Этот прибор использовался практически только полицией и секретными службами, но старый Турнетт имел у себя один образец, который он приобрел, несмотря на его довольно высокую цену, потакая своей страсти коллекционера. С возрастом она у него превратилась в настоящую манию и распространялась теперь на всю снабженную какой-либо оптической системой технику, даже если она не имела отношения к фотографии. Утром старик одолжил прибор, удовлетворившись невнятным, брошенным вскользь объяснением Марсиаля, сказавшего, что ему, мол, нужен ультрачуткий микрофон для того, чтобы подготовить один сенсационный снимок. Турнетт, как и предполагал Гор, не мог устоять перед подобным аргументом. Он доверил ему свой «музейный экспонат», подробно объяснив, как им пользоваться, и присовокупив к этой не представлявшей никаких сложностей инструкции массу теоретических подробностей, которые Марсиалю были совершенно ни к чему.

Что его интересовало, так это хорошая слышимость, гарантированная, в принципе, на расстоянии до двухсот метров. Гор был совершенно уверен в том, что на практике расстояние будет вдвое меньшим. Так оно и оказалось, и он не пропустил ни одного слова заговорщиков, несмотря на все их старания не повышать голос.

– Шлюха! – повторил он. – Притом наивная. Она принимает меня за идиота.

Накануне вечером, во время ужина с Ольгой, он и в самом деле пересказал ей свою беседу с Эрстом, не упуская ни единой детали, но это вовсе не означало, что он простодушен. С готовностью пересказывая свой разговор с другом, он следил за ней, стараясь уловить признаки ее интереса и желания узнать побольше, желания, которое она прекрасно скрывала под видимым равнодушием, избегая задавать вопросы. Все шутки, которые Гор отпускал по поводу работы своего друга и его нынешнего беспокойства, были всего лишь пробными шарами, запускаемыми для того, чтобы попытаться краешком глаза уловить ее реакцию.

Ольга, несомненно, была хорошей лицедейкой, но на этот раз она опять перестаралась. Любая другая женщина проявила бы любопытство к его рассказу и постоянно требовала бы новых подробностей. Столь явная сдержанность, и Гор это понимал, как раз подтверждала ее повышенный интерес.

– Решено, – сказал наконец Вервей, красноречиво махнув рукой. – Это произойдет в следующую субботу, когда он будет позировать перед фотоаппаратом на паперти церкви. Через неделю Франция освободится от этого ничтожества.

Гор уловил оттенок беспокойства во взгляде и в голосе Ольги.

– А вы уверены, что не промахнетесь?

Вервей покровительственно посмотрел на нее и издал самодовольный смешок.

– Мое дорогое дитя, не забывайте о том, что меня долгое время считали одним из лучших снайперов, и будьте уверены, что я отнюдь не утратил форму. Я тренируюсь каждую неделю. С оптическим прицелом я на расстоянии в сто метров попаду в апельсин, а от наших строительных лесов до церковной паперти наберется не больше восьмидесяти.

– Сволочи! – пробормотал Марсиаль Гор, сжимая пальцами свой аппарат.

Впрочем, этот возглас лишь в малой степени выражал его возмущение. На самом деле он был ошеломлен. Потрясение, испытанное им оттого, что он раскрыл столь обстоятельно продуманный заговор на основании лишь своих смутных подозрений, взяло верх над всеми остальными чувствами.

– Это произойдет в субботу, – убежденно повторил Вервей, – если только мы не получим новых сведений, которые заставят нас изменить дату операции… Вы решили помогать мне до конца?

– До конца.

– Рабочих, занятых ремонтом фасада, в субботу не будет. Маларш потребовал, чтобы этот день на всех предприятиях объявили выходным. Да и владелец дома подтвердил мне это. Рабочие уйдут накануне в шесть часов. И тогда же, вечером, вы должны будете принести винтовку. Женщина привлекает меньше внимания. В разобранном виде она занимает очень мало места, а я к тому же предусмотрел для нее такую упаковку, в которой она станет совсем незаметной. Так что не бойтесь.

– Я и не боюсь.

– Отлично. Я тщательно изучил маршрут, по которому смогу уйти. После операции вы будете ждать меня в машине, довольно далеко от церкви, в том месте, которое я вам укажу.

– Вы будете один? Я хочу сказать: другого стрелка не будет?

Вервей заговорил властным тоном большого начальника:

– Дорогая моя, я ведь уже сказал вам, что за успех того, что предстоит сделать лично мне, беспокоиться не стоит. Вы только выполняйте мои инструкции, и все будет хорошо… Да, я буду один, если вам так уж хочется знать, – сменив тон, продолжил он. – Комитет предоставил мне полную свободу действий, и чем меньше людей будет задействовано в такой операции, тем лучше. На самом деле только мы двое, вы и я, знаем все детали, касающиеся осуществления нашего плана. Владелец дома знает лишь то, что готовится какая-то акция, и все. К тому же комитет отправляет его за границу. Он уедет сегодня же вечером… Если произойдет утечка информации, то произойдет это только по вашей вине… либо по моей, – добавил он, сурово глядя на Ольгу.

– Вы прекрасно знаете, что можете на меня положиться, – с легким оттенком презрения ответила та.

– Я в это верю… Нам с вами вряд ли стоит встречаться до субботы. Звоните мне по обычному номеру только в том случае, если узнаете что-либо новое. А я, со своей стороны, скоро сообщу вам мои последние инструкции.

Разговор был окончен. Следуя привычному порядку, Ольга поднялась со скамейки с оскорбленным видом, как бы торопясь избавиться от докучливого нахала, и быстрыми шагами удалилась. Вервей с виноватым видом посидел еще немного, а потом тоже встал и направился в другую сторону. Марсиаль Гор аккуратно вложил бесценный аппарат в футляр и перебрался на место водителя грузовичка, для чего ему пришлось выполнить мучительные гимнастические упражнения.

Гор ехал медленно. Нога мешала ему вести не приспособленную для инвалидов машину, но он не обращал на это внимания, поскольку мысли его были заняты только что раскрытым заговором, в который он странным образом оказался втянут.

– Сволочи! – пробормотал он еще раз.

Он несколько раз повторил вполголоса это ругательство, и на сей раз в его голосе слышалось явное возмущение – он бы и сам затруднился сказать, сердится ли он на конспираторов за их преступные замыслы или же за то, что они воспользовались им, словно куклой, чтобы добыть нужную информацию.

– Это еще не все, – проворчал Гор. – Теперь мне нужно будет просто предупредить власти.

Он сделал длинную паузу, дав себе время хорошенько поразмыслить и как бы рассматривая все аспекты такой перспективы, потом снова заговорил сам с собой:

– Я все расскажу Эрсту. Это самое простое решение. Он лучше, чем кто-либо другой, знает, что нужно делать в таких случаях.

В этот момент он проезжал неподалеку от дома Эрста, жившего тоже по соседству с Люксембургским садом. Несколько мгновений Гор колебался, не остановиться ли ему и не предупредить ли друга немедленно.

Тем не менее он не остановился, почувствовав странное желание подумать еще немного в одиночестве над всеми деталями этого дела. Погруженный в глубокую задумчивость, Гор ехал дальше без какой-либо определенной цели.

Прошло достаточно много времени, прежде чем он обнаружил, что избранный им маршрут ведет прямо к площади у церкви, в которой должен был венчаться президент. Осознав это, он не свернул ни влево, ни вправо. Некий смутный инстинкт советовал ему получить четкое представление об этом месте, прежде чем окончательно выработать линию поведения.

IX

Марсиаль не смог припарковать машину близко от площади, и ему пришлось идти до нее пешком. Весь покрывшись испариной, с трудом волоча ногу, он наконец добрался туда и лишь тогда заметил, что шел гораздо быстрее, чем ему позволяло здоровье, и что не было никакой видимой причины, оправдывавшей эту спешку.

Он сел на террасе кафе, расположенного прямо напротив церкви, заказал напиток, к которому не притронулся, и надолго застыл, то охватывая взглядом всю площадь, то упираясь в определенную точку на паперти. Он повиновался профессиональному рефлексу.

Фотограф, занимаясь своим делом, прежде всего должен увидеть картину в целом. Но подобное панорамное зрение не мешало ему инстинктивно рассматривать некоторые детали, важность которых не может недооценивать добросовестный профессионал. А потому он не преминул отдать должное отблескам света, отметить местоположение солнца и поразмыслить над тем, где оно окажется в момент церемонии.

Произведя все эти привычные расчеты, он непроизвольно всем своим видом выразил удовлетворение: ладно, в конце концов приемлемо.

Оставив свой стакан нетронутым, Гор покинул кафе и начал медленно обходить площадь по кругу, выискивая глазами ту маленькую улочку, о которой говорили Ольга и Вервей. Довольно скоро он обнаружил ее: улица выходила на площадь неподалеку от террасы, где он только что сидел. Марсиаль пошел по ней, часто останавливаясь, чтобы посмотреть назад. Одну ее сторону занимала глухая, без единого отверстия, стена. На противоположной стороне из-за покатости улицы, действительно, ни одно из окон не выходило на церковь, но вот что касается строительных лесов, о которых упоминали заговорщики, так тут дело обстояло совсем иначе. Вскоре Гор увидел эти леса: они образовывали довольно заметный выступ по отношению к линии фасадов. Паперть, очевидно, была оттуда видна.

Марсиаль испытал острое чувство удовлетворения, лично убедившись в том, что конспираторы не солгали и что заговор оказался реальностью, а не фантазией или игрой его воображения, в чем он не был уверен еще минуту назад.

Рабочие трудились на лесах, закрытых брезентом, чтобы сдержать пыль. «Прекрасное укрытие, позволяющее стрелку выполнить свое черное дело, – подумал фотограф. – Как могло случиться, что полиция не взяла под охрану этот дом?» Подумав, Марсиаль Гор пришел к выводу, что такое вполне возможно. Если уж не несомненно, как утверждала Ольга, то, во всяком случае, план Вервея казался ему сейчас довольно удачным. Повинуясь странному рефлексу, Гор напряженно обдумывал шансы заговора на успех, словно это имело для него жизненно важное значение.

Измерив взглядом расстояние, отделявшее дом от паперти, фотограф пришел к выводу, что оно составляет, скорее всего, метров сто. По словам Вервея, восемьдесят. Не исключено, что это именно так, но его собственный расчет подсказывал ему немного большую цифру. Гор знал, что Вервей действительно был хорошим стрелком, хотя, возможно, и не столь метким, как он сам утверждал. Во всяком случае, на таком расстоянии даже снайпер не может быть абсолютно уверен в меткости своего выстрела, а тут нужно еще учитывать неизбежное в подобных случаях волнение.

Ему больше нечего было здесь делать, и он решил, что бесполезно тратить время на дальнейшее изучение строительных лесов, когда поблизости вполне мог появиться Вервей, жаждущий получше изучить место будущего действия. Погруженный в раздумья, Гор вернулся на площадь и осмотрел ее более пристальным взглядом, чем несколько минут назад; сдвинув от напряжения брови, он силился нарисовать себе картину, которую собравшиеся здесь люди увидят через несколько дней, в момент появления кортежа. Могучий рефлекс фотографа заставлял его мысленно создавать образ, максимально приближенный к тому, который потом окажется на снимке.

Он все более мрачнел, по мере того как представшая перед ним картина обретала четкие очертания и краски. Она не имела ничего общего с той, что открывалась его взгляду сегодня. Это была площадь, настолько поражавшая своим спокойствием, что лицо Марсиаля исказила болезненная гримаса. Он удивительно отчетливо видел чудовищную сутолоку, огромную толпу людей, которые непременно стекутся к церкви, дабы поприсутствовать на столь редком зрелище, как это бракосочетание. Тысячи, десятки тысяч парижан, взволнованных, возбужденных, напирающих друг на друга, с трудом сдерживаемых полицейскими кордонами.

Гор с тоской поискал место, где бы он сам мог расположиться в этом скоплении народа. Увы! Он хорошо знал, что с его стороны это была безумная попытка. Увечье запрещало ему такие фантазии. Он вспомнил все свои недавние опыты передвижения в толпе, чтобы до конца осознать несуразность своего присутствия в таком людском водовороте. Он еще раз печальным взглядом окинул площадь, лихорадочно пытаясь отыскать хоть какой-нибудь угол, укрытие или вообще какую-нибудь точку, откуда открывался бы вид на паперть и где он не подвергался бы риску быть опрокинутым и затоптанным толпой. Безуспешно.

Он сжал кулаки, представив сомкнутые ряды своих многочисленных коллег, стоящих впереди. Их толкали, как и всех остальных, но они, привычные к движениям толпы и умеющие поддаваться им, не отрывая глаз от объектива, подвижные, как и он сам когда-то, успевали сделать снимок в промежутке между толчками. Печатные издания всего мира должны будут прислать сюда своих лучших специалистов, мастаков, умеющих поймать на лету необычный кадр.

Гор решил сосредоточиться на поиске в этом банальном сюжете неожиданного штриха или ракурса. Он слишком хорошо знал мгновенные рефлексы и обостренное чутье репортеров-фотографов, чтобы не понимать, что десятки фотоаппаратов расстреляют президента почти одновременно с первым выстрелом снайпера, что их щелчки прокатятся своеобразным эхом этого выстрела: его будут снимать снова и снова, и за считаные секунды каждый успеет нажать кнопку несколько раз. Покушение не даст возможности сделать уникальный фотодокумент, но оно будет отражено на сотнях снимков, более или менее похожих друг на друга, и журналам останется только выбирать из них наиболее приемлемые. А он, Марсиаль Гор, не сможет вообще снять ни одного из этой серии банальных по причине своего обилия кадров.

Ему больше нечего было здесь делать. На какое-то мгновение он даже пожалел о том, что пошел на поводу у своего инстинкта и явился сюда, чтобы изучить это место. И все же, поразмыслив, решил, что не стоит жалеть обо всех предпринятых им действиях, поскольку, придя к некоему выводу, он вдруг почувствовал, как стихает волнение, державшее его в напряжении с того момента, как он раскрыл заговор.

Он энергично тряхнул головой, словно отгоняя прочь последние колебания, и вполголоса пробормотал:

– Я слишком долго медлил. Пора предупредить полицию. Нужно немедленно сообщить об этом гнусном замысле.

X

Он уже было собрался покинуть площадь, добраться до своего грузовичка и уехать, как вдруг с изумлением увидел фигуру Эрста, неподвижно стоявшего возле церковной паперти. Подумав, он счел присутствие здесь охранника не столь уж удивительным. Телохранитель, скорее всего, тоже пришел осмотреть место и определить, где ему с его людьми лучше всего расположиться, чтобы осуществлять как можно более эффективное наблюдение, не нарушая в то же время предписаний главы государства.

Эрст не видел фотографа. Как ни парадоксально, но первым желанием Марсиаля было повернуться и уйти. Но тут же, пораженный абсурдностью своего импульса, при том, что еще минуту назад он решил как можно скорее встретиться со своим другом, чтобы сообщить ему о своем открытии, он остался на месте, не решаясь, однако, подойти к Эрсту.

Спустя минуту-другую он все-таки направился в его сторону. За это время в его уме выстроился некий план, отвечающий одновременно и его желанию предотвратить это нелепое покушение, и его нежеланию каким-либо неуместным действием сбить себя с намеченного пути. Это смутное нежелание исходило из самых тайных уголков внутреннего мира Марсиаля и было связано с его принципом беспристрастности. Найти ему рациональное объяснение он пока был просто не в состоянии.

Как бы то ни было, но продуманный четкий план полностью вернул ему самообладание, и он с полуулыбкой подошел к другу.

– Какой черт занес тебя сюда? – спросил Эрст.

Марсиаль Гор не без доли лицемерия изобразил из себя несчастного человека. На самом же деле он испытывал в этот момент удовлетворение от гордого сознания, что это именно он управляет ходом событий.

– Да, можно и так выразиться. Какой черт меня занес сюда? Эта работа мне уже не по плечу.

Эрст посмотрел на друга с жалостью.

– Понимаю. Ты пришел сюда посмотреть, нет ли возможности сделать снимок церемонии… найти спокойный угол…

– Не бойся, скажи прямо: такой угол, где меня не раздавят и где я не потеряю последнюю оставшуюся у меня ногу. Но я отказываюсь от этой затеи. Я даже и пробовать не буду.

– Может, ты смог бы получить приглашение на один из этих балконов.

Гор печально покачал головой.

– Тебе хорошо известно, что на балконах будет такая же толчея, как и на площади. Повторяю тебе: я не приду. Инвалид, вот кто я такой. Буду утешаться, по своему обыкновению, с девушками для обложек.

Эрст, чувствительный к чужой боли, в эту минуту всей душой сочувствовал ему, но, зная его, остерегался открыто проявлять жалость. Он молчал, не зная, что сказать, чтобы еще больше не огорчить своего друга. Марсиаль Гор воспользовался паузой и снова заговорил, краем глаза следя за телохранителем, как рыбак, забрасывающий удочку на форель.

– Извини меня за мрачное настроение, но я злюсь всякий раз, когда выясняется, насколько я стал неполноценным… Представляешь, я все же нашел один уголок, конечно, слегка отдаленный, но там я был бы надежно укрыт от толпы. Возможно, никто о нем не догадается. Но только вот в чем дело! Нужно опять же быть достаточно здоровым, быть чуть ли не альпинистом, чтобы забраться на этот насест. А это тоже не для меня.

– Изолированный наблюдательный пункт, о котором никто не догадается? – спросил Эрст, и выражение его лица изменилось. – Где ты его здесь обнаружил?

– Это тебя интересует?

– Интересует ли это меня! Ты шутишь?

– И то верно. Я все время забываю о твоих профессиональных заботах и, конечно, не подумал о безопасности. Заметь, я не думаю, что это такое уж важное открытие, но если ты хочешь убедиться сам, давай завернем на эту вот улицу… Впрочем, даже не обязательно. То, что нас интересует, должно быть хорошо видно и отсюда. Сейчас посмотрим.

Гор увлек своего друга на церковную паперть и поставил его в самом центре, именно там, где, по его расчетам, будет стоять президент.

– Вон, смотри.

– Боже мой! – воскликнул Эрст с отчаянием в голосе. – Ты абсолютно прав.

Он заметил прекрасно различимый с того места, где он стоял, край строительных лесов, прикрытых брезентом.

– И никто не обратил на это внимания! – простонал охранник. – Инспекторы решили, что на этой улице нечего опасаться.

– Иногда от нас ускользают самые очевидные вещи, – тихо сказал Марсиаль. – Я часто это замечал. – И совершенно равнодушным тоном добавил: – Ты считаешь, что этот дом нужно взять под наблюдение?

– Клянусь тебе, что он будет взят под наблюдение, – прокричал телохранитель. Он вынул из кармана блокнот и принялся что-то лихорадочно записывать… – Старина, считай меня своим должником.

– Что ж, я рад, если в чем-то сумел тебе помочь, – таким же безразличным тоном заметил Гор.

– Я тебя за это отблагодарю… да, да, обещаю. Я предоставлю тебе возможность сделать необыкновенный снимок нашего дорогого президента, если тебя именно это интересует. Ты будешь там один, совершенно один!

– В самом деле? – заинтересованно спросил Марсиаль.

– И, возможно, даже раньше, чем ты думаешь. Мы вернемся к этому… Подумать только, ведь туда мог забраться кто угодно и спрятаться там, а мы бы даже не догадались. Этот насест никто из нас не заметил.

– Это часть моего профессионального навыка, – скромно усмехнувшись, сказал Марсиаль Гор. – Ведь фотограф должен видеть все. Нога вот плоха, а глаз у меня еще довольно хороший.

Он отвернулся, чтобы скрыть свое удовлетворение, а его собеседник продолжал что-то писать. Он дал легкий импульс событиям, но пока точно не знал, к чему это приведет. То был всего лишь первый шаг. А теперь нужно было сделать второй шаг, чтобы поддержать движение, и ему следовало спешить. Ведь дом должны будут осмотреть и уже с завтрашнего дня его возьмут под строгое наблюдение.

– Кстати, – сказал он Эрсту, – прошу меня извинить, но сегодня вечером, я, в свою очередь, тоже буду занят, и мы опять не сможем вместе поужинать. Срочная работа.

Ему надо было сегодня же вечером побеседовать с Ольгой, чтобы события не выходили за те рамки, которые временно определил для них его изощренный ум.

XI

Сидя рядом с Ольгой в малолюдном ресторане на Монпарнасе, Гор больше, чем когда-либо, восхищался хладнокровием своей подруги. Она восприняла сведения, которые должны были вызвать в ее сознании целую бурю, так, словно речь шла о самом банальном происшествии. Впрочем, он остался доволен и своим собственным самообладанием, равно как и той естественностью, с которой он помог ей перевести беседу на близкую их сердцам тему. Они оба были хорошими актерами. Их диалог походил на изящное фехтование и порой достигал уровня высокого искусства. И все-таки игру вел он.

Комедия началась вечером, часов в семь, когда, постучав в дверь Ольги, он с игривым и несколько смущенным видом спросил, не свободна ли она и не поужинает ли с ним и сегодня.

– Ты заставляешь меня терять привычки старого холостяка, – сказал он с ворчливой нежностью.

Накануне, он как бы ненароком стал обращаться к ней на «ты», иногда притворно спохватываясь и играя роль медведя, которого понемногу приручают, без его ведома и даже вопреки его воле, и который испытывает волнение, замечая, что он влюблен больше, чем ему хотелось бы.

– Дорогой, я думаю, что я тоже…

Браво! Подхватила великолепно. Порыв, бросивший ее в его объятия, мог служить образцом непосредственности.

– Так ты свободна?

– Для тебя – разумеется. Даже если б и не была, то освободилась бы.

Он посмотрел на нее с восторгом.

– Дорогая!.. Но ты не станешь на меня сердиться, если мне придется покинуть тебя довольно рано? В десять часов начнется собрание моего профсоюза, и я должен на нем присутствовать.

– Я пойму… Но разве ты не говорил мне, что ужинаешь со своим другом Эрстом?

Она прекрасно запоминала все, что касается Эрста. Он не преминул воспользоваться моментом и забросил пробную удочку.

– Я встретил его после полудня и отменил нашу встречу. Мне так хотелось повидаться с тобой… К тому же он сейчас очень занят. Он ни минуты больше не принадлежит себе. Представляешь, он неожиданно обнаружил ужасные пробелы в разработанном его ведомством плане обеспечения безопасности во время бракосочетания. Бедный старина Эрст! Я уверен, что у него будет сегодня бессонная ночь. Я все тебе расскажу, это сплошная умора.

Пробудив, таким образом, ее любопытство, Гор снова восхитился тем, что она отреагировала лишь легким подрагиванием ресниц. Ольга не стала задавать вопросы, и он на какое-то время оставил эту тему.

– Ты дашь мне полчаса, чтобы побриться и переодеться?

– Полчаса, но ни минутой больше. Я зайду за тобой.

Придя в свой номер, он отвернул до предела краны в ванной, с шумом захлопнул дверь, прошел в комнату и стал прислушиваться к тишине в соседнем номере. Ему не пришлось долго ждать. Приглушенный голос, который он вскоре услышал из-за стены, не удивил фотографа. Она звонила по телефону, она предупреждала Вервея. Не различая слов, Гор знал, что она назначает его бывшему приятелю встречу на этот же вечер. Именно поэтому он и постарался заранее предупредить ее о том, что ему придется расстаться с ней после ужина.

– Представь себе, несчастный Эрст…

Заказывая ужин, Марсиаль на этот раз проявил особое, необычное для него внимание к меню, после чего они довольно долгое время лишь изредка обменивались короткими, ничего не значащими фразами. Он с любопытством спрашивал себя, удастся ли Ольге направить беседу в нужное русло или ему придется сделать это самому. Ей это удалось, и Гор вновь оценил ловкость, с которой она приступила к сложной теме.

Положив ладонь на его запястье, Ольга устремила на Марсиаля преисполненный нежности взор и проникновенно заговорила:

– Я должна тебе признаться. Ты даже не представляешь, как я рада, что ты решил провести этот вечер со мной, а не в компании своего друга. Ты, однако, уверен, что твой отказ не обидел его? Мне никак не хотелось бы стать причиной охлаждения ваших отношений.

Это было совсем неплохо. В эту минуту он испытывал к ней почти искреннюю симпатию и решил, не медля, помочь ей.

– Дорогая, уверяю тебя, я не стал бы с ним церемониться, нравится ему это или нет, но только я повторяю: мне не пришлось ему отказывать. Эрст перегружен работой, и у него теперь нет времени на ужины. Представь себе…

Окольный путь был найден. Оставалось лишь идти по нему все дальше и дальше.

– Он был до смешного расстроен. Представь себе: этот несчастный сегодня днем впал в настоящий транс; и все из-за каких-то строительных лесов…

– Из-за строительных лесов?

В ее голосе все-таки обозначилась небольшая сиплость, и Гор почувствовал, как дрогнули ее пальцы. Он притворился, что ничего не заметил.

– Ну да, из-за строительных лесов. Я не вполне хорошо понял его объяснения, которые относятся, скорее, к области геометрии. Короче, он пошел посмотреть на церковь, где должно состояться бракосочетание президента… Помнишь, я рассказывал тебе о его опасениях? Так вот, после того как агенты разных служб, обеспечивающих безопасность, уже обследовали площадь, Эрст вдруг заметил, кажется, на маленькой боковой улочке некие строительные леса, начисто ускользнувшие из поля зрения спецслужб и представляющие собой идеальную позицию для предполагаемого убийцы. Сейчас Эрст занят тем, что предупреждает все службы, чтобы они установили наблюдение за этим домом, проверили бы жильцов… ну и так далее. Ты не находишь забавным, что раньше это место никому не бросилось в глаза?

Ольга ответила не сразу. Сначала она слегка от него отвернулась. Потом, буквально через секунду, опять посмотрела на Марсиаля и заметила безразличным тоном:

– Для твоего друга, я думаю, это вовсе не забавно. А есть у него вообще какие-нибудь серьезные основания ожидать покушения на президента? В наше время мне это представляется чем-то совершенно фантастическим.

Беседа принимала именно то направление, которое наилучшим образом отвечало его планам. Он не дал ей уйти в сторону и с сомнением в голосе ответил:

– Я задаю себе этот же вопрос. Конечно, всегда найдутся фанатики или безумцы. И все же я полагаю, что Эрст страдает профессиональной деформацией зрения. Если хочешь знать мое мнение, то нужно быть одновременно и фанатиком, и безумцем, чтобы организовать покушение во время церемонии вроде той, что состоится на следующей неделе.

– Ты так считаешь?

– Ну сама подумай. Мобилизованы абсолютно все службы, и даже если они и упустят какую-нибудь деталь вроде тех же самых строительных лесов, то все равно маловероятно, что убийца сможет реализовать свой план. Во всяком случае, если ему это и удастся, у него не будет никаких шансов ускользнуть от полиции. Приняты буквально все меры, чтобы в мгновение ока заблокировать квартал.

– Все?

– По крайней мере, так утверждает Эрст, – непринужденным тоном произнес фотограф. – А уж он-то наверняка осведомлен как никто другой.

Наступила продолжительная пауза. Не имеющая существенного значения тема казалась исчерпанной, и вроде бы ни у него, ни у нее не возникало желания что-либо добавлять к сказанному. На самом же деле Марсиаль Гор напряженно обдумывал свою следующую фразу, на первый взгляд невинную, которая должна была как бы естественно завершить легкую беседу. Он интуитивно чувствовал, что она, эта фраза, станет весьма важным камнем, положенным в основание некоего сооружения, начавшего выстраиваться в его подсознании.

Словно виртуоз-музыкант, дабы придать особую значимость своей сольной партии, он вставил эту фразу между двумя довольно долгими паузами. Этот точно рассчитанный ход не только не помешал, а напротив, добавил естественности его тону, помог ему с непринужденным видом произнести:

– Ведь с таким президентом, как Пьер Маларш, который известен своей привычкой нарушать суровую дисциплину Елисейского дворца и независимым духом, что нередко приводит в отчаяние его телохранителей, преступнику наверняка представятся более легкие и гораздо менее опасные возможности…

XII

Венчание прошло без инцидентов. Были сделаны тысячи фотографий президента, выходящего из церкви под руку с молодой женой, но все они были похожи одна на другую и ни в одной из них не звучала та неожиданная нота, которая только и могла соблазнить такого эстета, как Гор. Он даже не соизволил прийти на площадь и наблюдал за церемонией по телевизору. Будучи уверенным в том, что она пройдет без помех, он все же испытал глубокое облегчение, когда все закончилось. Президент остался живым и невредимым и, надо полагать, он так никогда и не узнал, какому риску подвергалась его персона.

Был еще один человек, у которого гора свалилась с плеч, когда Пьер Маларш покинул церковь, и особенно после того, как в конце дня президент удалился в свои апартаменты. Эрст позвонил Марсиалю буквально через пятнадцать минут после окончания его дежурства.

– Ну и как?

– Одно слово: уф!

– В самом деле?

– Ты даже представить себе не можешь, какое облегчение я сейчас испытываю. Все прошло как нельзя лучше. У меня впереди как минимум две свободные недели, поскольку какое-то время он не будет появляться на публике. Хочу повидаться с тобой. Возможно, я сделаю тебе интересное предложение, но прежде всего я хочу тебя поблагодарить.

– Поблагодарить?

– Да. Кажется, в том доме со строительными лесами и вправду затевалось что-то подозрительное.

– Да что ты говоришь!

– Я тебе расскажу.

Они договорились встретиться в баре. Когда пришел Марсиаль, Эрст, уже опорожнивший свою рюмку, отвел друга в спокойный уголок, где им был зарезервирован столик.

– Сегодня я угощаю, – объявил телохранитель. – Это просто мой долг. Да будет тебе известно, твой взгляд фотографа, возможно, оказал нам огромную услугу. Тот дом, который ты заметил, очень подозрителен.

– Не может быть!

Это сообщение не доставило никакого удовольствия Марсиалю Гору, который в этот момент испытывал скорее даже острое чувство досады. Он вовсе не хотел ареста виновных и потому с замиранием сердца стал расспрашивать о подробностях.

– Владелец упомянутого дома увильнул от расследования. Он таинственным образом исчез, и есть все основания полагать, что он просто скрылся за границей. С другой стороны, кажется, доказано, что он принадлежал к одной мятежной группировке. Странное совпадение, ты не находишь?

– Возможно. А нет более определенных следов?

– Полиция продолжает расследование. И насколько мне известно, еще не завершила его.

Гор залпом опорожнил свой бокал и после минутного раздумья спросил:

– А что еще ты хотел мне сказать? Ты говорил, что у тебя есть для меня интересное предложение.

– Которое скорее всего тебя заинтересует. Ты помнишь одинокую прогулку Маларша в лесу?

– Конечно. И я хотел бы снова поблагодарить тебя за то, что ты сообщил тогда мне о ней.

– Так вот, я надеюсь предоставить тебе нечто в этом же роде.

– Нечто столь же благоприятное?

– Более благоприятное.

Сердце Марсиаля забилось сильнее.

– Более? Старина, это очень по-братски. Если ты сделаешь это для меня…

– Не надо слов. Повторяю: ты это заслужил.

Случай, на который только что намекал Эрст, действительно был для фотографа удачей. Речь шла о верховой прогулке Пьера Маларша, об одной из тех эскапад, которые время от времени любил совершать президент к вящему отчаянию своих телохранителей. Эрст, который был в какой-то степени его доверенным лицом в такого рода делах, сообщил об этом Гору накануне, зная, что друг придержит язык за зубами и будет на вершине счастья оттого, что ему представится возможность одному воспользоваться столь важной информацией. Укрывшись в зарослях, Марсиаль смог сделать довольно удачный снимок, который впоследствии был опубликован на первой странице одного еженедельника. Маларш поверил в то, что фотография была случайно сделана любителем, и не стал придираться. Он дорожил своей репутацией спортсмена, человека, окруженного ореолом независимости, и публикация снимка, подтверждающего это, не могла вызвать его неудовольствия, тем более что свидетель ему не докучал.

Эрст, разумеется, не мог часто делать такие дружеские жесты, опасаясь поставить под сомнение свое умение хранить тайны. Но время от времени это было возможно.

– Теперь я припоминаю. В тот день, когда мы с тобой встретились у церкви, ты пообещал мне устроить что-то в этом роде.

– Мне казалось, что это лучший способ развеять твои черные мысли. Так вот, уточним: ты знаешь о том, что президент собирается отправиться в длительную поездку по югу Франции, во время которой он задержится в родных местах, на средиземноморском побережье?

– Я об этом что-то слышал.

– Это официальное турне, но в то же время и своего рода свадебное путешествие. Он вместе со своей нежной половиной хочет воспользоваться оказией, чтобы устроить себе маленькие каникулы. А для него это означает, что он сможет свободно дышать, ходить куда вздумается и, конечно, купаться – он обожает это занятие, как, впрочем, и его жена – без постоянного присутствия официальной свиты и, главное, без присмотра банды таких зануд, как папаша Эрст и его «гориллы».

– Я очень хорошо его понимаю.

– Да и я тоже в глубине души. Но совсем без присмотра все равно не получится. В таких делах ему не обойтись без доверенного лица, и он уже предупредил меня о том, что я должен буду организовать для него несколько подобных эскапад. Вот так я, получается, становлюсь организатором тайного досуга. И мне это доставляет немало хлопот!.. Итак, если у тебя не будет других дел и ты случайно окажешься там в то время, когда президенту взбредет в голову «сбежать с уроков», я почти уверен, что смогу шепнуть тебе на ушко интересную информацию… Ну что, разве я не друг?

– Не просто друг, ты брат…

Марсиаль Гор с неподдельным волнением пожал протянутую руку. Славный Эрст! С тех пор как они знают друг друга, со времен Сопротивления, он никогда не упускал случая, как только выпадала такая возможность, сообщить ему сведения, представляющие интерес для фотографа.

– Будь спокоен. Я поеду следом и буду поддерживать с тобой связь. Ты даже не можешь себе представить, как много для меня значит подобная возможность. Мне в таких случаях кажется, что я все еще существую, что я перестаю быть просто старым, никому не нужным инвалидом.

Эрст пожал плечами.

– Если уж я в неоплатном долгу перед тобой после этой истории со строительными лесами, то Маларш – тем более. Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что он весьма многим тебе обязан, может быть, даже жизнью. И будет вполне справедливо, если он, косвенным образом, выразит тебе свою признательность.

– В конце концов, так оно и есть, – задумчиво произнес Марсиаль Гор.

XIII

Он проснулся и ощутил легкую боль в голове. Накануне ночью он довольно поздно расстался со своим другом и выпил с ним больше обычного. Оба они находились в том блаженном состоянии, которое требует допинга: Эрст – потому что он на какое-то время освободился от забот и от бремени ответственности, Гор – потому что ему вдруг показалось, что события, которым он придал легкий импульс, стали развиваться в нужном направлении.

Он заказал себе кофе и выпил две чашки, размышляя об обещаниях Эрста, и вскоре почувствовал, что в голове у него посветлело, а взгляд стал более острым, настолько острым, что, встав, он тут же заметил одну ускользнувшую от него накануне деталь: четвертый провод, тот, что вел к микрофону, исчез. Проверив, он обнаружил, что исчез и сам микрофон. Только несколько кусочков отпавшей краски свидетельствовали о проделанной Ольгой работе. Это открытие поначалу вызвало у Марсиаля досаду, потом улыбка тронула его губы. Очевидно, Ольга решила, что теперь их близость сделала излишними эти аксессуары детективного романа. Они даже стали опасными, ибо их случайное обнаружение могло повредить установившимся между ними отношениям. Она поступила правильно. Гор так обрадовался, что решил сегодня же утром пойти к Турнетту и отнести ему сверхчуткий микрофон, взятый у него несколько дней назад и лежавший с тех пор в чемодане.

Была еще одна причина, побуждавшая его искать встречи со старым другом, которого он по-прежнему считал своим учителем. До сего времени он действовал интуитивно или под давлением событий. А сегодня он вдруг почувствовал в себе какую-то неуверенность: правомочен ли он влиять на ход событий, верно ли избрано им направление собственных действий? Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы просить у Турнетта совета. Марсиаль Гор никогда и ни у кого не просил совета, даже у своего наставника, и тем не менее сейчас ему было трудно самому ясно и четко обозначить зревший в его подсознании замысел. Однако ему казалось, что уже само общество старого чудака, его идеи, которые тот не упускал случая развить всякий раз, как только для них находился какой-нибудь благодарный слушатель, помогут ему преодолеть свои сомнения. Даже самые сильные личности порой испытывают потребность искать поддержку своим мыслям.

Когда он пришел, Турнетт фотографировал розу, извлеченную им из букета, цветок, который не привлек бы внимания профана, но старый мастер обнаружил в его лепестках какое-то необычное движение. Гор знал, что, когда учитель погружался в такого рода работу, его нельзя было беспокоить. А потому Марсиаль сел в углу комнаты и, улыбаясь, стал наблюдать за своим другом. Глядя, как тот хлопочет возле цветка, он испытывал своеобразное удовлетворение и в то же время получал интеллектуальную разрядку. Быть может, Турнетт был единственным существом, которым он по-настоящему восхищался, к которому относился как подмастерье к мастеру.

Полуслепой (он использовал для своей работы дюжину очков и постоянно ворчал, что никак не может добиться цветовой гаммы, необходимой для полного видения одновременно целого и деталей), старик больше не покидал своей комнаты и, коротая время, перебирал воспоминания о былом, рассматривал свои коллекции или же иногда, как, например, в это утро, делал снимки для собственного удовольствия. Некогда знаменитый в мире фоторепортеров, добившийся потом известности в области художественной фотографии, теперь он, почти всеми забытый, жил отшельником. Гор был единственным, кто более или менее регулярно его навещал.

Сейчас Турнетт всецело погрузился в подготовку своей композиции. Он то и дело менял положение розы. Добавив немного воды в вазу, отступил назад, надел другие очки и тут же с раздражением снял их. После недолгого осмотра цветка он бросился к окну и несколько раз поправил складки шторы. Затем переместил ширму и стал поочередно смотреть на розу через различные оптические приборы, в том числе совсем незнакомые Гору. Казалось, Турнетт был чем-то озадачен, и на его морщинистом лице появилось выражение крайней сосредоточенности. Схватив один из фотоаппаратов, он стал искать наиболее удобную для правильной наводки точку, приемлемый для съемки угол, но, похоже, у него ничего не получилось. Он то пытался забраться на табуретку, то опускался на четвереньки; вынужденный несколько раз останавливаться и перевести дыхание, он использовал эти передышки, чтобы заменить цветной светофильтр, проверить фокус, уточнить композицию или в очередной раз поменять освещение, которое, очевидно, его не удовлетворяло.

Погруженный в эти занятия, он, однако, не молчал, а дрожащим голосом произносил короткие фразы; часто они были цитатами из французских и зарубежных авторов, классиков, писавших о фотографии и представленных в его библиотеке исчерпывающим образом. Эта появившаяся у него с возрастом привычка иногда раздражала Гора, но сегодня он слушал старого фотографа с особым вниманием.

– In a perfect photograph, there will be as many beauties lurking unobserved as there are flowers that blush unseen in forest and meadows[1].

– Кто это сказал?

– Американский писатель Оливер Уэнделл Холмс. В 1859 году. Он одним из первых разглядел возможности фотографии.

Турнетт снова засуетился, сменил очки и, наконец, решил сделать перерыв.

– Но Холмс видел не все. Он даже не сумел увидеть главного. Способность фотоснимка выявлять детали, которые в реальной жизни человеческий глаз не замечает. Обычно говорят, что фотограф должен заранее видеть целостную картину, которая останется запечатленной на будущем снимке. Но видеть и даже предвидеть – это еще далеко не все, этого без особого труда может добиться обыкновенный опытный любитель. Главное для нас, Марсиаль, – это творить. Творить, ты понимаешь меня? Это как раз то, чего раньше не понимали. Да и теперь многие все еще не понимают. Речь идет не о том, чтобы рабски копировать… Я не люблю этого слова – «фотография». Оно уничижительное. Фотограф должен быть творцом в такой же степени, как и художник. Я знаю, ты будешь мне возражать…

– Конечно, буду. По той простой причине, что часто этого невозможно достичь.

– Невозможно! – с возмущением воскликнул старик.

Гор знал эти аргументы наизусть и развлекался тем, что поддразнивал своего наставника, чтобы раззадорить его еще больше.

– Это сегодня легко для вас и в какой-то мере для меня. Но это невозможно для фоторепортера, который должен мгновенно запечатлевать событие, в большинстве случаев неожиданное, непредсказуемое. Приходится радоваться уже тому, что удается точно зафиксировать его…

– Неверно! – взревел старый Турнетт. – Всегда существует возможность, ты меня слышишь, всегда, даже когда имеешь дело с неожиданно возникшей сценой, есть возможность преобразить реальность, преодолеть ее границы. Это то, что отличает настоящего художника от хорошего ремесленника. Так вот, например, я…

Раздражение заставило его отказаться от намерения продолжить свою работу, он закрыл окно и убрал аппаратуру.

– Сегодня не получится, – пробормотал он. – Свет плохой. Попытаюсь завтра… Так вот, я, значит, говорил, что художник, достойный называться художником, должен работать так, чтобы его фирменный знак угадывался на любом, даже на самом мимолетном снимке. Не веришь? Послушай. Ты помнишь мою фотографию Сандры?

Марсиаль Гор вздрогнул. В свое время эта фотография стала сенсацией, и о ней до сих пор вспоминали в профессиональных кругах, хотя ее автор давно уже был забыт. Она вызывала зависть у всех репортеров того поколения, к которому принадлежал Турнетт.

Сандра была одной из самых знаменитых актрис мирового кино, отличавшаяся необыкновенной красотой, редким талантом и известная своими любовными связями. Находясь на вершине славы, точнее, оставив эту вершину немного позади, она, похоже, стала жертвой приступа безумия, и, поднявшись на крышу одного частного особняка, где обычно жила, когда приезжала в Париж, Сандра постояла там несколько минут, раздумывая, – за это время на тротуаре возле дома успела собраться толпа зевак – а потом бросилась вниз и разбилась.

Турнетт, который бродил наудачу вокруг дома, подкарауливая знаменитую актрису, в момент ее падения оказался в первом ряду. Тогда-то он и сделал этот кадр, признанный выдающимся из-за необычайно выразительного взгляда кинозвезды. Сандра умерла несколько мгновений спустя.

– Ты никогда не задумывался над выражением ее глаз, которое мне удалось тогда уловить? Ты не спрашивал себя, чем оно было вызвано?

– Все же вам очень сильно повезло. Случай привел вас на ту улицу и позволил запечатлеть ее последний взгляд.

– Дитятко ты неразумное!.. Повезло? Случай? Что касается моего присутствия на той улице в подходящий момент, то это, конечно, везение, хотя сам я скорее назвал бы это чутьем. Но этого же недостаточно. Другим ведь тоже везет. И другие тоже могут обладать чутьем. Другие тоже могли бы заснять взгляд умирающей кинозвезды, но только понимаешь, то был бы совсем другой взгляд.

Глаза старика сверкали необычным блеском. Он был возбужден воспоминанием о своем успехе, и в его голосе, в его горячности появились какие-то торжественные нотки.

– Это выражение, которое придало ценность моему творению и благодаря которому снимок был растиражирован по всему свету…

Турнетт нисколько не преувеличивал. От взгляда Сандры исходило какое-то почти сверхъ-естественное сияние, это была поразительная смесь тревоги, страдания и отчаяния, одно из тех загадочных явлений, которые возбуждают толпы, трогают наивные души и души пресыщенных людей, вызывают приступ лихорадки у главных редакторов газет и журналов, толкают их на безрассудные действия, заставляют дрожащей рукой снимать телефонную трубку, чтобы приказать печатникам немедленно остановить изготовление почти законченного номера, перетряхнуть, если потребуется, сверху донизу всю верстку только для того, чтобы поместить великолепный фотодокумент на первой полосе. Марсиалю Гору ни разу не удавалось добиться подобного триумфа.

– Это выражение моих рук дело, – продолжил тем же тоном Турнетт. – Без меня оно никогда бы не возникло. Это я сотворил его. Только благодаря мне, благодаря Арману Турнетту, просто оригинальный снимок стал уникальным, сенсационным.

Оказавшись во власти воспоминаний, старый фотограф понизил тон и продолжил глухим голосом, повернув голову к Марсиалю, не сводившему с него глаз:

– Когда я подошел к телу, то увидел невыразительное лицо, оцепеневшее от удара. Мой аппарат был наготове. Я, конечно, тут же сделал первый снимок, но он не имел никакой ценности, и я никогда не публиковал его. Я уже говорил, что черты лица были инертны.

Но, перезаряжая аппарат, я вдруг заметил, что ресницы у нее дрогнули, может быть, то был просто рефлекс, вызванный щелчком камеры… Потрясенные зеваки не осмеливались приближаться к телу. А я сохранял присутствие духа и ясность ума. Я наблюдал и размышлял, и можешь мне поверить, все мои чувства были обострены до предела. Я понял, что она еще не полностью лишилась всех чувств, и во мне блеснул лучик надежды.

– Да, может быть, и в самом деле оставалась еще какая-то надежда, – согласился Марсиаль, продолжая пристально смотреть на своего наставника. – И что же вы тогда сделали?

– На меня снизошло вдохновение, – продолжал старый фотограф, не в силах скрыть гордости, которую он испытывал, вспоминая подвиг своей молодости, – у меня сработала интуиция, одна из тех вспышек, которые озаряют время от времени жизнь артиста и за которые мне нередко случалось благодарить провидение.

Мне, как и всем остальным, были известны любовные приключения Сандры, особенно последнее, с едва вышедшим из отроческого возраста сыном богатых, знатных родителей, который, как поговаривали, собирался вот-вот покинуть ее ради более молодой актрисы. Эта новая звезда еще только начинала сиять на небосводе, в то время как блеск Сандры уже начинал слегка тускнеть… Говорю тебе, точно само небо подсказало мне это. Такое со мной случалось всего два раза в жизни. Я выбрал нужный для съемки угол. Навел свой аппарат, держа палец на спуске, и громко произнес имена соперницы Сандры и ее неверного любовника.

Вот в этот момент, Марсиаль, она и открыла глаза. Вот тогда-то я и смог зафиксировать навечно это выражение безнадежности. Ни одного нюанса не пропало. И в этом не было никакой случайности, никакого везения. Ее взгляд оказался именно таким, каким я его пожелал.

После чего я убежал. Я бежал бегом до самого дома. И я не находил себе места от волнения, пока не проявил пленку. Я боялся, как бы что-нибудь не сорвалось. Но мое беспокойство оказалось напрасным. Снимок получился великолепным.

Старый Турнетт замолчал. Молчал и Марсиаль, перебирая в уме свои собственные воспоминания. Он с горечью подумал о том, что если ему и случалось улавливать взгляд умирающего, то снимка, сопоставимого с удачей его друга, у него не было. То ли ему не так везло, то ли, если согласиться с Турнеттом, не тот у него талант. Вдруг у Марсиаля мелькнула мысль, что их разговор не совсем похож на беседу нормальных людей и что любой посторонний человек, услышь он его, наверняка бы возмутился. Словно угадав его мысли, старик в заключение произнес одну из своих обычных сентенций:

– Фотограф – это художник. А художник должен уметь быть бесчеловечным.

После этого Марсиаль Гор еще долго сидел, не произнося ни слова. Его старый учитель представлялся ему жителем далекой планеты, посланным на землю высшими существами с предписанием создать образную документацию об обычаях и поступках населяющих ее странных существ.

Его вывел из задумчивости вопрос Турнетта, пригодился ли ему сверхчуткий микрофон.

– Да, очень даже пригодился, – рассеянно ответил Гор. – Благодарю вас. Он отлично сработал, и я ничего не упустил из интересовавшей меня беседы.

– И ты думаешь, эта беседа позволит тебе сделать ценный снимок?

Марсиаль использовал именно этот предлог, когда просил своего друга одолжить ему прибор. Он начал было отвечать тем же рассеянным тоном:

– Это не исключено. Я…

Но вдруг замолчал, словно ему в глаза ударил яркий свет. Обрывки смутных, еще только рождавшихся мыслей, которые кружились в его голове в течение вот уже нескольких дней, внезапно слились, как ему показалось, в единое, компактное и логически завершенное целое. И он закончил фразу с неожиданной горячностью, которая заставила старого Турнетта, узнавшего в интонации его голоса необычный молодой задор, словно эхо энтузиазма былых времен, приподнять голову и с удивлением посмотреть на него поверх очков.

– Кто знает, кто знает?

XIV

– Дорогая, я хотел тебя кое о чем спросить.

После просмотра авангардной пьесы в одном из залов Латинского квартала Ольга и Марсиаль Гор пешком возвращались в свой отель, выбирая маленькие пустынные улочки. В течение всего вечера оба они говорили очень мало. Марсиаль, погруженный в свои мысли, не замечал, что его подруга была еще более молчалива, чем обычно. Они касались самых банальных тем и обменялись всего лишь общими фразами о только что увиденной пьесе, сюжет которой он, занятый своими мыслями, вряд ли смог бы пересказать.

Именно в этот вечер он решил придать событиям новый импульс. Он должен был без промедления сделать новый шаг и, решаясь на него, испытывал не то чтобы угрызения совести, а скорее волнение, какое человек обычно чувствует в тот момент, когда основательно включается в новое дело и берет в свои руки до того бесхозно болтавшиеся поводья.

Его сомнения рассеялись вскоре после выхода из театра, и он, не откладывая дела в долгий ящик, начал осуществлять свой замысел, внезапно покинувший область подсознания, дабы принять в его голове более зримые очертания.

Нужен был, в общем-то, совсем небольшой толчок. И Гор сделал его с присущей ему ловкостью, придав, словно опытный лицедей, своему лицу соответствующее выражение.

– Дорогая, я хотел тебя кое о чем спросить.

– А я хотела тебе кое в чем признаться.

Он был настолько захвачен своей ролью, что не обратил внимания на слова Ольги.

– Прошу тебя, позволь сначала сказать мне. Понимаешь, я скоро собираюсь предпринять одно небольшое путешествие… о, совсем недалеко, на юг. Довольно приятная прогулка, сочетание работы и отдыха. Она займет недели две, не больше, причем позволит, скорее всего, воспользоваться благами средиземноморских пляжей.

– Ты, значит, хочешь покинуть меня?

– Это единственное, что меня мучает. Поэтому-то я и не решался говорить тебе об этом. Послушай, я не хочу никакой лжи между нами, даже самой маленькой. Ты знаешь, как я ценю свою свободу, и должен тебе признаться, что собирался ехать один.

– Тебе не надо извиняться. Я очень хорошо это понимаю. Я говорила тебе об этом тысячу раз.

– Да, ты само совершенство. Только вот сегодня… ну, в общем, с некоторого времени я чувствую, что вдали от тебя я буду несчастлив. Причем я должен тебе признаться и в том, что еще никогда не испытывал подобного чувства.

Что она могла ответить? Она сжала его руку и тихо прошептала:

– То же самое происходит со мной.

Великолепно отрепетированная вспышка радости осветила лицо Марсиаля.

– Правда? Тогда я осмелюсь. Я хотел тебя спросить: не сможешь ли ты поехать со мной?

Он остановился, чтобы сделать Ольге это предложение, выглядевшее скорее как просьба, и положил руку ей на плечо. Плечо слегка вздрогнуло, что явилось единственным признаком досады, вызванной этим приглашением. Было очевидно, что Ольга думала не о поездке на юг в обществе случайного любовника, а совсем о других вещах.

– Дорогой! Неужели это правда? Ты хотел взять меня с собой? Я была бы так счастлива!.. Но мне приходится думать о моей работе, – почти с отчаянием в голосе проговорила она.

– И в самом деле, – разочарованно пробормотал он. – Я так загорелся при мысли об этой поездке, что начисто забыл о твоей работе. А ты никак не сможешь оставить магазин?

– Когда ты должен ехать?

– Недели через две. Нужно тебе сказать, это от меня не зависит. Точную дату я узнаю на днях.

Она напустила на себя серьезный вид, покачала головой и, казалось, глубоко задумалась.

– Значит, отложить поездку на более поздний срок ты не можешь? Чтобы я сумела решить эту проблему за оставшееся время.

– Увы! Я повторяю, дата отъезда от меня нисколько не зависит.

– Ни в малейшей степени?

Он рассмеялся и ответил ей бодрым, веселым голосом:

– Ну посуди сама. Моя поездка тесным образом связана с перемещениями нашего президента.

Гор испытывал особое удовлетворение, играя с Ольгой, как кошка с мышкой. Не требовалось даже особой проницательности, чтобы почувствовать волнение, которое вызвало у нее изменение ситуации.

– Это связано с обещанием, данным мне славным Эрстом. Я иногда подсмеиваюсь над ним, и напрасно, ибо он – лучший из друзей. Было бы глупо с моей стороны упустить подобную возможность.

И он рассказал ей все то, что узнал от Эрста о задуманных Пьером Маларшем эскападах и о том, что телохранитель обещал позволить ему сделать необычный снимок главы государства, в одиночестве наслаждающегося свободой.

– Ты понимаешь, – заключил он, – в моем положении это неслыханная удача.

И чтобы добавить в свою роль еще несколько красочных штрихов, он, как и в разговоре с Эрстом, разыграл карту меланхолии.

– Иногда я так остро ощущаю свою физическую неполноценность! Быть вычеркнутым из списка членов корпорации, где когда-то числился одним из первых. Тебе этого не понять.

– Дорогой!

Она с волнующей непосредственностью обняла его. Он сделал вид, что вытирает выступившие на глазах слезы, и, энергично тряхнув головой, отстранил ее.

– Но я, конечно, понимаю, что ты не можешь оставить магазин. Я не такой уж эгоист. Обещаю, что буду думать о тебе каждый день.

Ольга снова прильнула к нему. Казалось, она только что приняла важное решение.

– Послушай, я сделаю невозможное. У меня есть подруга, которая обычно заменяет меня во время отпуска. Я завтра же позвоню ей.

– Ты сделаешь это?

– Ты же сам знаешь, что мне хочется этого еще больше, чем тебе! – воскликнула она, бросаясь к Марсиалю на шею и страстно целуя его. – И потом, я верю в предчувствия. Моя интуиция говорит мне, что я принесу тебе удачу, что я должна быть рядом с тобой, и это поможет тебе сделать поистине сенсационный снимок.

– Я тоже в это верю, – сказал он, возвращая ей поцелуй.

Они дошли до отеля, держась за руки. Теперь настал черед Ольги впасть в задумчивость. Несколько раз она пыталась что-то сказать, но тут же сдерживала себя. После долгих колебаний она наконец решилась:

– Дорогой, я уже сказала, когда мы вышли из театра, что хочу кое в чем признаться тебе.

Гор удивленно поднял голову. Поглощенный собственными хитроумными маневрами, он совершенно забыл о сказанных как бы невзначай словах своей подруги.

– Признаться?

– Да, признаться, и это очень серьезно. Я непременно должна все рассказать тебе сегодня. Мне нужно сделать это до того, как мы отправимся в поездку, которая, может быть, еще больше привяжет нас друг к другу. Я не вправе продолжать лгать тебе, пытаться быть той, кем я не являюсь. Я делаю это признание через силу, но иначе нельзя…

Признание? Это никоим образом не устраивало Марсиаля Гора. Какая муха ее укусила? Неужели она вот сейчас возьмет и все испортит? Неужели она, охваченная внезапными и необъяснимыми угрызениями совести, в одну секунду разрушит весь его прекрасный своей простотой план?

– Дело в том, что Пулен – это не настоящая моя фамилия и я вовсе не дочь провинциалов, как ты полагал до сих пор.

Как-то вечером она рассказала ему историю о родителях, умерших в нищете, вследствие чего она якобы приехала в Париж, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Тогда Гор слушал ее краем уха. Он прекрасно понимал, что все это было чистейшей выдумкой, догадываясь, что Пулен является ее вымышленной фамилией. Он был достаточно умен, чтобы разобраться в характере Ольги и без ее подсказки. Неужели она сейчас во всем признается и он вдруг окажется перед невыносимой альтернативой донести на нее или стать ее сообщником? Это полностью разрушало его стратегию, которая была ему особенно дорога, поскольку она была совсем простой и поскольку простоту он всегда считал самой прекрасной добродетелью. Этому нужно было помешать любой ценой.

– Дорогая, твоя фамилия мало что значит для меня, а твое прошлое еще меньше. Я ни о чем тебя не спрашиваю.

– Но я, я хочу, чтобы ты знал о моем происхождении всю правду.

Она настаивала! Раздраженный этим упорством, Марсиаль вновь попытался ее остановить, но Ольга продолжала говорить с той непреклонностью, какой она отличалась в некоторых ситуациях.

– Я этого хочу. На самом деле меня зовут Ольга Жардан. Жардан, это ничего тебе не говорит? Я вижу, ты начинаешь понимать.

Ему не понадобилось слишком напрягать память, чтобы вспомнить эту фамилию, красовавшуюся год назад на первых страницах всех газет.

– Жардан? Ты хочешь сказать, Пьер Жардан, этот…

– Гангстер. Пьер Жардан по кличке Пьеро Буржуа, – глухим голосом произнесла она. – Я его дочь. Мне нужно было тебе в этом признаться, даже если существует риск, что это оттолкнет тебя от меня.

Они подошли к отелю.

Он остановился недалеко от входа и молча посмотрел на Ольгу, освещенную льющимся из бара светом.

Пьер Жардан был гангстером минувшей эпохи. Из любопытства Марсиаль прочитал тогда его историю. Он припомнил, что в печати упоминалось о существовании дочери, а одна газета даже поместила ее детскую фотографию. Теперь он понял, почему лицо Ольги сразу показалось ему знакомым! Во время судебного процесса дочь оказалась одним из немногих аргументов защиты, и адвокат Жардана тщетно пытался его использовать. Отец всегда держал девушку вдали от своей преступной жизни и дал ей хорошее образование.

Сейчас Марсиаль полностью восстановил в памяти историю гангстера. Пьеру Жардану по прозвищу Буржуа в течение долгого времени удавалось ускользнуть от полиции. Совершив немало успешных налетов, он потом в течение нескольких лет вел себя спокойно и жил мирно, как удалившийся от дел буржуа – отсюда и его кличка. Но однажды, движимый тоской по былым подвигам или, возможно, подталкиваемый потребностью в деньгах, он ввязался в свою последнюю авантюру, оказавшуюся для него роковой.

Во время вооруженного ограбления он стрелял в инспектора полиции и смертельно ранил его. На суде по этому поводу вспыхнули довольно бурные дебаты, поскольку Жардан утверждал, что сам он стрелял в воздух, а убийство совершил его сообщник, который убежал с места преступления. Это утверждение старого гангстера не было лишено правдоподобия, но так как убийство полицейского произошло после ряда других подобных преступлений, авторы которых избежали наказания, оно не могло остаться безнаказанным. И Жардан был приговорен к смертной казни.

Его казнили несколько месяцев спустя, после того как была отклонена его просьба о помиловании… Боже мой! Марсиаль Гор вдруг все понял. Прошение гангстера о помиловании было отклонено главой государства! А главой государства был уже Пьер Маларш, только что пришедший тогда к власти. Внезапно фотограф понял побудительные мотивы своей любовницы – ненависть и жажду мести.

Он ощутил нечто, похожее на облегчение. Это были вполне объяснимые и понятные мотивы. В течение последнего времени он испытывал по отношению к своей подруге если не любовь, то искреннее уважение. Он восхищался ее умом, и ему было бы чрезвычайно неприятно узнать, что Ольга руководствовалась всего лишь какими-нибудь жалкими политическими мотивами, как этот болван Вервей. Тогда бы он не испытывал к ней ничего, кроме презрения.

Ему не нужно было заставлять себя, чтобы, прикоснувшись к руке своей любовницы, дать почувствовать ей дружеское участие, которое не может оставить равнодушной ни одну женщину.

– И это все? Это и есть твое серьезное признание?

Это было все. Он вздохнул свободнее. Это было действительно все: она вовсе не собиралась заходить дальше на пути своих признаний. Дело обстояло именно так.

– Я тебе повторяю, и ты должна мне поверить. То, что ты мне рассказала, абсолютно ничего не меняет между нами. Меня ни в коей мере не интересует ни твое прошлое, ни тем более прошлое твоего отца.

Она бросилась к нему в объятия и прижала свое мокрое от слез лицо к его лицу.

– Ты самый лучший человек на свете!.. Все теперь осталось в прошлом. В прошлом, которое внушает мне ужас, и я делаю все возможное, чтобы забыть его. С тех пор как я знаю тебя, мне это почти удалось.

Они оба искусно и с такой изощренностью перемешивали истину с ложью, что последняя казалась правдой. Только что сделанное Ольгой признание, подлинность которого легко было проверить и которое поэтому не могло быть поставлено под сомнение, явилось новым доказательством ее умения быть на высоте в любой ситуации. Гор как-то сказал Ольге, что раньше уже где-то видел ее лицо. Должно быть, Ольга, поразмыслив, решила, что она рискует пробудить подозрительность фотографа, если он сам узнает ее настоящую фамилию. Она избежала этой опасности с помощью такого вот простодушного признания.

– Мы больше не будем к этому возвращаться, – сказал Марсиаль.

Они вошли в отель. Он стал настоятельно просить ее провести всю ночь в его номере, что нарушало заведенный ими порядок. Она согласилась и, ложась к нему в постель, сказала, что делает это с тем большим удовольствием, что в ближайшие дни ей не удастся встречаться с ним так часто, как ей хотелось бы.

– Я буду очень занята на работе. Надо перед отъездом уладить все дела и ввести сменщицу в курс дела… потому что, мой дорогой, это решено, я еду с тобой. Ничто не может мне помешать. Мы проведем вместе чудесные каникулы.

Лаская Ольгу с пылом любовника, забывшего обо всем на свете, охваченного лишь своей страстью к возлюбленной, отвечающей ему взаимностью, Гор подумал, что поступил вполне правильно, возвратив Турнетту его не слишком деликатный аппарат.

У него не было больше необходимости подслушивать. Довольно бессмысленно заниматься беседами, которые Ольга будет вести с Вервеем завтра и в последующие дни. Ведь она, разумеется, именно для этого хотела освободиться от Марсиаля. Двух недель им как раз хватит для выработки нового плана.

Более чем бессмысленно. Ибо теперь уже самому Гору предстояло подсказывать им, как следует поступать, а слова, которыми при встречах будут обмениваться заговорщики, станут просто отголоском его тонких доверительных сообщений Ольге. Будоражившая его сознание мысль о том, что теперь он сам станет направлять события, придала в эту ночь его ласкам особую пикантность, и, непривычно затянув любовные забавы, он, измученный, заснул в объятиях Ольги с горделивым ощущением своей власти, странным образом смешанным со сладострастным удовлетворением.

Часть вторая

I

Сопровождаемые официальной свитой, окруженные охранниками, Пьер Маларш и его молодая жена путешествовали по стране, совершенно не подозревая о том, что следом за ними движется тайный эскорт людей, которых нимало не интересуют ни торжественные приемы, ни произносимые на них речи, людей, обуреваемых неистовыми страстями и неодолимыми желаниями. Что касается Марсиаля Гора, то он жил в постоянном напряжении, испытывая попеременно надежду либо неуверенность, и все это напоминало ему время его наполненной приключениями молодости. Он чувствовал головокружение оттого, что держит в своей руке целый пучок нитей хитроумных интриг. Он представлял себя в роли некоего демиурга, который упорядочивает смутный хаос стихий, направляя их к цели, не видимой никому, кроме него самого.

Он с Ольгой двинулся в путь на машине, то обгоняя президентский кортеж, то отставая от него на несколько часов, чтобы избежать толчеи, но стараясь не терять его из виду надолго, поскольку он опасался, как бы не произошел в их отсутствие какой-нибудь инцидент. Ольга, похоже, оценила подобную тактику, и иногда они вроде бы совсем беспричинно улыбались, глядя друг на друга, как двое влюбленных, для которых перипетии путешествия оказываются лишь поводом для все новых и новых приливов очарования и нежности. Порой удовольствие, которое Марсиаль получал в обществе своей любовницы, казалось, делало это путешествие счастливым сочетанием деловой поездки с увеселительной прогулкой, напоминавшей турне самого президента.

Развлекаясь, они отнюдь не забывали о главной цели своей экспедиции, но она была по-прежнему впереди. Порой Гор делал несколько снимков на каком-нибудь официальном приеме – просто, чтобы не утратить остроту глаза. Эти снимки не имели никакой ценности. Первые ряды занимали местные фотографы. Ему же, как дал понять своему другу Эрст, предстояло потрудиться всерьез на юге. Когда кортеж делал остановки, Эрст, уставший от снова навалившейся на него работы, случалось, заходил вечером к Марсиалю выпить стаканчик, развеяться и хоть на время позабыть о своих проблемах.

Марсиаль Гор, однако, позаботился о том, чтобы охранник ничего не узнал не только о его близости с Ольгой, но даже о самом ее существовании. В отелях они всегда останавливались в разных номерах.

– Ты понимаешь, информация, которую он должен мне передать, строго конфиденциальна. Если бы он узнал, что в моей жизни есть женщина, то не был бы со мной таким доверчивым.

– Я прекрасно это понимаю. И никогда бы не простила себе, если бы из-за меня ты упустил подходящий случай.

В целях большей безопасности они решили спать каждый в своем номере. Марсиаль со вздохом попросил Ольгу об этой жертве.

– Эрст уверен, что я живу один. Он может зайти ко мне в любое время.

Она согласилась, скрыв под еще более горестным, чем у него, вздохом, удовлетворение, которое доставило ей такое решение. У фотографа, разумеется, имелась еще одна не менее важная причина, чтобы предоставить Ольге большую свободу. Разве можно было лишить ее возможности общаться с Вервеем? Вервей должен был как можно быстрее получать информацию, которую передавал своему другу Эрст. Так случилось однажды, в самом начале поездки, когда президент выразил желание совершить тайную прогулку. Тогда Гор, рассказав все Ольге, ушел пораньше к себе в номер под предлогом, что у него болит голова, и после того, как услышал скрип открываемой в соседнем номере двери, а затем тихие шаги Ольги, отправившейся на тайную встречу, успокоенный заснул. Правда, на следующий день прогулка была отменена, и он постарался таким же образом поставить заговорщиков об этом в известность.

Расчетливый ум фотографа не упускал ни единой детали. Марсиаль всегда заблаговременно сообщал Ольге название отеля и номера забронированных им комнат, с тем чтобы облегчить контакт между конспираторами. Он был рад, когда обнаружил, что сообщники нашли более безопасный способ связи, чем телефон, вызывавший теперь у Марсиаля некоторые опасения. Довольно быстро он обратил внимание на одну деталь: когда он собирался провести весь вечер с Ольгой, оказывался откинутым левый ставень ее окна, когда же он рано уходил от нее, – правый ставень. Ребяческая радость, которую он испытывал от таких открытий, помогала ему укрощать свое нетерпение.

Вервей, конечно же, входил в тайную свиту Пьера Маларша, и Марсиаль Гор знал это. К тому же он весьма отчетливо представлял себе претензии этого заговорщика. Вервей считал себя высшим существом, посланным самой Судьбой, дабы изменить ход истории. Ну а фотограф смотрел на него как на простую марионетку в его, Марсиаля Гора, руках.

А какую роль играла Ольга в этой комедии? Была ли она еще одной марионеткой, нити которой тоже тянулись к его пальцам? Разумеется. И все же он ставил свою спутницу на много ступеней выше ее жалкого сообщника. Делая вид, что выполняет приказы Вервея, она сама пользовалась им как примитивным роботом. Она манипулировала им в той же мере, как и Марсиаль, используя фанатизм и глупость «руководителя» для осуществления своей мести. Гор не одобрял ее действий, но и не осуждал, считая, что ее резоны в интеллектуальном отношении стоят на порядок выше нелепых политических мотивировок Вервея. Он все больше и больше проникался уважением к Ольге. Иногда Марсиаль даже чувствовал в себе некую своеобразную духовную общность с ней, считая их союз неким братством незаурядных умов, стоящих выше мелочных забот остального человечества.

С тех пор как она назвала ему свою настоящую фамилию, Марсиаль был счастлив оттого, что ему больше не нужно задавать себе вопросы относительно ее роли во всей этой истории. Тем не менее у него оставались некоторые сомнения в том, что же в конечном счете побудило дочку гангстера сделать это признание. Была ли то разумная осторожность или же просто минутная слабость? Временами эти мысли не давали ему покоя. Всегда ли его подруга была начеку или иногда, лежа рядом с ним, все-таки испытывала соблазн искренности? И Гор приходил к выводу, что последнее предположение маловероятно.

Ему случалось спрашивать себя, действительно ли она не понимает, что он разыгрывает комедию? Не считает ли она его кем-то вроде сообщника, заключившего с ней негласный союз? После недолгого размышления он прогонял все сомнения прочь, с гордостью считая, что это абсолютно невозможно. Игра, которую он вел, не могла быть понята ни одним существом ни на земле, ни на небесах. Быть может, его сумел бы раскусить старый Турнетт, но Турнетта никак нельзя было отнести ни к земным существам, ни, тем более, к небесным духам.

II

Среди забот Марсиаля, время от времени нарушавших безмятежность путешествия, главной была забота о безопасности Вервея, который являлся одной из ключевых фигур его плана. Зная, какой это пустой человек, фотограф порой терзался страхом, что он совершит какой-нибудь промах и привлечет к себе внимание полиции.

Эрст усугубил его беспокойство, когда после службы присоединился к своему другу в кафе города Баланса, явившегося одним из этапов путешествия президента. Телохранитель выглядел мрачным и озабоченным. Когда же Гор поинтересовался, нет ли у него каких-нибудь неприятностей, тот раздраженно пожал плечами:

– Неприятности по-прежнему все те же самые, и они будут длиться до тех пор, пока не кончится эта поездка, во время которой Маларш умудряется подставляться каждый день. Сейчас мы совсем с ног сбились из-за дела со строительными лесами, о котором тебе хорошо известно… точнее говоря, из-за последствий этого дела.

– Что? – воскликнул встревоженно Марсиаль. – Расследование увенчалось успехом?

– Оно не увенчалось арестом виновных или подозреваемых, но, насколько мне известно, – ведь служба, которая ими занимается, не сообщает мне обо всех достигнутых результатах, – следствие выявило некоторые тревожные факты. Владелец дома так и не вернулся, и теперь совершенно очевидно, что ему платила какая-то очень опасная подрывная организация. Похоже, есть уже доказательства того, что существовал план покушения в день бракосочетания, от которого отказались, когда полиция занялась этим домом… А это значит, что акция просто отложена.

– Удалось ли установить имена? – как бы невзначай спросил Гор.

– Меня бы это не удивило. Знаю только, что нам предписано удвоить бдительность и что с завтрашнего дня полиция начнет осуществлять строгую проверку во всех гостиницах тех городов, где останавливается президент. Все жильцы, чья личность окажется менее чистой, чем родниковая вода, и чье присутствие будет выглядеть не слишком оправданным, станут объектами очень серьезного наблюдения. Будут приняты надлежащие меры, вплоть до внезапных обысков багажа одиноких мужчин.

– Одиноких мужчин?

– Я тебе повторяю, что я не в курсе всех деталей, но, кажется, соответствующие службы располагают данными о том, что опасность будет исходить от потенциального убийцы, действующего в одиночку.

Услышав это, фотограф почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Сославшись на плохое самочувствие, он вскоре покинул Эрста, хотя друзья и предполагали провести вместе весь вечер. Марсиаль начал лихорадочно разыскивать Ольгу. Он нашел ее только спустя два часа: воспользовавшись дарованной ей свободой, она куда-то уходила из отеля, и все это время его не оставляло чувство тревоги. Кроме того, он с беспокойством обдумывал, как бы это поделикатнее, не выдавая себя, предупредить свою подругу.

Его гибкий ум нашел простое решение проблемы, едва он увидел Ольгу. Сократив привычные ласки, ибо ситуация требовала срочных мер, Марсиаль воскликнул шутливым тоном:

– Знаешь, а тебе повезло, что ты не мужчина!

– Почему?

– Потому что тайная полиция, которая повсюду видит убийц, собирается объявить войну всем лицам мужского пола, путешествующим без сопровождающих.

И он безо всяких обиняков повторил ей слова Эрста, особо подчеркнув, что начиная со следующего дня будут производиться обыски. С самого начала путешествия Марсиаля особенно тревожило одно обстоятельство, а сообщение охранника сделало это его беспокойство невыносимым. Не приходилось сомневаться в том, что в багаже Вервея находится винтовка с оптическим прицелом, которой тот намеревался воспользоваться в день бракосочетания, а потом наверняка сохранил ее до более удобного случая. Марсиаль надеялся, что этот дурак догадался запастись документами, обеспечивающими ему хорошее прикрытие, однако при обыске могла подвести любая случайность.

Он рассматривал эту опасность со всех сторон, допуская даже возможность передачи винтовки на хранение ему, Марсиалю. Хорошо упакованная, она превратилась бы в безобидный сверток (Эрст предусмотрительно снабдил Гора нужными бумагами, чтобы он был вне подозрений). Отказаться от этого плана ему пришлось не только из-за того, что столь сложную операцию было бы весьма трудно осуществить, сохранив видимость своей непричастности и никак не выдав свои намерения. Его гибкий ум скорее всего сумел бы найти способ убедить Ольгу передать ему слишком обременительный для нее багаж. Нет, отказался он от этой идеи прежде всего потому, что подобное сотрудничество, как ему показалось, противоречило бы принципу нейтралитета, верность которому он желал сохранить и который в изложении старого Турнетта звучал так: фотограф должен быть беспристрастным.

В результате Марсиаль ограничился тем, что сказал в заключение таким же шутливым тоном, какой ему удалось выдержать в течение всей беседы:

– Значит, вот что можно посоветовать убийцам. Если они хотят получить шанс довести свое дело до конца, то не должны селиться в отелях того города, где останавливается президент.

Совет, выраженный в такой форме, нельзя было назвать гениальным ходом. Получилось как-то слишком откровенно, слишком прямолинейно, даже несмотря на насмешливый тон, но сложившаяся ситуация не допускала проволочек.

Сформулировав подобную рекомендацию, он дал Ольге возможность подыскать подходящий предлог и уйти пораньше, чем она быстро воспользовалась, не потеряв своего обычного присутствия духа. Подходя к своей комнате, Гор улыбнулся, услышав легкий шум, который означал, что его подруга откинула ставень окна. Много позже, уже погасив свет и укрывшись за опущенными жалюзи, он снова услышал шум, исходивший из соседнего номера, и увидел, как из окна выпал на улицу листок бумаги. Конечно же, это была второпях написанная записка, которую тут же подобрал какой-то прохожий, прежде чем раствориться в темноте.

Гор заметил у прохожего бороду, но без труда узнал походку Вервея и раздраженно пожал плечами. Что за сумасбродные выходки: вздумал гримироваться, чтобы поиграть в конспиратора! Пожалуй, это лучший способ привлечь к себе внимание. Каких еще эксцентричных поступков можно было ждать от Вервея? Впрочем, хорошо было уже то, что его все-таки удалось предупредить об опасности. Оставалось лишь надеяться, что он будет держаться подальше от своих врагов. Марсиаль Гор имел полное право считать, что он, со своей стороны, сделал для защиты Вервея все от него зависящее.

III

Телефонный звонок вдруг нарушил тишину, когда Марсиаль и Ольга отдыхали, лежа под вечер на смятой постели. Несколько часов назад они прибыли в Марсель. Маларш собирался, живя в этом городе, посещать с краткими визитами юго-восточные департаменты.

– Надеюсь, это Эрст, – пробормотал фотограф. – Он уже три дня не давал о себе знать, и только ему одному известен мой здешний адрес.

Это и в самом деле был Эрст. По голосу чувствовалось, что нервы его напряжены. Он спросил Марсиаля, не сможет ли тот встретиться с ним сегодня же вечером.

– Конечно! Это важно? Я хочу сказать: важно для меня.

– Эгоист. Думаю, что да. Но мне хотелось бы попросить тебя еще об одной услуге.

– Приходи в отель, когда захочешь.

– Я зайду через полчаса. Можно подняться к тебе в номер? То, что я тебе скажу, не нуждается в лишних ушах.

Марсиаль, чувствуя, как забилось его сердце, бросил взгляд на Ольгу, сделавшую вид, что не слушает.

– Жду.

Он положил трубку и повернулся к ней.

– Дорогая, искренне сожалею, но тебе придется переместиться к себе в номер. Сюда скоро придет Эрст.

Она вскочила с постели и поспешно собрала свою одежду.

– Эрст? Может быть, он сообщит тебе что-нибудь интересное.

– Надеюсь. Он хочет поговорить со мной конфиденциально.

Бросив вещи в свой номер, сообщавшийся с номером Марсиаля, Ольга быстро застелила постель, приоткрыла окно, чтобы развеять легкий запах собственных духов, и проверила, не осталось ли в комнате каких-либо следов ее присутствия. Она ведь так же, как и Гор, стремилась к тому, чтобы у Эрста не возникало и мысли о ее существовании. Убедившись, что в комнате царит полный порядок, она пылко обняла фотографа.

– Убегаю. Если ты куда-нибудь с ним пойдешь, постучи ко мне в дверь, когда вернешься, даже если будет очень поздно. Я была бы рада, если бы это оказался тот случай, которого ты так ждешь.

– Постучу непременно.

Ольга ушла, и каждый из них со своей стороны закрыл на задвижку дверь, соединявшую их смежные номера. Когда Эрст появился, Марсиаль заметил, что телохранитель выглядит уставшим и что под глазами у него круги.

– Ну рассказывай, как обстоят дела?

Охранник сразу попросил что-нибудь выпить и не произнес ни слова, пока не опорожнил свой стакан.

– Дела обстоят очень просто. Если эта поездка продлится еще две недели, я впаду в нервную депрессию.

– Так тяжело? А вот он показался мне, правда, видел я его всего два раза, да и то издали, он показался мне весьма расслабленным.

– Он! – взревел Эрст. – Расслабленный? Не то слово! Он человек не только расслабленный, но и абсолютно безответственный. Он буквально все свое время проводит в толпе. Ускользает от нас, как угорь. И это вовсе никакая не храбрость, это, я повторяю тебе, полная безответственность, вот что это такое. Он даже не отдает себе отчета в том, какой опасности он подвергается.

– Может, ты принимаешь чересчур близко к сердцу свою работу? Ты, часом, не преувеличиваешь все эти опасности? Какие-нибудь новые основания для тревоги? История со строительными лесами?

– С этой стороны ничего нового. Кажется, расследование топчется на месте.

– Ну вот! В общем, одни только смутные подозрения. Поездка-то проходит без сучка и задоринки. Если судить по тому, что я видел собственными глазами, президенту везде оказывают восторженный прием. Несколько случайных неодобрительных выкриков сразу же потонули в шуме аплодисментов. Лично я убежден: его враги поняли, что партия проиграна, пали духом и попрятались кто куда.

– Это ты так думаешь, – проворчал Эрст. – Я знаю, таково официальное мнение, которое старательно поддерживается и его сторонниками, и его противниками… Ну так вот, могу под большим секретом кое-что тебе сообщить, если ты пообещаешь мне никому об этом не рассказывать, поскольку Маларш не хочет предавать инцидент огласке. Он считает, что это нанесет ущерб его растущей популярности. Все дело в том, что попытка убить его уже была.

– Как?

Марсиаль Гор почувствовал, что бледнеет, и яростно взмахнул рукой.

– А вот так. Это произошло в Авиньоне. Но покушение было плохо подготовлено… Его замыслил какой-то фанатик, сумасшедший или полусумасшедший, у которого не было никаких шансов преуспеть в своем деле. Нам, охранникам, даже не пришлось вмешиваться… Его поймал один полицейский инспектор, заметив револьвер, плохо замаскированный под габардиновым плащом. Револьвер оказался заряженным. Инцидент прошел незамеченным. И тем не менее он стоял в каких-нибудь десяти метрах от Маларша, когда его арестовали. Он уже доставал свое оружие.

– Его имя известно?

– Какой-то Аралидес, или что-то в этом роде; во всяком случае, грек. А почему тебя интересует его имя?

– Меня? Да оно, в общем-то, меня не интересует, – ответил Марсиаль, стараясь скрыть охватившее его волнение.

– По всей вероятности, речь идет о слегка неуравновешенном одиночке. Но даже один этот факт должен тебя убедить, что у меня есть веские причины спать лишь вполуха.

– Но боже мой!..

Марсиаль Гор чувствовал, как на него накатывает не поддающаяся контролю ярость, и ему пришлось вцепиться в ручки кресла, чтобы скрыть дрожание рук. Ему вдруг показалось, будто против него составил заговор некий таинственный легион дураков и фанатиков, которые стараются воспрепятствовать осуществлению его планов.

– Боже мой! А куда же смотрят ваши службы безопасности? Нельзя же пускать опасных психопатов бегать по улицам в дни президентского визита!

Эрст, похоже, расценил это замечание и тон, которым оно было сделано, как критику в свой адрес и стал оправдываться.

– Успокойся. Мы помним о них. К сожалению, не все же полусумасшедшие состоят на учете. В конце концов, мы не такие уж неуклюжие, раз этого типа своевременно схватили.

– Своевременно? В самый последний момент! Ты считаешь это нормальным? Ты сказал, что он находился всего в десяти метрах от президента!

Гор никак не мог успокоиться, и, ослепленный гневом, он все яростнее обвинял телохранителей в непрофессионализме. Казалось, безопасность президента заботила фотографа в эту минуту едва ли не больше, чем несчастного Эрста.

– Да он ведь сам сует нам палки в колеса, – оправдывался сконфуженный охранник. – Он буквально поминутно ломает наши тщательно составленные планы, сводя на нет все предосторожности. А его легкомысленная жена ведет себя еще хуже, чем он… Как-то на днях взяла да и отправилась с ним на улицу в девять утра, хотя выход был предусмотрен на десять часов… Это было настоящее бегство. Вдвоем, без охраны, под ручку, как двое влюбленных, только что в темных очках… Глупое ребячество!

– Ребячество? Тебе это кажется ребячеством? Я бы назвал это скорее безумием, – со вновь вспыхнувшим возмущением закричал Марсиаль Гор. – А ты, в чьи обязанности входит следить за каждым его шагом, ты позволяешь ему совершать такие безумные поступки! А кроме того, ты клялся, что предупредишь меня, если представится случай…

– Говорю же тебе, что я и сам ничего не знал об этом. Он никого не поставил в известность. Похоже, прихоть внезапно зародилась в ее птичьих мозгах, и Маларш, как мальчишка, позволил себя увлечь… Они провели на улице четверть часа, гуляя, рассматривая витрины, играя, видите ли, в иностранных туристов. Ты представляешь! К счастью, никто их не узнал. Иногда удаются самые большие безумства. Это его камердинер предупредил меня… Когда он вернулся, я попросил у него, у Пьера Маларша, президента Республики, личной аудиенции. И он принял меня. Вид у него был смущенный. Мне было плевать на этикет, и я был почти в ярости…

– Было от чего, – пробурчал фотограф. – На твоем месте я пригрозил бы отставкой.

– Приблизительно это я и сделал. Жаль, что ты не видел эту сцену. Он отдавал себе отчет в том, что набедокурил. Уверяю тебя, у него был вид провинившегося школьника-прогульщика. Вот. Только я не могу долго на него сердиться. Я искренне люблю его и пытаюсь поставить себя на его место… В конце концов, он пообещал мне больше так не делать, по крайней мере, не предупредив меня заранее.

– Это уж самый минимум, – заметил Гор более спокойным, но все еще довольно сухим тоном.

– …Поскольку он все-таки намеревается повторить то же самое, причем в очень скором времени. Именно об этом я и хотел тебе сообщить; ведь, что бы ты ни говорил, я не забываю о своих обещаниях. На этот раз речь пойдет о серьезной эскападе, которая продлится целый день. Поскольку Маларш не может сам с этим справиться, он не только предупредил папашу Эрста, но и поручил ему все организовать. Можешь себе представить, чем мне приходится заниматься. Причем я вовсе не уверен, что эта откровенность с его стороны так уж должна меня радовать. Если что-то случится, то мне от этого доверия будет еще хуже. Увы, но дела обстоят именно так. В общем, мне поручена деликатная миссия организовать президенту настоящие «каникулы» на один день, который он проведет на берегу моря, в тихом месте, где они смогут спокойно ворковать, Маларш и его молодица… а мы, «гориллы», должны будем находиться настолько далеко от них, чтобы они нас не могли ни видеть, ни слышать, ни чувствовать у себя за спиной. Видишь, что получается!.. Кажется, она нас возненавидела.

– Спасибо, что ты сообщил мне, – сказал уже спокойно Марсиаль, украдкой бросая взгляд на дверь, ведущую в смежный номер. – И когда же состоится эта прогулка? И где?

– Когда? Это я могу сказать тебе прямо сейчас. В следующую среду. Это единственный свободный день в его программе. Предполагается, что в этот день Маларш будет отдыхать в отдаленном поместье, но на самом деле он прибудет туда только вечером…

– Прекрасно, – с облегчением вздохнул Марсиаль Гор. – Значит, у меня будет пять дней на подготовку.

– …Где? Я еще не знаю и хочу в связи с этим попросить тебя об одной услуге.

– Что я могу сделать? – спросил фотограф, начиная понимать, куда клонит его друг, и весь напрягся в ожидании для себя новых, богатых возможностей.

– Дело вот в чем. Президент очень любезен, но у меня нет времени этим заниматься. Я не могу бегать по пляжам и одновременно не спускать с него глаз. С другой стороны, я не хочу просить помощи у полицейских. Они еще, чего доброго, стали бы упрямиться, а тайное стало бы явным. И тут я подумал о тебе…

– Обо мне, – в каком-то экстазе пробормотал Марсиаль, – обо мне?

– Да. В конце концов, ты же заинтересован в этой прогулке. У тебя нет других дел, и я знаю, что могу рассчитывать на твое умение хранить тайну. Можешь ли ты не в службу, а в дружбу провести небольшую разведку на берегу моря и подыскать там уголок, который удовлетворил бы всех: молодых, желающих приятно провести время, меня, озабоченного вопросами их безопасности, и, в довершение ко всему, раз ты теперь в курсе всех дел, тебя, чтобы ты мог сделать снимок, о котором мечтаешь. Чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к выводу, что такая работа тебе по силам. А ты что скажешь?

– Я согласен, – сказал Марсиаль, пытаясь хоть немного скрыть охвативший его энтузиазм. – Соглашаюсь с радостью, поскольку ты даже не представляешь себе, насколько важно для фотографа иметь возможность самому выбрать место для съемки.

IV

Вот так и получилось, что на следующий день Марсиаль Гор отправился на поиски пляжа, который должен был удовлетворить множеству требований. И, разумеется, он попросил Ольгу сопровождать его. Мнение Ольги в этой деликатной миссии было на вес золота.

Она не заставила себя упрашивать, и радость, светившаяся утром в ее глазах, отнюдь не была притворной. Она могла лишь благодарить провидение за неожиданное предложение Эрста. Марсиаль тоже был недалек от мысли, что идея охранника имеет небесное происхождение, и в таком состоянии радостного возбуждения они вдвоем отправились к морю.

Накануне Гор, не теряя времени, поспешил ввести подругу в курс последних событий. Когда, проводив Эрста, он вернулся в отель, она лежала в постели, но еще не спала.

– Представляешь, я сам буду выбирать место для съемки! Это, Ольга, будет сенсационная фотография. Только подумай… у меня все козыри. Сюжет: глава государства вместе со своей любимой отдыхают на пустынном пляже, а фон… Мне нужно найти чудесное местечко! – воскликнул Марсиаль в порыве романтического энтузиазма. – А фоном должна стать какая-нибудь бухточка. Это то, что нужно, я уже вижу ее: бухточка, врезающаяся в скалы, и на заднем плане – покрытые соснами склоны, все залито светом, свет повсюду, свет, озаряющий великолепие Средиземноморья и Прованса.

– Ты прав, – приглушенно сказала она голосом, как бы приправленным волнением, передавшимся ей от любовника. – Прекрасный фон, достойный самой сцены. Я тоже вижу ее, эту бухточку. Она существует. И мы найдем ее.

Весь во власти переполнявших его чувств, Гор сел на край кровати и, напрягая мускулы, оперся на сжатые кулаки, склонившись над телом своей любовницы. Марсиаля восхищало то, что она так хорошо поняла его, и он улавливал в расширенных зрачках ее глаз восторг, равный его восторгу. В эту минуту его сознание не отягчалось ни единой задней мыслью, и они надолго слились в некоем подобии экстаза.

Гор осторожно вел свою машину, специально переоборудованную под его поврежденную ногу, заставляя себя не слишком нажимать на газ. Он испытывал чувства, какие должна испытывать породистая ищейка, бегущая по следу благородной дичи. Они проехали марсельский пляж и пляжи окружавших город деревень, даже не посмотрев в их сторону. Песок на этих пляжах выглядел непривлекательно, и к тому же, хотя сезон едва начался, там было уже немало купальщиков.

– Слишком много народу и слишком банальный пейзаж. Вид с почтовой открытки, – отрезал фотограф. – Это совсем не те места, которые могли бы понравиться Маларшу, ищущему уюта и живописности.

Ольга, без малейших колебаний, поддержала его.

– К тому же я не вижу здесь никакого укрытия, откуда можно было бы спокойно фотографировать, – с оттенком беспокойства добавила она.

Марсиаль с нежностью посмотрел на нее и, продолжая вести машину, не смог удержаться, чтобы не коснуться ее щеки беглым поцелуем.

– У нас с тобой полное согласие, дорогая. Конечно же, это типичное не то.

Но вскоре пейзаж изменился, и, когда они выехали на новую дорогу, перед ними открылись чудесные виды побережья. Эта дорога, ведущая к небольшим бухтам, была построена всего несколько месяцев назад, когда после бесчисленных пререканий удалось устранить препоны, чинимые владельцами деревенских домиков, опасавшихся, как бы она не нарушила их покой, открыв моторизованным туристам путь, которым раньше пользовались лишь самые предприимчивые экскурсанты. Идущая вдоль побережья дорога изобиловала многочисленными поворотами, прокладывая себе путь по крутым белым скалистым откосам, поросшим соснами и кое-где разделенным бухточками.

Они несколько раз останавливались и осматривали такого рода гавани, но не смогли найти ничего, что в полной мере отвечало бы их жажде совершенства. Наконец они сделали остановку над одной довольно большой бухтой. Красота этого места потрясла их, и, обменявшись долгим взглядом, они свернули на боковую дорогу, ведущую туда, а потом вышли из машины и отправились пешком, чтобы внимательно осмотреть бухту, неоспоримые преимущества которой бросались в глаза. В глубине залива виднелось несколько рыбацких домиков, возвышавшихся над неким подобием порта, где стояли на якоре два или три рыбацких баркаса и лодка для прогулки. Небрежно пробитая в граните дорожка уводила в сторону от деревушки, ни одного обитателя которой не попалось им на глаза, и шла к бухточке, где прозрачная вода, накатывавшаяся на полукруг белого песка, не могла не соблазнить любителей купания. Они сели на камень и начали тщательный осмотр местности.

– Пожалуй, здесь не так уж плохо, – сказала наконец Ольга, бросив на своего спутника вопросительный взгляд.

– Здесь не так уж плохо, – тихо повторил он.

Трудно было бы остаться равнодушным к восхитительной красоте пейзажа. И все же Марсиалю послышалась какая-то сдержанность в словах Ольги, мнение которой он высоко ценил. Сам он еще не принял решения.

Он надолго умолк, охваченный каким-то неприятным, непонятно откуда возникшим беспокойством. Он видел, что все вокруг изобилует деталями, которые помогут создать шедевр, и чувствовал нутром, что глаза не обманывают его. Он горел желанием приняться за работу, но его терзал страх оказаться жертвой иллюзии, страх перед окончательным выбором, который уже не позволит ему свернуть с наезженной колеи, даже если вдруг появится еще более интересный вариант. В течение этих бесконечных минут Гор испытал все страдания, претерпел все муки художника-творца.

В его голове беспрестанно звучали фразы, которые в период ученичества тысячу раз повторял ему Турнетт. «Фотограф должен уметь заранее создавать в своем мозгу полную панораму окончательного снимка…» «Нельзя забывать о том, что камера автоматически воспроизводит все детали, и какие-то из них, незаметные человеческому глазу на натуре, могут впоследствии чудовищным образом выпятиться на фотографии и непоправимо испортить ее».

Особенно важно было представить себе сюжет съемки и мысленно разместить его в кадре. Он долго обдумывал этот сюжет, верный своему правилу отдавать предпочтение целому перед частностями. Без особых усилий фотограф мысленно увидел на песке влюбленную пару, представил себе Маларша и его молодую спутницу, лежащих рядом, расслабившихся, жадно вдыхающих свежий воздух, полных отчаянной решимости получить максимальное наслаждение от нескольких часов свободы.

Именно в этот момент, пользуясь их неподвижностью, Вервей должен будет прицелиться. Где спрячется убийца? Несомненно, на опушке вот этой сосновой рощи, где он сможет найти себе подходящее укрытие среди скал; но никак не ближе. Расстояние составляло немногим менее ста метров, и это обстоятельство рождало у Марсиаля сомнения, которые он уже испытывал, изучая дом со строительными лесами. Хотя Вервей и утверждал, что на таком расстоянии он уверен в себе, принимать за истину эти утверждения, зная о его невыносимом фатовстве, было нельзя. Гор интуитивно чувствовал, что то же очень беспокоит и Ольгу, которая, вероятно, еще лучше, чем он, знала возможности своего сообщника. Их взгляды встретились, и Марсиаль без труда прочел в глазах своей подруги то же невысказанное беспокойство, какое он различил в ее тоне, когда она говорила, что здесь не так уж плохо. А спросить ее прямо, без обиняков, что она думает по этому поводу, Гор не мог. Это противоречило его внутренним установкам.

Он повторил сквозь зубы: «Да, здесь не так уж плохо», словно хотел убедить в этом самого себя. В конце концов, на расстоянии менее ста метров имелись достаточно большие шансы на успех. Фотограф постарался унять свое беспокойство и переключиться на другие темы. Он и так уделил немало внимания чужим проблемам. Право, его никак нельзя было обвинить в эгоизме. Пора было, наконец, подумать и о своем собственном месте, о наилучшей позиции для съемки.

Здесь у него был кое-какой выбор. Они с Эрстом договорились о том, что он не будет пытаться укрыться среди скал (трудно играть роль горной серны с поврежденной ногой). Он заранее расположится в палатке, подобно туристу-одиночке, каких часто можно встретить на побережье, даже в самых пустынных уголках. Притворившись спящим, он, оставаясь невидимым, сможет в этом укрытии спокойно манипулировать своей аппаратурой. Тщательно осмотрев местность, Марсиаль решил, что поставит палатку выше пляжа, чтобы находиться как бы над сценой. На первый взгляд это было самое правильное решение. И все же…

Внезапно его взяла досада, и он нахмурил брови. Внимательно изучив местность, он пришел к выводу, что единственной точкой, подходящей для того, чтобы получить целостную картину, было именно то место, где они с Ольгой находились сейчас. Но тогда, учитывая форму бухточки и почти точно предсказуемое место расположения парочки, он получит ужасный фон: гряду голых, ослепительно белых скал, которые даже при самых лучших светофильтрах сделают снимок расплывчатым. Ни вида на море, ни единой волны. Будет казаться, что фотография сделана на фоне стены. Это было просто недопустимо.

Гор вздохнул и принялся вновь осматривать окрестности в поисках другой точки для съемки. Расположение бухты не слишком благоприятствовало этим поискам. Может быть, переместиться влево, поднявшись ближе к скалам. Да, оттуда, конечно, можно снять парочку с краешком моря сбоку и небольшим треугольником утеса на заднем плане; фон вполне сносный, хотя и далекий от совершенства. А потом…

А потом… Гримаса досады снова исказила его лицо, и, к удивлению глядевшей на него Ольги, он яростно выругался. Надо совсем выжить из ума, чтобы не обратить внимания на то, что с самого начала бросалось в глаза. Сделав обзорный снимок, он со своей поврежденной ногой ни за что не успеет сбежать потом вниз, к пляжу, и в упор, крупным планом снять жертву покушения. Этот кадр, отказаться от которого Марсиаля не смогли бы заставить никакие соображения, кадр, который стал бы центральным во всей серии, здесь бы не получился. Ему понадобилось бы несколько минут, чтобы преодолеть это расстояние и добежать по неровной местности до президента. У Эрста и его помощников, которые расположатся явно не на километровом расстоянии, будет возможность добраться куда раньше.

– Поедем в другое место, – резко бросил он Ольге. – Уверен, что мы найдем что-нибудь получше.

Гор обрадовался, уловив одобрение в облегченном вздохе подруги.

Он чуть было не поддался искушению. Красота бухты ввела его в заблуждение. Он правильно сделал, что отказался. Марсиаль остался доволен собой. Человеку всегда не хватает самокритичности, подумал он, и иногда в процессе поиска художник-творец должен обуздывать свое вдохновение, поверяя его беспристрастным анализом.

V

Повинуясь знаку сидевшей позади него Ольги, Вервей остановил мотоцикл на повороте шоссе над бухтой, немного дальше развилки, там, где начиналась каменистая дорога, ведущая вниз, к самому заливу.

– Это здесь.

Не слезая с мотоцикла, Вервей бегло, как торопливый турист, окинул взглядом местность. Равнодушный к красоте пейзажа, он осматривал его с чисто утилитарной целью.

– Думаю, что Гора осенило вдохновение, – заметила Ольга. – Я сделала все возможное, чтобы подтолкнуть его к такому решению. Здесь у нас в руках все козыри.

Вервей состроил недовольную гримасу и воздержался от прямого ответа. Инстинктивно чувствуя превосходство своей сообщницы, хотя и не признаваясь себе в этом, он доверял логичности ее доводов, не торопясь, однако, высказывать свое одобрение. Он сделал вид, что обдумывает возражения, которые не могли прийти в голову его подчиненной.

– Пойдемте посмотрим поближе, – с важным видом произнес он. – А вы уверены, что Эрст согласен с этим выбором?

– Марсиаль привел его сюда сегодня утром, чтобы показать выбранное место, и охранник остался доволен. У него не возникло никаких подозрений. Пьер Маларш приедет послезавтра именно сюда.

Изучив немало мест, Гор решил было, за неимением лучшего, остановиться на одном из них, имевшем перед всеми другими некоторые преимущества. И тут ему открылся чудесный уголок побережья, отличавшийся всеми мыслимыми достоинствами.

Это была необыкновенно красивая бухта, врезавшаяся в берег между отвесными скалами, на склонах которых эрозия вылепила фантастические рельефы. Их загадочный вид заставил сердце фотографа екнуть от радости. Из-за отсутствия пресной воды тут не было ни домов, ни кабачков. Лишь по воскресеньям марсельцы иногда устраивали здесь пикники да некоторые туристы-отпускники ставили летом свои палатки. Но обычно отдыхающие все же предпочитали более обустроенные места. Сюда можно было приехать на автомобиле по каменистой дороге или, на худой конец, спуститься пешком по заброшенной, заваленной камнями и наполовину заросшей тропинке.

Именно эту дорожку и стали искать заговорщики, стараясь остаться незамеченными. Вскоре они нашли ее. Тщательно осматривая все вокруг, Вервей кое-где ставил метки. Он недовольно ворчал, когда разросшийся колючий кустарник затруднял движение вперед, и старательно расчищал путь. Было заметно, что он заботится о своем отходе.

Наконец заросли дикорастущей ежевики кончились, и сообщники оказались так близко от бухты, как только можно себе представить в мечтах. Песчаный пляж находился от них меньше чем в пятидесяти метрах. Вервей одобрительно кивнул. После недолгих поисков он выбрал себе место под сосной, растущей между двумя гранитными глыбами, где кусты могли полностью укрыть стрелка. Схватив палку, он сделал вид, будто целится в некую точку на пляже.

– Где бы он ни расположился, угол прицела будет достаточно хорош. Я начинаю думать, что вы правы. Мы еще никогда не были так близки к цели… Если, конечно, охрана не примет каких-нибудь других, не предусмотренных нами мер безопасности.

– Повторяю вам, никаких других мер принято не будет. Эрст все объяснил Гору, сетуя на неосторожность президента. Но Маларш дал совершенно четкие указания. Сюда приедут всего три «гориллы», и никого больше. Причем они не должны попадаться на глаза высокопоставленной парочке. Они расположатся на маленькой дороге, более чем в трехстах метрах отсюда. Такова воля президента.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Эрст полностью доверился Марсиалю, а вам хорошо известно, что у фотографа нет от меня никаких секретов, – пожав плечами, сказала Ольга. – Мне известны все детали. После долгих колебаний Эрст даже решил не просить местную полицию об охране дороги. Понимая, что обеспечить полный контроль невозможно, он счел, что лучшей мерой безопасности будет абсолютная секретность.

– Которая не распространяется на его друга Гора, – усмехнулся Вервей.

– Да, не распространяется на Гора, который находится вне всяких подозрений. Телохранитель не сомневается в его умении хранить тайну… Вот так. А поскольку вы уверены в себе, то, ухлопав Маларша, мы успеем скрыться и, прежде чем охранники доберутся до пляжа, прежде чем они придут на помощь президенту и поймут, откуда был произведен выстрел, будем уже далеко.

– Да, – согласился Вервей, – похоже, все должно получиться. Через два дня страна будет избавлена от этого лжеца, и у нас наконец появится честное правительство.

Вся эта риторика оставляла Ольгу совершенно равнодушной. Ее взгляд был устремлен на пляж. Она долго стояла, плотно стиснув зубы и неотрывно глядя в одну точку, словно забыв о своем сообщнике. Потом наконец расслабилась и заговорила как бы сама с собой:

– Догадается ли Марсиаль о той помощи, которую он нам оказал, поймет ли, что я все это время играла роль?

– А вам не все равно?

Ольга не удостоила его ответом и продолжала размышлять вслух:

– Думаю, что поймет. Догадается, когда я исчезну.

– Эрст заподозрит, что он кому-то проболтался… – пробормотал Вервей, внезапно забеспокоившись. – И рано или поздно…

– Ничего не бойтесь. Я исчезну бесследно. Все адреса, которые я ему давала, ложные.

– Надеюсь, вы не называли ему свою настоящую фамилию.

– Повторяю вам, за меня вы можете не волноваться, – с презрением бросила Ольга.

Все эти мелочи не имели для нее никакого значения. Важно было одно – достичь намеченной цели. Она с чуть снисходительной интонацией стала успокаивать своего спутника:

– К тому же Марсиаль не станет рассказывать обо мне. Я в этом уверена.

– Да, ведь тогда он признался бы в том, что не сумел сохранить тайну, – немного поразмыслив, согласился Вервей.

– По этой причине или по другой… – задумчиво сказала Ольга.

Было очевидно, что ей не хочется больше обсуждать эту тему. Ее спутник пожал плечами:

– В конце концов, теперь вы знаете его лучше, чем я.

– С ним я боялась только одного… – задумчиво произнесла молодая женщина, словно продолжая монолог.

В течение какого-то времени она опасалась, как бы Гор не попросил ее сопровождать его, быть рядом с ним в момент съемки. В таком случае ей не удалось бы после покушения ускользнуть от внимательного ока полицейских. Но нет, он и тут тоже проявил себя с наилучшей стороны.

– Марсиаль сам затронул эту тему, но лишь для того, чтобы успокоить меня. Ему пришла в голову мысль, что мне было бы приятно присутствовать при съемке. Он сказал мне, что вполне осознает, насколько интересным было бы для меня такое зрелище. И, как всегда, с большим тактом спросил, не расстроюсь ли я, если не буду участвовать в фотографировании. Мое присутствие стеснило бы его. Когда речь идет о важных для него снимках, он любит работать один. Он ведь склонен считать, что эти фотографии станут венцом его карьеры. Так что я свободна. В общем, все складывается как нельзя лучше.

– Что ж, фотографии его не разочаруют, – усмехнулся Вервей. – Выходит, что таким образом мы по-своему даже выразим этому дураку нашу признательность.

Ольга, пожав плечами, промолчала. Заговорщики, кинув вокруг последний взгляд, вернулись на шоссе. По пути они удостоверились, что в кустах достаточно укрытий, где можно надежно спрятать мотоцикл, на котором они собирались вернуться сюда через два дня. Винтовка в разобранном виде умещалась в футляре для удочек. Парочка, едущая на мотоцикле с подобным снаряжением, не должна была привлечь внимание в этих местах. И вся операция выглядела великолепно подготовленной, продуманной вплоть до мельчайших деталей.

Прежде чем тронуться с места, Вервей еще раз вспомнил о Марсиале.

– Я полностью разделяю ваше мнение, – хихикнул он. – Этот идиот Гор сделал все, что мог. Он облегчил все наши трудности и, сам не осознавая того, решил почти все наши проблемы. Теперь мне даже кажется, что он так никогда и не догадается о той роли, которую мы заставили его сыграть. Он такой наивный.

VI

Во вторник, накануне великого дня, Марсиаль Гор отправился в бухту. Настроение у него было прекрасное, все в нем пело от восторга, и сердце билось в том странном ритме, который знаком лишь любителям приключений, когда на последнем, полном риска этапе смелой авантюры лихорадочный взор вдруг начинает слепить магическое сияние успеха.

Уж давно в его жизни не было подобных часов страстного ожидания, часов, столь упоительно прекрасных; его перевозбуждение подогревалось неожиданно возникшим почти сладострастным чувством, которое он не испытывал со времен своей юности. Именно оно, это чувство, было главной причиной, побудившей его расположиться в бухте задолго до поднятия занавеса. Он хотел провести «ночь перед боем» на месте не только для того, чтобы осуществить последние материальные приготовления, ему надо было собраться с мыслями. Создание произведения искусства непременно требует от художника такого сосредоточения, какого можно достичь только наедине с самим собой.

А заодно Гор, рано уехав, облегчал заговорщикам выполнение их плана. Он предоставлял таким образом Ольге возможность спокойно собрать свои вещи, покинуть их марсельский отель и загодя присоединиться к своему сообщнику, которому была необходима ее помощь. Он допускал, что она оставит записку, где укажет какой-нибудь предлог, вынудивший ее столь поспешно уехать, и сообщит о принятом ею тягостном решении навсегда уйти из его жизни. Иногда он, улыбаясь, даже пробовал мысленно набросать за нее текст такого послания.

Марсиаль поставил машину на некотором расстоянии от бухты, даже не пытаясь ее спрятать. Присутствие легкового автомобиля неподалеку от туристской палатки должно было показаться естественным и не могло вызвать неудовольствия президента. Подъехав, фотограф увидел, что бухта не безлюдна. Три молодых человека, очевидно, прибывших сюда с соседнего пляжа, плавали возле своей лодки. Они не обратили на Марсиаля никакого внимания, и его тоже нисколько не беспокоило их присутствие.

Он вытащил из машины туристское снаряжение и начал ставить палатку в том месте, которое выбрал с учетом многочисленных тщательно взвешенных технических моментов. Несмотря на свое увечье, он затратил на эту операцию не слишком много сил. Точные и сноровистые жесты, вынесенные из доброго старого времени, непроизвольно всплывали в памяти. Гор не раз использовал туристское снаряжение для своих «засад», а то, как расположить палатку, чтобы создать для съемки наилучшие условия, он продумал до мельчайших деталей.

Закончив работу, он удовлетворенно улыбнулся, любуясь своим брезентовым пристанищем. Потом вернулся к машине, выгрузил весь свой рабочий инструментарий и аккуратно разложил его в углу палатки. Фотоаппараты, пленки, цветные фильтры, самые разные экспонометры – все это было предварительно строго отобрано и проверено. Теперь оставалось только ждать.

Солнце исчезло за высокими утесами, окаймлявшими бухту. Молодые люди сели в свою лодку и уплыли. Фотограф остался один. Песок в бухте еще сохранял тепло. Марсиаль раскрыл складное кресло и поставил рядом с ним стакан.

Казалось, все было готово. Теперь ему предстояло воспользоваться плодами собственного труда. Фон был настолько великолепен, что даже не имело никакого смысла делать вечером прикидку: утром и освещение лучше, и времени больше. Оставалось только выяснить, хорошо ли знают свои роли актеры. Все вроде бы шло своим чередом, но тем не менее что-то беспокоило Марсиаля. Когда он уселся лицом к морю, погружавшемуся в темноту, чтобы в последний раз мысленно остановиться на самых уязвимых моментах операции, он первым делом подумал о Вервее и его сообщнице, пытаясь представить себе их действия в этот только что наступивший вечер.

Гор уже немало времени отдал этой игре. Он знал, что Вервей поселился не в Марселе (он же сам и постарался уберечь своего бывшего соратника от подобной неосторожности!), а в пригороде. Меньше всего он привлек бы к себе внимание на каком-нибудь расположенном поблизости морском курорте, например, в Кассисе или в Ла-Сьоте. Марсиаль представлял себе, как заговорщики, подобно ему, сидят сейчас вдвоем где-нибудь на берегу моря, скорее всего, на террасе отеля, и Вервей, возможно, уже приладивший к подбородку свою фальшивую бороду, нервничает и изо всех сил пытается сохранять героическое спокойствие, настойчивее, чем когда-либо, убеждая себя в том, что он является посланцем судьбы.

В этот июньский вечер на террасе, должно быть, никого нет. Или почти никого. Они, наверное, устроились в углу, чтобы никто не смог их подслушать. Время от времени кто-нибудь из них подает реплику, тихо задает вопрос. Ольга наверняка тоже нервничает, беспокоится о том, все ли предусмотрел ее сообщник.

– Вы уверены, что не произойдет никакой нелепой случайности? Не сломается, например, мотоцикл?

Вервей отвечает, что он уже давно вышел из детского возраста и привык ничего не оставлять на волю случая. Что шины у него новые и что мотор ему проверили несколько дней назад.

– А винтовка? Она хорошо спрятана? Осечки, надеюсь, не будет? Вы уверены, что не промахнетесь?

– Дорогая моя, – покровительственным тоном отвечает Вервей. – Винтовка разобрана и спрятана в ящике с висячим замком. А пристреливал я ее не далее как на прошлой неделе. Патроны высшего качества. Что же касается собственно операции, то прошу вас предоставить мне возможность заняться ею самому.

Так Марсиаль Гор, мысленно рисовавший себе эту успокоительную сцену, пытался умерить собственное волнение. Орудие преступления по-прежнему доставляло ему беспокойство. Он хотел бы быть абсолютно уверенным в его надежности, в его полном соответствии цели предстоящей операции, и ему было немного не по себе оттого, что, держа в руках все нити интриги, в этом отношении он оставался почти в полном неведении и вынужден был строить одни лишь умозрительные предположения.

Что касается Ольги, то он вновь задал себе тревоживший его с некоторых пор вопрос: будет ли она сопровождать убийцу? Будет ли она рядом с Вервеем в момент покушения? Или же останется на шоссе у машины либо, скажем, у мотоцикла? Может быть, выполнив свою миссию, она уже покинула Прованс? Это не имело большого значения, но Гор испытывал досаду, чуть ли не чувство вины, оттого, что ему были неизвестны некоторые детали сценария. Он долго прикидывал все «за» и «против», подверг скрупулезному анализу все имевшиеся у него данные и в конце концов пришел к выводу, что она будет рядом со своим сообщником, что ей захочется насладиться зрелищем своей мести. Быть может, у нее тоже были сомнения относительно того, как поведет себя Вервей в сложной ситуации. Убежденность в том, что Ольга приедет, доставила ему своеобразное облегчение, хотя он не мог объяснить почему.

Оставалась его собственная роль. Гор знал ее наизусть. У него будет достаточно времени для того, чтобы еще раз мысленно прорепетировать ее завтра утром, когда яркое солнце позволит ему лучше соотнести все детали с окружающим ландшафтом.

Фотограф провел в своем спальном мешке довольно беспокойную ночь, но несколько часов ему все же удалось поспать. Рано утром его разбудил шум мотора. Прислушавшись, он понял, что это был мотоцикл. Грохот, эхом прокатившийся среди скал в утренней тишине, внезапно прекратился. Марсиаль Гор удовлетворенно улыбнулся. Определенно, он вступил в пору незаурядной проницательности. Накануне, пытаясь представить себя на месте заговорщиков, он решил, что именно мотоцикл является тем транспортным средством, которое в этих условиях легче всего спрятать и которое более всего подходит для быстрого бегства.

Гор поднялся и пересел к окошку своей палатки, по-прежнему внимательно прислушиваясь. Не было ни малейшего ветерка, и спокойствие бухты слегка нарушали лишь молчаливые движения волн. Примерно через четверть часа ему показалось, что он слышит треск в зарослях кустарника, отделявших пляж от шоссе. Марсиаль не ошибся. Кто-то шел по подлеску. Конечно же, Вервей. Вервей и Ольга. Ольга должна была приехать, теперь у Гора не осталось на этот счет никаких сомнений. Как он и предполагал, они пошли по тропинке. Для заговорщиков это был самый верный путь.

Они явились заранее. И правильно – так надежнее. Несколько успокоившись, фотограф, однако, тут же обругал их за производимый шум: на слух можно было легко следить за их продвижением. Да и не только на слух, но и… ну конечно, он отчетливо видел: вот дрогнул один куст, потом другой, немного ближе. Любой случайно оказавшийся здесь турист сразу заметил бы их появление. Марсиаль Гор, естественно, сразу же обвинил в неосторожности Вервея и, яростно сжав кулаки, прошептал:

– Что, он и дальше будет вот так демонстрировать свое присутствие? Хорошо еще, что приехали они довольно рано!

Словно порыв ветра всколыхнул еще один куст, одно из последних укрытий перед пляжем.

– Надеюсь, он наконец остановится. Если он двинется дальше, то окажется весь на виду.

Но вздрогнув несколько раз, куст застыл в молчаливой неподвижности. Гор успокоился и даже улыбнулся, вновь испытав чувство удовлетворения: убийца разместился именно в той точке, которую заранее наметил для него сам фотограф.

Вервей, загнав свой мотоцикл в густые заросли неподалеку от дороги, старательно уничтожил за собой все следы. Потом он взял футляр, со стороны казавшийся довольно тяжелым, положил его на плечо и, в сопровождении Ольги, углубился по тропинке в сосновый лес. Его спутница была в шортах и блузке, сам он надел комбинезон защитного цвета, какие частенько надевают любители воскресной рыбной ловли. Их можно было принять за двух горожан, собравшихся провести свободный денек на берегу моря. Она даже несла с собой корзину для продуктов, откуда торчало горлышко внушающей доверие бутылки.

Подходя к бухте, Вервей тихо выругался. Несмотря на все предосторожности, включая мягкие сандалии, им не удалось избежать хруста сухих веток.

– Марсиаль может нас услышать. Только бы ему не взбрело в голову пойти прогуляться именно в этом направлении.

Встречи с Гором Вервей, разумеется, опасался больше всего. Фотограф был единственным человеком, которому они не смогли бы объяснить свое присутствие.

– Это мало вероятно, – возразила Ольга. – Если он даже и проснулся, то все равно сейчас не в силах думать ни о чем, кроме своего снимка. К тому же он с трудом передвигается по неровной местности.

Заговорщики достигли выбранной ими точки. Вервей опустил ношу на землю, взял палку, которую накануне оставил в развилине сосны, и сделал последнюю проверку.

– Великолепно, – тихо сказал он.

– Можно мне посмотреть?

Он подвинулся, чтобы она могла встать на его место между двух камней. Она тоже сделала вид, будто прицеливается, прижав палку к плечу и стиснув ее пальцами. Медленным движением она провела ее вдоль пляжа, надолго задержав напротив той точки, где ее глаз уже различал лежащее на песке тело. Это тело казалось мишенью, в которую невозможно не попасть, даже ей, человеку, почти не имеющему опыта обращения с огнестрельным оружием.

– Он наш, – пробормотала она. – Вы будете собирать винтовку?

Вервей считал, что этого пока делать нельзя. Им предстояло провести в ожидании несколько часов, и, как бы хорошо они ни спрятались, их мог обнаружить любой турист. А без ружья они легко могли сойти за укрывшуюся в кустах влюбленную парочку.

– Я соберу ее перед самым прибытием Маларша. Вы говорили, около одиннадцати часов?

– Он выедет из города ровно в одиннадцать, я в этом уверена. Эрст вынужден был расписать все по минутам, чтобы президент мог незаметно покинуть свою резиденцию. А минут через двадцать будет уже здесь.

– Я соберу винтовку в одиннадцать. В это время Гор уже ни за что не выйдет из своей палатки, даже если до него и донесется какой-нибудь легкий шум.

Так что заговорщики, со своей стороны, тоже были наготове. Теперь им оставалось лишь терпеливо ждать и, сменяя друг друга, наблюдать за ведущей в бухту каменистой дорогой.

VII

У фотографа, напротив, не было ни малейшей причины скрываться. Заговорщики ведь знали о его присутствии. Он откинул полог палатки, вышел на пляж и, встав во весь рост, стал осматривать этот с таким трудом найденный им уголок природы, который сейчас казался ему едва ли не его собственным творением. Раскинувшиеся перед ним море, скалы и сосны составляли вместе идеальные декорации, как раз то, о чем он мечтал, замышляя свой подвиг, и в утреннем свете они обретали наконец свое истинное значение.

Над вершиной утеса начинало подниматься солнце. Очертания гранитных глыб становились все более четкими. Вода в бухте казалась теперь скорее зеленой, чем синей. Гравий, отражая солнечные лучи, поблескивал, а серый песок окрасился в белый и охряный цвета. Фотограф схватил фотоаппарат, поднес к глазу видоискатель и, как охотник из засады, медленно обвел вооруженным глазом весь пляж.

Было десять часов. Гор еще раз открыл экспонометр, чтобы уточнить экспозицию. После восхода солнца он уже не менее десяти раз проделал эту операцию. Все шло хорошо. Через час-другой освещение станет превосходным. Он отнес фотоаппарат в палатку и положил его рядом с другим, предназначенным для съемки крупным планом. Потом сел у входа в палатку, чтобы в последний раз вобрать в свое сознание все элементы пейзажа и провести в уме генеральную репетицию.

Прежде всего он обратил взгляд к небу, и его сердце наполнилось признательностью богам Прованса, подарившим этому краю столь ясный небосвод. Ни облачка. Голубая ткань фона была ровной и гладкой, без разрывов. Проведя предшествующие дни в изучении метеорологических прогнозов, истерзанный мыслями о внезапно загрязнившей атмосферу буре, Гор сейчас горячо благодарил судьбу за то, что ему больше не нужно опасаться никакого несчастья такого рода.

Его взгляд опустился к горизонту, и нигде глаз не находил ни малейшего повода для критики. Небо и море так гармонично сливались в безупречное единое целое, что невозможно было определить, где находится центр всего этого магического очарования и что в чем отражается. Творческий восторг фотографа от созерцания этого лучезарного чуда был столь велик, что к его глазам подступили слезы.

Он попытался вновь обрести хладнокровие и медленно, стремясь не упустить ни единой детали, еще раз осмотрел бухту, задержавшись взглядом на утесах, обрамлявших величественный вход моря в горы. В этот момент Марсиаль, несмотря на все свое старание сохранить ясность ума и оценивать пейзаж не иначе как суровым взглядом критика, снова не смог сдержать романтического волнения, близости к экстазу. Эти белые отвесные стреловидные скалы с причудливыми очертаниями казались творениями художественного гения, помещенными тут, дабы прервать в определенном месте единообразие голубой ткани неба, и напоминали фотографу колонны, воздвигнутые у входа в волшебный храм, созданный природой для неких таинственных священнодействий.

Переходя от ослепительно яркого на вершинах обнаженного гранита к первым, еще редким, порыжевшим соснам, затем к более густому лесу и, наконец, к блестящим камням побережья, взгляд Марсиаля обнаружил гамму исключительных оттенков, живописную симфонию которых он мог воспринимать и в целом, и в деталях благодаря занятой им позиции… Да, фон был великолепен, безупречен и во всех отношениях достоин той сцены, которую он сейчас мысленно представил себе в последний раз и которая должна была разыграться здесь через час или чуть позже.

Вновь вернуться к деталям главного действия заставил фотографа осмотр зарослей, тянувшихся вдоль пляжа с левой стороны. Взгляд его остановился на одинокой сосне, растущей между двух каменных глыб. Оттуда раздастся выстрел, который послужит своего рода сигналом для его собственного выхода на сцену. Можно было с полным основанием предположить, что в последний момент, просовывая ствол своей винтовки сквозь ветки, стрелок будет вынужден наклониться и даже частично открыть свое лицо. Разумеется, лицо его покажется всего лишь на мгновение, и такую деталь человеческий глаз, из-за обилия других картин, стремящихся проникнуть в сознание, даже не сможет уловить, но зато ее не преминет запечатлеть верный фотоаппарат. Гор настолько хорошо выбрал свою точку съемки, что объектив его фотоаппарата, направленный на основную сцену, почти наверняка сможет захватить эту деталь, хотя она и останется на периферии снимка.

…Конечно, при условии, что Пьер Маларш расположится точно в желаемом для Гора месте. Если он этого не сделает, лицо стрелка и винтовка не попадут в кадр. Ну да, в конце концов, не это главное… Существовала и другая причина, делавшая месторасположение президента столь первостепенным для фотографа. Марсиаль горько пожалел о том, что роль одного из участников событий почти полностью ускользнула из-под его контроля, ускользнула настолько, что он даже не задействовал его в проведенной накануне мысленной генеральной репетиции.

Действительно, место, которое выберет президент, имело огромное значение. Теперь взгляд Марсиаля задержался на относительно небольшой зоне, где имелись все необходимые условия для успешной съемки. Эта узкая полоска песка превратилась для него в воплощенную надежду, в желание, превосходящее в своем неистовстве все страсти, раздиравшие фотографа в течение последних недель. Если Маларш разместится именно там, снимок станет шедевром. Если же главе государства взбредет в голову улечься на несколько метров дальше, кое-что пропадет. Будут не до конца использованы все ресурсы, все прелести этих сказочных декораций, веками создаваемых небом, морем и землей для того, чтобы художник-творец воспользовался ими в течение малой доли секунды.

Во всяком случае, так считал бесконечно щепетильный ум Марсиаля Гора. Почему? Прежде всего потому, что именно в этой зоне находилась одна причудливая деталь, всего лишь деталь, но необычайно выразительная, способная преобразить все произведение; она вносила в его снимок последний штрих, один из тех фантастических штрихов, которые подлинные фотохудожники ищут всю жизнь, а камерные фотографы в своих ателье пытаются получить искусственным путем, сближая разнородные предметы, но которые природа почти никогда не дарит фоторепортерам. Как раз над облюбованной им полоской пляжа, но только гораздо дальше, на левом берегу бухты, на общем фоне выделялась группа из трех более темных, чем все остальные, голых скал, своими очертаниями напоминавших огромную хищную птицу с распростертыми крыльями и с запрокинутыми назад, словно в предсмертной конвульсии, головой и шеей. На снимке, сделанном из палатки, этот «орел» выглядел бы нависшим над главным персонажем, и наметанный глаз фотографа мгновенно оценил то потрясающее впечатление, которое непременно произвела бы подобная деталь на толпы романтически настроенных любителей символических картин. Даже истинному художнику не возбраняется думать о своей публике. Даже Турнетт соглашался, что совершенная фотография должна пленять одновременно и эстетов, и главных редакторов иллюстрированных журналов, и наивных девушек.

Образ орла с неодолимой силой вошел в сознание Марсиаля Гора еще тогда, когда он впервые вместе с Ольгой побывал в бухте. Желая заставить президента улечься именно там, а не в каком-либо другом месте, он накануне вечером, прервав свои размышления, приезжал сюда специально, чтобы побродить вокруг этой узкой полоски пляжа и тщательно очистить ее от всех веточек, от всех грязных пятен, которые могли бы отпугнуть любителя отдыха. Имей он на это время, Марсиаль перебрал бы пальцами весь песок, чтобы сделать его более мелким. И сегодня утром ему казалось, что это место неодолимо притягивает взор купальщика. Маларш не должен был им пренебречь, нет, он просто не мог им пренебречь.

…Если же такое все-таки случится (надо было быть готовым ко всяким неожиданностям), если он со своей спутницей расположится чуть дальше, то первый снимок не получится столь совершенным. Птица, пораженная смертью, не будет нависать над главным персонажем, а сместится вправо или влево. Тогда останется только уповать на возможный реванш при съемке крупным планом, которую он намеревался осуществить после этого.

Даже в часы самых радужных надежд он иногда вздрагивал от ужаса, представляя себе крупный план, ибо этот снимок должен был произвести самое сильное впечатление, более сильное, чем предшествующие. А сейчас мысль о нем заставила Гора вспомнить свою собственную роль в ее наиболее деликатной части. Первый снимок и выстрел будут сделаны практически одновременно. И тут же он сделает с того же места второй снимок – Гор был достаточно натренирован, чтобы потратить на такую операцию всего одну секунду. Потом, взяв другой фотоаппарат, он поспешит к лежащему на песке телу, чтобы снять его в упор, запечатлеть, если удастся, последние конвульсии. Несмотря на увечье, он наверняка успеет сделать снимок до прибытия Эрста и его людей. Расстояние небольшое, да и площадка довольно ровная. Накануне он предпринял последний тренировочный проход по этому маршруту, старательно запоминая препятствия, которые могли бы его задержать. Он предполагал добраться до жертвы за несколько секунд. И там, лежа на животе, он смог бы захватить в кадр и три скалы. Это был его второй шанс.

Но успех уникального фотодокумента во многом зависел от обстоятельств, которые трудно было точно предугадать. Прежде всего, в какой позе упадет президент? Это тоже не зависело от воли фотографа. Повернется ли Маларш лицом к небу, что облегчило бы съемку? Или ляжет на бок? Лицом к морю или к суше? Даже самый проницательный ум не отважился бы заранее дать ответы на эти вопросы. Многое зависело от поведения жертвы, но также от случая, от не поддающихся учету мелких факторов, а также от…

Боже мой! Накануне, как оказалось, у него не было никаких оснований кичиться и поздравлять себя с блестящей режиссурой. Всего за час до выхода на сцену он заметил ужасные пробелы в распределении ролей. Он совершенно упустил из виду одного из персонажей, которому, несомненно, предстояло сыграть определенную, возможно, даже весьма важную роль: он не подумал о жене президента, сразу же отнеся ее к разряду безмолвных статистов. Сейчас ему захотелось исправить ошибку, но теперь это оказалось задачей не из легких.

Кто может предвидеть поступки молодой и, скорее всего, взбалмошной женщины? Марсиаль Гор видел ее издалека раза два или три. Из профессионального любопытства просмотрел ее фотографии. В памяти у него сохранились очень стройная фигура и привлекательное, почти детское лицо с довольно правильными чертами – в общем, ничто не отличало ее от девушек, составлявших его обычную клиентуру и досконально знакомых ему своим легкомыслием. Кто в состоянии предугадать ее реакцию, вероятнее всего, нелепую, в тот момент, когда она увидит почти в своих объятиях дорогого ей человека поверженным и истекающим кровью? Может быть, охваченная паникой, она побежит звать на помощь? Или, напротив, бросится на тело мужа и прижмется к нему? В конце концов, это могло бы стать пикантным дополнением к сцене, которое кому-то даже понравится. Но Марсиаль Гор не ставил это своей целью. Художник не должен заниматься накоплением эффектов, напротив, он должен стремиться к эмоциональному единству. И, как ему казалось, в данном случае единство требовало, чтобы внимание было сосредоточено на главном персонаже. Важно было прежде всего, чтобы молодая женщина с ее непредсказуемыми выходками не заслонила собой ключевую фигуру, вокруг которой все должно было вращаться.

Гор пожал плечами, решив, что не стоит больше изнурять свой мозг напрасными предположениями. Он будет действовать сообразно обстоятельствам. Он должен доверять своему острому глазу и своим рефлексам. Разработав с предельной тщательностью план, художник должен уметь видоизменять его по мере возникновения непредвиденных случайностей, порой весьма радикально. Это была еще одна аксиома старого Турнетта, об уроках которого Марсиаль часто думал в последние дни. Все, что можно было предусмотреть и подготовить, он предусмотрел и подготовил. Остальное зависело от вдохновения.

Он нетерпеливо посмотрел на часы, поскольку появился новый повод для беспокойства: вдруг по каким-то причинам экскурсия главы государства не состоится. Однако опасения вскоре развеялись. Прошло всего несколько минут, и он, вздрогнув, услышал шум мотора.

Замедлив ход, автомобиль въехал на каменистую дорогу, ведущую к бухте. Машина остановилась довольно далеко от залива. Тело Марсиаля Гора содрогнулось от почти сладострастной судороги, когда, после довольно долгого ожидания, он увидел, как на последнем повороте показались медленно бредущие к морю президент с супругой.

VIII

Опершись на дешевый автомобиль, нанятый по случаю, Эрст мрачно смотрел на удалявшуюся пару. Он испытывал тягостное чувство при мысли о том, что вскоре супруги исчезнут за поворотом дороги.

Расставаясь с охранником, президент еще раз повторил свои указания. Эрст и его люди не должны были идти дальше. Кроме того, Маларш довольно жестко заметил, что ему не хотелось бы ни при каких обстоятельствах видеть никаких высунувшихся из кустов голов, наблюдавших за ним и его спутницей, как это случалось в прошлом. Поскольку эти указания исходили от госпожи президентши, Эрст знал, что, ослушавшись, он не только рискует потерять место, но даст повод для ужасной семейной сцены да еще одновременно озлобит шефа, к которому питал безграничную привязанность.

Удалявшиеся фигуры достигли поворота. Пьер Маларш обернулся – скорее всего, чтобы в последний раз подтвердить взглядом свое безоговорочное желание следовать дальше без свиты, потом смягчил суровое выражение лица улыбкой, взял с видом наконец-то освободившегося человека спутницу за руку и скрылся за деревьями. Эрст буквально физически почувствовал, как в нем растет беспокойство и как сжимается его сердце. В эту минуту он уже упрекал себя за то, что помог осуществить эту прогулку, которую, несмотря ни на что, считал слишком опрометчивой авантюрой. Надо было протестовать энергичнее, придумать более веские аргументы, пригрозить своей отставкой. Теперь было слишком поздно.

Эрст пожал плечами. В конце концов, он был совершенно уверен, что действует в интересах президента, оставаясь в рамках полученных указаний и даже слегка расширяя эти рамки. Он отдал несколько коротких распоряжений одному из двоих своих людей, тому, который остался возле машины. Другой же охранник исчез в лесу, направившись вверх по тропинке, которая круто поднималась в гору, удаляясь от бухты. Эрст пошел той же дорогой, после многочисленных поворотов выводившей на покрытую камнями вершину горы, откуда открывался вид на весь залив. Это был тяжелый подъем, но он добрался до вершины, не слишком запыхавшись. Он по-прежнему сохранял великолепную физическую форму. Его сотрудник уже устроился там с карабином в руках.

– Ну что?

– Они еще не добрались до пляжа. Отсюда виден только поворот дороги, куда они пока не дошли.

– Ну естественно, они же идут и дурачатся, как сбежавшие с уроков школьники, – недовольно буркнул Эрст.

– Зато у меня отсюда хороший обзор пляжа.

– Что ж, прекрасно. А они тебя не увидят?

– Ни в коем случае.

– Вот и замечательно, – ворчливым тоном сказал Эрст. – Так будет лучше и для меня, и для тебя. Понимаешь, что я имею в виду?

Ни угроза безжалостных санкций, ни страх оскорбить своего шефа не могли заставить славного Эрста строго придерживаться полученных от него указаний. Его профессиональная добросовестность взяла верх над исполнительностью. Несмотря ни на что, он будет присматривать за своим президентом, не спуская с него глаз и держа оружие наготове. Он выбрал для этого поста снайпера, стрелявшего еще лучше, чем он сам, хотя сам он был далеко не худшим стрелком. Конечно, он находился слишком далеко от пляжа, чтобы достаточно эффективно вмешаться в ход событий, но сам факт присутствия снайпера немного успокаивал телохранителя. Он уже собрался было спуститься на дорогу, к другому охраннику, но не удержался, чтобы еще раз не взглянуть вниз с наблюдательного поста.

Стоя на коленях рядом со своим товарищем, он рассматривал пляж.

– Пусто, – прошептал снайпер. – Ни одного купальщика. Единственная туристская палатка среди сосен.

– Я знаю, кто в ней находится, – прошептал Эрст. – Его можно не опасаться.

– Думаю, что и в самом деле никакой опасности нет.

Эрст ответил, что тоже на это надеется. Но мрачный тон телохранителя выдавал плохо скрытую тревогу, не покидавшую его с того самого мгновения, как Пьер Маларш исчез за поворотом дороги.

– А вот и они! Выходят на пляж.

Эрст испытал облегчение. То, что он видел парочку своими глазами, казалось ему некоей гарантией их безопасности. Ради этого он и поднялся на этот наблюдательный пункт.

Президент и его спутница подошли к берегу бухты. Потом они в который уж раз остановились и, бросив беглый взгляд на палатку туриста, где царил полный покой, застыли в долгом поцелуе. Такая демонстрация обретенной свободы внезапно вызвала у Эрста, наблюдавшего за этой сценой в бинокль, приступ ярости. Он не смог сдержать гневного смешка, швырнул бинокль на землю, испытывая жгучую потребность броситься в припадке бешенства плашмя на камни и дать выход своему раздражению. Этот приступ дурного настроения длился не меньше минуты, в течение которой он стучал кулаком по скале, словно призывая весь земной шар в свидетели того, каким идиотским ремеслом он вынужден заниматься.

– Что они там теперь выделывают? – спросил он, когда к нему стало постепенно возвращаться хладнокровие.

– Раздеваются, – не моргнув глазом, ответил снайпер. – Они в купальных костюмах и…

– И это уже хорошо, – усмехнулся Эрст.

– Думаю, они собираются купаться…

Охранники обменивались своими соображениями достаточно громко, поскольку парочка находилась слишком далеко, чтобы их услышать. Они, в свою очередь, тоже не слышали ни одного из тех нежных слов, которыми обменивались в это же время супруги. Они видели только, как молодая женщина радостно воздевала руки к небу, выпячивала вперед грудь, жадно вдыхая морской воздух, но им оставалось лишь догадываться о смысле произносимых ею слов.

– Дорогой, как долго я ждала этой минуты! Наконец-то мы остались вдвоем, без лишних свидетелей! Наконец-то мы свободны!

IX

Гор не отрывал глаз от президента и его жены с той самой минуты, как увидел их на берегу залива, еще довольно далеко от пляжа – места всех надежд и упований фотографа. Он стал свидетелем долгого поцелуя у самой воды. Он также увидел, как молодая женщина, оторвавшись от мужа, в мгновение ока сбросила с себя одежду и побежала к морю. Пьер Маларш не заставил себя ждать, и все тайные свидетели происходящего были удостоены привилегии воочию наблюдать, как глава государства в одних плавках бросается вдогонку за своей спутницей, уплывающей в открытое море, и как оба они ребячатся, издавая веселые крики.

Одним словом, влюбленные развлекались в бухте, как школьники на каникулах. Пьер Маларш уже давно не испытывал такой легкости на душе, и проказы его подруги вызывали у него приступы радостного смеха. Этот день был тем более ценен для президента, что он заполучил его с помощью хитрости и что ему было невероятно трудно выкроить этот отрезок свободного времени в череде скучных официальных мероприятий. Он был полон решимости сделать так, чтобы день этот длился как можно дольше. Ничто сегодня не торопило супругов. Вся Франция была уверена в том, что глава государства находится в замке, расположенном в нескольких километрах от бухты. На самом же деле он собирался отправиться туда лишь вечером, незадолго до наступления ночи. А потому супруги продолжали вовсю развлекаться, плавая или ныряя с острых скал в чистую и спокойную, слегка колышущуюся воду. Они решили вернуться на берег только после того, как исчерпали все прелести моря, запыхавшиеся и жаждущие теперь солнечного тепла.

Супруги, слегка пошатываясь, вышли на берег и оглядели пустынное пространство пляжа. Их нерешительность длилась не более секунды. Им хватило одного взгляда, чтобы с обоюдного согласия направиться к особенно привлекательной полоске песка, абсолютно чистой и еще не затененной соснами. Расстелив на песке полотенца, они без единого слова легли на них, обратив лицо к небу. В нескольких десятках метров от них Ольга тронула своего сообщника за плечо.

Марсиаль Гор понял, что настал его час. До этого он пережил долгие ужасные минуты, раздираемый боровшимися в нем нетерпением, страхом и сожалением. Нетерпение было вызвано непредвиденно затянувшимся купанием, во время которого солнце перемещалось по небу, меняя игру теней. Фотограф опасался, как бы Вервей, уставший ждать, не попытался застрелить президента издалека, в воде. При таком выстреле шансов на удачу оказалось бы значительно меньше, и даже если бы цель была поражена, рассчитывать на сколько-нибудь выигрышный снимок не приходилось.

Его сожаление тоже было чисто профессиональным. Он злился, что упускает редкие кадры. Инстинкт фотографа, перекрывая все доводы разума, побуждал его наводить аппарат на парочку всякий раз, когда перед его глазами возникали неординарные, имеющие безусловную ценность кадры. Перед такими соблазнами было трудно устоять, и, кстати, он поддался самому первому из них: глава государства и его молодая супруга, застывшие в поцелуе на фоне пустынной бухты! Такой снимок уже сам по себе может обойти весь мир. Непроизвольно подчинившись импульсу, Гор навел на супругов свой фотоаппарат и щелкнул затвором.

Чтобы удержаться от повторения подобных неосторожных поступков, Марсиаль принялся урезонивать себя, апеллируя к здравому смыслу и вспоминая о том, сколько он затратил сил, сколько ему понадобилось терпения, изобретательности, чтобы подготовить создание шедевра, не имеющего себе равных. Думая о творимом им произведении искусства, он сосредоточил всю свою волю, всю силу своего воображения на ярком сиянии того уникального черного бриллианта, которому предстояло затмить своим блеском мерцание всех других дорогих камней, и это видение помогало ему бороться с искушениями, помогало неподвижно сидеть, затаившись в своем укрытии. И хотя риск оказаться обнаруженным при съемке сцен купания был практически равен нулю, нечто вроде долга, долга тяжелого и в то же время священного, обусловленного высшими законами искусства, не позволило фотографу сделать за это время ни единого снимка.

Сердце его лихорадочно забилось, когда Гор увидел, как купальщики вышли из воды и направились к тому самому месту, которое он выбрал для них. Слава богу! Было еще не слишком поздно. В игре света и теней сильных изменений не произошло. А три скалы в форме орла сияли еще более ярким блеском, чем он ожидал.

Он держал свой фотоаппарат прижатым к лицу. Почему же Вервей медлит? Пьер Маларш уже больше минуты лежал неподвижно. На лбу фотографа выступили капли пота.

Но он тут же успокоился, заметив, как из кустарника, расположенного между двумя гранитными глыбами, высунулся и слегка опустился ствол винтовки, потом несмело дернулся и застыл. Гор взял себя в руки и во всеоружии своего хладнокровия, держа палец на спуске, прильнул глазом к видоискателю.

Возможно, его несколько поспешный жест заставил вздрогнуть палатку и иглы окружавших ее сосен? Или, может, луч солнца отразился от его фотоаппарата, когда он чуть-чуть высунулся наружу? Как бы то ни было, но Маларш вдруг встрепенулся и резко приподнявшись на локте, раздраженно посмотрел в сторону палатки. У него мелькнуло подозрение, что его указания не выполняются.

Благодаря этому движению пуля не попала президенту в голову, а попала в плечо. В момент выстрела Марсиаль Гор сделал первый снимок. Когда он навел аппарат во второй раз, его наметанный глаз сразу же обнаружил, что президент не убит. Пьер Маларш лежал, распростершись на земле, сжимая раненое плечо здоровой рукой. Его лицо не выражало никаких других чувств, кроме крайнего удивления. Не было ничего, похожего на патетическое сияние, о котором мечтал фотограф.

Ветер паники обдал холодом душу Марсиаля: он почувствовал мерзкий запах провала. Но не мог же он бессмысленно терять время, проклиная судьбу. Эрст и его люди, наверное, уже бежали к пляжу. И Гор тоже устремился к жертве, чтобы снять ее с близкого расстояния, согласно намеченному плану, несмотря на то что в реализации этого плана уже возник сбой.

Пока Марсиаль быстро, насколько мог, продвигался по тщательно изученному им пути, обязанный все время смотреть под ноги, чтобы не наткнуться на какое-нибудь препятствие, он скорее кожей, чем умом, понял, что в бухте происходит сразу несколько важных событий.

Прежде всего, когда он только еще вылезал из палатки, раздался, словно эхо первого выстрела, второй выстрел. Сначала это его не удивило: он ожидал, он надеялся всей душой, что Вервей повторит попытку и исправит свою оплошность. Но ощущение, что звук пришел издалека, вызвало у него беспокойство. Третий выстрел подтвердил его подозрения: стрельба велась с другой позиции. И тут же его ухо уловило шум кустарника и треск веток под ногами, словно кто-то стремительно спасался бегством. Потом какая-то тень пересекла его путь на самом пляже, тень, устремившаяся вдоль моря к дороге. Сам он был вынужден смотреть все время вниз, чтобы не упасть. Наконец, уже подбегая к телу, лежавшему на песке, он заметил, на этот раз четко и ясно, что кто-то выскочил из леса и бросился к раненому.

Мозг Марсиаля Гора работал молниеносно, быстрее, чем двигались его ловкие пальцы, перебиравшие кнопки аппарата, в то время как его взгляд искал новую картину. Ему понадобилось немного времени, чтобы понять, как теперь будет развиваться драма. Всего лишь секунда, в течение которой он готовился к следующему снимку.

Два последних выстрела были сделаны телохранителями, которые, наверное, наблюдали за пляжем с какого-то отдаленного поста. Может быть, они заметили ствол винтовки? Или, скорее всего, они палили в лес наугад. Но звука двух выстрелов оказалось достаточно, чтобы напугать Вервея. Этот карнавальный убийца трусливо пустился наутек. И именно его топот слышался в кустах. «Сволочь! – мелькнуло в голове у Гора. – Я должен был это предвидеть».

Тень, которая пересекла его путь по пляжу, оказалась женой президента. Она тоже убегала, взывая о помощи. Он с презрением подумал, что от таких потаскух ничего иного и ожидать не следует. Ощущения, мысли и даже оценочные суждения с быстротой молнии мелькали в его мозгу в тот момент, когда он с тяжелым сердцем готовился направить свой фотоаппарат на ужасающе неполную картину, напоминавшую ему гротескную карикатуру того яркого образа, который он терпеливо вынашивал в течение нескольких недель.

Но не успел Марсиаль проклясть свою злую судьбу, как все круто изменилось. Надо полагать, где-то на небе, на земле или в преисподней было решено, что Марсиаль Гор подвергнется сегодня необычным испытаниям и на долю его выпадут такие чередования отчаяния и надежды, которых могут не выдержать даже самые крепкие души.

В тот самый миг, когда все уже казалось потерянным, когда, казалось, само провидение покинуло его, драма неожиданно обрела новое дыхание, обещая еще более яркие впечатления, чем те, которые рисовались фотографу в его самых смелых мечтах.

X

Новым появившимся на сцене персонажем была Ольга, которая, в отличие от Вервея, не струсила и не убежала, но охваченная страстью, сравнимой лишь с той, что сжигала его самого, как фурия, устремилась к президенту. Эта страсть превращала в ничто страх перед пулями. Не отводя объектива от президента, Марсиаль Гор краем глаза следил за бегом молодой женщины, и сердце его наполнялось надеждой, ибо Ольга держала в руке длинный кинжал.

«Вот это характер, – подумал он. – Я всегда был о ней высокого мнения». Никогда еще он не ощущал столь остро свою близость к ней. Он поддерживал ее в этот момент всеми своими помыслами, всем охватившим его чувством безмерной благодарности. В эту минуту она казалась ему ангелом, сошедшим с небес, чтобы исправить ошибки ничтожества. Он даже успел произнести отчаянную молитву. Лишь бы, лишь бы только она сумела воспользоваться своим оружием! Лишь бы не дрогнула ее рука! Но тут в мозгу Марсиаля всплыла, успокоив его, мысль о том, что Ольга как-никак была дочерью гангстера. Дочь Пьеро Буржуа должна была обладать определенными перешедшими к ней по наследству рефлексами, ну а лицо ее выражало столь яростную решимость, что у Марсиаля рассеялись последние сомнения.

В несколько прыжков она настигла свою добычу. Фотограф нажал на спуск в тот самый миг, когда она замахнулась на президента кинжалом, и тут же вновь взвел затвор.

Президент, повернувший голову в сторону новой атаки, инстинктивно сделал жест, помешавший Ольге нанести удар. Тыльной частью своей правой, здоровой руки он оттолкнул Ольгу. Та споткнулась, потеряла равновесие и очутилась на земле рядом с раненым, а кинжал выскользнул у нее из руки и упал на песок. Она мгновенно протянула руку, чтобы поднять его, но Маларш сумел схватить другую ее руку и, вкладывая последние силы в этот защитный жест, зажать ее, как клещами, между своей здоровой рукой и своим телом.

Ольга, скованная, беспомощно тянулась свободной рукой к лежащему примерно в метре от нее оружию. У Марсиаля Гора вырвалось непристойное ругательство. Так она никогда не сможет дотянуться до кинжала. Мышцы Маларша, конвульсивно стиснувшие ее руку мертвой хваткой, ни за что не разожмутся до прибытия помощи. Марсиаль бросил быстрый взгляд назад и увидел метрах в пятидесяти от себя Эрста вместе с одним из его помощников.

Он перевел взгляд на двух борющихся у его ног людей и на какое-то мгновение замер, словно загипнотизированный, созерцая патетический жест этой умоляющей руки, протянутой к кинжалу. Это был кратковременный экстаз, когда он оказался во власти сменявших друг друга сильных ощущений, не имеющих отношения к реальному времени, как это бывает в снах, угасающих за долю секунды, но вызывающих к жизни столько неясных мыслей и чувств, что их хватило бы на долгие часы.

Марсиаль испытывал такое чувство, словно после долгого и тяжкого пути он добрался до перешейка, откуда видна была совсем близко, настолько близко, что пальцы, казалось, уже касались ее, сияющая вершина триумфа, но последний подъем, отделявший его от победы, требовал от него более серьезного усилия, чем та легкая тропа, по которой он шел до этого. Развязка драмы оказалась не такой, какая намечалась в первоначальном плане. Буквально за одно мгновение нужно было все переписать, переделать, ибо Гор находился на столь узком гребне событий, что достаточно было одного дуновения ветерка да и просто секундного колебания, чтобы рухнуть в разверзшуюся под ногами бездну, в мрачную пропасть неудачи. И последний подъем, долгожданная, но поставленная под вопрос победа теперь уже зависела не от марионеток, которых он издалека дергал за ниточки. Речь шла теперь не об изощренных тонкостях и не об оккультных влияниях. Теперь будущее шедевра требовало личного участия. Судьба подбрасывала ему некий инертный инструмент, в который нужно было вдохнуть жизнь. Он лежал тут, у его ног, в нескольких сантиметрах от его несчастной увечной ноги.

В течение бесконечно краткого мига его гипнотического сна, однако достаточного для того, чтобы замыслить рождение и смерть вселенной, взгляд Марсиаля Гора был устремлен на кинжал.

Сталь на песке отражала весь жар солнца Прованса, преображая его в волнистые каскады фантастически абсурдных образов, которые вызывали в воспаленном мозгу Марсиаля Гора череду причудливых аналогий. Лезвие оружия превращалось в узкий гребень горы, и ему казалось, что он с трудом удерживает на нем зыбкое равновесие между движением к вершине славы и обрывом в ужасную пропасть, или вдруг лезвие становилось похожим на стрелку сверхчувствительных весов, которые в эту минуту определяли шансы финального апофеоза.

Особенно его завораживало острие кинжала. От этого острия исходили невидимые флюиды, в тысячу раз более интенсивные, чем яркое сияние солнца. Точка соединения двух сторон лезвия символизировала в его бреду сияющую вершину апофеоза, лучезарный полюс всех его грез и устремлений, мелькавший вдалеке чуть ли не ежедневно на протяжении многих лет, но никогда не позволявший приблизиться к себе, символизировала своего рода мистическую «омегу», некую фигуру, выражающую полное осуществление всех желаний в предназначенном для смелой элиты раю. Кинжал обретал священную ценность знамения, становился пылающим знаком религии приобщенных, который бог избранных, бог высокомерный, но порой снисходящий до человека с его чувствами, подбросил ему к ногам, чтобы подвергнуть испытанию его решимость и узнать цену его добродетели.

…Всего лишь доля секунды, атом времени, подхваченный мощным духовным вихрем, взбаламученный циклоном страстей, достаточно неистовых, чтобы придать смысл существованию. Затягивать этот пароксизм было небезопасно, да и время стало вдруг настолько драгоценным, что Гор больше не мог позволить себе ни малейших колебаний. Это было одно из тех итоговых обстоятельств, когда художник должен принимать быстрое, почти мгновенное решение, стремительное, как щелчок фотоаппарата, как движение ресниц, как моргание ресниц Ольги, чей горячий взгляд он ощущал всей своей кожей.

Им овладело странное спокойствие. Решение было принято. Порой жесты огромной значимости кажутся почти тривиальными. Таков был и этот жест. Он был едва заметен. Он лишь слегка посягал на догмат о непричастности, которому всегда хранил верность фотограф. Марсиалю даже не пришлось нагибаться.

Легкий удар, произведенный совершенно естественно концом его протеза, так, словно фотограф бессознательно пнул мешавший ему камень, отправил кинжал на метр вперед, прямо в руку Ольги.

Дело было сделано. Оставалось лишь отступить немного назад и броситься плашмя на песок, прежде чем поднести фотоаппарат к глазу и заснять сенсационный кадр, за которым он гонялся всю свою жизнь и в котором наконец осуществились его самые честолюбивые надежды.

Первый раз он щелкнул затвором в тот момент, когда острие кинжала пронзало грудь президента. Уже одна только застывшая в глазах Ольги ненависть делала этот кадр бесценным.

Потом он успел нажать на кнопку еще раз, перед тем как Эрст набросился на разъяренную фурию, и снял в упор лицо несчастного президента, теперь уже пораженного насмерть, успел навеки запечатлеть весь ужас агонии, усиленный таким обилием деталей, какое еще ни разу не удавалось соединить в одном кадре ни одному фоторепортеру. Он все-таки создал свой уникальный фотодокумент, уникальный как из-за личности героя драмы, так и из-за роскошного фона с раненым орлом, распростершим свои крылья над окровавленным телом, который вносил в происходящее романтическую ноту и явился последним штрихом, необходимым для того, чтобы вызвать исступленный восторг широкой публики, равно как и одобрение знатоков-фотохудожников. Это был потрясающий успех.

Примечания

1

В первоклассной фотографии может быть столько же спящей, не привлекающей внимания красоты, сколько распустившихся, но никем не замеченных цветов в лесах и на лугах (англ., примеч. авт.).

Content

Пьер Буль
Фотограф

Часть первая

Часть вторая

Примечания