Елена Нестерина

ЭТО ФОМЕ И МНЕ

повесть

ЗАСТЕКЛЁННЫЙ ЗАЖИВО

Всё было готово для поездки в Пномпень, когда Фому вдруг схватили и положили в больницу. По всем признакам его болезнь называлась гепатит «В», была она очень заразная, и вот Фома оказался замурованным в боксе без права свиданий. Мало того. Огромный больничный комплекс имени Красного Креста находился далеко за пределами большого города, а здание инфекционного отделения, куда поместили Фому, вообще на самом отшибе.

На улице теперь уже некстати было лето, окна бокса выходили на север и на здание морга (хотя соответствующей надписи на морге не было, поэтому соседний с ним скверик до поздней ночи был наполнен детьми и собаководами). Асфальт, асфальт, до самой решётки, отгораживающей больничный комплекс от сквера, куски домов на горизонте — вот и всё, за исключением медперсонала, что мог видеть теперь Фома.

Приезжали родители, размазывались по стеклу (бокс Фомы был на первом этаже), передавали мощные лекарства и полезные фрукты через медсестёр, внушали Фоме лежать и делать всё, что назначит врач.

Но время умерло, погибли планы, и Вика сдала билеты. Им с Фомой, по большому счёту, и делать-то в Пномпене было нечего, но уж если ехать за границу — так только туда, в маленький весёлый Пномпень, который в первую больничную ночь приснился Фоме большим и грустным.

Эту первую ночь Фому ели комары. Они возникали ниоткуда, портили воздух своим вампирским гудением и норовили попасть в вену. Или же это лишь казалось Фоме, в венах которого за день успели вдоволь наковыряться.

Утро наступило в 7.00. Дверь открылась, в палату Фомы вошла незнакомая медсестра и стала требовать кала, мочи и крови. Зазвенели на тумбочке банки и склянки, Фома вздрогнул, ощущая во рту вкус самой плохой водки, поднялся и нашарил на полу тапки. Он решил честно делать своё дело, потому что планировал как можно скорее выйти из больницы. Достойно. С максимально возможными хорошими результатами. И пусть анализы поначалу не слушались и плохо укладывались по банкам. Впереди была свобода.

Кровь брала вчерашняя медсестра, её звали Галина Петровна.

— Работаем кулачком, — говорила она не по-утреннему весело, и крылья носа её, как видел Фома, подрагивали, как будто готовились взлететь. Галине Петровне нравились руки в мышцах.

К обеду диагноз подтвердился, и Фому начали лечить. В паре с Галиной Петровной в боксе появилась лечащий врач «врач-инфекционист Анита Владимировна Таптапова». Так было написано на подпрыгивающей бирке, вцепившейся железным крокодильчиком в карман её халата. Фома посмотрел на тридцать с небольшим лет Аниты Таптаповой, отложил в сторону яблоко и по её команде разделся.

— Здесь больно? А здесь что чувствуете? — спрашивала врач Анита Таптапова, не переставая месить пальцами под рёбрами у Фомы. — Не дышать. Дышать.

Галина Петровна улыбалась и ничего не говорила, а после того, как Анита Владимировна порекомендовала Фоме всё, что сочла нужным, и ушла, протирая очки, она удалилась тоже, но затем вернулась и секретно добавила:

— Птичка, ты это, не капризничай. Будешь вызывать нарекания — лечение медленнее пойдёт. А главное, чтобы все лекарства приносили пользу постоянно находись в горизонтальном положении. То есть лежи, лежи и лежи.

Когда она отказалась от дружески протянутой груши и закрыла за собой дверь бокса, Фома вытянулся на кровати, как советовали, и задумался.

За окном ветер гнал пыль по асфальту, по потолку сидели наливные комары, а в Пномпене ели жареное мясо, поливая его вонюченьким кетчупом и запивая саговой водкой. С минуты на минуту должны были внести больничный обед, сурово диетический. Фома покрылся потом при этой мысли, вскочил на соседнюю кровать и решил немедленно поймать и съесть мясистого комара с потолка. Дверь внезапно открылась, вошла сестра-хозяйка Лидия Кузьминична с какой-то коричневой тряпкой в руке и заголосила:

— Да ты что, такой здоровый, по чужим кроватям скачешь! Как тебе не стыдно! А ну слезай, слезай…

Фоме не было стыдно, он махнул рукой по примятым «чужим» простынкам и безмолвно уселся на «свою» подушку.

— И на подушке не сиди. Она больничная. Много вас тут таких.

В трёхместном боксе Фома лежал один. Кроме него желающих поболеть во время лета не нашлось. С тёткой было что-то нехорошее.

— На халат. Будешь в нём на процедуры ходить. Испортишь — будешь платить.

«Наверно, она хочет пива», — решил Фома, потому что, глядя на Лидию Кузьминичну, по форме напоминавшую бочку, тоже захотел пива, но только где-нибудь в уединении.

Сестра-хозяйка бросила коричневую блёклость под названием «халат» на спинку кровати и удалилась. Явно Фома ей очень не понравился. А Фоме больше не понравился халат, который, за исключением больничных тапочек, трусов и майки с печатью на пузе, был теперь единственной его одеждой. Прошипело радио, призывающее Фому приготовиться пить таблетки, Фома послушно начал шарить по тумбочке, Галина Петровна и то ли уборщица, то ли консультант по всем вопросам, кажется, Палёнова, торжественно внесли обед из трёх блюд. Руки мыть. — улыбается Галина Петровна.

По возвращении Фомы из туалета все тарелки уже установлены на тумбочке. Галина Петровна уже направляется к выходу, а Палёнова, безошибочно выбрав самое тошнотворное блюдо (тёртую варёную свёклу и что-то мутное рядом, всё в одной тарелке), тыкает в него пальцем и со знанием дела заявляет:

— Съешь всё. Это очень полезно.

Фома решил, что он это сделает, и не стал вступать в дебаты. Благодетели ушли. Фома улёгся на свою кровать. Свою, потому что в любом месте он сразу оказывался как дома. Только вот в своём собственном доме Фома быть теперь никак не мог. Там жила только Вика, одна маленькая Вика. Может быть, сейчас она плакала, и ей было страшно. Фома плюнул в муху на стене, промахнулся, и повернулся к тарелкам на тумбочке.

Время после обеда и укола потянулось медленно. Можно было спать, но Фома медлил, не желая, чтобы на него набросились мухи и кошмары. Словно вымерло всё в корпусе. Ни звука не долетало до камеры Фомы. Двери бокса, вроде, и не запирались на ключ, но пробраться к выходу из корпуса, минуя пост и затаившихся где-то на втором этаже медсестёр и прочую медприслугу, не было никакой возможности. Фома был заразен, болен и вял, как считали врач Анита Таптапова и главный врач, поэтому всё играло против него. Фома лежал один, перед ним были лишь благополучный исход болезни и вечность.

За что, почему это случилось с ним? Как можно быть адекватным всему этому и что противопоставить?

Фома поднялся, и словно все грехи мира поганой волной взболтались в нём. Фома наклонился над ванной и полил голову водой из душа. Горячей не было, и сейчас это было даже хорошо. От холодной воды, показалось, что стало полегче. С самого начала Фома решил не обращать на болезнь внимания и не принимать её происки всерьёз. Хорошо, что нигде не было зеркала, и Фома больше не мог видеть своих лимонно-жёлтых склер. Они пугали Вику, да испугали бы и любого чиновника на пути в Пномпень.

От политой водой головы подушка запахла мочёной курицей. Фома перевернул её, ударил кулаком в вялую её серединку и закрыл глаза. Солнца в окне не было, и быть не могло, словно всё там было не улицей, а декорациями улицы, понаставленными там и сям и брошенными. То ли укол, то ли болезнь закрывали глаза Фомы. И вскоре он уснул, и ему снилась тоска.

… — Больной, больной, тихий час давно закончен, подъём! — голос был не противный, да ещё и барабанили в стекло.

На тумбочке стыл полдник с запеканкой, в боксе никого не было — а это Вика прыгала на улице и заглядывала в окно.

— Вика. Здравствуй. Ты как? — Фома хотел выглядеть отдохнувшим и не очень жалко улыбаться.

— Фома, к тебе и не пробраться. Ну и загнали же тебя, я еле нашла. Покажи глазки. Ты хорошо спал?

Теперь Фоме казалось, что спал он просто замечательно.

— И на пузушке печать.

— Казённая майка. Тут выдали. И трусья тоже. Вот. — Фома отошёл подальше, взялся за широкие штанины трусов и встал в детскую танцевальную позу. Да ещё и покрутился в разные стороны.

— Похудел… Фома, как анализы? — Вика не веселилась.

Фома только подумал, что он совершенно здоровый и не может находиться в этой больнице ни секунды больше, как организм тут же намекнул ему, чтобы он не забывался. Фома даже покачнулся, быстро отвернулся от Вики, поправляя хозяйственно штору, и улыбнулся.

— Анализы что ни на есть самые замечательные, Вик. С каждым часом им всё лучше и лучше…

— Я серьёзно. — (а никто в этом и не сомневался)

— Ну Вика, в самом деле врачи говорят, что я очень способный больной, я надежда инфекционного отделения.

— Меня к тебе не пустили, Фома. Чего они, а? — И не пустят.

Вика опустила глаза под тусклым взглядом Фомы, она хотела сказать что-то хорошее, но боялась, что заплачет. Хлопнула ладошкой по стеклу:

— Фома, полежи. Я сейчас. — И, оставив сумочку на карнизе, побежала куда-то, скрывшись из зоны видимости Фомы.

В это время Палёнова ворвалась в бокс и потрясла шуршащим мокрым пакетом.

— Девушка тут приходила, гостинцы тебе передала. Вот, яблоки, бананы и черешня. Я всё хорошо помыла. Мы этой девушке сказали, чего тебе есть можно, чего нельзя. И что отвлекать тебя тоже нельзя. Давай, ложись, ложись. Ешь черешню, только косточки на пол не бросай.

Палёнова была умная, это что-то. Фома с удовольствием бросил бы на пол её косточки, да и растоптал, или не на пол бросил, а куда-нибудь вон с глаз, но сказал лишь: «Спасибо, положите на кровать», и без выражения на лице уставился на неё. Палёнова не уходила — собралась, видимо, сортировать фрукты по цвету или степени спелости, но почуяла что-то неладное, посмотрела на Фому и удалилась.

Тем временем Вика отыскала в парке разломанный ящик, подтянула его под окно, встала — иначе до окна доставало аккурат только её лицо, а теперь Вика могла даже на карниз облокотиться.

— Фома, надо долечиться.

— Я долечусь. Вик, ну ты чего?..

— Фома, милый, не капризничай. Билирубин, АлАт, АсАт, ты повнимательнее с ними. Ладно? — Вика прислонилась к стеклу. — Фома, неужели это ты там, а я здесь?

— Вика, мне сказали — лечение 21 день. И всё, понимаешь? Уже один прошёл. Ещё пройдут… И мы поедем…

— Не надо. Фома, не надо. Мы везде поедем, ты только выздоравливай, Фома? И не загадывай больше ничего, ладно?

— Ладно. Я к тебе даже в форточку не пролезу, видишь, какая она маленькая. А окна навеки забиты.

— Я буду приезжать, Фома. Завтра приеду. — вместо слёз у Вики вспотели ладони, и на стекле остались два мелко-мелко мокрых пятна. Она вытерла их и убрала руки с окна. — Ты ешь черешню.

Фома засмеялся — представил Палёнову. Снова забултыхалась внутри Фомы какая-то гадость, он отвернулся, как будто пошёл за черешней, — так хотелось ему выбить окно и забыть про всё это дело, чтобы они были с Викой опять свободны, как ветер.

Вика, снова приставив ладони лодочками к окну, смотрела на то, что находилось в палате Фомы.

— Фома, ты у самого окна, что ли, спишь? Не дует?

— Жарко. — Фома взял пакет с черешней. — Вкусная черешня. Спасибо, Вик, ты не вози ничего. Не надо.

Вика даже обиделась.

— Ага, а успешное лечение? Я что, не могу принять в нём посильное участие?

— Вика, я хочу пива и жареную поросячью ногу.

— А я хочу в Пномпень, Фома. Всё будет. У тебя ничего не болит?

— Нет, ничего не болит.

— Как, не болит? Должно болеть! Ну не обманывай, Фома…

— А почему у меня должно что-то болеть?

— Потому что ты в больнице, Фома! — Вика как можно более пристально всмотрелась в лицо Фомы.

По больничному радио испорченный до неузнаваемости голос Галины Петровны рекомендовал Фоме выпить таблетки и приготовиться к ужину.

Фома оживился.

— Вика, сейчас будет шоу.

И действительно: торжественно вплыл ужин вместе с Галиной Петровной. Фома повязал салфеточку, как слюнявчик, и принял поднос от Галины Петровны.

— Что, влюбляетесь? — спросила она, с интересом приглядываясь к Вике.

— Через стекло не влюбишься, — ответил ей Фома.

— Не, говорят, можно, — Галина Петровна подмигнула Вике и пошла к выходу.

Вика почти ничего не услышала из разговора в палате, но на всякий случай приняла строгий вид.

Фома пошлёпал вилкой по картошке-пюре:

— О, рекомендую: режим № 1 «постельный», диета № 5.

— Ну что, нормальная еда…

— Ага, особенно вот это блюдо «Как будто — кто-то умер — с хлебом»…

— Ешь, не разговаривай. Это суперпольза. Вся диетическая еда суперпольза. Ты что, выздороветь не хочешь?

— Хочу. Но от такой еды ног таскать не будешь, а уж в Пномпень после неё — не, не потянешь.. — Фома заглотил вилку пюре и половину паровой котлеты, страдая, запил киселём.

— И ничего, нормальная еда, не привередничай.

— Говорят, Вик, что после курса лечения и такой диеты у пациентов часто уменьшается размер обуви, — заметил Фома.

— Это ничего, скорее бы только это окончание курса лечения.

Но наступило окончание свидания. В бокс вошли сразу Галина Петровна, Палёнова и медсестра из процедурного.

— Всё съел? — заколыхались они в узком проходе между стеной и кроватями.

Вика отошла от окна и лишь издали пыталась наблюдать. Она старалась не лезть в процесс лечения Фомы. Медсёстры что-то говорили Фоме, смеялись, видимо, делали укол, а когда ушли, Фома подскочил к окну.

— Я, наверно, схожу с ума, Вика. Я думал, что ты уехала! — Фома вытер взмокший лоб.

— Ну Фома, ну что ты, Фома… — Вика протягивала руку и гладила стекло там, где с той стороны было лицо Фомы.

— Я почти чувствую твою руку, правда, чувствую, веришь…

— Не волнуйся, Фома, не надо…

— Знаешь, мне кажется, что вся жизнь пошла параллельно мне, как за стеклом. А я только о ней вспоминаю, ну, как там всё было, и догадываюсь. Понимаешь? — Фома никогда ещё так много не говорил. Он говорил, Вика слушала, а Фома удивлялся. И говорил. — Я выйду, и мне нельзя будет есть, нельзя пить, а я сейчас я сижу тут, в четырёх стенах болезни, могу только смотреть в окно — а правда ли там, снаружи, или почти нет, я уже не могу точно сказать. У меня паника какая-то внутри. Я тут как… застеклённый заживо. Но я же выберусь, да, Вика?

Суровый Фома завозил пальцами по стеклу, Вика смотрела на него и боялась что-нибудь сказать — не был он никогда таким.

— Что же это такое, Вика?

— Не знаю… Выздоравливай только, Фома. — Вика почти незаметно всхлипнула. — И всё пройдёт…

— Ты не смотри на меня… То есть нет, Вика, я хотел сказать — ты поскорее ко мне ещё приезжай. А то мне радоваться нечему.

— Да, Фома, да!

— Дай вот только я выйду отсюда… У-у-у, мы тогда! А ещё мы будем песни петь.

— Песни?

— Да. Сядем у окошка, как Маугли с волчатами, посмотрим на луну и запоём. Твоё горлышко будет петь звонко, а я буду подхрипывать.

— Фома… А сейчас-то как? Что?

— И сейчас мы что-нибудь придумаем. Ты только приезжай — весёленькая или просто какая будешь. Всё здесь в наших руках.

— Фома, ты так говоришь, как будто это меня туда посадили, а не тебя. — Вика покачнулась на ящике.

— Нет, Вика. Всё хорошо. И будет хорошо. А если и что не на своих местах — мы это исправим. Помни это, пожалуйста. Потому что мы…

— Потому что мы — сила, что ли?

— Да.

Вика уходила, она обещала приехать завтра. На прощанье она дотянулась до форточки, схватилась за руку Фомы, а затем быстро ушла, не оглядываясь. Она никогда не оглядывалась, поэтому не знала, смотрит ли Фома ей вслед, или нет.

БОЛЬНИЦА ИМЕНИ КРАСНОГО ШПРИЦА

Утро. Село Ранний Вой-2. Корпус инфекционного отделения Больницы имени Красного Креста, расположенный к солнцу так, что солнца-то и не видно. В один из боксов первого этажа входит уборщица, одетая под медсестру (Палёнова, кто ж ещё) и подходит к кровати с небритым Фомой, только открывшим глаза и со сна ещё плохо соображающим. Фома на неё не реагирует.

— Сэр, где ваши анализы? — (это она уже выпендривается из туалета).

— Я за собой смываю. — несётся ей в ответ.

— Ну что ж, завтра повторим.

На самом-то деле Фома её обманул: все анализы он уже отдал другой медсестре, а этой — фиг.

Палёнова ещё какое-то время гремит ведром и возит шваброй, роется в таблетках Фомы и, как всегда, со знанием дела рассказывает о них, а затем уходит. Фома небрежно умывается, завтракает, спустив часть больничной еды в унитаз и компенсировав этот недостаток привезённым вчера матушкой куском холодного варёного мяса. Фома любит мясо. Затем он глотает таблетки и направляется в процедурный кабинет под капельницу.

На нём всё тот же больничный халат, покрой и цвет которого просто унижающие человеческое достоинство, в этом халате даже мощный Фома напоминает сынишку Ивана Грозного в одеждах великого отца. Но Фома выше этого, он идёт, в коридоре встречая нянечек и кухарочек, которые уже явились на работу и по роду службы теперь бегают из палаты в палату в поисках мочи и кала. Нянечки и кухарочки здороваются с Фомой.

В процедурном его встречает дежурная сегодня Галина Петровна.

— Ложись, птичка, — говорит она, налаживая капельницу. — Ну, в какую руку колоть будем?

— Мне всё равно, Галина Петровна, — говорит Фома, и оглядывает свои руки. Ему, конечно, не всё равно — половина вен правой руки предательски растворилась в медицинских препаратах, но оставшиеся обнаглели и выглядят вечными. С левой рукой та же история. Всё равно Фома рад, что сегодня будет колоть Галина Петровна. Пациенты той медсестры, что дежурила вчера, неделю руку согнуть не могут: она обычно брала иглу, как отбойный молоток, всаживала в руку и начинала там как в носу ковыряться — вену искала. А Галина Петровна, может быть, малость уже трусит, потому что ну куда столько уколов в одного человека, но колет прилично, и Фома ею доволен.

Фоме почти даже весело лежать под капельницей каждое утро. То ему огурчик дадут, то морковку, то анекдот расскажут, то даже книжку вслух почитают. Фома обычно утром не торопится вернуться в бокс и одиночество.

Так и сегодня — Галина Петровна ставит капельницу, и вот уже чужеродные элементы лекарства скользят внутри вен, выискивая, как кажется Фоме, вредителей его организма и борясь с ними. Или сами там бегают от инфекции — результаты их деятельности уже покажут анализы. Фома лежит в одиночестве, (Галину Петровну куда-то вызвали) чувствует, как его вены наполняются холодом и медицинским покоем, и представляет, как целебные молекулы борются в крови с бандитски настроенным мусором его болезни. В тишине и умиротворении Фома закрывает глаза, и через некоторое время он уже в одном из магазинчиков Пномпеня, где в недлинной очереди стоит Вика, одетая в свои рваные джинсы с кофточкой и сиротливо жующая «колечки». Подойдя к продавцу, Вика, долго и мучительно заикаясь, так, что вся очередь начинает ей сочувствовать, вдруг спрашивает маленького милого продавца, не завезли ли свежее дизельное топливо…

Но мечты Фомы прерываются громким топотом и звоном стеклянных процедурных шкафов.

— Ну-ка, птичка, открывай глаза! Смотри, кого я тебе привела!

Фома, чуть не намотав себе на руку капельницу вместе со штативом, вскочил, ему вдруг померещилось, что сюда впустили Вику.

— Куда! Куда из капельницы рвёшься! — Галина Петровна готова была отхлестать Фому по его круглой физиономии — он погнул иголку в своей руке, своротил капельницу, и Галине Петровне пришлось ставить новую.

На пороге топтался парнишка небольшого роста с полуинтеллигентным лицом, одетый в белый халат и легкомысленный беретик.

— Видишь, Сергуня, как он тебе обрадовался. — говорила Галина Петровна, отходя к окну. — Поздоровайтесь.

Фома протянул свободную руку Сергуне, тот пожал её и сказал: «Сергей». Фома назвал своё имя и решил, что перед ним новый пациент.

— Вот, — сказала Галина Петровна, — это наш медицинский работник. Будет работать с вами на первом этаже, так что будь добр…

— Так я ж, вроде, пока один на первом этаже… - уточнил Фома.

— Ну вот с тобой он и будет работать.

— Чего делать? — Фома несколько насторожился.

— Сергуня проходит альтернативную военной службу, да, Сергуня? — Фоме показалось, что Галина Петровна разговаривает с Сергуней, как с дурачком.

— Да…

— Вот он её и проходит, не военную, а медицинскую. Столько же лет, как и в армии.

— Пацифист, что ли? — Фома даже приподнялся на локте. — Хиппи-дриппи?

— Нет, он был студент. — ответила за Сергуню Галина Петровна. — Ну, Сергуня, иди, помоги на кухне.

Когда Сергуня удалился, подзапутавшись в длинном халате, Фома удивлённо посмотрел на Галину Петровну и спросил:

— Он чего?

— Он сын главного врача терапевтического отделения. — ответила заговорщицки Галина Петровна. — Ну зачем ему в армию?

— Ясно… А мне он зачем, ординарцем, что ли?

— Ну… Пусть работает. Не обижай его, ладно? — прямо-таки попросила Галина Петровна. — у нас ни санитарок, ни сестёр не хватает. И он тоже будет, будет помогать…

— Одним словом, медбрат. — решил Фома. — Ясно. Теперь он мне будет обед носить?

— Он. — Галина Петровна сказала так ласково, как будто блином с вареньем одарила.

… И Сергуня стал носить Фоме больничную еду, сообщения и гостинцы, в изобилии передаваемые родителями, родственниками и друзьями, которые сами стояли под окном и общались с Фомой через стекло.

Сергуня был тихим, постоянно путался в халате, даже в коротком, форменный медицинский берет, пилотка и даже шапочка так и съезжали с его головы. Жить Сергуне, который находился как бы в армии, приходилось не дома, а в отведённом ему месте при больнице. Так имитировали ему военно-полевые условия. Несколько раз Сергуня попробовал пожаловаться Фоме на то, что он хочет домой, но всё самостоятельно понял — и Фоме даже не пришлось его ставить на путь истинный. Иногда Сергуня подолгу сидел в палате Фомы, когда тот предавался послеобеденному лежанию. Фома дремал, делая вид, что не спит, а Сергуня рассказывал последние новости из жизни больницы, сообщал, что будет сегодня на полдник и ужин, и как это всё обычно готовят. Он носил Фоме сигареты, и Фома курил с ним в ванной. Сергуня очень хотел бы услышать от Фомы рассказы из опыта его личной жизни, его мнение о кино и музыке. Но Фома не говорил особенного ничего, лишь шутил шутки, которые Сергуня изо всех сил старался запомнить, а затем блеснуть ими где-нибудь при первой возможности. Сергуня уходил всегда заинтригованный, проникаясь к Фоме завистью и уважением одновременно.

…На девятый день пребывания Фомы в больнице имени Красного Креста в одном из боксов первого этажа началось вдруг серьёзное оживление. Туда явно кого-то помещали болеть, и Фома не мог оставить этот факт без внимания. Его верный посланец Сергуня принёс весть, что в третий бокс кладут сразу двух больных, и того, и другого с подозрением на дизентерию.

— Ну что, дристуны, как здоровье? — когда новеньким тщательно промыли внутренности и отправили их, отныне пациентов, лежать по кроватям, спросил Фома, неожиданно появляясь в дверях их палаты. — Лежите?

— Лежим, — сказал один из них, тот, чья кровать была дальше от Фомы.

— Где ж это вы подцепили? — поинтересовался Фома и присмотрелся к больным повнимательнее. — О, вы что, братья?

— Нет, — явно обиделся один больной, — мы даже и не похожи.

— Ха, не похожи! Да не то слово, как похожи! — Фома поддёрнул свой необъятный халат и уселся в ногах ближайшего к нему дизентерийного.

Несмотря на протесты, больные действительно были похожи друг на друга. И не только тем, что одному на вид было лет восемнадцать, а другому чуть поменьше. Тот, что помладше, был просто рыжий, а что постарше — не то что рыжий, а рыжий с переходом в зелёный, просто в плесневый. Фома решил, что так болезнь их сплотила, и не стал акцентировать на этом факте внимания. Его новые соседи бодрились, старались говорить громко и мужественно, но Фома пожелал им ни в чём себе не отказывать и обдумать мысль о раздельном питании, после чего удалился в свой в бокс.

Итак, теперь у Фомы были соседи — больные Мхов и Лишайников, ранее незнакомые друг с другом. Их фамилии Фома прочитал на табличках возле кроватей, такие таблички любила изготавливать на досуге Галина Петровна. Фома узнал её почерк. Но особого интереса Мхов и Лишайников у Фомы не вызывали, он даже немного расстроился. Сергуня весь вечер приглядывался к ним и приставал с расспросами, после чего доложил всё Фоме. Дети.

Когда стемнело и почти наступила ночь, Фому разбудил стук пистолета в окно — это приехал его навестить наряд милиции. Друзья Фомы стояли себе по ту сторону свободы, оставив свой милицейский «бобик» у въезда в больничный комплекс, стояли и всячески обсмеивали Фому, помахивали банками пива и чипсами, предлагали забрать Фому из больницы именем закона или же в крайнем случае взять какую-нибудь санитарку в заложники, с последующим обменом на Фому. Они были так бодры и активны, так громко смеялись и ругались матом, что Фоме пришлось прочитать им лекцию об уважительном отношении к медперсоналу, о гигиене умственного и физического труда и о правильности выбора профессии, после чего друзья спрятали пиво, притихли, поинтересовались у Фомы, не надо ли в следующий раз чего привезти, с кем поговорить и тому подобное — и скоро тихо удалились в ночь. Лишь где-то далеко мяукала долго милицейская сирена — так они приветствовали своего больного друга.

ОГОНЬ + ВОДА = МЕДНЫЕ ТРУБЫ

Был у Вики сосед — дедок, который знал всё на свете, очень любознательный. Он-то и сообщил ей то, что решило бы все проблемы и её, и Фомы.

— Такую болезнь, уж ты меня, миленькая, слушай, — говорил он, зазвав Вику в недра своей квартиры, — лечить надо один раз. Простым средством — а проходит на всю жизнь и больше уже никогда не привязывается. И печёнка здоровая, хоть водку, милая, вёдрами глуши…

Секрет его лечения был простой и предельно народный — нужно было проглотить вошь обыкновенную. Проглотить, понятное дело, не Вике, а тому, кто болеет.

— В воше такие полезные качества, что болезнь наповал валит, прямо стазу, милая… — и дед говорил так едко, что Вика полностью поверила.

Теперь две проблемы встали перед Викой — где достать вошь, потому что сосед своего товара не имел и посоветовать ничего не мог. И вторая — вошь должна быть живая в момент её глотания, она должна, выделив свои полезные качества, умереть внутри больного организма Фомы, иначе никакого эффекта не будет. Как всё это устроить — Вика не знала. Оставалось только жаловаться подруге. Вика так и сделала.

Подругу звали Лариска. Уже по телефону общаясь с встревоженной Викой, она поняла, как можно всё устроить.

— Вика, собирайся, мы едем к Брысе! По дороге объясню, почему к ней… - заявила она, и уже через 15 минут была у дверей Викиной квартиры.

Брыся была когда-то одноклассницей Лариски и Вики, а теперь работала медсестрой в детской больнице. Особой дружбы они с Брысей никогда не имели, но и откровенной не дружбы тоже.

— Я у Брыси была на работе один раз, но точно уже не помню, как её искать, — при всей своей худобе Лариска умела ходить очень быстро, да ещё и говорить много и тоже быстро, так что Вика едва-едва за ней поспевала, — но это ничего, найдём.

Перед Викой снова была больница, только детская. Приятного в ней тоже было мало, только что здание находилось почти в центре города, да и построено оно было в прошлом веке.

— У-гу-гу-гу! — моталось по коридорам с высокими потолками словно отсыревшее эхо.

И совсем это было не у-гу-гу-гу, эхо ещё и всё перевирало — это Лариска спрашивала у проходящей мимо медсестры:

— Скажите, а где тут терапевтическое отделение?

— Какое терапевтическое? — удивилась медсестра, словно впервые слышала это слово. — Кто вам нужен?

Услышав имя Брыси, она малость подумала, а потом снялась с места и, уже удаляясь, махнула рукой:

— Идите во вторую соматику.

Лариска хотела возмутиться невоспитанностью этой медсестры — что она, по-человечески, что ли, ответить не может, но на первой же двери оказалось написано, что там и есть вторая соматика.

Дети носились по коридору, который открылся сразу Вике и Лариске за дверью «вторая соматика», как угорелые. У них только что закончился тихий час и полдник. Как ледокол сквозь айсберги, пробиралась между ними Брыся в халате и замысловатом чепчике. Она хватала некоторых, встряхивала, ругалась громко, перекрикивая визги и верещание — она, наверное, хорошо работала.

— Мы что, у них будем искать? — в ужасе спросила Вика у Лариски, пока Брыся узнавала их и подходила ближе, радостно всплескивая руками.

— Паразиты, а не дети. — втолкнув в одну из комнат мальчика, которому, чтобы не упасть из-за этого, пришлось ускориться, сказала Брыся и, весело улыбаясь, подошла к Лариске и Вике. — Какими судьбами, девчонки? Вот уж кого не ждала… Пойдёмте ко мне. Не балуйся, Казаков, я сказала, а то мигом у меня будешь в боксе сидеть. А маме твоей скажу, что у тебя карантин. Понял?

«В боксе сидеть — это страшное наказание, — подумала Вика, увидев, как борзый мальчонка сразу попритих и встал тихонько к стеночке, — бедный Фома…»

— Заходите, тут у нас типа комнаты отдыха, — сказала Брыся и завела Вику и Лариску в крошечный закуток без окна. Дверь оставила открытой и время от времени выглядывала в коридор.

Минут пять они говорили про жизнь, про то, кто чем занимается, кто и что знает о судьбах других одноклассников, а потом Вика сказала:

— Одним словом, нам нужна вша. Живая. Очень нужна. — и коротко объяснила, зачем.

— У вас тут ведь должны быть вшивые дети, помнишь, ты рассказывала? заглянула Лариска прямо в лицо Брысе, и той ничего не оставалось, как кивнуть:

— Есть. То есть должны быть. Вернее, их не должно быть, но есть… Вика подумала, что Брыся стесняется, а на самом деле она просто вспоминала что-то. — Погодите, я сейчас…

С этими словами она быстро вышла из комнаты и пропала где-то.

— Неужели это так просто? — удивилась Вика.

— Я ж тебе и говорю — сейчас на подносе принесёт, — Лариска всегда была уверена в успехе.

— Целый поднос, и всё вши, вши?

— Ага.

Но Брыся пришла с пустыми руками — она всего лишь ходила давать таблетки ребёнку.

— Дело в том, что вшивых-то, на самом деле, у нас полно бывает. сказала она, когда вернулась.

— Маленькие беспризорники которые, или дети бомжей, у них, да? спросила Вика.

— Да нет, у нормальных, у домашних детей вошки. — спокойно ответила Брыся.

— А родители куда смотрят? — удивилась Лариска.

— Ну, получается, мимо вошек. Вы что, такие родители бывают… Когда поступают к нам в больницу с ребёнком, мы их обязательно на педикулёз осматриваем — если ребёнок один ложится, то только ребёнка, а если с мамой — то и того, и другого. Вот они, эти мамы, так против, как будто мы их права человека нарушаем — скандалят, не даются, одна чуть ли не министру здравоохранения звонить собиралась.

— Ого.

— Да. Пришла, значит, она вот с такой причёской! Такая фуфочка… Вот именно у неё-то вошки и были. Как разгребла я эту причёску, гульку такую накладную, всё начёсано, лака море — а там вохи: видимо-невидимо! Друг на друге катаются! И у девочки её тоже гнидки нашла… Если вам интересно, конечно, — вдруг остановилась Брыся.

— Конечно, конечно, интересно! — Лариске было очень интересно, она не пой, не корми — любила послушать что-нибудь эдакое, но только послушать, в крайнем случае посмотреть, но чтобы с ней что подобное — ни-ни, она на это не согласна.

— А ты нам когда, прямо сейчас наловишь? — до Фомы добираться было почти полтора часа, Вика спешила и волновалась. — Если можно, конечно.

— Ну, пойдёмте в бокс, есть там у меня пациент, как раз в обед поступил. Сидит там, как миленький, ждёт обрабатываться… Сейчас, только я порядок наведу и зайду за вами. Посидите. — С этими словами Брыся вышла, и тут же понёсся над детским гвалтом её командный голос.

— Вик, а может, мы не пойдём, пусть она одна наловит, а то вши на нас перепрыгнут? — Лариска неуверенно заёрзала и даже зачесалась.

— Хочешь — не ходи, а мне надо.

— Ну, идёмте! — Брыся крутанула в воздухе ключами. — В боксы ходить, конечно, даже родителям нельзя, но врача уже нет, так что…

Лариска не хотела идти, совсем не хотела, она попросила у Брыси халат и шапочку, а Вика посмотрела на её причёску — три волосинки, и подумала, что заведись там вошки, изловить их проблем не будет, но вслух ничего не сказала.

— Вообще мы всех, кто со вшами, домой заворачиваем, если несрочная операция, и они приехали не из области. — говорила Брыся и словно экскурсовод показывала Вике и Лариске даже на самые маломальские достопримечательности своей больницы. Подруг у Брыси, считай, и не было. а тех уж, кто издалека приезжает, мы по всей строгости обрабатываем. Вот он, — Брыся открыла ключом дверь с почти тюремным окошком, — заходите. Сидит. Ну, сидишь, не скучаешь?

От окна отскочил мальчик лет восьми-девяти, в тапках и застиранной пижаме, и жадно уставился на руки Брыси, Вики и Лариски.

— На, я тебе редиску принесла, — с этими словами Брыся вытащила из кармана мокрый пакет с бледно-розовой редиской.

Мальчик схватился за пакет, влез в него обеими руками и начал быстро поедать редиску.

— А «спасибо» Пушкин будет говорить? Спа-си-бо. — Брыся попыталась выхватить у мальчика пакет, но он так вцепился в него своими тёмными-тёмными пальцами почти без ногтей, что было ясно — схваченного один раз этот мальчик уже не отдаст никогда. — Ладно, ну тебя, садись на стул и сиди тихо. На стул, я сказала. Знакомьтесь, девочки: Рафик Гусейнов, дикий человек. Привезён сегодня своим папаней из области, диагноза пока нет, так что будем тут его воспитывать и лечить. Видите, ногти какие? Это я их ему обстригла. Он сам не умеет и никогда не пробовал.

— А как же? — спросила Лариска, которая как встала у самой двери, так дальше и не пошла.

— А вот так же: пока сами отломятся. Честно. Ничего, мы из него человека сделаем. Да, Рафик?

Рафик промолчал, но Брыся продолжала:

— Он, кажется, даже зубной щёткой и туалетной бумагой пользоваться не умел. Бумагой туалетной, а, Рафик, умеешь?

— Умеешь, — хрипло ответил Рафик и даже гордо передёрнул плечами.

— О, вот так. Это я его сегодня научила. Быстро схватывает. — У тебя есть шанс выйти в люди, Рафик, — серьёзно сказала Вика, потому что Рафик уже насупился — он решил, что про него говорят что-то нехорошее.

— Есть, конечно. Когда он по-русски говорить научится, тогда вообще будет всё отлично. Хоть в университет поступай. Да, Рафик?

Слово «университет» напомнило Рафику слово «универсам», а в универсам обычно ходили за едой, поэтому Рафик вмиг оживился, чёрные глазёнки его бодро загорелись, он даже приоткрыл рот и завертел головой во все стороны, прямо как галчонок.

— Кушать хочет. Любит кушать. — пояснила Брыся.

Вика, чувствуя себя виноватой, порылась в своей сумке и достала разорванную пачку леденцов, хотела протянуть их маленькому Рафику, но Брыся опередила её:

— Не давай ничего. Пусть он сначала смирно посидит, пока я поищусь у него, а когда отпущу, тогда дай. Так, Рафик, садись ровненько. — с этими словами Брыся натянула резиновые перчатки и накинула на Рафика марлю, которую принесла с собой в бокс. — Сиди, не вертись. Будешь вертеться конфеты не получишь. Понял?

Рафик уселся послушно, и Лариска совсем прижалась к двери и только шею изо всех сил вытянула, чтобы смотреть на то, что Брыся там делает. А Вика, заложив, правда, руки за спину, наклонилась прямо над Рафиковой головой и, не отрываясь, смотрела, как резиновые пальцы Брыси разгребают чернейшие и густейшие Рафиковы волосы.

— Ну зарос, не проберёшься. — сказала Брыся, раздирая спутанные кудри, отчего бедный Рафик заорал и схватился за Брысину руку.

— Нельзя! Не хватайся за меня! — закричала Брыся и, вырвав руки из Рафиковой шевелюры, попыталась успокоить дикого ребёнка, который начал сдирать с себя марлю. Рафику, видно, даже леденцов не так хотелось, как свободы.

— А-а! — тоненько завизжала Лариска у двери. — Пусть он головой не машет, а то они разлетятся во все стороны, и что мне тогда делать?! Скажи ему!

— Да что говорить — сейчас горячую воду дадут — мы его с санитаркой мыть будем, а потом обреем налысо, — Брыся успешно дала Рафику подзатыльник, что, как оказалось, было ему очень привычно и привело к замечательному педагогическому результату: Рафик снова уселся спокойно.

— Вот видишь — лупить надо, будет шёлковый, да, Рафик? — сказала Вика, но Рафик быстро сообразил:

— Не нада лупить. — он знал, чего можно бояться.

— Не будем, не будем, сиди тихонечко, — сладенько заговорила Брыся, давай поищу вошек, а то они мальчика кусают, кусают, маленького… Чёрт, что ж это у тебя тут в волосах залипло, не пойму. Ларис, будь добра, принеси из процедурного кабинета ножницы любые и клеёнку. Или пакет, что найдёшь.

Лариска мигом испарилась из бокса, а в это время Брыся поймала первую вошь и тут же показала её Вике:

— Смотри какая, не бойся…

Вошь медленно, как тяжело гружёная галера, гребла всеми своими лапами, пытаясь передвигаться по резине Брысиной перчатки. На её почти бесцветном теле хорошо были видны красные веночки.

— Ишь какая, мясистая, крупненькая. — Брыся прямо любовалась Рафиковой вошкой.

— Это считается крупненькая? — спросила Вика. Так получилось, что никогда раньше она вшей не видела, и они представлялись ей совсем другими.

— Конечно. Отличный экземпляр. Уж я-то их насмотрелась.

— Гордись, Рафик, породистые у тебя вошки, — Вика даже пожала Рафику руку, но он никак не среагировал.

— Давай, вытаскивай у меня из кармана коробок, туда её положим, скомандовала Брыся, и Вика полезла в карман её халата.

Брыся соскребла вошь с пальца, закрыла коробок и протянула его Вике:

— Держи, не урони. Давай, на всякий случай, подстрахуемся, а то мало ли что. Я тебе ещё штучки три поймаю.

И снова стала копаться в Рафиковой голове, снова дёрнула слипшийся локон, и снова Рафик взвыл, отчаянно махнув головой. В дверь несмело заглянула Лариска, протянула огромные, почти овечьи ножницы и пакет с ручками.

— Не нашла я никакую клеёнку, вот, у меня с собой пакет был, пойдёт?

— Замечательно. А ножниц меньше не нашлось? — Брыся взяла ножницы и щёлкнула ими в воздухе. — Ладно, и эти пойдут, где ты их только взяла. Тоже, что ли, у тебя с собой были?

Но Лариска сострить в ответ ничего не успела, потому что Рафик ножниц испугался и взбрыкнул обеими ногами сразу. Лариска отскочила к двери.

— Резать тебя никто не будет, сиди, дурак. — и Брыся мгновенно отхватила целую пригоршню Рафиковых волос, затем ещё и ещё. — Не бойся, это были плохие волосы, они слиплись. Понял? А вот теперь аккуратно, Вика, держи пакет, я туда это дело выкину. Всё, на пол клади.

— А не расползутся? — Вика с сомнением посмотрела на пакет.

— Не успеют. — Брыся смотрелась как великий специалист по поиску вшей, она и сама это, кажется, чувствовала, поэтому говорить стала очень уверенно. — Вика, давай коробок.

И она положила туда вторую вошь, затем третью и четвёртую. Она резала Рафиковы волосы не рядами, а как попало, потому что гонялась за понравившимися ей вшами.

— Эх, упустила! — Брыся хлопнула ладонью по Рафиковой голове. — Такой крупный экземпляр убежал.

— Так давай ты его поймаем! — Вика взяла ножницы. — Рафик, отстрижём тебе твои заросли, будешь модный, лысенький, видел, сейчас ребята ходят, и голова чесаться не будет. Ведь чешется, чешется? — и Вика на всякий случай почесалась сама.

— Да… — сказал Рафик и тоже хотел почесаться.

— Ну что, стрижём? — обратилась она к Брысе. — Давай, что ребёнок мучается. Всё вам работы меньше.

— А, давай. Надо только голову ему намочить, — и Брыся подтащила не успевшего опомниться Рафика к раковине. — Всё равно у нас в корпусе машинки нет, сломалась. Пришлось бы в первый идти просить. Будем стричь: а остатки я безопасной бритвой подровняю. У нас есть новая.

— О-о-а! — заорал басом Рафик. — Холёдный!

— Смотрите, поплыли, поплыли! — закричала Лариска. И действительно, несколько вшей, завертелись на дне раковины и исчезли в дырке.

Брыся начала стричь. Рафик в это время ел леденцы, которые ему дали за страдания немножко раньше времени.

— Помнишь, как та вша выглядела? — спросила Вика, держа мешок, в который Брыся кидала мокрые отстриженные куски волос.

— Не помню теперь. Сейчас найдём получше…

Но в мокрых Рафиковых волосах было уже ничего не разобрать.

— Утонули все ваши вошки, — вздохнула, наконец, спокойно, Лариска, но изобразила сострадание.

— Ничего, нам хватит, — ответила Вика, поменявшись с Брысей, которая вышла проверить, как там её больные дети себя ведут, и сама теперь кромсала то, что осталось расти на Рафиковой голове. Вика хотела подправить его новую причёску, но короткие и жёсткие, как щетина, волосы не слушались, выскакивали из-под ножниц и торчали по всей голове пучками. Она надела Брысин белый халат, чтобы вши вместе с волосами на неё не нападали.

— Так, терпи, Рафик, чуть-чуть бритвочкой, и всё, — появилась тут Брыся с одноразовой безопасной бритвой.

Через три минуты Рафик сидел на стуле уже без марли и без волос. Совсем лысенький. Стало видно, что сизая голова его вся в красных точках и расчёсанных до крови и засохших пятнах. И в не засохших тоже, потому что Вика и Брыся ножницами несколько раз промахивались.

— Красавец. — уверенно сказала Вика. — Нет, вы посмотрите, какой он красавец. И блошки теперь тебя есть не будут, ты это понимаешь, Рафик? Всё, считай, можно из больницы уезжать, а уж из бокса точно.

— Ну это мы ещё посмотрим. — проговорила Брыся, унося вон всё, что имело отношение к стрижке Рафика.

Но тут Рафик повернулся к Брысе, Вике и Лариске каким-то другим боком, и оказалось, это было видно невооружённым глазом, — что голова-то у Рафика квадратная! Совершенно квадратная, только правый бок немножко приплюснут. Как он жил такой всё это время — непонятно.

— Что же, у него мозг тоже квадратной формы? — сразу пришло на ум Лариске.

— Не знаю. — а вот Брыся, кажется, не очень удивилась. Или только делала вид, что не удивилась, она же, фактически, врач…

— И теперь все это увидят? — в ужасе спросила Вика. — Что же мы наделали!

— У людей его национальности волосы растут очень быстро, так что через недельку он весь зарастёт, — спокойно сказала Брыся, — да, Рафик?

— И все углы сгладятся?

— Конечно. А пока поживёт с квадратной головой, немножко-то можно.

— А дети смеяться будут.

— Не будут, да, Рафик?

Рафик так больше ничего не сказал, сколько бы к нему ни приставали. Он сидел на стуле и ловил затылком своей квадратной головы ветер, который поддувал из приоткрытой форточки, гладил себя по черепу и всем его углам рукой, которая была почти без ногтей, трогал уши, не узнавая их, и досасывал последний леденец. Вскоре пришла санитарка, потому что дали горячую воду, и отвела маленького Рафика мыться.

… — Жить, болеть, умереть, жить. — посчитала Брыся всех отловленных вшей, которые всё так же медленно ползали по дну коробка. — Правильно мы четыре штучки поймали, ни больше, ни меньше. Ну, Вик, закрывай.

— Спасибо.

— Ты что, в спичечном коробке собираешься их нести?! — Лариска, как увидела, что Вика закрывает коробок и кладёт его в сумку, чуть до потолка не подпрыгнула. — Расползутся по нам, и не заметишь как, так на нас и переползут. А я не хочу быть блохастой.

Вика схватилась за коробок и сжала его между ладоней:

— А как же с ними?

— Эх, что бы ты без меня делала… Я специально прихватила. — Лариска вытащила баночку из-под крема. — Держи, ссыпай их туда. Из банки точно не выскочат.

Вика так и сделала — ссыпала вошек, которые даже упирались, так им в коробке понравилось, в банку. Лариска взяла у неё из рук эту банку и как можно плотнее завинтила крышку.

— Девчонки, приходите, я вас буду ждать, поболтаем… А то мне тут так скучно бывает, ужас. Детей хочется бить. Приходите. — прощаясь, лепетала Брыся и оставила Вике на бумажке расписание своих дежурств.

Дело оставалось за малым. Всю дорогу к Фоме Вика и Лариска составляли план того, как подсунуть Фоме лечебную вошь. Придумали, в палатке купили половинку черного хлеба и расположились в скверике возле больницы.

— Так, выбираем самую толстомясенькую вшу, делаем из хлеба шарик, закатываем её туда. А дальше всё просто — я отвлекаю твоего Фому, а ты заставляешь его этот шарик съесть. — Лариске очень понравилось то, что она придумала.

— Ага, а как я его заставлю?

— Ну, Вика, в игровой форме.

— Ой, хорошо…

Но всё оказалось неожиданно плохо. Когда хлебный шарик был уже готов, с большими предосторожностями открыли баночку из-под крема и — о, ужас! все вошки были там совершенно мёртвыми. Сколько ни ковыряла Вика их травинкой, они не подавали никаких признаков жизни. Она вытащила под брезгливое гримасничанье Лариски одну вошь себе на ладонь — но та была настоящим трупом.

— Эх ты, — на глаза Вики навернулись слёзы, — они все умерли из-за тебя.

— Это ещё почему?

— Ты всё боялась, что они разбегутся, на тебя напрыгнут. И крышку так завинтила, что им воздуха не осталось!

— Это были меры предосторожности…

— Они бы и из коробка не выскочили… А теперь вот что делать… Вика понюхала баночку. — И что у тебя в этой банке за крем был такой ядовитый? А, понятно… Конечно, нанюхались. А им, маленьким, много разве надо?

— Как людей кусать, так они не маленькие… — Лариске хотелось оправдываться и найти какой-нибудь аргумент против вшей.

— И не перепрыгнули бы они на тебя, у них же и крылышек нет, всхлипнула Вика. — Тоже мне, сюся-муся.

И она грустно побрела к Фоме, оставив Лариску ждать в сквере. Купила по дороге бананов, как гостинцев, себе банку пива, выпила его быстро и решила съездить к Брысе ещё раз — вдруг на Рафике Гусейнове новые вошки завелись.

И к окну Фомы подошла уже весёлая-весёлая.

НА ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ ИГЛЫ В ВЕНУ

И вот пошли дожди. Мало радостное состояние Фомы подошло к своей критической точке, а анализы никак не давали повода к сборам на волю. Был пятнадцатый вечер пребывания в больнице, шоу затягивалось, и Фома даже выгнал ординарца Сергуню, пришедшего, как обычно, поговорить, вон из бокса. Никогда прежде Фома не поддавался таким эмоциям. Он встал возле окна своего полуподвального помещения, щелчком согнал таракана, пробирающегося к съестным припасам, и стал смотреть на дождливую улицу.

«…Грустен должен быть человек и растерян — чтоб не сумел возгордиться. Который год я вижу холодное лето, мокрую зиму, бесстрастные дни. Это уже даже не актуально. Тёплый снег давно стал синонимом грустных вечеров и пустых скитаний в пространстве. Господи, я мог бы всего этого не замечать. Но, кажется, я уже давно завяз где-то внизу. Вот и хожу, как дурак, по своей скучной жизни и угасаю. Или не угасаю (естественно), но сейчас это уже не я. А так всё хорошо, я люблю людей, они любят меня, вот только что с этим делать — не знаю…»

Мысли Фомы прерывает Палёнова, которая пришла посоветоваться, поступать ли её сыну, кажется, в Интерпол, Фома даёт ей спокойным голосом какие-то рекомендации, и она озабоченно уходит, оставив на кровати стопку газет. Фома просматривает несколько, но ни одна из них не соответствует его вкусу и принципу — их нельзя читать в туалете. Фома ограничивается сигаретой, моет руки и снова встаёт смотреть в окно. Там всё без изменений. Тогда Фома идёт в номер Мхова и Лишайникова, садится там на кровать и начинает общаться.

Мхов помахивает невзначай часами Casio, Фома обращает на них внимание, хвалит Мхова за правильный выбор, Лишайников рассказывает два анекдота, Фома выпивает стакан минеральной воды, время идёт.

— Мхов, скажи, у тебя любимая девушка была? — обращается Фома, глядя ему прямо в рыженькое лицо.

Мхов, 16–17 лет от роду, грустно вздыхает, и выражение лица его удаляется в воспоминания:

— Ах, была. Очень давно…

Лишайников презрительно смеётся, Фома успокоительно говорит: «Ну ничего, Мхов, ничего», сидит у них ещё какое-то время, а затем уходит. По дороге в бокс ему попадается Сергуня, Фома тут же его прощает, даёт посмотреть журнал с женщинами, отобранный у малолетних узников, и заходит к себе.

За окном на улице успел закончиться дождь, немного прояснилось, солнце садится по ту сторону корпуса. Соседнее здание морга покрывается естественной бледностью; любовь к жизни оставляет пределы больницы. Гоняясь по палате за комарами, Фома размышляет о своей болезни — кому это выгодно. Выясняется, что никому, абсолютно никому. Но завтра обещала приехать Вика. Фома накрывается с головой одеялом и засыпает.

… - Это опять мы, привет. — Вика просунула голову в дверь «второй соматики». — К тебе можно?

Брыся стояла возле какого-то мужчины, вероятно, врача, она только кивнула и продолжала его внимательно слушать. Лариска и Вика остались ждать её в коридоре. Они пришли утром, хоть и знали, что Брыся работает утром более активно. Просто у Вики сегодня был выходной, а Лариска, как студентка, вообще была свободна целое лето. Вика не хотела терять день.

— Ну что там Брыся, я прямо не знаю, не может выйти? — Лариска была недовольна. Ей вообще не нравилось посещение больниц, просто ей больше нечем было заняться, поэтому она снова сопровождала Вику.

— Ну погоди. Брыся же работает… — сказала Вика.

— Тоже мне, работает. А мы тут стоим, заразу ловим. Ишь, надо же, доктор Брыся.

Сама Брыся никогда не называла себя Брысей. Но так звали её другие, уже много-много лет, класса так с третьего. Белобрысая она была, эдакий белобрысик — белый брысик. Сейчас волосы Брыси были баклажанового цвета, но менять имя из-за этого было всё равно поздно.

Она выскочила в коридор, вся бодрая, спешащая.

— Привет, девчонки!

— А нельзя там у вас ещё вошками разжиться? — попросила Вика. — А то мы тех уморили…

— Да, где там ваш Рафик Гусейнов, может, на нём ещё поискать можно? добавила Лариска, видя, что Вика начинает стесняться.

Из двери «второй соматики» вышел врач, посмотрел на Брысю и её одноклассниц, и пошёл по коридору.

— Вот, пока врач вышел, идите на него гляньте! — Брыся мигом распахнула дверь.

Рафик Гусейнов ползал по полу. Он пытался заворачиваться в палас, но рядом всё время кто-то пробегал, Рафик гневно рычал и вылуплял глаза. Голова его продолжала представлять из себя квадрат, только уже тёмно-ворсиситый.

— Ишь, какой. — сказала Вика. — А живность на нём есть?

— Нет, нету. Вчера смотрели. — ответила Брыся. — Мы же его ещё и обработали.

— А такие вошки у него были хорошие, — вздохнула Вика, — я-то думала, наловим…

— Хе, не вопрос. Я сейчас тебе новых насобираю!

— Правда? — обрадовалась Вика.

— Спрашиваешь. У нас этого добра опять подвезли. В боксе сидят мать и сын Бубловы. Долго будут сидеть, у них ещё подозрение на одну инфекцию. Вы меня в коридоре подождите, сейчас день, сами понимаете… давай, куда собирать?

— Стой. А если эти Бубловы с инфекцией, значит, у них и вши с инфекцией? — вдруг опомнилась Вика.

— Вряд ли. Их подозревают на дифтерию, они имели контакт с носителями. Мы этих Бубловых больше для острастки и для профилактики держим. Чтоб мамаша знала, как со вшами приезжать.

— А, ну тогда ладно. — заявила Лариска.

Вика протянула Брысе тонкую пластмассовую баночку из-под майонеза, на крышке которой были заблаговременно проделаны дырки. Брыся взяла её и скрылась.

Лариска определённо хотела что-то сказать, но Вика была, кажется, занята своими мыслями — она стояла, опустив голову и глядя на мокрые носики ботинок. Вот она вытащила блокнот и ахнула:

— Ой, Ларис, нам надо бежать! Если мы на электричку сейчас опоздаем, то там будет большое «окно», то есть перерыв, электрички три часа ходить не будут!

— О-го-го… А всё из-за Брыси, чего она там копается, — Лариске всегда должен был кто-то быть виноват, такой уж была она человек.

Но Брыся уже выходила из двери.

— На, Вик. Это, конечно, не лучшие экземпляры, с Рафиковыми не сравнятся, но всё равно — вши, как вши. Тоже четыре штучки.

— Мелковаты, — сказала Вика, заглянув в банку, — но ничего, как говорится «мал клоп, да вонюч»…

— Во-во, лечебная польза такая же будет. — подтвердила Лариска. — Ну что, пойдём? — Ей очень не хотелось ждать под дождём электричку, если они, всё-таки опоздают.

— Мы побежим, хорошо? — засовывая банку в пакет и в сумку, сказала Вика Брысе. — Мы на электричку спешим. Туда ж ехать — вообще к чёрту на кулички. Спасибо ещё раз!

— Ну, этих не уморите! — крикнула Брыся вслед.

— Нет!

Но они всё-таки опоздали. Электричка показала свой хвост, когда Вика и Лариска только высыпались из автобуса, застрявшего в недлинной, но всё-таки пробке. Дождь лил, не переставая, на пустой железнодорожной платформе не осталось ни человека, ни собаки, только Вика с Лариской под одним зонтиком. Каждую минуту Вика вытаскивала банку и смотрела, как там вошки, не задохнулись ли. Из-за этого она постоянно вылезала из-под зонта, беспокоила Лариску, и Лариска была совершенно не рада, что поехала с Викой в такую погоду.

— Надо идти в вокзал и ждать там. — сказала Вика.

Но в здании вокзала оказалось ещё хуже, чем на улице. Откуда-то задувал вокзальный сквозняк, хотя в этот день ветра не было. Везде на полу были лужи, сырость пробирала до костей, и как два бомжа, что устроились спать в уголке на креслах, всё это терпели?..

— Может, тут буфет есть? — предположила наивная Вика, — бывают же на вокзалах буфеты?

Но буфета, конечно, не было. Вернее, дверь с надписью «Буфет» была, но года три ею не пользовались уже, это точно.

— Может, всё-таки есть ещё электричка какая-нибудь скоро? — с надеждой спросила Лариска и подошла к окошку билетных касс. Но и окошко было заложено доской изнутри.

— Нет, видишь, в расписании когда ближайшая — как раз через два часа сорок минут, — сказала Вика, — поэтому и кассирша забаррикадировалась. Они всегда так делают, когда долго электричек нет.

— Что же делать? Домой, наверно, надо ехать. — Лариска откровенно застучала зубами. — Не мёрзнуть же тут…

— Это время терять. Пока я до дома доеду, перерыв кончится, да пока обратно — ещё больше времени потеряю. Нет, я останусь. А ты, Ларис, может, поедешь? Чего ты будешь тут со мной мёрзнуть. — сказала Вика. — Поезжай, а?

Но Лариска мужественно заявила, что никуда она одна не поедет. Они сели на липкие холодные кресла и посидели две минуты.

— Лариса! Придумала! — Вика даже подскочила. — Мы пойдём в библиотеку. Там подождём и погреемся.

— В какую ещё библиотеку? — сто лет Лариске библиотеки летом были не нужны.

— Тут рядом есть библиотека с читальным залом, пойдём, скорее, тут совсем невозможно. Вот там и погреемся, и время пройдёт. Вставай!

— А нас пустят?

— Конечно, в читальный зал всех пускают. У меня документ есть, паспорт.

В читальный зал их, конечно, пустили. Вика сразу попросила себе медицинскую книгу про инфекционные болезни и два альбома про болезни печени. В нагрузку ей достались брошюры о вирусных гепатитах, которые Вика уже раз пять читала, но всё равно принялась изучать их с не меньшим интересом. А Лариска попросила себе журналы с модами, за что ей пришлось заплатить некоторое количество денег и дать письменное свидетельство, что она ни одной страницы оттуда не выдернет.

Они расположились за столиком в полупустом зале.

— Ну-ка, как тут мои маленькие? Живы-здоровы? — Вика приоткрыла крышку банки с вошками. — Что-то они вялые стали. Опять им воздуха не хватает.

И она высыпала всех их на листок бумаги.

— Ты что, увидят же! — зашипела Лариска…

— А ты думаешь, кто-нибудь догадается, что это вши? — спросила Вика, внимательно разглядывая еле ползающих насекомых.

— А то нет…

— Да тут и нету почти никого, кто увидит. Не бойся, я слежу за ними, ответила Вика. Она и правда, не спускала со вшей глаз.

Лариска снова углубилась в журнал. Вскоре раздалось шарканье ног, смех и приглушённые матершинные ругательства. Потоптавшись у столика библиотекаря, в зал ввалилась кучка юных ПэТэУшников, с грохотом опустилась на несколько столов соседнего с Викиным и Ларискиным ряда, но больше нарушать порядок не стала — перед каждым лежала книжка, и самые рьяные уже начали перечерчивать оттуда какие-то схемы в свои тетради.

— Ишь ты, примерные какие пришли, учатся… — заметила Лариска. — У них что, сессия ещё не кончилась?

— Нет, конечно, у них позже, чем в институтах, а может, это отстающие какие пришли, — ответила ей Вика и, внимательно осмотрев одну из вшей, поковыряла её ручкой. — слушай, Ларис, помирают наши воши, и с воздухом, и без воздуха… Эх, вот опоздали, теперь навряд ли они до Фомы дотянут, времени-то ещё сколько…

— Ничего, выживут… Посмотри лучше, какой костюмчик, — и Лариска пододвинула к Вике журнал, — мне очень пойдёт, у меня как раз шея длинная, и ноги длинные, так что будет классно… Только вот цвета не красного, красный лучше тебе…

— Ага… Стоп: придумала. — обрадовалась тут Вика. — Хороший у тебя журнал.

— В смысле?

— В смысле вошки чем питаются? Кровью они питаются. Значит, как их жизнь продлить? Дать им крови напиться. Крови… — Вика сделала свирепое лицо и выпустила когти навстречу Лариске.

— Чьей это крови? — Лариска не любила таких шуток, тем более что один пэтэушник даже оглянулся на них.

— Ну, ты у нас, кажется, корью и свинкой в детстве болела, а я нет, значит, моя кровь лучше. Отцепляй значок.

— Что?

— Значок, вон, на рюкзаке.

Лариска отстегнула от своего маленького рюкзачка круглый значок с оригинальной надписью «Не подходи — убьёт!» и положила его перед Викой.

— Так, немного дезинфекции, — Вика поплевала на острие металлической застёжки, потёрла его, два раза подула. — Ну, внимание…

Она принялась разминать себе подушечку пальца так, как это обычно делают в больнице, когда анализы берут, и затем ткнула туда значком. С большим трудом ей удалось выдавить прямо на спину самой крайней вше несколько капель крови.

— Ну, пей, кровопийца! — скомандовала вше Лариска. Ей сразу стало интересно.

Но вша не подавала никаких признаков жизни. Замерло её тщедушненькое тельце, и уже совсем не гребло ни одной лапкой, не поворачивалось ни в одну сторону.

— Да она захлебнулась! — сразу сообразила Лариска.

— Что-то она быстро… Эй, вставай… — напрасно Вика подпихивала вошь то в правый бок, то в левый. — Да. Утопила я её.

— Конечно, утопила. Ты бы у меня сначала спросила, и я бы тебе сразу сказала, что насекомые тонут в воде, то есть в жидкости. — Лариска умела всё знать в пустой след.

— Ох… Ладно, у нас ещё три остались, уж их-то я не утоплю. Пусть лежат, воздухом дышат. — Вика подгребла оставшихся в живых вшей к лужице крови. — Пусть, может, эти сами попить подползут. Они же чуют кровь, да, Ларис?

— Да. — Лариска посмотрела на часы — прошло всего двадцать минут…

Пэтэушники изредка гоготали и торопливо рисовали, им хотелось поскорее расправиться с этим делом. Но один, совсем маленький, худенький, так и не снявший кепочку с черепашками-ниндзя, всё вертелся, крутился, заглядывал в тетради ко всем своим соседям, маялся и всё приставал к сидящему около него короткостриженному парнишке:

— Ушан, пойдём отсюда… Ну пойдём, ладно, дома нарисуешь…

— Отстань, Поня, не хочешь — катись, а мне надо…

Бедный тот, которого Ушан назвал Поней, продолжал маяться, вертеться во все стороны, затем вытащил откуда-то из кармана булку с изюмом и глазурью, причмокнул и сказал:

— Ушан, давай похаваем?

— Я не хочу сейчас…

— Ну доставай, ты там «Сникерс» заныкал, я знаю…

— Отстань.

Поня решительно отодвинул от себя тетрадь, ручку и книжку, обнюхал булку и вновь предложил:

— Ушан, ну давай похаваем.

Ушан ничего не сказал, только повернулся к нему спиной. Вика, наблюдавшая искоса за ним, хихикнула. Тогда Поня положил булку на ладони, поднёс к самым глазам, посмотрел на неё и нежно сказал:

— Тогда я съем булочку.

И съел. Облизал руки, незаметно вытер их об штаны и заглянул в чертежи сидящего сзади.

— Работай, работай, солнце ещё высоко.

На него зашикали, кто-то звонко шлёпнул ему по макушке.

В это время на тонких каблучках в зал вошла девушка с пышными-пышными распущенными волосами. Покосившись на подозрительную возню подростков, она подошла к столу, что стоял впереди того, за которым сидели Лариска и Вика, сгрузила на него стопу английских книг и словарей, отодвинула стул и уселась. Вика едва успела от её взгляда ладонью вошек загородить. Девушка сразу погрузилась в работу.

А мальчик Поня не унимался. Он громко захлопнул книжку, затем снова её открыл, перевернул вверх ногами, внимательно осмотрел. Потом порылся в кармане, ткнул соседа в бок:

— Ушан, а давай в книге деньги искать?

— Чего?

— Деньги, говорю, давай в книге искать.

— Ты что, дурак, что ли? — спросил у него сосед. Ему, видимо, оставалось дочертить совсем чуть-чуть, и он спешил.

— Ты чё, у меня один друг всегда так делает. Приходит в библиотеку и начинает в книгах деньги искать…

Вика и Лариска скосили глаза в сторону Ушана и его неугомонного соседа.

— И что, находит? — вяло спросил Ушан.

— А то. Он между страниц денег наложит, а потом находит. Смотри. — и Поня положил несколько бумажных денег среди страниц своей книги. — Вот. А потом сидит так, книжку листает, а тут раз! — деньга! И он тут же кричит: «Ой, я в книге деньги нашёл! Ой, а вот ещё!» И все оборачиваются.

Тут и правда на его возглас несколько человек с интересом обернулись, Поня сделал сразу удивленно-обрадованное лицо, Вика и Лариска засмеялись, сдерживаясь, — и сдули всех лежащих на бумажке вшей прямо на впереди сидящие волосы.

Что там вытворял Поня, ободрённый успехом, было уже не интересно.

— Ой… — только и смогла сказать Вика, зажимая рот рукой.

— Все. — констатировала Лариска, рассматривая бумажку.

— Неужели на неё? — прошептала Вика и показала на пышные волосы ничего не подозревающей девушки.

— А чего она тут села и волосы распустила.

В этот момент девушка дёрнула головой, запустила руку в волосы и отбросила одну свою пышную прядь назад.

— Всё, она уже чешется. Кусать начали… — опять прошептала Вика. Думаешь, долетели?

К Лариске постепенно вернулась её обычная уверенность.

— Нет, — сказала она, — далеко. Не долетели. И она, кстати, совсем не чешется, а просто волосами машет. Не долетели, я тебе говорю…

— Ну, вообще-то да, не должны. Мы же не прицельно дули. Наверно, они на полу копошатся.

И Вика спустилась под стол. Лариска, кряхтя, отправилась за ней.

— Ты ищи здесь, а я у неё под стулом, — шепнула Вика Лариске и, почти положив лицо на паркет, стала обшаривать сантиметр за сантиметром. Ни одной вши не попадалось. Наверху девушка ёрзнула и двинула стулом.

— Простите, вы что-то ищете? — наклонилась она к Вике.

— Да, это… ручку не могу найти… Что-то она закатилась…

— Вот, возьмите мою, что ж по полу ползать, потом найдёте. — и она протянула Вике шариковую ручку.

— Спасибо… но я ещё получше поищу… — залепетала Вика.. — Мне тут ещё надо…

— Мы застёжку от серёжки ищем. — вынырнуло рядом с Викой лицо Лариски, и девушка даже вздрогнула. — Вы не волнуйтесь.

— Да, да, мы сейчас поищем и… и всё…

Девушка взяла пару словарей, книгу, блокнот и, горя острым недоумением, пересела за другой стол.

— Нету их нигде, Ларис… — горестно зашептала вновь Вика. — Неужели мы её вшами заразили?

— Смотри лучше, вот какое-то мокрое место. Это, скорее всего, она вставала, и одну вошь растоптала. — Лариска уверенно ткнула пальцем возле небольшого пятнышка на полу.

— Ну, наверно…

— Не наверно, а точно. Короче, одной вошью ищем меньше.

— Осталось двух найти. Потому что та, которая захлебнулась, уже не в счёт, она мёртвая, незаразная.

И Вика поползла дальше по полу.

— Девушки, вы тоже деньги ищете? — видимо, пока Вика и Лариска не обращали на него внимания, Поня успел приобрести большой успех и популярность у зрителей, а потому осмелел до такой степени, что обратился к незнакомым девушкам, которые ползли сейчас по проходу между рядами.

— Слушай, у тебя лупы нет? — спросила у него Вика. — Или увеличительного стекла?

— Не-а. — ответил юное дарование.

— А нету, иди тогда отсюда, не мешай — заявила Лариска.

И популярность Пони сразу сошла на нет. Его трудолюбивые друзья, не обращая на него внимания, встали со своих мест и направились к библиотекарю сдавать книжки. Двое человек прошли возле Вики, она как только могла внимательно следила за тем, куда наступали их ноги.

— Да куда же делись эти дурацкие вши? Просто как нарочно! — стукнула она кулаком по полу. — Что же это такое? Никак их не довезу — второй раз ничего не получается.

— Тише, не ори, опозоримся! — быстро подползла к ней Лариска.

— Да, ведь надо что-то делать… Ни трупов этих вшей, хоть бы раздавленные были. Я бы знала, что они ни на кого не напрыгнули.

— Но ведь они могут в дырочки между паркетинами упасть, поэтому-то их и не видно! — предположила Лариска.

— Тогда я сейчас там поковыряю. Надо же убедиться, надо найти тела.

— Так, ладно, пошли отсюда. — Лариска поднялась с пола, отряхнула джинсы и стала собирать журналы.

Вика тоже встала, но пошла совсем в другую сторону.

— Девушка, извините, — донеслось до Лариски, и та мигом оказалась возле Вики.

— Ну-ка, можно тебя на секундочку, — и Лариска оттащила Вику в проход.

— Лариса, я должна у неё поискать, или хотя бы сказать ей, чтобы она сама поискала.

— Не, Вика, ты больная, что ли? Как ты ей скажешь — девушка, можно, я у вас в голове вшей поищу?

— Но надо же что-то делать! Если они в таких волосах заведутся, выход один — стричь придётся эту девушку наголо!

— Ну конечно, Вика…

Девушка с пышными волосами оторвалась от своих английских книг и недовольным голосом проговорила:

— Простите, вы что-то хотели?

Но Лариска уже тащила Вику за руку вон из читального зала, на ходу крича:

— Ничего, спасибо! Она хотела сказать, что мы ручку нашли! Вот она, ручка! А застёжку от серьги завтра придём подберём!

Девушка, конечно, решила, что они не в себе, и осталась одна со своей судьбой.

Чтобы употребление большого количества лекарств не причиняло серьёзного вреда желудку Фомы, лечащий врач Анита Таптапова распорядилась давать ему два раза в день таблетки, обеспечивающие желудку изрядное послабление. Каждая таблетка была размером с пятак, глотать её надо было целиком, и Фома был с этим не согласен. Несколько первых таблеток он кое-как употребил, потому что Анита Владимировна стояла рядом и с интересом следила, как он их пьёт, но в этот раз Анита Владимировна уже процесс не контролировала, видимо, она осталась удовлетворена результатами своего эксперимента, и Фома решил вечернюю таблетку не пить. Это чудо-средство, названия которого Фома не знал, потому что давали ему эти таблетки уже без фантика, не ограничивалось послаблением желудку, послабление кишечнику тоже получалось изрядное, а Фоме совершенно ни к чему был ночной стул со свистом. Ночью он любил спать, тем более, что и фамилия его была не Мхов и не Лишайников, да и болезнь называлась по-другому. Великолепная таблетка так и осталась лежать на тумбочке.

Ночь прошла несколько тревожно. Фоме снились огромные бобры, он явственно слышал, как грызут они своими зубами осины, дубы и эвкалипты, и уже подбираются к его кровати, чтобы отгрызть ножки и отправить его плыть в пугающую неизвестность по бурлящей реке. Фома даже вскакивал, но лишь мощный ливень за окном нарушал тишину, да тараканы пытались штурмовать дверь тумбочки, которую Фома на ночь заклеивал скотчем. Фома вновь засыпал, но всё те же звуки мерещились ему сквозь шум ночных дождей.

А утром оказалось, что тараканы объели чудодейственную таблетку, которую Фома легкомысленно оставил на тумбочке, обгрызли со всех сторон, таблетка уменьшилась ровно на половину. Заметив, что Фома проснулся и зашевелился на кровати, они бросились бежать в разные стороны, этим и привлекли внимание Фомы к своему преступлению. Только несколько совсем маленьких, слишком самозабвенно предававшихся самолечению, были убиты ударом мыльницы.

Весь день Фома демонстрировал таблетку обитателям больницы, за исключением, правда, Аниты Таптаповой. После полдника на таблетку пришли посмотреть выполнившие все свои многочисленные процедуры Мхов и Лишайников, которые каждый день надеялись, что их выпишут с минуты на минуту. Они смеялись, всплескивали руками, Лишайников зеленел своей рыжей головой и очень чувствительным, видимо, к перемене настроения лицом, просто на глазах. Но заканчивался рабочий день у сестры-хозяйки Лидии Кузьминичны, она проходила мимо, услышала здоровый детский смех из палаты Фомы, осталась этим крайне недовольна, быстро вошла и выгнала Мхова и Лишайникова, собираясь делать выговор Фоме. Он рекомендовал ей как можно скорее провести дезинсекцию помещений, находящихся под её непосредственным надзором, потому что тараканы, принявшие меры по профилактике своих желудков, жить теперь будут дольше и есть больше, у Лидии Кузьминичны от гнева выпала шпилька из пучка, звякнула об пол, Лидия Кузьминична даже искать её не стала, выскочила из бокса и, сотрясаясь всем телом, зашагала по коридору. Тут-то вынырнули из дождя и появились в окне Фомы головы Вики и Лариски, прикрытые зонтиком, который царапался о стекло и пускал по нему тонкие дорожки воды.

— Фома, это мы, здравствуй. — сказала Вика…

— Привет, — добавила Лариска. — как ты тут себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил ей Фома.

— Лечись-лечись.

— Да уж стараюсь, Ларис.

Пока разговор продолжался в таком режиме, Вика вытащила из сумки кулёчек с изюмом и стала с видимым аппетитом глотать изюминки, не разжёвывая. Лариска взяла у неё несколько и тоже стала бросать их в рот и не жевать.

— Ох, вкусно, — облизнулась Вика.. — Фома, хочешь?

— А что это вы едите? — спросил Фома, приглядываясь через стекло.

— Изюмчик. — ответила Вика и как бы невзначай добавила. — сейчас в городе модно его просто так глотать, не жевать…

— Да, странная такая мода. — добавила Лариска.

— Все так едят, чего им вдруг… А правда, вкусно. — Фома к модам был всегда равнодушен, Вика это, конечно, знала, поэтому старалась просто как можно искреннее наслаждаться своим изюмом.

— Ну, дайте мне тоже. — и Фома залез на подоконник и протянул руку в форточку.

Но глотать изюм оказалось просто невозможно. Мало того, что невкусно, да ещё Фома чуть не подавился — Вика-то с Лариской всю дорогу тренировались. Фома закинул горсть изюма в рот и начал жевать, причмокивая.

— Ну-ка, давайте ещё — вкусный изюм, сладкий.

— Ну Фома, ну что ты такой неконцептуальный… — глядя, как двигаются челюсти Фомы, расстроилась Вика.. — Всё ты как этот…

— Что, что, Вика? Что я сделал не так? — что-то случилось, но что, Фома понять не мог.

— Нет, ну что ж он у тебя такой бестолковый. Всё не как у людей. вскинулась Лариска. — не давай ему изюма, раз такое дело.

— Нет! Фома, на изюм! Ешь, пожалуйста, он вкусный… — Вика потянулась к форточке. — Что врач-то говорит? Когда?

— Скоро, совсем скоро. Уже всё в полном порядке.

— А анализы?

— Ну, ты меня знаешь.

— Даже не буду спрашивать, грустно тут тебе, или нет.

Фома чуть отошёл от окна и развёл руками.

— Вот, так и живу. Прыгаю по этим трём кроватями, гоняюсь за комарами и мухами… Выживаю Палёнову и всяких других консультантов, когда они ко мне ломиться начинают. В перерывах этой борьбы за жизненное пространство и происходит моё исцеление, о котором врач мне говорит каждое утро.

— Правда?

— Что ж, Вик, я тебя обманывать буду?

Вика улыбнулась, но по стеклу текли капли воды с зонтика, и Фоме с той стороны окна показалось, что это Викины слёзки.

— Лучше посмотрите, как тараканы таблетку у меня объели!

— Таблетку? — Лариска сразу заинтересовалась, а то стояла, бедненькая, согнувшись, потому что была гораздо выше Вики и под зонтик, который был в Викиных руках, еле попадала. Но тут Вика как раз и зонтик сложила, потому что дождь на какое-то время перестал.

— Да. Вот, смотрите: не стал я таблетку пить, оставил её на ночь…

— Как «не стал пить»? Ты что, Фома? Ты же лечишься!

— Ну, Вик, эта таблетка…

— Это же лекарство, Фома! Это надо! Нет, ты что, дебильный?!

— Дебильный, да, дебильный? — в контраст Викиному возмущению на одной ноте произнесла Лариска, тщательно приглядываясь к своему отражению в окне и ковыряясь в совершенно прилипшей к голове причёске. Не то, что до Фомы ей было всё равно, но сама себя она больше интересовала.

— Вика, ну успокойся… эту таблетку дали мне в нагрузку, чтобы желудок больничную еду хорошо переваривал, понимаешь? Нет, ты меня понимаешь?

— Да-а… — тихонько протянула Вика.

— Ну вот, а от этой таблетки, гляньте вот, какая она огромная — и это ещё только остатки, которые тараканы съесть не успели… Так вот у меня от этой таблетки, если интересно, многократные позывы на толчок… Веришь?

— Ой. — махнула на Фому рукой Лариска.

— Вик, веришь?

— Ну…

— Веришь?

— Ага. Только…

— Что?

— Нет, ничего… Думаю, как бы поинтереснее тебя простить.. — Вике казалось, что она нервная, глупая, и что лечению Фомы это совсем не помогает, а даже наоборот. Ей было стыдно за себя и хотелось плакать. Тем более, что весь день сегодня всё было не так — и на девушку в библиотеке вшей сдули (а Вика не сомневалась, что это так), и не удался эксперимент по глотанию Фомой изюма (в который, если бы Фому можно бы было приучить глотать маленькие предметы, вполне запихнулась бы живая вошь, и Фома бы не разжевал её тогда и не заметил).

А обкусанная таблетка действительно была смешная, Вика улыбнулась и даже засмеялась.

— Фома, я нашла две открытки с фотографиями Пномпеня, и одну картинку мне на работе принесли, представляешь? — снова полил дождь, и Вика открыла зонтик, передав его, на этот раз, Лариске, чтобы она не мучилась. — я узнала, что в Пномпене есть такое место, которое называется «Отдай печаль ракушкам». Когда кто-нибудь в Пномпене хочет забыть что-нибудь плохое, он едет на один остров на реке, раздевается и закапывается в ил, который там, на берегу. Он жидкий, можно закопаться. Вот, лежишь и ждёшь, когда по тебе проползёт такая ракушка, ну, моллюск, которых много там среди других гадов ползает около воды по берегу. Она ползёт и оставляет дорожку, оставляет, оставляет, а потом уползает, и как только доползёт до воды, и ты увидишь, что эта дорожка воды коснулась, так по этой дорожке вся печаль в реку и уйдёт. А если ты после этого уснёшь, то, когда проснёшься, все плохие события, ну, или те, которые ты не хочешь помнить, переменятся у тебя в памяти или забудутся совсем. И будет тебе легко-легко и весело. Представляешь?

— Да, — ответил Фома. Он смотрел на Вику и представлял себя и её на пляже, теперь уже и не обязательно в Пномпене, пусть там даже не будет солнца, а лишь такой дождь, как сейчас.

— Фома, ты меня слышишь? — обратилась к нему Вика в тот момент, когда Фома собрался говорить ей и Лариске, чтобы они ехали домой, потому что нечего им под окном в такую погоду мёрзнуть. — Я приеду к тебе теперь только через шесть дней, потому что у меня выходных не будет… Слышишь, Фома, через шесть дней! Вот…

— Так меня может, уже выпишут через шесть дней, так что, Вика, ты не вздумай расстраиваться и скучать там, ладно? — ответил Фома, хотя никто его выписывать и не собирался.

— Выпишут?

— Ну сколько ж они будут со мной мучиться тут? Знаешь, как я всем надоел, особенно сестре-хозяйке. А ты, Ларис, веришь?

— Просто не сомневаюсь. — ответила Лариска, и это была правда. Ей Фома надоедал быстро, а уж она ему ещё быстрее.

— Вот. Так что им же самим выгоднее меня скорее выписывать.

Вика уходила от окна, вглядываясь в него через дождь и махая рукой. Ничего там хорошего, в окне бокса, не было, и лишь одна красная майка Фомы, самая любимая, уже из личных его вещей, выглядела жизнеутверждающе. Увидев, что Фома делает какие-то знаки, Вика оглянулась и поняла, что сзади лужа. Она развернулась, помахала последний раз, взяла Лариску под руку и пошла по дорожке, больше не оглядываясь на зависшего в окне Фому.

СКЕЛЕТ ТРОПИКАНКИ

Нет картины более удручающей, чем вид больного и прыщавого негра с жёлтыми глазами. Мутным дождливым утром привели его в номер Фомы и оставили. Негр прыгнул сразу на кровать у стены, свернулся калачиком и замер.

В первые моменты Фоме показалось, что всё это ему снится — снится исполненная своего профессионального долга Галина Петровна, сопровождающая негра, снится Лидия Кузьминична с бешеными глазами, ну и сам негр в почти уже собственном боксе Фомы — конечно, тоже только плод его утренних сновидений. Но тут Фому укусил вполне настоящий комар, Фома шлёпнул его, и к нему полностью вернулось чувство реальности. Фома сел на кровати и позвал:

— Эй, на той койке! Ты там живой?

Спина негра согнулась в дугу, ноги прижались к стене, всё это заинтриговало Фому ещё сильнее.

— Эй, ну повернись, дай хоть на тебя посмотреть-то… Ты сюда что, просто полежать или болеть пришёл?

Но тут в бокс вошла Галина Петровна, принесла стопку одежды, встала напротив негра и сказала:

— Пожалуйста, идите в ванную, помойтесь и отдайте мне все ваши вещи. А вам вот. — и она положила в ногах негра всё, что принесла, в том числе такого же цвета, как у Фомы, халат и больничное полотенце.

Фома наблюдал, как негр, внимая её просьбе, поднялся, вошёл в распахнутые Галиной Петровной двери ванной, а Галина Петровна внесла за ним его новое бельё.

Зашумела вода, Галина Петровна быстро вышла вон, крикнув в захлопнувшуюся дверь:

— Вещи, вещи свои не забудьте мне отдать! Их вам после окончания лечения вернут!

Но никто ей ничего не отдавал. Всё так же шумела вода, было слышно, как негр пыхтел там и плескался.

— Ой, ну что же он там, не понимает, что ли?.. — жалобно произнесла Галина Петровна. — Может, ты зайдёшь к нему и заберёшь его вещи, обратилась она к Фоме, — а то мне их надо сестре-хозяйке нести, она ругаться будет…

Но идти к негру, который в ванне мылся, Фома совсем не хотел. И не то, что боялся, просто как-то уж совсем это показалось ему не по-человечески. Врываться, да ещё и вещи отбирать.

Галина Петровна присела на среднюю кровать и принялась ждать, испуганно глядя на дверь ванной.

— Что с ним, с этим негром? — спросил Фома у Галины Петровны.

— Да, гепатит как у тебя, — ответила она. — ты всё скучал, теперь вот тебе, сосед…

— Понятно, — сказал Фома.

В этот момент в бокс ворвалась Лидия Кузьминична.

— Где? Где вещи больного? Почему они ещё не у меня, мне их надо под ключ закрыть! — заполошно заговорила она, глядя на Фому.

— Лидия Кузьминична, он моется, не успел отдать, — вскочила Галина Петровна, — сейчас, вымоется и отдаст.

— Ну я же сказала — забрать сразу! Это же всё инфекция, вы что, порядка не знаете?

— Ну как же я заберу…

— Как-как? Забрать, и всё! Они же там рядом где-нибудь лежат, не в одежде же он моется! Вон, его пошлите! — махнула рукой сестра-хозяйка в направлении Фомы.

— Он не хочет.

— Не хочет! Ишь, капризный какой, всё порядки свои здесь устанавливает! А сами что — голого больного не видели? Пойдите и возьмите вещи… — но сестра-хозяйка не могла не знать, что вещи больных — это её компетенция, значит, по-хорошему, и идти за ними придётся ей самой. И потому-то она так и кричала, что не знала, как вести себя с больным-негром. Негров никогда ещё не было в их больнице.

Лидия Кузьминична постучала толстым кулаком по двери и крикнула:

— Больной, отдайте вещи! Вещи отдайте! С вами говорит сестра-хозяйка!

— Может, он вас не понимает? — предположил Фома. — А вы на его родном языке попробуйте!

Лидия Кузьминична сначала не поняла, а затем впала в крайнюю форму негодования:

— Ты мне все нервы уже истрепал, ишь, какой выискался! Да когда ж тебя только выпишут, ты ж с ума сведёшь кого угодно!

Она набрала воздуха для новой фразы, но тут вода стихла, и все замерли в ожидании. Минуты три негр копался за закрытой дверью, а затем вышел весь помытый, в больничном халате и босиком. Он молчал, молчали и все остальные.

— Это… тапки обуй, — пробормотала Лидия Кузьминична, — вот… — и подтолкнула несмело больничные тапки к ногам негра.

Он обулся, дошёл до своей кровати и снова лёг, отвернувшись к стенке. Лидия Кузьминична бросилась в ванную и вышла оттуда, держа спортивный костюм и все остальные вещи негра в обеих руках, но двумя пальчиками. Ничего больше не сказав, она презрительно удалилась.

— Ничего, посидит у себя, отойдёт, я Лидку давно знаю, она отходчивая, — смущённо улыбаясь, сообщила Галина Петровна Фоме, и он понимающе кивнул.

Негра нужно было вести в процедурный. Галина Петровна подошла к его кровати и легко-легко постучала по его плечу. Негр повернул к ней лицо, она как глухому, помахала рукой, типа, мол, пойдём за мной, негр поднялся и отправился за ней.

— Галина Петровна, — я здесь. — позвал Фома и многозначительно постучал по больничному радио.

— Поняла, — улыбнулась Галина Петровна, — если что, я дам знать…

Но всё прошло спокойно, негр ни на кого не напал и через некоторое время появился в боксе. Возле Фомы сидел как раз Сергуня, но, увидев того самого, о котором только что он говорил с Фомой, Сергуня быстро вскочил и убежал. Негр улыбнулся и лёг на свою кровать. На этот раз отворачиваться к стенке не стал, а даже помахал слегка рукой, видимо, Фоме. Фома посмотрел на него, но ничего не сказал. Тогда негр подошёл к нему и сказал по-русски, протягивая руку:

— Как тебя зовут? А меня зовут… — И назвал, скорее всего, своё имя.

Фома не совсем расслышал, но тоже представился. Вскоре он ушёл под капельницу, негра тоже увели, затем был обед, затем полдник, и Фома с новым однобоксником всё так же находились в одной палате. Им нужно было мирно соседствовать.

Итак, негра свалил гепатит. Такой же, как у Фомы, типа «В». Где уж он его подхватил — колол наркотики с носителями австралийского антигена, имел ли половые с ними сношения, или предки его прикатили из Африки уже с этим злобным вирусом — гадать было бесполезно. Гепатит совершал своё чёрное дело — негр желтел, и с этим ничего нельзя было поделать. Лечило его время и минимум больничных лекарств.

Сначала он откликался на имя Ужвалдо. Причём обращался к нему по имени только Фома, все остальные обитатели больницы предпочитали совсем не общаться с ним, а персонал делал ему процедуры с большими предосторожностями и как можно скорее. Все приставали к Фоме с расспросами, особенно Мхов, Лишайников, Сергуня и молодая медсестра Танечка, отвечающая за Мхова и Лишайникова, интерес к которым у неё угас где-то на второй день пребывания совсем молодых рыжих людей в больнице. Но Фома не раскрывал никому тайны Ужвалдо. Потому что сам про него ничего не знал.

Галина Петровна уверяла Фому, что ей негр представился как Освальдо, а Анита Владимировна сообщила в момент особо хорошего настроения, что в его бумагах значится имя Ожвалдо, однако почерк там очень неразборчивый, поэтому больше ничего, кроме диагноза и других мелких подробностей, прочитать там о негре нельзя. Как же называть Фоме своего соседа, который в основном молчал, чесал своё тело бледными ногтями и не переставал с ужасом смотреть на людей в белых халатах, что бы они ни делали? Или вдруг резко подскакивал к окну, расплющивал об стекло нос и долго-долго таращил на улицу свои круглые жёлтые глаза. И Фома звал его по-разному. «Освальдо, выключи за собой воду в раковине, чего она по мозгам капает!» — и негр выключал, «Ужвальдо, вон, около тебя комар, убей, он низко сидит!» — и Ужвальдо убивал. Понимал, значит, что к нему обращаются. Ужвалдо — Ожвалдо — Освалдо — Асфальто — Асфальт. На Асфальта он тоже откликался, потому что Фома не хотел его обидеть, а только лишь приспособить его имя под что-нибудь привычное. На Асфальте Фома остановился на несколько дней, потому что дальше цепочка имён уже зашла в тупик.

И Фома начал с начала. Так как на вопросы «Как тебя зовут?» больной сосед отвечал в разное время суток по-разному: Ожвалдо, Освальто, Ужвалдо, то Фома взял за опорное Ужвалдо, потому что оно ему больше нравилось, и так негр представлялся всё-таки чаще всего. К вечеру сосед стал откликаться на склоняемое имя Ужвалда (есть Ужвалда, нет Ужвалды, укол Ужвалде, поели с Ужвалдой, тапки Ужвалдины и так далее). А утром следующего дня, аккуратно сложив анализы по баночкам, Фома затормозил что-то в дверях, оглянулся на ноги своего соседа, положенные на спинку кровати, и подумал: Ужвалда Кувалда. Конечно, Кувалда!

— Эй, Кувалдометр, — весело сказал Фома, — хорош спать. Давай, неси анализы, покажи им всем, кто ты есть на самом деле.

Негр зашевелился, он очень боялся собирать анализы и никак не мог привыкнуть к этому.

Прошло несколько дней, но никто так ни разу не навестил больного Кувалду.

— Кувалда, а может, ты сирота? — спросил у него Фома.

Но Кувалда молчал, и Фома решил, что он просто не знает такого слова. Поэтому он вновь спросил:

— Ты сирота, да, Кувалда? То есть — мама нет, папа нет. Да?

Кувалда ничего не отвечал, смотрел в потолок и не спеша копал пальцем в носу. По-русски он говорил хорошо, даже успешно ругался матом, но, видимо, не хотел открывать тему своего прошлого. Он всегда хотел есть, это было видно, однако принимать то, что предлагал ему Фома из своих гостинцев, стеснялся. Малое количество больничной пищи Кувалда брал качеством обработки — он жевал сосредоточенно и вдумчиво, Фома так никогда не мог. Однажды Фома увидел, как приветливо мигнули жёлтые глаза Ужвалды бананам, яблокам и грушам, принесённым Фоме очередными посетителями, — и, правда-правда, чуть не прослезился.

Однако Кувалда оказался азартным игроком. Он первый увидел в тумбочке Фомы колоду карт и предложил сыграть разок… Фома согласился. Сразу выяснилось, что играть Кувалда умел только в «пьяницу», да и то всегда стыдливо проигрывал. Фома любил серьёзных противников, и научил Ужвалду игре в «дурачки». Это оживило их отношения, вселив в меланхолического Кувалду дух здорового соревнования. А когда за неимением денег Фома предложил делать ставки на еду, Кувалда быстро научился играть в «очко». На банк ему приходилось ставить диетическую больничную пищу — никто по-прежнему не навещал маленького Кувалдочку.

Свой первый банан он выиграл у Фомы ценой порции картошки-пюре, киселя и булочки, полагавшихся на завтрак. Паровую котлету Ужвалда успел съесть до начала игры. Но вскоре он проиграл все три блюда будущего обеда, полдник, вошёл в неимоверный азарт, и, сколько Фома ни призывал его остановиться, проиграл весь ужин и завтрак следующего дня. На миг задумавшись и представив, что его ждёт, Кувалда отскочил к окну и уставился на улицу своими немигающими глазами. Он думал.

Наконец-то вырвавшись к Фоме, Вика приехала на утренней электричке, подбежала к его окну быстро — и чуть разум навеки не оставил её. Чёрное лицо с прыщами и выпученными жёлтыми глазами могло значить только одно Фоме плохо так, как никогда ещё не было. Ноги у Вики подкосились, выпала из рук сумка с гостинцами.

— Хи, — сказал Кувалда, — хи-хи…

— Ты чего хихикаешь, тебе теперь плакать надо. Играть не умеешь, а остановиться не можешь.

— Хи-и…

— Да что же это ты расхихикался? — не выдержал Фома.

— Да там девушка какая-то прямо на асфальт села. И сидит.

Так Фома потребовал свидание в помещении. Галина Петровна и Танечка привели Вику в корпус, на пять минут выпустили из бокса Фому и посадили их в коридоре второго этажа на банкетку. По просьбе Фомы Вике показали Ужвалду, она поздоровалась с ним и познакомилась, убедилась, что это не Фома почернел, а Ужвалда такой родился, и уже скоро смеялась и угощала всех горохом. Ужвалде он особенно пришёлся по вкусу. Он скалил зубы и ничуть не стесняясь ел за троих.

— Ох, устроит он мне сегодня музыкальный вечер, — сказал Фома и рассказал Вике про жуткий проигрыш Ужвалды.

— Прости его, Великий Змей, — попросила Вика.

— Прощаю охотно. Да он сам себя не простит, да, Ужвалда?

Но оказалось, что он и сам себя прощает. Ужвалда взял ещё горошка на дорожку и отправился в бокс, оставив Вику и Фому одних. Но их быстро разлучили — шла Анита Владимировна, и вот Вика снова оказалась под окном.

Сергуня принёс Фоме и Ужвалде обед.

— Повезло тебе, Кувалда, — сказал Фома, — просто привалило счастье. А я бы твой проигрыш в унитаз вылил у тебя на глазах.

Когда Вика уходила, Кувалда до ушей улыбался и махал розовыми ладошками с длинными костистыми пальцами. Он пообещал Вике, что будет её ждать с нетерпением, а Вика решила, что добрый Ужвалда может помочь ей в борьбе с Фомой и его болезнью, как — это надо ещё придумать, но помочь точно может.

А Фома и Ужвалда продолжали быть соседями, Фома всячески противился играть с Ужвалдой в карты на еду, но тот настаивал, и Фома придумал замечательный выход — он отвел своего игруна в палату Мхова и Лишайникова, и теперь Кувалда регулярно возвращался оттуда с богатыми трофеями. Когда Мхова выписали, Лишайников остался в одиночестве, и теперь сам приходил к Фоме и Кувалде в бокс. Под предлогом того, что он скучает в одиночестве, Лишайников скрывал, что просто боится находиться с Ужвалдой в своей палате один на один, мало ли что тот может выкинуть… Сергуня тоже регулярно приходил посидеть, сыграл с Кувалдой несколько раз, проиграл даже, и Кувалда к нему очень расположился. Но у Фомы Кувалде выиграть почти не удавалось, у Лишайникова, поднаторевшего, теперь тоже редко, а никто по-прежнему его не навещал. По-хорошему, Кувалда, как человек на вид дикий, мог бы вообще из больницы сбежать, не мучиться, но почему-то не делал этого. Часто он смотрел на медсестру Танечку так, что Галине Петровне приходилось сразу идти к Фоме за объяснениями, а Танечке прятаться в процедурном за стеклянным шкафом.

— Что-что? Бедного Кувалдометра взяли в больницу как раз в разгар его брачного периода, вот что, — как-то по секрету сообщил Галине Петровне Фома.

— А… Они такие. У них такое бывает… Тогда ясно. — и вскоре эта секретная информация стала известна всему персоналу. И теперь в бокс Фомы и Ужвалды не заходил из женщин уже почти никто.

Однажды лунной ночью под окно бокса пришли и сели негры. Выкатив урну на середину, один негр уселся на неё, поставил перед собой четыре барабана, из которых только два — нормальные барабаны, а остальные совсем уж барабанчики, особенно самый маленький. Поставил и, разбивая тишину, начал стучать по ним плоскими ладонями. Другой утыкал клумбу звонкими деревянными палочками с блестевшими под луной шариками на концах. Негр ударял молоточками на длинных ручках по шарикам, дребезжал по палочкам, широко открывал рот и закидывал голову.

Кувалда подскочил к окну и, выкатив глаза, прислонил их к стеклу.

— Тёх-тё-тё-тё-тё-теххх… — негромко и тревожно неслось между инфекционным отделением и моргом. — Бы-ды-дымс, дымс, дымс, бы-ды-дымс…

Третий негр приплясывал босыми ногами по асфальту, нагибался, бил несколько раз по нему ладонями, хлопал себя по животу и заду — и снова приплясывал. Сначала шлёпала по асфальту пятка, сразу за ней хлопала рука по среднему барабану, «ты-тох-х-хх» — откликался большой барабан, семенила дробь по маленьким, как будто тропический ливень по листьям пальм звенели палочки на клумбе.

— Кувалда, это кто — друзья твои пришли, да? — то, что происходило, просто потрясло Фому, но он старался говорить весьма равнодушно, чтобы Ужвалда чего не подумал. Но Ужвалда молчал.

— Вом, бо-бо-бо-боа, — приглушённо пел тот, который плясал, — вом, бо-бо-бо-боа…

Барабанщик тоже ему подпевал, а тот, что звенел палочками, молчал и только зловеще улыбался, как показалось Фоме, который смотрел из засады, прячась за штору. Кувалда, как загипнотизированный, не отрывал от негров глаз. Тонкие кривые ноги пляшущего колыхались в очень широких раструбах длинных трусов, теперь и он тоже улыбался, и тоже зловеще, в этом не было уже никакого сомнения.

— Кувалдометр, дурак, ты достал уже молчать! Это твои друзья? Или кто это? Откуда их принесло?

Но Кувалда даже не оборачивался на Фому, но было видно, что его колени дрожат мелкой дрожью.

Звонкая сухая груша размером с хороший кабачок появилась в руках танцора, он затряс ею, мелко-мелко запрыгал.

«Шаманы Вуду! — понял вдруг Фома. — Надо спасать брата по разуму!»

Ужвалда уже весь распластался по окну, дышал часто и бился грудью о стекло, как орёл саванны. Фома выскочил из своей засады, включил в боксе свет и, отгоняя колдовство, сложил из пальцев на каждой руке по «fuck» у и грозно показал их шаманам. Он надеялся, что шаманы первыми выбьют стекло, и был готов к битве.

Но негры вдруг начали уходить. Скаля зубы, собрал свои палочки с клумбы один, взял барабаны под мышку другой, и даже солист остановился, последний раз встряхнул грушу, словно гречку на пол просыпал, почесал пятку и направился вслед за остальными колдунами по направлению к выходу из больничного комплекса. Они ничего не говорили, просто уходили, и всё, лишь один колдун открыл рот и кровожадно засмеялся, Фома даже увидел, как блеснули в свете фонаря большие слюнявые зубы.

Ужвалда быстро забрался под одеяло и замер. Фома подскочил к нему и встряхнул хорошенько.

— Ты, партизанская морда, ты говорить будешь, или нет?

— Чего говорить-то?

— Это кто сейчас ушли?

Ужвалда похлопал глазами, не успевшими привыкнуть к яркому свету лампочки. И честно посмотрел на Фому:

— Это мои однокурсники.

Фома развёл руками.

— Ого-го… Так ты, оказывается, студент, да, Кувалда?

— Был… когда-то. — и вздохнул, ну совсем как Мхов вздохнул, точно так же трогательно.

— Был… Двоечник, что ли? Или «хвостист»? А на кого ж ты учился? Тоже, что ли, как они, — плясун, певец и игрец на народных инструментах?

Кувалда жмурился, как маленький тигрёнок, махал лапками и жеманно поводил плечами, устремив взгляд куда-то под кровать. Фома быстро выключил свет, чтобы Кувалдочка не стеснялся, и это действительно помогло.

— Сегодня день независимости. В нашей стране. — тихо сказал Кувалда. Мы теперь от всех независимые.

— И это правильно. А однокурсники тебя поздравлять пришли? Да?

— Нет. Просто чтобы я посмотрел. И всё.

— На что посмотрел?

— Какие они независимые. А я, я…

— А ты что, не независимый, что ли?

— Нет, уже нет…

— Почему?

И Ужвалда, выпив минеральной воды и съев три банана, начал рассказывать историю своей семьи.

БОМЖ ВСЕМИРНОГО ЗНАЧЕНИЯ

Одна африканская республика, скажем, Берег Слюнявой Кости, а хотите, Берег Слоновой Челюсти, жила себе без забот. Народ о своём благе под жарким солнцем заботился сам, бананы росли везде, один лишь лист пальмы давал покой и тень целой семье, волны лазурного моря завершали комплекс удовольствий. Всё было хорошо, республика имела даже свой военный флот красивую белую яхту, на которой была установлена пушка. Завидев яхту у берега или на горизонте, каждый житель страны кланялся и приветливо махал ей — патриотизм был в этой республике на высоте. Президент и министры этой страны жили тихо и мирно, в свободное от войны и борьбы с трудностями время (а ни войны, ни трудностей в стране не было очень-очень давно) занимались тем, что торжественно, при большом скоплении рукоплещущего народа и последующих салютах в ночное небо, вручали друг другу медали и назначали новые должности, которые, конечно же, и в это верили все, ещё больше помогут процветанию независимой республики.

Однажды один из министров, находящийся как раз в чине адмирала военного флота, сшивший себе по этому поводу белый китель, щедро разукрашенный золотом и драгоценными камнями, был назначен своим правительством послом в Россию. Его жена Бенух и десять детей отправились, конечно, с ним. Жена Бенух сразу в России прижилась, отдала детей в школу и кружки по интересам, а сама полюбила дамские журналы, которые стала выписывать себе на дом на деньги посольства республики и личные средства посла в неограниченном количестве. Сам посол тоже любил жить широко, и вскоре пришлось продать шитый золотом адмиральский китель. Шли месяцы, выпускались журналы, Бенух тосковала и плохо одевалась, время от времени пытаясь, отменив занятия в кружках, продать детей куда-нибудь в рабство. Но посольские дети не пригодились ни в цирке, ни в ансамбле песни и пляски имени Локтева, ни в Сандуновских банях. Бенух била их по лбам кокосовым орехом и отправляла просить милостыню, на чём несколько детей смогли составить себе капитал и снять по отдельной квартире. Остальные так и жили при родителях, громко тосковали вместе с ними и просились домой, к тёплым волнам лазурного моря и бесплатным бананам.

Однако поиздержавшимся послом заинтересовалась американская разведка, имеющая свой интерес на Берегу Слоновой Челюсти, интерес этот распространялся и на соседние государства. Ей нужен был свой президент независимой республики. И вот посол выкупает свой прекрасный адмиральский китель, Бенух снова хорошо выглядит, дети целы и невредимы, вернулись в семью даже бывшие барствующие отщепенцы, и теперь все снова ходят в бассейн, школу и кружки, а старшенький, по имени Ужвадло, — в университет. Вскоре, оставив студента в покое и общежитии, семья исчезает из России, и вот в республике Берег Слоновой Челюсти появляется новый президент. Страна мужает и крепнет, на флагмане военного флота появляется вторая грозная пушка, а на имя жены президента республики Берег Слоновой Челюсти все иллюстрированные дамские журналы мира высылают свои номера. Президент вручает медали кабинету министров, сын-студент получает машину «Форд» на праздник Дня Благодарения, слоночелюстной народ ликует. Но вскоре с территории соседней страны границу тайно пересекает группа повстанцев, сеет смуту, подстрекает, по ночам топчет американский флаг и портрет Президента Республики, раздаёт тёмному населению обсидиановые ножи и динамитные шашки. И вот уже режим Кувалдина папы свергнут…

Два дня на боевой яхте заряжали пушку журналами Бенух и под ритуальное пение стреляли ими по крокодилам. Продажного президента выслали из страны вместе со всей семьёй и объявили вне закона. И пока ничего не подозревающий Ужвалдо продолжал в России плохо учиться и предаваться разгулу и веселью, его семейство скиталось по миру. Вскоре за очередную несданную сессию студента Ужвадло отчислили из университета, он продал подарочную машину и продолжал жить безбедно. Но вскоре и деньги, и прописка закончились. Он хотел умотать домой, но узнал, что ехать-то ему, члену семьи вне закона, и некуда, да и наши власти его, такого подозрительного, выпустить из страны не могли. И выслать не могли тоже, потому что, опять-таки, некуда, да и у нас прописывать его было совершенно не за что — абсолютно никакой ценности он не представлял.

От такого горя стал Ужвалда пьянствовать и жить подаянием.

«Я бомж мирового уровня, вот так-то!» — с горьким пафосом говорил он, рассказывал свою печальную историю и срывал или много аплодисментов, или денег, но чаще водки. Ему нравилось просить в метро, там было тепло, в вагонах все сидели, а он мимо всех шёл, и шёл так скорбно и в то же время достойно (гордый сын президента, всё-таки), что сострадание и сочувствие это вызывало всегда. Его теснили конкуренты, Ужвалде приходилось хитрить, но иногда собственная незавидная судьба представлялась ему до такой степени незавидной, что Ужвалда горько и крупно плакал. Однажды, когда он снял с мелко кудрявой головы шапку-ушанку и протянул её за подаянием, а одна сердобольная старушка положила в шапку банан, Кувалдометр так всхлипнул и пустил такую искреннюю крокодиловую слезу умиления, что проходивший мимо буржуй немедленно решил ему помочь и нанял лакеем. Две недели стоял Кувалда в центральном офисе буржуинского бизнеса в самой настоящей ливрее, сытый, чистый, даже довольный, ему улыбались девушки, он видел на лицах людей удивление и почтение, это льстило Кувалде, заставляло верить в себя и думать о том, как он потратит первую зарплату. Вот день зарплаты настал, главный босс вызвал его лично к себе, и каково же было разочарование Ужвалды, когда вместо денег один из помощников босса поставил перед ним мешок всё тех же пресловутых бананов!

«Ешь, голубчик, ты ведь без них никуда, это ж твоя родная еда, родная, привычная, — сказал босс и похлопал Кувалду по плечу. — Никогда, братцы, не забуду, как он над бананом плакал…»

Вздохнул большой босс и погрузился в свои дела, а Ужвалду выперли из кабинета его помощники.

Снова расстроился Ужвалда, никак не ожидал он такого разочарования, бросил ливрею, вышел в парк и, роняя слезы с орех фундук размером, принялся есть бананы. А слёзы всё капали и капали в банановую кожуру, Кувалда протягивал бананы детям, но ели их только те, что пришли в парк без родителей. Ужвалда вспомнил о своих родителях и завыл в голос. Дети в испуге разбежались, закутался Ужвалда в опустевший мешок и пошёл куда глаза глядят. Раз попались ему братья-негры, но они были весёлые и беззаботные, ехали резвиться в какой-то клуб, два попались — но они были заняты своим промыслом и к бедам Кувалды остались безучастны. Но вдруг, нежданно-негаданно, появились те, у кого сын бывшего президента вызвал интерес. И пошли дела у Ужвалды очень хорошо, можно сказать, просто замечательно. Теперь и он в клубы отдыхать ездил, и он помогал нищим и обездоленным.

Новые друзья Кувалды, будучи почти все нигерийскими подданными, имели паспорта Англии и Ямайки, дающие право безвизового, то есть совсем свободного въезда всё в те же США. Кувалде такой похожий паспорт тоже на время давали, а потом отбирали, но вот деньги давали насовсем, и он мог с ними делать всё, что пожелает его молодая душа. Ужвалда работал статистом в замечательных по своей простоте и гениальности аферах своих чернокожих друзей и соратников. Все в костюмах, при галстуках и с сотовыми телефонами, они находили руководителя какого-нибудь российского банка или просто денежного предприятия, долго обрабатывали его, показывая, что им целиком и полностью можно доверять, что они надёжны, а их дело прибыльно и имеет хорошую репутацию. А затем предлагали купить у них большую партию или золота, или африканских алмазов, или ливанского кедра. Когда обрабатываемый им полностью верил и уламывался, сообщники Кувалды, пользуясь, вероятно, своим необыкновенным обаянием, снимали комнату в Нигерийском посольстве, где в торжественной обстановке от имени правительства, посольства и банка с одной стороны, и от имени российской компании с другой подписывались бумаги. И вот сделка заключена, Ужвалда вносит шампанское, обстановка самая располагающая и душевно-доверительная, бизнесмен перечисляет деньги на счёт известного нигерийского банка. Время идёт, русский предприниматель и его фирма ждёт поставок оплаченного товара, в конце концов едет со своими бумагами, подтверждающими существование контракта, в нигерийское посольство, где узнаёт, что сотрудников, эти бумаги подписавших, в посольстве нет и никогда не было, значащегося в контакте банка не существует, а ливанский кедр в Нигерии не растёт. Деньги ушли неизвестно куда и теперь вряд ли вернутся.

А Ужвалда уже пьёт и веселится, получив свой скромный процент от этого дела. Он лишь статист, его сотрудники, совершившие ту или иную сделку, уезжают из России, куда им надо и вновь возвращаются, когда хотят, и только Ужвалда, маленький одинокий Ужвалда, ростом метр восемьдесят с лишним, сидит в чужой морозной стране. Никто ни разу не захотел вывезти его в родные жаркие страны, как Кувалда ни просился.

Подолгу жил Ужвалда в бедности, часто не было ему роли в каком-нибудь деле, где работали лишь посвящённые, Ужвалде говорили, что его обязательно пригласят, когда надо будет. Пробовал в такие времена Ужвалда хоть в кордебалет наняться, поплясал с большим успехом пару-тройку вечеров в стриптизе, но затем был вызван на операцию, пропадал несколько дней, после чего был выгнан за прогулы и срывы концертов из всех танцевальных мест.

А потом поймали и арестовали всех его руководителей, и остался Кувалда безработным. Про него или забыли, или не придали ему значения, но, видно, напрасно бомжевал и скрывался Ужвалда по подвалам — его никто не искал, никто им не интересовался. И когда вернулся Ужвалда, сын бывшего президента, в свой бывший университет, встретили его без былого почтения и с насмешками. Ужвалда знал теперь цену славе, поэтому разыскал нужных людей и стал использовать единственное, что у него осталось — ресурсы собственного тела. Он начал тренироваться на наркокурьера, три дня тренировался, и уже собрался идти на первое задание. Но тут-то гепатит его и пробрал, и никуда Ужвалду ничего нести не пустили — самый же первый милиционер, увидев желтоглазого вялого монстра, от всей души заинтересовался бы им. Так Кувалде стало вдруг плохо, что работодатели сразу от него отказались, а какие-то люди его подобрали и сдали в больницу. Причём постарались сердобольные обитательницы общежития, куда Ужвалда приполз болеть и кормиться, — девочки вызвали «скорую помощь», и та не медлила ни секунды.

… — Вот такая вот фигня, — вздохнув, сказал Кувалда, когда где-то на улице уже всходило солнце. — Чего буду делать, не знаю.

— Пить не будешь год, скорее всего. — Фома ещё никогда не был так растроган. Он бы протянул Кувалдочке какой-нибудь фрукт или овощ, но совершенно ничего от гостинцев не осталось, как-то всё оно за ночь улетучилось. Не осталось даже ни одной сигареты, вместе с едой пропала за разговором целая пачка.

— Вот. А эти, что приходили, — из моей страны студенты… С моей малой Родины… Это они так меня ненавидеть ходят.

— Но ты же их прощаешь?

— Прощаю.

— Вот и правильно.

Нужно было проветрить палату, в которой было накурено и не открывались окна. Фома, хлопая сонными глазами, пошёл в ванную, открыл самую горячую воду, повалил из душа пар, и Фома начал махать полотенцем и гнать этот пар в палату. Ужвалда ходил вдоль кроватей, пшикал одеколоном Фомы, и запах стал такой концентрации, что и Фоме и Кувалде пришлось выйти в коридор и сесть сиротливо на корточки в ожидании, что, может быть, через какое-то время все запахи улягутся и в их боксе можно будет жить. Тут-то они и побратались, обнялись, Кувалда снова чуть не расплакался, и они пошли в палату к Лишайникову будить его и отнимать продукты.

ЕСТЬ ПТИЦЫ ПЕРЕСТАЛИ

А Лариска уехала.

— Но я же на юг хочу, ты ж это понимаешь? — сказала она Вике, когда до отъезда Лариски и девочек из её института осталось два дня. — Скоро твоего Фому выпишут, ты же не будешь скучать, правда? А я тебе оттуда обязательно позвоню.

Вика решила не скучать и пожелала Лариске счастливого пути. А путь самой Вики вновь лежал в Брысину больницу. Лечение Фомы не давало никаких результатов, Фоме не становилось ни лучше, ни хуже, анализы не показывали никаких сдвигов, а Анита Владимировна отказывалась давать какие-либо комментарии. Она и родителям Фомы ничего путного не говорила, лишь жаловалась, до чего он противный — его осматривают, как положено, чутко, внимательно, а он орехи грызёт. Вошь нужна была незамедлительно, да и лето перевалило уже за свою середину, а Фома лишь смотрел на него из окна.

… - Ой, неужели это Рафик?! — первое, что сказала Вика, когда вместе с Брысей заглянула за дверь, за которой бесновались Брысины питомцы. — Как оброс-то ты, Рафик Гусейнов, ну до чего кудрявенький! Давай поищем, может, у него опять вошки есть?

И Вика уже хотела броситься к сидящему на диване чёрненькому мальчику.

Но Брыся сказала:

— Это не Рафик Гусейнов, это Холухоев Заурбек. У него вошек нет, у него пейджер есть.

— То есть как это не Рафик?

— Вот так, говорю же — не Рафик.

Вика не поверила и подошла к мальчику поближе. Это действительно был Заурбек, только очень на Рафика похожий. Он как принц посмотрел на Вику и отвернулся, задрав ножку на диванчик, и пейджер на его поясе в подтверждение всего этого запищал на всю больницу.

— Рафика мы уже выписали, вернее, туда, в районную больницу перевели, откуда его и доставили. А вот этого, который Холухоев Заурбек, недавно положили. Больше нигде то, что у него, не лечат, и вот привезли его на двух машинах вместе с кормом и постельным бельём. Такого редиской не подманишь, как нашего Рафика. Но вот по глазам его я вижу — чего-то ему не хватает…

— Не хватает?

— Да… Видишь — читает. То маменька, то папенька шлют ему приветы. А Рафик и читать не умел, и в школу не ходил.

— И, наверно, не будет. — вздохнула Вика. — Жалко маленького…

Но Фому Вике стало ещё более жалко, когда она узнала, что на этот раз ни одного вшивого ребёнка во всём отделении нет. Брыся даже специально у некоторых поискала, но так и не нашла. Позвонила в другое отделение, но у тех тоже педикулёзных не было. Вика даже заплакала, теперь почему-то она плакала очень часто, ей стало стыдно, но Брыся пообещала ей мгновенно дать сигнал, как только первый же вшивенький ребёнок переступит порог их отделения.

Когда Фома отлучился из бокса по общественным делам, к нему приехали друзья и сразу стали заталкивать в форточку полосатый арбуз. Кувалда протягивал руки и ловил его, но арбуз никак не пролезал, потому что форточка до конца не открывалась, а арбуз был большой. Так получилось, что стекло форточки выдавилось, осколки посыпались на Ужвалду, сразу подоспевший Сергуня замёл их в совок, но столкновение на следующее утро с сестрой-хозяйкой имело катастрофические масштабы. Фома обещал заплатить, но почему-то именно этого Лидия Кузьминична хотела меньше всего. Стекло под руководством Фомы вставил тот же Сергуня, он делал это первый раз в жизни, всё получилось, Кувалда проникся к нему ещё больше и даже проиграл ему в карты вкусный мясной пирог, трофей от окончательно обобранного Лишайникова. А арбуз больничной ночью ели все — и Ужвалда, и Галина Петровна, и Танечка, и Сергуня, и только Лишайников начал от него чесаться и остался сидеть вместе со всеми лишь из чувства дружелюбности. В эту ночь все играли в карты, Кувалда даже повизгивал от счастья.

А на следующее утро, именно тогда, когда уже было вставлено стекло, в бокс Фомы и Ужвалды пришёл Витя Лишайников, гремя коробкой шахмат. Он отозвал Фому в ванную и прошептал ему, что больше никогда-никогда не будет играть с Ужвалдой на продукты, что он очень устал и хочет покоя, и что может быть шахматы отвлекут азартного негритянского юношу.

И Фома стал учить Кувалду шахматам. Кувалда, пустив тонкую слезу, рассказал Фоме, что вечерами его папа любил поигрывать в шахматы с министром лесных ресурсов их республики, дядей Мамождем, но было это давно, и Кувалде было тогда не до шахмат. С невероятным энтузиазмом Кувалдометр выучил шахматные правила, и смотреть первую шахматную партию между Фомой и Ужвалдой собралась публика — провозвестник Лишайников и Сергуня, а сестра Танечка, которая после арбуза перестала бояться безобидного Кувалду, обещала приходить время от времени и следить за ходом игры. Нужен был приз, но запас еды был только у Лишайникова, его Фома трогать постеснялся, поэтому он подумал и сказал:

— Ну что тут остаётся? Неизвестно, подвезут ли продукты сегодня, на ужин играть — это низко, мы не республика ШКИД, в конце концов, поэтому предлагаю: кто проиграет, тот пойдёт прямо к Лидии Кузьминичне и попросит её научить вязать мочалки. Есть другие варианты?

Их не было. Лишайников от души улыбнулся — он же не играл, а Ужвалда ахнул и прикрыл рот ладошкой. Лидия Кузьминична, эта сварливая сестра-хозяйка, посвящала свой досуг на работе тому, что занималась изготовлением вязаных мочалок. Она вязала их на спицах из искусственных верёвок, которыми перевязывались коробки, поступающие в больницу. Мочалки у неё выходили мохнатые, щетинистые и грозные, из кармана у неё постоянно высовывалась какая-нибудь одна, иногда случайно выпадала. Ужвалда как-то такую мочаль обнаружил на полу, когда шёл в процедурный кабинет, и долго сидел на корточках, смотрел на неё, даже потрогать боялся. Он признался потом Фоме, что принял мочалку за шкурку какого-то свирепого маленького животного, сбросившего её на ковре их коридора.

И вот теперь ему грозило общение с Лидией Кузьминичной и её мочалками. В случае, если он проиграет, конечно. Кувалда приказал солдатам своей чёрной армии не пощадить живота своего, попросил короля и королеву, от всей души попросил, встряхнулся и сделал, вслед за Фомой, свой первый ход. И на 16 минуте чёрные выиграли. Решительно и бесповоротно. Все посмотрели на Фому, потом на Ужвалду, потом опять на Фому. И бросились поздравлять победителя, а Фома решил, что Ужвалда обрёл свою профессию. Но быстро об этом забыл, потому что впереди его ждали мочалки.

Лидия Кузьминична считала полотенца, мочалка, нитки и спицы были спрятаны в надёжном месте, и Фома, собравший всю свою любезность и знающий, что за ним наблюдают, долго и, казалось, напрасно объяснял, что ему очень скучно и хочется занять своё время каким-нибудь полезным рукоделием.

— Научите меня, пожалуйста, Лидия Кузьминична, я себе одну мочалочку свяжу, и это меня другим человеком сделает, вот увидите. Я на мир по-другому сразу засмотрю, честно-честно…

— Ой. — низким голосом сказала Лидия Кузьминична вдруг, и подсматривавшие Сергуня, Кувалда и Лишайников бросились по коридору врассыпную, решив, что Фоме настал конец. Но Лидия Кузьминична села в полотенца и растроганно продолжала. — Слушай… Это ж ты такой противный был, потому что у тебя любимого занятия не было, рукоделия для души… Да милый мой, да приходи, научу, конечно, на всю жизнь пригодится…

Она долго смотрела уходящему Фоме вслед, а Фоме было и неловко, и удивительно. Теперь даже вязание мочалок не смогло бы поколебать его веру в людей.

А на следующий день Фоме к обеду подали суп с мухой. Кувалда всё никак не понимал, почему так долго и громко смеётся его товарищ. Наконец Фома повернулся к нему, поднял палец кверху и сказал:

— Вот, Кувалда, вот она, правда жизни. Вот. Ты к ней всем лицом, а она к тебе…

— Ты, это…

— Что «это»? Ты знаешь, что случилось? Диалектика, сын мой, и ничего не попишешь…

— Чего? — Кувалда наворачивал свой суп быстро и благодарно.

— Посмотри: или я старею, или мудрею.

— Почему?

— Странный вопрос. Ты видишь, да, что произошло? А я не погнался за скандальной известностью и вместо того, чтобы наорать на кого следует, попытаюсь сейчас докопаться до причины мушиного летального исхода, потому что человек как человек больше всего и проявляется в любви к меньшим братьям. Так?

— Так.

— Вот. А выводы самые неутешительные: по всей видимости, муха страшно комплексовала на тему неуверенности в себе, в результате чего в одной из критических ситуаций (в данном случае — в полёте над кипящей кастрюлей) она полностью потеряла контроль и… И всё — вилы. Контроль потеряла, понимаешь, Кувалда?

— Да.

— Комплексовала же она из-за невозможности реализовать мотивированное поведение — хотела есть, но боялась свариться. На базе чего у неё, вероятно, развился невроз, что и привело к известным последствиям. А ещё возможно и то, что у неё были некоторые опасения, что она окажется неспособной реализовать важнейшие устремления — нажраться, или окажется несостоятельной при предъявлении ей тех или иных требований (и яблочко съесть, и жопку не ободрать). Ты меня понимаешь?

— Конечно. — ответил Ужвалда, доедая своё «второе».

А Фома продолжал, глядя то в остывший суп, то в глупые глаза Ужвалды.

— Вот. Но скорее всего, она пыталась прогнозировать ситуацию, но недостаток информации не позволил ей всё полноценно проанализировать, а в результате — неосознанное чувство тревоги, смешиваясь с надеждой на положительный исход, увеличило силу отрицательных эмоций. В общем, инфаркт она себе заработала исключительно из-за своей дурости. Всё могло быть иначе, но её мушиный мозг не допустил осознания информации, противоречащей представлению мухи о своей личности. Её мне искренне жаль, но всё равно, Ужвалда, в мире есть ещё много прекрасного. Вот, а ты говорить, мочалки вязать…

— Давай, я твой суп съем.

— Этот, с мухой?

— Ага.

— Ты что, Кувалда, хочешь, чтобы я подумал, что ты дикий?

— Почему это? — спросил Кувалда, обрадованный, что разговор перешёл на реальную почву. И тут же подтянул тарелку Фомы к себе.

— Есть насекомых — это низко. Ну, не то, что низко. Не питательно, что ли… — сказал Фома и задумался. Он вспомнил, как сам хотел поймать и съесть комара.

— Питательно. Мясо.

— Ну она же… Падаль. Она в суп упала. Или… вдруг её специально подбросили? — предположил Фома и подумал, что он сам себе противоречит.

Пока он думал, Ужвалда съел ещё один суп и примерялся скорбным взглядом к остывающему «второму» Фомы.

Фома посмотрел на него, протянул ему свою тарелку и погрузился в размышления.

И пришла за ним Лидия Кузьминична, и посадила его в кастелянской на стул, и стала учить вязать мочалку. Лицо её теплело, а Фома ковырял спицами в жёстких нитках, путался, и его мысли были очень разными.

Верная Брыся не заставила себя долго ждать. Всего лишь через несколько дней раздался её звонок, Вика подхватилась и приехала к ней в больницу, несмотря на то, что до начала её рабочей смены оставалось всего чуть больше часа.

Брыся её встретила у входа в больницу. Она курила на ступенечках, ведь на улицу опять вернулось лето.

— Вика, знаешь, чего Заурбеку не хватало? — сразу спросила она. Мобильного телефона! Мучился он, бедный, грустил. А папенька его, добрый человек, Гагик Магомедович, догадался и поменял ему шило на мыло: пейджер забрал, а мобильный привёз. Я тебе с него как раз звонила, Заурбек разрешил.

— Спасибо. — сказала Вика и посмотрела так пронзительно, что Брысе стало не по себе.

— Тут как раз ребёнка завезли, я с самого утра эту девочку для тебя в боксе мариную. — сказала Брыся, кинула окурок в урну и открыла дверь. Но Вика задержала её:

— Стой. Ответь мне со всей прямотой русского врача: ты веришь в чудесное исцеление от воши?

— Верю. — ответила Брыся и снова удивилась Викиному пафосу.

— И я верю. Раз у меня ничего с транспортировкой не получается, придётся вошек своим ходом до больницы доставлять. Ты меня понимаешь?

Брыся подумала, что всё-таки плохо знала Вику, и сказала:

— Пойдём.

Несмотря на то, что врачи ещё были в отделении, Брыся вместе с Викой заскочила в бокс, схватила бледненькую худосочную девочку, сидящую там с заплаканными глазами, и через десять минут Вика, незаметно улыбаясь, уже выбежала из детской больницы. Её волосы блестели на ярком солнце, до работы было ещё сорок минут, а через два дня должен был быть выходной.

ШОУ ДОЛЖНО И ПРОДОЛЖАЕТСЯ

А любовь к шахматам начала набирать обороты. Фома попросил друзей найти побольше журналов про шахматы и привезти ему в больницу. Ужвалда бросился читать их, и скоро уже легко решал все шахматные задачи, с нескончаемой радостью отвечал на все вопросы в журнале, Фома не выиграл у него ни разу, просто ни одного разочка. Ужвалда напросился даже на партию с заведующим инфекционным отделением, и тоже выиграл. Ему ничего не оставалось, как играть с самим собой и с журналами, потому что достойных противников ему не было.

Фома понял, что это серьёзно, а сам продолжал учиться вязать мочалки, потому что Лидии Кузьминичне понравилось его учить. Время летело незаметно, и вот Фома отпраздновал ровно полтора месяца со дня своего положения в стены больницы.

Ушла в отпуск Галина Петровна, ей Фома преподнёс в подарок свою вторую мочалку, белую, с вкраплениями синей верёвки, очень модную. Первую, кособокую и похожую на больного ежа, Фома, стесняясь, подарил Вике, которая, конечно, обрадовалась, но ещё сильнее захотела как можно скорее вырвать Фому из этой больницы, раз он уже мочалки вяжет.

И Лишайников вскоре выздоровел, его торжественно проводили, он записал домашний телефон Фомы и пообещал звонить регулярно. Несколько дней Фома и Кувалда были единственными больными на первом этаже, но затем в бывший номер Мхова и Лишайникова положили пациента, который два дня страдал, кряхтел и очень мучился, это было слышно через стену. В бокс к нему никого не пускали, кто-нибудь из медперсонала обязательно при нём находился, а затем, когда больному явно полегчало, Фома улучил момент и прорвался к нему.

Его звали дядя Лёша Перистов, на вид ему было лет около сорока. Он лежал на кровати, пыхтел, шлёпал губами и сразу попросил Фому принести чего-нибудь поесть. Фома посмотрел на приспособления для сифонной клизмы, оставленные у постели больного, на лекарства и пустые пузырьки из-под них, и решил, что лучше этого делать не надо.

— Что, и ты против меня? — сразу сказал тогда больной Перистов, хотел повернуться на другой бок, но только взвыл и остался лежать в прежней позе. — А? Вот как меня припёрло. Ни за что ведь человека держат, я бы и дома отлежался.

— А что с вами, дядя Лёша? — спросил Фома и, оглянувшись на окно в коридор, за которым пронеслась какая-то медсестра, взмахнул своим халатом, как пианист полами концертного фрака, и присел на свободную кровать.

Дядя Лёша Перистов водил большой междугородний автобус. Нагостившись в выходные в деревне, с утра он вышел в рейс, ехал себе и ехал, была хорошая погода, на дороге машин немного. Но только чувствует дядя Лёша — бурлит так нехорошо у него внутри, наружу просится. Попрыгал дядя Лёша на сиденье, пожался, вроде как отлегло. А езды ещё два часа с лишним. А тут опять так припёрло, что дорога перед глазами винтами пошла.

— …Ну и останавливаю я, значит, машину, пассажирам говорю: «Гуляйте, ребята, остановка», а сам шасть в кусты… Тра-та-та-та-та — успел! Так хорошо сразу стало, передать нельзя. Ну, нарвал там травы, какая росла, на подтирку, и скорей в автобус, нельзя тянуться, время… Сел, поехали. Да только как начало меня снизу припекать, жжёт, хоть караул кричи. Вдарил я по газам, шпарю, все вокруг шарахаются. А меня эта трава ядовитая жжёт, ну, думаю, вот и смерть моя, сейчас всё у меня там разорвётся! А-а-а-а — кричу, а сам еду, почешусь, а меня ещё больше разбирает. Пассажиры повскакивали, смех и грех, и сказать им не могу, срамота, а меня уже разносит, аж глаза на лоб выкатываются. А тут вторая порция, видать, подступает, видно, что-то не то я в деревне ухватил, выходить надо, опять под куст бежать. «Помираю, — кричу, — братцы, что делать, не знаю!» А сам гоню со всей дури, остановиться не могу. Какой-то мужик кричит, пассажир, что сейчас, мол, пост ГАИ будет, они врача вызовут. Дотянул я, сам не знаю как, до этого поста, в лес скорей. Да не добежал малость, как там сел, так ждать и остался. «Скорая» приехала, а я под ёлкой сижу, нет, думаю, с такими портками не выйду, хоть вы меня режьте. А в глазах темнеет, и дышать чегой-то не могу, жжёт так, что и слону бы было больно. Врачи-то приехали, а меня нет, тут пассажиры-то за мной в лес бросились, а мне под зад припекает — и я от них! Бегу, ору дурным голосом, а штаны тяжёлые, еле держу. Так ведь и поймали, и в машину, и пошли мои сплошные мучения. Драть-то уж перестало, а на задницу всё равно не сесть — разнесло так, что и думать страшно. Кишки промыли, есть не дают, а мне б сейчас водки стакан — и спать. И все болезни бы как рукой. Мил друг, принесёшь, а? Я ж незаразный, это они всё по пустому кричат «инфекция, инфекция!». Съел я чегой-то не то, и все дела. Да трава, видать, уж больно ядовитая… а я и не запомнил, как выглядит. Теперь я травой никогда, нет, никогда… Сделай доброе дело, а?

Фома клятвы Гиппократа не произносил, но очень верил дяде Лёше и целительной силе избранного им средства, поэтому дал Сергуне денег и отправил его за водкой. Чтобы не возникло соблазна, он велел купить «чекушку», а Кувалде вообще ничего не сказал. Поздним вечером дядя Лёша выпил её за один приём, Фома даже понюхать не успел, закусывать не стал, крякнул, вздохнул смачно, подмигнул Фоме радостно, ахнув, повернулся на правый бок и захрапел.

Всю ночь доносился храп до бокса Фомы и Кувалды, бедный юный шахматист, оказывается, боялся храпунов, он мучился и вертелся всю ночь, и затих лишь под утро, когда разбудили дядю Лёшу Перистова и начали над ним процедуры.

За окном быстро неслись леса и дачи, дело было в пятницу, в полном вагоне электрички сидела Вика, держала на коленях большой арбуз и старалась незаметно почёсывать голову. Для маскировки на ней была шляпка, шляпка съезжала с Викиных гладких волос, и это было хорошо, потому что, поправляя эту шляпку, можно было чесаться с успехом. Что Вика и делала.

Напротив неё сидел дедуля, по виду и багажу дачник, и, прячась от своей подруги, старой Мальвины с голубыми волосами, которая сидела наискосок и спиной к нему, пил урывками из бутылки водку, спрятанную в сложенную газету. Каждый раз, удачно выпив, дедушка становился всё веселее и веселее, шутил с соседями, которые всё видели, но не выдавали его супруге. Он и с ней шутил, она иногда поворачивалась и говорила ему что-то, но ни о чём, видно, не догадывалась. Постепенно весь край газеты дедуля замусолил и обслюнявил, и выглядело это уже очень подозрительно, на миг дедушка потерял бдительность, запрокинул бутылку очень высоко, и в этот момент его Мальвина повернулась. Всё затихло вокруг, дед сразу понял, что что-то случилось, складки его бородышки задвигались быстро — он успел всё допить. Жена его тут же поднялась с места, все нужные чувства отразились на её лице, но в это время дальние двери вагона разъехались, и по проходу бодро зашагали торговцы, громко и пронзительно крича. «Пи-и-и-во, лимонад!» — вещал первый, за ним волокла сумку и кричала: «Чипсы кому, пожалуйста, пирожки горячие с рисом, с мясом, пирожки!» ещё одна. Тот, что был с пивом, с лимонадом, перекрыл дорогу дедушкиной Мальвине, кто-то что-то у него покупал, поэтому она только могла грозить кулаком и причитать: «Ах ты паразитская твоя душа…» минутой позже появилась в дверях третья продавщица, и после того, как идущая впереди крикнула «Га-а-рячие пирожки, га-а-рячие пирожки!», ещё громче завопила: «Мороженое, кому мороженое!». Лимонадный скрылся, а они так и перекрикивали друг друга, пока дед не остановил одну из них и сказал:

— Так… Почём? Дай мне.

— Вам что дать? — сразу спросила торговка у него. А другая ещё продолжала кричать «Мороженое берём, мороженое».

— Мне этот…

— Что?

— Пирожок… мороженый. — и стал рыться в кармане.

— Ах тебе пирожок мороженый… Мы куда едем? Мы куда едем? — отстранив продавщицу пирожков, стала наступать суровая старушка.

Вика увидела, как померкла сразу радость дедули, как он крепко прижал к себе сразу предательски вывернувшуюся из газеты пустую бутылку. «Вот и Фоме водки нельзя, и я буду, как эта Мальвина, бутылку у него отнимать…» — грустно подумала Вика и представила себя старой Мальвиной, а Фому дедулькой с вставной челюстью и бутылкой водки у сердца.

Но узнать, чем кончится эта печальная история, она уже не могла, потому что электричка подъехала к станции Ранний Вой-2. Надо было выходить. Вика подхватила арбуз, поскребла затылок, поправляя шляпку, и оказалась на платформе, от которой до больницы Фомы было совсем чуть-чуть.

Качали головами астры в бидончике, которые продавала бабушка у дороги, гордо держали спинку гладиолусы — белые, красные, розоватые, крупные и мелкие, в пушистых ёлочках, в целлофане, с обрезанными листьями камышей и без, кучками лежали на земле молодые яблочки, продавались переросшие огурцы-поросята с жёлтыми боками, совсем дёшево, только бы купили — а Вика шла вдоль этого лета, которое уже начало кончаться, волокла свой арбуз, который можно было бы купить и тут, и старалась не думать о грустном. Милому и бедному Фоме не помогали, видно, лекарства, и только Ужвалда, такой же больной и заключённый Ужвалда, должен был помочь. Уже не в первый раз Вика прокрутила в уме возможный разговор с ним, объясняла и так, и эдак, упрашивала, сулила подарки, убеждала, призывала не бояться брать вшей в руки, что, мол, они у неё чистоплотные, очень даже хорошие вошки — и так разволновалась, что, когда она проходила мимо охранников на въезде в больничный комплекс, а какая-то особо зубастая вошь укусила её где-то возле самого уха, Вика взвизгнула и бросилась бежать, отчего охранники долго смотрели ей вслед.

Всё оказалось неожиданно легко. Вика, не заглядывая к Фоме, прошла сразу на второй этаж к медсёстрам, отдала им арбуз и попросила их передать его Фоме не через Сергуню, а лично в руки. Фому вызвали наверх по больничному радио, а Вика бросилась под окно и скорее подозвала к себе Ужвалду.

— Да это ж верное средство! — поднял вверх он свои шоколадные руки, отчего широкие рукава необъятного халата сразу упали ему на плечи. — Давай прямо сейчас! И мне одну, если можно…

— Ужвалда, спрашиваешь! — обрадовалась Вика. — Да хоть сто. Только я сама на себе ни одной поймать не могу.

— Эх, молодёжь… — как старая негритянская бабка сказал Ужвалда. Так надо же мелким-мелким гребешком их ловить, расчёсочкой.

— Нету. У меня только вот… — и Вика вытащила из сумки пластмассовую палку с шипами в разные стороны.

— Конечно, такая модная не пойдёт, — совсем как Фома сказал Кувалда, такой расчёской только не знаю где ковыряться. Ну ничего-ничего, Вика, ну что ты.

— Куплю самую мелкую и завтра приеду. Я могу… Ужвалда, только вот как мы ему подсунем — представляешь, если Фома увидит… Надо как-то замаскировать, запихать куда-нибудь, в какую-то еду или питьё.

— А! Конечно, в банан! Куда ж ещё!

— Нет, банан белый, он сразу увидит. А изюм тёмный, но он и в изюме бы нашёл, мы пробовали.

— А в банане не найдёт. — уверенно сказал Кувалда и прислушался. Ему показалось, что Фома уже спускается в бокс, но всё было тихо, и Кувалда продолжал. — Твой Фома бананы не жуя глотает. Хап-хап — и нету. Так что давай привози завтра, наловишь, мне отдашь, а я их быстренько в бананчик-то и затолкаю. Заложим штук пять — даже если две разжуёт, остальные точно проглотит.

— Ой, Ужвалда…

— Не бойся.

Кувалда знал, что говорил. На днях Фоме завезли очень много бананов (уж больно всем друзьям его сосед понравился, так это было с расчетом на него). И какая-то странная это была партия — бананы средних размеров, обычного цвета, но в сердцевине этих бананов светились жалкие чёрненькие подобия семечек. Сам Фома удивился, что бананы с семечками, но Ужвалда сказал тогда название сорта этих бананов на языке своего народа, Фома уважительно хмыкнул и больше не обращал на косточки внимания.

Кувалда тут же припрятал тройку этих бананов до завтрашнего дня, вскоре вернулся в бокс Фома, Ужвалда, хитро подмигнув Вике, отошёл от окна и погрузился в чтение статьи про шахматы.

И вот, в оговоренное с Ужвалдой время, вооружённая самым мелким гребешком, который только нашёлся в трёх магазинах, которые она посетила с самого их открытия, Вика появилась у инфекционного отделения Больницы имени Красного Креста. Вохи обнаглели и кусались со всех сторон, они плодились, видимо, очень быстро, а под шляпкой ещё и грелись, отчего им было совсем хорошо и привольно на Викиной голове. Порой Вике казалось, что они лезут в глаза и кусают за ресницы, она быстро смотрелась в зеркало, но или вши моментально разбегались, или Вике просто это чудилось, но всё-таки на бровь они исхитрились-таки отложить свою гнидку, Вика вовремя её заметила, сняла и раздавила. Щелчок, с которым треснул малюсенький неровный мешочек, звучал с таким торжеством, что Вика поняла — победа над этими насекомыми может быть очень нелёгкой, а потому особо почётной. Никто ни разу ещё не ловил запущенных в неё Брысей вошек, они жили привольно, (Вика боялась, что они вообще не приживутся, ради них даже голову не мыла), и были совсем непугаными. Она сразу, как купила гребешок, потренировалась дома, и после второй попытки поймала-таки одну вошь, которая оказалась совсем не медлительная, как те, которых ловила вручную Брыся на Рафике и больных Бубловых. Или выросшие на Викиной ниве вши пошли в хозяйку — весёлые и резвые, или уж очень на гребешке им было неприятно, но и вторая пойманная вошь с такой скоростью вертела лапками и так хотела вырваться, отталкиваясь от острых зубьев поймавшего её гребня, что Вика даже уронила её, но нашла на полу, отпихнув кота, который сразу попался под ноги. Кота со вшами, пусть и с лечебными, ей ещё не хватало.

«Только бы всё получилось, — горячо думала Вика, заглядывая незаметно в окошко Фомы и Кувалды, по привычке уже почёсывая голову, — только бы получилось! И только Фоме помогло бы! А уж потом с вами, паразиты, мысленно погрозила она кулаком своим вшам, — я в момент расправлюсь.»

Ужвалда ждал сигнала. Вика поскребла по стеклу, Ужвалда, сидевший с часами около окна, нехотя очистил банан, протянул ещё один Фоме, и только тот свой банан тоже очистил и откусил один раз, как Ужвалда с ужасом и изумлением посмотрел в окно, выходящее в коридор, протянул руку и заголосил:

— Ой, Фома, тебя Сергуня что-то зовёт, никак, с дядей Лёшей Перистовым плохо!

Вика этого не видела, но в окне коридора, и правда, появился Сергуня, который замахал Фоме руками, показывая в направлении дяди Лёшиной палаты. Фома бросил недоеденный банан на кровать и убежал из бокса.

— А-ха-ха-ха-ха-ха! — кровожадно растопырив пальцы, захохотал Кувалда и схватил банан Фомы. — Дядю Лёшу выписывают, ничего там ему не плохо, за ним жена, дочка и брат приехали. Сейчас дядя Лёша будет Фому с ними знакомить, медсёстры разрешили. Ну, давай, Вика, лови своих грызунов…

Вика быстро начала драть гребешком по волосам, волновалась, руки её дрожали, гребешок вырывал больше волос, чем вшей. Наконец попались сразу две, не очень крупные, но с толстыми попами. Осторожно Вика сгребла их в ладонь и полезла на форточку передавать Кувалде. Он затолкнул их пальцем в разные бока очищенного банана, замазал, стало почти незаметно, но оглянулся на окно и сказал: «Ещё, ещё давай парочку! Лишними не будут.»

И Вика вычесала ещё. Эти умирать очень не хотели, они так вертелись и крутились, воистину как воши на гребешке.

— Ужвалда, ведь захлебнутся они в банане, он же мокрый… И воздух у них кончится, — едва не упав с узкого карниза, сказала Вика, передав Кувалде даже трёх вшей.

— Проверим, — ответил Ужвалда и выковырнул из банана одну из посаженных первыми вшей. Та, барахталась банановой в мякоти, словно брезгливо счищала с себя всё, что ей не нравилось. — Они ещё час будут жить.

— Ну уж прям и час, — сказала с сомнением Вика, продолжая чесать себя гребнем и отворачиваясь от людей, шедших мимо корпуса и с интересом смотревших на неё.

— Вика, а можно я одну щёлкну? — попросил вдруг Кувалда. — Просто возьму и щёлкну?

— Вошку?

— Да. Очень люблю их щёлкать. Вернее, раньше любил.

— А у тебя что, свои были? — спросила Вика, взбираясь на окно и протягивая Ужвалде одну вошку.

— Были. Когда-то…

— Ваши, африканские народные?

— Нет, уже ваши, русские. — и Кувалда с таким наслаждением на лице положил аккуратно вошь между ногтей больших пальцев, и так умело и с таким смаком щёлкнул эту вошь, а потом вытер пальцы об халат, что Вика невольно прониклась тем же самым чувством.

— У, паразиты.

Ужвалда положил недоеденный банан Фомы на прежнее место, и только успел кинуть в рот и проглотить вошек, что протянула ему Вика в форточку, как в палату вошёл Фома и, ещё не видя Вики, сказал:

— Паникёр ты, Кувалда, совсем дяде Лёше не плохо. Плохо ему дома настанет. Если б ты его жену видел… Диавол, вот есть диавол, и ни грамма водки…

Но тут Фома увидел Вику, подошёл сразу к окну и расплылся в улыбке.

— Какие новости? Как анализы?

— Скоро, Вика, теперь уже точно всё скоро. Анита Владимировна поняла, видно, что прежние её средства малоэффективны, и вот теперь родители по её совету купили мне какие-то суперуколы, это я только сегодня узнал. Так что теперь я тут точно долго не задержусь. Вчера и сегодня уже впороли.

— А Ужвалде?

— Нет. Я просил съездить и ему комплект купить, а они отказались, да ещё и Аниту на меня натравили.

— И правильно. Вот добрые люди. Я и сам поправлюсь, я вообще ведь почти ничем не болею. Но это лучше, чем как ты помирать после этих уколов. Дудки вам. Вот. — сказал Кувалда и подмигнул незаметно Вике.

— Что, плохо было после уколов? — спросила она тревожно у Фомы.

— Ой, плохо. Всё, думаю, капец ему наступил, — сказал Кувалда, но тут же замолчал, потому что Фома к нему грозно повернулся.

Вика только что-то хотела спросить, как в бокс вошла врач Анита Владимировна.

— Я кому сказала лежать! Сколько за лекарство денег заплатили, а вы игнорируете лечебный процесс! — с гневом прокричала она. — На кровать сейчас же! Почему не лежите? Почему вместо вас какие-то бананы на кровати валяются? Выбросите сейчас же!

Фома молча взял свой откушенный банан, утыканный вшами, нацелился им в урну в самом углу бокса, но тут Вика как закричала с той стороны окна:

— Не надо, Фома, не выбрасывай! Не надо!

— А вы, девушка, вообще отойдите от окна и постарайтесь сюда не приезжать. — повернулась к ней Анита Владимировна. — Вы что, не понимаете, совсем как маленькая, что ему ваши визиты только во вред? Он не лежит на кровати, как ему положено, из-за вас, что вы всё под окном крутитесь!

— Да?

— Да! — в этот момент Анита Владимировна напоминала железного крокодильчика застёжки своей бирки с именем, что острыми зубами вкусился в край её кармана.

Фома сел на кровать и положил банан на тумбочку.

— Будьте добры, Анита Владимировна, девушку зовут Вика, и мне бы не хотелось, чтобы на неё кричали. А вам я разрешаю сделать мне любой укол на ваше усмотрение.

Анита Владимировна была врач, и у неё до сих пор не было мужа. Она схватилась за переносицу под очками, сказала что-то вроде «Ну уж!» и вышла из бокса быстро.

— Что с ней? — спросил Ужвалда.

— Думаю, мы всё уладим. Плохо, что она мочалки не вяжет, мы бы и с ней общий язык нашли. Ничего, Вика, ты, главное, не волнуйся, ладно? — и Фома снова подошёл к окну.

— Ложись, Фома, срочно ложись! — Вика захлопала руками по стеклу. — И съешь банан, съешь, пожалуйста.

— Съешь, чего добро будет пропадать. — подхалимским голосом проговорил Кувалда.

— Может, ты съешь, а я что-то не хочу. Я всего один раз, вроде, и откусил. — предложил Фома Кувалде.

— Нет, он уже съел, и ты съешь. — настаивала с улицы Вика.

— Да что ж вы ко мне все привязались! — в сердцах сказал Фома. — Одна пришла «ложись», эти тут со своим бананом пристают.

— Это твой банан… Ну Фома, маленький, хорошенький, ну съешь! — Вика готова была расплакаться.

— Грех бананы выбрасывать. А не доедать ещё больший грех. — вдруг раздался трубный голос, в котором Фома не сразу узнал голос Ужвалды. — Духи банановых деревьев рассердятся, и покарают тебя. Они протянут к тебе свои руки с того самого места, где эти бананы выросли, и достанут, где бы ты ни находился, схватят за шею, начнут трясти и вытрясут из тебя твой мятежный дух!

— Верю, верю. — быстро проговорил Фома. — Ужвалда переигрывает.

— Ты откусил, ты и доедай!

— Вот зануда, — сказал Фома и в два хапка съел чудодейственный банан.

— Молодец, Фома! — давно уже Фома не видел на лице Вики такой радости, а что было этому причиной, понять не мог. То, что ей было просто приятно, что Фому переупрямили — не могло быть правдой, он очень хорошо знал Вику, поэтому Фома решил, что просто это новое лекарство действует на него таким образом, и всё дело в нём, в Фоме.

И когда Вика летела домой счастливая, Фома лёг на свою кровать, накрылся одеялом и перестал противиться высокой температуре, ознобу, боли во всех суставах и мышцах, которые поняли это и набросились на него со всей своей яростью.

СОТРИ С МЕНЯ КОЖУ

Прошла неделя с того момента, как Фома и Ужвалда проглотили лечебных вшей, девять дней с того, как Фоме сделали первый суперукол, и вот анализы Фомы показали, что ему очень хорошо. А ещё Фома лежал в больнице уже ровно два месяца. Кривая результатов Кувалдиных анализов тоже падала вниз, в сторону улучшения, только очень медленно, а не резко, как у Фомы.

Снова пошли дожди, Вика приезжала как раз в самый ливень, закутанная по самый нос в клеёнчатый платок ядовитого цвета лимона, которого не бывает. Это было строго по последней моде — так объяснила она Фоме.

Ужвалда выиграл заочную партию с известным шахматистом города, которую организовали для него друзья Фомы, затем выиграл ещё одну. Фома говорил Ужвалде, что он уникум, что он первый великий негр-шахматист и что впереди у него большое будущее. Но Ужвалда лишь вздыхал и не отвечал на это ничего, пугая Фому.

Анита Владимировна смотрела на Фому с величайшей укоризной, и он ничем не мог помочь бедной женщине-врачу. Впереди её ждал по крайней мере отпуск, и во многом это повлияло, должно быть, на то, что когда снова стало тепло, и в послеобеденной тишине Кувалда и Фома лежали себе по койкам и слушали, как где-то на улице шваркает метла, в боксе вдруг появилась Анита Владимировна Таптапова и сообщила, что завтра после анализов Фома может выписываться.

В эту ночь Фома и Ужвалда привязали Сергуню к стулу и намазали зубной пастой. К утру отвязали и помыли. Сергуня хотел обидеться, но не мог. Фома подарил ему свои кассеты, подарил недовязанную мочалку, потом передумал, отобрал и довязал, уменьшив, правда, наполовину её лохматость.

И утром под окном бокса уже стояла Вика, лысенькая — с волосами в сантиметр длиной, и в платье цвета маковой росинки. Она улыбалась до настоящего сияния, говорила, что подождёт, и Ужвалда скалил зубы из-за шторы.

Они недолго прощались с Фомой. Всё было уже решено, и Ужвалда уверил, что не будет противиться желанию Фомы принять участие в устройстве его судьбы. Лидия Кузьминична горячо прощалась, утёрла даже слезу умиления, они обменялись с Фомой подарочными мочалками, даже Аните Владимировне, которая так напрасно долго держала его в больнице и не применяла своего столь эффективного лекарства раньше, Фома подарил мочаль. Палёновой он посоветовал заняться медитацией, сказал, что она наиболее склонна именно к этому, и что медитация и раскрытие внутреннего потенциала придаст особый блеск её имиджу. Палёнова поверила и очень обрадовалась. Она искренне считала Фому замечательным собеседником, и теперь весьма грустила. Весь персонал отделения прощался с Фомой как с родным, и это им всем, которые даже на улицу, хоть на минутку, не хотели его пускать, Фома собирался крикнуть на прощанье «У, крокодилы!». А теперь он говорил растроганно «До свидания, нет, лучше прощайте, конечно» и махал рукой.

Когда Фома наконец вышел из корпуса и Вика обняла его на улице, от Фомы пахло хомячками. Он был другой, Вика даже растерялась, но Фома положил ей ладонь на макушку, поцеловал и сказал:

— Ты моя лыся. Вот и пойдём мы, что ли?

И они пошли. У въезда в больничный комплекс их ждали в машине друзья Фомы.

— Давай посмотрим. — сказала Вика.

Они обернулись. Ярко светило солнце предпоследнего дня лета, инфекционный корпус отбрасывал тень на морг, в окне бокса обезьянничал Ужвалда.

Вика помахала рукой. Затрепетало платье цвета маковой росинки, красивее которого Ужвалда не видел никогда в жизни. Ему хотелось плакать по нежной лысенькой девочке, ему хотелось вернуть Фому, и Кувалда лишь выл в голос, улыбаясь и широко размахивая руками.

Фома тоже помахал Ужвалде. И уходил он медленно, потому что давно не ходил так далеко, и теперь не мог понять, хорошо это или плохо. Хрустела под ногами настоящая уличная пыль и тополиные листья, Фома поднял голову и шёл, глядя в небо. Перед ним снова было пространство, он смотрел в него и широко открывал глаза — ему казалось, что так он быстрее привыкнет к разлитой и ничьей вечности. Светлого воздуха было так много, что, Фоме казалось, его вот-вот сметёт с поверхности земли.

«Лучше бы была ночь, когда я выйду», — подумал Фома, потому что в густой темноте мир скорее бы привык к нему. Фома остановился и посмотрел на рыхлую кучу жёлтых листьев.

— Я не могу заказать Богу время суток, Вика, — сказал он, — но могу купить для нас лето. Правда?

Вика улыбнулась ярко-ярко, Фома взял её за руку и пошёл дальше, и каждый его шаг от больницы стоил дорого — Фома заплатил за них свободой.

А когда они с Викой подошли к машине, друзья уже сложили тент, и понеслись они в город — только ветер свистел у Фомы в ушах и Вика смеялась звонко и радостно.

Меньше чем через неделю они приехали к Ужвалде в гости. Прыщей на Ужвалде осталось совсем немного, словно никогда и не было. И глаза стали почти одного цвета с зубами, считай, другой человек смотрел на Фому из рамки окна их бокса. Еле узнал его Фома.

— Да такой же, это просто тебе всё другим кажется. Ты ж его только с той стороны видел, а я в основном с этой. — сказала Вика, и Фома подумал, что она права.

Выписать Ужвалду могли в любой момент, и им с Викой казалось, что они знают истинную причину исцеления. Один Фома ни о чём не догадывался и был зол на медлительную черепаху Аниту Владимировну, которую он почти простил, но, видно, не до конца.

Ужвалда обещал непременно позвонить Фоме, как только его выпишут, но прошла ещё неделя, Фома нашёл ему работу и задумал одно выгодное предприятие, но он не звонил, а когда Вика и Фома снова приехали в больницу имени Красного Шприца, то оказалось, что из инфекционного отделения Ужвалду выписали четыре дня назад.

И пропал Ужвалда. Разыскал Фома общежитие его бывшего университета, много там было негров, некоторые отзывались на имя Ужвалдо, а также и на Освальдо, и на Асфальто, но всё это были не те, а об их малыше не знал никто. Очень хотелось Вике и Фоме верить, что он вернулся наконец на родину к своему мужественному народу, но было понятно, что это неправда.

Осенью в Пномпене было лето, но когда Вика и Фома вернулись оттуда, на нашем тёмном небе ползли необъятные тучи, и ледяной ветер дул на Викины щёки, успевшие привыкнуть к теплу и счастью.

Давно возвратились с Чёрного моря Лариска и подруги из её института, приехала, наверно, и Анита Владимировна Таптапова из своего заслуженного отпуска, Брыся стала близкой Викиной подругой, а Ужвалды так след и простыл.

А в первые морозы, когда ещё почти не выпало ни кусочка снега, Фома шёл по улицам города. Он торопился, потому что опаздывал. И вот один их переулков оказался перегороженным, и большая не замерзшая лужа не давала для прохода пешеходов никакой возможности. Судя по следам, все сворачивали в дырку в заборе. Фома так и сделал.

За забором шла стройка. Здание модной конструкции строилось, видно, очень поспешно, потому что ещё совсем недавно ничего на этом месте не было. Строили молдаване. Они громко кричали что-то друг другу, махали рукавицами, разгоняя едкий чёрный дым, который валил из огромного чёрного котла. Фома присмотрелся повнимательнее и заметил, что у котла стояли негры в телогрейках и ушанках и, судя по запаху, варили смолу. Фома даже остановился. Без сомнения, это были негры, три человека, и работали они на подхвате у молдаван. Такого Фома ещё никогда не видел, но тут один из них, в самой затрапезной телогрейке, помешал чёрную кипящую смолу длинной палкой с привязанной к ней банкой, вытер сопли рукавом — и конечно же Фома узнал в нём своего маленького пропавшего Кувалдочку!

— Ужвалда! — закричал Фома и бросился к костру через чёрный дым. Кувалдометр! Эй! Стой, иди сюда!

Палка с банкой упала из рук чернорабочего, погрузилась в смолу почти вся, на него заорали сразу несколько человек, по-молдавански особенно громко, а малыш Ужвалда протянул к Фоме руки, но потом застеснялся.

Его не хотели отпускать. Ещё чего не хватало — его напарникам вдвоём придётся со смолой гонобобиться. Молдаванам было всё равно, лишь бы смолу вовремя подавали. Фома купил большую бутылку водки, протянул Ужвалдиным напарникам, которые аж губами зашлёпали от радости, и попросил выпить за их здоровье.

Так Кувалда попал к Фоме домой. Где он был, куда пропал — Ужвалда рассказывал наперекосяк, сбиваясь и кашляя. Сейчас он жил в строительном вагончике, а до этого…

— … И сели мы, к сожалению, выпить. — продолжал свой рассказ намывшийся и смачно поевший Кувалда. И дальше всё то, что случилось с ним, вырисовывалось очень знакомо, и даже в то, что сейчас Кувалде в строительном вагончике живётся с ребятами очень хорошо, Фома поверил. И Вика, когда пришла с работы, поверила, но нашла ему тёплую пижаму и положила спать на раскладном кресле.

— Фома, — кричал Кувалда с кресла, и было видно, как в темноте светятся его круглые, словно отмытые, белые глаза, — а я ведь дядю Мамоджа у нашего посольства видел! Это он был, из машины выходил, я ошибиться не мог! Ведь, значит, он здесь!

— Который с твоим папой в шахматы играл? Я помню. — сказала Вика.

— Ага!

— Точно он, может, кто похожий? — на всякий случай спросил Фома, который, вообще-то, уже засыпал. — А то, я смотрю, все вы на одно лицо.

— Нет, мы разненькие. — ответил уверенно Ужвалда.

— Спи тогда. Найдём мы твоего дядю Мамоджа.

С утра Фома посадил Кувалду за шахматную доску и заставил вспомнить былые приёмчики. Весело мигнули в приветствии шахматным фигурам его глаза.

— Тренируйся, — сказал ему Фома и ушёл.

И Кувалдометр тренировался всё утро, Вика кормила его голубцами и пышками.

А после обеда Фома вернулся.

— Ну что, — спросил он у сразу ставшего похожим на принца Ужвалды, в одной руке у которого была вилка с куском еды, а в другой горсть шахматных фигур, — ты готов?

— К чему?

— Ужвалда, мой маленький друг. Ты сегодня играешь с гроссмейстером. И если ты выиграешь, о тебе узнает твой дядя Мамодж. Его выдала любовь к шахматам. Так ты собираешься?

Легко творить детское счастье. Фома и Ужвалда уходили на первую Ужвалдину игру. Вика осталась их ждать. Она встала у окна, но штор не открывала — потому что никогда не смотрела уходящим в спину.

Content

Елена Нестерина
ЭТО ФОМЕ И МНЕ
повесть

ЗАСТЕКЛЁННЫЙ ЗАЖИВО

БОЛЬНИЦА ИМЕНИ КРАСНОГО ШПРИЦА

ОГОНЬ + ВОДА = МЕДНЫЕ ТРУБЫ

НА ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ ИГЛЫ В ВЕНУ

СКЕЛЕТ ТРОПИКАНКИ

БОМЖ ВСЕМИРНОГО ЗНАЧЕНИЯ

ЕСТЬ ПТИЦЫ ПЕРЕСТАЛИ

ШОУ ДОЛЖНО И ПРОДОЛЖАЕТСЯ

СОТРИ С МЕНЯ КОЖУ