Разбоев Сергей Александрович

Воспитанник Шао. Том 4. Праведный Дух Абсолюта

Часть I. Интриги планеты Китай

«Надежда и унижение — вечное состояние раба.

Не верь. Не бойся. Не проси.

В стране, где жизнь всегда напрасна.

Где метка вечного раба

С рожденья ставится, как тавро».

Разбоев С.А.

Глава первая

Лэнгли. ЦРУ

— Генерал Маккинрой, я понимаю, что вы имеете право принимать решения на своё усмотрение. Но, вы так и не объяснили мне, чем вы руководствовались, когда присваивали монаху чин капитана и оформили его без проверочного срока в отдел особых операций?

— Сэр, все, что он сделал за последние четыре года, было по моей просьбе. И то, как он это делал последние годы, очень выгодно выделяет его из всей нашей секретной когорты спецов. Он достоин и нашего назначения, и нашего уважения, и нашей веры в него. Шесть лет он с нами и под нашим наблюдением. Даже непробиваемый доктор Динстон о нем только положительно говорит.

Директор ЦРУ и сомнительно, и, вроде бы согласно, помотал головой. Вскинул голову, поднял подбородок, пристально глядя на оппонента.

— Хорошо. Мы поговорим с ним, спросим его. Но, вы то сами верите в монаха?

— Да, сэр. Иначе бы я его не назначал и не выделял бы из всех наших подготовленных, высокопоставленных офицеров, облечённых властью и доверием государства. Он достоин работать в наших службах. И я верю — его, богом данные и полученные в монастырях возможности, очень много и весомо послужат как нам, так и делу мира на земле. Он обладает удивительно интересной и разнообразной оперативной мудростью.

— Сэр, ну это уже слишком пафосно. Каким-то неправдоподобием отдаёт. А что, если он сорвется?

— А что, если он погибнет?

— Не играйте словами, генерал.

— Господин директор, это вы неуважительно, для данного случая, играете словами.

— Мне положено сомневаться и подозревать.

— Я за него сказал свое слово. И я за него отвечу. Благодаря ему, все операции в Индии и Тибете прошли с той степенью надежности и без потерь, что всё это мы еще долго будем преподавать в своих школах. А Пакистан нам еще даст жизни. Район Тибета, Северной Индии, самого Пакистана, Афганистана — это удобные природные базы для террористов. И ваш давнишний ставленник Усама Бен Ладен мне в сто раз более не нравится, чем даже простые бандиты.

— Чем же, если не секрет?

— Категорически нельзя богатых и амбициозных людей в разведку, в спецслужбы брать. Они должны всегда быть на виду. А там, в горах Пакистана и Афганистана, мы его не проконтролируем. Вернее, мы можем опоздать и со своим контролем, и с анализом его действий. Конкретный недавний пример для вас — агент под кодом «Эмир», который так старательно и выразительно работал сразу на всех. Возомнил себя наместником бога, которого пришлось ликвидировать полковнику Чейзу.

— Генерал, вы все еще считаете, что полковник в данной ситуации прав.

— Даже более, чем.

— Но вы сами слишком пристально держали его под своим жестким контролем.

— Да, сэр. Но это и принесло свои положительные победные итоги. Полковник оказался на высоте данного положения.

— Стоит его поощрить?

— Да, сэр.

— Ну, что же. Я доволен вами. Значит, Усаму вы предлагаете держать под особым контролем?

— Да, сэр. Его папаша миллиардер. Ему нет проблем в горных пещерах создать свои надолго законспирированные базы. На папины деньги, на наши технические и военно-научные возможности. У пакистанца, старика Эмира, на двадцати миллионах баксах башня покосилась на плечах. Усама миллиарды вкинет в дело своих интересов. Он мусульманин.

— Вы меня, генерал, как-то очень крепко напрягли.

— Что делать? Монахи мне многое передали из области психоанализа. Имея дело с ними, я не менее, чем на половину, сам стал монахом.

— С чем и поздравляю вас, генерал.

— Спасибо, сэр.

— Хорошо. На этого молодого агента Ладена мы заведем особую папку, в особом сейфе, в особом отделе. Если у него тоже крышу сорвет, мы для него нового Чейза найдем.

— Дай-то бог не опоздать. Будем надеяться. Он с пятьдесят шестого года? Еще пока учится?

— Да. А вы откуда знаете? Его дело находится под грифом «Совершенно секретно».

— Я же генерал, господин директор. В оперативном отделе. Я должен это знать.

— А-а. Да, да. Прыткий арабчик еще очень молод. Семнадцатый сын в семье. Учится. А вы его уже под особый надзор взяли.

— Если бы ему было двадцать два, двадцать три, я бы особо не остановился на нем. А девятнадцать лет — это через чур маловато. Кто его рекомендовал?

— Резидент Саудовской Аравии.

— А как вышли на пацана?

— Я не в курсе, но поинтересуюсь. Но и вы можете запросить документы для ознакомления. Я вам дам официальное разрешение.

— Спасибо, сэр.

— Озадачили вы меня, генерал. Крепко озадачили. Но нам нужны разные способные агенты. И арабы, и негры, и азиаты. Всякие нам нужны.

— Понимаю, сэр. Сам также приглашаю на службу способных и полезных ребят во всяких неожиданных местах.

— Да, к слову. А ваш парнишка? С какого времени он с вами?

— Господин полковник, он с трёх лет воспитывался в уединенном буддистском монастыре, в районе восточного Тибета. У него нет никого из родни. Он полный сирота. Он не имеет ничего. Три года на нашей базе в Южной Корее обучался. Его духовные отцы-монахи — это философы и мирные люди. У них нет амбиций по переделу мира. Они сотрудничают с нами. За это время они только пользу приносили нашему департаменту. Один Ван чего стоит. А ведь ему под сто лет.

— Знаю, генерал. Это я знаю.

Директор ЦРУ первый раз расслабленно улыбнулся, заложил руки в карманы брюк, задумчиво прошёлся вдоль стола.

— Интрига в вашем отделе, конечно, занимательная. Приключенческая. В других офисах гораздо скучнее.

— Ну, сейчас все пока кругом притихло, притаилось. Полгода, думаю, всё будет тихо.

— Вполне. Месяц-два пусть ваши люди отдохнут. А там — отдел планирования подскажет над чем вам придется поработать в ближайшее время. Вы же знаете, Иран начинает бурлить. Радикалы не просто поднялись, они уже шумят во всю мощь своих глоток. Так они и до оружия доберутся.

— Несомненно, сэр.

— Мы там сможем своих лидеров найти и поставить? Король Реза Пехлеви, уже как политик, лидер, крепко сдох.

— Пока Хомейни в теме, трудно что-либо иное представить и найти.

— А в перспективе?

— Будем работать, искать. Иранцы с древности очень амбициозны и грубовато горды.

— Нам никак нельзя терять Иран. Иначе Кремль вползёт в гордые души малограмотного народа.

— Будем стараться, сэр. Но, Пакистан для нас, во всяком случае пока, важнее.

— Две большие страны. Ни одну из них нельзя терять.

— Согласен. Когда рядом такие громадины, как Индия и Китай, куда уже дальше. Да и Индонезия не молчит, растет. Её лидеры дико амбициозны и по-звериному опасны. Япония нас постоянно и провокационно под бок пихает. Весело живем. Как на вулкане. Поспать не дадут. Даже спокойно позевать.

— Мне в первую очередь. Президент снова начал требовать подробного анализа за весь регион.

— Господин директор, это мы сделаем. Главное, Конгресс успокоить. Картер обещал управиться с ними.

— На год у него карт-бланш есть. А дальше надо показывать положительное движение.

— Если в мире тихо, то и нам просто нечего показать. Если же завеселятся страны коммунистической ориентации, то что-нибудь сможем придумать.

— Какой у вас прогноз?

— Пакистан, Иран, Ирак. И, конечно, Китай. Красный дракон еще дышит: хрипит, но… глазеет в агонии по сторонам.

— Хорошо, что хоть желтый дракон Чжоу Энь Лай почил в бозе.

— Хорошо. Но от этого не легче. Подковёрные склоки при хрипящем Драконе уже начались. У кого когти сильнее и хитрее окажутся, тот и выплывет на авансцену политики.

— Кто у них самый шумный?

— Последняя жена Мао.

— А Дэн Сяо Пин?

— Пока в тени.

— Это хорошо?

— Даже не знаю, как сказать. Все зависит, кто сейчас за ним.

— Оперативных данных нет?

— Пока нет. Но надеемся, что монахи что-нибудь подкинут. Главное, что сам Ван в Пекине.

— Надежный агент?

— Это не агент, сэр. Это просто сочувствующий.

— Хороший сочувствующий?

— И очень опытный сочувствующий.

Директор снова довольно улыбнулся.

— Когда ожидаете информацию?

— Мы никого не торопим. Время ещё терпит.

— Мы не опоздаем, если что-либо крутое придется предпринять?

— Мы там ничего не сможем предпринять. Не та страна. Не та партия. В Китае мы журналисты-статисты.

— А монахи?

— Сэр, — теперь уже улыбнулся таинственно генерал Маккинрой, — что они могут предпринять? Надо подождать. Наша агентура в постоянной работе, но просто необходимо выждать время. Для нас главное Московские баллистические ракеты. Если агентура Пекина на Дальнем Востоке будет работать на эту тему, то нам ничего более от китайцев и не надо.

— Согласен с вами. Но вдруг Красный Дракон еще долго поживет?

— Ну и пусть себе живет. Пусть смердит. До нас его газы не дотянутся.

— Хорошо, в принципе и, в общем. Я это все перескажу президенту. Ему этого вполне хватит на первое время.

— Несомненно. Главное, чтобы Конгресс про нас забыл.

— На время они успокоятся, затихнут. Все сейчас с упоением ждут смерти Великого и незабвенного, неповторимого красного Дракона с человеческим лицом китайца, Председателя, Кормчего, товарища Мао.

— Пусть наши шумные коллеги со скромным, политическим утешением ждут, господин директор. Это их утешит. У них есть жидкое и сухое время: днём и ночью. А нам пора разбегаться.

— Подождите, господин генерал, есть ещё вопросы.

— Слушаю вас, сэр.

— Меня интересует, что может знать кремлёвская разведка в Пекине?

— Она ничего не знает.

— Как так? Странно.

— Они только собирают информацию по гражданским, газетным сусекам. Где смогут.

— А вы пользуетесь гражданскими сусеками?

— Конечно, сэр. Но китайцы во вражде с Кремлём. Поэтому, они с их агентами боятся общаться. Пристрелят быстро с познавательной биркой на груди. Предателей любят. Общество положительно встряхивается. Да и своих личных врагов под общую дудку можно изничтожить. Но, скажу вам по секрету, все секреты в самом Кремле. Там их придумывают и там их переводят в штат политических разработок.

— Интересно.

— И выгодно. Они сами сделают секреты, а потом уже сами китайцы будут гоняться за интересами Кремля.

— Какая-то ерунда. Глупый у глупого крысятничает постельное бельё.

— Метод неожиданности, политического бреда, полной дезинформации. В двадцатых годах, в после-царской России, когда большевистской разведке нечего было предъявить иностранным агентурным структурам в области интеллекта и оперативной сообразительности, они и занялись тем, что полностью переиначили секретные службы в отделы по накачке политических мифов, мошенничества, обманов, новостных спекуляций, убийству главных врагов, военный и промышленный шпионаж. Надо же было как-то отчитываться начальству. После убийства Ленина, Сталин за каждое движение требовал отчёта. А кто хотел лишаться головы из-за скромности и порядочности? Не в характерах это хитрых и подленьких большевичков.

— Так чем они пользуются при разработке своих стратегических планов? Своими личными планами и целями?

— Ничем. Только захватами и присоединениями земель. Земля — их главные стратегические планы.

— Где-то я уже это читал.

— Ещё не раз почитаете. Поэтому, сами агенты не имеют право делать анализы ситуации и сообщать это в своих донесениях. Иначе, они автоматически становятся предателями и перебежчиками, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Странно. Что и интересно.

— А как вы работаете?

— Просто, сэр. Очень просто. Я сам решаю и делаю то, что мне нужно.

— Смело. Вы не боитесь разойтись с Госдепартаментом?

— Я согласовываю с ним важнейшие и решающие моменты. Сэр, мне пора удалиться.

— Да, да. Можете идти, господин генерал.

— Есть, сэр.

— Удачи вам, генерал.

— И вам также.

Глава вторая

Президент Картер — первый Координатор

Штат Делавэр.

— Господин президент, мистер Маккинрой выполняет задание не по монахам и не по Китаю с Индией, и всякими там Пакистанами с террористами; хотя он грамотно успевает со всеми. Он всё время и постоянно работает по атомному проекту, паритетному оружию. По поиску его везде, где атом могут спрятать. Упрятать от глаз мировой общественности в земле, в океанах, в атмосфере, на Луне, на Марсе и т. д. Вы понимаете меня?

— Да, сэр. Но зачем ему для этого столько полномочий?

— Это не полномочия, а возможность выполнять секретные миссии по полной заданной программе и без помех. Он не английский Джеймс Бонд, гуляка и франт в очках и с пистолетом. Он политик, аналитик. И, если Сэр Маккинрой решил, что молодой монах ему очень пригодится со своими прочими монахами в этом деле, значит, так надо. Прошлогодняя военная и политическая удача генерала в Индии и Тибете многого стоит. Его уважают правительства этих стран. Назовите мне второго такого авторитетного агента в мире. А ведь он уже генерал. Но его уважают. Уважают и как дипломата. Ваши чопорные послы многое, важное проваливают в переговорных отношениях с крупными странами, а он нет. Удивительно; он открыто работает и никому не мешает. Убедительно?

— Согласен, сэр. Убедили.

— Вы не хуже меня понимаете, господин президент, а вам в первую очередь об этом надо думать, что, если в докладе генерала Маккинроя заявлено, что Москва некоторые космические спутники заправляет атомными бомбами пока не большой мощности, значит, по этой теме надо начинать и нам работать. Все лучшие силы агентуры посылать в Советы.

— Полностью с вами согласен, милорд.

— Разве он не прав, указывая, что НАСА должна сделать новый отдел по выявлению спутников с атомными бомбами.

— Согласен, сэр. Но все загадочно уперлось в этого монаха, которому он дал чин капитана. Зачем? Наши сотрудники уязвлены, недовольны.

— Пусть они сделают больше, чем этот монах. Даже, если сэр Маккинрой всем монахам Тибета даст по генералу, значит так нужно. А директора ЦРУ пора менять. Он должен быть оперативно адекватен и политически эффективно работать. Его должность — это руководство — общее, а не зависть с амбициями к сотрудникам. И завистливые сплетни с наветными палками офисной болтовни в колёса нашей стране ставить не стоит. Он достаточно много получает и достаточно много имеет с других мест. Он принят в обществе. У него очень большая ответственная должность. Что ему мешает руководить и радоваться жизни?

— Сэр, мы сегодня же на Совете безопасности рассмотрим вопрос о замене Директора департамента.

— И, более общительного и коммуникабельного парня найдите. ЦРУ не должно быть унылой конторой для параноиков. Веселее надо. ЦРУ не отдел КГБ Кремля и прочих там, китайских и других пыточных служб. Работать надо без мести и мстительности. Если человек не справляется — на пенсию его с почестями. Пусть в кино снимается со Шварценеггером и другими.

— А секретность?

— Какая там секретность? Не напрягайтесь зря. Все должно быть на уровне рабочей обстановки, без нагнетания психоза, подозрительности. Бездари обычно этим и занимаются, чтобы скрыть свою некомпетентность. Вы теперь понимаете, почему генерал Маккинрой и попал под эти неуклюжие сплетни и наговоры сотрудников ЦРУ.

— Да, милорд.

— Разведка не терпит суеты и подлости. Кремль и Пекин с нами не играют. И те, и другие подумывают о захвате новых земель. Мусульмане с каждым годом все более наглеют. Прикажите аналитическим отделам всех служб полностью проштудировать все газеты, журналы, научные исследования, донесения агентов по тематике военного космоса. Современные технологии уже выросли в такой степени, что космос становится военным. Тесным.

— Ясно, милорд.

— Господин президент, на этом мы и остановимся по общим вопросам. Помогите отдельно Маккинрою с доставкой шифров к нему. Возникли большие проблемы. Кремль где-то здесь, переигрывает, но в Центре не прислушиваются к требованиям генерала.

— Я лично приму его по этому и другим вопросам, милорд. Все неувязки рабочего положения будут устранены.

— Я надеюсь, господин президент. Всего хорошего, господин президент.

— И вам, всего хорошего, милорд.

Глава третья

Генерал Маккинрой — Рус

— Рус, я улетаю в центр, ты готовься следом за мной. Кремль у нас перехватывает шифры. Наши агенты-егеря не справляются с безопасной доставкой их в Индию. Нужно организовать несколько групп из индусов и монахов Тибета. Разного возраста. Надо, как-то, продумать так, чтобы на полгода, хотя бы, затуманить мозги агентам Москвы. Наши люди в посольстве проанализируют, на каком этапе мы просвечиваемся. О тебе, пока ещё никто не знает, как об агенте, поэтому разрабатывай эту операцию. Без надёжных шифров мы провалимся. Наша вся юго-восточная агентура будет под ударом. Москва многих сможет шантажировать и перевербовывать. А это означает: или провал, или уничтожение всей нашей лучшей агентурной сети в Азии. Своих людей мы не имеем право подставить. Грош цена нам будет с тобой, Рус. Люди нам верят и работают спокойно. Мы вовремя уловили размагничивание наших кодов и пока ушли тихо на дно. Вся работа приостановлена. За этот месяц надо двинуть работу. Я и с твоими отцами не могу связаться, пока не восстановим новые шифры. Ведь Тибет, на сегодня, ещё чист от Кремля. О тебе они что-то немногое слышали, но не более. Монахи для них оперативная пустота. Ван в Пекине с вашими старейшинами лекарями аксакалами. О них знает только сам Мао, его охрана, министр Общественной Безопасности, и генерал Чу с генералом Чаном. И связь с ними, мы тоже пока приостановили. А ведь необходимо не менее сотни шифров в месяц. Центр готовит их, а русские как-то умудряются снимать копии.

— А как вы догадались, сэр?

— Агенты Москвы слишком приблизились к нашим рабочим темам.

Без шифров они бы ещё сидели бы в горах Гиндукуша и в трактирах грязных пакистанских городов. А так они уже тоже среди террористов мусульман. Заправляют кое-где. По атомной проблеме, они уже там, где их ранее не наблюдалось. Не говоря уже о провалах всей Вьетнамской кампании. Лаосской. Кампучийской. Я ощущаю их, даже здесь, в посольстве. Но это, скорее, мои личные страхи. Мы в том году переворошили посольства семи стран. Пока вокруг нас ещё должно быть чисто. Я, Рус, на тебя надеюсь. Ты мыслишь не одинарно. Но, помни: не только Советы за нами присматривают. Они на крайности не пойдут. Здесь мы друг друга крепко держим, как говорится, по-дружески, по-рабочему. А вот пакистанских агентов надо опасаться. Они не умеют работать. И могут пуститься на банальный терроризм, агрессию, чтобы доказать свою надобность правительству. Нам это не нужно. В общем, ты всё понимаешь. Я улетаю. Ты принимайся за работу. Все рабочие моменты с подполковником Криксом.

— Понял вас, сэр.

— Удачи.

Глава четвёртая

Маккинрой — директор ЦРУ

Генерал Маккинрой уже знал о смене Директора ЦРУ и не беспокоился за решение своих вопросов. Мощный Бэнтли весёлым длительным визгом моторов живо подбросил его с аэродрома в Лэнгли. Охрана на входе сегодня даже как-то бодрее стояла на своих постах, глаза блестели, движения были чётче, аккуратнее.

Генералу приставили сопровождающего, как положено по уставу, и офицер чинно повёл легенду нелегальной разведки по длиннющим коридорам Управления.

— Сэр, ранее я подавал рапорт на проблему утечки моих рабочих зарубежных кодов и дипломатических шифров.

— Знаем, генерал. Наши отделы сейчас прорабатывают ситуацию. Мы хотим докопаться до истины. На каком этапе у нас течёт. Вы что-нибудь сможете подсказать?

— Логика событий такова: в шифровальном отделе сотрудники не знают кому и какие шифры пойдут. В аналитическом тоже. Отдел оперативных операций заведует этим. С них и начинайте. Цензорный отдел всегда грешил свободой плавания информации. А дальше шустрые егеря.

— А в вашем посольстве, в Дели, всё чисто?

— Мы отслеживаем свой участок. Пока, подозрений нет.

— А как нам сейчас поступать, на время выяснения ситуации?

— Мой сотрудник, Сигма эс — 1809, некоторое время будет заниматься доставкой отдельной почты.

— Это тот тёмный и никому неизвестный в Америке монах?

— Да.

— Справится?

— Несомненно.

— Дай бог. Через сколько времени он прибудет в Управление?

— Через неделю.

— Хорошо. Ему не надо привлекать наши оперативные силы?

— Пока, нет.

— В средствах он не стеснён?

— Нет. Ему только нужен документ с особыми полномочиями.

— Будет. Генерал, а что вас натолкнуло на подозрения?

— Кремлёвские агенты очень активно, даже нагло для их осторожной агентурной неторопливости, зашевелились. Значит, они догадываются, знают, что делать. Имеют дополнительные подсказки. К ним прибыло значительное число агентурного пополнения. В Пакистане они даже не особо маскируются. Или играют недотёп, или … Но, прибытие более двухсот человек за короткое время, это чересчур, многовато. Пакистан не ещё не очень горячая точка, хотя и бурно дымит. Много агентов здесь не требуется.

— Кто у них за резидента?

— Полковник Хамуков. У него под рукой не только нелегалы, и всякие агентурные советники, но и группы спецподразделений.

— Для чего они?

— Пока не знаем. Но, именно его люди, уже и в Дели, и в Бангладеш, и в Непале. Похоже, они по нашим следам хотят прознать всё Китайское, Индийское, Пакистанское. Выходить на людей, с которыми мы сотрудничаем. Полковник Дроздов в Пекине пока, на мели с информацией. Но московиты меня знают и бросили на след мне удачливого выпивоху Хамукова. Они также по-крупному играют с исламскими экстремистами. Водку им возят целыми вертолётами. Заодно и спекулируют, при случае, лично для себя, на алкоголе.

Новый директор понятливо заулыбался.

— Генерал, там, где русская водочка, там будет всем весело. Смотрите, не спейтесь и не спойтесь с хитрыми кремлёвскими агентами.

— Да, уж. Проблема уйти от тоста с патриотическим достоинством. Говорят, он большой специалист по ведению застолий.

— Ну, вот, в Исламабаде и гульнёте за трудности агентурной деятельности.

— Это мы можем, сэр. Только необходимо начинать притормаживать экстремистов всех мастей в их потугах проявлять вольность. Заставить, чтобы сами власти Пакистана этим занялись.

— Хорошо. У нас есть каналы нажима на режим. Или оружие, или ничего. У них нет выбора, так как нет средств к выживанию и противостоянию Индии.

Директор встал, подошёл к коричневой папке с документами.

— Значит, генерал, полный отчёт и исследование по Азии в этой папке?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Мы заставим наши отделы шевелиться. До свидания, генерал, можете идти.

— Есть, сэр.

— Удачи вам, генерал.

— Спасибо.

Глава пятая

Рус, монахи. Тибет. Монастырь

Рус любил смотреть на землю сверху, с высоты птичьего полёта: и с воробьиного, и с орлиного; а родные горы, тем более. И крыши, до боли родного монастыря, крепко щемили ему сердце. На полянках и на дорожках тренировалась молодёжь малолетняя. Рус для них был уже взросляк — двадцать семь лет. Надо же. Легенда Тибета. Гордость монахов. Светский монах, как стали звать его, всемерно любя и гордясь им.

Настоятель Дэ уже ожидал Руса на отдалённой полянке, среди больших валунов и реденьких кустиков.

Они тепло обнялись. Неторопливо подошли к высокому откосу ущелья. Глубина была такая, что речка казалась внизу шевелящейся, хныкающейся ниточкой. На слова Руса, настоятель со знанием темы неторопливо пояснял:

— Рус, сейчас наши лучшие отроки в Пекине вместе с Коу Кусином и Хан Хуа, прикрывают и обеспечивают работу Вана со старейшинами. Сен Ю, как обычно, на прикрытии монастырей. Мы можем тебе выделить двенадцать ребят до двадцати лет. Старшим, твой близкий дружок, Мин. Бери их, в пути разъяснишь им задачу. Ты это лучше меня знаешь.

— Они прошли экзаменационный туннель?

— Нет ещё. В глазах виден страх, неуверенность. Но, с тобой, верим, возмужают. А как сам думаешь, везти их в Штаты?

— Мы оформили документы на несколько туристических групп в Сан-Франциско. Там многочисленные китайские, индийские, японские диаспоры. До сотен тысяч. Много таиландцев, вьетнамцев, филиппинцев. Мне дали адреса мест, где можно встретиться с их представителями. Так что мы там все исчезаем на время: под другими документами появляемся в Нью-Йорке, а там нас поведут люди сэра Мака. За нами, также, будут плестись несколько групп индусов.

— Подозрительности и приставания со стороны властей не будет?

— Что-то может быть, конечно, но все наши будут с любопытными физиономиями туристов.

Дэ скупо улыбнулся.

— А как с американским языком?

— Дина будет и за гида, и за организатора, и начальником всех групп. А в Нью-Йорке нам придадут еще несколько старушек. Да и ребята усиленно будут изучать разговорную бытовую речь.

— А кого вам надо опасаться?

— Генерал опасается утечки информации из Центра и настырных глаз агентов Кремля.

— Это серьёзно. Но, я думаю, американец сможет и с резидентами Кремля найти общий язык. Где сам их резидент находится?

— В Пакистане. Какой-то полковник Хамуков.

— А в Индии?

— Генерал считает, что с ним, пока, ему не имеет смысла иметь дело. В Индии нормальная обстановка. А вот придержать экстремистов мусульман всех мастей в Пакистане, сейчас это главное. Иран и Пакистан — это большие страны с огромным числом и фундаменталистов-еретиков, и экстремистов, и террористов, и бандитов, уголовников. Короче, там всего по многу. Необходимо, чтобы их лидеры были лояльны и к янки, и к демократическим принципам.

— Смотрю, Рус, тебе понадобятся ещё ребята. Через пару месяцев десяток подготовим.

Рус уважительно поклонился.

— Уважаемый Дэ, а в Пекине не понадобится наше содействие?

— Мы не торопимся. Там, пока, всё тихо. Нас более волнует племянник Мао. Этот хмырь, свой нос сморщенный, продолжает совать во все впадины и дыры.

— А его есть смысл убрать, то есть ликвидировать?

— Стоит, конечно. Но, мы не знаем, что может произойти, когда Мао отойдёт в мир иной.

— А что может произойти? Будут грандиозные похороны. Слезливые митинги по преждевременной кончине. Будет большой, грандиозный, партийный, эпохальный съезд, изберут нового кровавого Председателя.

— Это по Закону. Но, началось активное политическое шевеление главной жены Мао.

— Интересно. На что она может рассчитывать?

— Пока не известно. Но, если она соберёт вокруг себя влиятельные силы, то может претендовать на ведущие роли в стране. Второе: говорят о каком-то завещании Мао.

— Откуда слухи?

— От племянничка. И, видно, он крепко сцепится с вдовушкой.

— А аналитики прикидывали, у кого, какие силы в настоящее время в наличии?

— Мы многого не знаем. Ждём информации от генерала Чана. Но, у племянника министра в наличии генерал Чу, а это Общественная Безопасность, милиция с охранными службами, большая часть партийной номенклатуры. И немало партийных бонз в провинциях. Может даже и большая часть. При будущей, амбициозной вдовушке: армия, часть партийного аппарата, телевидение, радио, часть провинций. Немало, но ещё недостаточно для лидерства. Ещё, она ищет связи с влиятельными странами. С Америкой и Советами, в том числе. Она очень активна. И кто-то в будущем сможет ещё перебежать на её сторону. Ближайшие месяцы расставят партийные кадры по обе стороны политических баррикад, а там и ситуация для нас тогда прояснится. На сегодня, генерал Чу очень влиятельная фигура. Никто не знает его настоящих возможностей. А с опытным генералом Чаном, это очень могущественный тандем в столице. И, хотя, мы союзничаем с ними, их полных возможностей мы не знаем. Они нам очень активно помогали в Тибете. Мы и сейчас с ними сотрудничаем и, думаю, что после смерти Мао, генералы о многом будут нас просить. Ведь, Рус, брат Ван сейчас не у Мао. Генерал Чу просил подсобить с Чжоу Энь Лаем. Этот авторитетный партийный деятель, после Мао, самая опасная фигура. Он очень болеет. Но ему ещё семьдесят пять лет. Надеется пережить Председателя. И, если он вдруг раньше Председателя умрёт, то политическая обстановка в Китае будет более спокойная. Опять, «Белый Лотос», в физической тени, но в гуще политических событий страны. Как в прошлых веках.

— Так может мне лучше в Пекине быть?

— Время терпит. Подсоби генералу Маккинрою, а там и он приедет в Пекин. Думаешь, американцы не следят за событиями в кулуарах «Запретного города»? И Кремль там плотно прилип с полковником Дроздовым. А штат у него не менее тысячи агентов, не говоря про посольство и всякие торговые и общественные представительства. Увидишь, все разведки всех стран мира соберутся здесь. И у каждой будет своё дело, цели, задачи: от лично меркантильных, до серьёзных политических. Даже, просто какой местный банк потрясти. Особенно афро-негры будут очень активно кредиты просить за счёт и на счёт великих похорон. В Пекине сейчас восемь миллионов жителей. На время смерти Мао будет не менее двенадцати миллионов. В таком хаосе дрожащих миллионов, жаждущих и страждущих, мы сможем глубоко затеряться. Нам важно, чтобы новое правительство было лояльно к Тибету и не трогало монастыри. Поэтому, Рус, и нам важно, чтобы наш друг генерал Маккинрой был на коне и, чтобы его шифры знал только он один. Тогда и Китай станет более миролюбивым. Закроют грандиозные стройки в каньонах рек Тибета. Тем более, что сейчас вся техника и возможности перенаправляются в космос.

— Космос очень дорого.

— Дорого. Но и работа в каньонах, ты видел, не меньших денег стоит. В космосе за счёт новейших технологий, а в горах мы теми же лопатами, только механическими. Как я знаю, все передовые институты развитых стран, перенаправляют свою работу только на новейшие технологии и на отделы исследований нанотехнологий.

— А что это?

— Это технологии на уровне молекул и атомов. Здесь, даже баллистические и космические ракеты — далёкий прошлый век. И все разведки, всех стран мира работают сейчас не на войну, а на промышленный и научный шпионаж. Поэтому они, разведки, будут сосуществовать более-менее мирно. А вот экстремизм и терроризм будет расти. Лидеры их религий силятся подталкивать паству к экстремизму. Каждая из конфессий стремится овладеть всем миром. Они уже приглядываются к Луне, Марсу. Они уже находятся не так далеко от нас, как казалось раньше. Жить сейчас и интереснее, и опаснее. Сейчас, Рус, надо узнать у сэра Мака, какая робототехника у них имеется, и что можно полезного для нас приобрести. И в Японию готовься. У них неплохо развито роботостроение. Южная Корея в этом направлении усиленно развивается, Тайвань. Деньги, пока, у нас ещё есть, но закупок предстоит много. А в посредниках, ты знаешь, везде ловкачи, проходимцы и просто негодяи всех мастей. Из наших ребят, что возьмёшь с собой, подготовь смышлёную группу, позже с ними и поездишь за новыми технологиями. Нам сейчас важны мини и микро самолётики. В горах без них мы медлительны и без глаз. Компьютеры нужны, общие и с программами управления. Мы готовим стационарные базы для их установки: нужны специалисты и прочее. И здесь, сэр Мак, для нас — всё. Без него мы ничего не сделаем, а он нам поможет. Потому что, это в его интересах. Мы сможем собрать аппаратуру, которая будет лучше, чем в Пекине или Дели, и даже лучше, чем в Москве. А вот за технической Европой мы можем тащиться на уровне только их средних институтов. МакКинрой, конечно, не передаст нам лучшее; но и не худшее, не старое. Мы двадцать ребят отправили в Японию и Лондон учиться на программистов. Через месяца три у нас должны быть компьютеры, а через полгода заработать. Места у нас относительно чистые от шпионов, поэтому генерал Мак не будет опасаться, что какие-то секретные технологии могут уйти на сторону. И он всегда сможет, если ему очень понадобится, пользоваться нашими компьютерами. Обоюдная выгода. Да и слежение за Китаем и Индией с Пакистаном с наших мест удобно. Столицы этих стран близки к нам. Вот, брат Рус, видишь, как я тебя загрузил информацией. Всё нам это предстоит сделать. Так что, лети в Америку, генерал тебя снабдит многим из новых технологий. Вези всё к нам, сюда. Ну всё, мальчик мой, бери группу, лети.

Рус поклонился настоятелю. Его глаза долго смотрели в сторону ущелья.

— Уважаемый Дэ, я подозреваю, готов обосновать свои опасения, нашему американскому генералу. Он для них слишком либерален. Слишком не их. Они со своих Вашингтонских позиций видят только свои интересы, а он видит весь мир в целом, как из Космоса. Он для них инородное тело. Поэтому я прошу Вас придать мне дополнительные силы и возможности для защиты генерала от мертвящих рук руководства ЦРУ. Если он погибнет, мы тоже многое потеряем в своих возможностях противостоять врагам цивилизации Земли.

Дэ кивнул головой в знак согласия с мыслями Руса.

Рус поклонился настоятелю и скоро его вертолет с группой монахов, быстро взлетел и понесся над Гималаями в сторону Дели.

Глава шестая

Генерал Чан — Ван

«Не верь, не бойся, не проси.

В стране, где жизнь всегда напрасна,

Где метка вечная раба

С рожденья ставится, как тавро».

Разбоев С.А.

Пекин.

Пасмурно. Довольно холодно. Ветрено. Всего плюс десять. Тяжёлые тучи медленно плывут над огромным шумным городом. Народу на улицах мало.

Генерал Чан с монахом Ваном в одной из новых гостиниц близ площади Тянь Ань Мэнь, а значит и близ запретного города. Номер принадлежит спецслужбам.

Задумчивый Чан в кресле. Мудрый Ван на мягком стуле у стены в прямой позе ушедшего в нирвану монаха.

Генерал более напряжен в своих мыслях, чем отрешённый монах. И это сказывается на его словах и интонации.

— Уважаемый Ван, мы даже не представляем, что может произойти в стране, если Председатель Мао умрёт быстро и неожиданно.

Монах кивнул головой в знак существующей неопределённости политического положения.

— Пусть умирает медленно. Общественность привыкнет к больному и будет сочувственно сопереживать.

— Вам просто говорить. И по злословить можно. А здесь резня может начаться, если не массовые бунты.

— Для Китая это не впервой, не страшно.

— А для политики, международного спокойствия и престижа?

— Мао, почему то, ранее совсем не думал о престиже страны. Что хотел, то и делал. И мир не особо обращал на его многочисленные античеловечные преступления. Он и сейчас совсем не жалует весь остальной земной мир своим почтением к нему. Много ли Советы прислушиваются к слову осторожности, советам миролюбия? Они гнут свои цели. Давят своей наглостью на всё, что им не по духу, и не по идеям. Если стул Мао займут такие же отморозки, как и он, к чему тогда его насильственное отстранение? Только вера в то, что что-то может измениться в лучшую сторону, заставляет нас участвовать в наших потугах по энергетическому умерщвлению Председателя. Иначе мы и не брались бы за чёрную энергию. Его прокуренные жёлтые зубы и любимый старый халат со многими заплатками слабы перед мощью чёрной проникающей энергии, но трудности в том, что он сам пустой, как пустотелая прогнившая труба, и вся энергия впустую продувается сквозь него. Такое ощущение, что в его голове нет серого вещества: какой-то материалистический заменитель. В комнатах запретного города почти нет металлических предметов, улучшающих вихрение энергии в закрытых помещениях. Надо попробовать поставить охрану вокруг его личных комнат по периметру с автоматами и штык ножами, патронами. Стальные стулья, столы, светильники. Побольше металла расположите вокруг. Бронза, медь, золото, серебро — всё пойдёт. Картины из бронзового багета.

— Попробуем. Но, почтенный Ван, меня, как и политика, и чиновника, находящегося в кругу внутренних решений по расстановке сил в высших эшелонах власти, интересует такой вопрос: вы сможете помочь нам в нейтрализации некоторых враждебных сил, мешающих развитию Китая, как цивилизованной страны нашей Планеты и могущей стать вполне демократической страной.

— Вопрос понятен, товарищ генерал. Первое — это не в моей компетенции. Но, если Совет Старейшин согласился с ликвидацией Председателя, то, думаю, они не против нейтрализовать и другие тёмные силы, мешающие современному процветанию Китая.

— Это для меня главное и вполне удовлетворяющий ответ, уважаемый Ван. Здесь нас и американец поддержит, и, думаю, ваш легендарный воспитанник сможет принять участие с другими вашими воспитанниками. В Пекине очень много кремлёвских агентов и прочего легального и нелегального сброда из других стран.

— Лично я не против пошерстить нехороших чиновников. Всё зависит от решения Совета Старейшин.

— Для меня очень важно ваше личное мнение, уважаемый Ван. Будем сотрудничать. Через тоталитаризм мы не стали великой страной. Только бедной, серой и бесправной. Может будущие года станут светлее. Что вам необходимо, чтобы успешно проводить начатую операцию «Чёрная энергия»?

— Нужны три комнаты вокруг спальни Мао, расположенные треугольником: вершиной на север, нижние две вершины по прямой линии с запада на восток. Расстояние от комнаты Мао не более пятнадцати метров.

— Понятно. Наверное, придётся американца попросить. Они с космоса или с самолётов смогут сканировать запретный город. Нам лично это не под силу. Это полное табу — комнаты «Города».

— Скоро я буду допущен внутренней охраной посещать «Город» для наполнения комнат живительной энергией. Память у меня хорошая, но меня будут водить по одним и тем же дорожкам.

— Да. Но, охрана сделает несколько ложных комнат, по расположению которых можно запутаться так, что вообще ничего не поймёшь.

— Несомненно. Они это сделают. Но наши, глубоко просветлённые, во дворце Патала проведут мандалу (ритуал) по кала-чакры (колесо времени) на предмет жизни Председателя. Они умеют направлять энергию. Так что, Мао уже ничто и никто не спасёт.

— Мао очень хочет жить и жить долго. Там у него целая куча докторов при деле.

— Они ему не смогут помочь. Но среди докторов есть ваши люди?

— К сожалению, нет. Никто не мог предвидеть, что Мао может ослабнуть, заболеть. Он же бог вселенского масштаба.

— Холопство, холуйство выше разума и практики жизни.

— Что меня и убивает, как нормального гражданина.

Два гражданина Китая иронично улыбнулись друг другу.

Всё они, как достаточно компетентные политики, прекрасно понимали международное положение; но дни завтрашнего Китая были настолько непредсказуемы, что кроме, скажем, чёрной общественной иронии ничего нельзя было что-либо серьёзное предложить народу. Но, какие-то подготавливающие шаги делать было необходимо.

— Уважаемый Ван, мы имеем в наших архивных, базовых данных и продолжаем собирать компрометирующие материалы буквально на всех, кто может представлять интерес в будущем для нашей внутренней политики и претендовать на верховную власть, или быть полезным для главенствующих представителей. Весь Центральный Комитет и кандидаты, депутаты, начальство провинций под нашим надзором, но этого мало. Нужны радио и телевидение.

— Что мешает заставить служить министра телерадиовещания прогрессивным интересам?

— Подумаем. Но, он при жене Мао мадам Цзян Цинь. У нас сейчас разрабатывается один перспективный рабочий момент. По кулуарным партийным и кухонным разговорам среди влиятельных сил имеет большой авторитет маленький Дэн Сяопин. Человек достаточно прогрессивный. Можно ли для него найти у вас двух, трёх человек и для охраны, и для технической и прочей помощи?

— Можно. Сколько у нас времени?

— От трёх до шести месяцев.

— Дэну будут представлены вертолёты, автомобили?

— Сейчас нельзя предсказать. Но, если он ввяжется в борьбу за власть, то несомненно, ему нужны будут вертолёты.

— И, наверное, не два-три.

— Да. Спецгруппа минимум в сотню человек должна быть постоянно возле и вокруг него.

— И здесь нам американец много поможет.

— Я надеюсь на него. Мы достаточно много помогаем ему по обнаружению ракетных баз и шахт в восточных районах Советов. Дэна они, несомненно, знают. И знают неплохо.

— Если вы ставите на Дэна, мы поможем вам.

— Ну, уважаемый Ван, в принципе по основным вопросам мы договорились. Мне пора в центр. Пусть бог вам поможет во благо народу Китая. До свидания.

— И вам пусть бог поможет.

Глава седьмая

Сэр МакКинрой

Сэр МакКинрой долго раздумывал и анализировал: на каком этапе может происходить утечка секретных кодов. Егеря-курьеры скрытно проверялись и подозревать их, пока не было причин. Как можно сканировать документы у группы сотрудников, если они прямым ходом из Лэнгли садятся на самолёт и без пересадок достигают аэродрома Дели. С аэродрома на машинах до посольства. Самое слабое звено самолёт. Но что там может происходить? Что? В самолёте курьеры имеют право спать. Но не все сразу. В самолёте находится проверенный экипаж и вся обслуга. Кому верить? Придётся установить скрытую съёмочную камеру. Необходимо снова лететь в Штаты?

Генерал посмотрел на часы: два часа ночи. Это в Индии. В Лэнгли сейчас десять вечера. Руководители отделов в это время отчитываются Директору. Ранее, чем через два часа, звонить не надо. При всей внешней скрытости и неизвестности момента, эксперт, всё же, был внутренне напряжён. Через сутки-вторые Рус со своей группой привезёт коды. Стоп. Стоп-стоп. Надо звонить Русу, пусть он установит видеокамеру в салоне самолёта. Сам пусть летит другим самолётом с частью группы. Можно потом сравнить, проанализировать.

Сэр Маккинрой включил рацию. Рус включился не сразу, только секунд через сорок.

— Слушаю вас, господин генерал.

— Здравствуй Рус.

— Хэлло, сэр.

— Я вижу ты бодр, капитан.

— У нас ещё вечер и мы все в активе.

— Это хорошо. Я подумал здесь, в тишине: может тебе часть группы отправить основным самолётом в Индию, а ты сам, со второй частью группы и с кодами лети рейсовым, гражданским самолётом. В основном планере необходимо незаметно установить видеокамеру. Я запрошу разрешение у Руководителя. Если что случится непредвиденное, на последней странице твоего документа, спецкода достаточно, чтобы тебе никто не предъявлял никаких претензий. Если кто пойдёт на тебя в наглую, отбивай им головы. Если применят оружие, имеешь право применить и ты.

— Понял, сэр.

— Рус, я подозреваю, что именно в самолёте происходит что-то необъяснимое. Что именно, камера и должна нам показать. Дина должна быть с тобой. Основные ребята группы, тоже, пусть будут с тобой. На основном самолёте пусть летят индусы. Они сикхи — ребята хорошие, но я, чего-то, подозреваю страшного на этом борту. Кем-то мы должны жертвовать. Беру ответственность на себя. Боюсь, что и за тобой хвосты плетутся. Но это, скорее всего, кремлёвские агенты. Они могут применить что угодно. И любые провокации спровоцировать. Опасайся их. Экипаж обязан представить тебе списки всех пассажиров. Если откажутся — имеешь право остановить взлёт, звонить руководству нашей конторы и передать полномочия прибывшим представителям разведки. Это твои права. Это, конечно, мои самые тёмные мысли, но опасаться надо всего и ко всему быть готовыми.

— Вас понял, господин генерал. Хвосты свои мы уже знаем. Как-то смело и неосторожно они работают. Одного мы подставили под полицию. Машины неаккуратно ставят. Второго под местных хулиганов.

— Хорошо, Рус. Вижу ты в боевом настроении. Это главное. Удачи тебе. Благослови тебя бог.

— Спасибо сэр.

— Удачи тебе.

— И вам, сэр.

Глава восьмая

Чан — генерал Чу. Сомнения Разума

«Я считаю, что ненависть к строю,

Который отправляет в могилу

миллионы людей моей родины, —

это не только моё право, но и

мой долг».

И.Л. Солонович.

1891–1953 гг.

Вечный заместитель министра Общественной Безопасности, влиятельный генерал Чу, в последнее время был заметно напряжён и внешне, как-то не так, как обычно, выглядел: глаза стали острее, пристальней смотрели на собеседника, а речь из замедленной и тихой, стала резче и прерывистей. Правая бровь подёргиваться, а пальцы рук беспричинно сжиматься в кулачки. Долго смотрел он на своего любимого подчиненного, что-то тяжело обдумывая и постоянно мысленно прикидывая.

— Ну, мой дражайший и верный друг, брат и товарищ, что великий чемпион Тибета изъявил высказать на наши скромные общественные предложения?

— Классическое мудрое согласие, товарищ генерал. Ван верен себе. Он готов влезть в нашу политическую схватку, но при условии согласия своих старейшин. А те, я думаю, все против Мао. С шести тысяч древних, мирных монастырей сохранилось тринадцать. Они это хорошо помнят, как и гибель самих монахов.

— Вот и хорошо. Я, в принципе, тоже не сомневался в их готовности сотрудничать с нами.

Генерал, даже, внешне посветлел. Бодро забарабанил по папке с документами.

— Для нашего большого малыша выделят людей?

— Да. В пределах сотни.

— О-о-о. Круто. Молодцы. Деньги спрашивали?

— Нет. Я думаю, американец им немало дал. Им хватает.

— Это хорошо. Но за работу надо платить. Деньги у нас сейчас тоже есть. Все же сотня бойцов — это не два или три мутных чайника. Жена Председателя — на сегодня самая опасная фигура и для нас, и для страны. Она может оказаться более непредсказуема. Ей ничего не стоит ввести войска в Гонконг, Макао или на Тайвань. Так, просто ради военной забавы и повышения напряжённости в регионе. Под эту дудку легко головы рубить своим личным и политическим противникам.

— Да, в такой ситуации, вообще ничего нельзя предсказать. Начнут давить друг друга, от общего писка перепонки трещать начнут. Заказы пойдут на ликвидацию оппонентов, как билеты на стадион. Как бы нам самим не попасть под заказ.

— Не волнуйся, мы будем в длительных заграничных командировках. В Непале или Бутане. Придумаем куда. А вот сэр МакКинрой, наверняка, постоянно будет в Пекине. Он будет держать нас в курсе событий.

— А я думал, что именно мы будем постоянно информировать американца.

— Мы ввяжемся в дело, но позже. Сначала пусть претенденты бодаются. Увидим их мощь, интеллект собранной команды.

— А сегодняшних данных мало?

— Маловато. Кремль ещё не определился. Европа мудро молчит. Только вездесущие янки в теме. Откуда они копают информацию? Ума не приложу.

— А за кремлёвским товарищем Дроздовым не присматривают?

— Присматривают, и хорошо. Но он, сейчас вроде сник: ушёл на дно. Уехал. На сегодня, в Москве. Видимо получает конкретные директивы.

— А с кем он из верхов связан?

— Почти со всеми. И с Дэном тоже.

— Если Кремль поставит на малыша, то мы союзники.

— Да.

— А американец сможет с большевичком сотрудничать?

— Сможет. И ещё как! Если он с монахами дружит и не слабо, то… И Советы, далеко не дурачки в разведке.

— Ну, а нам лично, стране, Кремль нужен?

— Конечно, нет. Будет снова навязываться их имперская, агрессивная политика. Если бы Мао не ушёл от Советов, то уже могли быть совместные войны за гегемонию против и Запада, и Америки, и здесь, в Азии.

— А, чтобы хотел Кремль присвоить к своим республикам в ближайшее время?

— Очень они активны в Афганистане. Давят и на короля, и на оппозицию, лишь бы Америкой там не пахло.

— Шансы у них есть?

— Шансы у всех есть, использовать их только надо вовремя и умело.

— Но, Афганистан, это нищенская страна, бедный необразованный народ, никакой промышленности.

— Земля, Чан, земля. Люди им надо только в качестве рабов. Ими они и заселяют пустующие земли. Всех остальных, борзых и слишком умных, в сибирские лагеря смерти. Для этого, они и амбициозного, больного паранойей Мао, возвели на престол, но он не оправдал их больших исторических надежд. Председатель решил сам править миром. Годков земных, и просто здоровья земного, для этого ему не хватило. Время жестоко с каждым. А для народов — упущенное время, это глобальная катастрофа. Царская, каторжная Россия это переживала в прошлых веках и сейчас, при большевиках, также тяжело переживает. Теперь это переживает и будет продолжать переживать коммунистический Китай. Неужели ума и разума не хватает. Нужны кровавые трагедии, чтобы понять, как по богу жить. Просто, по-человечески. А насчёт шансов, что ты спросил, это, как бог на душу положит. Как и у нас сейчас — Дэн собирает вокруг себя всех, кого можно. И жена Мао не дремлет: её агенты во многих влиятельных столицах мира.

— У неё готова, программа, цель, задачи?

— Председатель, пока ещё, живой. Кто это будет со своей программой выступать? Кормчий слаб, но головы ещё рубит вполне активно. Всё антипартийное происходит на стадии тайных переговоров, кухонных, банных, ресторанных встреч. Ни Дэн, ни Цзян Цин, не могут выехать за границу. Силы, в общем, на сегодня у них равны.

— А мировая общественность за кого?

— А что она знает? Мы не знаем. Но, думаю, от своих надуманных предпосылок политики на семьдесят процентов за Дэна. Но нам заграница, как ты знаешь, по боку. Всё решает партийная верхушка. Договорятся мирно, всё будет хорошо. Нет — будут лететь головы по касательной с площадей в отхожую корзину.

— На всю эту политическую аналитику и мудрые выводы, грамотных не хватит.

— Выводы будут. Но не в газетах и журналах, не в полемике общественности, а в головах тех мудрецов, кто следит за темой и дёргает за нужные верёвочки. Мы, конечно, не последние люди в этой глобальной политике, но мы не знаем главного. А за это и больно, и обидно. Я за Мао десятилетиями шёл, а к чему пришёл? К разбитому корыту, которое называли светлым будущим нашей родины. Равноправием. Братством. Миром. Что мы видим — борьба за власть и господство в темноте, в коридорах, под ковром. Кроме, сволочных рож и свирепых, жирных харь, ничего не видишь ни в правительстве, ни в ЦК. Это Китай? Это государственный дебилизм на уровне государственного маразма. Будущее тёмно и неизвестно. Я сорок лет с Мао. Мудрости набрался. Но счастья в народе не вижу. Смерти, лагеря смерти, жизнь в смерти. Это всё, чего мы достигли с песней, с музыкой, с цитатниками. Не жизнь — виртуальный спектакль. Я завидую монахам, они как-то гораздо правильней живут. Мы, как муравьи — чего-то бегаем, чего-то крутимся, но ничего не находим. А время продолжает свой безжалостный ход и отодвигает нас к той стороне бытия, где наш опыт жизни и мудрость познания никому не пригодятся.

Чан возбуждённо вскочил и в замешательстве заходил по кабинету.

— Что с вами, генерал? Раньше вы таким никогда не были.

— Не был. Успокойся. Я близко знаю Мао и других. И поэтому знаю, что будет происходить после смерти Председателя. Ленин, Троцкий дружно строили для народов рабовладельческий концлагерь. Сталин завершил строительство ужасного рабовладельческого государства. Мао построил точную копию рабовладения для китайского народа и это страшно для будущего, для земной цивилизации. Мы отошли от земной цивилизации, произошло историческое отщепление от развитого мира. Мы, как пещерные племена, не выше.

— А страна наша не рухнет?

— Ещё бы! Кому надо против бешенного миллиарда бедных, чумазых муравьёв лезть. Себе дороже. Япония — кто? Никто. А сколько лет воевала Китай? Позор. Позор от того, что правят амбициозные козлы. Не меньше и не больше. Не народ. Не законы. Кто-то. Кто присвоил себе право казаться умнее других? Фантастика советского писателя Ефремова в действии — роман «Час быка». Жуть. Будущее мрачно. Непредсказуемо. У нас худшие паровозы, корабли, самолёты, машины. У нас нет учёных. Никто не знает — чему учат в школах. В институтах. Земля запуганных крестьян — не больше. Мы должны давно, уже, в космосе летать — вместо этого землю мотыгами роем, копаем. Ужас. Кричать можем, но не больше. Нет никакого движения — гиблая трясина, сплошное болото. У меня одно осталось — вера в Дэна. Может он сдвинет огромную нацию с места. Если жена Мао придёт к власти, то ещё на долгое время — каторга и государственный концлагерь, карцер, репрессии, рабовладение под флагом патриотизма и любви к рабовладельцам.

— Дорогой генерал, вы меня шарашите. Какой я смелый вольнодумец, но вы меня далеко превзошли.

— Чан, все старики так думают.

— Вы так долго, предано служили идее.

— Идея оказалась глобальным враньём, созданной для закабаления и порабощения огромного, нищего, безграмотного народа.

Генерал успокоился, выпрямился в кресле; внешне, заметно осунулся, лицо его посерело, но острые глаза продолжали испускать мощный живительный свет отдалённой, мерцающей галактики.

— Чан, не надо думать, что все люди дураки. Не надо. Да, мы подчиняемся моменту, обстоятельствам, силе, но в нашей душе горькие слёзы закабалённой вечности. Мы плачем. Почему? Мы молчим. Почему? Как человечество мало знает о себе, о своей собственной истории. В общем, в массе хороших слов, в длинных, мудрённых предложениях — практически ничего. Кто сейчас знает о величайших победах Хеопса, Рамзеса: и Первого, и Второго; об их величайших похоронах? Миллионы людей лежали перед гробом. Все знали, что они также смертны. Но, плакали. Почему? Чего плакать, когда все равны и смертны? «Аида» — прекрасное произведение. Музыка — Гимн рабов — непревзойдённый мотив веков — слёзы вечно ожидаемой свободы, надежды на освобождение, но постоянного унижения и каждодневной боли. Кто это знает? Кто это поймёт? Кому это надо, когда своих проблем на уровне топора палача. Кто создал мир, где всё непредсказуемо? Для чего? Это же игра. Игра в темноте в кровавые прятки. Горький смех и горькие слёзы живущих. Великие сказали — жизнь спектакль: и все мы в нём рабы-актёры. Но мы так привыкаем к нашей паршивой, завшивевшей жизни, что не хотим её терять. Даже на время. Казалось бы — понял жизнь, её никчемный смысл — уйди из неё. Но… А мама? А папа? А дед? А баба? А дети? Против бога не пойдёшь. В следующей жизни он тебя в козявку превратит, чтобы уважал то, что он тебе дал ранее. Мы то, кто? То — чем и как мы мыслим. С этого надо начинать. Но мы не знаем, кто мы. Не знаем. Узнаем ли? К чему все разговоры и рассуждения, когда мы не знаем — кто мы? Всё остальное пустая схоластика, заумная трепология вялых перестарцев мудрецов. Я уважаю монахов. Уважаю. Уважаю их потуги в познании нашей истины, миссии, нужности для вселенной. Но мы все, в наших познаниях, находимся на нуле. Понимаешь — на начальном нуле. С кем я должен спорить, говорить, полемизировать; когда мы все, кроме амбиций рассуждения — никто. Да, мы люди — мысль, Разум Вселенной. Но мы сами не понимаем, кто мы. О чём дальше говорить? О чём? Как может какой-то амбициозный Никто говорить ни о Чём? А говорим же. Спорим. Стреляемся. О — о! Никто не может быть выше Разума Вселенной. Вот в чём суть. Всё остальное ерунда. Мы превзошли Создателя в своих вечных спорах. Он такое не ожидал. Создатель нас не убивает. Мы с лёгкостью, с интересом, с жадностью — стреляем сами себя. Вот это уровень философии бытия. Что может быть выше?

«Перо бессильно восторгаться

Над гениальностью основ:

Над тем, что создала природа

И продолжает род людской.

А было ведь всё тривиально:

Одна сплошная темнота.

И только мысль безраздельно

Над бездной строила мираж».

Разбоев С.А.

Но мы идём дальше. У нас нет тормозов. Неужели мы своим разумом стали выше Создателя? Но в своей истории мы только и делаем, что воюем, стреляем, убиваем друг друга. Как же? Мы разумны. А поэтому конкурента надо убрать. И чем выше жестокость, тем лучше. Так придёт время: и Бога надо будет убрать. Кто он и что он? Тоже, как и мы — по сути никто. А это короткий путь во вселенскую глобальную смерть. Этого мы хотим?

Ч Е Л О В Е Ч Е С Т В О.

Здесь и хорошие сверхроботы не помогут. Вместо колыбели, Земля станет кладбищем человечества в самой колыбели.

Чан энергично всплеснул руками, останавливая генерала.

— Уважаемый Чу, неужели в вас такая ужасная, пессимистическая мысль? Видение будущего человечества осталось при самом, никчемном человечестве. Кто над ним? Это не схоластика. Даже не философия.

— Какое видение? Что мы видим, Чан? Все хватаются за атомные, водородные бомбы. Гигантские средства уходят на подготовку к войне. Гигантские. Людям порох вместо каши. Пушки вместо масла. Бомбы вместо мяса. Для этого надо поднимать экономику, промышленность, пропаганду скрытого зла? Что-то Бог сделал не так. Но что?

— К счастью, через осмысленное, философское страдание — вот, что сделал Бог. Чтоб жизнь не казалась вечным отдыхом и постоянным праздником на этом сверхгреховном свете.

— Ну, сказал. Смеёшься? Смейся. — Генерал старчески тряхнул рукой. — Через несколько месяцев жизнь вам не покажется уроком осмысленного, философского страдания. Московия это уже многие века переживает. Там тоже не ценят мысль и требование общества. Царь бог. Генсек бог. Люди — бренный пепельный песок. Все крупно трястись будете. Рок безжалостного бытия никого не пожалеет. И меня тоже. Хотя, я уже давно, выживший из практического ума, старикан. Кто меня будет слушать? Только внуки, которым ещё по пять, семь лет. Министр обороны Линь Бяо, пробовал добавить к общей государственной глупости свою глупость. Что сталось? Плохо кончил. «Да здравствует всепобеждающая мысль Мао Цзедуна». Что она победила? Здравомыслие и порядочность. Остаётся холуйство, рабство. Идиотство. Массовое. И поэтому — всепобеждающее. Сейчас, самая умная в нашей стране, его третья или четвёртая жена — Цзян Цин. Где Лю Шаоци — где? Достаточно умный и порядочный человек. Исключён из партии — кем? В 1969 году почил в бозе со всеми остальными объявленными преступниками, от рук тех, кто посмел взять на себя обязательства убивать людей по своему хотению и желанию. Здесь Бог прав. Революция убивает своих детей. О чём мы говорим? Тупее нас по разуму во всей вселенной не найти. Но никого рядом и нет больше во всей нашей вселенной. А мы одни. Вот где ошибка бога. Мы не должны быть одни. Не должны. Где Пэн Дэхуай? Даже креста на могиле нет. Он то верил в общего правильного бога. Чжан — генеральный секретарь до Мао. Где он? Линь Бяо, министр обороны — знаем, где он. Как только, кто-то и как-то, поднимался умом и интеллектом над Председателем — тихо пропадали во вселенской глуши земли. И мы это знаем. Но этим-то и хитры преступники. Проходит время. Люди думают о своём. И прошлое не так горячит душу, как ранее.

Генерал инстинктивно, нервно стукнул кулачком по столу.

— Чан, о чём мы с тобой говорим, творим, думаем? Это не наше. Но истина, правда жизни, гложет душу. Поэтому мы и скулим и плачем. Но, как ты сказал: счастье во страдании, а жизнь в сытии. А где Бог тогда? И в счастье можно иметь, силу и движение познания. И в сытии жажда исследований не покидает ищущие души. Э-эх, Боже — дай спокойствие народу Китая. А познание мы и сами отыщем: и в нашем народе, и в душе. И никому от этого хуже не будет. Никому.

Чан довольно похлопал.

— Не вы ли недавно, товарищ генерал, говорили: нам нельзя философствовать. Мы превращаемся в обывателей, нищенски ищущих познание. Нам надо быть сухими, жёсткими, бессердечными. Разведка.

— Истина посередине. Московия сделала свою оперативную разведку без ума и сердца. Ну и что? У них остановилась наука. Всё разрабатывается на военном и промышленном шпионаже, купленном, краденом. Сам научный уровень упал до уровня любителей, улучшающих велосипедные колёса. Движения в новое, в неизведанное — нет. Россия безнадёжно отстаёт от маленькой Японии, Кореи Южной, Тайваня, Сингапура. Это историческое позорище амбициозных правителей. Но Московия не желает это признавать. Главное продолжать обманывать — и всё вернётся на исторические круги своя. Такова пропаганда любой церкви, стремящейся к гегемонии веры и сплошного рабства её паствы. И поэтому всё становится ясно, обоснованно, доказуемо, аргументированно, когда исходишь из этих жёстких, лживых постулатов. Церковь — основа и движущая сила рабства, последних войн двух последних тысячелетий. И с этим не поспоришь. Все факты говорят об этом.

Вдруг резко затрещал телефон. Генерал нервно покашлял в кулачок, не спеша поднял трубку.

— О-о, мистер эксперт, здравствуйте, уважаемый, здравствуйте. Готов вас внимательно выслушать. — Генерал активно кивал в такт говорящему по телефону. — Где и когда встречаемся? Понял. С товарищем Чаном через час будем на месте.

Генерал дал знак рукою подчиненному.

— Чан, расставьте людей. Американцы вступают в игру. Что-то скоро будем знать и мы. Людей, машины, расставьте. Армия на сегодня, пока, нейтральна. Только мы сейчас имеем реальную силу. Только не зарывайтесь. Не наживайте врагов, это главное.

Чан низко, усердно поклонился.

— Есть, сэр. — И шутливо, и серьёзно ответил он.

— Никому в Пекине не верь.

— Понял, сэр.

— Иди-иди, янки китайского происхождения.

Глава девятая

Рус

Машина Руса выехала пятой по счёту в колоне машин из ворот Лэнгли. За ним ещё несколько. Небольшой кейс с секретными шифрами находился у его друга монаха Мина. Автомобиль легко нёсся по автобану со скоростью двести километров в час. Скоро к нему присоединились машины его сопровождения, а автомобили самой Конторы, как-то, незаметно исчезали на перекрёстках. Со стороны трудно было отследить, когда менялись экипажи сопровождения.

К аэродрому машины подъехали с разных дорог и в самолёте монахи оказались как бы случайно и незаметно со стороны.

Лайнер принадлежал самой Центральной конторе и поэтому, небольшую команду Руса уже ждали и борт по боковой полосе взлетел буквально через несколько минут.

Но Рус не только выполнил указание сэра МакКинроя по установке видеокамер на первом, контрольном самолёте, но и на своём произвёл тоже самое. Но, главное, надо было установить видеокамеры в кабине лётчиков. Как?

Но случай подвернулся сам. Пилотам приглянусь Дина и они пригласили её, с позволения Руса, посетить кабину и посмотреть, как управляют самолётом во время полёта. Монах не преминул воспользоваться случаем и передал девушке крошечную видеокамеру. Пока, всё было тихо и спокойно. Как в принципе, и должно было быть по плану.

Самолёт приземлился на Мальте для дозаправки.

По инструкции никто не имел права выходить из самолёта, кроме Руса. Но, и сам Рус сидел в самолёте и бдительно прислушивался к посторонним звукам. Все монахи осторожничали и делали тоже самое. Вдруг начала попискивать рация-телефон и Рус немедленно взял трубку. Это был сэр МакКинрой. Говорил он кратко, называя Руса только капитаном.

— Капитан, слушайте внимательно. Видеокамеры показали, что в контрольном самолете усыпительным газом все пассажиры были нейтрализованы. Потом появился дым, ничего по видеокамерам не было видно. Через час дым исчез. Значит, капитан, бери группу своих ребят; десяти, думаю, хватит. Выходи из своего самолёта. Через час на аэродром приземлится контрольный борт Конторы. Садись с группой в него и лети в Эр-Риад, там будет перезаправка вашего контрольного самолёта. С нашим послом и военным представителем арестовываешь весь персонал борта. Весь. Посол и военный представитель присутствуют для подтверждения твоих полномочий и нейтрализации активности местных властей, если они вдруг проявят неуместные действия. Всё должно быть произведено быстро и шито-крыто. На этом же самолёте летишь в Штаты. Военный представитель привезет новый лётный персонал. Это будут два человека. Твои индусы сядут на другой самолёт. Их отвезут в Дели. Твой самолёт, с оставшейся группой, шифрами, я встречу в Непале на горном аэродроме Джун Хау. Ты же, арестованных передаёшь уполномоченным представителям Конторы. На этом твоя миссия закончена. Но, не расслабляйся. Может я через день два, сам прилечу в Вашингтон, представлю тебя Директору Конторы и, может быть, Президенту. Там будет видно. Их очень интересует Мао, его болезнь, будущее Китая. И, опять же, может быть, я уговорю настоятеля Дэ на время оставить Поднебесную. Мы втроём полезно проведём время в Штатах. Значит, по делу: лётный персонал не должен погибнуть. Довези их живыми. Полномочия у тебя есть. Вопросы имеются, капитан?

— Нет, сэр.

— Прекрасно, господин офицер. Благослови тебя бог.

— Спасибо, сэр.

Сэр МакКинрой наконец успокоился. Пока, всё было достаточно под контролем и планово-предсказуемо. Тайна утечки шифров, в принципе, решена. Генерал включил рацию на работу с рацией настоятеля Дэ.

— Я готов вас выслушать, господин МакКинрой.

— Здравствуйте, уважаемый настоятель.

— И вам, здравствуйте. Что вас сегодня более интересует?

— Ваш великий и бессменный Председатель и Кормчий.

— Новости неплохие, обнадёживающие. Ван передаёт, что наши вещие старейшины прощупали у Мао рак многих внутренних полостей, и кучу других, достаточно серьёзных, болезней. Он, уже, давно не жилец. Самое странное, что и правительственные врачи, зная эти смертельные патологии, не говорят об этом самому Верховному.

— Сколько Мао сможет ещё протянуть?

— Сентябрь, октябрь последние его месяцы.

— Значит, у нас имеется не более шести месяцев. Кремль знает об этом?

— Господин МакКинрой, они мне об этом не удосужились доложить.

— Да, как-то забыл, не догадался об их оперативной нерасторопности. — Отшутился сэр. — Но новость хорошая. Главное, вовремя. Чжоу Эньлай 8 января умер, отошёл в мир иной, теперь Мао на очереди. Чёрная эпоха массовых смертей, репрессий, голода и глупой пропаганды заканчивается. Неужели китайцы вздохнут свободней?

— Может быть, господин генерал.

— Античеловечно, когда слепую веру делают источником рабства и наживы. А коммунизм, коммунистическая идея — оказалась изначально античеловечна.

— И мы согласны с этим определением. Но мы смотрим глубже. Рабство и наживу государственные и исторические преступники делают или, скажем, используют для дальнейших завоеваний соседних государств. И постоянно придумывают различные пропагандистские увёртки, чтобы обосновать свои античеловечные преступления и претензии на завоевания во имя своё.

— Господин настоятель, я ваши политические выводы буду использовать в политических кулуарах Вашингтона.

— Не возражаю, сэр генерал.

— Спасибо, уважаемый Дэ. Сколько дней ещё Ван будет в Пекине?

— Месяц или два ему нужно, чтобы охмурить головы докторов Мао и наших людей обезопасить, и самому тихо исчезнуть из Пекина.

— Это хорошо, уважаемый Дэ. Через неделю я лечу в Вашингтон, было бы полезным, если бы вы и Рус со мной побыли в Штатах.

— Господин генерал, у нас достаточно накалённая обстановка. Вы же знаете, какая, потихоньку, разворачивается жестокая борьба в прихожих спальни Мао и на задворках «Запретного города». Мы подготовили сотню с лишним отроков для помощи Дэну. Через месяц мы ждём и Руса в Пекине. Вы же знаете, что иностранцам любого ранга очень трудно попасть в Поднебесную.

— Да. Кроме кремлёвских агентов.

— Несомненно. Половина мест в гостиницах занято людьми из СССР. А вторая половина, думаю, вы догадываетесь.

— Раз вы так спрашиваете, то скорее всего — людьми жены Мао, Цзян Цин.

— Да.

— Дэну будет очень нелегко.

— Он это понимает.

— Наверное, мы здесь с Советами на одной платформе.

— Вполне.

— Я попробую через пару недель объявиться в Пекине. Вы там сможете быть?

— Смогу. Для нас особых преград нет. Тем более, что Чан всегда нам сделает соответствующие пропуска.

— Он и нам сделает. Но нам нужно много. Если наших некоторых людей оформлять как тибетцев: есть шанс?

— Думаю, что да. Тибетцы отличаются от самих китайцев. В Тибете много европейцев уже пятыми поколениями живут.

— А какие ещё провинции можно использовать?

— Те, которые рядом с границей СССР. Там двести и более лет разного рода европейцы живут.

— Это идея.

— Тем более, что многие вживлены в приграничные районы, как спящие шпионы — спящие до поры до времени.

Эксперт догадливо рассмеялся.

— Попробуй таких выяви. У них и дети уже чистокровные китайцы.

— Несомненно. И информированы они не хуже нас.

— Это точно.

— В Шанхае много европейцев. Там они уже второй век живут.

— Надо поднять бумаги. Мысль хорошая.

МакКинрой неожиданно встрепенулся.

— Уважаемый настоятель, прекращаем. А то мы с вами сильно разговорились. Вану это не понравится.

— Да, да. Всего хорошего, генерал. До встречи.

— До встречи.

Глава десятая

Бешенство разума. Красный дракон Мао

«Я — вождь земных царей, я царь Ассаргадон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.

Сидона я ниспровёрг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала, как закон,

Элам читал судьбу в моём едином взоре,

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Надпись царя из династии

Аргонидов в переложении.»

Валерия Брюсова.

Сегодня Председатель великой страны не вкушал мозги маленьких обезьянок и не торопился вкушать женское грудное молоко молоденьких мамочек. Вечность молодости не получалась. Вечность здоровья, тоже. В чём-то, самом главном, природа не доработала для великих и величайших. У крышки гроба, почему-то, все не только равны, но и жалки. Жаль. Очень жаль.

Старый, больной и дряхлый, но ещё великий и ужасный, для большой страны, Мао сидел на диване под клетчатым пледом, ёжился от проникающего озноба. Взгляд у него был притухшим, но по-прежнему, узким и злым. Племянник, незаметный и незаменимый, министр-советник, настороженно сидел напротив и чутко ловил глухие слова мудрого и всесильного дяди.

Неподвижное лицо Председателя серело и бледнело от внутренних болей организма. Он медленно, шаркающее, выдавливал из себя внутренние обиды собственных болячек.

— Что-то мне всё хуже. Что-то плохо и хуже. Жить, даже не охота от болячек внутри. Готовы, эти тибетские старики, меня лечить, оживлять: или не готовы?

— Наши официальные доктора не спешат, советуют тщательнее изучить их методы, возможности.

— Они, что, тупые? Полгода изучают. Всю жизнь работают по специальности, практикуют, людей режут миллионами, а толку? Где прогресс в науке? Зачем наши доктора тогда, хватит иностранных, они умнее. За деньги, но совестливее, эффективнее.

Гномик умно пожал плечами, кивнул головой.

— Дядя, но по вас не скажешь, что вы при смерти.

— Если б ты знал, как это мне даётся. Пока не подох, надо думать о стране. Этим, наверное, и живу. Цель и есть сама жизнь.

— И вы один с такой великой целью.

— А её хотят от меня отнять. Сволочи. Ублюдки. Всё, что я великого строил, присвоить себе. Политические негодяи.

— И исторические, тоже.

— Верно мыслишь. Я всегда верил тебе.

И великий Кормчий, зло и с душевным пафосом советского агитатора, мощно давил на дрожащую в комнате спёртую атмосферу подозрительности и страха.

— Что-то эти черти от меня важное скрывают? Мне бы не было так всё хуже и хуже. Следи тщательней за моим личным доктором Ли Чжисуем.

— Не может быть, дядя. За каждым доктором, лично, постоянно следим. И за стариками, за каждым следят наши опытные, преданные революции, агенты.

— Толку. Толку. Может, кого-нибудь из них, пора пристрелить?

— Надо подумать. Найти в ближайшем роду каких-нибудь предков подозрительных.

— А стариков, тибетцев?

— Какой смысл? — Небрежно брякнул племянник. — Им всем за сто. Для них день или год не играет той роли, как для обывателя.

Мао медленно привалился на подушку после минутного неожиданного напряжения.

— Никому нельзя верить. Никому. Все партийные прохиндеи дружно притихли и терпеливо, очень терпеливо, ждут моей затянувшейся, долгожданной смерти. Скопом. О власти моей каждый козёл сладко мечтает. Подонки. Нет, надо немножко пострелять негодяев. Миллионов двадцать, тридцать. Вон сколько их развелось. Сам не знаю сколько. В стране давно жрать нечего, а они в наглую плодятся, как куры, кролики. Крысы ненасытные. Что за страна? На войну всех гнать надо. На войну. Кто там у нас первый враг?

— Ну, как всегда — злобные Советы, нахальная Америка, тупой Запад.

— Погнать пешочком на границу пару миллионов новобранцев с автоматами. Пусть потешатся шумною пальбой из всех видов оружия. Скучно нашему великому, бедному народу. Нет живительного, исторического адреналина. Да и мне скучно. Может я и болею от того, что нет хорошей, большой, агитационной, народной войны с врагами. А так, хоть встряхнусь душою. Кровь веселей по жилам моим побежит. Будет что народу ладного сказать. Да и недовольных всех на бойню потянем. Пусть дружно воюют за революционные идеалы. Пусть. А то совсем зря живут. Сколько времени нам надо, чтобы перевести армию на военное положение?

— На временное военное положение хватит и трёх дней. А чтобы начать военные действия, нужна скрытная работа полугода.

Мао ехидно оскалился.

— А мы скрытно не можем?

— Трудно. Много москалей живёт у нас вдоль границы. Очень много.

— Интернировать. В лагеря рассажать.

— Все поймут, что к войне готовимся.

— Неважно. Сколько у нас на сегодня танков?

— Десять или двенадцать тысяч.

— Ну, и всех их вперёд, в атаку. Пусть пыль великую поднимут. Как наша боевая конница в прошлые века.

— А горючее? У нас столько ни грузовиков, ни бочек с солярой и мазутом нет, чтобы обеспечить все танки.

— Что за страна, долбанная: ничего нет.

— А снаряды? — Умно и тактично подсказывал племянник, начинающему болезненно бредить, Председателю. — За каждым танком несколько грузовиков с запчастями гнать надо, или два три военных эшелона за одной только дивизией. Да и у нас просто мало толковых, опытных танкистов. А молодые — это горькие трактористы.

— А самолёты? Истребители. Бомбардировщики. — Злобно ухватился за следующую тему Мао.

— Около трёх тысяч. Но половина времён японской оккупации. Старые советские, американские, английские борта. Несколько французских, более новых. Но это ничто в современной долгой войне, на высоких скоростях и при подавляющей огневой мощности.

— А ракеты?

— Работа идёт. Полным ходом. Но нужно время.

— А его нет! Нет! — Истошно крикнул старик и зачесался нервно в животе.

Гномик молча кивнул. Добавлять не имело смысла. Мао подозрительно, болезненно вращал зрачками. Надо было вызывать врача. Но, Председатель остановил рукой.

— Не надо. Я просто так думаю. Мыслю. Так легче.

Старик пусто смотрел по сторонам. Красная драпировка его комнаты, нередко, так давила своим существом на слабеющее сознание Председателя, что иногда, кроме боли в голове и нервах, он более ничего не ощущал и не сознавал.

— Что придумать? Что? Народ не должен чувствовать, ощущать, видеть старение их великого, любимого лидера. Иначе страна завянет, как брошенный цветок под ногами врага. Её затопчут орды иноземцев: страну предадут забвению и разграблению. А потом и порабощению, как при недавней японской оккупации. Древнейшая империя не должна упасть врагам под ноги. Нужен новый мощный рывок вперёд. Нужно новое неожиданное движение. Найди правильную тему. Начинай всенародную пропаганду.

Министр-советник выпрямился, сел. Глаза настолько сузились, что почти закрылись.

— Нужно найти внутреннего врага.

— Кого? Линь Бяо давно почил. Лю Шаоци, тоже. Тэн Дэхуай, также. Генеральный секретарь Чжан, там же.

— А Чэнь Бода где?

— При мне. Секретарём у меня.

— Я, как-то, и не заметил, когда ты его при себе оставил. Всё думал, куда этот тихий мерзавец так ловко исчез? А куда, не понял.

Мао хитро хихикнул

— Потому что тихий. Может Московия помогла?

— Ну не понял я, дядя. Здесь надо подумать. А ваш политический преемник, дядя? Он ещё в силе? Всё же министр Общественной безопасности. А Ваш близкий друг, генерал Чу, его заместитель. Они работают вместе, но взаимности между ними немного.

— Хуа Гофэн? Я, как-то, о нём уже и забыл из-за долгой, пожирающей мою волю, болезни. Надо подумать. Так, так, так. Вызывай из Кан Шэна (Совет безопасности) генерала Чу: поговорим. Вот, как оно, хорошо. Неплохо. Я и взбодрился, и повеселел, даже лучше себя чувствую.

— Я рад дядя, что тебе стало лучше.

— Спасибо. Ступай. Готовься. После смерти Чжоу Эньлая обстановка в стране накаляется, становится неопределённей. Думай больше. Ищи заразу в наших рядах. Ну, будь.

Племянник подобострастно поклонился и быстро исчез за дверью.

Председатель ещё глухо и злобно, некоторое время, покрякал на окружающую среду и надолго притих на широком диване. Взгляд медленно шарил по стенам большой комнаты: и, с движением хитрых, недобрых глаз неторопливо уходило бесшумное время, куда-то за далёкий, туманный горизонт необъятного пространства и невидимого глазу пёстрого цвета радиоволн.

Но всё, в подрагивающем воздухе великой страны, оставалось достаточно напряженно и настороженно. И никто, ничего не знал, и не догадывался, что будет завтра, тем более, после завтра. Народ заговорено бубнил цитатники Мао. Партия зорко следила, чтобы бубнил каждый, бубнили группами, орали толпами, большими толпами, целыми демонстрациями, всем семисотмиллионным народом. Спецотделы бдительно следили, чтобы все орали громко, чётко, с расстановкой и, обязательно, весело.

Никакой показухи. Вживую. Не фальшивить. И только с любовью. С большой партийной любовью к единственному и неповторимому.

Над смертельно больным, не засыпающим, вечно злобным стариком, в высоком небе стоял сплошной гул от раскаленных в великой любви и глубочайшей признательности, раболепно преданных, китайских глоток.

Вот это организация. И именно большевистского толка. И любовь по заказу. И рабство по расписанию.

Для всех и каждого.

Аминь, ничего не подозревающие, господа хорошие.

Всем аминь.

Будьте.

Глава одиннадцатая

Ван

«Если дурак при власти, то народ идиот:

или наоборот».

Всё и всех, лично и правильно, подозревающий начальник охраны «Запретного города» и личный телохранитель Председателя, Ван Дунсин, подозрительно и придирчиво проверял караулы, сам расставлял у дверей проверенных солдат, снова и снова расспрашивал обязанности и права караульного.

— Какие права у часового? — неожиданно и глухо рыкнул он на немолодого уже, сержанта внутренней охраны.

— Часовой лицо неприкосновенное, товарищ полковник.

— Правильно, сержант. Кто тебя может сменить?

— Лицо, приведённое вами.

— Молодец, сержант.

Полковник тяжело хлопнул сержанта по плечу.

— Кому ты ещё подчиняешься?

— Начальнику караула.

— Нет. В «Запретном городе» на посту вы подчиняетесь только мне. Начальнику караула вы подчиняетесь после смены. Ясно!

— Ясно, товарищ полковник!

— Если на вас нападут: ваши действия.

— Уничтожить нападающего!

— Если их несколько?

— Уничтожить всех.

— Если начальник караула внезапно нападает?

— Уничтожить его.

— Если я нападу?

Сержант сначала запнулся, но потом смело выпалил: — и вас тоже я должен уничтожить.

— Молодец. Завтра получишь лычки старшего сержанта.

— Служу китайскому народу!

— Не бойся стрелять врагов. Не бойся. От этого гордость в личном сознании, и важность тебя такая охватывает, что ты чувствуешь себя богом. Полезное чувство для воина-солдата. Иначе солдат не солдат. Тюфяк гражданский. Баба.

Полковник, по-доброму, крепко похлопал сержанта по плечу.

— Здесь ты служишь только великому Председателю. Мне подчиняешься, но служишь ему. Сколько у тебя патронов?

— Тридцать пистолетных и пятьдесят винтовочных.

— Гранаты?

— Четыре штуки.

— Ты знаешь, что в соседних комнатах медитируют очень старые монахи.

— Старые? Нет, товарищ полковник.

— А почему ты так переспросил?

— Проводят здесь каких-то, но не очень старых.

— А сколько б ты дал?

— До вашего вопроса, лет шестьдесят, семьдесят. А сейчас, не больше восьмидесяти.

— Им всем за сто лет.

Сержант от удивления округлил свои узкие глаза.

— Их не трогай. Это древние лекари, ведуны старики. Безобидные, как полевые одуванчики. Они лечат Председателя. Но, присматривай за ними. Если что подозрительное, мне немедленно докладывай.

— Будет сделано, товарищ полковник.

— Особенно вот за таким интересным монахом.

Полковник показал ему фотографию.

— Понял, товарищ полковник.

— Завтра я тебе придам в подчинение пятьдесят солдат, и ты будешь ответственен вот за эти комнаты. И за монахов.

Сержант предано кивнул.

— Будешь теперь получать в пять раз больше.

Часовой чуть не подпрыгнул до потолка от давно желаемой, ожидаемой, приятной неожиданности.

Полковник внимательно посмотрел на сержанта.

— Впереди большие политические и государственные перемены. Будь бдителен.

— Служу китайскому народу!

Полковник хлопнул караульного по плечу и быстро пошёл по светлому, розовому коридору в отдалённую комнату. Там сидели Ван и трое древних, моложавых старцев. Он молча кивнул всем и присел рядом. Не глядя ни на кого, важно, заговорщицки заговорил:

— Уважаемые, скоро появится для аудиенции с хозяином, генерал Чу. После встречи с ним он зайдёт к вам. Какое ваше высокое мнение о дражайшем здоровье главы великой страны?

— Уважаемый товарищ Ван Дунсин, мнение древнего консилиума однозначное, неприятное: не больше шести месяцев проживёт великий глава.

— На сколько это точно?

— На столько, на сколько он протянет от наркотических уколов ваших недобросовестных докторов.

— Вы уверены, что наши доктора действуют во вред Председателю?

— Это нельзя сказать, потому что уровень вашей медицины очень низок. Что может сделать даже добросовестный школьник там, где требуются знания и опыт тысячелетий?

— Подумаем.

— Но, товарищ полковник, всё равно готовьте большой, расписной, с красным крепом, мраморный гроб. Плакальщиц. Траурные знамёна.

— Уважаемый Ван, вот вы взрослый и мудрый человек, вы не чувствуете, что наши политики не знают, что дальше по государственному управлению страны делать? Как жить самому, находящемуся в бедственном положении, забитому народу.

— А при хитром и мудрейшем узурпаторе Мао мы знали, что делать и как жить? Страна ничего не делала, кроме как глобальные глупости, кровавые партийные репрессии, интенсивно готовилась к войне со всеми, да плюс ещё репрессии и террор против всех недовольных в своей стране. И это, у вас, считается великим политическим курсом, мудрым историческим правлением? Или это просто банальная, кровавая, зверская защита режима отдельной личности? Защита подлого рабовладельца от праведного суда народа. Вся государственная пропаганда работает на то, чтобы доказывать рабам, как мы хорошо и правильно жили при великом, историческом, неподражаемом больном параноике, возвышенном дураке, творческом идиоте.

— Но страна при нём не развалилась.

— Какая-то необоснованная, жалкая, словесная чушь, пропагандистская пустышка. Даже при японской оккупации страна не развалилась. С чего это она вдруг развалится только от того, что новые чиновники придут править? Это сами политические бездари вечно прикрываются этой темой, чтобы отстаивать свою абсолютную, но никчемную в истории, рабовладельческую власть. Вспомните всю историю страны: две с половиной тысячи лет самому государству Китай; сколько бездарей правило в тех пыльных веках, потом захват Китая монголами: и что? Где монголы? Никаких следов, вроде бы, самого могущественного государства в истории. Даже столицы нет. Наши политики не только поголовно тупы, но и бездарны в обосновании своих личных, амбициозных целей. А от этого страдает сам народ. Веками. А чиновничья страна, просто сама, никак, не может развалиться усилиями самих чиновников. Не получается никак. Это простому человеку лучше жить без чиновников. А чиновнику всегда лучше работается именно в большой стране. Легче воровать.

И десятки институтов работают над тем, как ловчее, мудрее обманывать народ. А ведь, в любом случае, обмануть можно двадцать, двадцать пять процентов населения, не более, остальных просто прессуют и гнобят, чтобы боялись и в тряпочку молчали. А для молчаливых задумчивых холуёв показывают красивые, дутые цифры преступных, во всём, всенародных выборов. И поэтому, поэтому — задумчиво и медленно тянул чемпион — ничего хорошего, в ближайшие десять лет, народ Китая или другие народности, как и Тибета, не ждёт. Ни при Мао, ни без Мао. Да, и преступники, никогда не были, даже, средними, посредственными правителями. Они думали лично только о себе, лично о своей власти, лично о своей семье, лично о своей дутой, надутой исторической значимости.

— А вот скажите, уважаемый Ван, у Китая есть большое историческое будущее?

— На сегодня нет. Технически мы слабее маленькой Японии, крошечной Голландии, Бельгии. О чём говорить? А что будет через двадцать, тридцать лет, это гадание на свежей кофейной гуще. Мне, чего-то думается, что скорее СССР развалится, чем что-то в Китае переменится. У них пятнадцать, слишком различных по интересам и религии от несторианского Кремля, республик; не говоря об автономных и прочих. Тем более, что радикальное православие и радикальный ислам не объединишь. А репрессии и террор никогда не были объединительным оружием, идейным материалом. А вот Китай однородный на девяносто девять процентов.

— А Дэн Сяопин?

— Если ему дадут возможность что-то сделать и время, чтобы это всё успеть сделать. Он ведь тоже не молод. Всё у нас — пока что пустынные, зыбкие, туманные пески смутного времени непредсказуемого будущего.

Полковник встал, поклонился.

— Я убегаю, уважаемый Ван, приближается генерал Чу. За ним, может, и генерал Чан появиться. Что-то Мао предсмертное, серьёзное, неожиданное замышляет.

Они бесшумно разошлись. Ван с мудрецами ушёл к остальным патриархам. Полковник проверить и лишний раз взбодрить охрану.

Тихий, незаметный, генерал Чу, бледной тенью колыхающего призрака прошёл мимо застывшего полковника, приветствуя его легким взмахом руки. Тот пошёл рядом, показывая часовым, чтобы они отходили на шаг или два в сторону.

Мао вяло приоткрыл глаза, когда лёгкая мелодия звонка подсказала, что в зал входит приглашённый посетитель. Он пальцем показал, чтобы генерал присаживался поближе.

— Ну, мой старинный, верный дружок, ты очень неплохо, для бойца не видимого фронта, выглядишь.

Генерал смотрел на давнего друга и видел на его неподвижном высохшем лице сереющую предсмертную маску.

— Мне уже давно так не думается, брат Председатель.

Мао кисло улыбнулся. Холодный блеск глаз долго мутнел в его отрешённом взоре.

— Не скромничай. Говори проще. Здесь свидетелей нет. Что ты мне можешь предложить, для того, чтобы бурно встряхнуть нацию? Скучно мы живём. Работа не идёт. Воевать не с кем. Враги притихли, как мыши, не выдают себя.

— Почему? Хитрюги Советы, свои атомные, баллистические ракеты везде расставляют вдоль наших границ.

— Как близко?

— Не очень близко, но достаточно опасно для нашей государственной, национальной безопасности.

— А получилось бы как-то захватить какие-нибудь новые секреты ракет молниеносным рейдом наших спецполков?

— Всё у Советов находится в горах, глубоко под землёй. А там почти невозможно что-либо украсть.

— Как и у нас, в Тибете?

— Точно так, дорогой Мао. Горы, климат гор, не позволяют небольшим отрядам долго существовать там. Они просто гибнут в горах.

— А наши ракеты ещё плохи?

— Не просто плохи, а очень плохи.

— Сколько же нам надо времени, чтобы приблизиться по уровню технологий, хотя бы к средним странам?

— Никто не ответит сколько времени. А вот новейшие технологии надо постоянно воровать, как это делал Сталин. И всё время покупать, как это и сейчас делают японцы.

— Но у нас не мало своей хорошей техники имеется. И что? Наши учёные не могут постоянно улучшать, совершенствовать старые танки, самолёты, корабли?

— Всё упирается в новые прорывные технологии, материалы. Химия сейчас важнейшая передовая наука. Она даёт новым материалам важнейшие качества и по прочности, и по лёгкости, и по токопроводности, и по другим важнейшим параметрам.

— Но и вы мне говорили, что у нас больше всех важнейших сырьевых материалов в земле находится.

— Да. Но их нужно ещё достать из земли. А для этого тоже нужны новейшие технологии.

— Заколдованный круг.

— Очень похоже.

— Кто его разорвёт?

— Время.

— А его у нас нет.

Генерал кивнул головой. Но, Председатель тоже покрутил головой и внешне, прямо-таки, заметно взбодрился, оживился.

— У простака Брежнева его тоже немного.

— А что с ним?

— Ну, тебе, шпион, это надо знать лучше меня. По данным наших агентов идёт стабильное ухудшение здоровья. Это даже заметно во время официальных приёмов.

Мао ехидно захихикал.

— А я думал, только у меня стабильное ухудшение здоровья.

— Время никого не щадит. Хотя, что мы знаем о жизни? Только то, что мы видим. Но мы многого не можем объяснить. Оно за гранью нашего понимания.

— Вроде всё так примитивно в жизни и неинтересно в бытии, но объяснить проблематично. Всё упирается в детали.

— Из деталей всё и состоит.

— Вот, почему оно так? Казалось бы, живёшь, живёшь. Никаких проблем со здоровьем. А потом, неожиданно — бац. И понеслось: то то, то это. То там, то сям, болит, ноет, напоминает, угрожает.

— Это напоминание свыше о бренности бытия, напоминание о боге. Мы должны о нём помнить. Болезнь — это напоминание нам о том, что недалёк час встречи с ним.

— Ты для церковной исповеди притащил ко мне свою неуемную голову?

— Исповедь дело личное. Освобождение души от тягот прошлого, вот в чём ответ.

— Ну, ну. Нахал. Я ещё не просил отпущения грехов. Мои исторические добродетели превышают мои грехи.

— Несомненно, брат Мао. Но человеческие души всегда требуют дополнительной внутренней чистоты.

— Умён. Хитёр. Мудр. Такое ощущение, что ты иезуитские колледжи раньше заканчивал.

— С годами, оно само в голове складывается.

— Вот это верней. Но получается, чем больше мудрости, тем больше болезней.

— Не совсем. Монахи Тибета, Индии, Непала, Бутана, да и наши монахи — многим за сто, но болезней в них не видно.

— Почему так?

— У них сохранилась чистота души.

— Можно подумать, что они с детства уже святыми становятся.

— Ну, что-то от этого есть. Не каждый ведь в монахи идёт.

— Ой, читал я и о них: киллеры, убийцы, насильники. Все у них есть.

— Согласен. — Внешне не упорствовал генерал. — Но, такие, не долго живут. Высший Разум всех видит.

— Одновременно?

— Конечно. Он нас создал, он нас и принимает обратно.

— Что-то не по-христиански.

— Ну, бред уголовных государственных преступников, всегда был политическим и историческим бредом для народов и государств.

Мао сел, охая, опёрся на стенку мягкого дивана. Генерал пробовал помочь, но Председатель остановил его рукой.

— Не надо. Я ещё, пока, сам двигаюсь. А вот ты, какой-то, прямо-таки, оппозиционер стал. Ранее, ты так не говорил.

— Перед смертью можно.

— А что мне можно?

— Не знаю. У правителей свои мысли, свои права на историю.

Нас же никто не помянет в письменах: ни плохо, ни хорошо. Нас просто не было. Время было, шло, но нас, как бы, и не было и в то, и в это время. Мы все проходим в истории под сакральным прозвищем «Народ». Вот это виртуальность.

— У вас и ответственности никакой.

Генерал согласно кивнул. Показал глазами на небо.

— Но головы рубят, опять же, тем, кого вроде бы в истории и не было.

Председатель выпрямился, довольно посмеялся определению генерала и, так же, довольно, потёр руки.

— Но, всё же, некоторых из этих отщепенцев, тоже долго помнят.

— Только узкий круг историков.

— Не только. О них ещё и фильмы снимают.

— Жалкое утешение.

— Это ты меня просто успокаиваешь. В истории всё не так. Но ты, давай по делу. Всё же генерал, а не чайник пустотелый какой.

Генерал разложил папку с исписанными листами на столик.

— Первое: опасное приближение американских и советских ракет к нашим границам. Второе: угроза растущей экономической мощи Японии нашим интересам. Тайваня, тоже. Третье: угрожающее военное напряжение на западных границах Тибета. Четвёртое: разработка атомного оружия Индией, Израилем, Пакистаном. Пятое: большое скопление кремлёвских и британских агентов в Афганистане. Начинает бурлить Польша.

Генерал замолчал. Мао через несколько секунд подсказал продолжить следующую тему.

— А по внутренним делам?

— Первое: глубокая технологическая отсталость. Производственная пропасть, ничем не заполненная. Второе: недоедание в провинциях. Третье: усиление диссидентских настроений в обществе. Четвёртое: Гонконг. Макао. Пятое: усиление военной мощи Тайпея (Тайвань). Но, товарищ Председатель — наверное, нам следует, также, как и в Штатах, и в Советах, активнее развернуть космическую программу.

— Согласен. Но ракеты у нас слабые.

— Штаты нам помогут, если мы им сможем помочь раскрыть места расположения ракет на восточно-азиатских Тихоокеанских берегах Советов.

— Так в чём проблема?

— Во времени. Наша диаспора в России работает.

— Молодцы. А что мешает нам кое-где и дезу Советам подсовывать?

— Американцы всё проверят. Они уже с космоса неплохо землю видят. И довольно подробно — до трамваев, машин, сараев.

— Как? — неподражаемо скривился Председатель и заковырялся бамбуковой палочкой в зубах.

— Оптика у них высочайшего класса. Мельчайшие детали улавливает. Они уже делают по детальную карту земли и городов с точностью до домов на улицах, деревьев в лесу, камней в пустынях.

— Так почему же они не видят с космоса работы на земле, в горах. Подвоз ракет. Они же огромные.

— Проверяют себя. Многие работы на земле могут быть обманными. Много карьерных разработок. И сверху, ещё, недостаточно понятно: ракетный объект или сырьевой?

Мао согласно кивнул.

— Да-а. Сколько же у них денег?

— У кого?

— И у России, и у Америки.

— У Советов работа почти бесплатная. Штаты сами доллары печатают и нам продают. Вот вам и деньги. Огромные деньги.

— Хитро и мудро. Чем и отличаются американцы от прочего мира. А что мы можем предложить бурного, хаотичного, бренному миру?

— К сожалению, ничего. Пока мы не поднимем экономику до уровня, хотя бы среднеевропейской страны, мы не представляем интереса для развитого мира. Никому наши рикши и земельный, ржавый металл не нужен. Нужен экономический прорыв, как в Японии.

— А что для этого нужно?

— Экономическая свобода производителя.

— А компартия? А Я?

— Под руководством вашим и партии.

— Как это?

— Пусть крестьянин свободно выращивает на земле растительной продукции столько, сколько сможет продать и сам накормиться со своей землёй.

— А раньше было не так?

— Извольте, брат Мао. Если народ голодает, то отчего?

— Отчего? — Мао потёр подбородок. — Неужели народ голодает? А население отчего так стремительно растёт?

— Это исторически. Травы у нас хватает. Белков в траве практически нет.

— А рис?

— Рис — это злаковые, бобовые. Это не трава. Но, и Риса не хватает государству. Но, нужны, ещё, коровы, свиньи, овцы, козы, куры, утки, морепродукты — нужно всего и очень много.

— Надо издать нужный закон по этому поводу.

— И чем раньше, тем лучше.

Мао позвонил в колокольчик. Вошёл секретарь.

— Чэнь, прикажи завтра подготовить Закон о разрешении свободного сельскохозяйственного производства продукции во всём Китае.

Секретарь поклонился в знак исполнения, но вставил: — А земля, товарищ Председатель?

— Что земля? — Мао непонимающе уставился на секретаря. — На земле пусть и выращивают всё.

— Но у нас закон, что земля принадлежит государству.

— На государственной земле пусть и растят.

— Они и растят: в колхозах, коммунах, общинах, сами по себе.

— Так почему они голодают?

— Не известно, товарищ Председатель.

Мао повернулся неподвижным лицом к незаметному генералу.

— Мне ничего не понятно, выращивают же рис и траву.

— Они не свободны.

— В чём?

— В использовании своей продукции.

— Что-то я снова не понимаю. — Мао привычно, как хищник, оскалился. — На государственной земле растить, а продукцию себе присваивать.

— Не всю. Часть в качестве налога государству.

— А остальную?

— Пусть продают народу.

— Тогда ни я, ни партия не нужны народу.

— Не совсем, общее управление государством необходимо из центра.

— Нужно собрать Малый Совет и всё обдумать. До этого, мы же, как-то, жили.

— Именно, как-то.

— Ты меня раздражаешь. Неужели мы до этого не тот курс указывали и проводили? Всё было по ранее разработанному, обсуждённом и принятом на очередном съезде, партийному плану.

— В том то и дело, что мы жили по планам не нами разработанными, но Кремлём. А у них постоянные планы рассчитанные, чтобы народ всегда и вечно был беден, обманут и холуйственно предан.

— Это я и без тебя знаю. Поголовное рабство — основа коммунистической идеи. Но, сам курс был правильный.

— Да, но сам дьявол в детали прокрался.

— Вот те на. Детали в дьяволе — в земле, в траве, в рисе.

— Именно. И это главное. Сытый народ работает лучше: качественнее, быстрее. Менее склонен к бунтам.

— Что-то я многого в деталях не понимаю, не помню. Или мне об этом, раньше, мало кто говорил. Не настаивал. Что-то вечно и нудно о другом, не существенном, может, и не правильном болтали. Лозунги, прокламации, крики на съездах, музыка, песни. Всем было весело. Рожи толстые. Никто не голодал.

Генерал умно промолчал, а секретарь стоял, как неподвижный истукан с острова Пасхи.

Мао снова откинулся на подушки.

— СССР также живёт.

— Да. И поэтому тоже крепко отстаёт от США и Запада. Даже от никчемной и позорной Японии.

— Не понимаю, как это они что-то новое придумывают?

— Да, интересно. Вот сейчас наши агенты в Америке и Англии собирают информацию на какие-то счётные машины — компьютеры их называют. Внешне, чушь какая-то. Огромные шкафы, с какими-то детальками, с целый дом. Радуются. Продают друг другу. Премии раздают. Какая с них польза? Десять человек больше сделают, чем эта жестянка с лампочками. Да и наши специалисты не видят в них никакого будущего. Как они такую аппаратуру на самолёт поставят? На большие корабли, это ещё, как-то, и можно. А на ракеты? А они всё это в секрете держат. То ли промышленная деза, то ли чёрт что ещё? Не понимаю. Вот выписал их технические словечки: аноды, катоды, термокатоды, пальчиковые лампы, полупроводники, диоды, транзисторы. Не понять. Но, если вспомнить ранние самолёты, первые железные корабли — такие же, монстры из страшных снов. А прошло время: и на тебе — летают, стреляют, космос уже аппаратами занят. Рации, радары, телефоны — уму не постижимо. Нашему.

— Надо, чтобы наши учёные всё это постигли.

— Да, индусы, японцы посылают своих студентов в Штаты, Англию, Францию. Те приезжают оттуда, понимают, учёными становятся. Надо своих студентов посылать туда.

— Посылайте! Кто мешает?

— Надо решать на уровне правительства.

— Решим. Без проблем.

У Мао вдруг неожиданно и резко закатились глаза вверх, он тяжело и прерывисто задышал, хватаясь в области живота и сердца.

Генерал нажал кнопку, в комнату вошли трое врачей во главе с Ли Чжисуем, и личный телохранитель Ван Дунсин. Врачи начали производить расслабляющий массаж и одновременно укрепляющий укол. Контрразведчик резко выговорил глуховатым голосом: — Он должен жить. — Показал пальцем Вану: — Следи, пожалуйста, уважаемый Дунсин. — Секретарю показал выйти из комнаты. Сам, тоже, быстро вышел следом.

В коридоре начальнику общей охраны дворца.

— Товарищ полковник, полная караульная готовность ко всему. Посты удвоить, менять каждый час. Как монахи?

— Ожидают.

— Наверное, они больше не понадобятся. Председатель очень слаб.

— Они своё дело успели сделать?

— Может быть. Но, совсем не надо, чтобы о них знали лишние лица. Ван, главный монах, пусть тихо и незаметно, завтра, в любое время суток, исчезает из запретного города.

— А как это?

— Он знает. Его люди уже в столице.

Полковник дальше уже не задавал лишние вопросы, видя, как генерал нетерпеливо топал к дальнему выходу. Он поклонился вслед и пошёл усиливать посты и производить обход часовых. Его невдалеке ожидал майор Тан.

«Слепой идёт, не зная дроги.

Глухой всё слышит чей-то звон.

А коммунисты, знай — фашисты,

Дурманом подлым травят род».

Разбоев С.

— Майор, генерал дал отбой всем. Завтра, как-то, должен исчезнуть из дворца монах Ван. Интересно, как он это сделает?

— Думаю или усыпит охрану, или какими-нибудь магическими действиями отвлекут, или ещё что-то хитрое придумают.

— А мы?

— А мы просто не почувствуем время. Нас, скорее всего, отвлекут.

— Правильно, майор. И отвлечёт нас, скорее всего, хитрый генерал Чан.

— А кому ещё? Мы больше никому не подчиняемся.

— Верно. А как нам его отвлечь?

Майор засмеялся.

— Он пошлёт нас подальше.

Полковник тоже заулыбался.

— Интересно, куда?

— Присутствовать при кончине Председателя.

— Ещё рано.

— Но нам придётся с врачами фиксировать время и информировать верхушку партии.

— Это твоя работа, а куда меня пошлют?

— С генералом Чу ходить.

— Точно. Кто у тебя из капитанов свободен?

— Да любого можно выделить. Это мы уже сами решаем.

— Хорошо, найди толкового и преданного. Дай ему людей, продумай, как может монах Ван улететь из дворца? Меня любопытство обуревает.

— А как наша канализация?

— Вот-вот, и это проверь. А я за атмосферой прослежу.

Но всё оказалось гораздо прозаичней и не интересно. Монах Ван вышел вместе с генералом Чаном в форме полковника служб связи. Никто не знал, как Ван вошёл в запретный город. В принципе, никто не знал, как он и вышел. Знали только два генерала. Догадайтесь — кто?

Но в самом Пекине было много разных спецслужб при высоких и влиятельных особах, и расслабляться монахам, и сторонникам Дэн Сяопина было никак нельзя.

Чемпиона монаха Вана встретили члены «Белого Лотоса» в большом старинном доме, где с давних пор находились запутанные подвальные ходы, имеющие выходы в соседних кварталах. А Рус, с командой, слонялся рядом или у американского, или кремлёвского посольства. Опасной работы хватало. Полиция-милиция, многочисленные сексоты, бегали по улицам и дворам; и, очень, как-то, нагло и назойливо смотрели каждому в глаза: и, как бы, выпрашивали, чтобы прохожие признались в подготовке чего-то антигосударственного, плохого, нехорошего. Многие ждали и жаждали крови. Вот только чьей крови?

«Живой ты родине не нужен.

Не нужен ей и с головой.

Ты нужен только для работы

Холопской, рабской и тупой».

Разбоев С.

Не думал отдыхать, почивать на прошлом и коварный племянник Мао — министр без портфеля, главный советник Председателя: хитрый, осторожный, но политически, подковёрно, подленький и опасный для всех.

Он в тайне, долго и упорно, думал: а почему бы и нет. Почему бы ему не попробовать влезть на золотой стул Председателя. Но, его возраст давал мало шансов утвердить свою возможность и скрытные намерения. Второе: у него не было практически никого близкого в политических кругах партии. Раньше он всех презирал, считал кандидатами на позорную ликвидацию. Его умелыми подковёрными интригами и, конечно, продуманными советами третьей супруги председателя, мадам Мао, были изгнаны или уничтожены многие виднейшие лица при самом Председателе. Они были может и не так умны и мудры, как следовало государственным деятелям, но он сам просто был хитрее, подлее, коварнее и быстрее. И он был в тени, умел всегда молчать на малых Советах, где практически и решались главные направления государственного курса. О нём никто ничего не знал, кроме самого Председателя и мадам Мао. Это высокий уровень диктаторского, рабовладельческого режима. Высочайший.

Но, ОН, он на последнем пороге, на прямой финишной доске к диктаторскому посту. На последней. Но, сердечко шумно дрожит, часто пошаливает. Тяжел ты, кровавый топор диктатора. Ох, тяжёл. Он постоянно рвёт душу. Честному, порядочному человеку не сдюжить. Здесь должен присутствовать демоническая сволочь. Чёртова сволочь. Поганая сволочь. Не человек. Выродок. Ублюдок. Мутант. Почему в истории, только незаконнорожденные байстрюки и оказывались историческими, и антинародными, звериными, кровавыми сволочами. Гордый, честный, порядочный, никогда не пойдёт против совести, чести, суда, народного мнения. Сволочь пойдёт. Всякая. Ей мнение истории, народа, в отхожий ящик. Она же, ведь, — ОНА, Натуральная, непридуманная сволочь. От бога. Самого бога. Другие просто козлы, нелюди, слабаки. О чести думают. О совести. Дома сиди, совестливый козёл. И думай там о своей совести и чести. Мусор истории. Романтики и фантазёры. Да ты, даже, для падшей бабы никто. А в истории? Смех. Такой не потянет и баранами руководить. Плётка, пистолет, кандалы, концлагерь, канавы и овраги для тех, кто звериных слов не понимает. Что о них говорить? Не мясо — порченное сало ИСТОРИИ. Сгнившее сало. Протухшее.

Нет диктатора — нет страны. Кто будет помнить и изучать историю страны, где ничего страшного не происходило? Неинтересно. Даже, детям в школе. Война. Всё время война. Расстрелы. Сплошные, плановые расстрелы. Вот это помнят. Вавилон, Египет, Рим, Византия, Московия: всё время вели завоевательные войны. Без этого и Московии, может быть, сейчас и не было бы. Был бы миллиард с лишним татар, мордовцев и прочих сто двадцать племён и народностей. Ну и что? Жрали бы разные толстяки мясо и травы. Где движение, интерес к жизни? Страсть к жизни. Всё скукота. Болото. Кто знает скучный Непал, Бирму, Таиланд? Да и ту же огромную Индию знают только потому, что её территорию разделили по религиозному признаку, и что сейчас идёт постоянная возня за Джамму и Кашмир. На этом и Пакистан имеет национальную идею объединения. Без этого никак. Активные террористы немножко подмазывают постный хлеб обывательской жизни кровавыми красками желания и страдания. Кто бы знал Гитлера, Сталина, без Второй Мировой войны. Никто. А Хрущёва без полёта Гагарина? Кому интересен коротышка с кухонным голосом сварливой бабы? Который строит из себя умнее всех на Земле. Даже, покрытых исторической пылью и вековыми песками Хеопса, Сети-1, Рамзеса, Тутанхамона, ту же Клеопатру и прочих фараонов песчаного Египта знают: потому, что они вели длительные завоевательные войны. О-о, сам племянничек знал историю хорошо. Не просто хорошо, а очень хорошо. Это кандидаты и доктора знают только узкий кусочек исторических годов и то, только по маленькой теме. А он знает хорошо всю историю, и всех стран. Крупных, конечно. Офф коосс, господа. А сейчас? Как сейчас? Что можно предпринять, чтобы глобально тряхнуть народы? Кого тряхнуть?

Кого спровоцировать?

Старого врага: Японию. Но как? За оккупацию тридцатых, сороковых годов нужно. Но как? За неё вступятся Штаты, Европа. С Индией — долгая, затяжная дурацкая война. Бессмысленная. Хотя: какая война осмысленная? С маленькими странами воевать — себя не уважать. А не воевать — себя не знать. Нужен союзник. Жена Председателя никогда не любила племянника Мао. Она догадывалась о роли министра. Её это постоянно бесило. Часть своей родственной любви и привязанности Председатель тратил не на её, а на гнома племянника. Она немедленно уберёт его, если дорвётся до власти. А вот с Дэном министр-советник может договориться. Дэн не глупый, не проявляет чванства и глупых амбиций. Осторожный. Никого не отталкивает. Убрав жену Председателя, мадам Мао, потом можно и самого Дэна убрать. Нужно с министром Общественной безопасности Хуа Гофэном встретиться, поговорить. Но он вечно молчаливая фигура. Очень по характеру близок к Андропову в Кремле. Но он тоже, справедливо, опасается министра-советника и на близкий контакт не пойдёт. Всё же, скорее всего, он и решит, кто будет при власти после дяди. Ван Дунсин, телохранитель дяди, слишком непредсказуемая и страшная фигура. Сейчас с ним нет смысла встречаться, а после смерти, тем более. Но как решиться и не ошибиться, с кем объединиться? Генерал Чу, главный заместитель Хуа, фигура в политике ни какая. С мадам Цзяо Цин, то же, ни каких отношений. Сам Хуа, как-то особняком был в правительстве и в военном Совете. Он, более, нейтральная фигура среди всех. Но, и самая не предсказуемая. Старые кадры ликвидированы. Министр обороны, Е Цзяньин, хитёр и молчалив. Не хочет повторить ошибок Линь Бяо. Ван Хунвэнь, заместитель Мао, организатор Хунвейбинов и народного ополчения, куратор силовых структур: при живом дяде он ничего не скажет и ни с кем объединяться не будет. Что делать? Что делать?

Думая своё и о себе, министр без портфеля непривычно кривлялся, ежился. Брови то сжимались к переносице, то раздвигались в сторону маленьких остреньких ушей. Губы рисовали такие кривые линии, что непонятно было — он или думал о чём-то вполне серьёзном, или, как шут-клоун весело растрясывал смехом публику в кочующем цирке. Маленькие ручки нервно дёргали подлокотники большущего кресла. А грамотная мысль всё не шла. Или мозгов правильных мало, или подлой фантазии маловато. Наверное, кого-то надо брать в боевые союзники, как Сталин в своё время ангажировал друга Гитлера. Но у Китая никогда не было ни друзей, ни союзников. Как это так получилось? Сама по себе, огромная страна, с преогромнейшим населением, да ещё постоянно растущим, не нуждалась в сочувствии каких-то там, просто карликовых, недоростков республик.

А может взяться за преступность в стране? Организованную преступность. Коррупцию. Организованную в партии, в ЦК коррупцию. Это стоит большой политической игры. Под эту идею можно всех личных врагов извести. Народ поднять против скаредных и корыстных чиновников.

Министр довольно поморщился. Это лучше. Пора встречаться с прокурорами, судьями. Нужна полная статистика по этим темам. Но, есть ли она? Для глупого, порабощённого народа, всё это тщательно скрывалось. Если сейчас поднять безграмотно пену пропаганды, то народ может не понять и поднять антипартийное восстание. Наверное, стоит, да и пора спровоцировать супругу Председателя на выдвижение в первые лица. Она купится. Ей всё надо. Она всего хочет. Хочет быстро, сейчас. Многим влиятельным лицам в партии Китая это очень не понравится. Пора встретиться с Дэном. Он должен поддержать. Надо разыграть с ним начальную политическую фракцию против мадам Мао. А если он откажется? Или будет отнекиваться? Тянуть время. Он всегда очень осторожен. И лишнего слова не скажет.

Министр кисло, недовольно поморщился.

А может самому сидеть, выжидать? Но, что ты высидишь в семьдесят девять лет? Только болезни и старчество. Глупые мысли всё чаще одолевают тебя. Желание власти отгоняет грустные мысли. И это хорошо. В кого вцепиться? В кого?

Самонадеянный, но осторожный министр, незаметно для себя, быстро и крепко заснул. Громко, свистяще захрапел. Золотой стул великого Председателя, в сизой дымке, долго и сладко снился ему. И ему было хорошо. Пусть другие грызутся за власть. Он ещё поживёт. У него нет своей команды. Ему не о чем думать. Он политический статист. Ни жена Председателя, ни Дэн, никогда не возьмут его к себе. Он для них скрытый враг. Нужно готовить себе отход на третьи или четвёртые позиции и затихариться. Так лучше. Не грызи свою судьбу, не имея острых клыков. Пиши долгие, слёзные мемуары, скрытный горе политик. Твоё время уходит. Со смертью дяди он становится политическим пенсионером или трупом, как любят язвить журналисты. Ну и сволочи. До всего им есть дело. Трупом. Сами они трупы. Никчемные шуты, писаришки.

Министр медленно уходил в долгую сонную дремоту. Неописуемое внутреннее счастье в тихой дрёме; когда ты просто уходишь в космическую нирвану и нежно балдеешь от глубокого состояния нирванного блаженства. Нега. Пусть дураки бьются за власть, а мы лучше со стороны посмотрим. Так спокойнее. Это тоже политика. Тихая, незаметная, безобидная политика.

Сон — это наша лучшая часть скрытой, скромной жизни граждан земли.

Глава двенадцатая

Холод разума

«Короля играет свита,

Кровавых диктаторов — ХОЛУИ.

Нас ведёт общество.

Личность — обстоятельства.

В наше время политик говорит правду

только тогда, когда называет лжецом

другого политика».

Альфред Ньюмен.

Человеческий разум подозрительно странен, и очень. Для жизни странен своей постоянной необъяснимой критичностью к себе. Странен высокомерным снисхождением к прошлому. Особенно детства. Вроде, и можно принимать на веру всё, что имеется в реальной жизни.

Но. Но. Но.

Что-то поднимает нас выше прошлого, выше обыденного. Даже постоянную, ожидаемую будущность своей непредсказуемой ненужной смерти, принимаем, как вселенско, загадано заказанный, уже прошедший этап нашего понимания бытия и бренной жизни. Смерть своя, своим разумом, принимается, как виртуально прошедшее будущее. Но, которое когда-то там, в будущем, должно произойти по прихоти, какого-то там, хорошо известного всем, БОГА.

Вот как.

Это заказанное для ума, будущее с пониманием того, что обязательно произойдёт страшное, неизбежное в неопределённом настоящем будущем.

Не от этого ли такой большой процент постоянного количества самоубийств среди людей? Что тут скажешь, все хотят жить. Но почему, определённая часть людей решает лишать себя жизни? Не жажда ли это реально прочувствовать свою смерть в ожидании, наяву. Реальное ожидание, желание своей смерти при уме и полном здравии.

Наука ещё не дала общественности определённого ответа.

Очень возможно, что эта фатальность разума и даёт направление некоторой части человеческого общества чувствовать себя выше времени и обстоятельств. Меньше бояться смерти, а в некоторых случаях и презирать её. Да мы смертны, но мы ещё пока живём. Живём неплохо, немало. Это их высокомерное кредо, правило видение жизни и её двигатель. А пока жив, борись. Чего бы тебе это ни стоило. И это явно и подленько проявляется в наглости, сволочизме той части общества, которая считает себя великой чиновничьей, неприкасаемой элитой.

Для достижения своих корыстных целей и желаний, они нагло обманывают общество, гонят миллионы людей на войны, прикрываясь общепринятыми фразами о любви к родине, патриотизме, об опасности врага-соседа, об опасности и предательстве всех, кто находится на пути их целей к благополучию и верховенству.

Но, и пытливость мозга, поиск нового, неожиданного, творчество личности, ведёт к новым трудностям: и преодоление их, тоже постоянная, составная часть личного счастья человека.

И это, тоже хорошо. Удовлетворение самим собой. Наука уважать себя — сильная вещь. Не каждому это дано. Холуи, вроде, недалёкие люди. Но уважать себя они умеют. И не дай бог обидеть их. Изживут тебя со свету. Но, пресмыкаться и ползать перед выше стоящим — это они ещё более умеют. Это у них в генах. Так урождены они. Всех гордых и умных под корень могилы. Остаются при власти холуи и подонки, мерзавцы и ублюдки. Они заставляют запуганный народ работать. Работать для власти, то бишь для полноценных высокопоставленных холуёв и, ещё пока, не поставленных номенклатурных холуёв. Это принцип жизни современного чиновничье-рабовладельческого государства. Современного.

Кто это придумал? И огнём, и мечом внёс в современную жизнь — конечно, античеловечный, кровавый большевизм. Кто продолжает сие надругательство над народами и историей — античеловечные рабовладельцы-коммунисты. Всех мастей и окрасок. Как живут сегодня эти рабовладельческие государства — мы знаем. Примеры — СССР, страны СЭВ, Куба, Северная Корея, Кампучия (Камбоджа), тот же Китай, Ливия с лидером революции без поста и стула: просто лидер революции и всё. Египет. Ирак. И другие диктаторские и сохранившиеся королевские страны. Странно всё это. Но везде к диктаторской власти их приводили кровавые коммунисты. А где главные коммунисты? В Кремле. Вот и весь сказ, вся догадка. И сам, земной Разум не желает принимать всё это, как правильную историческую данность. Это завуалированное словами и пропагандой рабовладение над народами. Поэтому, всегда будут расти в обществе здоровые силы, которые будут стремиться уничтожить это чиновничье рабство.

Коммунистический Китай последних трёх десятилетий превратился в натуральное чиновничье-холуйское государство: в чём умело и кроваво догнал СССР, Северную Корею, Кубу. Но в нём, постоянно появлялись силы, сопротивляющиеся всеобщей холусоциализации страны. Сплошная нищета государства, полная техническая и технологическая отсталость по отношению к развитым странам, изоляция от соседей — что ещё надо стране, чтобы позорно зябнуть в наше современное время. Зато, оружие, патроны на каждого. Цитатник Мао — на каждого.

Рабы — вперёд к победе всеобщего коммунистического рабства.

Это — по-нашему — по Советскому.

Ради рабства народа и политического благополучия Сталина, его холуи и подхолуйники морили подневольные народы голодом, гнали на войны и расстрелы миллионы скромных, без амбициозных людей, желающих только одного — чтобы не было войны. Но, преступники-диктаторы без войны жить не могут. Без войны преступник-диктатор не удержит власти. Без внешнего, внутреннего врага он становится гражданин никто и звать его никак. А вот с войною — ого-го. Только ляпни что. Законы военного времени таковы, что позволяют расстреливать без суда и следствия любого и каждого. Толпою, скопом, отрядом — как хочешь, так и стреляй, расстреливай. Чем больше, тем лучше. После войны должны остаться только рабы, холуи высшего света и подхолуйники чиновники. Таково строение государства рабов. И никак иначе. Всё остальное, пропаганда для обмана, тех же, скромных, работяг рабов — от бедного учителя с потёртым двадцатилетним пиджачком, до оборванного колхозника или пропитанного мазутой и маслом промышленного рабочего.

Се ля ви — такова жизнь рабовладельческого государства. А коммунистические режимы все — репрессивно-террористическо-рабовладельческие.

Ничего личного — рабство, как историческая необходимость для полноценной жизни элиты рабовладельцев.

Вот и радуйся нищей жизни, ничего не зная и не понимая в ней.

Таков и коммунистический Китай. Ничего нового.

Не так говоришь — смерть тебе и забвение.

Не так думаешь — смерть тебе и позор на весь род.

Смерть — лучший подарок тебе любимому, родному от любимого и родного, лучшего государства в мире.

Позорная смерть, тоже подарок — но со знаком минус.

Возрадуйся, холоп. Это твоя отмеренная, отсчитанная народным слугой, чиновником-рабовладельцем, роковая доля.

А народ молчит.

Не просто молчит.

Пашет на слуг народа, рабовладельцев и молчит.

А современные рабовладельцы великой страны не могли решить, кому из них быть главным рабовладельцем — генсеком.

Верная, великая жена Великого Кормчего, Цзяо Цин, друг и соратник по партии и идеям, себя считала высоко праведной, первой наследницей самой большой страны. Маленький Дэн Сяопин, которому на это время было семьдесят два года, считал, что он лучше справится с задачей, и хоть как-то, сможет облегчить жизнь и быт китайского раба.

А народ ничего не знал и молчал.

Не знал, да и не мог знать этого и монах-капитан Рус.

Тайны политических верхов его всегда менее всего интересовали. Но долг и слово заставляли его сейчас с группой молодых монахов следить за улицами в столице и прислушиваться к шуму бурлящего на демонстрациях и митингах, заинтригованного болезней Председателя, народа.

Генерал МакКинрой передал капитану Русу, что за генералом Чаном замечено скрытое, наружное наблюдение спецслужб партийной верхушки Мао. Это было не просто опасно. Надо было, как-то искусно спровоцировать агентов на ошибочные действия и нейтрализовать их.

Рус по городу старался не ходить и меньше появляться на улицах. Бледнолицым европейцам опасно было ходить по проспектам столицы или даже по провинциальным городам. Развёртывалась громкая кампания против всего иностранного, тем более, американского. Толпы малолеток бегали и рыскали в поисках жертв. Монаху уже приходилось показывать им мастер-класс в нескольких местах, но опаснее были сами спецслужбы самой Общественной Безопасности. Эти имели право стрелять. Приходилось продуманно изощряться в оперативном разнообразии и стараться быть невидимым и неслышным.

А вот во дворе, у дома генерала Чана, постоянно находились топтуны-агенты. Но, не это было главным. Генерала просто могли убить. И тогда прощай удобная связь со столицей и контрразведкой. Такого, второго информированного и полезного лица уже не найти. Для монахов генерал Чан — это весь Китай. Для американца МакКинроя надёжная связь с самой службой Общественной Безопасности — «Кан Шэн» и с другими нужными спецслужбами.

Вечер. Быстро темнело. Длиной, ползущей тенью змеи, медленно показалась машина генерала во въезде во двор. Человек тридцать малолеток, беспричинно шляющихся по близости, провокационно, с шумом, размахивая флажками, бросились к машине. Один из них неожиданно упал и закатился под колёса. Истошные крики, гам, нервная шумиха, истеричные вопли. Со стороны было заметно, показная истерика подонков с продуманной жертвенной аварией. Толпа начала яростно стучать по капоту и раскачивать автомобиль, призывая к наказанию пассажиров. Рус показал сигнал рукой — четверо молодых монахов, во главе с Минном, втесались в толпу и начали невидимыми со стороны, жёсткими и неожиданными движениями наносить пальцами глубокие удары по рёбрам, почкам, печени налётчиков. Несколько секунд и половина толпы, уже каталась по земле, истошно стеная и корчась от боли. Весёлый Мин умудрялся сначала всадить свои стальные пальцы глубоко в почки, а потом хватал за шмотки орущего от резкой боли неудачника и откидывал его далеко в сторону. Со стороны смотрелось, будто часть людей просто освобождали пространство для проезда машин. Рус стоял недалеко от свалки в соседнем подъезде, наблюдая и за ходом драки, и вокруг за обстановкой во дворе. У других подъездов и рядом, начали собираться любопытные прохожие и местные зеваки. Но, скоро из подъезда генерала Чана вышли четверо подозрительных в тёмных пиджаках и двинулись в сторону потасовки. Капитан снова подал сигнал. Ещё двое его монахов быстро двинулись наперерез четверым. Во дворе стояла общая крикливая шумиха и никто не обратил внимания на неожиданные, ударные движения двоих. Четверо, неудачливо смелых, в пиджачках, скоро тоже уже корчились в спазмах от боли. Около самой, причинной в деле, машины, монахов уже не было. Сам генеральский автомобиль быстро ретировался из двора и исчез. Следом появились цветные машины милиции. Двое монахов тоже растворились в толпе, а неожиданно побитые агенты внутренних служб, только со злостью озирались по сторонам. Рус скрылся в подъезде, где стоял и наблюдал за происходящим. Поднялся на третий этаж и вошёл в квартиру. Там молодые монахи стояли с короткими автоматами, готовые к бою.

— В чём дело? — удивился Рус.

— На ближайших улицах появились грузовики с солдатами.

Это, уже, было очень опасно. Никто не ожидал такой быстрой и мощной поддержки спецслужб от армии. Значит, за генералом Чаном не просто следили и готовили провокации, но готовились предать его или смерти, или публичной казни, как это часто практиковалась в коммунистическом Китае. Неизвестно было, это или просто акция устрашения или солдаты начнут прочёсывать кварталы дом за домом. Рус быстро передал по рации, чтобы остальные группы немедленно исчезали из домов злополучного двора. Самим тоже пора было уходить по одному. Автоматы были спрятаны под пол, и монахи ушли, оставив на двери печати прокурорского надзора. Рус остался внутри квартиры. Ему показываться на глаза спецслужбам было просто нельзя. Как говорят, не тот фэйс.

Но, прокурорские печати не помогли. Солдаты прочесывали все квартиры. И дверь тайного убежища, так же была шумно выбита, как и другие. Несколько молодых вояк ввалились внутрь. Рус был на балконе за старым шкафом. Когда худое лицо молоденького бойца любопытно сунулось за шкаф — короткий резкий удар по голове оглушил и свалил наземь аккуратного исполнителя приказов свыше. Надо было мгновенно принять решение, что делать дальше? Как случившееся превратить в незадачливый, несчастный случай. Рус не сильно ударил имевшимся увесистым, деревянным брусом на балконе, по голове лежащего солдата и расположил того, не удачно упавшим от удара. Винтовку под ним. Сам спрятался снова за шкаф. Приготовил пистолет. Другой боец, шнырявший в соседней комнате, прибежал на балкон, увидел упавшего сослуживца, начал подленько смеяться над его неказистой позой падения. Прибежал третий. Расшевелили, привели в чувство упавшего товарища, и, продолжая смеяться, потащили на лестничную площадку. Дверь захлопнули.

Беспечность исполнителей — это спасение для многих агентов и наших героев.

Через час, когда шумные армейские салаги покинули двор, Рус по рации вышел на сэра МакКинроя. Выслушав капитана, генерал посоветовал ему на время залечь на дно, не показываться в городе. Все оперативные мероприятия передать Мину с группой.

— Капитан, я встречусь со сторонниками Малыша. Понятно, что столичная красавица перешла в наступление. Надо их предупредить. Через два дня я тебе перерадирую. С твоими отцами поговорю. Ты спрячься. Не открывайся. Узнаю обстановку, сам тебя поставлю в известность. Впереди предстоят сложные, неопределённые дни.

МакКинрой, после разговора с Русом, сразу позвонил генералу Чу.

— Здравствуйте, генерал.

— Приветствую вас, сэр.

— Ваш подчинённый ещё не появился пред вами?

— Пока, ещё нет.

— Наш воспитанник отбил нападение распущенной молодёжи на вашего человека. Наверное, и вам нужно предпринять необходимые меры защиты.

— Спасибо, сэр. Я догадываюсь, откуда исходит угроза. Сейчас представляю, что надо предпринять. Я вам перезвоню. Ещё раз спасибо, перехожу к действиям.

— Удачи вам, генерал.

— И вам, сэр.

Генерал-отшельник, очень тонко знал все подводные камни китайской столицы. И поэтому его чёрный автомобиль быстро выехал из резиденции тайной конторы. Через час он встретился с Дэн Сяопином за городом в его конспиративной квартире. В отдельной маленькой комнате генерал, строго глядя на Малыша, чувствительно выговаривал:

— Уважаемый Дэн, Тётка смело перешла в наступление. Странно, но почему-то начала она с нас. Первым подвергся нападению генерал Чан. Монахи сумели отбить провокационное нападение новоявленных хунвейбинов. Второй удар, вероятно, будет по мне. Американец предупредил меня. Штаты на нашей стороне и готовы помочь нам всеми имеющимися средствами. Что нам сейчас предпринимать?

Дэн не торопился с ответом. Покачав головой, упершись в подлокотники кресла, медленно заговорил.

— Наверное, мы слишком необоснованно осторожничаем и поэтому запаздываем. Неправильно медлим. Хотя, мадам ближе к Мао, и нам, лучше медлить, чем спешить. Не ожидал я от неё такой наглости и прыти. Но она не понимает, что ЦК партии, верхи провинций и народ, в основном, против неё. Пусть Мао слаб, но он ещё жив. Как она осмелилась? Кто-то третий, я предполагаю, скрытно в игре участвует. Кремль нейтрален. Штаты на нашей стороне. Запад тоже. Кто же третий?

Генерал, внимательно глядя мимо Дэна, ответил на вопрос вопросом.

— Уважаемый Дэн, а вы знакомы, знаете родного племянника Председателя?

Малыш, вроде не удивлённо, но с дипломатическим интересом говорил: — Даже не знаю, что сказать. Вроде о Председателе и его семье всё известно, но о племянниках не слышал.

Генерал с оперативным нажимом, пояснял:

— При самом Председателе он всегда был советником и достаточно скрытным, опасным интриганом в Политбюро и ЦК. Его тайными и хитрыми стараниями ушли в небытие многие известные и влиятельные товарищи по Партии. Здесь он часто действовал заодно с мадам Мао.

— А где он сейчас находится?

— Его личную квартиру мы знаем. Но их может быть, наверняка, несколько. Но, главная, в Запретном городе. При Мао он почти всегда находится.

— Возможно организовать с ним встречу?

— Я подозреваю, что нападение на Чана, может быть и его кровавых рук делом. Но с вами он, наверняка, готов встретиться. На сегодня этот опасный племянник не знает к кому примкнуть. Когда Мао отойдёт в мир иной, он никому будет не нужен — ни как политик, ни как советник. Кроме подлости, он ни на что не способен. А амбиций у него выше головы. При нём имеются неформальные спецотряды для спецопераций. В настоящий период он достаточно влиятельная и опасная фигура. Не лишено смысла ему многое пообещать, а потом сами решите, что с ним делать.

Дэн мягко улыбнулся и ещё мягче спросил: — А сами, что потом желаете делать?

— Мне семьдесят шесть лет. Пора на пенсию. Но, полезным советником могу быть ещё достаточно долго.

— Отлично, товарищ Чу. Значит, организуйте на завтра вечером встречу с ним и безопасность переговоров. Вам самим на время тоже необходимо исчезнуть из города. Мы в ближайшее время поднимаем народ. Следом будет заседание политбюро. Газеты готовы дать информационный удар. Всех сторонников Мадам Мао мы хорошо знаем и скромно назовём «Бандой четырёх». Нам нужны яркие положительные отзывы о нас во всех западных и американских газетах. Мадам надо изолировать от мирового сообщества. Тогда супругу Председателя покинут её же сторонники. Мнение ЦК и Политбюро будет более монолитным и, более, против неё. Но наши верные воинские части должны быть в полной готовности. Надо не допустить, чтобы противостояние в верхах, шумно и злобно перешло в гражданскую войну. Вот тогда всё будет надолго непредсказуемо, кроваво и опасно для всех. Для нас также. Спецслужбы сейчас ничего не решают. Поэтому, всех своих людей отпустите в отпуска, на лечение, в командировки и так далее. Министр обороны против Цзян и это главное для нас.

— Может монахов и моих людей к вам передислоцировать? Пусть будут охраной и курьерами для вас. Тем более, для этой важной встречи.

— Что ж, хорошо, мысль правильная и даже своевременная. Подумайте с моими людьми. Монахи и ваши офицеры нам не помешают. А польза будет несомненная. Все силы надо сейчас бросить на свержение «банды четырёх». Не допустить гражданской бойни, генерал. Всех своих людей присылайте сюда, ко мне. И ещё — как поживает сам министр Общественной Безопасности, уважаемый Хуа Гофэн?

— Болеет сейчас. Целый букет болезней при нём неожиданно обнаружено. Что именно, молчит, не говорит. Но, что-то с внутренними органами: то ли с почками, желчным пузырём, то ли с печенью. Одно сказал, что надолго.

— Ой, хитрит он, дорогой Чу. Он, конечно, для себя молчит. Но не уйдёт со сцены. Он ещё молодой. Пятьдесят с лишним лет. Для политика, это младенческий возраст. Но я уверен, он тоже против супруги Председателя.

— Он более за Председателя.

— Мы все более за Председателя. Ну хорошо, спасибо вам, генерал, временно расходимся.

Генерал поклонился и тихо ушёл.

Министр-советник непривычно и неожиданно для себя, волновался. Обычно злобный и скрытно хитрый, сейчас, когда Мао медленно угасал, он начинал бояться всего. К кому переметнуться? Кого предать? Обмануть? Не в традициях древнего Китая бабу властью наделять. Тем более, что она слишком нагло и высокомерно себя ведёт. Ему, советнику, места при ней никак не найдётся. Она всю свою многочисленную родню втянет в правительство. Страна превратится при ней во что угодно, только не в могущественную державу. К Дэну надо. Как? Как заставить его заинтересоваться опытным интриганом министром? Через генерала Чу. Произвести молниеносное, успешное нападение на его преданного подельника, непотопляемого, хитрого генерала Чана. Если Чана ликвидировать, то сам Чу быстро выйдет на Дэна и на время исчезнет с поля зрения. Генерал опытен и интриги в верхах просчитывать умеет. Но, старый, матёрый контрразведчик хорошо знает и его, министра-советника. Он предан дяде: неужели не поддержит его, племянника. Тем более, что он догадывается — денег у советника не просто много, а очень много. А сейчас, они всем очень нужны. И в большом количестве. Четыре ближайших, крупных города вокруг Пекина надо перетягивать на свою сторону. Четыре. Плюс огромный, вечно подозрительный, свободомыслящий и кроваво бурлящий, Шанхай и ещё четыре крупнейших городских конгломерата Китая надо агитировать за Дэна. А это деньги. Большие Деньги. Советник уже знал, что и как делать. Позвонил. Вошёл горбатый, также маленький, китайчонок.

— Мэнь, ты хорошо знаешь, когда и какой дорогой, генерал Чан ездит домой из «Кан Шэна»? Организуй общественную провокацию малолеток. И в общей, драчливой свалке, убейте Чана.

Тот низко поклонился и просто, и кратко ответил: — Будет исполнено, хозяин.

Но, когда поздним вечером ему доложили, что провокация провалилась, гномик жёстко понял, что в чём-то он просчитался. В чём?

Он снова вызвал исполнителя.

— В чём дело! Что не так?

Тот совсем спокойно, отрешённо поклонился, глухо ответил:

— Всё было организованно в старых, наших глубоко отработанных, традициях. Но, в последнюю минуту появились какие-то серые ханыги в тряпье, раскидали по кустам моих обученных ребят. Агенты из секретных спецслужб также были атакованы неизвестными прохожими. Генерал Чан на машине исчез.

Министр всё прекрасно понял. Ему, знающему подноготною монахов, а тем более братства «Белого Лотоса», стало ясно, что это могли быть, только монахи. Какие, тоже ясно.

— Где сейчас монах-негодяй Ван находится?

— Какой Ван?

— Тот, которому сто лет.

— Он исчез. В столице его нет.

— А кто тогда был?

— Неизвестно.

— А кто должен знать?

— Генерал Чу, да и тот же, генерал Чан.

— Это я знаю. А ты?

— Моих людей в Запретном городе нет.

Советник снова злобно заскрежетал зубами. Всё стало ясно. Он отодвинут в сторону. Если уже самого Чана охраняют легендарные, непобедимые монахи, то до Дэна ему никак не добраться. Нужно искать пути с ним немедленно встретиться.

Пока он тяжело думал, как и что делать, зазвонил секретный телефон.

— Я. — Глухо и небрежно протянул министр.

— Уважаемый товарищ Советник, это вам звонит генерал Чу. Нам необходимо встретиться.

И вот с этой, внутренне ожидаемой секунды, министра начало крупно трясти. Ох уж, эти нервы. Что думать? Мандраж пробирал глубоко и мощно. Он ещё на виду. Это хорошо, но, может быть и плохо. Кто знает? Кто определит?

— Уважаемый товарищ генерал, — непривычно для себя, очень вежливо заговорил Советник, — где мы можем увидеться?

— Можем у вас.

— Согласен. Приезжайте.

— Через сорок минут буду.

— Жду вас.

Министр посмотрел на своего подчинённого, скромно стоящего у дверей.

— Что ж, наверное, всё пока не плохо. Фортуна с нами.

Расставь людей по местам и жди моего сигнала. Про временную неудачу с Чаном забудь. Всё, пока, достаточно терпимо и хорошо.

Тот охотно поклонился и быстро исчез за дверью.

Генерал приехал, по-шпионски, вовремя.

Да, времена круто изменились. Сейчас уже очень авторитетный, пусть и пятая рука Мао, генерал Чу, не опасался хитрого Советника. Злобный Министр был вежлив и охотно слушал речи мудрого генерала. Начальник контрразведки не стал долго проговаривать вводные слова посольской вежливости и дипломатического такта.

— Я от товарища Дэна. Расчёт политических сил показывает, что на его стороне семьдесят процентов членов политбюро, ЦК партии, самой нашей партии и народа. Вас тоже справедливо считают противником Тётки, поэтому я здесь. Дэн желает с вами лично встретиться и поговорить о настоящем политическом моменте страны.

Это уже конкретно льстило самому подковёрному Советнику, и он преданно, согласно кивнул.

— Меня, генерал, на сегодня интересуют только некоторые глобально политические вещи.

— Слушаю вас.

— Дэн не будет разваливать страну?

— Откуда у вас такие бредовые мысли? Вы же историк. Ещё никому не удавалось развалить страну за последние пять тысяч лет. Бессмысленно даже полемизировать на эту тему.

— Хорошо. Роль партии останется руководящей?

— Тоже, странно от вас такое слышать. Вы не плохо знаете товарища Дэна: он партиец до мозга костей и никогда не изменит этой цели.

— Согласен с вами. Но, власть, она ведь часто портит.

— Его не испортит. Он не собирается занимать пост руководителя до своей смерти.

— Вы уверены?

— Вы будете находиться рядом с ним.

— Сколько?

— Вы знаете, Дэн очень порядочный человек. Он не лезет во власть ради власти.

— Это слова.

— Его слова многого стоят.

— Генерал, вспомните, сколько нас по жизни обманывали?

— Гораздо меньше, чем других. Иначе мы с вами не были бы на сегодняшних высоких постах.

— Вас трудно пробить аргументами.

— Но, я же правду говорю.

— Да, верно. Однако в таких переходных, сложных ситуациях, все мы готовое мясо для постоянного битья.

— Дэн тоже мясо. Но, чтобы не быть мясом, мы и должны быть вместе. Пусть Тётка со своей бандой будет мясом.

Советник тяжело и согласно покачал головой.

— Мне уже семьдесят девять лет. Сколько я всего видел. Ужас. Сейчас, почему-то, всё стало противней и страшней, а главное, непредсказуемей.

— Это просто тёмные сомнения излишней светлой мудрости.

— Мудрость никогда не бывает излишней.

— Вот и поговорите с мудрым Дэном. Разговор не будет вам обоим излишним.

— Что ж, поехали, товарищ Чу.

Дэн был излишне оживлён, громко постукивал пальцами по подлокотнику кресла. Советника он встретил вежливо и без обиняков, тихо, вкрадчиво спросил.

— Товарищ министр, вы согласны с тем, что мы не должны допустить Гражданской войны в стране?

— Более, чем. Товарищ Дэн. — Так же тихо, с поклоном, ответил Советник.

— Вы согласны с тем, что третья или названная четвёртая жена, нашего великого и мудрого Председателя, занимается не своим делом. Что великую, древнюю страну, у которой впереди должно быть большое будущее, она превратит в кухонный говорильник; но роста авторитета, политической, военной мощи, нашей страны не будет.

Советник согласно кивнул и охотно добавил: — Она постепенно уничтожит все старые кадры, начиная с меня.

— Вы серьёзно понимаете опасность её прихода к власти?

— Я боюсь её прихода, как и прихода её мстительных сторонников.

— Через день, два будет заседание политбюро. Там решится многое. Что нам надо сделать, чтобы члены политбюро были против неё?

— Сейчас я не готов дать толковое предложение. Я её мало знаю. Ранее просто не обращал внимания на неё. Даже не догадывался, что она осмелится рваться к власти. Вчерашняя, внешняя скромность её была постоянным лицом на заседаниях.

— О-о, здесь она была в ударе. Умела красиво, но скромно играть члена ЦК.

— Сейчас мне как-то аргументировано думается: не она ли была причиной долгой и тяжёлой болезни дядюшки? Мне это всё во многом ярко напоминает шумный приход к власти случайной женщины Ци Си из династии Цинн в 1900 году, когда эта коварная тварь заставила племянника своего императора Гуань Сюя отречься от престола в её пользу. А ведь он хотел произвести в Китае радикальные реформы в пользу большей личной свободы, предпринимательской и политической деятельности. В 1902 она возвела себя на престол, страна снова осталась прозябать в глубоком средневековье. В 1908 году восемь крупнейших в военном отношении стран: а это, та же, вечно назойливая, Россия, та же снобистская Япония, наглые США, Великобритания, Франция, Германия и другие выступили против императрицы Ци Си. И смотрите, в этом году умирает экс-император, её племянник. Она, желавшая жить вечно, заболевает болезнями мозга, ставит малолетнего Пу И наследником, сама, скоропостижно, умирает. Тот, в 1912 году, отрекается от престола в результате революционного движения. Всё, что осталось от Ци Си и её времени: четыре портрета маслом и несколько фотографий. Страна долгое время находится в хаосе, чем воспользовалась милитаристская Япония и развязала против Китая долгую, кровавую войну. Большая часть страны была оккупирована и порабощена. Миллионы людей были убиты. Вот результаты и итоги правления бешенной бабы, которая считала себя умнее всех и считала себя вечной мудрейшей пассией. Скорее всего, это же может произойти и при политической пустышке, мстительной мадам Цзян Цин.

— Не исключено.

— Если она упорно готовилась к политической власти, значит, в её личных интересах похоронить раньше времени моего родного дядю.

— Как одна из реальных версий настоящего времени, это имеет место быть.

— А для меня это уже более, чем версия. Я даже не против распространить слухи о её непосредственной причастности к тяжёлой и долгой болезни дяди.

— А вот это может быть не плохим политическим ходом.

Дэн внешне успокоился. И хитрый министр уловил свою горячую политическую волну.

— Я уточню у охраны, сколько раз посещала она Председателя за последние два года.

— И её все связи с подозрительными лицами. Особенно с колдунами и магами.

— Может и с монахами?

— Их же разогнали. Где и как она может с ними встречаться?

— Придумаем.

— Ну, если так и только так.

Дэн улыбнулся: несомненно, с тайным советником можно работать. Но, и опасаться его надо постоянно. Личность неоднозначная и непредсказуемая. Хочет оставаться значимым и полезным. Без Мао у него нет зубов. Он одинок.

— Товарищ министр, вы согласны оставаться в прежнем амплуа в политике?

— Согласен, товарищ Дэн.

— На этом и договоримся. Где вам лучше быть: дома, или ещё где?

— Пока дядя жив, мне надо быть постоянно около него. Я буду стараться, чтобы он и вас чаще приглашал к себе.

— Это тоже правильный ход. Что ж, расходимся или ещё выпьем по маленькой?

— Не-не, — замахал ручками Советник, — я не пью. В мои-то годы.

— Понятно. Удачи вам.

— И вам также.

Гномик ушёл, Дэн пригласил генерала Чу.

— Генерал, пока наш неожиданный союзник министр-советник будет один, он будет с нами и безопасен. Что нам надо предпринять, что бы он более был к нам привязан?

— Изолировать его от американцев.

— А с кем он связан?

— С генералом Динстоном, агентом ЦРУ: и полковником Хьюзом, тоже агентом той же службы.

— Силён брат министр и внешними связями.

— И опасен, но пока, он нам нужен. Если члены политбюро узнают, что Советник с вами, то при Цзян Цин очень мало кто останется из её прежних сторонников.

— Да, генерал. Но как им дать знать об этом?

— Фотографии через час будут готовы о его встрече с вами.

— А когда вы успели?

— Это наша работа, уважаемый Дэ.

— Ловко. Ничего не скажешь.

— Динстона и Хьюза нужно лишить визы и аккредитации в стране. Да, и всю их команду.

— Хорошо, мы дадим указание в министерство иностранных дел. Кто тогда из американцев останется с нами?

— Генерал МакКинрой.

— Чем он лучше этих двух?

— О-о, это не разведчик и не агент, и не резидент.

До этого, бодрые, но усталые глаза Дэна, снова оживились рабочим светом.

— Уважаемый генерал, вы, случайно, не ведёте дневники? Не готовите к печати свои сверхсекретные шпионские мемуары?

— Да, уважаемый Дэн. Записи о своей долгой работе при контрразведке я веду. О многом есть что рассказать. Мне стало интересно записывать с того момента, когда я узнал о странном и подозрительном интересе американских спецслужб к монахам и их русскому воспитаннику.

— А в чём оно заключается?

— Сам ещё не знаю. Но, после гражданской войны с Чан Кай Ши, это самые трогательные дни моей жизни.

— И где сейчас этот монах?

— Со своими братьями монахами он и будет охранять эту вашу конспиративную квартиру.

— Интересно. А как он оказался в Китае?

— О-о, это не просто длинная, а очень длинная и захватывающая история. Позже, я вам представлю свои записи.

— Так он же, иностранец, русский?

— Да.

— Не может ли он быть сверхсекретным агентом коварного и хитрого Кремля?

Генерал загадочно улыбнулся.

— Это просто исключено. Хоть он и сбежал с американской базы в Южной Корее в Советы, но и там преследовался спецслужбами: как-то изловчился, умело исчез. Потом длиннющая эпопея по Китаю в Тибет. Потом Южная Америка, Бразилия, ЮАР, Индия. Бегал по разным, экзотическим странам он очень много. Я даже не представляю, кто другой смог бы такое пережить. Кремль таких шумных и известных в мире агентов, чурается. У них закон и кредо — агенты без лица, без имени, без прошлого, без предков. Поэтому, чуть что, их ликвидируют сразу. Подпись начальника и все дела. И никто не знает их могил. Вот такой там злостный, антигражданский режим.

Теперь загадочно улыбнулось мягкое, пухлое лицо Дэна.

— Ну, а генерал МакКинрой, он же шумный агент. Не просто шумный, а какой-то общий дипломат по каждому вызову.

— Да, он ещё и дипломат. Дипломат международного масштаба. Конечно, разведчик. Но это тот уровень, который всем нравится и всех устраивает.

— Согласен. А с ним можно встречу устроить?

— Не сейчас. За вами следят. За нами тоже. Ваши противники готовы на любые провокации, тем более использовать наши ошибки. Им только дай повод. Уважаемый Дэн, вам нужна не одна штаб-квартира: те же монахи вам всегда предоставят при необходимости своё убежище. МакКинрой имеет свои тайные места. Я вам представлю спецквартиры в городах близ Пекина и Шанхая. Вы выберете, где вам удобней.

— Спасибо, генерал. Вы сможете некоторых моих людей устроить близ меня?

— Две трёхкомнатные, тайные спецквартиры могу представить сейчас.

— На первое время хватит. Но скоро понадобится на сотню человек. Они составляют программы и планы: и надо, чтобы их никто не мог третировать или просто мешать.

— Найдём. Они только должны не показываться на люди. Ищейки сейчас везде и их очень много.

— Это понятно. Но надо и какую-то надёжную охрану им обеспечить.

— Подумаю. Полковник Вэн этим займётся. Парень наш, смышленый.

— Представьте его мне.

— Обязательно. Когда вам удобнее?

— Вечером, часов в одиннадцать.

— Будет, уважаемый Дэн.

— Спасибо, генерал. Пора нам расходиться. Вечером жду.

Старый контрразведчик поклонился и скромно, довольный положительным разговором встречи, исчез.

Но самому Дэну было не до отдыха. Он вызвал своих двух советников.

— Ребята, кто-то нам умело обрубает концы. Длинные щупальца коварной Тётки уже тянутся к спецотделам общественной безопасности. Вчера, чуть не убили генерала Чана. Благодаря боевой помощи монахов он спасся. Скоро эти монахи будут у нас, помогать нам своей охраной.

— Верить им можно?

— Генерал дал полные уверения в их надёжности. С монахами будет один русский. Генерал сказал, что у него необычная судьба, и он будет старшим среди монахов. Будут также люди от самого генерала. Друг Чжан, ты будешь руководить ими. Ожидается скорое нападение и на нас. Нам есть куда скрыться, но нам надо знать, когда и кто нападёт на нас. Тебе надо придумать, как обмануть, заманить в сети юнцов, так как первыми, провокационно, нападут на нас именно они. Армейские части пойдут следом. Сколько их будет? Не знаем. Хватит ли монахов и офицеров спецслужб для защиты?

— О-о, если нас обнаружат, то Тётка может на наше убежище бросить и десять тысяч солдат.

Дэн нахмурился.

— Как-то я не серьёзно подумал о её непревзойдённой подлости и коварности.

— Сама она может и не так коварна, как её окружение. Около неё, именно, собрались мерзавцы и ублюдки нашего общества.

— Нет, дорогой, именно она и собрала подле себя, и, именно, подонков и мерзавцев всех мастей с большой и подлой буквы. Она хорошо знала, когда начал тяжело болеть Мао. Она, я думаю, непосредственно причастна к его болезням. А одна болезнь тянет за собой многие другие болезни. Мне непонятно, кто её втянул в эту политическую авантюру? Сам Председатель — постоянный противник: и Вашингтона, и Москвы одновременно. Нас тоже трудно представить лакеями этих держав. За кого она? За Индию, евреев, мусульман? Какая третья сила потянула её в долгую и опасную борьбу за власть?

— А может, кому-то просто нужна общая неразбериха в нашей стране, шумная, жестокая борьба за власть. И после этого смутного периода, этот кто-то четвертый захватит власть.

— И кто этот четвёртый?

— Не знаю. Я даже подозревать никого не могу.

— И я не могу.

— А Европа?

— У Европы один противник: Кремль. Им выгоден сильный противовес, наш Китай.

— А Япония?

— Так рассуждая, можно и Пакистан подозревать, Монголию, Непал. Всех и любого. Жена Мао — реакционер и консерватор. Мы, вроде бы как, в глазах мировой общественности, либералы. Кто нужен миру? Брат Тэн, — Дэн, уже, резче обратился ко второму советнику, — пусть отдел аналитики поищет, кто третий может ввязаться в борьбу за Пекин? Переворошить надо весь ЦК. Возможности и связи каждого.

— Начнём, уважаемый Дэн.

— Всё, ребята, вызывайте машину, еду в Пекин. Пора встретиться с некоторыми членами ЦК. Если генерал приедет раньше меня, встретите его. Подумайте, где расположить людей генерала и монахов.

— Сделаем, шеф. — Покачивая уставшими головками, задумчиво отвечали сонные советники.

Глава тринадцатая

Тень разума

«Бог создал своих сыновей, но

никак не рабов.

МЫ есть то — о чём и как МЫ

ДУМАЕМ».

Сэр МакКинрой сидел в одноместном номере скромной, дешёвой гостиницы на окраине Пекина и неспешно разговаривал с непривычно тугодумным и напряжённым генералом Чаном. Тот старался спокойно, но с плотным налётом некоторой скрытой взволнованности, говорить:

— Не знаю, кому верить. Везде одни подвохи, провокации, бунтовщина. Страна живёт мстительными эмоциями прошлого. Так и до применения оружия дело дойдёт. А это — как никак, Гражданская война.

Американец спокойно, но настойчиво смотрел на китайца, стараясь понять глубину его переживаний.

— Не знаю, что сказать. Но пока Мао жив, будет беспощадно шумно, но в рамках общей политики верности его идеям. Сложно сказать, что будет после. Вот это для всех вопрос вопросов.

— Сама партия не упустит своих рабовладельческих цепей.

— Это ясно. Но кто будет держать эти цепи? На сегодня нас интересует только Дэн Сяопин.

— Но жена Председателя очень опасная фигура. Она уже разворачивает давление на всех своих противников по всем фронтам.

— Генерал. Я не думаю, что сегодняшняя провокация против вас её рук дело.

— А кто тогда?

— Не такая она уже полная и пустая дура, чтобы провоцировать силовые структуры против себя. У неё имеются вполне адекватные, неплохие советники.

— А кто тогда третий рвётся в председатели? — нервно, непохоже на себя, глухо выпалил Чан.

— Позже сможем сказать. Сейчас это всё как-то неожиданно. Дерзко для политической ситуации. Когда Рус мне позвонил, я и сам оказался в полном оперативном замешательстве. Всё это нам может лихо подпортить планы на Дэна.

— А как монахи оказались в моём дворе?

— Наверное, монах патриарх Ван что-то узнал из «Запретного города», когда они там всем лечебным скопом грустно медитировали около хитрого Мао.

— Что там можно нужного узнать? Я сам скрытно выводил Вана из дворца Председателя.

— Ну, опыт и проницательность монаха Вана всегда были на высочайшем уровне.

— Мао тоже не глупец, хотя и в тяжёлом положении. И его племянничек министр-советник: тяжёлая, опасная для нас всех фигура.

— А при нём имеются неформальные полувоенные формирования?

— Кто знает? Он как-то оказался выпущен из-под наблюдения наших служб. Он же племянник самого Председателя. А мой шеф, ну очень, близкий друг Мао. Если бы не это, нас давно бы предали всяким общественным порицаниям и казням.

— Не мог ли он произвести этот опережающий, устрашающий шаг, чтобы быстрее столкнуть для войны Дэна с женой Мао, да и прочих.

— Зачем ему? У него нет шансов на императорство в Китае.

— Если вы, оперативные службы, о нём ничего не знаете, то что можно сказать о его возможностях, целях, планах.

Чан распрямился, глубоко вздохнул и снова уткнулся подбородком в кулак.

— Надо поговорить с шефом. Он сможет проанализировать ваши предположения. Шеф больше знает.

— И знает, где живёт Советник?

— О, это никто не знает. Хотя, — генерал хлопнул себя по голове, — наверняка, он тоже живёт в «Запретном городе». Иначе я бы знал от шефа, что гномик где-то в другом месте проживает. Вот те на. Чего мы стоим, горькие, пустые, амбициозные контрразведчики.

Сэр Маккинрой согласно покачал головой.

— Всё верно, генерал. Советник был постоянной тенью Мао. А тень нигде не живёт. Она есть, но только при однонаправленном свете. Когда нет солнца, нет и тени.

— А будет два солнца, будет две тени.

— Может он одновременно, после Председателя, будет прислуживать и Дэну, и Жене Мао, пока кто-то из них окончательно не возьмёт власть в свои руки.

— Да, поди разгадай его мысли и цели. Вот где крот: не крот — кротище. Председатель многое от него знал.

— От вас тоже не мало.

— Да. Но, это наша работа.

— И он также работал и служил своему благодетелю. Как и мы все. Здесь нет ничего антиобщественного. Работа. Служба. Просто дела его не должны быть антиобщественными.

— А сколько ему лет?

— Давно уже пенсионер. Однако смотрится достаточно молодо.

— Так что он хочет?

— Наверное, остаться при политических, государственных делах. Амбиции жизни не угасли.

— Наверное, он ещё и при партийных зубах. Ему есть ещё, что дополнительное и тайное представить властям.

— Именно. Вот здесь вы полностью правы. И вот теперь, генерал, вам надо поговорить с вашим шефом и начать пристальное наблюдение за этим донельзя интересным и скрытным человечком. За благополучное сохранение своей недолгой оставшейся жизни, он может некоторые секреты Мао открыть. Наверняка у него имеются записи, дневники, документы. Да и сам многое помнит. Вы лично оставайтесь в тени, а вот свой отдел включайте в работу.

— Сначала нужно его опричников изолировать.

— Это мы сами сделаем. Кое-какие намётки имеются. Как-то ранее Ван его уже сделал больным надолго. Начнём по новой.

Сэр Маккинрой положил на столик не большой конвертик.

— Здесь некоторые данные собранные по министру.

— Интересно. А я думал, мы всё упустили. Но, я вам очень признателен, сэр. В прошлом году было весело, а сейчас ещё и страшно становится. Смерть Председателя крепко встряхнёт страну. Наше замордованное общество хотело перемен, оно её получит. Лишь бы долгой траурной музыки не было.

— Да, генерал. Но именно музыка будет долгой, траурной и унылой. И крови напрасной будет не мало.

— Не хотелось бы.

— Понимаю. Поэтому, если Дэн будет при власти, то и крови будет гораздо меньше. При жене Мао от массовых репрессий никому не избежать. Даже нам, американцам.

— Какие для вас репрессии? Нашего народу порежут не мало.

Эксперт меланхолично улыбнулся.

— Мы начали рассуждать, как начинающие журналисты. Значит, ещё не всё потеряно.

Теперь Чан уже гораздо бодрее продолжал.

— И это хорошо. Не помешает ли нам кремлёвская разведка своими оперативными имперскими интересами?

— Вот здесь у нас информация слабее. Шифры у них крепче. Полковника Дроздова вы знаете?

— Толку. Кроме него в Пекине ещё уйма нагловатого народу. Много агентов у них, именно китайского происхождения. Отличить их от толпы и уличить в противозаконных действиях очень трудно.

— Хорошо, генерал. В общем, всё ясно, мне пора, я ухожу. Держитесь с нами на связи. Удачи вам.

— И вам, сэр.

«…Унылый памятник державе

Средь многогласия толпы

Стоит, с печалию взирая,

Рабом, оплёванный гранит.

Без постамента, без забора,

Без слов защиты и любви:

Во всём сомненья и укоры,

И обвинительный вердикт.

. .

Унылый памятник державе.

Излишне кающийся крест.

Потомки холодны к державе,

Где подло всё и даже крест».

Разбоев С.

А вот сам министр-советник был на крутом подъёме по отношению к своим ранее подавленным, тревожным чувствам. Долгая, тяжёлая, безнадёжная болезнь Мао, его ожидаемая грядущая кончина — пугали своей политической неопределённостью. Но теперь, после встречи с Дэном, многое стало гораздо проще и предсказуемей. Всё же неудачное покушение на генерала Чана удачно сложились в цепочку сложных оперативных обстоятельств и шеф безопасности, генерал Чу, вовремя включил племянника Мао в круг союзников Дэна. Надо встречаться со своими людьми из ЦК, осторожно поговорить. У них тоже много неопределённости, они осторожны; но предложение поддержать Дэна встретят охотно и удовлетворённо. Следующая встреча, с преемником Мао должна быть более производительней. Он снова вызвал своего помощника.

— Обнови списки наших людей из ЦК: все их данные относительно политической и семейной жизни. Подумай, кому первому позвонить и встретиться. Завтра я должен быть при данных и во всеоружии для полноценных переговоров с кандидатами в преемники Председателя. Всё компрометирующее в отдельную папку. Я поеду в Запретный город. Может, встречусь с дядей, если он себя лучше чувствует. Все наши люди должны быть в полной готовности к любым неожиданностям. Сохранить свои позиции главная наша сейчас задача.

Через час Советник был уже в «Запретном городе». Мао спал. На вопрос к смотрящему врачу о состоянии здоровья, тот обыденно ответил, что — божественно стабильное. Это было хорошим утешением. Значит, встретиться можно было.

Что и случилось через три часа. Было видно, что Мао слабел, но держался он ещё вполне достойно. Слабо глядя сквозь племянника, тихо шепелявил.

— Меня сейчас интересует одно, кого надо поставить на моё место, чтобы дело моей жизни не исчезло, не пропало, как всё лишнее и не нужное в нашей подозрительной истории.

— Дядя, а кого вы сами видите?

— Никого. Никого нет с такой напористостью и целеустремлённостью, какая сопровождала всю мою вполне долгую, праведную жизнь.

— Дядя, мы же постоянно убирали напористых и целеустремлённых.

— Они были недостаточно преданны делу революции. — И вяло, тяжело повторил: — они не до конца были преданы делу мировой революции.

— Как определить достаточность? Чжоу был достаточен, но он умер.

— И достаточно нагл.

— Где-то политически смел.

— Да, это в нём было.

— Может такого среди ваших сотрудников поискать?

— Поищи. Я уже слабо помню поимённо. Скажешь мне. Несколько кандидатур подбери. И подумай, может кого из ЦК пора вывести? Особенно противников революции: всяких там ревизионистов, уклонистов и прочих.

— Мои люди, уже, работают над этим.

— Это хорошо. Вот тебе одному я и верю.

— Как вы думаете, может вашу супругу предложить ЦК?

— Не знаю. Она достаточно глупа и недалёка, чтобы не быть лидером нации. Да и нечего бабе не в своё дело лезть.

Советник удовлетворённо вздохнул.

— Понятно, уважаемый дядя. Какими годами ограничить возраст?

— Правильно мыслишь, племянничек. Не младше, чем пятьдесят лет, и не старше семидесяти пяти. И не надо зря трясти наше аморфное общество. Моя давно ожидаемая всем мировым сообществом, долгая смерть и так достаточно нервно потрясёт непредсказуемый Китай. Как ты думаешь, кто-нибудь в это время посмеет напасть на Китай?

— Даже не могу представить, кого это вдруг угораздит напасть на нас. Пусть мы технически слабы, но народу у нас хватит, чтобы любую войну перевести в партизанскую, долгую и кровопролитную. — Советник немного подумал и осторожно добавил: — чтобы завалить трупами все дороги и проходы к стране.

— Ну, ты сказал. Смело. Но, вообще: почему? Индия может за Тибет начать вооружённые нападки.

— У них внутренних проблем хватает. Индира Ганди миротворец и поэтому она не начнёт военные действия.

— А Пакистан?

— Не знаю. Им за Кашмир с Индией ещё воевать и воевать.

— А Советы?

— Провокации могут быть. Сейчас их людей из разведывательных отделов, в нашей стране, полным-полно.

— Почему наши службы спокойно на это смотрят?

— Не знаю. Дружба между спецслужбами всех стран разъедает саму политику. Наверное, можно, а может быть, уже просто необходимо поставить вопрос на пленуме.

Председатель заскрежетал зубами. Его подслеповатые глаза зашарили по стенам.

— Не надо пока. Собери все полные данные по иностранным службам. А я поговорю с другом Чу.

— Будет сделано, дядя.

— Торопись, пока я ещё жив. Только ты сможешь мои достижения сохранить для будущих поколений. Жду тебя, когда я не сплю, и когда не на лечебных процедурах. Я ещё жив и многое смогу изменить в лучшую сторону.

Мао слабо махнул рукой.

Министр-советник радостно и по-лакейски низко прогнулся.

«Ленинский проспект -

В асфальт закатан гордый человек.

Он был, конечно, идиотом,

Коль правду матку правил боссам.

. .

Проходят люди по асфальту

Усердно давят труп несчастный.

Какое дело до него?

Он есть — греховное добро».

Разбоев С.

Мудрый, генерал Чу, не замедлил вовремя появиться пред тёмные, слабые очи могущественного Председателя. Тот умел долго и умно смотреть подслеповатыми глазами, куда-то далеко запредельно и высоко заоблачно. Поводив рукой по воздуху, отгоняя нечистые силы от дивана, хрипловато начал:

— Генерал, что-то муторно у меня на душе. У нас всё в порядке в столице? Всё по закону? Соблюдается общественная дисциплина?

Генерал немного обождал, ожидая продолжения слов Вождя.

— Уважаемый друг и покровитель, на сегодняшнюю минуту в столице всё спокойно и сотни миллионов людей ожидают только положительных данных о состоянии вашего драгоценного здоровья. И не только народ нашей страны, но и всего мира. Вы фигура первой величины и ваше здоровье, это здоровье всех народов Земли.

Мао грустно улыбнулся. Слепо смотрел мимо генерала.

— Молодец. Хорошо сказал. Как прекрасный, любимый артист. Никакой фальши в голосе. Я плохо вижу, но чувствую, дыхание твоё и голос ровные. Ты, да мой племянник, наверное, самые преданные люди вокруг меня.

Генерал преданно поклонился.

— Как наша многочисленная охрана вокруг «Запретного города»?

— Уважаемый Председатель, служат только много раз проверенные солдаты и они всё время следят друг за другом, и за офицерами. Вся информация поступает ко мне. В городе все силовые службы отчитываются своим начальникам; следом, они мне. Пока, всё в рамках жёсткой революционной законности и военного порядка в мирное время. Народ традиционно спокоен, идейно работает, и все готовы выйти на улицы в защиту ваших идей. ЦК, Партия с большим воодушевлением ожидают ваших новых наставлений.

— Что я сейчас могу сказать что-то новое: только то, -

Мао снова грустно и даже мечтательно улыбнулся, махнул обречённо рукой, -

— только то, что пока ещё жив. Может я, во многом, ранее был неправ. Но хотелось сделать много, очень много, гораздо большего. Если бог, по своей всемогущей природе дал мне такие же всемогущие бразды, я должен был править. Да, но, чтобы править, надо, чтобы никто не мешал. Никто. А подленько, скрытно мешали, злостно завидовали, скрипели, на парадах и приёмах, гнилыми зубами многие. И здесь, в своей стране, и там, за дальним и близким кордоном. Сначала мелкий церковник, но кровавый Сталин, взялся меня учить, не зная чему, и требовать повиновения. Потом американцы. Потом, гном Хрущёв: ну, очень умного из себя строил. А мы никто. Великая нация — никто. Я — никто. Народ наш никто. Все берутся учить. Китайская нация, её многовековая культура, самая старшая на земле — никто. Не мы ли от бога? А остальные — нелепое, какое-то демоническое, не земное дополнение к земному, праздничному ландшафту. Да, мы отстали от выскочек из других стран. Но это временно. Мы догоним и перегоним всех. Лидер нации должен быть жестоким, иначе цели не достичь и не добиться. Китай первая страна в мире и наш народ всего добьётся. Запомни, Чу, тот, кто будет после меня, должен думать только о добыче самых передовых технологий. Любым путём. Воровство, подкуп, как кремлёвские шушеры. Поздно я это понял. Думал, что шести, восьми миллионов солдат хватит для любой военной операции. Оказывается, нет. Перевооружаться надо. И надо быстро.

Генерал согласно поклонился.

— Уважаемый друг, великий Председатель нашей великой страны: после нас, особенно, ничего не изменится: Китай останется Китаем. Все наши последователи будут продолжать движение на возвеличивание и взращивание полного могущества страны. Здесь нам бояться будущего не надо. Все мы, одинаково приличные шовинисты. Экономически мы слабы, но это и все понимают. Из наших политиков наиболее продвинут в этом отношении ветеран нашей партии, Дэн Сяо Пин.

— Стоп, стоп, обожди, Дэн. Это тот, маленький такой? Бывший премьер.

— Да.

— Проверь его. Может он и подойдёт на роль преемника. Как-то я его плохо помню. Чего-то запамятовал. Премьер: а я уже забыл. Странно. Не мистик ли он. Колдун. Шаман.

— А он всегда молчал. Не отличался крайностями, политическими амбициями.

— Сколько ему лет?

— На сегодня семьдесят два года.

— То же, далеко не молод. А воевать он сможет?

— Не могу сказать.

Мао зашевелился на диване, начал поправлять плед, снова пошарил рукой перед собой, будто раскладывая книги и бумаги.

— Это главное в правителе. Если ты слюнтяй, сиди дома у печки. Иначе страну разорвут на куски, на отдалённые провинции. Поднять народ на войну, это не только кнут репрессий: это искусство. Не каждому, и не каждому второму, двадцатому, сотому это дано. Что-то здесь есть от бога, от судьбы, от вселенских предначертаний.

— Ещё никто и никогда не разорвал Китай.

— Прошлое ещё не определяет благополучное будущее. Тем более, отдалённое.

Мао откинулся на стенку дивана. Было видно, что он крепко вспотел. Слова давались ему с видимым трудом.

— Как-то мне легче становится, когда поговорю с тобой. Может тебя в преемники выдвинуть?

Генерал отрешённо, холопски улыбнулся. То же, как до этого Мао, обречённо махнул.

— У меня тёмное прошлое контрразведчика. Меня никто не знает. Да и возраст не младенческий.

— Да, забыл я как-то, что и ты уже взрослый. Эх, страна, страна. Вроде и при смерти, а всё о народе думаю: о чём, сам народ-то думает? Согласен ли он с моей смертью? А ведь он волен думать, как ему вздумается. Глубоко я вжился нутром и душой в свой народ. Глубоко чувствую его. Но, массы, они как океан, волнами исходят: никакой линии жизни. Кроме ощущения, никаких чувств.

Генерал тихо сидел, стараясь не перебивать Председателя. Тот сопел, тяжело дышал, но мыслил ещё, вполне светло и мудро; конечно, в рамках своих понятий о руководстве и деспотизме.

— Нелёгкая эта ноша, когда всё время ожидаешь подвоха и с внешней стороны, и от своих соратников по партии. Это же пауки в тёмной банке: готовые съесть всё и вся. Как с такими жить? Риторика, но от этого никуда не уйдёшь. А стране всё надо — и продовольствие, и оружие. Флот очень дорого. Ракеты очень дорого. Самолёты дорого. Семь миллионов солдат: бешенные деньги. Танки, пушки, автоматы, амуниция, обувь. А они умудряются ещё болеть, травмироваться, даже обжираться. Удивительно и странно.

Мао, как-то шутовски, застольно, с интриганской улыбочкой, глухо захихикал.

— Странно. Самый скромный паёк у наших солдат из всех стран мира, а у них ещё, видите ли, и животы коликами исходят. А что будет перед боем: заворот кишок, жидкий стул? Мельчаем. Хорошая жизнь ведёт к лени и трусости. Мой верный друг, что надо сделать, чтобы обозлить народ? Встряхнуть? Повести его дальше: к новым победным свершениям. Кремль, как-то, умудряется всё время держать свою рабскую сотню народов в вечном напряжении. Уверен, скоро они начнут где-то рядом на границе, рядом с собой, войну новую, очередную. Они без войн не могут. Во Вьетнаме закончилась война: скоро, скоро они где-то влезут в новую авантюру. Как ты думаешь, Чу, где это может произойти?

— О-о, кремлёвские шаги трудно просчитать и предсказать. У них всё будет политически шито-крыто. Пока они проверяют своё новое оружие в мелких локальных войнах: Никарагуа мелочь: что там, только новые автоматы, да снайперские винтовки проверишь. Вертолёты. Всё. Ангола. Негры, ещё глупее. Да и не бойцы они. Голодные они не могут воевать, а сытые, тем более. Стадный и шкурный инстинкт у них. Всё. Но то, что Кремль постоянно ищет, куда бы войска послать — это, несомненно. Но предсказать, практически невозможно. Одно можно сказать — это будет приграничная страна, сосед.

— Почему тогда трудно? Исключить, куда точно не сунется Кремль — останутся одна, две, возможные страны-жертвы.

— В принципе, да. В Европу не сунутся. Турция страна НАТО. Иран, вроде, как дружественная. Афганистан — тоже, дружественная. Индия дружественная. С нами были уже конфликты. Северная Корея — друг. Япония? С ними нет мирного договора, но и причин воевать нет. Не знаю.

— Надо искать самый неожиданный момент. Ведь и на друга, из выгодных политических целей, можно напасть.

— Да. На кого?

— Может на страны социалистического содружества? Кто-то плохо прислуживает Кремлю. Проявляет невнимание. Оппозиционность.

— Если только Польша. Чехов прижали надолго. А кого наше министерство обороны считает потенциальным противником?

— Ну, ты сам знаешь: Советы и Штаты. Больше некому нам грязные пальцы показывать.

— Они политические, экономические противники. Войну с нами они начинать не будут.

— Пока не будут. А завтра? Советы с четырёх сторон могут на нас напасть. Даже с Тибета.

— Водить там, по глубоким, гиблым ущельям войска — это не просто огромные потери. Даже трудно предсказать, что это.

— Да. Но, этим и отличаются Советы: приказ отдан, топай. Если даже, дивизия в пропасть провалится, они ещё три-четыре следом пошлют.

— И мы же так делали в Тибете. У нас не одна дивизия там замёрзла.

— Да-а. — Глухо согласился Председатель. — Но, у нас один народ, у Советов сотни. Они ропщут.

— Тихо ропщут. Не слышно. Я вот как-то на досуге подумал: Гонконг, Макао, Тайвань: чем не причина поднять волну о возвращении наших исконных территорий: незаконных колоний Англии, Португалии.

— Вот, вот, подумай. Но, почему на досуге? В рабочее время думай. Это наши земли. Здесь нас народ полностью поддержит. Это богатые колонии. Там, я думаю, и технологии новые имеются.

— Да. Люди наши там есть. Пока всё новое, на уровне бытовой промышленности и техники.

— На Тайване американская техника.

— Американская, английская, французская, но не последнее слово техники. Американцы прекрасно знают, что и кремлёвские агенты там шарят по фирмам. Поэтому секретов, тем более, военных, там нет.

— Друг Чу, не мне тебя учить. Думайте. У вас не мало людей. Глупых среди вас нет.

— У американцев и русских намного больше людей. Плюс опыт годов, традиции, секретная техника.

— Всё это известно всем. Надо искать новое, нетрадиционное.

— Работаем над этим. Постоянно. Где-то мы переигрываем американцев и русских. Но, общий счёт, конечно, в их пользу.

— Ты молодец. Признаёшь врагов. Мне мои холуи так впирали победные реляции, что мы всех мудрей и умней, что кроме общего тупизма, ничего далее не проявлялось в нашей великой, амбициозной стране. Вот мысль хорошая у меня появилась: как заставить всех быть искренними? Народ быть искренним.

— Для этого надо, чтобы чиновники были искренними.

— Что это ты всё в этих запорных идиотов упираешься? Это несерьёзно. Страна на этом не строится.

— Зато получаются неискренние отношения между властью и народом. А это и ведёт к недоверию, саботажу, бунтам, восстаниям, революциям.

— И это обязательно снова ведёт к репрессиям. Сам народ-то хочет жить и работать.

— Для этого и нужна ему свобода работать.

— Я ведь уже дал указания по сельскому хозяйству. А это восемьдесят процентов населения. — Мао, как-то, недоверчиво посмотрел на часы. — Хорошо, Чу, скоро придут врачи. Ступай. Ты знаешь, что делать. Координируй дела с моим племянником. Он многое знает.

Генерал встал, поклонился, пожал дряхлеющую руку Председателя.

— А как с вашей драгоценнейшей супругой?

— Я подумаю. Никому об этом не говори. Ступай.

— Всё будет хорошо, друг.

Глава четырнадцать

Возмущения разума

«Из горла рваного нуждою,

Души, отверженной судьбою,

Сквозь тени мрака в небесах

Трещит пророчья клятый глас:

— Измерен! Высчитан! Предсказан!

Ярмо страны тебе в подарок!

Под знаком линии судьбы

Заказан сатаною ТЫ!

Покайся тварь земная! Сгинь!

Твой Бог вампир! И ты кретин!

От божьей напасти уйди…

И рая в нём себе не жди.

Предначертания все свыше…

Тобою бог заткнул все ниши.

…

В вселенском мареве звезда:

Борьбы всевышней: тьмы — добра.

Как отголосок общей брани -

Смягчает мрак твоей печали.

…

Гори со мной моя звезда.

…

…Здесь тяжкий гром колоколов,

Оцепенение веков,

Души изломанные черты,

Судьбы, свороченные тексты.

Под гильотиной на помосте

Распластан ТЫ — страдалец чести.

Разбит…Разорван… Уничтожен!..

Вот твой удел!.. — Поэт низложен!..

Борьба пронизывает всё:

Излом истории — ярмо.

И каторжанский душный рок,

Где с болью срок, и в дрёме стон.

Души живой, души больной…

Сквозь страх несущей в смерти сон.

Но, вопли стражников судьбы

Меж развороченных могил,

Являет касту вертопрахов -

Ломает жизнь, изводит страхом.

Аминь! Свободных дум скиталец.

Души, сомнений постоялец.

Твой путь лежит не на земле:

Меж звёзд, где мысли без цепей.

Где с гранью грань лучом тугим

Связует небо для любви».

Разбоев С.А.

В тёмно-красных покоях старшей супруги великого Председателя, мадам Цзян Цин, разрисованных огромными жёлтыми и зелёными драконами, было всё и страшнее, и неопределённей. Она нервно ходила из угла в угол и метала грозный взгляд безжалостного предводителя на своих, скованных авторитетом жены великого Кормчего, молчащих подельников. В руках у неё был большой белый веер, и она им крутила словно декоративной саблей. Махнула им и глухо заговорила.

— Что-то неопределённо тихо, пугающе, угрожающе для будущего нашей страны, накапливается в мраморных комнатах и огромных залах партийного ЦК. Никто из народа не проявляет соболезнующего интереса к драгоценному здоровью моего мужа. Что это? Молчаливая оппозиция? Тихий саботаж? Подковёрный бунт неопределившихся? Колыхающаяся, грозная тень начинающего восстания? Бесшумный ропот народной оппозиции? Предгрозовая разминка? Чёрное око страшного Урагана? Где народ? В домах? Почему не на улицах? Где флаги? Где всенародная преданность делу Председателя? Где? Где наши идеологи? Где радио? Почему все молчат? Где телевидение? Почему только хмурые сыщики и тупая армия в работе? Где преданные учащиеся? Студенты? Где ликование? Где расширяющийся шум и растущий гром нашей великой страны? Почему история не продолжается? Почему история затихла? Этот год не должен быть годом великой скорби. Он должен быть годом новых свершений и новых побед на пути строительства коммунизма в нашей великой стране. Уважаемый, Чжан, почему ты молчишь? — Она резко махнула краем алого халата. — Где твоё мудрое продолжение радикальных победных идей нашей великой партии?

— Ждём ваших мудрых указаний, уважаемая предводительница.

— Я что, одна должна всё время думать? Где именно ваши мудрые, премудрые предложения? Есть ли у нас сегодня враги, противники, претенденты на власть, на место Председателя? Почему всё так подозрительно и устрашающе тихо? Завтра же вывести на улицы и площади студентов, народ, с флагами, цитатниками. Все должны дружно плакать и громко поздравлять моего великого мужа, его передовые идеи. Его непревзойдённая, указующая цель и вечная, непрестанная, горячая любовь к народу Китая. Во всех крупных и малых городах, в деревнях и провинциях. Уважаемый, Яо, кто сейчас нас поддерживает? Что усиленно разрабатывает твой многочисленный пропагандистский аппарат? Кто наш первый надёжный союзник?

Яо медленно, с почтением поклонился, и ещё медленнее, со степенной хрипотцой, отвечал.

— Пока ваш супруг жив, да продлит Бог его счастливые и непревзойдённые годы ещё на десять тысяч лет, все поддерживают только его. Поэтому все и молчат.

— Чушь! Смрадная чушь! Хитришь, мудрый Яо. Все думают только о завтрашнем дне. Все. Поголовно. От малолеток до стариков. Они все должны быть с нами. Кто сейчас может составить нам конкуренцию?

— Как и что определить, когда все поголовно молчат? Молчат, как в армейском строю, как в сыром карцере. Глаза у всех хитрые и молчащие. У всех одновременно пропали голос, речь. Слов не помнят. Где собственная честь? Где собственная гордость?

— Скажи мне, мудрый, государственный ведун, с кем наша страшная служба «Общественной безопасности»?

— С вашим супругом, уважаемая. Министр «Общественной Безопасности», Хуа Гофэн, каждый день посещает покои вашего супруга. Генерал Чу, там же близкий друг вашего мужа: с кем ему ещё надо быть?

— Правильно. Значит, они должны быть и с нами.

— Несомненно. Но, ранее кончины супруга, они будут молчать, как зимние раки в глубоких корягах.

— Значит, и министр обороны будет молчать.

— Так точно, уважаемая предводительница. И весь генштаб. И министр внутренних дел. И министр иностранных дел.

— Ван Хунвэнь?

— Не он ли, организатор хунвейбинов, народного ополчения?

Он и заместитель Председателя. С кем ему быть?

— С моим мужем и с нами.

— Поговорите с ним. Нас он слушать не будет.

— Верно. А если нам понадобится кого-нибудь арестовать?

— Поговорите с ним: и все министры будут с нами. Но не ранее, кончины Председателя. Иначе нас просто всенародно четвертуют.

— Ты пугаешь меня. Сколько у нас наших людей в ЦК?

— Не больше четверти.

— Этого мало.

— Мало. — Внешне скромно согласился Яо.

— Кого мы можем ещё привлечь в свои ряды?

— Если выведем на улицы народ в поддержку Председателя и его идей, то это привлечёт на нашу сторону какую-то часть членов ЦК.

— Это и сделаем. А кто ещё метит в наследники великих идей партии?

Яо скромно покашлял.

— Достаточным для народного лидера авторитетом пользуется Дэн Сяопин, но он молчит, как крот, и не показывается на люди.

— Надо с ним в ближайшие дни встретиться, узнать его скрытые планы по отношению к власти.

— Попробуем.

— Что вы всё; пробуем, попробуем: надо действовать. Действовать быстро и решительно. Как мой великий супруг. Иначе нас просто заплюют простолюдины. К слабым не идут. Слабых пинают, бьют, в тюрьмы сажают, стреляют. Властитель не должен думать о массе, массах народа. Это как в муравейнике, они должны только исполнять приказы, только. Политическое и экономическое рабовладение должно повелевать ими. Мы не ведём народ: мы гоним его впереди себя к нашим вечным целям — власти и благополучию.

— Великолепная и мудрая Цзян, не говорите такое вслух, иначе нас четвертуют принародно.

— Нового я ничего не говорю. Это то, что придумали большевики, продолжил Сталин, продолжил мой великий супруг в нашей великой стране.

Цзян Цин притормозила, постаралась успокоиться от своих излишне смелых лозунгов, резко присела на стул, кисло улыбнулась, своей искривлённой улыбкой колдуньи, присутствующим. Продолжила.

— Он, конечно, в общем, так и не понял, что он строил. Так же грубо и плоско верит в словесную, абсолютную химеру коммунизма. Тот же Фидель Кастро. Это старое, еврейское ноу хау в современных условиях. Нам оно никак не годится. Рабовладение — да. При полной мощи верного агитационного аппарата: что именно то, что мы делаем, это и есть великое счастливое будущее нашего гордого, бедного и вечно работящего народа: и, конечно, прочих народов всей земли. Обречённое, конституционное рабовладение под ярким светом всех юпитеров и громогласным, патриотическим воплем всего ликующего народа — от холуёв, до последнего бомжа. С флагами, барабанами, трубами и мудрыми цитатниками Великого вождя и непревзойдённого исторического мудреца, Мао Цзедуна. Армию в ружьё. Милицию в ружьё, все спецслужбы в ружьё. Кто колеблется — в отхожую канаву истории. Вот так мы должны работать. Никаких сомнений. Учитесь у великого еврея Льва Троцкого. Он тоже еврей. Но великий. И далеко не глупый представитель элиты рабовладельцев. Фараоны Египта, Рим, Персия, Византия — знали толк в рабстве. Сейчас в мире две великие страны рабовладельцев — СССР и Китай. И куча маленьких, которые действуют вслед нашему фарватеру. Без рабовладения большие империи не выживут. А маленькие страны живут ровно столько, сколько их главный рабовладелец: великий Гудвин из сказки. Мы должны смело продолжить дело всеобщего коммунистического рабства на Земле. Сегодня я схожу к мужу, возьму у него добро на демонстрации в поддержку его курса. Уважаемый доктор Чанг, послезавтра в десять дня студенты Пекина должны быть на улицах столицы. Мэн, вы, школьников всех классов. Все члены спецподразделений тоже должны быть на улицах и делать свою работу. Телевидение, газеты, всё должно быть в работе, в деле. Что ещё добавить, прибавить? Кого нам надо объявить врагом? Вот где смысл, идея. А за границей, кого нам поднять на народную мотыгу?

— В Тибете злобно мутят. Может там поднять нам дельную, патриотическую шумиху?

— Подумайте, товарищи. Но это наши внутренние земли. С Советами, так же, можем пошуметь?

— Знать бы как.

— Америка?

— Можно.

— А ревизионисты, уклонисты, леваки и праваки, анархисты?

— Здесь опыт есть. Нового ничего нет.

— Ну, Чжан, ты большая язва. Так придумай, чего-нибудь, подло язвенное.

— Подумаем. Может Гонконг снова потребовать обратно? Тайвань — наш остров. Можно раздуть всенародную истерику.

— Вот, вот. Мысль хорошая. Тайвань у наших врагов. Может послать туда на джонках несколько тысяч людей с плакатами и требованием вернуть остров. А следом военные корабли.

— Стоит. Лишь бы море не штормило.

— А Вьетнам?

— Это ж друзья наши. И Хо Шимин верный друг и брат нам.

— Друг не друг, пусть не мешают.

— Да, им ещё свои раны зализывать не один десяток лет.

— Значит, помощь им нужно всенародную организовать. Организовать народ наш на всемерную помощь нашим друзьям. Рис им нужен?

— Нужен. Но им более трактора нужны. А нам самим техники не хватает. Одни вопросы кругом и вокруг.

— Даже повоевать не с кем?

Советники Цзян забыто улыбнулись.

— Ладно, на сегодня хватит. Голова уже болит. Поднимайте замов. Пусть ночь работают. Послезавтра в семь утра встречаемся у меня, в десять площади должны быть заполнены народом.

Глава пятнадцатая

Мальта. Мальтийский ОРДЕН

Иногда, по простоте своей душевной и открытой всякому народу, всегда неунывающий, бравый господин Динстон добродушно, панибратски хлопал полковника Хьюза по плечам и бокам. Они неторопливо шли пешком по весёлым, солнечным улицам столицы, исторически хорошо известного, островного государства Мальты, городу Валлетте. Лениво прогуливались по старинным улочкам, медленно попивали тёмное, холодное, местное пивко. Из добродушного полковника, как из старой, вырезанной тупым ножом табакерки, выскакивали плоские шутки, гадкие прибаутки, остроты, анекдоты. Надо же, он даже всемирную историю, не плохо, знал. Широко улыбаясь, рассказывал депрессивному, скучающему Хьюзу.

— Давно я так спокойно не прогуливался, не отдыхал, браток Хьюз. Остров всегда романтичного, самого средневекового в веках, отдыха и беззаботности. Мальтийский Орден, дружище, ты сам знаешь, это история. Интересная, великая история. Это то, чем всегда можно гордиться, даже нам, американцам. В 1565 году восемьсот рыцарей с несколькими тысячами местных ополченцев выдержали долгую, кровавую осаду против сорока тысяч разъярённых турок и, победили. Надо же: победили. А турки тогда на историческом военном подъёме были. Но, половина беспощадных турок полегла под стенами крепости. Мечи, топоры, копья, луки — вот, всё, что было у суровых, молчаливых мальтийцев. А мы, американцы, бедных маленьких вьетнамцев не раздавили самолётами, вертолётами, бомбами, ракетами. Позор. Какой смысл в переговорах, в самой войне, если всё заканчивается выводом войск. Не понимаю ни президента, ни его советников. Где начинается, где кончается Великая Америка?

Динстон, задумавшись, замолчал. Но, поёживаясь на жаре, опасливо осматриваясь по сторонам, как старший школьник, сбежавший с уроков, заговорщицки заговорил Хьюз.

— А почему нас сюда вызвали, на этот открытый всему миру остров?

— О, уважаемый сэр, нам непременно вежливо об этом скажут, дорогой мой полковник. Лучше расслабьтесь и полностью любуйтесь этим великолепным историческим городом. Он весь жёлтый, солнечный. Такое, необъятно поразительное, средневековое богатство. Где они это всё взяли? Солидно. Нет, всё же старую Европу можно веками смотреть и веками изучать. Древние, каменные крепости королей, герцогов, графов, баронов, различных церковных братств-орденов — это так мило сердцу и глазу. Слов нет. Щемит в душе. Сказочные замки, фантастические дворцы: люди без образования, без современных приборов такую неземную, вековую красоту создавали. А сейчас — тысячи образованных архитекторов, приборы, аппаратура, новейшая техника, такую ограниченную ерунду возводят, смотреть нечего. Нечем гордиться. Однообразие, примитив. Стекло, бетон, железо: всё наружу. Вот — военные корабли, строят, самолёты, танки, ракеты — красиво. Как для людей, так вечно денег не хватает. А оружие — извольте. А катера, яхты! Смотри, как они все красочно и живописно, в этой бухте смотрятся. Будто специально для нас выставленные. Живут же люди. А мы всё с тобой кому-то должны. В командировках существуем. Утомила меня такая жизнь. Сказать нам, что-то существенное, сегодня великому магистру просто нечего.

Хьюз в такт словам кивал головой.

— Нам обрубили концы. После Индии на дне сидим. Сейчас, в Китае, вся политика сошлась на больном Мао, а нам даже визы не выдают. Да, забыл спросить: — А ты получил от Ганди индийского бога?

Динстон довольно улыбнулся, продирижировал невидимому оркестру рукой.

— Знаешь, не ожидал. Думал, какой-то хитренький подвох от Маккинроя. Ан, нет. Спасибо ему. Уважил старого коллегу.

— Я думал, что в Индии мы всё провалили: и с террористами, и с Джамму с Кашмиром, и с Тибетом.

— Если наши боссы говорят, что всё хорошо, значит всё хорошо.

— Согласен. Но, как-то, это всё, даже, не по-нашему, не по агентурному: нелогично всё.

— И я согласен. Но, что мы знаем? Что мы можем знать? Мы мелкие, ходячие, но нужные нашему великому государству агентурные пешки. Мы донельзя упорные работяги. А МакКинрой, он почти всё знает. Он высокородный сэр. Его сам президент, одного, без охраны, на аудиенцию принимает. Значит, что-то там у них важнецкое есть. И заметь, не один президент. Вот они, президенты, каждые четыре года переизбираются, а он стабильно к каждому в кабинет вхож. Да и слышал ты, монаха своего, пацана-малолетку этого, в капитаны произвёл.

— Генерал имеет право. Тем более, как ты говоришь, влиятельный, всё знающий дипломат.

— Год пройдёт, он майора получит. А там подполковника. При Маккинрое, это не мудрено.

— Ты скоро на пенсию. А вот меня, этот малолетка, может догнать по погонам.

— Не отчаивайся, кроме погон есть должность. А это, ого-го.

— При МакКинрое и это не проблема.

— Да, согласен. В подробных, но недостаточно точных, мемуарах цэрэушников будем о них скоро читать.

— Завидно.

— Знаешь, в Китае он работал под прикрытием торгового эксперта, но насколько я знаю, ни одного торгового дела или, хотя бы, мелкой сделки он так и не осуществил. Я и то, с дюжину удачных сделок провернул. Кое-что, поимел: о чём и сейчас с удовлетворением вспоминаю.

— А зачем ему? Он богат. В банках у него минимум несколько миллионов.

— Не думай, забудь. Всё же и мы, не плохо, живём. Знаешь, когда я бывал в Тибете, то иногда меня по ночам и даже днём посещали какие-то голоса из космоса.

— Неужели там высоко материальные существа могут думать о нас?

— Думать, может и нет, но понадобиться можем.

Хьюз решил дальше умно молчать: было видно, что Динстон изрядно захмелел и дополнять его, не имело смысла.

К ним сзади бесшумно подъехал черный лимузин. Высунулась голова улыбающегося, смуглого шофёра.

— Господа, босс послал меня к вам. Пора к нему, ждёт.

Полковники переглянулись. Никакой конспирации. Это не Пиренеи. Динстон подошёл машине.

— От какого босса, говоришь?

— От мальтийского. Генерала-магистра. Здесь кругом все наши. Другой агентуры нет. Это Мальта.

Шофёр показал удостоверение Ордена. Динстон согласился.

— Этой корочке можно верить. Но всё равно, как-то, подозрительно.

Резиденты-шпионы посмотрели по сторонам. Кругом было миротворно и тихо. Они охотно уселись в кожаные, перегретые на жаре, сиденья большого автомобиля. Всё же на воздухе, в тени, парило выше тридцати пяти градусов тепла.

Теперь офицеры уже не шли с мрачным, молчаливым проводником, по тёмным, гнетущим подземельям в горных, пиренейских замках. Дворец рядом со столицей Мальты был красив: из жёлтого камня, с большими окнами-витражами, везде расписные стены, потолки, большие картины. Их провели в шикарный красивый зал со старинным столом и высокими стульями-креслами со стилизованными спинками в виде широко раскинувшимися крыльями орла. Солнце полностью заполняло помещение своим ярким светом и агенты-посетители, по общей обстановке помещений поняли, что разноса не будет: и всё остальное, будет обыденно и хорошо.

Динстон, увидев это шикарно завораживающее зрелище, удовлетворённо присвистнул.

Через минуту со свитой, появился великий магистр, пригласил полковников присесть.

— Братья, господа, мы в курсе ваших дел и проблем. Не думайте ни о чём. Всё в рамках наших состоявшихся планов и целей. Теперь, далее, мы будем встречаться здесь, на острове. В Пиренеях слишком много стало смотрящих. Минимум, двадцать разведок там собралось. И особенно из Кремля и Израиля. Где их только нет. Но, братья, сейчас о деле. Наши цели совпадают с европейскими желаниями и требованиями Штатов. Надо Дэн Сяопина поддержать. Третья или четвёртая Жена Мао, Цзяо Цин, политически опасный человек. Её все опасаются. Она может пойти на любые кровавые провокации для достижения режима личной власти. Прошлое политическое и государственное достояние Мао полностью овладело ей, и она готова сегодня на исторический, криминальный подвиг и народную кровь, как плату за собственную власть.

Динстон и Хьюз с глубоким пониманием кивали седыми головами.

— Вам, господа, надо продумать, как агентурно, политически подставить опасную супругу Председателя. Как её искусно и грамотно, очернить. Ловко спровоцировать. По-нашему — подставить. Может, даже есть смысл вам искать гласной встречи с ней, чтобы политические сыскные службы Китая могли представить в ЦК все данные, что она связана с иностранными разведками и привлекли её к государственной ответственности. — Великий Магистр немного помолчал, посмотрел в светлые окна зала. — Пусть даже это будет — в государственной измене. Для этого вам визы сделает сам сэр Маккинрой. Он в курсе. Это его идея. Вам, сэр Динстон, скоро на пенсию, и удачная, завершающая операция под руководством удачливого генерала будет на руку вам.

Полковник легко склонил голову в знак согласия.

— Миру нужен мирный Китай. Второй, подобный Мао, доберётся рано или поздно до средств доставки оружия массового уничтожения. Никому не поздоровится от не здорового шовинизма Китая. На вас лежит важная миссия. От вас многое зависит.

В зал официанты внесли красное вино в коллекционных бутылках, бокалы. Шоколад, фрукты.

— Выпьем, господа, за удачу. Мистер МакКинрой вам поможет быть на высоте данной миссии. Вам необходимо иметь несколько агентов, которые ранее вас начнут протаптывать тропку и добиваться встречи с супругой Мао. Будут готовы некоторые документы для спецслужб. А там уже сам генерал даст вам необходимые наставления. И самое главное, господин полковник, — магистр смотрел на Динстона, — ваши связи с министром-советником, самое важное в этой политической игре-авантюре. Он и представит провокационные документы сначала спецслужбам Китая, потом в ЦК партии. Как политик, Цзян Цин, будет уничтожена. А что с ней дальше будет, только богу известно.

Красивые бутылки, живительное вино, располагающая обстановка: Динстон живо повеселел.

— Великий брат, великий магистр, мы всё сделаем, как требуется. Китай будет мирной страной.

— Смелое заявление. А что вы скажете, молчаливый Хьюз?

— То же самое, великий брат. Мне нравится эта идея. Сложностей не вижу, если только она, я имею в виду супругу Мао, напрочь, не откажется встречаться с иностранцами.

— Вот здесь и очень важен для выполнения нашей операции министр-советник. Он сыграет роль и провокатора, и связующего звена. Брат Динстон с ним встретится, поговорит, и, думаю, всё будет в рамках задуманного.

— Дай бог. Но, советник очень хитрая лиса. Влиятелен, но сам себе на уме. Мы же не знаем, какие у него планы строятся после кончины Председателя.

— Планы у него одни: выжить и остаться в теме.

— Но жена Мао может ему многое наобещать.

— Может.

Магистр открыл небольшую папку с бумагами.

— По нашим последним данным: советник, есть племянник самого Мао. Значит: жена Мао и сам советник друг друга знают. Пока мы не слышали, чтобы племянник входил в группу Цзян Цин. Опять же, это значит, что советник ещё не определился. Вполне, может быть, что они не импонируют друг другу. И, поэтому, вам, братья, уже пора лететь в Гонконг, где встретитесь с генералом МакКинроем, и там определитесь в деталях. Время не терпит промедления, братья.

Братья выпили ещё по полному бокалу золотистого, закусили шоколадом и два бравых полковника, вежливо откланявшись, весело покатили на чёрном лимузине к пристани. В автомобиле Динстон, немного помутневшим взором, говорил Хьюзу.

— Прикинь, полковник, а мы, ранее, так хотели ликвидировать этого выскочку, сэра МакКинроя. И вот, как всё со временем переворачивается. А ещё раньше этого пацана монаха так стремились уничтожить, что у меня даже мозги ломило от напруги, злобы и бессилия. Кто бы знал. Три года мы его преследовали, какие только силы, группы, организации были привлечены для этого. Какие деньги. И что? Всё стало на какие-то мощные, прямые рельсы: и даже мы с тобой знаем теперь, что делать, и для чего мы работаем в самой мощной секретной конторе. Я себя сейчас такой пешкой мелкой чувствую, что даже сам не свой. Вот наша работа: не знать кто мы, зачем мы, для чего мы, но исполнять то, не зная что. Поэтому, все наши неудачи и просчёты оказались ранее заложены в общую структуру выполнения миссий. И всё к месту. А мы головы ломали, волновались, нервничали. Как оказалось, зря.

Динстон мудрёно, ностальгически замолчал. Выпил вина. Хьюз тоже, вспоминая не давнее прошлое, молчал. Динстон хмелел, становился разговорчивее.

— Сейчас нам легче. Сейчас я многое понимаю. Непонятно, конечно, чем конкретно занят сам сэр МакКинрой, но, сейчас, он конкретно делает политику в Китае. Спору нет, у власти, в Китае, должен быть миролюбивый, более либеральный член компартии. Иначе жди войну.

Ох, хитёр ты разум человеческий.

Глава шестнадцатая

Согласие разума

Теперь уже генерал Чу низко кланялся генералу американцу, сэру МакКинрою.

Ох, времена, времена! Где ваша логика?

Они на одной из многих конспиративных квартир контрразведки Китая в Пекине. Мудрые, пристальные глаза шефа китайских спецслужб встретились с не менее мудрыми и пристальными глазами американского резидента. Каждый знал, что он хотел от этой встречи. И каждый знал, что он скажет. Поэтому они не торопились. Сэр МакКинрой, как атакующая сторона, уважающая своего опытного и великовозрастного визави, вежливо начал:

— Уважаемый генерал, помните, как шесть-семь лет назад на теме русского паренька монаха началась наша долгая игра в неизвестное будущее. Тогда позиции Председателя Мао были незыблимы и казались вечными. Коммунистический Китай стоял агрессивной, опасной, грозной державой над миром с неопределённым, страшным будущим, как исторический гегемон, над притихшей Азией. Гегемона, который уцепился зубами за атомное оружие и готов был его применить против кого угодно. Но страх большой, кровавой войны, мудрость общей ситуации международной обстановки, в том числе и общей разрядки напряженности, притормозили общий накал агрессивности в мире, что отодвинуло опасность возникновения глобальной войны на расстояние отдалённого будущего. Сейчас мир более знает, что нужно делать и что предпринимать, чтобы уменьшить опасность и атомной, и ядерной войны. Но, начавшаяся тяжёлая болезнь Председателя, его возраст и печальное согласие в скорости оставить этот мир, даёт полную возможность агрессивным, отдельным силам взорвать равный паритет в мире между державами. Это не просто опасно. Это очень, глобально опасно для всех народов Земли. Вы знаете про секретные установки ракет в Тибете. И мы про них знаем. Такие амбициозные, заполитизированные фигуры, как жена Мао, и её ближайшие, партийные приспешники, очень могут для своего державного успокоения применить атом для запугивания ведущих больших стран — как СССР, так и Американских Штатов. Все политики в мире сошлись на том, что группу Цзян Цин нельзя допускать к управлению государством, тем более, такой великой, многочисленной страной как Китай. Поэтому, нашими службами разработана операция для провоцирования и политического уничтожения жены Мао. Две ключевые фигуры наших служб сыграют основную роль в этом моменте — полковники Динстон и Хьюз. Поэтому, уважаемый генерал, мы просим вас выдать визы названным лицам для выполнения миссии. Мы подготовим компрометирующие документы и передадим их вам. Вы сможете представить их министру-советнику, а он уже обязательно в ЦК.

Генерал Чу согласно словам кивал головой и думал: откуда американец знает про министра-советника? Откуда? И откуда он знает, что я близко знаком с этим Министром. Что он против мадам Мао. Что я против неё. Что я за Дэна. Чан ведь не знает министра-советника. Может племянничек сам уже с американцами крутится. Готовит себе далёкий, удобный, запасной аэродром. Вопросы. Вопросы. В политике одни вопросы. Только нет ответов. Приходится импровизировать, крутиться. И никто не предскажет будущего.

— Уважаемый сэр, мне очень приятно, что ваша страна, ваше правительство, стоят на одних позициях с нашими лидерами. Это даёт и мне уверенность, что наши цели понятны всем вам и практически достижимы. Если только в политическую игру не ввяжется, какая-нибудь, третья или четвёртая сила.

— У вас имеется на примете такая шальная фигура?

— Пока нет.

— Неужели, Мао так обесцветил цвет нации, что кроме двух человек, больше никого нет на временную роль лидера нации?

— Вообще, это какая-то дикая, необъяснимая случайность, что кто-то, как-то, поднимается на гребень бушующей волны политики, выживает и становится лидером. Мне кажется, что без помощи всевышнего, это не происходит.

— Это у вас, в диктаторских, репрессивных режимах. Где нет выборов, всё находится на случайных весах высшей подлости, личных амбиций, презрения к человеку, неуважения к нации и народу. И быстрое, молниеносное уничтожение своих противников. И никак иначе. Смерть врагам. И тут народ, конечно, поддержит, поможет. Ему всё равно кого истреблять: лишь бы очередной, крикливый, народный выскочка, громче и истошнее орал. Вот Дуче Муссолини: маленький, смешной, жалкий — но стал диктатором в Италии. Почему народ выбирает политических клоунов? То ли зависть, ревность, к личностям умным, красивым и порядочным; то ли убить скукоту бытия зеркальными позёрами, болтунами, пройдохами и т. д. Ведь и Мао, как ни старался выглядеть солидно и политически грамотно, всё же не смотрелся на уровне, хотя бы, того же, авантюриста Фиделя Кастро. Ленин был смешон, не понятен, жалок. С ущербной речью. Троцкий: сильный, природный оратор, но внутренне злобен, хитер и подл к массе. И фактически он один и заставил репрессиями и террором, пацанов и бессемейных, воевать за преступные идеи большевизма. Сталин: жалок, неинтересен, но коварен, хитёр, жесток и кровожаден. Одним словом — сатанинский кромешник. Самовластие и убийство конкурентов — смысл их жизни и существования. Это зовётся рабовладением. Броз Тито, румынский фраерок кремля Чаушеску, Ким Ир Сен, — кто они? Тот же Хо Шимин. Почему у коммунистов только кровавые диктаторы приходят к власти? Как? И все они являются глубоко преданными холуями Кремля. Значит, их ставит сам Кремль. А кто ставит самих самодержцев Кремля? Кто? Кто ставил Мао? Кремль. На штыках Кремля Мао пришёл к власти. Сколько людей уничтожено, репрессировано. Эти цифры — тайна. Но его режим дал сплошные войны, террор и репрессии. О чём можно дальше говорить?

— У нас многие так думают, мистер Маккинрой. Все, кому за сорок, начинают серьёзно задумываться о подлости и системы, и государства, и устроения самой жизни.

— Да, но кроме философских устроений, ничто никуда не движется.

Китаец грустно качал головой. Его узкие глаза слезились от многочисленных воспоминаний.

— Поэтому ничего определённого нельзя предсказать в нашей непредсказуемой стране, ни на ближайшее время, ни на отдалённое видимое будущее.

— Спасибо, уважаемый Чу. На этом, пока, успокоим свои больные души. В общем, свои позиции мы уяснили. Если, я, что-то узнаю новое, непременно позвоню вам: если вы, звоните мне. Что-то подсказывает моему разуму, что пока идёт просто разведывательная возня, пусть и крупных фигур, но не решающих. Мао, хоть и тяжело болен, но, думаю, очень над сложившейся ситуацией размышляет. Его не сбросишь со счетов, пока он жив.

Шеф китайских спецслужб, также, с пониманием покачал головой и пообещал полное и тесное сотрудничество на благо страны.

Глава семнадцатая

Бешенство разума. Мадам Цзян Мао

Величайший Председатель Мао, как в долгих, слезливых, средневековых трагедиях Шекспира, довольно хитро и удачно играл тяжело больного. Конечно, он болел, болел честно, но ещё был при ясном уме и в достаточном, конечно относительном, отвечающим за свои слова, здравии. Ему настоятельно, прямо смертельно, захотелось узнать, кто и как разыграет при нём, тяжело больном, около постельную, предсмертную, лицемерную, политико-историческую сцену. О-о, и это, для него, было гораздо важнее собственной смерти: к которой он уже привык и хорошо играл роль, продавшего душу тёмным силам, субъекта земли. Он уже успел всех поочерёдно прочувствовать. И теперь, в который раз, хотел ближе узнать некогда любимую жену. Сейчас угадывая в ней самого себя времён сороковых годов, непривычно для тихой обстановки в комнате, разозлился на любимую жену и глухо повысил голос.

— Что ты мне, любимая и уважаемая дура, втюхиваешь одно и тоже: враги, враги, кругом враги. Не растряхивай при мне свои театральные психи. Не ори, и не бери на гоп. Сколько мы уже ликвидировали вполне нормальных чиновников. Они старались, холуйствовали, на коленях ползали передо мной, жён своих предлагали. Что тебе мало? Непонятно. Зачем убивать раба, когда он кроток, послушен, холуйственен. Что ты хочешь? Эти холуи и на тебя работать будут, также, как на меня. Зачем обескровливать, обесцвечивать нацию, и то же рабское, холуйское чиновничество? Что и кто останется в Политбюро, ЦК партии? Полные холопские бездари? Ползующие, пресмыкающиеся, которые только и требуют пожрать, украсть. Работать кто будет? Я? Ты?

Наступила неприятная тишина.

Красная, надутая от своего праведного, но лицемерного негодования, стареющая артистка, в свои шестьдесят два года, мадам Мао, презрительно надувалась и активно фыркала. Несколько слоёв пудры не скрывали её вздувшиеся синие вены.

— Хорошо, хоть по-доброму, не злобно обругал. Но ты больше слушай этого хитрого отщепенца Дэна, этого коротышку-буржуа. Капиталист самый настоящий. Это в наших-то партийных, сплочённых рядах. Куда партия катится? Все об американских деньгах мечтают. А наши деньги, что? Фантики? Страна превратится в придаток Америки. Китайцы в нуворишей и развратившихся буржуа. А враг тебе не только свою жену предложит, но и всё, что при нём имеется. Всё для победы над нами.

Мао помахал перед собой.

— Не гони тошнотворную истерику. Это бедные и слабые придаток Америки. Да и, по-моему, мнению тоже, Дэн — это собачья голова, рогатое чудовище. Но пора, давно пора, надо поднимать страну. За четверть века мы ненамного поднялись. Надо дать большую свободу и крестьянину, и рабочему, и учёному. Что тут думать, надо переворошить кадры, не надо расстрелов. В отставку тех, кто не справился с обязанностями.

— А Дэна?

— Надо подумать.

— Он по тебе памяти никакой не оставит, а я грандиозные митинги постоянно буду проводить.

— Это хорошо на словах и для самой идеи. Но, пока страна не поднимется на уровень развитой страны, народ будет плевать на мою могилу.

— У тебя будет не могила, мавзолей: лучший в мире.

— Не важно, как звать твоё собственное последнее пристанище, смысл то тот же.

— Куда прикажешь пристроить твоего племянника?

— Он не пропадёт. Но он любит давать советы. Быть советником в политике его хобби.

— Я его сделаю премьером.

— Зачем? Из-за спинки стула, его никто не увидит. Его место рядом со спинкой стула.

Мадам язвительно улыбнулась. Ярко накрашенные губы расширились в радостной догадке.

— Он хорошо с нами работал.

— Главное, верно. Никогда не предавал.

— Ещё бы, он ведь твой родственник.

— Иногда родня опаснее врага.

— А если его куратором поставить над всеми спецслужбами?

— Можно и это. Но понимаешь, его рост метр тридцать восемь. Как у Ежова, главного опричника при Сталине. Его не будут принимать в серьёз. Да, и ему скоро восемьдесят. В эти годы болезни валятся на тебя, как холера на средневековый город. Невидимым, тайным советником — это его амплуа, как говорят спортсмены на западе. Кто у них такие словечки придумывает? Вроде не понятно, но понимаемо. Слушай, ты играй умно и интересно с Дэном в политических противников, а я со стороны посмотрю. Так яснее видится. При тебе мощный государственный, пропагандистский аппарат. Работай.

— Мне нужны спецслужбы.

— Рановато. Пока я жив, они будут только мне подчиняться.

Холопы, как ты говоришь. Они тоже думать умеют. А злить их очень опасно. Все перевороты начинаются с личной охраны. Вбей себе это лично в голову, мадам жена.

— Особенно, твой личный телохранитель Ван Дунсин.

— И он тоже. Меня он полностью удовлетворяет.

— А генеральчик этот, маленький, Чу?

— Это моё доверенное лицо, друг, соратник с первых дней.

— И я друг, соратник.

— Правильно. Но ты жена. Ты, по определению, обязана быть верной спутницей и другом. Каждая жена должна быть верной спутницей политика. Это опасное сотрудничество для жизни и семьи женщины. Но, без этого никак.

— А другие твои жёны? Отрекись от них.

— Зачем бучу поднимать? Какое тебе дело до них? Никто уже и не помнит о них, а ты всё хочешь поднять на волны любопытства и сплетен для толпы. Тебе же тоже достанется порция гадости от народных острословов.

— Я не боюсь.

— Что? Головы будешь рубить?

— Не только.

— Дура. Народ не переживёшь, а хвост обломаешь.

— Надо войну делать.

— Ещё раз скажешь про войну, выгоню. Мы уже пробовали с Советами в шестьдесят девятом. Нет у нас боевой современной техники.

— В мирное время быдло нагло лезет в большие начальники.

— Пусть лезет. Я это вижу. Почему Дэн меня и не удовлетворяет. Тишит, но своё дело умело и постоянно тянет вперёд. Хитёр и коварен. Поэтому я ему, да и всем остальным, дал относительную свободу выговориться. Пусть откроются.

— Он митинги готовит устроить для поднятия своего личного престижа.

— Пусть. Тут я его и прижучу.

— Ты не боишься?

— Мне нечего бояться. И не мешай мне.

— Может, следует кого из его команды арестовать или ликвидировать?

— Мои люди об этом думают. Не мешай. Не лезь не в своё дело.

— А люди тебе преданы?

— Не тебе судить.

— Они боятся тебя и хотят, чтобы ты правил, потому что без тебя, перегрызутся друг с другом.

— Они и тебя уже все боятся.

— Не так.

Мао долго, с пренебрежением, смотрел на всё, никак не желавшую успокоиться, жену. Она это замечала, но его давно это уже не волновало.

— Что тебе надо? Что ты всё портишь? Я о тебе думаю, а ты приходишь, визжишь, как беременная; вопишь, как базарная баба, только мешаешь.

— Боюсь за будущее.

— Кому ты нужна?

— Мне столько зададут вопросов после твоей кончины, и не какие-нибудь всезнающие корреспонденты, а настырные следаки.

— Ах, вот ты о чём. Меняй тактику, успокойся: тебя забудут.

Мадам нервно всплеснула руками. Покривлялась перед зеркалом. Помахала кулачком в золотых кольцах на тонких пальцах. И, недовольная собой, снова с нотками истерики заговорила.

— Страшно. Поэтому я такая нервная.

— Знаю. Включай свою пропаганду в сторону доброты, духовной милости, терпения, ожидания лучшего. Как в Советах: они всё время говорят о великом прошлом, которого по документам и летописям никогда не было. Вся пропаганда постоянно твердит, что завтра будет лучше, светлее, богаче. А это завтра у них, как далёкий горизонт, сколько ни иди, всё равно остаётся далеко. Дальше любой надежды. Я также в своих хитрых, завуалированных докладах, подобное твержу. И ты подумай над этим со своими советниками: возьмись тоньше за эту тему, мудрее, аккуратнее. А то подленький Дэн может тебя спокойно переиграть и тактически, и главное, политически. Ему семьдесят два года. Это время мудрой политики. И у него тоже свои пропагандисты неплохие.

— Он за капитализм зубами уцепился. Заработок, свобода, прогресс.

— Докажи, что наш строй лучше, перспективнее, человечнее.

— Конечно лучше. Мы же обещать только и можем. Дать вот только что можем дать народу? Только густую, словесную чепуху?

— Вот это и есть политика: вместо мешка риса, слова глубокой милостивой духовности, высшей, быстро достижимой цели, народной объединяющей идеи: всё, что подойдёт к историческому моменту нашего современного бытия.

— К месту ли?

— Вот и думай, к месту ли?

— Твой коммунизм — это ходьба с песней и барабаном на месте и по кругу.

— Без тебя знаю. Поэтому, главное, чтобы песни были громкие и чувственные. А барабан, нужен заглушать не к месту появляющиеся мысли. Когда народ плачет от песенки, его можно посылать на любую войну. Это и есть грамотно поставленная, продуманная для умелого оглупления масс народная агитация. И ничего иного. Если бы не движение технологии и производства к сложности, то никто бы массы и не учил. А так, приходится обучать их, давать излишнее образование, что ведёт к политическому повышению сопротивляемости властям. Сейчас их, просто так, не обманешь. Нужны постоянно меняющиеся технологии оболванивания. Для этого историю переписываем: поражения в победы превращаем; ищем везде врагов: внутренних и внешних; бедность используем для патриотического перевооружения и постоянную подготовку к отпору врагу. Ладно, милая моя, ступай, я устал. Не думал я, что тебе захочется власти. Но ты думай, постоянно — твоя голова, твоя безопасная жизнь.

— Спасибо, что сказал. Я ведь раньше этого не знала.

— Об этом всегда и постоянно необходимо напоминать. Иначе, сначала твоя политическая, потом физическая смерть и полное историческое, презрительное забвение. Лезешь в политику — крути головой, быстро и внимательно. Пусть шея хрустит от неудобства, чем от топора. Ступай, сейчас придут врачи.

Мадам легко прикоснулась щекой к лицу мужа, помахала ручкой и легко выпорхнула из розовой комнаты-спальни председателя.

Глава восемнадцатая

Решение разума

«Величие Нации в её БОРЬБЕ

За личность, но не в

страданиях и рабстве

личности и народа».

Разбоев С.А.

Хуа Гофэн.

Вот она, общественно тихая, политически скромная, по бытовому внешне обаятельная фигура.

Кто он?

Министр Общественной Безопасности. Непосредственный начальник генерала Чу.

Босс, патрон, шеф.

Круто.

Хуа Гофэн при Мао — это…

Это, это тоже, что Дзержинский при Ленине. Берия при Сталине. Андропов при Брежневе.

Фигуры все политически тёмные, общественно опасные, криминальные, по бытовому непредсказуемые.

Берия метил на место Сталина. Андропов занял место Брежнева. Правда, в будущем 1982 г. Сейчас на странице нашей книги 1976 г.

Долгая, кровавая эпоха великого Кормчего неумолимо закатывалась, как жгучее солнце на спасительном экваторе за недалёкий горизонт. Быстро, неизбежно, мрачно.

Радио всё чаще выпускало в эфир музыку классического характера: спокойную, лирическую, вечную. И, конечно, грамотно перемешанную с парадной, военными маршами и песнями о Родине. Какой? Кто скажет?

Под репрессивным прессом коммунистической системы народ пахал, выживал и внешне, вроде бы, ни о чём не думал.

Но, конечно, народ не может не думать.

Вопрос — о чём?

Но, над народом всегда есть кто-то повыше:

и ЭТОТ — ОН, всё как-то, постоянно дённо и нощно думает и размышляет: а как он, народец-то, живёт, о чём тайно думает, чем в своих неподконтрольных мыслях промышляет. Знать надо. А то, не ровен час… Тайные мысли, они имеют свойство со временем переходить в бунтарское действие. А это очень чревато… Элита недовольна, когда народ ропщет. Недовольна, когда он молчит, не ликует элите, не кричит на параде — «Виват! Такой-то и сякой-то персоне». Нет раболепия. А это плохо. Надо разделить общество рабов на группы-подклассы: первое — холуи. Холуи по ближе к элите — им заработок побольше. Подхолуйники — следующая колона, им меньше заработок, но больше, чем рабу. Но и следить за подхолуйниками требуется постоянно. Как, впрочем, и за всеми. Иначе, эти сволочи скинут с пьедестала рабовладельцев. Они, рабы, только об этом и думают: и тоже — дённо и нощно. Рабов тоже надо разделить на отдельные группы населения. Иначе — никак. Есть рабы трусливые — бытовики. Они всё сделают для своего рабского блага, лишь бы кормёшка постоянная была, да баба в постели по семейной Конституции. Есть нудящие — эти работящие, но вечно чего-то просят и просят. Они готовы пахать, но подкиньте им, бога ради, на детишек и стариков: кормить надо. Этих ставят в низшее звено вертухайского строя: менты, вояки, бригадиры, председатели холуйских организаций — профсоюзы, комсомол, пионерия, ДОСААФ, спортклубы и т. д. Пусть воруют, но немного. Богатеть — в элиту лезть. Не положено. Порядок, строй, Орда — во всём. Даже в тайных мыслях.

Ну, и, конечно, есть оставшиеся остальные. Этих процентов 8-10. Эти — историческое зло, неистово требуют равенства для всех и во всём. Этих только стрелять. Иначе, вся масса обиженных поднимется на бунт. С протестующей, бурлящей, готовой на всё, бунтующей массой, физически, ещё никто никогда не совладал. С ней бороться можно и нужно только искусно поставленной пропагандой. Лживой, подлой, устрашающей. И, обязательно, провокации против лидеров непримиримых. Показать их в плохом, негативном свете. Отделить от них массу. Вот тогда — строй, система, вечны. Рабы будут пахать в любых условиях.

Нудящие, с палками, будут ходить добросовестно, присматривать очень внимательно за рабами. Иначе, они сами станут полноценными рабами системы. Борьба за выживание среди тупых рабов. Это то, что нужно преступной элите для вольготной, спокойной жизни — не обременённой ничем. Впрочем, требуется дополнительное пояснение; преступная рабовладельческая элита очень обременена продолжением своего рода. Иначе, всё зря. Тогда история не история. Горе историческое. Для этого скрытое многожёнство, скрытое подложество в постель мнимого наследника. Ребёнка назначат и покажут народу. Все династии прерывались буквально на первом втором царствующем рабовладельце. Особенно это заметно на князьях киевских, потом московитских, потом Романовых. История, писанная под заказ — это то, что нужно всегда рабовладельцам. Ленин с Троцким, уже в 1922 году создали Институт Истории при ЦК КПСС. На пятом году правления. Понятно, о чём и как будет писать такой, искренне холуйский орган системы. Именно с этого начинается историческая, антиземная, античеловечная ложь всей рабовладельческой системы. И величие, и богоизбранность, и претензии на последнюю инстанцию в законах, поучениях, дележе военной добычи и прибыли трудовых ресурсов. Вот и всё. В общем. В женщинах — тоже.

Все мы знаем, понимаем, что на месте министра Общественной Безопасности могла работать только личность, особо приближённая к главному рабовладельцу. На 1976 год, в Китае, это был Хуа Гофэн. Вот он знал обо всех почти всё, что было собрано в архивах спецслужб. И он хорошо знал, и об амбициозных потугах жены Председателя, и о великой хитрой скромности маленького Дэна, который, также, не менее упорно, двигался к трону генсека.

У него, министра Общественной Безопасности, на этих высоких партийных товарищей, всё политически жаркое, компрометирующее, было готово. Он ждал момента. Исторический момент, политически, напрягался и горячился. Сам министр Общественной Безопасности внешне был спокоен, но внутреннее напряжение души было такое, и опасение чего-то неопределённого и приближающегося в такой степени близким, что приходилось контролировать всех и вся. И искусная игра его подчинённого, генерала Чу, со всеми участвующими в политике страны, фигурами, успокаивала его в той степени, насколько это было возможно в создавшейся ситуации.

Сейчас он по-доброму смотрел на уставшего генерала, не торопил его с докладом и думал, как толково схитрить с двумя влиятельными тяжеловесами в политике страны.

Генерал ждал сигнала начальника, чтобы начать докладывать. Папка с выводами и анализом собранного находилась перед ним. Тихий голос босса настроил офицера на положительную тональность разговора.

— Дорогой Чу, я полностью доволен вами и вашей работой, работой вашего аппарата. Сейчас меня интересует следующее: американцы, также, пока ещё в неведении нашей разработки, как и племянник нашего великого Председателя? Или имеются какие сомнения?

Генерал не торопливо кашлянул в кулачок.

— Уважаемый Хуа, мы сумели оставить в неведении все интересующие стороны. Даже сам не понимаю, как это всё спокойно и грамотно произошло. Вроде сам участвовал в курсе всех событий; но так всё по писанному происходило, будто все всё заранее знали и двигались по ранее намеченному маршруту. Генерал МакКинрой высказывает про возможность появления третьего лица, но это его только версия обычных оперативных предположений.

— Да, сэр МакКинрой жук ещё тот. Но он не опасен.

— Он не только не опасен. Когда он узнает о вас, уверен, он поддержит вас. И сумеет доказательно объяснить руководителям в Штатах, что вы более та фигура, с которой им удобнее работать в настоящее и будущее время.

— Согласен с вами. МакКинрой мне симпатичен. Какие сейчас у него задумки?

— Хорошее предложение, совпадающее с вашими планами: подставить Цзян Цин в связях с иностранными спецслужбами.

— Ну, это старые, проверенные временем, обычные провокации. Дзержинский, Сталин, Троцкий были великими мастерами политических и уголовных провокаций. Как и в нашем древнем Китае, Египте, Риме. Немцы, англичане, американцы постоянно учились у них. Нам оно, конечно, тоже не помешает. Главное, умело всё сделать. Не оконфузиться. Сейчас на самом Мао всё остановилось, поэтому никто ничего не знает и предсказать не может. Что сейчас в планах у Дэна и Цзян?

— И тот и другая хаотично готовят уличные манифестации в поддержку идей и целей Председателя, а также его здоровья и долголетия.

Хуа Гофэн задумчиво улыбнулся.

— Молодцы! Великолепные патриоты! Как они беззаветно любят нашего неповторимого отца нации! Поразительно. Хочется, глядя на них, даже более полюбить свою великую родину. Патриотичнее. Какие у нас сверхверные лидеры! Куда нам. Ясно. Значит, Чу, я встречусь с Председателем, потом ты. Дэн хороший человек, но им на сегодня придётся жертвовать для политического уничтожения Цзян. Его время будет позже. Пусть он проведёт уличные манифестации, но до шестого апреля. До заседания политбюро и пленума. Дэн сыграет роль отвлекающего ящера. Чтобы успокоить Мао, нужен труп. Политический труп. Дэн выбрал себя сам. Позже мы его восстановим. Жена Мао для нас на сегодня самая опасная фигура. До смерти Мао мы не сможем её полностью политически убрать. А это состояние неопределённости может продлиться целую вечность. Звонил резидент кремлёвской разведки, товарищ Дроздов, просил аудиенции. Я знаю, что он хочет сказать и может предложить. Генерал, вы знаете его агентов. На выбор, ликвидируйте двух-трёх шпионов, чтобы он был сговорчивей и скромнее. Пусть знают наш уровень. Мне крепко надоедают кремлёвские холуи. Они ставят себя умнее всех. А мы, древнейшая и образованнейшая нация на земле, не при деле. С нами так нельзя. Но я встречусь с ним. Пусть в шестьдесят девятом Мао неудачно и слабо показал, что нам с Кремлём не по пути: не тот был уровень исторической возможности, но, поговорить, мы поговорим.

— С ними нелегко разговаривать.

— Знаю. И поэтому знаю, как с ними разговаривать.

Мудрый генерал согласно качнул головой и сжал кулачонки в знак удачи.

— Вы политик. Сильный политик. В вас верят многие, очень многие.

— Время покажет. Генерал, у вас есть люди вне ваших отделов и служб, чтобы выполнить особо деликатные поручения? Я не требую от вас скорости ответа или неискренности в словах.

— Товарищ Хуа, вы хорошо помните мои доклады вам по делу монахов и подозрительного интереса к ним американцев.

— Помню генерал. Мне было интересно и занимательно читать ваши отчётные детективы о фантастически возможном.

— Да, так я и писал, чтобы вы не особо вникали в это дело. Сейчас я могу сказать, что монахи и тот Рус, о котором я подробно писал, готовы помочь нам в той мере, в которой они способны.

— Вы думаете озвучить ваши мемуары?

— Думаю, что после моей смерти они появятся в образе длительного, обширного приключенческого романа.

— Вы меня удивляете: скромный, робкий, аскет генерал, китайских спецслужб. Неужели вы вместо того, чтобы добросовестно нести государственную службу и упорно работать на свою родину, занимались слёзными мемуарами и приключенческими романами?

— Имею личное право, товарищ Хуа.

— Нет, нет. Вы не обижайтесь, это я к своему восхищению и уважению. Вы что? Если бы я не верил вам и вашей терпеливой мудрости, я бы себя не уважал. Разрешите спросить, а кто будет будущий автор?

— Сам не знаю. Это решит только господь бог.

— Не в образе ли генерала Чана?

— Чан прекрасный человек и толковый рассказчик, но он мало что знает по этому делу.

— А кто знает?

— Сам не знаю.

Министр загадочно, по-доброму улыбнулся.

— Вы меня убиваете своей удивительной, творческой таинственностью. А сэр американец?

— Столько же, сколько и Чан.

— Чу, хорошо, забудем. Я весь сегодня на нервах, а вы мне романтику, приключения, далёкого для меня какого-то русского.

— Это даёт полезное расслабление и нужный отдых. Так, что всё это на сегодня к месту и к делу. Рус всем нам понадобится.

— Согласен. Даже, и не спорю. Монахов, конечно, крепко, жестоко потрепали в прошлом. Это был в корне неверный шаг Мао. Буддисты не католики, не православные, не мусульмане — они не призывают к войнам против неверных. Их не стоило трогать, тем более начинать репрессии и гонения. Мао просто использовал момент, как в России в Гражданскую войну, для укрепления своей личной власти. Власти отдельно взятой личности. Как большевики своих церковников: всех под корень. Полное уничтожение в будущем очень возможной оппозиции. Итак, Чу, пусть сама Цзян пока бесится в своих великодержавных, скрытых целях; вы встречаетесь с мистером МакКинроем, вежливо объясните ему перемену ситуации; я встречаюсь с товарищем Мао, потом с Дроздовым. После отставки Дэна, возьмёмся за банду Мадам Мао. Если мы сможем перебороть её, Дэн будет восстановлен на своих постах с полной политической и партийной реабилитацией.

— Товарищ Хуа, я полностью согласен с вашими планами. Как американцу с умом всё это объяснить? Он будет настойчиво спрашивать, каким путём будет идти наша страна в ближайшее время?

— Китай постепенно будет переходить на рельсы законности, свободного рынка, прав человека, демократизации, либерализации отношений с развитыми странами, прочими атрибутами нормальной современной страны: типа Японии. Но это быстро не произойдёт. Перебрать все провинции и убрать засидевшихся партократов нелегко. Кем бы они не были. Здесь предстоит долгая, достаточно опасная и серьёзная работа ваших отделов: через проверку подчинённых партийных лидеров в регионах, их родни и близких дружков к более свободному обществу. Это даст то, что позволит реакционных консерваторов партии легально сменить на более современных, демократичных деятелей партии и хозяйственников.

— Понятно. Ещё вопрос: как с племянником Председателя?

— Мы его не бросим. Это просьба самого Председателя. Сегодня, товарищ Хо, узнает от меня об этом. Его опыт, знание, связи, пригодятся нам. Как и его деньги. А он богат, как испанские флибустьеры. Но, позже, и его придётся отправить на пенсию. Его незаконные военизированные формирования не имеют место быть. Тем более в такой стране как наша. Здесь он в оппозиции к власти и закону.

— А, если он узнает, что ему остаётся место при власти, и он сам распустит своих боевиков, как тогда?

— Тогда иное дело. Но это всё потом. Не будем гадать. Ему скоро восемьдесят, он и сам уйдёт на заслуженный отдых. Сейчас нам надо переиграть Цзян. Для этого мы и жертвуем Дэном. И поэтому, дорогой Чу, поддержка американцев, пусть негласная, для нас сейчас очень важна. Европа пойдёт за мнением американцев. Я надеюсь на вас. МакКинрой вам верит. Вы друг друга знаете уже не мало лет. Индийско-тибетская миссия произведена вами и американцами очень грамотно, и поэтому пусть ваше тайное, боевое сотрудничество продолжается на пользу мира и всеобщей безопасности наших народов.

— Я более, чем надеюсь: и для этого у меня есть полные, обоснованные предположения, Америка поддержит вас и будет с вами плодотворно сотрудничать.

— И я надеюсь, дорогой Чу. Всё остальное, иное, против нас обоих. Поезжайте, пусть вы давно пенсионер, но отдыхать нет времени. Я еду к Председателю, вы, первым делом к американцу. После встречи с ним звоните, расскажите в двух словах. Пока, не забыл, где сейчас Чан?

— У Дэна, скорее всего. На Чана ведь было произведено хулиганское нападение.

— Вот как.

Хуа искренне удивился. — Как это так? Странно. Подозрения на кого-нибудь есть?

— Даже никого не можем заподозрить. Цзян это не надо. Для неё Чан никто. А дальше нет имён.

— Да-а, странно, очень странно. Держите под контролем это происшествие. Чана никто не должен знать. Кому он понадобился? Если он у Дэна будет околачиваться, о нём многие узнают. Заберите его. Пусть будет постоянно при вас. Тем более, что он тоже, хорошо американца знает.

— И монахов с Русом.

— Да, да, Чу, расходимся. Делу время.

Глава девятнадцатая

Генерал Чу, МакКинрой

«Гори, гори в душе звезда»…

Добрый, скромный, но очень осторожный и поэтому по государственному мудрый генерал Чу, потихонечку переигрывал всех. Он умел многозначительно молчать, совсем не говорить, иногда вообще ничего не помнить и помнить, в минуту откровения всё сразу. Но, по вечерам и в рабочее время записывал и писал своё, о своём нелёгком кровавом китайском времени. Тактика мудрого контрразведчика в окружении государственных пауков. А ведь у Мао везде были только сволочные пауки.

Наподобие его родного амбициозного и кровожадного племянничка. Ведь он прекрасно знал, чтобы быть, находиться постоянно при власти, необходимо периодически уничтожать ближайшее окружение.

Это все были пауки мохнатые, чёрные, серые, голодные. Ядовитые. И чтобы, среди них выжить, нужно было быть и мудрым, и проницательным, и хитрым, и, конечно, где-то, и сволочным.

Внешняя деревенская простота Мао была такой же обманчивой, как у товарища Ленина, Троцкого, Держинского Сталина, и прочих хитрых, коварных сатрапов-убийц истории. Параноидальная жестокость во имя личной власти, прикрытая общей фразеологией о лучшей жизни под руководством лично ЕГО и кровавого ордена коммунистов, кроме, как к репрессиям, крови, общей бедности огромной страны, отсталости во всём, ни к чему хорошему в жизни не привело. На древнейшую страну мир смотрел нейтральными глазами не приглашённого путника. А как ещё? Что можно сказать диктатору, который считает себя умнее, мудрее, проницательнее, опытнее всех? Бог подфартил в жизни, а дальше: пошли все остальные подальше. И ещё дальше. И ещё дальше. Что холуи могут новое и интересное сказать, предложить? Что? Ничего! Кто они? Рабы!!! Разговор с глухими и наглыми сатрапами-подлецами, ни к чему, никогда не приводил. Диктатор на всех смотрит, как на опущенных холопов, рабов и т. д. Слова Сталина, что все рабы-подчинённые — лагерная пыль — прямое, историческое тому подтверждение. И это настоящая, горькая правда, порабощённых узурпаторами народов. Тем более, многочисленных народов, забитых подлой, свирепой, хитро возвеличивающей Себя и Рабство, пропагандой.

— Да, уважаемый генерал, в принципе всё понятно и ясно, — сэр МакКинрой в принципе не очень удивился новому сообщению контрразведчика, в его версиях это возможность была в первых списках, но решил играть удовлетворённого услышанным собеседника, — в очередной раз вы удивили меня. Я знал, что и жена Мао, и Дэн, не последние кандидаты на китайский трон. Но, но, но. Может и Министр Хуа, не последний в этом бешенном кандидатском забеге?

— А вы сможете предложить ещё, какую-нибудь, фигуру?

— Я и самого министра Хуа Гофэна не мог предположить.

— Против министра Общественной Безопасности никто не пойдёт.

— Согласен. Но, может Мао ещё кого в запасе держит?

— Он слишком болен, чтобы держать в памяти и уме полную колоду карт.

— Но, достаточно, коварен и хитёр, чтобы не держать Джокера в рукаве.

— Хуа Гофэн и есть тот последний, скрытый Джокер. У Мао нет времени по новой перетасовывать карты.

— Опять же согласен с вами. Но как в жизни всё часто резко переиначивается, и в неожиданную сторону.

— Сам Министр и оказался этой неожиданной, затемнённой стороной.

— Какие его цели, задачи на международном уровне?

— Первое: сотрудничество с развитыми странами и вывод страны из торговой и технической изоляции.

— А как с правами человека?

— Сразу наших чёрствых бюрократов не пробьёшь либеральными реформами. Но, сама задача стоит в сторону постепенного движения страны к большей личной свободе и расширения прав человека.

— Этого недостаточно, чтобы правительство Штатов решительно поддержало Хуа.

— Мы это понимаем. Но ваш Госсекретарь может дать гарантии для гласной международной поддержки и поддержать курс Хуа на внутренние политические и государственные реформы.

— Я знаю с кем можно конкретно поговорить, чтобы Госсекретарь достаточно весомо поддержал Хуа. А за ним и Президент скажет правильные слова в эфире в поддержку нового премьера Госсовета.

— Вот за это спасибо. И министр даст столько виз вашим людям, сколько вам необходимо.

— И вам спасибо. Второе: так ли необходимо жертвовать Дэном?

— Что делать. Главный враг и противник для страны, супруга Председателя. Главное, не дать ей возможность и время набрать политические баллы и поднять миллионы отморозков развязать Гражданскую войну.

— При Мао, это возможно?

— Трудно сказать. Он болен. Опасно болен. Что-то сможет неожиданное нажать на его больной мозг? Страх смерти? Зависть к живущим? Злоба к соратникам? Боязнь потерять все свои рабовладельческие достижения? Неизвестно. Может просто какая-нибудь злокачественная опухоль ослабит его мозг? Сон разума рождает не просто чудовищ. В нашем случае, это вполне может произойти даже в ближайшее время.

— А как может отразиться Гражданская война на соседних странах?

— Самое тяжёлое и непредсказуемое, беженцами. Представьте: в Гонконг двинется двадцать миллионов человек. Что станет с городом? Во Вьетнам — двадцать-тридцать миллионов. Кто их прокормит? В СССР хлынут: примут ли Советы пятьдесят-шестьдесят миллионов? Они сами впроголодь живут. Громкие идеи и чувствительная солидарность не наполняет желудки звуками и сотрясениями.

— А в Индию?

— Как они перейдут горы? Это беззащитные беженцы — дети, старики, женщины. Болезни от скученности. Медицина на нуле.

— Да, Китай опасен не технологиями, не возможностью войны, но голодной массой, и недовольным бунтующим количеством. Неожиданным присутствием там, где их не ждут.

— И третье. Гражданские войны ведут к тому, что человек не уважает человека: народ не уважает народ, индивидуум, личность не верит в цивилизацию, в прогресс, в будущее. Смерть останавливает всё. Она становится главенствующим спутником поникшего разума. И настоящее становится, видится не словесным, не идеологическим, не лживым и обманным, но смертным, проходящим по больным чувствам, страшным, ужасным, от которого самому хочется уйти куда-то подальше в нирвану, от этой безрезультативной, бесперспективной, умирающей земли. Смерть близких ведёт к безысходности. Предательство близких и родных к отвращению к жизни. Жизнь превращается в ад. Земной ад, разработанный какими-то неземными существами для уничтожения землян.

Маккинрой сочувственно улыбнулся и согласно покачал головой.

— Философствующие разведчики нередко становятся до опасности сентиментальными. Это уровень писателя поплакать для общества, напугать обильной слезой, убить пугающей перспективой всеобщей смерти и Армагеддона. Классно. Уважаемый генерал, нас переигрывают такие жалкие, случайные фигуры, как жена Мао, а мы занимаемся философией Армагеддона на рабочем месте. В таком случае нам всем надо вместе, тихо уходить на пенсию. Философия полезна для усиления человечества, но никак не для углубления пессимизма и пораженчества. Вы сейчас не писатель. Вы высокопоставленный чиновник. Вы должны быть холодны, спокойны, непробиваемы, как монахи. Учитесь у них. Они не хуже нас разрабатывают темы вечного и доброго. Но они спокойны, когда надо действовать. Они знают, что делать и почему это надо делать. Давайте, уважаемый генерал, и мы также будем действовать. Я верю в вас и поэтому мы поддержим Хуа Гофэна: передайте ему нашу признательность в это сложное время и наши заверения в его поддержке. Главное, чтобы был гражданский мир. Настоящее в мире такое, каким его хотят видеть люди. И поэтому война никак не приемлема. Если надо кого ликвидировать, скажите, мы поможем.

— Это я тоже понимаю, уважаемый сэр Маккинрой, вы меня обнадёжили. Я знаю, что сказать министру. Сейчас всё упростилось в той степени, что я знаю, что делать и могу снова руководить подчинёнными.

— Спасибо, уважаемый Чу, за новости — теперь я тоже знаю, что делать. Рус вам нужен ещё?

— Если только сам Хуа, что-нибудь, попросит.

— Пусть говорит. Мы готовы его поддержать. Конечно, в рамках разумного. Если ему понадобится информация на кого-нибудь из его противников, скажите мне. Для обоснования своих претензий на место премьера Госсовета мы предоставим ему полноценную информацию по Советам, Японии, Индии, Пакистану.

— Знаю и верю, что министр Общественной безопасности, товарищ Хуа, отблагодарит вас за плодотворное сотрудничество.

— Прекрасно, уважаемый генерал. Вы знаете, как меня найти. Я знаю, как вам позвонить. Прошу вас, не расслабляйтесь. Мадам Цзян обязательно будет следить и за вами, и за Хуа, и за всеми остальными возможными противниками. Я понимаю, что мои слова излишни для вас, просто это я для своего успокоения говорю вам.

— Мне приятно, сэр, что вы посильно участвуете в моей карьерной и жизненной участи.

— Что вы, что вы, генерал, берите пример с монахов: для них нет возраста и невозможного.

— Я всё хорошо понимаю. Цзян Цин будет сокрушена.

— И это главное. Я уезжаю, генерал. Удачи вам.

— И вам, сэр.

Глава двадцатая

Бредни разума

Мао слабел.

Не просто слабел. Как сказать. Играючи слабел.

Но, но, но…

Бредни разума, хитрой игры, перемежались со злобой к окружающим. И этим он был очень близок, похож с древним, кровавым объединителем страны, Ши Хуанди.

Но мысль изворотливого интригана работала бешено и ясно. Глаза слезились, искра проницательного разума пробивалась сквозь влагу и искала продолжение во вселенской ауре энергетической жизни.

Мао! Великий Мао неумолимо угасал. Как обидно: достичь всего и теперь постигать смертный одр среди хитрющих холуёв и холуйчиков.

Народ!

Где народ?

Думает ли он сейчас о великом и неповторимом. Единственном. О своём боссе, шефе, патроне. Как в ужасных фантастических романах о кончине света.

Коммунистический узурпатор великой страны стал похож на сельского простолюдина, скорбно сидевшего с лопатой у своей свежевырытой, свежепахнущей могилы.

Тупик.

Моральный и физический, психологический тупик всего. И даже вселенского смысла.

И боль, постоянная боль души и расширяющейся пустоты внутреннего сознания.

Всё великое, личное опустилось до уровня могильного песка. И накрыто широкой, безмолвной лопатой судьбы. Что сказать? Он себе ничего не может успокоительного сказать. А что о нём скажут люди, народ, нация, история? Хотя бы, неплохие писатели. Плохие, хуже врагов. Такие словечки найдут, назло не придумаешь.

Кто он?!

Откуда!?

Выскочка. Гений. Мудрец. Баловень судьбы, или ловкий прохиндей, вовремя уцепившийся за желанный хвост политической удачи.

А дальше, только борьба за своё, занятое в упорной, подлой борьбе с конкурентами, коронное место.

Он победил.

Кроваво, но победил.

Не признавали: теперь признают.

Что ещё надо?

Но яма личного, морального опустошения, расширяется с каждым прожитым в ожидании смерти, днём.

С каждым.

Чего он достиг?

Ничего!

Суета сует.

Кроме тотального национального рабства. Здесь он преуспел: догнал и перегнал рабовладельческий СССР. Ему было проще, у него мононация. У Советов более ста наций и народностей и все желают выйти из состава, узаконенного c надуманной Конституцией лагерного рабства. Как бы оно хитро и завуалировано не называлось.

А сам хотел же, в начале, не этого. Блага хотел для народа, страны, истории. Никто не понимает. У каждого своё видение истории и самого себя в ней. Поэтому и борьба: на выживание, на уничтожение ближайших противников, конкурентов, страстно желающих на пьедестал залезть, хотя бы рядом постоять. Не положено! Сволочи. К общему корыту народа все идите, слабаки! За вас решит другой.

Мао силился яснее видеть находящийся рядом, сливающийся с драпировкой комнаты, силуэт министра Общественной безопасности. Хоть он и сам ставил на этот всесильный пост достаточно ловкого прохиндея, всё же побаивался его скромной таинственности и внутрипартийной популярности.

Мао болезненно думал: он сам предложил Хуа из тени тихо выйти в наследники его идей. И сам же позже, отдельно, предложил Дэну идти на пост генсека. И той же крикливой, фракционной группе из ЦК во главе с его супругой бороться за власть.

Для чего?

Для того, чтобы народ и мировая общественность видели, как трудно Китаю без таких, как Он, Мао. Великих политических и государственных творцов.

Как из тени коридоров и подвалов дворца выходят всякие тёмные силы и бузят народ. Что нужна, обязательно необходима, твёрдая и справедливая рука в управлении большими и великими нациями. Но его идея немножко не так пошла, как он строил всю игру в наследники. Игра превратилась в шумный пир воронов над трупом. Цзян громче всех кричит о его наследии и идеях: но, к этому всему, надо уметь убедительно говорить народу, общественности о будущем, о планах построения великой страны, об улучшении жизни; и не плакатными фразами о любви и народной вере в идеи Мао. Нужно больше практичности, привязка к жизни. Что там ещё? Он и сам не знал, но что-то великое и хорошее делать надо. Но что? Но, кроме хитрой игры в наследника, ничего лучшего придумать не мог. А теперь запутался в своих размышлениях. Дважды махнул рукой министру.

— Говори чего-нибудь, не молчи.

Хуа даже и не знал, стоит ли серьёзно говорить с Председателем или ему хватит общих слов о преданности, вере, великом будущем страны и народа. От того, что Мао болен, ещё ничего не говорит о его способности зорко следить за ситуацией, делать свои выводы и резко изменить дальнейшую тактику игры в наследника. Мао болен, но ещё жив. И он в любую минуту может выдвинуть Дэна или Цзян на последний рывок, или подкинуть четвёртую карту из бездонного рукава личной политики.

— Уважаемый Председатель, всё готово, согласно вашего плана. Ваш верный друг, генерал Чу, сработал на высшем уровне. Американцы остались в дураках, резидент Кремля полковник Дроздов, бегает по Пекину со своими опричниками и не может собрать о будущем никакой полезной информации. Других иностранных агентов мы и не признаём. Хотя англичане через Гонконг и Макао, пробуют что-то шевелить в умах провинции, но сей труд, изначально, напрасен.

— А японцы? Они что, оставили нас в покое?

— Они в прибрежных городах. В столице их нет, иначе нам дворники доложили бы. Да и они заняты только экономикой.

— А мы можем заняться только экономикой?

— Можем, уважаемый Председатель. Как вы и сказали, готовятся законы по сельскому хозяйству.

— Когда будут готовы?

— На ближайшем пленуме окончательно примем решение.

— И малый бизнес отдавайте в частные руки.

— Будет сделано.

— Хорошо. Как Дэн и Цзян?

— Завтра они, не зная планов друг друга, начнут выводить людей на улицы.

— Пусть они полностью покричат. Это к месту. Но, Дэн должен согласовывать планы с ЦК, поэтому он интриган. Антипартийный интриган. Меня рано ещё списывать со сцены. Главное записать, сфотографировать все моменты демонстраций. Дэна лично. И с Цзян, также. Министра обороны ко мне, я ему прикажу, чтобы без моего разрешения солдаты из казарм не выходили. Милиция будет выполнять только свои функции обеспечения общего порядка. Ваши отделы Хуа, должны быть в полной боевой готовности. Может кого из очень прытких и наглых, арестовать придётся: я подпишу. Пусть Дэн зайдёт ко мне, я ему многое объясню. При всей его порядочности, страну надо чувствовать нутром. Китай не деревня, хотя и очень большая деревня. Пусть Цзян бесится. Она приходит, много мне умного талдычит, но в её глазах я вижу только жажду власти. Она, в репрессиях против своих противников, может перещеголять меня. Я её сам побаиваюсь. Баба есть баба. Хуже бабы только свихнувшийся чёрт. Вижу, апрель будет весёлым у нас. Не торопитесь меня хоронить. Я ещё при уме. При ясном уме. Да я болен, но болен телом, не мозгом. Здесь нас бог, конечно, наградил. Даже в гробу я буду ясно думать. Бойтесь меня. Хуа, ты прав. Нейтрализовать Цзян можно снятием с постов Дэна. Он мудр и умён: потерпит. Страна требует жертв — больших жертв; но не от народа, от чиновников: пора ими жертвовать. Сделай дополнительный список, кем ещё на время можно пожертвовать: на время. Поговори с каждым. Они поймут. Китай не Америка, должен быть иной подход.

— Уважаемый Мао, а если крестьяне поднимутся со злобой средних веков?

— Не пугай меня вековой исторической непредсказуемостью. Я не плохо знаю историю средних веков. И знаю, что такое «Белый лотос» и ещё куча сопутствующих им организаций, готовых драться до самоуничтожения. И не думай, что только ты знаешь про чемпиона Вана, настоятеля Дэ, русского мальчишку и других философских ребят. В моей власти было уничтожить их одним махом. Но они мне были симпатичны тем, что они, как и я, умели драться, умели отстаивать себя. Здесь мы едины. Я знал, что они мне не опасны. Но на них, на их героике, можно строить, поднимать нацию. Пойми, убивать бездумно, это удел просто дураков, типа большевиков. Что ни говори, «Белый лотос» для Китая, это национальный уровень. На их истории можно поднять нацию на уровень уважения к себе. Великокитайской гордости. У Московитов этого нет. Им нечего предъявить миру. У них всё на обмане. У нас реальные примеры сегодняшнего дня. Американцы свидетели. У нас есть. Здесь Америка, как разведка, проиграла нам. Никакой секретности. Всё на виду. И тот же русский, который молодой, но уже легенда, он наш. Берегите его, Хуа, он и вам поможет. И здесь, я, как историк, на стороне монахов и нашей страны. А Дэн, он не обидится: я ему всё объясню. Цзян, это дура. Следи за ней. Я её боюсь. Как только я умру, убирай её сразу. Иначе она убьет тебя, Дэна, и прочих. И монахов. И наша страна превратится во всё, что угодно, только не в великую нацию Земли. Не хочу из себя ставить бога, но за Китай я сердцем и душой болею. Даже, перед своим гробом. Пусть я умру, но пусть меня уважают за то, что я оставил страну без потрясений и гражданской войны. Сначала я хотел шумных кампаний, политических потрясений, но со временем: а перед смертью, время бежит в миллионы раз быстрее, я понял, пусть народ, нация решает. Но ты должен быть арбитром. Я на тебе остановил свой выбор, как на человеке мудром и достойным великой нации. Не забудь, потом, генерала Чу, Дэна, монахов, русского: что ни говори, но на этапе шестьдесят девятого года, и до сегодняшнего года, они положительно участвовали в росте авторитета нашей нации и уважения к ней мировой общественности. А это многого стоит. Наши бомбы, весь наш военный потенциал, ничего не стоили по сравнению с тем, что сделали монахи и тот же никому неизвестный, никому не нужный, русский. Индия, наш враг, и та стала положительней к нам относиться. Конечно, Тибет будет линией столкновения, но, если мы решим с монахами общий уровень взаимоотношений, то и Далай Лама согласится с нами сотрудничать. Тибету надо дать автономию. Эти горы: наша крепость. И пусть Америка, Кремль оккупируют Луну — Тибет, как стратегический район, выше любой планеты солнечной системы. Мы гегемоны на Земле. Запомните, Хуа, запомните. Больше мне добавить, нечего. Ступайте. Работайте.

Глава двадцать первая

Директор ЦРУ — сэр МакКинрой. Размышления о завтрашнем

— Как-то даже неожиданно. Хотя, другого ждать не приходилось. Тайные интриги старого китайского двора. Коммунисты также мелочны и подозрительны друг к другу, как императоры древних, тёмных и кровавых веков.

Директор ЦРУ оживленно крутил жёлтую папку подрагивающими от волнения руками. Прохаживался, в глубокой задумчивости, рядом с длинным столом.

— После всего сказанного, каков ваш вывод, господин генерал.

— Сэр, Председатель Мао серьёзно болен, правильнее, находится при смерти, но ещё достаточно уверенно управляет страной и коварно разыгрывает самим собой разработанные игры в перетасовку картёжных физиономий. Его неожиданный ход, хоть и просматривался на фоне странных притязаний его жены; но, после репрессий по отношению к видным лицам из ЦК, трудно было рассчитать, на ком он окончательно остановится. Я верю генералу Чу, и верю, что сегодняшний министр Общественной безопасности меньшее зло, чем Цзян Цин. Но, он уступает по либерализму Дэн Сяопину. На сегодняшний день не известно, что Дэна ждёт завтра, но он на некоторое время будет самым скромным козлом отпущения за последние годы.

— Как всё похоже на известные пары Сталин-Берия, Гитлер-Гимлер: история не дала нам опытного сравнения, лучше ли был бы Гимлер или Берия, но оба они большие массы людей расстреляли и в лагерях уничтожили. И даже пробное перевоплощение, в одночасье, волка в овцу, плохо верится.

— Согласен с вами, сэр. Но отставание Китая в экономике и технологиях такое, что им ничего не приходится делать, как отпускать вожжи в сторону большей либерализации всей жизни страны. Их лидеры прекрасно понимают, что Китай может остаться большой деревней средневековья, где правит невежество, ханжество и боязнь всего нового.

— Значит, нам стоит поддержать, плохо известного для нас, Хуа Гофэна?

— Да. И позволить китайцам и китайским студентам, школьникам посещать Штаты. Контакты между народами сделают своё дело.

— Но, у нас и сейчас немало китайцев.

— Это те, которые сбежали в сороковых годах, да и больше с Тайваня, Гонконга, Макао. Сравнение параметров жизни увлечёт народ Китая верить в заграницу. А сейчас, ведь они в большинстве своём оглуплены агитацией коммунистов.

— Сколько по времени больной Председатель Мао ещё протянет?

— До осени.

— Не мало.

— Кто знает: для Китая, как и для истории, это не срок.

— Много чего может измениться там, особенно для опальных лиц.

— Для Хуа Гофэна тоже главное ликвидация группы Цзян.

Директор долго, с некоторым неудовольствием, смотрел в окно.

— Генерал, мы никому не уступаем в информированности?

— Больше, чем знает генерал Чу, никто никому не скажет. Да и не сможет сказать. Закроют быстро. Сам Хуа, ещё боится Председателя Мао. И, тем более, свою историческую возможность стать у руля величайшей страны упускать не будет. Лично с ним мы всё же сможем встречаться и чем-то быть полезными друг другу. Всё упирается в самого Мао. Если предсмертная болезнь активно надавит на слабый мозг отдельными заразными вкраплениями, то кто знает, что он предложит миру неожиданного следующим ходом?

— Даже не знаю, что и как заинтригованно сказать президенту. На Совете Безопасности мы, конечно, будем говорить о Китае, но мы не больше знаем, чем другие разведки и наши мудреные аналитики.

— Нет, сэр, именно мы и знаем. Конкурирующие службы не знают, не подозревают о приближающейся подковёрной тени Хуа Гофэна. Нам, в дополнение ко всем оперативным разработкам, нужны полные данные по Хуа и его родственникам.

— Попробуем. А агенты Кремля, не резво там крутятся?

— Службы Китая недолюбливают лазутчиков из Московии. Да, и шпионы Московии сами так усердно следят друг за другом, что искры от их резвых личных долбаний, совсем неплохо освещают работу другим шпионам.

— А нас они правильно любят: я имею в виду службы Китая.

Легко съязвил директор в стиле древнего Сократа.

— У нас с ними взаимовыгодное международное сотрудничество.

— Насколько они готовы продвинуться в сторону демократии?

— Для начала свободу предпринимательства крестьянам. Серьёзно ставят вопрос об улучшении питания народа.

— Не поздно ли?

— Больших выступлений, бунтов нет, значит, пока ещё достаточно своевременно.

— А если мы по радио, телевидению будем искусно передавать о долгом течении болезни Мао и его тяжёлом, постоянно ухудшающемся положении. Что либеральные изменения в партии ведут к улучшению будущего положения народа. Что история страны уже долго и давно ждёт нужных эффективных экономических изменений.

— Председатель Мао всем предоставляет и неожиданные головоломки, и закрученные многоходовки. Своих ближайших партнёров по партии он не оставит в покое. Он их всех будет держать на равном расстоянии и от гильотины, и от больших постов в стране. Но и Кремль, настоящая бестия, также включится в такую же хитрую игру настоящего положения. Плюс, проявит очень большее политическое, историческое, моральное сочувствие китайскому народу. Вот тогда, там они многое в большой степени используют против нас. Что на руку будет и самому Хуа, и прочим, более агрессивным силам Китая.

— Это самое можем делать и мы. Более эффективно.

— Тогда надо подобрать хорошую команду, знающую историю, культуру, гражданское общество Китая.

— Давайте сделаем.

— Согласен. Дэн будет в опале. Он предложит нам несколько полезных кандидатур по Китаю. Станции вещания можно расположить в Японии и на Тайване.

— У нас имеются в этих странах станции вещания: мы просто добавим к ним предложенные кандидатуры. Я, думаю, и вы им поможете. Политическую обстановку среди пауков Пекина вы лучше знаете и больше можете сказать, не опасаясь преследования со стороны служб Китая.

— Да и люди Дэна знают, как искуснее предъявить будущие планы народу.

— Хорошо. Совет Безопасности эти предложения поддержит. Да, интригующее, сомнительное времечко предстоит в Китае до окончательной кончины Великого Председателя.

Директор снова возбуждённо заходил взад-вперёд по большому кабинету вдоль длинного стола заседаний.

— Неплохо, неплохо, — удовлетворённо бормотал он, — подумать есть над чем. Госсекретарь и президент будут удовлетворены услышанным. Главное, чтобы было ослаблено давление на Тайвань. Можете и передать это Хуа Гофэну при личной встрече или через генерала Чу. Мы поддержим Хуа, он должен поддержать наши предложения. И как там с планом: один Китай две экономики?

— Они к этому идут.

— Тоже, уже хорошо. Прозондируйте почву по Гонконгу и Макао. И ещё — как нам защитить Дэна?

— Пока никак. Вмешательство в его политическую карьеру только навредит ему. Никто не должен знать, что он пользуется поддержкой иных сил, пусть и моральной. Его время ещё не пришло.

— Хорошо. Спешить не будем. Осторожность, осторожность и ещё раз осторожность. Братья полковники: Динстон и Хьюз понадобятся вам?

— Да. Мы разработали программу как опорочить Цзян политически и убрать её, как физического конкурента Хуа Гофэна. Потом и Дэна обратно вернут в государственную политику.

— Молодцы. Мне импонирует наш полковник — самому Динстону пятьдесят девять лет; но, хорош молодец: гонору у него на несколько двадцатилетних. В Тибете пока тихо, генерал?

— Да, сэр, сейчас все основные дела в Пекине. Скоро и трупы на сцене валом появятся. Мао пока ещё просто усиленно думает, на ком остановиться. Ему плохо без мощного адреналина смерти. Наверное, такой адреналин даёт надёжное лекарство от опасных болезней.

— Очень может быть: все диктаторы, удивительно долго живут. Мао не исключение. Сам Хуа думает бороться с коррупцией?

— Мы это не обсуждаем. Не время.

— В принципе, правильно. Но, Председатель Мао крепко цепляется за жизнь, даже тибетских старейшин приобщил к своему оживлению. И как это они умудряются?

— Но монахи, именно и колдовали над тем, чтобы побольше болезненной порчи наслать на Мао.

— И как это?

— Они ослабляют общую защитную систему организма через космические каналы энергии. Наверное, сработало, раз Мао безнадёжно болен.

— Интересно.

— Ещё у нас открылся положительный момент с правящей элитой. Они настоятельно просят помочь новыми технологиями. Взамен обещают раскрыть базовые ракетные места Московии на Дальнем Востоке. Тем более, что это и в их интересах.

Директор по-королевски опёрся руками на высокую, резную спинку стула.

— Тоже хорошо. Значит, они готовы с нами положительно сотрудничать. От Кремля им мало толку. И китайцы это реально понимают. Но для начала, скажете им, мы поможем сельскохозяйственной техникой, кое-где, промышленной. Главное, начинать сотрудничать. Они умеют ждать. Мы знаем, что им предложить. Что-нибудь есть сейчас по ракетным базам на Востоке?

— Есть. Всё будет по взаимным интересам и взаимным обменам.

— Вы им что-нибудь обещали?

— Мне лично нечего обещать. Решает Центр. Дадите мне список предлагаемых намерений и мне будет, что весомое добавить в хитрющих, длинных, истинно китайских переговорах.

— Всё это у вас будет, сэр МакКинрой. Пакет предложений будет не маленький. Не забудьте им напомнить, что мы можем предложить класс средних и малых военных кораблей. Они ухватятся за это. Московия им слишком старые корабли продаёт. И здесь мы очень положительно будем смотреться на фоне отсталой, и скаредной Московии.

— Это меня удовлетворяет. Хуа очень будет рад чертежам кораблей. Но у них нет грамотных специалистов понять проекты военных и даже гражданских кораблей. Здесь нужны институты. Много институтов. А заводов ещё больше. Не менее двадцати тысяч, разнопрофильных. Где их крестьянскому, отсталому Китаю взять. Это кровавый авантюрист Сталин смог обмануть в двадцатых и тридцатых годах наивных немцев, французов, англичан, да и нас. И то, когда он понял, что чтобы простой танк сделать, нужно несколько десятков заводов, то больше понял, чтобы поднять военную промышленность, необходимо все народы своей рабовладельческой сатрапии опустить в глухую нищету, рабство и концлагерную темноту. Все средства, всё золото и драгоценности, весь валовый продукт страны бросить в плавильную печь военного производства. Но корабли нормальные, Кремль так и не смог производить. Нет конструкторов, инженеров. Нет свободы мысли, конкуренции. В начальстве только дурачки. Только. У них это номенклатурой зовётся. Специалисты, талант — это у них мусор. А серость, бездарь — это элита.

— Правильно. Поэтому, мы и специалистов пришлём следом, а это уже очень тесное сотрудничество.

— Согласен. С инвестициями можем обещать?

— Конечно. Конечно, уважаемый. Но при изменении законов в пользу защиты инвестиций от государства. Никаких конфискаций и незаконных огосударствлений.

— Без этого и разговора не будет.

— Ещё. Как с сокращением армии?

— Какой её части?

— Для начала сухопутной. Так как технические части у них просто очень и очень отсталые.

— Точных данных нет, но в пределах шести миллионов утверждать можно. Но есть ещё войска общественной безопасности, как у Советов Внутренние Войска.

— Сколько их?

— Данных нет.

— Что, и генерал Чу сказать не может?

— Как-то запроса не было, да и не интересовало никого. Потому что репрессивные меры в отношении оппозиции проявляли миллионные толпы хунвейбинов и ополченцев.

— А ваши примерные расчёты.

— Тоже, в пределах шести миллионов.

— Неужели?

— Власти нужна охрана самой власти. А Китай это семьсот— восемьсот миллионов. И шесть миллионов, это минимальная цифра.

— А секретные, специальные службы, отделы охраны и так далее: вместе их сколько?

— Не менее миллиона. В Китае всё надо считать миллионами.

— А деньги на всё это?

— У народа, откуда ещё.

— Вы согласны, что общая численность силовых структур может приближаться к двадцати миллионам.

— Несомненно.

— Ну, а восемнадцать миллионов, или двадцать два миллиона роли не играет. И то много, и то много. Не думает ли Мао двинуть такую дикую ораву на Индию, или Южную Корею?

— Скрытно такую массу к границам не передвинешь. Одних походных кухонь надо более тысячи.

Директор мечтательно заулыбался.

— Да, кормить такую массу нелегко. Тем более в бедной стране. А в Пекине сколько сейчас войск стоит?

— Не менее ста тысяч. Это кроме гарнизона и войск Общественной безопасности.

— А это кто вам доложил?

— Генерал Чу.

— Какой добрый предатель.

— Дело в том, что это всё непостоянные цифры: они каждый день меняются или могут меняться. Скажет Мао — и миллион будет стоять на площади Тянь АньМэнь.

— Стать, то они станут. Как их прокормить на площади?

— Зачем их кормить? — В свою очередь МакКинрой заулыбался. — Сутки постоят, сменятся.

— Ладно, пусть об этом размышляют оперативные отделы и готовят нам различные варианты событий.

— Только закажите им не более четырёх вариантов, иначе мы закопаемся в надуманных возможностях и вариантах.

— Что вы нам можете, для начала, предложить для успешного прочитывания событий оперативно-аналитическим отделам?

— Первое: время кончины Мао по месяцам, начиная с июня месяца. Второе: осталось, в принципе, две политические фигуры: Хуа Гофэн и Цзян Цин. Кто из них сильнее при живом Мао и будет сильнее в первый месяц после кончины Председателя. Третье: просчитать интересы членов ЦК, и глав всех провинций. А вообще, завтра или после завтра, многое решится. И Дэн, и Цзян выводят людей на улицы. И все они с одинаковыми лозунгами в поддержку и продолжении великих идей Великого Кормчего. И здесь, Председатель Мао сам решит, кто лишний на данный момент. Хотя на 99 % мы знаем, кто в опале. Но, завтрашний день подытожит предыдущие.

— Последнее, есть ли у лидеров планы улучшения наших политических отношений, межгосударственных, прочих?

— Хуа искренно желает сблизить и улучшить взаимоотношения с нами. Хотя, первое время слов одобрения от него ждать не приходится. Сначала надо общее мнение ЦК сдвинуть в нашу сторону, а за этим и идеология сдвинется.

— Понятно. Сколько это времени займёт?

— После смерти Мао, в течение года, можно ожидать начало сближения позиций и доброй риторики во взаимоотношениях.

— Год. Хорошо. Будем ждать. Езжайте, господин генерал. Желаю вам удачи. Не утоните там, в потоке бурных политических событий.

— Спасибо, господин Директор.

— Донесения и отчётов жду каждую неделю.

Маккинрой кивнул головой в знак прощания и довольно бодро, довольный общим итогом разговора, вышел из кабинета.

Глава двадцать вторая

МАО — генерал ЧУ

«Ой-ё-ёй, ай-я-яй,

Где мой чёрствый каравай».

Да, шумные, народные демонстрации и грандиозные, опять же, народные и всенародные митинги в поддержку здоровья, идей, великолепия, самого Величайшего из Величайших, неподражаемого, неповторимого, вечного, дорогого Председателя, Кормчего, Вождя всех народов и Верного Товарища МАО; построившего величайшую, мудрейшую, законнейшую державу мира; прошли в традиционном, высоко организованном, весёлом порядке. Все были удовлетворены, все рады. Все хлопали в ладоши, в едином патриотическом порыве бросали вперёд руки в крепко сжатых кулаках: и кричали, кричали, и ещё раз, по сто раз кричали, захлёбываясь в собственном ура патриотическом крике. Даже тяжело больной Председатель был искренне рад и душевно доволен. Он был на пике, высоте своего морального, то есть, по исторической истине — аморального — внутреннего счастья.

Под звон громких фанфар прошел и пленум партии Китая. Скромный, порядочный Дэн Сяопин, без лишнего шума и злобных выпадов, был снят со своих высоких партийных и государственных постов: отправлен в отставку. Но что интересно: как обычно в таких случаях, случавшихся ранее, к нему не были предприняты никакие репрессивные меры, даже не отрубили голову. Семью не трогали. Что и дало повод думать, что Председатель Мао насытился, душевно успокоился и крови никому, в настоящее время не желал. Не желал, и хорошо. Людям всё хорошо, лишь бы не было войны, и не сажали в тюрьмы родных и близких.

И вот сейчас, на конспиративной квартире, Дэн, с нескрываемой досадой и опасением, говорил генералу Чу.

— Почему, зачем Председатель меня сделал политическим козлом отпущения? Почему? В личных беседах, в разговоре со мной, он мне так много говорил хорошего, увещевал в добродетели, поддерживал в борьбе против его же супруги. Ведь Цзин большее зло. Он её сам побаивается.

— Уважаемый Дэн, — более мягче и аккуратно старался говорить генерал, — Председатель Мао всех обвёл вокруг пальца. Я сам узнал о новом решении Председателя от Хуа в последний день перед митингами. Cамого хитреца и прохиндея товарища Мао, вы знаете не хуже меня. Лично мне, лишний раз приходится увериться в его коварном партийном и государственном интриганстве. Почему они со Сталиным и не ужились: оба кровавые, подлейшие интриганы-конкуренты в истории. Оба стремились к мировому господству. Но самое главное, для нас, для народа, для будущего истории — что ваша опала временная. Сейчас всё брошено на личное успокоение товарища Мао и его торжествующей, хищной жены. Лишь бы их успокоить и дать им вволю позлорадствовать. Усыпить бдительность, проницательность, политическую обеспокоенность Председателя. И ещё важное, главное для нас, что премьером назначен сам товарищ Хуа. Вы же видите, никаких репрессий не следует. Это знаково, наше общество начинает меняться. Вместо крови просто политическая отставка. Председатель Мао желает по себе добрую память оставить. На сколько можно, изменить прошлое. Это хорошо. По смерти Председателя вам вернут ваши партийные и государственные посты. Ваш опыт руководителя необходим стране, и он будет востребован со временем. Наш сегодняшний противник, товарищ мадам Цзян Цин, и вы это знаете. Она много поработала у кровати Мао, чтобы убрать вас с дороги. Но сражение не окончено. Наш главный козырь болезнь товарища Мао.

— Но этот козырь имеет и Цзян.

— Но мы имеем товарища Хуа, а он премьер. Министр обороны против мадам. Все спецслужбы — тем более. Это даст нам возможность скинуть её, когда придёт время.

— А как американцы?

— Они согласны со свершившимся, хотя и не ожидали третьего хода Мао: но, не их это дело решать за нас. Мы ставим их перед фактом. Свершимся фактом. Я вам советую ехать домой и на время раствориться в массе людей. Надо, чтобы и Цзян вас забыла. Всё, что будет твориться в коридорах товарища Мао, вы будете знать. Пока я вхож в покои Председателя, мы будем знать больше, чем Цзян.

— Хорошо. Спасибо генерал, верный товарищ Чу. Нам ничего не приходится делать, как принять свершившееся к руководству в жизни. На этом, пока и успокоимся.

— Здравия вам и благоразумия, уважаемый Дэн.

— И вам также, уважаемый Чу.

Через два часа генерал был уже на аудиенции у самого, больного, но ещё всемогущего Председателя Мао. Председатель сидел на подушках, как-то, даже, странно и подозрительно поздоровевшим, посвежевшим, бодрым и активным.

— Ну, дорогой мой товарищ, международный хитрюга, проныра и великий обманщик всех разведок мира; что там наш местный, политический авантюрист, капиталист, Дэн делает: не печалится, не плачится, не злится, не бесится, не сокрушается по задуманному, по не свершившимся?

— Товарищ Председатель, — генерал потирал кисти рук, стараясь говорить убедительно и правдиво, — внешне он спокойно и, даже скажу, стоически перенёс удар и политическое неудобство момента.

Мао подленько захихикал.

— Молодец! Как говоришь! Загляденье для политического уха. У него ведь были великие планы. Грандиозные. Есть в нём государственник. Но, нельзя бежать и скакать, кричать впереди начальника. Я ещё далеко не умер. Я сейчас хорошо себя чувствую. Даже такое чувство, что все болезни исчезли. Неужели чужая кровь, чужое горе, хорошо лечит? Так и доктором великим стать можно. Сколько японцы убили наших людей во Вторую Мировую?

— Много.

— Главный контрразведчик, ты должен говорить цифрами. Здесь не грех и завысить цифры.

— Несколько десятков миллионов.

— Правильно. Несколько. Сорок, пятьдесят миллионов. Неважно. Как бы нам красиво шумную, патриотическую кампанию против японцев развернуть?

— Лучше повременить. Не время.

— Почему? Они позволяют американским атомным кораблям заходить в свои порты. А нам это не надо. Прикажи архивистам и историкам всё, по преступлениям японцев, на территории Китая, найти. Всё и вся.

— С этого можно.

Как всегда, скромно согласился генерал.

— Сколько времени для этого надо?

— Год минимум.

— Долго. Прикажи организовать специальные институты по этой теме. Пусть наберут, увеличат штаты способных специалистов столько, сколько необходимо.

— Хорошо.

— Следующее: как Хуа Гофэн себя чувствует на месте премьера.

— Ждёт ваших указаний.

— Каких?

— Кого включить в правительство.

— Пусть сделает списки, обсудим.

— Легко сказать. Без вашего согласия нет смысла списки составлять.

— Пусть думает. Ко мне вход только со списком министров.

— Хорошо. Вашу супругу включать в списки?

Мао удивлённо нахмурился, неопределённо пожал плечами.

— Знаешь, о ней я как-то не подумал. Пусть включит её в общий список резервной группы. А там подумаем. Скоро она придёт ко мне, я спрошу, кого она из своих сторонников хочет видеть в правительстве. Как ты думаешь, будет она искренна?

— За своих она будет бороться. И это, несомненно. Но на какие места в правительстве она метит?

— О-о, силовые структуры все, плюс финансы, иностранка, провинции. Это даёт неограниченную власть.

— Я боюсь вас одного с ней оставлять.

Мао замер. Пристально уставился перед собой.

— Ты думаешь, она посмеет?

— Вы прекрасно знаете, истерики в ней хватает. Сумасбродная. Она не может себя контролировать в спорных вопросах.

— Это верно. А её советники?

— Она их уберёт и всё.

— Сволочильная.

— Да. Но зачем ей личная власть над огромной страной? Примет ли её элита партии? А народ? В нас слишком сильны традиции прошлого, не получится революционно это менять. Не стоит ли кто невидимый для нас за ней?

— Правильно, верный товарищ Чу. И я ей не особенно верю. У тебя есть кого заподозрить?

— Кремль и Штаты.

Мао надолго задумался. Пальцы нервно теребили маленький платочек в руках.

— Сука. Всё ей мало. Но меня другое интересует. С каждым днём меня всё больше и больше заполняют тревожные сомнения. Вроде и понятно, что никуда страна не денется, но вечные мысли бога — а что будет с людьми дальше, настраивают меня на сомнительность ко всему. И ко всему иностранному, новому, неожиданному, подозрительному.

Чу кивнул в знак согласия с глубоко мудрыми мыслями Председателя.

— Да, друг и товарищ Мао, все перед смертью о себе думают, а вы о народе. Это и есть отец нации.

— А как иначе? Врождённая ответственность. Она всегда преследует властителей. Это от бога.

Мао удовлетворённо потянулся.

— Ты политически вырос в последнее время. Но мне надо хорошенько подлечиться. Мы ещё не раз дадим жизни человечеству. Нужно указать народам, какую-то, новую цель, модель жизни.

— Надо. Но, что?

— Надо из наших врагов: Советов и Штатов сделать врагов мировой цивилизации.

— Нам такое не потянуть.

— А что мы можем потянуть?

— Мне думается, в космосе мы можем переиграть. Пока они всяких там роботов придумывают для работы на космических станциях, в условиях вакуума и вечной мерзлоты, мы можем посылать людей целыми, большими группами, отрядами, со всей соответствующей оснасткой. Гораздо экономнее. А патриотов и любителей космоса у нас десятки миллионов.

— Верно, вот это верно, мудрый Чу. Давай. Народу у нас хватит на любую планету лететь, на несколько. Будем начинать колонизировать. Вот это тема. Достойная великого Китая. Вот об этом с премьером Хуа и поговорим предметно. Пусть назначает группы экспертов и разрабатывает перспективы завоевания космоса. У него правительство, пусть создаёт научно-исследовательские институты и всё прочее, что необходимо для этого.

— Хоть американцы и пошаркали пешочком по пыли на Луне, толку от ихней ходьбы никакого. Только горючего зря пожгли, атмосферу закоптили. Мы можем там крупные базы любого назначения строить. Много баз. И людей туда не сотнями тысяч, а миллионами направить. Мы можем Луну китайской сделать. Марс. Венеру. Уран.

— Правильно, генерал. А следом Юпитер, Нептун. Как это я раньше не подумал. Что нам для этого нужно?

— Новое горючее для ракет, разгонных блоков. Нам нужна бесконечная дальность и большая скорость ракет. Мощность.

— Молодец, по-государственному мыслишь. Где нам взять это горючее?

— Мы уже с вами об этом говорили: американцы дадут формулы нового горючего взамен советских карт с обозначением нахождения ракетных баз на Дальнем Востоке.

— И всё? Хорошо. Кто у нас старшой по внешней агентурной разведке?

— Ушёл из жизни. Помёр недавно.

— А почему я не знаю?

— Последний месяц был тяжёлым и для вас, и для страны. Некогда было о генерале Мине вам напоминать. Сейчас вместо него временно исполняющий обязанности Фан Бяо.

— Не умрёт внезапно в ближайшее время? — Мао опасливо поёжился на диване. — Мрут все, как навозные мухи, только я вот болею и болею. Но это лучше, есть надежда на выздоровление.

— Все под богом ходим.

— Сколько ему лет?

— Под семьдесят.

— Поди ж ты, какой молодой. Почему не в отставке?

— Он верный партийный работник.

Мао покачал головой.

— Ладно. Пока я при памяти, Хуа пусть бежит ко мне, есть о чём думать и что решать. Втроём и поговорим. Старина Фан, пусть со всеми бумагами по Советскому Востоку к нам также немедленно бежит. Сколько ему надо времени?

— Позвоню, узнаю.

— А мои секретари? Где они?

— В соседних комнатах.

— Быстро их сюда.

Чэнь Бода и два резвых очкарика живо прибежали к Председателю.

— Исполняющего обязанности по внешней разведке Фана ко мне.

Генерал поднял руку.

— А может сейчас лучше начальника отдела по Советам? Он лучше эту тему знает. Навряд ли Фан ознакомился полностью с расположением ракетных баз в Союзе.

— Правильно. Начальника этого отдела к нам. Живее.

Руководитель отдела появился, когда премьер Хуа Гофэн находился в комнате и сидел напротив Мао: и все они, втроём, рассуждали о Луне. Мао пригласил присесть генерала разведки.

— Вас Чун Фэ звать, товарищ генерал.

Тот поклонился в знак утвердительного ответа. Мао удовлетворился жестом.

— Что мы знаем по установкам баллистических ракет в районах от Байкала и по всей линии берега вдоль Тихого Океана?

Генерал поклонился и, не открывая жёлтой папки, уверенно заговорил.

— Уважаемый Председатель, на сегодняшний день мы обладаем косвенными показаниями агентуры и всеохватывающими аналитическими исследованиями оперативных отделов с догадками специалистов сравнительного характера.

Мао вяло, с усмешкой, захлопал в ладоши.

— Классно. Это круто. Вот мне бы так доклады о развитии и будущности нашей страны. Косвенно, аналитически, сравнения специалистов. Что там ещё можно прибавить? Мудро: далеко не для среднего ума. Это что, все так разведки в мире работают? Американские тоже? Кремлёвские?

За руководителя отдела поспешил вступиться генерал Чу.

— Да, товарищ Председатель. Именно все. Никто свои секреты нам не предоставляет, плюс, стараются много дезы вставить, и только на основе своих разработок, разработок других государств, вырисовывается средняя линия тех данных и показаний, которые имеют место быть.

— Имеют место быть. — Мао иронично улыбнулся. — Вы по искусству оболванивания догоняете Советы и западные страны. Разведчики. Чиновники вы суперхитрые. И гиперковарные. — Он благожелательно засмеялся. — Ну и мегапройдохи. Я слушаю доклад, направленный на точные сведения разведчиков, а получаю отговорки в стиле опытных интриганов при дворе скромного простачка Людовика Четырнадцатого.

Мао обернулся к генералу Чу.

— Друг мой и товарищ, хитрющие американцы будут очень довольны нашими изысканно мудрыми исследованиями, неопределённо косвенными расчётными данными, сравнительными с потолка аналитическими предположениями, собранными во всех крупных и не крупных странах мира?

Здесь уже генерал сам задумчиво и почему-то загадочно улыбнулся.

— Будут довольны. Непременно. Когда они свои данные сравнят с нашими, больших расхождений не будет. Все мы примерно мыслим одинаково. Как мы сами прячем свои ракетные шахты в труднодоступных, малолюдных, горных местах, так и Советы делают. Имея подробные карты местности, это не трудно определить: дороги, населённые пункты, необходимые предприятия и инфраструктура, реки. Всё это подсказывает, где практичнее, удобнее устанавливать шахты. Я уже попросил подробные, мелкомасштабные карты у генерала Маккинроя по Дальнему Востоку и островам. Такие карты у них имеют гриф — совершенно секретно. И здесь я могу сам предположительно указать, где Советы могут и будут располагать шахты. А наши агенты, внедрённые в эти края лесорубами, шахтерами, собирателями трав, лекарями, добавят нам конкретные данные для подтверждения, где Советы проводят насыпные дороги, железнодорожные узкоколейки, склады, большегрузные машины грузоподъёмностью свыше сорока тонн. Такое не спрятать, даже в тех далёких пустых и диких местах. А американские спутники с космоса всё видят: и автомобили, и поезда, крупногабаритные грузы, аварии, пожары — они всё фиксируют. Наши агенты сделают фотографии на местности. Спецслужб там сравнительно немного. В тайге наши агенты переиграют местных лейтенантиков. Так что американские спецы будут довольны нами. И формулы быстрого ракетного горючего нам дадут.

— Дадут. Но не последние разработки.

— Конечно, не последние. Но, тесное сотрудничество, даст свои положительные плоды и в будущем. Наши учёные, зная направление, по которому движутся американцы, тоже добавят своё. Так что, Луна не далёкий наш проект. И более экономичный, чем у них.

— Логично. Косвенно, но достаточно мудро. По-нашему, по-китайски. Чу, ты, наверное, самый хитрый из нас и на этом свете.

Мао активно взбодрился.

— Есть мне смысл ещё пожить. А то без меня вы потеряете и мудрость, и анализ, и косвенность, и положительность рассуждений.

Все дружно кивнули головами.

— Хорошо. За неделю мы сможем американцам предоставить наши очень странные, мудро косвенные, грамотно аналитические, разработанные опытными специалистами, всеохватывающие полезные разведданные?

Генерал Фэн постарался опередить генерала Чу.

— Товарищ Председатель, включим весь наш рабочий состав, проанализируем последние донесения, поторопим агентов на Востоке, и через пять дней доклад будет готов.

— Прекрасно, что я и хотел от вас положительного и победного услышать. Все сведения свести генералу Чу. А ты, дружище, с бумагами ко мне. Хуа, тоже. Вам, двоим, придётся встретиться с международным суперхитрюгой МакКинроем и обменять формулы быстрого горючего на наш глубоко аналитический, но вредный для американцев, доклад. Готовы, вы, господа аналитики и интриганы политических докладов, провести операцию «Луна» примерно через пять рабочих дней?

Премьер и генерал охотно склонились головами в знак согласия и готовности действовать.

— Последние два дня меня положительно очень радуют. Я вами доволен. Ну, что, дорогие товарищи, работайте. Я устал, но работы требую такой же суперактивной и гиперэффективной.

Присутствующие встали, поклонились Председателю и тихо вышли из комнаты.

Мао устало вздохнул, расслабился и быстро заснул.

Глава двадцать третья

Маккинрой — Чан. Всем на время успокоиться

«Церковь искажает душу.

Рабовладение убивает душу».

— Вот и всё, сэр, аминь, наступает большой и глубокий конец света в Китае, уважаемый сэр МакКинрой. Все наши высокоинтеллектуальные, точные, скрупулёзные расчёты и гибкие предположения выкинуты в секретные мусорные корзины почти всех кабинетов мира. Всенародный Председатель хитро делал и умно играл в свою личную, политическую игру: и как всегда, всё остальное, в мире и рядом, его никак, никогда, не интересовало. Исторический интриган остался историческим коммивояжером, постоянно и нагло проталкивающим свои идеи сквозь любые массы им порабощённого народа. Наш рисковый, бедный Дэн в опале, в далёких южных провинциях: и дай бог ему выжить там. Интриганка, гидра многоголовая, коварная мадам Мао, пусть не на белом, но прекрасно сидит и на сером, в яблоках, коне. Председатель вручил бразды правления нашему министру Общественной Безопасности Хуа Гофэну. Это утешает. Но вряд ли успокаивает. Подлая, никогда не успокаивающаяся мадам Цзян в любой момент может снова надавить на слабеющий мозг Мао: и дробно, кучно, под идеологические призывы, массово полетят головы, ещё напрасно выживших. Как там пираты перед концом света говорят — живые будут завидовать мёртвым. Аминь. — Всегда непробиваемый генерал Чан сокрушённо помотал головой. — Мы, сэр, все мы крупно проиграли. Но если бы только проиграли. Очень может быть, что мы проиграли не только свои жизни, но и страну. Мне это больно.

Американец сочувственно, театрально, тихо похлопал в ладоши.

— Молодец, молодец, страшно сокрушённый моментом политической жизни, мудрый и удачливый генерал китайских спецслужб. Вы со своим шефом так дружно играете крупно проигравших, что в это просто очень трудно поверить. Раз вы ещё литературно красноречивы, значит, великий Китай не сгинул в историческую яму. Не всё ещё так страшно и ужасно, как вы себе это всё представляете. Наверное, пусть пока за всех нас только премьер Хуа и работает на узком политическом эшафоте Председателя Мао: и даёт мадам Мао проявить себя во всём своём злобном политическом блеске. Он находится под скрытными, неожиданными ударами и самого Мао, и коварнейшей мадам Мао. Нам, опытным легальным разведчикам, нужно суметь успокоиться и, опять же, суметь мудро выжидать.

Чан, в свою очередь, уважительно похлопал сэру МакКинрою. Но кислая, напряжённая суровость не сходила с его лица.

— А что будет в стране через месяц, два?

— Вообще-то ничего не будет. Но нужно постоянно и зорко следить за атакующей мадам Цзян. Только от неё можно ожидать репрессивных движений. Как только она выступит с устрашающими предложениями, Госдепартамент США резко и однозначно выступит против неё.

— Это опального дядюшку Дэна не спасёт.

— Дэн сейчас в провинции Гуаньдун?

— Да. В Кантоне, на трудовом перевоспитании.

— И это очень хорошо. Главное, что подальше от центра. Наши союзники монахи тоже будут там. Если Цзян начнёт атаку на Дэна, монахи полностью защитят его. И, если понадобится, то его переправят в Индию или лучше в пещеры Лаоса.

Чан повеселел, взбодрился.

— Это уже гораздо лучше. Уверен, монахи справятся с этим поручением. Да, пожалуйста, передайте им от меня приветствие и всякие пожелание за то, что они меня недавно защитили от бешенных хунвейбинов.

— Обязательно. Но и ваши оперативные данные потребуются, чтобы вовремя нейтрализовать ликвидаторов Мадам.

— Сэр, здесь мой шеф всегда сумеет подсказать вовремя и важное. Но, и я уверен, что против самой Мадам Цзян не только сам премьер, но и министр обороны; а это решающе на политическом поле Китая.

— Знаю. А сам Председатель Мао?

— От шефа знаю, что Хозяин тоже опасается её.

— Странно. Интересно и забавно.

— Но, надо учитывать, что время против него.

— И против неё. Что во многом и непредсказуемо.

— Врачи под нашим наблюдением. Всякие изменения в его организме в сторону ухудшения, немедленно докладываются моему шефу. Примерно высчитано время его ожидаемой кончины: сентябрь, октябрь. Значит, где-то с августа, начнётся опасное потемнение в мозгах. И вот это, самое непредсказуемое и опасное. Он, что угодно может накричать по радио в идеологическое устрашение народа.

— Как нам, хотя бы, последние полгода держать его в рамках спокойствия, умеренности? Как выиграть время?

— Шеф сказал, что Мао очень заинтересовался колонизацией Луны. Вот здесь его можно отвлекать от внутренних проблем страны и внутренних разборок между Цзян и её конкурентами.

И, если вы помните, мы как-то, договаривались, что вам нужны данные расположений ракетных баз на Дальнем Востоке, а взамен, формулы современного топлива для разгона ракет.

— Хорошо помню: и мы готовы к взаимному обмену. Но, мы ещё готовы дать вам технологии производства различной бытовой и производственной техники, и далее, вплоть до секретных чертежей легких и средних военных кораблей различного назначения. Вы сможете, в ближайшее время, опередить многие страны в технологиях, а где-то и сами Советы.

— А вот это очень заинтересует Мао. Успокоит его в сторону ожидания постройки первого своего корабля. Он будет ждать. Он любит военные корабли. А первый современный ракетный крейсер поднимет его в глазах народа, как равного большим, развитым странам.

— Значит, он надеется ещё прилично пожить.

— Все надеются. Это жизнь. Наша жизнь всегда надежда.

— Жизнь и смерть Мао слишком серьёзна в плане политическом и международном, чтобы не опасаться её кончины и не готовиться к ней.

— И прежде всего для нас, спецслужб. Цзян быстро уничтожит всю старую гвардию председателя.

— А с кем она останется?

— У неё тоже не малая группировка сторонников. Свято место пусто не бывает. На тёплый чиновничий стул всегда есть кому присесть.

— Имена есть?

— Первое: её идеологи пропагандисты: Чжан Цуньцяо и Яо Вэньюань. Прочие всплывут позже.

— С кем она встречается? И думает ли искать поддержки извне?

— Думает. Конечно. Но, осторожно. Пока ей хватает Председателя. Но, с ослаблением его здоровья, придётся искать дополнительной поддержки в авторитетных столицах иных стран.

— А племянник Мао?

— Трудно сказать. Но он тоже стар.

— Генерал Чу готов со мной встретиться в ближайшее время?

— Завтра. После обеда. Он позвонит.

— Прекрасно. Ему будет, что сказать и показать самому Мао. И это будет большой успех вашей разведки, если не крупнейший. Генерал, группе Руса, вы сможете сделать документы для передвижения по стране? Пусть едет в Кантон к Дэну.

— Сделаем. На сколько человек?

— На первое время пяти человек хватит.

— Сэр МакКинрой, я всё склоняюсь к мысли, что Мадам будет искать поддержки в Кремле. Её уровень авантюризма к этому готов.

— Значит, за Дроздовым надо присматривать. Количество агентов из Советов позволяет мадам сделать это достаточно скрытно. Она актриса, в прошлом известная Лань Пин. Сумеет так искусно и быстро изменять своё лицо и внешность, что её потеряешь в любом универмаге, вокзале, театре, общественном месте. Машин для разъездов у неё прехватает. У вас должно хватить агентов прослеживать за нею, особенно после встреч с Мао.

— Всё зависит от моего шефа. Да, я думаю, сам Хуа Гофэн даст указание всем нам за ней следить: дённо и нощно.

— А чем её отвлечь от политики?

— О-о, такую не отвлечёшь. Власть — смысл её всей жизни. Замуж за Председателя вышла не с целью на кухне работать и детей рожать.

— Генерал, мы передадим вам часть аппаратуры слежения. Вашим агентам. Главное, маячки расставить на пути её следования и мест, где она наиболее часто бывает, вплоть до мест Запретного города. Вам будет её проще отслеживать. Если она решит встречаться с резидентом Дроздовым, то вы не пропустите их встречи. И её соратников надо, по возможности, всех отслеживать.

Чан оживился.

— С такой аппаратурой мы многое сможем.

— Удачи вам, генерал. Ответственность момента вы полностью понимаете. Не расслабляйтесь. Главное жизнь дядюшки Дэна. Мадам мы скинем. Премьер, далеко не глупый человек и не политический слабак. Власть из своих рук он уже не выпустит.

— Хочется в это надеяться и верить.

— Надейтесь и верьте. Вы не одни. Пора нам расходиться. Удачи вам, генерал. Будьте всегда на связи.

— Будем, сэр. Удачи и вам.

Часть II

Глава первая

Мадам мао начинает ликвидацию политических соперников

Политический нерв огромной, непредсказуемой страны крупно дрожал.

Трясло всех. От детей до ста двадцатилетних стариков. Которым всё было давно по боку. Они не боялись собственной смерти, как могущественный, всесильный, всенародный Председатель.

Политическую трясучку убивали криками, демонстрациями, митингами.

Никто, уже, ничего хорошего не ждал. Крепко устали. А вот худшего ждали. И поэтому нервно кричали: злобно, истерично.

Эх, родина, какая ты злая и уродина. И политическая, и экономическая.

А экономический нерв страны давно был порван и оборван.

Рабовладельческая экономика — это когда работаешь, пашешь, но не ешь. Это лишнее. Не к месту. Не к политическому моменту.

Страна нищая. Народ нищий. Богатела только партийная номенклатура. Вечный, стойкий, главный закон рабовладельца.

И вот, сама всесильная товарищ Мадам Мао надменно, с высокоподнятой головой стояла у раскрытого окна. Позировала сама себе: правым боком к окну, левым боком. Так надо иногда стоять на трибуне. Правильно подобранная поза многое решает.

Над Пекином стояла приличная жара и дули песчаные ветра с пустыни Гоби.

Густо накрашенные губы партийного товарища Цзян Цин столь были подвижны и выразительны, что ей самой трудно было скрыть свою постоянную кипящую злобу и неожиданно выплёскивающийся психический гнев. Истерично сжав кулачонки, чуть ли хрипела от удушающего её гнева.

— Уважаемый Ван Дунсин, вы видите: мы выиграли, политика наша, в наших руках, но не до конца. Мой муж необоснованно пожалел вредного старикана Дэна, отправил его в деревенскую ссылку на политическое перевоспитание. Но он должен быть уничтожен физически. Должен исчезнуть с лица земли. Что вы на это скажете?

Глаза Цзян недобро, по-змеиному застыли.

Но и глаза непробиваемого Ван Дунсина были не менее остры и змеинны.

— Уважаемая товарищ мадам Цзян, спасибо, что вы мне верите и доверяете, но я подчиняюсь только Председателю. Если я буду исполнять приказы не от него, он мне просто голову отрубит. Вы хорошо понимаете, ваш муж не терпит ослушаний ни от кого, тем более от личных телохранителей.

— Значит, вы отказываетесь со мной сотрудничать?

— Я не политик. Я телохранитель вашего мужа и это моя основная и прямая обязанность. Остальное меня не касается.

— А ваши люди?

— Они тоже подчиняются только Председателю. Любой шаг в сторону наказывается арестом. А там… Вы прекрасно понимаете. Не мне вам подробно объяснять и что-либо секретное рассказывать.

— Хорошо, мудрый и преданный Ван, можете идти. Я на вас не обижаюсь. Вы правы. Солдат должен служить. Ему думать нельзя.

Телохранитель, почтительно поклонившись, тихо ушёл.

Мадам сначала оскалилась, потом немного игриво покривлялась перед зеркалом и снова, злобно скривившись в лице, позвонила заместителю Председателя, Ван Хунвэню. Но голос старалась держать ровным и ласковым.

— Здравствуйте, благороднейший товарищ Ван.

— Слушаю вас, благороднейшая красавица, мадам Цзян.

— Вы можете ко мне зайти?

— Конечно, мадам.

— Я вас жду.

— А где вы сейчас?

— В Запретном.

— Я в центре города, немедленно выезжаю к вам.

Но, когда он въехал в Запретный город, телохранитель Ван Дунсин показал ему жестом сначала зайти к Председателю.

Председатель сейчас уже не казался больным и чахлым. Он даже бодро ходил по комнате и крутил в руках газеты.

— Садитесь, товарищ Ван, — сказал он вошедшему, — моя надоедливая баба всё не успокаивается. Говори с ней с позиции нейтрального, малознающего, но готового сотрудничать. Пусть пока бесится, перебесится. Говорила мне мама не раз и не два: не допускай девок к власти. Придётся пока терпеть. Разговор будем записывать. Не нравится мне она. Чтобы успокоиться после пленума, она начинает снова мстить людям. Что за неугомонная дура? Ступай к ней. Будь вежлив и политичен.

В коридоре телохранитель сказал заместителю: — Если мадам спросит, почему так долго, скажи, проверки на входе начались.

Зам махнул головой и поторопился в покои мадам Цзян.

— Рада вас видеть, верный товарищ Ван Хунвэнь.

Зам поклонился.

— И я вас также.

— Ван, ты согласен, что коварные и опасные враги ещё живы. Ещё не все уничтожены.

— Конечно, согласен, товарищ Цзян.

— Ты поможешь мне?

— В принципе, всегда готов помочь, только что надо и как?

— Ван, нам надо стараться без принципов.

— Согласен, готов без принципов.

— Самый опасный, враг партии, ревизионист, уклонист, капиталист, Дэн Сяопин.

— За ним очень зорко приглядывают и наши спецслужбы, и много ещё кто. Просто так его не убрать.

— А как?

— Можно привлечь кое-какие криминальные банды на юге. За деньги они согласятся.

— О, а я и не подумала об этом. Молодец Ван. А кого из этого малоизвестного преступного сброда можно привлечь?

— Много кого: их мир велик, таинственен и очень многообразен: «Чёрные Драконы», «Летающие драконы», «Ползающие драконы» их там и чёрных, и желтых, и зелёных, и красных, и ещё куча всяких — с хвостами и без хвостов, зубастых и клыкастых, видимо невидимо. И каждая банда имеет численность более тысячи человек. И все готовы убивать, грабить и прочее.

Мадам бурно захлопала в ладоши. Ярко накрашенные губы сложились в ехидно-заманчивую улыбку.

— Вы меня очень развеселили и обнадёжили, верный Ван. Хорошо развеселили. А то в последнее время, кроме злобства, неуважения и интриганства, ничего вокруг не замечаю. Вы по молодости, случайно этак, между кровавыми боями не играли в спектаклях? Можно даже лукаво с надеждой добавить, в главных ролях.

— Не приходилось, уважаемая мадам, не владею сим трудным и почётным искусством. Искусство не для практиков. У меня болезненно отсутствует чувство и сентиментального, и возвышенного, и романтичного.

Мадам помахала пальчиком.

— Но вы сейчас так игриво и интересно рассказали про эти преступные конторы, что я заподозрила вас в отличном знании этой для нас сейчас особо важной проблемы и искусством интригующего монолога. Скажите мне — а почему их ещё там не ликвидировали?

— А зачем? Те, кто сотрудничают с нами, пусть ещё пока живут.

— Тоже верно.

— Это по-государственному.

— Так, как и когда нашу важную миссию можно сделать?

— Контора генерала Чу профессионально владеет этим вопросом. Выделит группу ликвидаторов, даст им задачу и всё. Просто, как в книжках.

— Так можно дать ему это задание?

— Он подчиняется Хозяину и премьеру.

— Почему так всё ограничено? Бюрократы.

— Закон системы — вертикаль и слепое подчинение. Иначе всё рухнет, как костяшки домино.

— А как этому генералу можно сказать?

— Я поговорю. Он добрый, хороший, генерал.

— Ну, ну. Тряси мне голову, любимый заместитель. В этих службах нет и не может быть добрых и хороших. Это не общественное объединение, где собираются только духом слабые, нытики, отщепенцы.

— Ну, во всяком случае, не последний негодяй.

— Вот это правильней. Молодец. Тебе, верный Ван, надо сценарии писать. Но мне, в данном случае, важно не переговоры, а, чтобы дело было сделано.

— Но, поговорить надо.

— И когда это будет сделано?

— В ближайшее время, уважаемая мадам.

— Хорошо. Но вопрос надо решить положительно.

— Будем стараться, мадам.

— Что с моей стороны потребуется?

— Я вам непременно скажу. Пока, у нас, только задача. Решение появится позднее.

— Да, вам только длинные доклады писать, дорогой Ван. Очень длинные доклады.

— Если бы, мадам. Бывают вещи и по сложнее.

— Личное обязательство: это, ещё, по сложнее.

— Согласен. И поэтому, будем не просто стараться.

— Раньше так не говорили.

— Да, времена. Многое не от нас зависит.

— Такое, я уже слышала.

Цзян нервно покрутила бриллиантовые колечки на пальцах.

— Как-то всё вокруг стало ненадёжно и фальшиво.

— И во многом страшновато.

— Не запугивай.

— Нет, мадам, это я о своих ощущениях.

— Вам нечего бояться.

— Как сказать.

— Никак. У вас нет врагов, у меня есть.

— Даже не могу представить, кто у вас может быть врагом. Ладно там, конкуренты, недруги. Но враги?

Ван пошевелил плечами.

— Все ждут смерти, быстрой смерти моего горячо любимого супруга.

— Вы преувеличиваете, уважаемая мадам. Более тридцати лет народ живёт с Великим Председателем. Несколько поколений. Кто от него отречётся?

— Найдутся.

— Трудно найти. Таких, и сотой процента не найдётся.

— Вы увидите, как только умрёт Мао, как всё кардинально изменится в головах и у чиновников, и у народа.

— Партия то остаётся. Никому не выгодны крутые изменения, тем более, кардинальные. Есть планы дать крестьянам свободу выращивать сельскохозяйственные продукты, но это настоятельная необходимость. Количество народа растёт, он голоден. Его надо накормить. Без этого мы не сдвинем страну с места. Голодный — это всегда индивидуум недовольный системой. Он враг системы. Накорми его и всё успокоится.

— Хорошо. Ван, когда вы сможете сказать, что спецслужбы взялись за Дэна.

— Завтра к вечеру.

— Я буду ждать вашего звонка.

— Разрешите удалиться?

— Да, да. Ступайте.

Зам снова робко потопал в покои Председателя.

А Мадам долго перебирала в голове, кто ещё достаточно рискован и авантюристичен. Неожиданно вспомнился племянник супруга, коротышка министр-советник. — «Этот несомненно поможет», — придирчиво прикидывала она. — «Он один. Одинок.

Надо его пригласить. Как бы это сделать по вежливее, интереснее. Чем бы его соблазнить?».

Глава вторая

Генерал Чу, генерал Чан

— Вот, дорогой и уважаемый, генерал Чан, по наши усталые, и замученные внутренними неурядицами, чёрствые души, своевольные и нахальные начальники взялись с другой, подчинённой им стороны. То убить сначала тебя хотели; то задание сверху скидывают нам такое, что и не знаю, что сказать. И не откажешь. А я столько уверений дал опальному Дэну, что всё будет хорошо, и на тебе: неугомонная, ненасытная, сверхковарная, подлая змея, Цзян, через заместителя Председателя и телохранителя Дунсина, требует от нас убрать Дэна физически. Что ты, мудрый Чан, спасительного мне предложишь?

— Спасительное, это когда необходимо с господином МакКинроем посоветоваться. Надо как-то тихо запрятать по дальше в горы Дэна, а самой Мадам сказать, что он убит и тело его где-то в неизвестности закопано или сожжено.

— Неизвестна истинная позиция Дунсина. Если он против Цзян, то можно с ним договориться и разыграть мадам. А если он за неё, он потребует документальных доказательств выполнения задания.

— А сам Председатель Мао как?

— Думаю, он не в курсе последних коварных намерений своей зарвавшейся жены.

— Надо ему тактично подсказать: может он заставит её не соваться не в свои политические дела.

— А если он через неё проверяет нас на лояльность?

— Всё равно, без его ведома, и того же Хуа Гофэна, мы не имеем право исполнять заказы лиц, не относящихся к исполнительной ветви. Нам нужен документ. Бумага с печатями компетентных лиц. Просто так, всякий ловкий и нахальный не имеет право что-либо нам указывать или приказывать.

— Товарищ Дунсин не та фигура, которой можно указывать его место в системе партийной власти.

— Да. Может МакКинрой поговорит с ним и всё образумится.

— Это надо сделать сегодня же.

— Тогда я поеду к нему.

— Позвони сначала, если он свободен, тогда поезжай.

У шефа в кабинете, по новому передатчику, они скинули МакКинрою условные сигналы. Он ответил сразу же по шифрованному коду.

— Слушаю вас, уважаемый Чу.

— Здравствуйте, сэр. Вы сможете с Чаном встретиться?

— Всегда готов. Скажите время.

— Через час, а место скажите вы.

— Там, где мы с Чаном обычно встречаемся.

— Хорошо. Через час Чан там будет.

— И я, уже, еду.

— Спасибо, брат-генерал Чан, мне всё понятно. — Шутливо поблагодарил эксперт. — На Дунсина у нас кое-что полезное есть. Но торопиться не следует. На юга пошлём Руса с монахами, а ваш шеф, генерал Чу, пусть посылает вас в командировку туда же. Время есть, надо что-то экстравагантное придумать. Рус на эти вещи прост, но смышлён. Как-то у него правильно всё получается. Вам надо только документальное прикрытие Русу с монахами сделать. У самой Цзян есть там выход на местные преступные группировки?

— Не знаю, как у неё, но у министра-советника вполне. Помните, как забегали шесть лет назад все эти многоножные и многокрылые «Триады». Здесь у нас всё может в тупиковую зону неизвестности упереться. Ведь Дэну, кроме самих работ, положено раз в месяц фиксировать при властях своё почтение и присутствие в Гуаньдуне. Он на виду и его не трудно убрать. А Гонконг имеет не два и не три десятка банд, которые за небольшие деньги могут взяться за выполнение заказа.

— Н-да, — невесело протянул с глубокой задумчивостью сэр МакКинрой, — Тогда активно спасали неизвестного Руса, сейчас будем спасать известнейшего в стране старика Дэна.

Не к месту повеселел и взбодрился Чан.

— Скучно нам снова не будет.

— Это точно. Чем только это всё веселье закончится? Неопределённость будущего на некоторое время в стране отодвинули. Всё же фигура Хуа Гофэна оказалась для всех устраивающей. Это неожиданная удача. И, это хорошо. Но эта хитрая и неожиданная Мадам Цзян сейчас самая горячая и оторванная голова во всём Китае. Чем бы её остудить — вот о чём думать надо. Но, самого премьера Хуа, она опасается или нет?

— Против решений политбюро не пойдёшь. Но, убрав Дэна, она может взяться за премьера.

— Надо товарища Мао натравить на товарища жену.

— Как?

— Вот, генерал Чан, мы сами коварными мечтателями становимся. Хотим, желаем, но не знаем — как.

— Пока мечтаем, значит, работаем. Хуже, когда тупик в мозгах.

— А если всю партию Китая натравить на Цзян?

— Вот это гораздо лучше и правильнее, чего мы всегда и хотели. Сумеем ли только?

— Да, к сведению, скоро дорогие товарищи Динстон с Хьюзом появятся в Пекине. Попробуем с их помощью подставить Мадам. Тогда и партия, и политбюро дружно ощетинятся против неё.

— Скорей бы.

— Постараемся. Это и в наших интересах. Генерал, я в столице займусь неперевариваемой мадам, вы на юге с Русом защитите Дэна.

— Будем стараться, сэр. Без Дэна и нам крышка.

— Удачи вам.

— И вам, сэр.

Глава третья

Динстон, мадам Цзян

Полковник Динстон был на пике своего профессионального удовольствия. Надо же. Свежевыбритый, в дорогом сером костюме, он выглядел намного моложе своих лет, хотя мужественные черты лица придавали ему и суровость, и взрослость взгляда. Рядом сидел полковник Хьюз, с такими же, приличествующими обстановке, манерами поведения и солидности взгляда. Он тоже себя чувствовал значимым и достойным высокой миссии.

А напротив их сидела неутешная мадам Цзян и мило, с хитро искривлённой улыбочкой, ворковала им о высоких материях древней китайской истории и политики.

— Господа высокие американские товарищи, вы прекрасно осведомлены и, следовательно, хорошо разбираетесь в нашем внутреннем политическом положении государства. Особенно в его народно-хозяйственном плане. У нас грядут перемены. И мы все желаем двинуть их в сторону большей демократии, свободы для народа, подъёма промышленности и сельского хозяйства. Мы хорошо сознаем, что технически, технологически мы надолго отстали и от вас, и от стран Запада, и от той же Японии с Южной Кореей. Председатель Партии и мой муж, великий Мао Цзедун, распорядился, что бы были разработаны Законы по либерализации жизни страны и планы по усовершенствованию всей нашей промышленности и сельского хозяйства. Мы надеемся, что ваш президент, администрация президента, конгресс поддержат нас в плане технической помощи и сельскому хозяйству, и промышленности. Мы готовы выделять огромные средства на закупки необходимого оборудования и инвентаря. Поэтому у меня, как члена ЦК Партии, к вам, первым представителям Соединённых Штатов, вопрос и просьба: ваша Администрация, ваш Конгресс смогут в ближайшее время поставить вопрос о технической помощи нашей стране? Я знаю, что вы не просто торговые эксперты и представители Госдепартамента Штатов, и надеюсь, что ваши слова не намного могут разойтись со словами официальных представителей вашей страны.

Динстон подобрел лицом, дипломатично улыбнулся. Вот, что значит представлять великую демократическую страну. Супердержаву.

— Уважаемая госпожа, мадам Мао, мы полностью поддерживаем ту линию на либерализацию жизни вашего общества, о чём вы только что нам сказали. И я уверен, что президент и Госдепартамент, также, полностью поддержат вас. Так как они первыми узнают от нас об изменении вашей партийной политической линии. Мы знаем, что ваши слова, это слова вашего великого супруга. И мы в точности передадим смысл и суть ваших пожеланий. Второе: вопросы технической помощи также будут донесены до нашего президента, а он незамедлительно поставит перед Конгрессом вопрос о быстрой и конкретной помощи вам. Хотя, я уже могу вас по линии дипломатического участия уведомить, что благодаря той помощи, которую оказали ваши спецслужбы нашим службам, вам переданы некоторые секреты ракетного горючего, чертежи и технологии производства автомобилей хозяйственного назначения, а также гражданских и военных кораблей различного класса среднего водоизмещения. И мы верим, что ваша великая страна в ближайшее будущее время станет промышленной, высокотехнологичной страной.

— О, это прекрасно! Спасибо, вам товарищи, за слова международной, политической поддержки мне, а также нашему партийному и государственному курсу.

— Но, хотим вам напомнить, госпожа Мао, наша помощь плотно увязывается с решениями демократизации и либерализации общества. Мы хотим иметь с вашей страной ровные межгосударственные отношения, торговлю в полном объёме, обмен инновациями, культурной составляющей, туризм, и так далее.

— Несомненно, мы понимаем трудности общественного раскрепощения и будем постоянно работать над этим, но у нас трудности преодоления консерватизма партийного и смены старых элит в провинциях. Это требует времени и достаточно жёсткой борьбы, а также большой развёрнутой пропаганды по всем азимутам общественных отношений. И без вашей поддержки нам не показать многовековому рабовладельческому строю Китая, что свобода в рамках закона лучше рабства в рамках насильственных законов. Мои министры пропагандисты владеют искусством народной и дипломатии, и пропаганды; но необходимо её строить так, чтобы не настроить против себя чиновников провинций. Опять же это всё требует времени и осторожности.

— Прекрасные слова зрелого политика, госпожа мадам Мао, всё это говорит в вашу пользу. Вы достойны быть лидером нации после своего супруга.

— Спасибо, товарищи американцы, извините, что я вас называю товарищами: я так привыкла к этому обращению, что трудно иное выговорить. Привычка, всё же, жестокая вещь. Что бы суметь от неё отказаться или забыть её, требуется столько усилий, что всё прочее можно с такой же лёгкостью забыть или упустить. И страна наша имеет рабскую вековую привычку оставаться рабами при любой власти.

— Вот мы и хотим помочь, чтобы народ очнулся от бытовой унылости и внутреннего рабства, а для этого требуется многое менять и в законах, и в жизни, и в традициях. Мадам Мао, я надеюсь это наша не последняя встреча и мы можем быть полезными друг другу. Чтобы вы ещё желали, уважаемая мадам Цзян?

— Договориться по времени исполнения наших желаний.

— На следующей встрече мы представим вам подробную карту исполнения наших договоренностей.

— Прекрасно. Когда мы сможем следующий раз встретиться?

— Не более, чем через две недели.

— Я вас буду ждать.

— Разрешите откланяться.

— Я надеюсь на вас, товарищи американцы.

— Ну вот, великий сэр Хьюз, и мы играем весомую скрипку в глобальной мировой политике. Где-то может и потесним самого сэра МакКинроя под юпитерами мирового шпионажа. А мадам Мао очень даже неплоха в свои-то древние годы.

Они быстро мчались в такси и, полковник Динстон, в хорошем расположении духа, артистично важничал и строил очередные планы своих сверх крутых оперативных разработок. А полковник Хьюз молчал. После Индии и Тибета ему просто всё откисло в душе, и он теперь более старался молчать.

— Когда у нас следующая встреча с мадам, сэр? — продолжал важничать Динстон, забыв уже про предварительную договоренность.

— Думаю, она сама позвонит или даст знать через своих людей.

— Надо как-то поторопить. Это наша с вами удачная оперативная игра. Центр нас положительно поддержит.

— Дай-то бог. Подумаем. Надо полные данные запросить по ней и её товарищам-коллегам.

— Правильно. МакКинрой нам нужную информацию не даст. Хотя, чёрт его знает. Его не предугадаешь. Надо в Центр обращаться. За сутки они нам передадут заказную информацию. И завтра мы сможем ей что-то договоренное прозвонить.

— Не стоит так спешить. Она сейчас более нас занята. Думаю, ей надо и с кремлёвскими агентами встретиться, и обсудить наше предложение со своими советниками. С самим Председателем Мао встретиться, а это требует не менее двух-трёх суток. МакКинрою необходимо передать запись разговора с мадам.

— Знаю. Но, как-то жалко. Мы с тобой в такой теме. Такой удачный пассаж выдали. Надо повременить. Надо самим разрабатывать властные коридоры Пекина.

— Будем разрабатывать.

— Едем в посольство. Таксист, в американское гони.

— Есть, в американское, американский товарищ.

Динстон подмигнул Хьюзу: — Меня начинает непривычно щекотать очень важное в этой стране слово товарищ.

Глава четвертая

Сэр МакКинрой — генералы Чу и Чан

— Удивляюсь. Как всё странно и подозрительно переворачивается не в ту сторону. Сама вселенская, американская простота полковник Динстон из среднего оперативника неожиданно вырастает до уровня уполномоченного посла и играет на уровне государственного представителя по международным переговорам и конкретным политическим договорам. Но он не выполняет главной поставленной перед ним Центром, конкретной боевой задачи: разговор должен пойти в сторону провокационной темы — о сотрудничестве мадам с нами в сторону изменения существующего строя и активной подготовке массовых акций. А у него, в его лично-оперативных переговорах, постановка мадам Мао поставлена на тот общественно-государственный уровень, где ею можно только гордиться. Такое не представишь союзникам, как политический компромат; даже, как авантюрную тайную глупость великой дамы, которой хочется стать в государственных делах более, чем она есть. В тайных свиданиях и секретных переговорах всегда есть дым без огня. Плотный словесный туман застилает всё и всех: как дым из негаснущего вулкана. Конечно, это хороший профессиональный уровень, но не в данном случае.

Генерал Чан с профессиональным давлением, терпко произнёс.

— Сэр, непонимающему полковнику Динстону надо с понятием дать хорошенько под зад.

Присутствующие охотно улыбнулись, вспоминая бравого вояку, хорошего парня полковника Динстона.

— Дорогой Чан, дать мы дадим и даже по шее, а может и выше: но, оперативную благотворительность и даже неожиданную политическую расточительность честного Динстона в данном случае необходимо превратить в политическое бескорыстие американской нации. Кстати, откуда этот простачок знает про готовность госдепартамента предоставить Китаю различное оборудование и чертежи военной техники? Странно. Откуда такая конфиденциальная утечка информации? Если Кремль узнает про это, в вашу страну потечёт столько техники низкого качества, что рисовые поля ваши будут быстро засеяны, а на окраинах закрасуются поломанные и искорёженные «Беларусы», «Владимиры» и прочая сельскохозяйственная и мелиорационная техника Советов. Да, изменившаяся оперативная обстановка настоятельно требует быстрейшего посещения Центра и проработки новых неожиданных дополнений. Может, в данном случае сама Мадам не худший вариант нового, очередного лидера нации. С Дэн Сяопином, судя по её разговору, по её основным направлениям, они мыслят одинаково. Как и Хуа Гофэн. Да и сам председатель многое изменил в своих политических и экономических направлениях. Надо же, на девятом десятке лет поумнел.

Чу покачал головою.

— Мыслят. А сколько в её, Мадам Мао, словах искренности? Она великий мастер слова и интриг на любом уровне, от кухни и кровати Мао до трибуны партии.

— Уважаемый Чу, а как бы встретиться, поговорить с её ближайшими советниками, соратниками?

— Они будут скромно и многозначительно молчать. Сейчас смелое и откровенное слово только у Председателя Мао, в некоторой степени премьера Хуа Гофэна и самой Мадам. Все остальные второстепенные и боязливые. Участь Дэна тому красноречивый и красочный пример. Всё, по-нашему, по традиционному, по-старокитайскому.

— А ведь и Дэн ещё недавно был премьером. Мао тасует карты, как хочет. Чем он определяется, с чего он исходит, выбирая новое лицо?

— Только сохранениями гарантий своей личной власти и безопасности. Как это делал неоднократно и постоянно сам, великий вождь и учитель всех народов и рабов, незабвенный товарищ Сталин. Это одинаковый почерк и тактика всех тиранов и деспотов, во всех веках.

— Неужели нет никого среди сторонников мадам, кто-бы не желал пооткровенничать. Парень с большими амбициями и далеко идущими планами?

— Надо подумать, присмотреться к ним. Сейчас у нас время есть. Некоторое время на политической сцене будет тихо. Спешить нам некуда, Председатель ещё далеко не мертвец. За компанию с собой, на тот свет, он может много народу потянуть.

— А нам надо Динстона снова посылать на глубокие, откровенные беседы с Мадам. Даже не могу предсказать, что и как, и к чему сведёт очередной разговор полковник. Недавно он побыл на Мальте. Что ему там вбили в голову? Сейчас он почему-то стал оперативно не предсказуем. Надо ему под зад добавить, чтобы голова не пылила.

— А ведь он знал, что сам записывает свой разговор.

— Вот-вот.

— Наверное, для собственных мемуаров готовит записи?

— И это может быть. Но это вторично. Сначала он должен задание выполнить.

— Время есть. Он не торопится. И здесь он может быть где-то и прав. Иначе второй раз Мадам с ним не встретится.

— Значит, пока мне не стоит лететь в Центр.

— Скорей всего, да. Может вам лучше с Дэном встретиться?

— Не надо его подставлять. Лучше генерал Чан с ним поговорит. Хорошо, господа генералы, пора, разъезжаемся. Удачи вам.

— И вам, сэр.

Глава пятая

Мао — жена Цзян

Председатель Мао, солидно, красочно, внушительно стоял в позе Наполеона Бонапарта у красной драпированной стены, придирчиво разглядывал свой новый огромный портрет, и непривычно, благожелательно для себя посматривал на свою, всем скандально известную, третью или четвёртую жену Цзян Цин. Но брови его периодически круто сдвигались к переносице и отходили назад.

— Молодец. По сволочному, но всё же ты молодец. А я и не догадывался, что ты можешь так, по-государственному, глобально мыслить. Пойми, в этой стране мимо меня, без моего разрешения, муха не летает, и твой разговор с американцами, это всё при мне. Но ты молодец. Удивила. Мне приятно. Не обижайся, но я лично тобой рад. Ты поднялась выше Дэна: ты его перепрыгнула. Молодец. Ты мне постоянно втюхивала, что Дэн ломит за капитализм, но ты не менее скрытая капиталистка, чем сам первый буржуин Дэн. Я тебя готов слушать, моя дорогая, долго и с терпением, с большим пониманием, моя возлюбленная.

— Ой, ой, мой глубоко возлюбленный, дражайший великий муж и супруг; ты лучше меня понимаешь, что без тебя я никто. Меня убьют на второй день после твоей смерти. Поэтому мне и приходится думать глубоко по-государственному, высоко и глобально. Не думай, что твои эти все Хуа Гофэны, Дэны и прочие, готовы держать твой курс после тебя. Это вопрос не твой, не мой, а самой страны. Была бы я простой кухаркой, я и не думала бы об этом. Но волею судьбы и лично тобой, я поднята на государственный уровень. Поэтому я и думаю по-государственному.

— Всё мне это понятно и приятно. Но, разговор не об этом. Разговор о власти. Ещё раз говорю с полной ответственностью: о власти. Ты мне сама говорила, что власть — это рабовладение. Рабовладение — это абсолютная власть над народом и холуями, которые держат этот народ в рабах. Поэтому, вбей себе в голову: пока ты держишь всех под контролем, ты правитель. Как только ты упустила вожжи, ты труп, не только физический, но политический, общественный, моральный, исторический. Ты никто и только презрение к твоей памяти остаётся в памяти народа. Можно много говорить и болтать на эту тему. Но, если ты хочешь стать правителем, откинь совесть, откинь правила и играй, как ты считаешь нужным. Тогда ты правитель. Иначе ты никто.

— Но для этого нужно стрелять в народ.

— Не в народ, дурёха политическая. В своих противников, личных врагов. Их выделяй в своих докладах, на конференциях. Твой личный враг должен быть, обязательно, врагом народа. Когда ты сумеешь это выделить, когда ты сумеешь это доказать народу, тогда ты лидер. Народ в тебе должен видеть своего единственного, постоянного, верного, великого, авторитетного защитника. Учись у Сталина: он медленно, тихой сапой, убрал сначала известных, авторитетных правителей в Советах: Ленина, Фрунзе, Дзержинского; вспомни, следующих лидеров фракций и оппозиции, противопоставив их народу, понимаешь, народу. Не себе. Скажи он один раз, что Троцкий против Сталина идёт: от Сталина отвернулись бы быстро. До следующего съезда. Я тебе давал их труды читать — и Троцкого и Сталина, а между строчек надо находить подсказки. Народу всё равно, как лидеры политики между собой дерутся. И сколько голов они отрубят друг другу. Помнишь приговоры Сталина всем, кто против него и народа — приговаривается к высшей форме социальной защиты. Социальной защиты. Кто придумал эту фразу, тот гений социального рабства. Никто никому ничего не должен. Понимаешь? Так надо. Это просто ФОРМА СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ. И ничего тут не противопоставишь, кроме моральной составляющей из-за чрезмерного количества жертв приговорённых. А кого интересует количество? Только родных и близких. Но и они будут молчать, чтобы их лично не приговорили к высшей мере, форме социальной защиты: смех и грех. А вот когда, какой-то лидер, громогласно взывает к народу помочь ему в борьбе против врага народа, вот здесь народ и пойдёт против врага за тебя. Думай об этом и над этим. Это первый и самый важный корень оболванивания любого народа. Запомни. Учись. И учи этому своих советников. Видишь: Сталин — все враги народа — он нет, он первый друг и вождь народов. Он один дённо и нощно печётся о народах. У него в мирное время было более тысячи концлагерей для непокорных, слишком умных. В одном только лагере отбывало срока или ожидали смерти до сорока тысяч человек. Это то, что известно. Следовательно, до сорока миллионов постоянно сидело в лагерях. А всего-то в Советах жило не более ста пятидесяти миллионов человек. Вот и думай, какой великий исторический гений рабовладельчества. А всего-то, кто он, поп, недоделанный попик. Грузин. Не славянин, не татарин, не мордвин и, даже, не еврей. А правил народами, как истинный, исторический рабовладелец, представитель жрецов каторжной Византии. Учись. Все кругом враги народа — а он нет. Он друг и учитель. Он вождь. И сам же народ он посылал в расстрелы, в лагеря смерти. Всех стреляли — его нет.

Мао медленно перевёл дыхание. Взор его был далеко устремлён в историческое прошлое и будущее. Его, на время просветлённые мозги, мыслили исторически мощно и далеко.

— Не обижайся. В некоторых местах ты грамотно срабатываешь, как в данном случае с американским полковником Динстоном. Но это общий случай работы в политике. Общий. Но, везде, в профессионализме, имеются особые тонкости. Это чутьё. Личное. И это должно быть внутренним твоим состоянием. Захочешь — сумеешь. Нет — не лезь. Не твоё это дело. Оставайся кухаркой. Иначе, тебя сомнут: это в лучшем случае. А так, голова шумно слетит под бурное рукоплескание тобою, горячо любимого, народа, как заказанный качан готовой капусты с общественного огорода. И ты становишься никто по жизни, в истории, в быту. Много ли люди помнят тех, кто погиб за них на войне? Поинтересуйся, как-нибудь, у народа, у журналистов. Это всё слова, слова и пропаганда. А жизнь, обстоятельства, обстановка требует чёткости и жёсткости. Пойми: Хуа Гофэн не подарок, но он прагматичен: Дэн тоже прагматичен. Ты до них не дотягиваешь. Но сегодня, сейчас, уже нельзя так стрелять, уничтожать людей, как в недавнем прошлом. Тогда, после войны, можно было тянуть любой беспредел для укрепления своей личной власти. Но, сейчас иное время. Ты видишь, я притих. Чувствую, слышу брожение не только в народе, но в провинциях, их лидерах, в партии. А это, извини: одно слово не так и ты никто. Размажут, как дерьмо по земле. Если ты хочешь оказаться на этом уровне, твоё дело. Но, учись. Всё время учись. У тебя не плохие советники, я их уважаю, но вы не растёте, перестали удивлять. Вы даже к моему цитатнику ничего не прибавили. Чем Америка хороша: они ругаются, полемизируют, скандалят. Смотришь со стороны; дурачество, лохачество, но она, Америка, движется вперёд. Всё время движется. Америке всего-то, каких-то жалких двести лет. А нам и Европе, четыре— пять тысяч лет. А мы где? В жопе. Кто в пятнадцатых, шестнадцатых веках в Америку плыл? Каторжники, да беглецы от европейских революций. И что построили? Первую державу мира. У них и негры поумнели: афроамериканцами себя звать стали. Уровень. Уважают себя. В чём дело? В свободе мысли и предпринимательства. Нельзя народ постоянно давить и законами запугивать. Давить надо чиновника — вот он и обуза, и чемодан без ручки, но и без него никуда.

— Ой, послушай свои, самим собой, озвученные доклады, хотя бы за последние пять лет. Там было всё, с точностью до наоборот.

— Правильно. Все верно. Когда против меня поднялась партийная оппозиция, что было делать? Только поднять малолеток. Дать им право бить, громить старые кадры. И я с этим справился. Лю Шаоци был ликвидирован и как политик, и как земное существо. Я сделал Линь Бяо и министром службы госбезопасности, и министром обороны, но чем ответил? Презренный. Возомнил себя равным мне. Где он? Сейчас Дэн решил за меня и за страну решать — пусть в деревне очухается.

— Так чего ж ты его не ликвидируешь?

— Не время.

— Он в южной провинции. Кто его проследит, если он не чаяно заболеет или погибнет?

— В том то и дело, что проследят. Он слишком известная фигура. Авторитетная. Он участвовал и в большом Северном походе, и в ликвидации Гоминьдана, и много где ещё. Конечно, если он нечаянно умрёт: что тут скажешь? Ему семьдесят два. Чжоу умер в семьдесят пять. Но, всё должно выглядеть естественно; как в жизни, в быту. Подумай.

Мадам Мао, глядя на себя в зеркало, с ехидцой проговорила.

— Значит, ты не против, милый.

— Я не против истории. Ты следи, видишь, я в постоянной схватке со жрецами Кремля за мировое лидерство в коммунистическом движении. Пусть мы все в крови по горло, но я выгоднее смотрюсь по сравнению с Лениным, Троцким, Сталиным.

— А с Брежневым? — не удержалась Цзян.

— Это не лидер, это обычный кухонный повар. Он такого же болтуна сместил, как и он сам: Хрущёва. Хрущёв думал, что он, как и Сталин, непотопляем. А вот что вышло — бытовое забвение. Нести чушь его работа. Брежнев, также, слишком разговорчив. В Советах правят поколения жрецов Византии со времён падения Константинополя. Брежнев не тянет на роль преданного сатрапа. Это временная фигура.

— Но, Чехословакию он задавил.

— Не он. Политбюро. Вот определи, кто из них может быть из касты жрецов?

— О, здесь каждого можно признать жрецом.

— А если откинуть тех, кто выведен из состава. Кто со времён Сталина в политбюро.

Мадам на секунду задумалась.

— Знаешь, а может и не обязательно быть в политбюро, достаточно в ЦК быть. И главное, в идеологическом отделе.

— Верно мыслишь. Теперь подумай, кто такой Громыко? Не слишком ли он долго в министрах. Иностранных дел. В несменяемых министрах. Суслов: несменяемый. Все остальные для отвода глаз. А сколько у тебя твоих людей из идеологического отдела?

— Но это, в основном, твои ставленники.

— В основном, но ты имеешь и своих людей.

— Двух или трёх.

— Ты даже не помнишь точно своих людей.

— Не больше четырёх.

— Своих надо точно знать.

— Если бы всё в жизни было постоянно?

— Ты сама первой бы отказалась от жизни. Всё время ищешь каждый день, что-то новое, интригуешь, а желаешь постоянства.

— Не определилась, не знаю.

— И не надо знать. Займись своим делом. Странами Неприсоединения пока займись. Это тебе по силе. Год над этим поработай. Выступишь на встрече с ними, скажи красиво. Тебя поймут. Твоё влияние возрастёт. Я помогу. Твои советники пусть на полную интеллектуальную силу поработают. Покажи себя.

— Страны Неприсоединения хорошая возможность поднять международную мысль на уровень коммунистического движения.

— Коммунизм пока просто так не трогай. Советы не показали себя интеллектуальной державой. Идеология — это не экономика. Народы хотят хорошей, сытной жизни. Коммунизм этого на сегодняшний день не дал. Попробуй в докладах и коммунизм давить, как идеологию, упустившую свой шанс стать мировой движущей силой. И американцев дави, как супердержаву, живущую только для себя, которая пожирает четверть всего, что есть на земле. Разозли страны. Покажи, что только страны Неприсоеденения сохранили историческую связь и с богом, и с природой, что только они имеют право претендовать на решение мировых социальных вопросов. А там и на сессии ООН выступишь. Там, только Кастро шумнее всех травит Штаты. Попробуй перебороть его в интеллектуальном споре за истину в борьбе за лучшую долю народов.

Мао ехидно улыбнулся сам себе.

— Видишь, всё к народу возвращается, любая полемика, любой спор. И кто умеет этим грамотно спекулировать, тот на высоте. Ты всё поняла, ступай, работай. Всё рассказывай мне. Я помогу. Ступай.

Преданная супруга Великого и неповторимого мило чмокнула Мао в задряхлевшую щёчку и изящно упорхнула за тяжёлые тёмно-красные шторы в дверях. Но постоянная дрожь в её теле не оставляла её и предательски не проходила. Предчувствие близкой опасности и чего-то неизвестно глобального напоминало ей, что надо искать пути спасения для её самой. Разговор с Председателем подтвердил её намерения, а путь достижения личной цели и личной безопасности указан был им точно и конкретно.

В своих обширных апартаментах, в Запретном городе, она вызвала к себе своих близких и преданных трёх советников-идеологов. Предварительно, снова, с помощью двух своих служанок, наложив на себя толстый слой красочного макияжа, легкой походкой цветущей дамы бодро вышла к ним в комнату посетителей. Без обиняков и лишних приветствий, сопутствующие всякой долгой, важной встрече, с нотками глобальной циничности, внушительно заговорила:

— Полчаса назад я имела долгую, но полезную и нужную для нас встречу с супругом. Он полностью поддержал наши цели и планы. Но подсказал, вернее, потребовал, работать с удвоенной, утроенной энергией, умно, разнообразно, на высшем государственном и международном политическом уровне. Как итог наших разработок; первое: наш главный враг старик Дэн, вытеснен из политики и государственных постов. Послан в южные провинции на гражданское перевоспитание. И это для нас очень хорошо. Второе: наступило время плотно заняться группой стран Неприсоединения и на встрече глав и правительств подготовить речь или доклад об угасании лидерства СССР и США на международной арене. Постоянном, стабильном росте международного авторитета Китая в мире. Наш неприятный, соперничающий оппонент в выступлениях, авантюрист и болтун Фидель Кастро. Нужно его переиграть в полемике. Показать политическую и интеллектуальную силу Китая, его миролюбивость, перспективы роста в экономическом, политическом и других сферах международных отношений. А главное, мы должны быть главной и основной опорой и защитником бедных и малых стран. Мы лидеры Неприсоединения. Индию надо оттеснять от лидерства. Переговорить в речах и полемике амбициозную и хитрую Индиру Ганди. У неё горячие трения и опасные военные столкновения с Пакистаном и Бангладеш. В стране вечные религиозные проблемы, ставящие страну на грань кровавой Гражданской войны. Поэтому Индия, бедная и отсталая, не может быть лидером большого количества стран земли. Мы можем. Мы должны. Вам понятно, мои дорогие, авторитетные, государственные, ответственные товарищи. С вас будет и спрос: не только мной. Председатель за всеми нами пристально следит. Я, как-то, по слезливости своей женской, полностью верила, что он глубоко больной, два три месяца ему осталась: а он круто разыграл проверку верности кадров своим политическим идеям. Вот так. Мы остались в его обойме, которым он ещё доверяет. У меня была одна секретная встреча с одним важным американцем: оказывается, они всё про нас знают. Понимаете, к чему я клоню. Работайте. Надо, чтобы они видели наш высокий политический уровень и наши адекватные усилия.

— Конечно, сейчас нам всё понятно, наша прекрасная и мудрая мадам. Вот теперь, всё нам достаточно полностью ясно и понятно. Начнём работать с усердием всего нашего изворотливого, разветвлённого ума. — Ближайший друг самой мадам, товарищ Яо, был весел и разговорчив. Но, мадам, жестом руки остановила его.

— Третье и основное, самое главное: нам надо по партийному хитро и умно разыграть карту очередного врага народа. Наше с вами благополучие и долгая политическая жизнь — это наш враг нашего народа. Надо его найти, нарисовать и разъяснить стране всю опасность существования врага.

— А где и какого врага найти?

— Надо глубоко, по-партийному, исследовательски поковыряться в прошлом Дэна. Любые его неясные случаи в партийной жизни представить так, будто это направленная борьба против народа, государства. Найти, кого ещё можно представить врагами народа и нас лично. Хуа Гофэна, пока трогать не можем. Супруг сам за ним следит. Проведите собрания в своих отделах среди своих преданных товарищей. Выберите самих верных. Заплатите им. Задания давать только своим людям. Остальные, путь работают по старым программам. Вам всё ясно?

— Ясно и понятно, наша дорогая. Но, пока Дэн жив, трудно что-либо надолго планировать.

— Это не ваша забота. Есть кому об этом подумать.

— Тогда всё ясно. Сегодня же начинаем работать. Разработаем планы, цели. Нам подробно разрабатывать положения международной и политической обстановки в мире?

— Все, что можно, и что сможете придумать. Полная для вас свобода слов и действий. Полная. Потом мы с вами вместе всё отредактируем. Председатель проверит и выйдем на трибуну. Мы должны себя показать выше изощрённого болтуна Фиделя, кухарку Ганди, читающих болтунов из США и СССР. К завтрашнему утру подготовьте свои первые, начальные планы-наброски. Каждый час на пользу нашему делу. Поняли? Вот эту фразу тоже запишите, неплохая фраза. Всё, расходимся. У меня ещё одна важная встреча.

— Удачи вам, прекраснейшая. — за всех бодро и весело ответил первый идеолог, хитрый прохвост товарищ Яо.

Час медленно прошёл, равномерно продвигая минутную стрелку летящего в вечность стремительного времени.

Мадам с нетерпением ожидала министра-советника, племянника её мужа. Он, по мышиному топая маленькими ножками, боязливо втиснулся в обширные покои мадам. Самой Цзян нравились маленькие люди. По сравнению с ними, она выглядела рослой и красивой. Хотя она была даже для китаек, невысокой. Но всегда ходила на очень высоких каблуках.

— Заходи, заходи, милый, — очень нежно ворковала она. -

— Я со своим супругом и с твоим великим дядей, говорили о тебе. Ты хорошо владеешь информацией по бандам в Кантоне (Гуаньдун) и его прибрежном районе, вплоть до Гонконга и Макао. Дядю политически крепко утомляет старый Дэн. Но он сам не желает руки марать об него. У тебя хорошие, давно налаженные связи с разными «Триадами». Ты можешь их положительно уговорить. Предложить. За деньги, конечно. Миллион долларов готов к оплате. Главное, чтобы заказ был выполнен.

Советник всё понял. Мгновенно с ориентировался в открывшейся обстановке. Это его тема. Интриги — это жизнь во власти. Хорошо. Мозг в работе, тело в жизни. Нега власти. Министр сладко поёжился и, с уважением, глядя на родственницу, также мягко заговорил:

— Да, уважаемая. Связи есть. Народ там нормальный, адекватный. Власть уважают. Готовы всегда кое-что конфиденциальное, важное, для власти выполнить. Они ничем не брезгуют.

— И это хорошо. Можно произвести какой-нибудь совсем случайный несчастный случай с политически прокажённым Дэном. Так, чтобы производственная трагедия выглядела естественно.

— На такие тонкости они не совсем готовы. Ведь это бандиты, грубые люди. Таким что-то интеллектуальное нельзя давать. Завалят дело. Подставят заказчика.

— А что тогда делать?

— Всё просто. Здесь полезны и сильны опытные врачи. Вот они ошибутся нечаянно и всё в истории засыплется временем, разговорами. Ему семьдесят два года, к этому времени многие своим ходом умирают и ему время на вечный покой уйти. Надо только продумать правильно. Медицинские обследования он должен проходить. Вот с этого и начнём. Назначим ему нужное лечение. И здесь он скоро сыграет куда надо.

— Всё верно и хорошо, но не для нашей страны. Кто у нас проходит обследование? Кто это сможет наш миллиард полностью обследовать?

— Да придумаем что-нибудь. Время есть, придумаем. Повариху к ним в деревню подсунуть, она сделает групповое отравление.

— Вот это подойдёт. Ты, племянничек, очень сообразителен.

— Мы с дядей много поработали над властью.

— Прекрасно. У тебя люди есть?

— Найдутся.

— Надо следить за Дэном, чтобы он случайно не исчез с поля зрения. А мы пришлём повариху.

— И за одно, бабу ему ловкую подсуньте. Пусть расслабится. В кровати легче брать голенького.

— Тоже верно. Слушай, работай со мной. Ты не просто полезен. Ты можешь у нас работать министром Общественной Службы Безопасности. Свой интерес появится к жизни. Лет десять минимум, ты ещё сможешь послужить. И послужить для себя.

— Согласен, прекрасная товарищ Цзян. Готов служить верою и правдою. Только не обижайте меня.

— Что ты говоришь, мы же родственники. Только мы с тобой и сможем могущественный тандем создать. Без государственного, политического, идеологического опыта — никуда. Сегодня днём твой дядя мне на многое открыл глаза. Поэтому я обратилась к тебе, что тебе можно верить: все другие, как говорится — это пока, временные. Но ты на большой волне. Спасибо тебе. Спасибо, что ты есть.

— Ну, я пойду, великолепная Цзян. Извините меня. Звоните. Я всегда готов.

— Да, да. Твоё предложение начнём прорабатывать. Это хорошая мысль. Готовься во власть.

— Всегда готов, прекрасная мадам.

Глава шестая

МакКинрой — Рус

— Вот, невидимый, скромный, тибетско подданный, легендарный, капитан Рус, видишь, пришла и твоя пора: теперь ты нужен великому Китаю. Страна, которая когда-то тебя долго и безжалостно преследовала. Тебя хотели ликвидировать в угоду политическому спокойствию. Теперь политическая пройдоха, жена председателя Мао, настоятельно желает ликвидировать опального экс-премьера, политика, старика Дэна. Требуется ехать в Кантон (Гуаньдун) с командой. Туда скоро прибудет генерал Чан и вы снова вместе будете работать, как в Тибете. Миссия не менее важная, чем в Индии. Дэн ассоциируется с будущим Китая. Поэтому его необходимо сохранить живым. Что тебе для этого потребуется?

— Информация, люди, личная встреча с Дэном. Не лишним будет, если Ван и настоятель Дэ с ним встретятся.

— Точно. Есть мысль. Я подумаю. Это будет очень важным, необходимым моментом. Они привнесут ему много философской мудрости. Социальной миролюбивости. В Кантоне тебя найдёт генерал Чан, с ним согласуешь ваши действия. Генерал местные службы заставит выполнять волю Центра и, главное наши, проконтролирует их. У тебя будут необходимые документы. Там не Пекин, ты свободно сможешь передвигаться по южным провинциям. Тебе придётся в основном нейтрализовать нанятые Мадам Мао шайки «Триад». И бешеные нападки, опять же, нанятого центром провокационного молодняка. Несомненно, Мадам Цзян обратится за помощью к ним: это дёшево и выглядит как местный колоритный инцидент. Может и такая экзотика появиться, как японские ниндзя. Ничего нельзя отрицать. Мадам будет всё использовать. Поэтому твоё местопребывание там никто не должен знать. Мы с тобой будем связываться по переносным карманным телефонам. Наши учёные уже создали такие штучки. И мы с тобой первые, кто проверит их в деле. Джеймс Бонд, английский киношный агент 007, в кино их покажет, как фантастические игрушки. Мы же по серьёзному их испытаем в деле. Тебе, главное, нужно находиться не далее двухсот метров от простого городского телефона. Сам продумай своё бытовое инкогнито в Кантоне. Чан во всём поможет тебе остаться неизвестным для местных властей. Потому что только через них можно найти новое лицо в городе, в самой провинции. Ты будешь с документами журналиста. Но старайся только в крайнем случае показываться на улицах. Китайский ты знаешь хорошо, и это будет очень импонировать местным властям. Я не представляю сейчас, как можно выполнить нашу сложнейшую миссию. Но знаю, на месте ты определишься.

У тебя будут забронированы в каждой гостинице номера, чтобы ты мог по обстоятельствам в каждой из них на время исчезать со своими ребятами. С Дэном тебя сведёт Чан. Дэн скажет, откуда, с какой стороны он ждёт опасность. С ним там есть его люди, но это гражданские. Профессионалов тайной и диверсионной борьбы при нём нет. Как и в Пекине, только мы и Чан можем помочь ему, сохранить его. У тебя будут списки самых влиятельных банд в южных районах. Многих главарей Чан вызовет в отдел безопасности, поговорит с ними в нужном направлении. Нейтрализует их. Но есть и амбициозные, спесивые людишки. Вот они-то и опасны для экс-премьера. За деньги они согласятся на всё.

— Но, против власти идти себе дороже.

— Люди Цзян убедят их, что главари «Триад» для блага страны и власти работают. У агентов Мадам всё будет для доказательства своих правительственных полномочий. Нам может помочь то, что, если партийный правитель провинции сам находится, хотя бы в некоторой, оппозиции к центру: и тогда, это будет нашей общей удачей. Наверное, в этом случае, генералу Чану надо прощупать чиновника-партийца в первую очередь. И здесь, его начальник, генерал Чу, а может и сам премьер Хуа поможет. Только вопрос вот в чём — нужен ли для премьера Хуа сам репрессированный Дэн. Но, пока Мао жив, жизнь Дэна всегда будет под реальной угрозой. Как ты видишь, в плановой разработке, Рус, свои действия?

— На месте будет видней. Но, пока проглядывается такая мысль. Если Дэн работает на полях, то часть наших ребят надо тоже отправить с ним на поля. Ведь Чан это сможет решить. Как-будто часть ссыльных-наказанных, тоже отправили на перевоспитание. Нескольких ребят на всякие работы, расположенные вокруг быта Дэна: кухня, уборка территории, ремонтные работы. Всё, что будет иметься в нашем ближайшем расположении. Тем более, что в наших руках легально окажется многочисленный сельскохозяйственный инструмент. А это уже оружие. Наверняка, завербованные банды тоже применят подобный метод, внедрят рядом с Дэном в сельхозработы своих агентов. А там спровоцируют несчастный случай. И для Мадам Цзян будет всё политически хорошо и спокойно.

— Прекрасно Рус. Как у тебя всё просто и удобно получается. И ни к чему не придерёшься.

Сэр МакКинрой удовлетворённо поглаживал подбородок.

— Как ты мне сейчас рассказал, я уверен, что сможем сохранить Дэна. А генерал Чан, пару своих молодых агентов расположит с твоими ребятами. И на поле, и в местах проживания, и главное, на кухне. Оттуда, скорее всего, будет исходить первая угроза. Самое простое отравить. А там концы в воду. Молодец Рус, после нескольких бытовых неудач банды могут и разбойное нападение спровоцировать. Вот здесь и нужно их грамотно встретить.

— Может, к этому времени мы будем знать некоторых. Пойдём на опережение, уничтожим их в их же логовах.

МакКинрой засмеялся.

— И произведёшь такое же расстройство и беспокойство в умах, как на корабле, в Атлантическом океане. Вся провинция на ушах ходить будет.

— Да ещё Хан Хуа искрящего огня добавит. Пусть генерал Чан даст адреса самых неподатливых. А может стоит именно с этого начать? Пусть банды будут друг друга боятся, тогда им некогда о несчастном Дэне будет думать.

— Верно, всё верно Рус. Один из вариантов проработан. Быстро, живо и просто. В принципе, останется вне оперативных разработок, только сам непредсказуемый Председатель Мао. Что он неординарного снова миру придумает? Сидит постельным клещом на своей потной кровати, а всё о коварном размышляет. Многолапый, многоглазый Паучище в запретном городе. Лето наступило: в Китае будет снова жарко и весело. Новые митинги готовятся. Все снова, по новой, изучают цитатник Мао. Хотя, там имеются неплохие мысли и слова. Только они для обмана народа применяются, и уничтожения своих непримиримых противников. Значит, Рус, я позвоню твоим отцам, с генералом Чаном поговорю. Он тебя встретит в Кантоне. Выезжай с ребятами. Я тоже там вскоре появлюсь. Только не расслабляйтесь: мадам Цзян ещё не всё своё коварство показала. Лето будет горячим и кровавым.

Капитан Рус, с другом монахом Мином, быстро умчались по вечерним пустынным улицам Пекина в сторону аэродрома.

Сэр МакКинрой неторопливо настроил рацию и набрал код Настоятеля Дэ.

— Приветствую вас, уважаемый Дэ, как ваше здоровье и здоровье ваших братьев?

— Спасибо, мистер МакКинрой. У нас пока всё хорошо. Как там брат Рус?

— Тоже всё хорошо. Уважаемый Дэ, помните, года три-четыре назад, в Гонконге у вас погиб связной.

— Хорошо помню.

— Сейчас, все действующие фигуры перемещаются в провинцию Гуаньдуне, в города Кантон, Гонконг. Я там тоже через день-два буду. Назрела настоятельная необходимость встретиться нам с вами и ещё с некоторыми авторитетными лицами.

— В Гонконг мы готовы подъехать. Вану и Хан Хуа там есть дела. Вы нам позвоните?

— Обязательно, уважаемый Дэ. Выключаемся.

— Выключаемся.

Теперь, поговорив со всеми, сэр МакКинрой на автомобиле, ветром помчался на, запылённый песком, столичный аэродром.

Часть III. Долгая игра без главных фигур.

Глава первая

Цзян Цин и её преданные холуи

Озлобленное, опухшее от бессонницы, густо накрашенное белилами лицо, уже давно не прекрасной мадам Цзян, яростно искривлялось в шикарном венецианском зеркале шестнадцатого века. От кипевшей внутри злости она не знала, как на себя смотреть. Ещё бы. Увы. Увы, судьба тебе. Что делать? Что? Она резко прошлась вдоль окон, посмотрела на ближайшего верного товарища Яо.

— Я осталась одна. Совсем одна. Что за насмешище судьбы? Все готовы, вроде бы, как бы, помочь мне. Все такие дипломатично, умные, корректные. Все готовы помочь, сволочи, но, если только сам Председатель даст добро. А он дал добро, но только мне. Это что? Подстава? Сколько чиновников ликвидировано за последние десять лет? Сотни. Тысячи. А сегодня всё упёрлось в одного, какого-то давно отжившего своё, древнего деда. Нет, нет. Что-то у нас не то начинается во внутренней политике? Как ты думаешь, друг Яо, его охраняют или нет?

— А кто его опального будет охранять? Кому он нужен? Его скоро забудут. Забвение: его последний могильный холмик.

— Так почему тогда никто не хочет помочь мне?

— Даже не знаю, что сказать. Может, думают, что от непосильных трудов, старик сам тихо загнётся. Без международных скандалов. Без шумных газетных заголовков. Без длинной, траурной, скучной, похоронной процессии.

— Ага. Жди вечно убегающей, неуловимой фортуны. Так она тебе все глаза застит и уши законопатит. За лето мы должны покончить со стариком Дэном. Осень будет решающей в определении, кто будет при власти. Нам нельзя медлить. Сейчас придёт министр-советник; в прошлый раз я ему всё обещала и даже должность министра Общественной Безопасности.

— Правильно. Пусть хоть место генсека, лишь бы эффективно помог.

— А что ты мне скажешь?

— Первое: знать бы, будет ли кто вообще помогать опальному Дэну? По идее никого там не должно быть, кроме тех, кто послан на перевоспитание. Я думаю, не послать ли нам тоже пару человек, типа на перевоспитание, они и присмотрят за Дэном, и узнают, какую систему охраны придумали местные власти? А там, что-нибудь придумаем.

— Почему не десяток человек, главное, чтобы задача была выполнена.

— Правильно. Можно и так.

Зашла в комнату секретарша. Поклонилась.

— Товарищ Цзян, министр-советник прибыл.

— Пригласите его сюда и принесите всем крепкий чай, печенье.

Робкие ножки советника медленно внесли его грузное, толстенькое тело, в кабинет мадам. Он скромно поклонился. В руках у него находилась чёрная папка для бумаг и документов.

— Присаживайтесь, товарищ министр. Что вы готовы нам сообщить?

Советник ещё раз поклонился.

— Вот здесь, в этой папке, все данные по одной нужной вам конторе. Адреса и так далее. Пусть ваши агенты едут к ним. За деньги они всё сделают.

Мадам взяла папку.

— Спасибо, верный советник. А сколько агентов туда удобнее послать?

— Двух, вполне, хватит. Они и заплатят, и проконтролируют.

— Контроль обязателен?

— Как без этого? Деньги требуют счет и постоянный контроль. Контора надёжная, но контроль нужен, чтобы боялись. Не помешает.

— Планы имеются, как они ликвидируют означенную цель?

— Пока нет. Всё на месте должно, прорабатываться. Мы не знаем, где точно и в каких условиях находится старик. Вслепую никто на ликвидацию не идёт. Нужно иметь и подготовить много необходимых условий.

— Я надеюсь, эта контора выполнит ответственное поручение.

— Я тоже хочу этого.

— Есть нам смысл в газетах выпускать статейки о негативном прошлом и самой неудачной государственной деятельности экс-премьера Дэна?

— Смысл есть, но это понадобится попозже, когда придётся вести борьбу с сегодняшним премьером. Да и лишний раз напоминать об опальном, только пропагандировать его. Забыли и всё. Забыли.

Мадам надолго задумалась.

— Но, если ликвидируем старика, поздно его разыгрывать в прессе. Это уже будет хорошая после похоронная молитва в его честь.

— Но и сейчас не стоит его трогать. Его смерть возбудит интерес к нему, что усилит позиции Хуа Гофэна, как недавнего соратника.

— Точно. Какая-то неожиданная патовая ситуация. Ни одна фигура не имеет сильного хода.

— Тем более, что вам приходится играть против всех: долгий сеанс одновременной игры со всеми, без главных фигур.

— Да, главная фигура болеет, а партия, ЦК, политбюро нейтральны.

— И народ.

— Народ — это болото.

— Опасное болото. Сейчас лучше говорить про новые горизонты в развитии страны.

— Но при живом Председателе это чревато не понятием целей и планов страны.

— Вот это и есть сеанс одновременной игры. И не каждый ведь оппонент ещё и присядет за стол.

— Кто именно?

— Разведки важнейших стран. Дипломаты.

— Ну, мы с ними ещё поработаем.

— Это коварнейшие службы. Им верить никак нельзя.

— А если на взаимовыгодных условиях.

— Не каждый раз срабатывает.

— Надо наши спецслужбы привлекать на свою сторону.

— Премьер не даст. Там все его люди.

— Понятно. Значит, для начала, надо решить проблему Дэна.

— Да. Но, попробуйте включить в пропаганду возвращение Гонконга, как исконно китайской территории.

— Попробуем. Товарищ Яо, вы готовы поднять этот вопрос?

— Обязательно поднимем. Завтра же, на планёрке, я загружу всех своих сотрудников этой своевременной темой.

— Именно своевременной. А заодно ликвидацией бандитизма в стране.

— Дядюшка не позволит.

— Почему?

— Это дискредитирует его лично. За тридцать лет не уничтожили. То как сейчас? Лучше эту тему пока не трогать.

— Вопрос. Ну, хорошо. Все усилия бросим на ликвидацию Дэна, а там и свежие мысли подойдут.

— Разрешите удалиться, прекрасная товарищ Цзян.

— Да, да. Иди. Спасибо тебе, верный племянник.

— И вам, мадам.

Глава вторая

Мао — племянник. Где главные фигуры?

«Любая тирания исторически

ведёт к полному краху».

Мао встретил своего дорогого и верного племянника на старом широком диване, под тёплым пледом. Не глядя в сторону родственничка, только показав ему на кресло, медленно, тяжело покашливая, заговорил.

— Что-то я временами запутываться начал. Уже не каждый раз помню, что кому говорю. Но ты будь сам осторожен: слушай всех, обещай, где это можно; соглашайся, где выгодно. Я всем дал возможность на равных бороться друг с другом. Пусть покажут себя независимо от меня. Пусть покажут свой высокий интеллектуальный, мировой уровень. Но его нет как нет. Нет у нас политических традиций. Нет. Плакатный шум, шумиха, общие неинтересные, приевшиеся фразы. Всё одинаково везде и во всём. Страна казарма, страна карцер, страна болтун, орун, неврастеник, шизик, даун, олигофрен. Что там есть ещё из умных слов в области слабоумия и психоанализа. А пока не шизует, не блефует, спокойнее всех ведёт себя Хуа. Без истерики. Молодец. Серьёзный, строгий политик. Но, но… Но, что ты о нём непримиримого и полезного скажешь?

— В общем, то, что и вы. Под вашей мощной, довлеющей рукой диктатора все примерно одинаково смотрятся. Всё равно политбюро общее решает в партии, в политике и по стране; свою линию не погнёшь, не потянешь. Все это хорошо знают. И знают очень хорошо. Мы все одинаково серо смотримся на фоне красного флага и прочих флагов.

Председатель зло заскрежетал зубами.

— Так, как мы тогда выделяем из верных партии товарищей — врагов, оппозиционеров, ревизионистов, и прочих?

Советник с понятием развёл руками.

— Это, когда они рановато, опрометчиво начинают считать себя непобедимыми, непотопляемыми, незаменимыми, самыми умными. Начинают речи не в тему общей линии партии толкать: тогда они и проговариваются, своё тянут и гнут. Тогда их тёпленькими, непонятыми и бросают на плоские, деревянные нары народного гнева. Болтунов политического и государственного момента. Они сами себе внутренние враги и палачи. Умные молчат. Всегда молчат.

— Правильно говоришь. Если бы Цзян умела молчать и не пыхтела бы в коридорах и курилках о своей исключительности, как лучшего, единственного исторического лидера страны, то сейчас была бы премьером, а так находится под тяжёлыми, завистливыми, косыми взглядами всего ЦК и политбюро.

— Спешит.

— В политике не спешат. Нельзя спешить. В разведке и то, умно выжидают. А если надо поторопиться, провоцируют врага на измену. Сталин и тот, своего верного политического любимчика Троцкого, десять лет выискивал, не спешил: и кайлом по голове. Красота. Все знают, что это его рук дело. Но… Победителя не судят.

— Но осуждают. В летописях. Всю вечность.

Мао задорно рассмеялся.

— Не замечал ранее. Ты и мой древний дружок, генерал Чу, ну, совсем одинаково мыслите. К ста годам вы оба и политики, и мудрецы, и человеколюбы большие. Один я: больной, забытый, оклевещенный врагами. Скоро и дружками всякими, да холуями, также, буду опорочен.

Председатель закашлялся.

— Как вспомню про холуёв, чего-то в кашель бросает.

— Сильны суки своей завистью и жадностью. Порода мракобесова. С ними, как сеанс одновременной игры без главных фигур.

— И так всю свою долгую сознательную быль. А быль, что пыль в истории и на дороге: одинаково выветривается. И о жене постоянно думаю, и о стране всё время. Не потянет она одна. Не потянет.

— Без партии, верных людей в партии, никто не потянет.

— Правильно. В ЦК у неё и трети сторонников не найдётся. А ЦК за месяц, два не сменишь.

— Если снять с постов премьера Хуа Гофэна, у неё в ЦК сразу станет три четверти сторонников. Минимум.

— И его не снимешь за месяц, два; иначе, я тогда потеряю доверие народа. Шахматы, шахматы: где главные фигуры?

— Если премьера подставить: например за связи с иностранными спецслужбами?

— Успеем?

— Надо успеть.

— Какие иностранные спецслужбы для народа самые нехорошие?

— Как всегда: кремлёвские и штатовские.

— А что может, или вернее, нужно премьеру самому решать с ихними спецслужбами. У него есть своя служба Общественной Безопасности, прочие секретки. Они сами ему всё доложат, что требуется. Ему не надо самому встречаться с тем же полковником ГРУ товарищем Дроздовым или с полковником ЦРУ господином Динстоном. Он премьер, гораздо выше их в чиновничьей иерархии. Его уровень дипломаты не ниже первых послов и министра иностранных дел. И то в крайних, особых случаях. А вот Цзян может броситься в политическую авантюру со спецслужбами. Здесь она нетерпелива.

— А что страшней, Кремль или Белый Дом?

— Кремль страшней. Военная стычка шестьдесят девятого, претензии на гегемонизм, общие тысячекилометровые границы, страны неприсоединения. А для нас Штаты далеко. Им к нам, кроме прав человека, никаких претензий нет. У них, на их земле, миллионы китайцев живут, а в Советах сколько? Да и Кремль очень редко выполняет свои договоренности. Спецслужбы Кремля очень могут встретиться с Цзян и втянуть её в свои далеко идущие, но нам не понятные, политические авантюры.

— Может арестовать несколько агентов Кремля и начать гонения на граждан из Советов, как в шестьдесят девятом.

— А что? Можно. Надо подумать. Продумай племянничек. Это хорошая тема. А я приторможу супругу, чтобы она не планировала планы встреч с агентами Кремля.

— А с дипломатами?

— Это она тоже не имеет право делать одна без наших уполномоченных дипломатов. Без их личного присутствия. Везде в мире принято: президенты приглашаются и встречаются с президентами, премьеры с премьерами, министры иностранных с министрами иностранных дел, а так далее по нисходящей. И только генсеки имеют право встречаться с кем угодно. Все остальные только под наблюдением спецслужб. Такова система общественной безопасности в принципе каждой страны. Сколько Брежневу подарили коллекционных машин, ужас. Представь, если бы его заму столько подарили. Как бы на это смотрел народ, Брежнев. Спецслужбы. Не иначе, как сдавал какие-то государственные секреты. Предатель и всё. Секир башка.

Председатель Мао снова задорно засмеялся.

— Никогда я так глубоко и логично не мыслил. Наверное, выздоравливаю. Это хорошо. Не знаю, отчёты своих советников мне не так интересны, как свои выводы и измышления. Может они меня раньше всю жизнь обманывали? Снова начать партийную чистку. Проанализировать их отчёты и в костёр народного гнева. Ух, как я зол. А начать можно с агентов Кремля.

— Вот, дядя, мы и нашли нужную идею с чего можно начать и поднять народ. Очередной виток движения народа на пути к светлому будущему.

— Да, да. И саму Цзян поднимем на этой грандиозной волне. Завтра я с ней серьёзно поговорю.

— Можно идти?

— Да, да. Я сейчас ожидаю прихода врачей. Думай. Сегодня мы правильно поговорили.

Глава третья

Лэнгли — Белый Дом

Высокий, затемнённый, звуконепроницаемый кабинет строгого директора ЦРУ.

Он выключил звукозаписывающий магнитофон, медленно встал из-за стола, остановился у карты мира, долго смотрел на очертания границ Китая. Постучал пальцем по южной границе страны.

— Ну что ж, господин генерал, может и получится тот план, который предложил ваш капитан. Молодец — просто, надёжно, без нашего участия. Это хорошо. Очень хорошо. Отчёт ваш за последние полгода, тоже хорош. Даже в этом ужасном Китае вы одна из главных фигур там. С вами хотят иметь отношения многие. Это уровень. Прекрасный уровень. Пару месяцев назад я был более беспокоен. Председатель Мао всем дал многоходовые задачи. Решит ли он сам свои сверхзапутанные вопросы? Стратег чёртов. Коммунист он и в Африке коммунист, только о своей шкуре думает.

Директор департамента важно заходил по кабинету вдоль стола, удовлетворённо покачивая головой и потирая каждую спинку высокого кресла.

— Красота. Мне есть, что сказать хорошее президенту. И госсекретарь лишнего ничего в упрёк не скажет. Это обнадёживает, а то на других затемненных фронтах и оперативных разработках у нас пусто, тупиковое затишье. А вот китайский регион сейчас для нас один из важнейших; но здесь, пока, удовлетворительно, и даже, хо-ро-шо. Хоть Мао и болеет, но всё стало в рамках политической предсказуемости. Да, пусть и переиграл он нас в определении наследника, но фигура Хуа Гофэна нас, на сегодня, вполне устраивает. Вырисовываются неплохие политические перспективы, хоть какого-то, мирного сотрудничества.

Директор тихо, но с внутренней ехидцей, неожиданно рассмеялся.

— Но, и Динстон, ну и оловянный полковник, понимаете, меня немного приятно удивил. После его встречи с Мадам, даже непонятно, чем она плоха или хороша: или скрытой игрой в либерализм или, может она и есть, такая сугубо государственная и лично порядочная. Саму суть государственности и либерализма понимает неплохо. А главное, смело говорит. Момент, пусть, политически спорный, но интересный. Но почему она так жёстко выступает против Дэна? Может, это тоже один из скрытых ходов Мао? И, между прочим, к слову: как она сама выглядит? Дополните меня, генерал. Китай, ваша провинция.

МакКинрой показал на карту.

— Сама она, выглядит неважно. Былой лоск соскочил с неё. И кроме пухлого макияжа, ничего природного не видать. А вот движение этого красного горного дракона, делового партийного интригана не предскажешь. Весь в изворотливого изверга Сталина. Вполне то, что сама Цзян реально боится, что Дэн отодвинет её от государственного управления. Кто тогда сейчас в Китае Хуа Гофэн? Он у руля, работает, но его не прессуют. Монахи предсказали, что осенью Мао умрёт, но перед крышкой гроба он до странности буйно себя ведёт.

— А на чём основываются их заключения?

— У него рак в чётвёртой стадии с обширными метастазами и ещё куча болезней, соответствующих его возрасту.

— Да, это приговор. Пора, пора Китаю менять холуйское правление, правительство, менять политику, а то сам Мао всем катастрофически надоел, как Кастро, Ким, Каддафи и другие известные всему миру кровавые рабовладельцы.

— Но и сам Мао не против обменять данные по ракетам в Советах на новые наши технологии.

— Для нас это первостепенная важность, затрагивающая государственную безопасность. На какой стадии переговоры?

— Надеюсь, на следующей встрече генерал передаст карты к ранее представленным.

— Ах, да, помню: с первыми картами сейчас работают наши специалисты. А что именно самого Мао из техники и технологий интересует?

— Он готов всё забрать, за всё заплатить.

— Наконец-то Председатель понял, без современных технологий, промышленности, дорога только в политический отстойник истории. Да кто ему просто так даст, продаст? А как у него с Кремлём?

— Он хорошо понимает, что современную технику и чертежи Советы не имеют, поэтому он потерял к ним соседский и прочий интерес. А на международной коммунистической арене он не может разделить лидерство с Кремлём, поэтому они будут вечными врагами, пока не падёт сам коммунизм.

— Полезные подробности.

Директор снова с вниманием уставился на огромную, подсвеченную карту Китая.

— С Тибетом вы грамотно сработали. Такой регион вскрыть. Большая удача нашей службы. — Он повернулся к МакКинрою: — А почему центральные власти самого Дэна отправили на далёкий юг? — Начальник весело посмеялся и шутливо добавил: — Трудовое перевоспитание. У Кремля это исправительно-трудовые колонии. Прямое, узаконенное рабство. Ладно, если бы там находились неисправимые преступники, а то рабовладелец посылает туда слишком поумневших сотоварищей и преданных холуёв.

Сэр МакКинрой продолжил ответом на вопрос шефа.

— Ликвидировать там легче. Подальше от глаз прессы и общественности. Хотя, — Генерал на несколько секунд задумался, — смотря, как смотреть. В далёкой провинции, всё же, можно проще и легче защитить. Может сегодняшний премьер надеется уберечь предыдущего экс-премьера? Но там и преступных контор десятки. Но это, всё же, не сами центральные власти. Не их репрессивные карательные структуры.

— Господин генерал, если твой удачливый русский сумеет сохранить политика Дэна, сразу дам майора. Думаю, надеюсь, сам старик Дэн не даст скатиться Китаю на новый виток гражданской войны или политический беспредел чиновников. Хотя бы, как Брежнев. Главное, чтобы он был живой, здоров и в здравом уме.

— И мы также думаем.

— А Кремль также думает?

— Надо бы аккуратно спросить их хитрого резидента Дроздова.

— Подходы к нему имеются?

— Шифруется. Всё же учитывают гонения шестьдесят девятого года.

— Но и наших граждан тогда тоже гоняли.

— А разведку не трогали. Мне думается, в этом случае израильские службы могут нам помочь. Они нам всегда не прочь предоставить сведения.

— Поговорим с ними. Им нет смысла скрывать от нас истину. А как, конкретно, можно Дэна защитить от бандитов?

— Там Рус с боевыми монахами, плюс, генералы Чу и Чан со своими оперативниками. Вместе с премьером Хуа, думаю, смогут положительно выполнить столь однозначно сложную миссию.

— Дай то бог.

— Надо предугадать, рассчитать, что Цзян может предпринять.

— Ой, господин генерал. Старайтесь. Знаю, вам лично награды не нужны, но ради принципа справедливости, будущего для великой державы.

— Будем стараться, сэр.

— Слушайте, сэр МакКинрой, а не перекинет ли Цзян свои иглы на премьера, если с ликвидацией Дэна не получится?

— Если она дура, то это будет её политической смертью. Все секретные конторы и спецслужбы подчиняются ему. Плюс, она слишком не популярна и среди самих чиновников, и среди самого народа.

— Она же может подумать, что если притопила бывшего премьера, то и сегодняшнего премьера утопит.

— Это авантюрная утопия. И это её утопит. Но, всё-то, в общем и в частности, зависит от оставшихся дней жизни и здоровья для тысячелетнего красного Председателя.

Оба высоких чиновника дружелюбно посмеялись своей игре выспоренных слов.

— Ну, что же, господин генерал, не буду вас более задерживать. Вами все довольны. Президент и госсекретарь сегодня же будут знать о вашем докладе и ваших дальнейших разработках.

Зазвонил жёлтый телефон. Директор быстро взял трубку.

— Слушаю, господин президент. — … — Да, у меня. — … — Всё отлично. — … — Сейчас же выезжаем.

Директор задумчиво положил трубку.

— Генерал, нас приглашает президент. Странно. Что-то с нас строгое спросят. Мы с вами не упадём мордой в салат?

— Надеюсь, что нет, сэр. Нам с вами есть, что сказать и есть, что ответить.

— Верю в вас, генерал. Ваш уровень, это наш уровень.

Скоро на лёгком, голубом вертолёте они приземлились на лужайке перед Белым Домом.

Минуя охрану, секретарь быстро провёл их в Овальный зал. Там находились президент, госсекретарь, министр обороны и в стороне находился пожилой милорд, Первый Координатор.

Генерал, сэр МакКинрой, всем поклонился на китайский манер, что вызвало благожелательные улыбки у присутствующих.

Президент показал вошедшим на высокие стулья и заговорил без обиняков.

— Господа разведчики, вот госсекретарь и министр обороны очень разволновались, и по государственному, что вы начали для решения своих шпионских проблем, некоторые технологии предлагать с которых ещё не сняты грифы секретности. И главное странам, которые не входят в круг наших союзников. А Китай ещё и страна, стремящаяся к единоличному гегемонизму в мире. Вам есть, что им ответить?

Руку поднял генерал МакКинрой.

— Есть, господин Президент. Разрешите ответить.

— Если директор даёт вам слово первому…

Директор ЦРУ мягко махнул головой в знак согласия.

— Генерал полностью владеет вопросами по Китаю: и стратегическими, политическими в том числе. — Он широко улыбнулся, — да вы, господин президент, не хуже меня это знаете.

— Знаю, но вот, господа министры обороны почему-то очень разволновались. Даже как-то по-детски расстроились. Секреты оружия его святая епархия. Генерал, мы вас все очень внимательно слушаем.

Сэр снова поклонился.

— Господа, для более полной безопасности нашей страны, нам особо важно, чтобы Китай и Советы всегда были дистанцированны друг от друга. Красный Дракон, Председатель Мао, в силу своих мировых амбиций лидера, сам в своё время отошёл от Кремля и гнул свою линию лидера коммунистического движения. Куда тоже вкладывал огромные средства. Страны неприсоединения желал под себя подмять. Нам нужен и необходим Китай, как страна, оппонирующая Кремлю в политике на мировой арене, так и в вооружённом противостоянии. Поэтому, нам не просто выгодно, но очень выгодно, чтобы Пекин был в военном отношении, пусть на один момент ниже, но почти, равным СССР. Поэтому нам необходимо в техническом, промышленном отношении поднять Китай, чтобы он не ползал у Кремля по ковру и не клянчил самозабвенно старые технологии. А военные секреты мы не предъявляем. То, что мы обменяли на оперативные данные по ракетам на Дальнем Востоке и Камчатке с Сахалином, Чукотка с островами, более стоят того. Сотня баллистических ракет на чертежи лёгких кораблей, которым за пятнадцать лет, стоят безопасности нашей страны. Секреты этих кораблей для нас и, даже, Кремля, уже ничего не стоят. Тем более, что раньше, чем через лет двенадцать, первый корабль ни СССР, ни Китай не построят. Сейчас компьютеры выходят в лидеры по технологиям. А они, там, в Кремле и Пекине, на своих ковровых дачах, ещё об этом ни слухом, ни духом. Они от нас отстают на двадцать, тридцать лет, нам надо использовать это и хитро спекулировать на этом.

Президент поднял руку.

— Спасибо, господин генерал. Лично я доволен ответом. Меня всё удовлетворяет. Полноценная работа. Господин министр обороны, — президент обернулся к министру, — Вам есть что сказать?

Министр довольно развёл руками: — Я тоже спокоен. У ребят всё продумано и подготовлено. Безопасность нашей страны на первом уровне. Господин генерал, вы же предоставите нам места базирования восточных ракет.

— Несомненно. Господин министр. Сверим с нашими космическими данными и копии вам обязательно предоставим.

— Вы китайцам не полностью доверяете?

— Вопрос не к месту, господин министр. Кроме обычных проверок и сверок, наши специалисты по картографическим данным имеющихся баз, смогут по космическим снимкам обнаружить ещё не мало ракет, имеющих сходные видовые параллели на местности. Ранее мы дали задание нашим аналитико-оперативным отделам подготовить наше видение базирование баллистических ракет на Дальнем Востоке, если бы это была наша земля, и как бы мы расположили свои ракеты. Тем более, что эти ракеты не оборонного значения, но ответного удара. Можно сказать, что на девяносто процентов вся береговая и островная линия советских ракет в наших руках. Наших агентов там не было и поэтому Кремль спокоен в отношении расшифровки этих баз. А мы, в перспективе, одну из ракет, на одном из островов Курильской гряды, сможем при помощи наших спецгрупп выкрасть.

— Вот господин министр обороны, работа компетентных разведчиков. Ваше РУМО таких данных нам не предоставляет.

Эти ракеты, для нашей страны, гораздо большая угроза, чем ракеты в Европе. О чём это говорит: о том, что вам пора продумывать, где располагать на дне Тихого Океана дежурные подводные лодки у восточных берегов Советов. Включайте в планы установку наших ракет на Алеутских островах и других. У вас есть ещё вопросы?

— Один вопрос генералу. Господин Президент, прошу включить настенную карту восточных границ СССР и частично воды Тихого Океана.

На большой стене засветились земли и воды огромного района от Чукотки до Японии и от Манчжурии в Китае до Алеутских островов в Тихом Океане. Министр обороны продолжил.

— Господин генерал, что подвигнуло вас на проверку этой местности. Посмотрите, какие здесь огромные и малозаселённые районы. У Советов здесь нет никакой серьёзной промышленной и военной инфраструктуры, не считая областей, связанных с Японией.

Сэр МакКинрой встал, подошёл к карте. В знак обращения к министру, легко поклонился.

— Отвечаю вам, господин министр Обороны. Первое: нашими агентами замечено появление большегрузных пароходов на реке Амур. Ранее, в районе Владивостока и Сахалина находились ракеты только тактического значения. Для их перевозки хватало средних лесовозов, где маскировались ракеты и вся оснастка к ним. Баллистические ракеты наземного базирования имеют большие габариты: всё с упаковкой, это в длину до сорока, пятидесяти метров. Раньше на Амуре не появлялись пароходы более ста метров в длину. Но самое настораживающее для нас, что эти пароходы плыли не к Владивостоку, где лес продавался в Японию, Китай и далее, но к устью Амура, к городу Николаевск-на Амуре. От Владивостока до устья Амура это тысяча шестьсот километров. О чём это говорит? О том, что аналитики Кремля передвинули свою стратегию против нас из района земель Владивостока, в более восточные и северные районы своих границ, ближе к нам. А это выигрыш в расстоянии ещё тысяча шестьсот километров, и именно, снова, ближе к нам. А берега Чукотки ещё, очередных, тысяча и более километров к ранее сказанному. Итого, до трёх тысяч километров ракеты стратегического значения приближаются к нашим берегам. Не говоря, уже, об Аляске, которая просто соседствует с Чукоткой. Мы плачевно расстраиваемся за каждые десять, двадцать километров, если что не так, а Советы одним махом три тысячи километров или около двух тысяч морских миль захватывают стратегического оборонного пространства. Понятно, что это уже не игра в стратегию или простое стращание нас. Это конкретная подготовка к военным действиям. Это очень огромные средства во всём. В магазинах Советов пропала с прилавков сухая колбаса. Варенная только по утрам в огромных очередях. С учётом того, что ещё закладывается в год до пяти, шести новейших атомных подводных лодок в год, то это прямая, конкретная подготовка к войне. А подводная лодка, это к тому же, двести, триста килограммов серебра, золота, платины шести видов, от палладия до самого дорогого осмия, грамм которого на рынке стоит более ста тысяч долларов. Вот и думайте. Простым сдерживанием, это никак не пахнет.

— Спасибо, господин генерал. Я удовлетворён вашим ответом. Надеюсь, ваша озабоченность продвижением базирования ракет к нашим границам, найдёт подробный отчёт в ваших докладах, копию которого будут иметь и начальники штабов министерства обороны. Господин госсекретарь, а вы лично сами, довольны ответами?

— Вполне, господин Президент. Меня теперь более интересует, господин генерал, мы сможем уберечь нашего друга добряка Дэн Сяопина?

— Все наши скрытые силы монашеского ордена Тибета и оперативников спецслужб Китая брошены на охрану старика Дэна. Надеемся сохранить Дэна живым.

— Красота. Видите, господа, как у генерала всё прекрасно. Даже спецслужбы Китая старательно работают на нас. Вот это уровень. Грамотно совмещает интересы самих партийных чиновников Китая с нашими. Когда генерал в Китае, я, даже, красного дракона, великого Председателя Мао не боюсь. Как-то не кажется он мне большой и грозной фигурой. Даже, не красной. Если ваши люди сохранят Дэна живым, я готов всем монахам дать чин полковников и гражданство нашей страны. Генерал, вполне может быть, что при следующем президенте вы сможете стать Госсекретарём страны. Вы успокоили нас.

Президент подошёл к своему креслу.

— Есть ещё вопросы к разведчикам, господа? Вижу, что нет. Все господа министры и генералы свободны. Всем удачи.

Глава четвертая

Рус — Чан

«Большая страна Китай.

Много народу в ней.

Большой и красивый город Шанхай.

На берегу морей».

Долго ожидаемого генерала Чана пришлось капитану Русу поджидать на целые сутки больше, чем ранее предполагалось. Это время Рус с другом Мином и группой молодых монахов долго гуляли по большому городу Гуанчжоу (Кантону), изучали центр, вокзалы, подъезды к берегу, откуда были хорошо видны высотные дома счастливого и богатого Гонконга. В ночи он так красочно и сказочно светился разнообразными огнями, что казалось прыгни туда и ты сразу окажешься в гуще интересного и загадочного горизонта событий.

Но, многорядовая колючая проволока и строгие молодые пограничники никого не подпускали близко к берегу. Своей средневековой серостью и ночной, кромешной, пугающей темнотой, Китай резко контрастировал с великолепным, жизнерадостным Гонконгом: и, не менее, играющее развязным, Макао. Фанерные и бамбуковые домишки на материке, грязные улицы в стороне от главной дороги славились только подозрительными личностями; группами теней, шумно шляющимися в тёмное время суток, и, довольно часто неожиданно встречающимися, валяющихся в густой крови, искромсанных, обезображенных трупов. Это был мрачный, ужасный, бандитский юг, где мало читали цитатник великого и неповторимого; и ещё меньше понимали, зачем им светлое будущее в этой сплошной серости и темноте. Разных шаек, бригад, команд, банд, могущественных, организованных на жесточайшей дисциплине, всяких «Триад», было намного больше, чем государственных контор вместе взятых. Вначале двадцатого века Китай весь из себя представлял такую же преступную, невесёлую картину.

Но это было ещё далеко не всё.

Всё было бы ещё ничего, если бы не было бы такого не подсчитанного количества разных иностранных агентов, откуда они разными путями проникали уже глубже внутрь Китая, его центральных и северных провинций. А внутренности Китая интересовали всех: от суровых, задумчивых геологов долго рассматривающих разные серые камушки; разных историков, тонкими пальцами долго и с понятием ковыряющихся в рыхлой земле; ботаниками, ловко и умело ловящих проворных бабочек и прячущихся пауков; и, конечно, сверхинтеллектуалами, сверхагентами многочисленных спецслужб разных стран, типа достопочтенного полковника Динстона; его, глубоко уязвленного коллеги, полковника Хьюза. Да и даже ненужных вьетнамских агентов хватало. А уже мелких агентов, выполняющих функции отмывания денег, никто и не пересчитает. Что же им там было нужно? Если только они выполняли высокие задачи далёкого, холодного Кремля. Гонконг то любые деньги примет, любой раскраски, любой крупной и не крупной страны. Гонконг — это половина офисов в высотных домах, это штаб-квартиры преступных контор. Очень крупные, богатые конторы невидимо ютились в больших богатых особняках, с высокими заборами и чугунными воротами. В этих крутых домишках есть всё — от статуй и картин известных художников давних веков, до позолоченных ванн и унитазов; а, уже часов различных марок видимо-невидимо. Райский остров для богачей и авантюристов всех мастей и калибров. Но и разница в общественных системах резко отличалась даже на воде: около острова стояли изящные, красивые катера и яхты, и сама вода блестела синевой на солнце: у китайского же берега, что только грязного не плавало на воде. И кроме тошной вони, ничего не напоминало, что ты находишься в территориальных водах великого и могучего Китая. Сунься кто там на земли загаженного Китая, от противной, ядовитой вони всё войско изойдёт от коликов в животах и в головах. Через десять, двадцать дней все заболеют и будут долго лежать: и с поносами, и ещё по хуже. Когда смертельно колет в животе, не то что не побегаешь, даже не посидишь спокойно. Каждый в жизни сталкивался с этими, очень неприятными, моментами в своей жизни. А бывает же и гораздо хуже. Так что — Китай завоевать нельзя — это совсем другая планета. Как и заперчённую перцами Индию нельзя оккупировать. Если бы Индию не разделили на три государства, неважно, что по религиозному признаку, то она была бы по численности многочисленней Китая. Хотя, кто Китай полностью подсчитывал. В деревнях, при подсчёте численности населения, и сейчас ещё семьи прячут часть своих детей, стариков от государственных и налоговых счётчиков, кто как. Две страны — почти два миллиарда: и весь остальной мир два миллиарда. Через десять лет на Земле будет пять миллиардов. Через девять лет шесть миллиардов. И далее… Думайте. Готовьтесь.

Резко, но не гулко зазвонил телефон. Рус вынул из кармана увесистый предметик, нажал кнопку связи.

— Невидимый капитан Рус, здравствуйте, это хитрый генерал Чан. Привет вам от мистера МакКинроя. Жду вас через два часа в гостинице на вокзальной площади. На входе вас встретит мой капитан по прозвищу Бан. Вы его помните по Тибету.

— Понял вас, товарищ генерал. Через два часа буду. Мин, — обратился Рус к рядом стоящему другу, — идём на вокзальную площадь. Надо, чтобы наши ребята обошли, осмотрели местность вокруг гостиницы, четыре человека пусть проникнут внутрь здания, осмотрят её. Встречаемся с весёлым генералом Чаном. Что он нам по теме скажет?

Чан с радостью встретил Руса. В гостинице было пусто. Генерал приказал всем, кто там до этого оставался, перебраться в другие гостиницы.

— Дорогой Рус, привет вам, как здоровье, самочувствие?

— Спасибо, генерал. Пока живём.

— Спасибо тебе, Рус, что ты меня прикрыл от диких шакалов хунвейбинов. Я уже был готов к худшему. За прошедшие месяцы скажу, про отцов своих ты знаешь. Вана я вывел из Запретного города, потом и остальных отцов. Документы настоятелю Дэ, Вану и Хан Хуа оформил, скоро они появятся здесь. Вот тебе твои документы и твоей группе: пусть хорошо запомнят свои личные данные. Проверки в стране будут ужесточаться. Мао смертельно болен, но готов перед смертью многих с собой забрать. Теперь, по теме — сэр МакКинрой передал твои наметки по предстоящему делу. В принципе, я полностью согласен. Из Пекина привёз группу своих сотрудников. Один будет на кухне, позже надо твоих двух парней туда устроить, я это приказом сделаю. В районе обитания Дэна, трёх-четырёх ребят твоих, думаю хватит. Один мой будет. Познакомь лично своих с моими на месте. В какой деревне работает Дэн и, в каком общежитии живёт, всё в этих документах. Хотя там скорее казармы ссыльного типа. Направления на работы для твоих монахов тоже здесь. Если будут возникать какие проблемы, звони сразу мне. Я буду постоянно находиться в Кантоне, в здании Общественной Безопасности с очередной проверкой её сотрудников. Заодно прощупаю их политические взгляды. Может, кое-кто будет работать на будущее Дэна. Это облегчит нам работу. Меньше подозрений от Центра. Ведь агенты Мадам и премьера Хуа будут тоже здесь. Вернее, они уже здесь. Премьер ведь и мой прямой начальник. Нам он верит, но всякое в нашей службе возможно. А по партийной линии, тем более. Пока Председатель Мао жив, мой непосредственный начальник, генерал Чу, будет при власти. Мао умрёт и мне, скорее всего, придётся менять место пребывания, если только сам Дэн не окажется при власти. Рус, товарищ, Мадам Цзян всем враг. Но она так хитра и коварна, что переиграть её без помощи извне, просто так, почти невозможно. Поэтому и идёт скрытая, упорная война за Дэна.

— Уважаемый генерал Чан, мы слабо разбираемся в этих внутрипартийных делах, поэтому прошу вас, всегда нам подсказывайте, чтобы мы чего-нибудь сделали не так.

— Понимаю, Рус. Мы с твоим сэром МакКинроем об этом думали. Я сказал ему, что ты никогда не сделаешь неправильного шага. Что ты лучше лишний раз позвонишь и спросишь, поэтому всегда звони мне, я рядом. Ближний круг защиты Дэна мы уже прикинули, осталось, как с бандами решить.

— Это проще. Скоро приедут Ван, настоятель и Хан Хуа, они вам всё расскажут. Мы такой круговорот войны между бандами сделаем, что вам останется только фиксировать их междоусобную войну.

— Вот это мне на руку. Я буду отписывать в Центр все эти мелкие стычки, как моё умное руководство местными службами по ликвидации организованной преступности. У тебя как с оружием?

— У ребят сельскохозяйственные приспособления, у меня два пистолета и сорок патронов.

— Мало. Вот тебе ещё два пистолета и по четыре полных обоймы к каждому. В следующий раз ещё пару пистолетов реквизированных принесу. Банда может нагрянуть численностью и в сотню человек.

— Знаем. Если только сотня, то ещё неплохо. А если триста— четыреста. Но, Хан Хуа и людей ещё даст и, чего-нибудь из оружия тоже принесёт.

— Попробую вам ещё пару своих сотрудников подкинуть.

Два офицера друг другу с симпатиями улыбнулись и, как говорится, поняли друг друга без лишних дополнений.

В спецподразделениях, всё же, дураков не держат. Бывает встречаются, но очень редко. Их тихонько выводят из оперативной работы; пусть бумажки пишут. Тоже не выход, но никуда от этого не денешься. Кадры нужны разные.

Глава пятая

Дэн

«Надежды юношей питают:

Но, ничего им не дают.

Как не даёт болезнь веру

И не даёт надежду смерть.

Увы!

Надежда — слабость духа.

И иллюзия мечты.

Мечта — как звонкая минута,

Лишь дарит мудрость бытию».

Разбоев С.А.

Лагеря, лагеря. Концлагеря.

Места массового уничтожения мирного населения. Именно мирного населения.

Вековое детище тиранов-рабовладельцев.

Главные специалисты по уничтожению мирного, холопского населения угнетённых народов, высокие партийные товарищи Троцкий Лев, Сосо Джугашвили под резкой партийной кликухой-погонялой Сталин.

Китай не менее злобная страна к своим мирным гражданам, как и рабовладельческие Советы. Хватало лагерей и лагерей смерти.

И поэтому, исправительные сельскохозяйственные лагеря ещё не худший вариант. Но, в семьдесят два года, не то время, когда непосильный рабский труд в радость.

Тяжёлый сноп рисовой соломы глухо и грузно упал на сухую землю. Жёлтая, ядовитая пыль медленно расползалась по тёплой, мягко дышащей земле. Жара туго нагнетала бессилием тела тяжесть полевой обстановки долгих сельскохозяйственных работ. От зари до зари. Всё кругом призрачно колыхалось в матовом мареве угара унылых, торопливых работ.

Бывший всеми уважаемый, мудрый премьер крупнейшей страны с трудом выпрямился. Поясница ныла, как ошпаренная кипятком. Всё же, семьдесят два года. С непривычки не просто тяжело, но на грани возможности здоровья. Легкие и глаза забивались пылью, ладони наращивались болезненными мозолями, мысли обыденным тупизмом существующего дня.

Дэн тяжело осмотрелся: кругом неспешно работали все те, кого недавно с ним пригнали на трудовое, партийное перевоспитание. Их было немало. Хотя, где как. Две тысячи в поле. Для Китая это не цифра. Но, в последние дни Дэн заметил, что почему-то, вокруг него немного живей идёт работа. Как-то меньше стало рядом этой проклятой, пыльной соломы. А какие-то худощавые, молчаливые ребята с цирковой ловкостью и лёгкостью, обречённой живостью, эти тяжёлые снопы ладно скидывали в кучи и потом куда-то скоро увозили на край обширного поля. Странно. Интересно. Чтобы это значило? Вечером все нескончаемой, узкой колонной, гуськом, шли в одноэтажные, длинные казармы-общаги. Там было всё обыденно и также скучно, по бытовому неинтересно. Но сегодня ужин был странно и подозрительно вкуснее. Не отравлен ли этот сладковатый рис смертельно опасной бледной поганкой? Общение с обслуживающим персоналом стало вежливее и теплее. Исчезла чиновничья показная холодность и жёсткое конвойное неприятие. Быт стал терпимее. Дэн даже подумал, что видно великому Председателю стало много хуже. Гораздо хуже. Газеты не давали нужной информации. Книг не было, кроме цитатников. Новостей из Центра никто не знал. После скромного ужина и переклички, присланные на перевоспитание, которых нельзя было звать ссыльными или заключёнными, сидели вдоль стен и скучающе ждали отбоя. Несколько молодых неприкаянных фраерков шумно играли в кости. И так каждый день. Сегодня, хоть без криков, эксцессов, избиений. Сколько таких, убитых временем и тяжёлыми мыслями, сволочных дней впереди; которые хочется забыть и не помнить. Дни, обидно выкинутые из твоей подходящей к закономерному концу жизни. Ходьба по кругу с ярмом на шее. Рабство. Зачем цепляться за эту выкинутую жизнь? Зачем? Не лучше ли добровольно уйти в вечную нирвану небытия? Не был ты и нет тебя. Какая разница?

Дэн сидел, опёршись о стену и тихо дремал. Сейчас ему ничего не хотелось и не желалось. Живые краски прошлого незаметно растворились в глубоком и далёком сознании; и только неподвижная серость сегодняшней мысли пучком соломы сидела в нём, как непреходящее состояние замершего бытия. Нирвана заключённого — это мёртвая, неподвижная обречённость и вечное напряжение в ожидании чего-то коварного, чего-то неизвестного. Каждый зэк скажет, в тюрьме на зоне; слух, зрение, обоняние, обострены до звериного предела. Каждый становится настороженным хищником, готовым вцепиться в горло любому, кто посягнёт на него. Плюс: наложенная обида — и человек уже готов беспричинно крушить всё подряд. Дайте повод. Любой. Косой взгляд. Наглая улыбочка. Слово, вызывающее раздражение. Походка. На зоне раздражает всё. От утреннего надоевшего гимна до рядом, подло зыркающего узкими глазками, коридорного вертухая. Всё. И тюремщики это знают. Прекрасно знают. Знают, как можно прессовать заключённого. У них целые книги написаны на этот счёт. А Троцкий со Сталиным сумели довести античеловечность людских отношений до жесточайшего абсурда земного бытия. Жесточайшего. Подлость над правдой. Ложь над истиной. Сволочизм над порядочностью. Бессовестность над честью. Во всех сферах и взаимоотношениях — личностных и межличностных. А где же родина, чёрт побери. Родина убивает твою совесть и честь и доводит тебя до низшего существа. Да, и кто — эта родина? Чья она? Кому она служит?

Новый день. Также хмурый, невесёлый. Ничего не обещающий. Ни к чему не призывающий. Серые, унылые лица. Колона перевоспитывающихся, после переклички, легким бегом двигалась на поле. Опять солома, опять в кучки. И нести их надо на край огромного поля. Дэн плохо себя чувствовал. Жара, пыль, непосильная работа. Глаза застила земная пылевая туманность. Часто спотыкался. Голова закружилась. Заныла спина. Дэн присел на солому. Начало мутить.

— Чего засел, сука? Сачкуешь, падла? Вставай, образина!

Сильный удар ногой в поясницу опрокинул старика на землю. От жгучей, острой боли в позвоночнике Дэн отключился. Очнулся в казарме на соломе. Глаза медленно приоткрылись. Серый потолок. Серый неподвижный силуэт справа от него. Память возвращала прошлое. Рядом с ним сидел Рус. Экс-премьер вспомнил его по Пекину. Тот русский, который обеспечил его неприкосновенность в столице. Волшебник. Дэн успокоился. Пробовал подняться, но боль в пояснице не проходила. Он закрыл глаза.

— Что произошло? — еле слышно спросил он.

— Тщательно подготовленное и подло спровоцированное нападение хунвейбинов на вас, уважаемый Дэн. Мы уверены, что это исходит только от заказа коварной Цзян, но хотим узнать, кто именно их прислал. Скоро они скажут. Коу Кусин заставит их сказать правду.

— Она хочет меня убить.

— Да. И быстро.

— Спасибо Рус. Но, зачем это ей?

— Вы, для неё, политический противник. В городе зашевелились банды. Мы вам оформим тяжелое заболевание, чтобы вы смогли не выходить некоторое время из казармы. При вас будут молодые монахи. Наш врач. Он вас быстро поставит на ноги. Генерал Чан уговорил местные службы помогать вам. Премьер Хуа Гофэн лично звонил сюда и подтвердил губернатору полномочия Чана. Поэтому питание для вас будет теперь отдельное. В столовой выявили двух новых поваров, которых мы подозреваем, что они из Пекина. Тоже скоро узнаем, кто их прислал.

— А сколько было хунвейбинов?

— Больше двадцати человек. Но бой за вас ещё не закончен. Председателю Мао вновь стало хуже. И Мадам будет постоянно торопить своих холуёв. Вам надо до осени продержаться.

— А что с малолетками?

— Головы им отбили, а генерал Чан оформил их всех в детскую колонию, поближе к Тибету.

— Хорошо. А мои люди?

— Их всех охраняют. Скоро всё переменится.

— Дожить бы.

— Генерал Чу и генерал Чан обещали, что всё предпримут, чтобы защитить вас.

— Но я вижу, что пока только ты со своими монахами меня охраняешь.

— Но, без генералов мы бы не смогли эффективно охранять вас. Главное, что они местные службы и губернатора с партийцами перетянули на вашу сторону. Скоро вы с ними встретитесь. Сейчас вам надо оклематься и выздороветь. У нас очень хорошие и опытные врачи.

— Спасибо, Рус. Дай то бог, чтоб всё так и было. У меня появилась надежда.

— Будет, уважаемый Дэн, в вас верят люди и это вам поможет.

— Все мы надеемся. А я на тебя надеюсь, Рус.

— Сейчас придёт врач. Он всё сделает.

Дэн забылся в легком небытии. Сквозь обострённое, больное сознание он почувствовал мягкое приближение врача. Всё ушло в нечувственную нирвану.

Глава шестая

Мадам Цзян

Третья или четвёртая жена Председателя, мадам Цзян насторожено неторопливо постукивала точёными, ухоженными пальчиками по маленькому цирковому барабану. Она хотела знать всё. Всё. Но где взять всё, все известия? Где? Сейчас войдёт гномик, министр-советник. Что он обнадёживающего скажет?

Как трудно мыслить, ожидать глобально и глобального. Нервы, нервы. Они гудят. Они трясутся. От них всё болит и ноет. А ведь всё ещё впереди. Ой, мамочки! Как узнать, кто о тебе и как думает? Без этого не узнаешь уровень твоей личной популярности; да, и нужен ли ты народу вообще. Нужен ли? Стоит ли так нервничать, волноваться, страдать, если тебя целый миллиард матерщинно охаивает, а ещё четыре миллиарда из дальних земель, ни во что не ставят.

Узкие, ярко накрашенные глаза быстро бегали по зеркалу; рассматривая и высматривая себя в себе. Внутреннего недовольства хватало. Не двадцать лет. Не тридцать. И даже не сорок. В народе таких старухами зовут. При власти: моложавыми, прекрасными леди, которые ещё и прекрасно выглядят. Британская злобная, ужасно выглядевшая старуха, Елизавета Первая, странно и почему-то; считалась красивой женщиной. Даже, намазанная толстейшим слоем различных мазей и красок, обработанная искуснейшими мастерами-художниками омолаживания, она выглядела, как цирковой манекен, спрятанный на пыльном складе редкостного реквизита. Мадам Цзян, по сравнению с ней, малолетка, красавица. Её должны любить люди, народ. Но, всё складывается не так. Особенно злобствуют газеты на Западе и в Америке. Чем она уже им смогла насолить?

Её тяжёлые, грустные размышления прервал лёгкий звук мелодичного колокольчика. Мадам нажала кнопку, дверь бесшумно открылась и, мелко семеня короткими ножками, опасливо вошёл министр-советник. Он поклонился в приветствии и застыл в ожидании слова.

Цзян, тоже легко поклонилась в приветствии.

— Дорогой племянничек, я слушаю тебя с надеждой и верой.

— Дорогая сестра, — старался быть максимально скорбным и расслабленно вежливым министр, — кто-то нагло, жёстко и уверенно против нас действует.

— Как кто!? — вскрикнула, не удержав сурового надменного взгляда, мадам. Её кулачки растеряно сжались, а глаза обидчиво заблестели. Казалось, ещё секунда и она разрыдается на маленьком плечике гномика. — Как кто? Кто может мешать? Кто без разрешения моего мужа может нам мешать? Кто смеет?

Министр развёл ручками.

— Мы подослали около тридцати малолеток из хунвейбинов в исправительный отряд к Дэну. Всё было скрытно и по плану. В решающий момент, когда Дэн сам присел от тяжёлой работы на солому, к нему подскочили наши ребята и начали избивать. Буквально, через две секунды, появились, какие-то лысые и так поколотили наших, что когда подбежала охрана, все уже валялись без памяти или корчились с сильными болями в теле.

— А кто эти лысые?

— Я подозреваю монахов, монахов из Тибета, но пока доказательств нет.

— А что охранники не проводят следственные действия?

— Проводят. Жду звонков. Но, что очень странно и подозрительно, наши молодые люди, в спешном порядке, все переведены в другие лагеря на дальний запад страны.

— Кто приказал?

— Жду звонков.

— Это бунт, мятеж, неповиновение.

— Если не хуже, мадам.

— Я сегодня же схожу к супругу.

Министр легко поклонился в знак согласия.

— Нам надо найти, кто играет против нас?

— Конечно, конечно. А на кого сейчас можно указать?

— Трудно. Только из окружения дяди могут исходить угрозы.

Против него никто не пойдёт.

— А кто? Кто?

— Знать бы. — Скромно пожал плечиками министр.

— Как? Как?

— Подумаем. Враг и сам раскроется. Надо дать ему время и спровоцировать его.

— Времени мало.

— Смотри: Хуа Гофэн внешне никуда не спешил, тихим был, а дядя его двинул.

— Мне тоже неожиданно и странно. Такая неопределённость во всём, что жутко и боязно от долгого ожидания.

— Что делать? Сила, она и есть в умении выжидать.

— Всё мы это знаем. Но, время, время; упустишь его и тоже проиграл.

— Сейчас нам нечем крыть.

— Неужели мы проиграли?

— Ещё нет. Надо другие пути испробовать. Всё же я пошлю своих эмиссаров на юг. Но это ничего не даст, пока не будем знать, кто прикрывает Дэна. Через два дня мы будем знать, кто против нас.

— А в Пекине есть у нас спецотряды для ликвидации противников?

— При Ван Дунсине. Остальные, если только не легальные.

— Давайте их используем. Я оформлю нужные документы. Когда их можно послать?

— Неделя, минимум, потребуется.

— А южные банды?

— Поговорим с ними.

— Если скажем, кого надо убрать, то миллион потребуют.

— Дадим, лишь бы выполнили задание.

— Завтра же мои люди отправятся в Кантон.

— Когда вам передать деньги?

— У меня есть деньги. Я сам заинтересован остановить Дэна.

— Нет, нет. Закон заказа работы требует платить. Тогда более заработает случай удачи. Сегодня же встречусь с мужем: я его надеюсь убедить в опасности и вреде для страны и будущего партии проклятого Дэна.

— Будем надеяться, что провидение и случай нам помогут.

— Будем. Надо спешить. Посылайте своих людей, мой верный советник. От тебя зависит будущее великой страны. Удачи вам всем.

— И вам также, милая мадам.

Цзян осталась одна. Внутренняя дрожь не проходила. Особенно выдавала челюсть. Она посмотрела в зеркало. До остервенения, заметно было, как подленько подрагивала нижняя часть лица и скулы. От злости, она заскрежетала зубами. Неужели от этой партийной борьбы в последние несколько лет, она так упала лицом: и красотой, и свежестью, и детской непосредственностью. И артистической привлекательностью. Ах, время, время. Жестоко оно. Но жизнь, борьба за место у Юпитера, ещё страшнее, ещё беспощаднее.

Неужели она проиграет? Против неё все силы земного зла. Где ей найти главную фигуру. Супруг выбывает из основного политического строя решающих фигур. Она остаётся одна. Её все предадут. Предадут завтра же. Не лучше ли помереть раньше супруга, хоть похороны будут достойные. Нет, нет. Она ещё достаточно молода, чтобы жить, бороться, сопротивляться. Она переживёт своих врагов. Ей нужен случай, удача. Момент удачи. Где они? Кто их предоставит? Её супруг не отступал, и она не будет отступать. Его аура ей поможет. Должна помочь.

Мадам приняла успокаивающее. Злые фигуры противников потихоньку начали отдаляться от её затуманенного воображения и она, упавши обессилено в кресло, забылась и вскоре заснула.

Глава седьмая

Сэр МакКинрой — генерал Чу

После тревожного звонка Руса, сэр Маккинрой немедленно позвонил генералу Чу. Договорились встретиться на конспиративной квартире на ближайшей от Кан Шэна (служба Общественной Безопасности) улице.

Тёмная комната с чёрными плотными шторами и мягким жёлтым светом придавала старческому лицу генерала гротескный вид из фантастических фильмов будущего или римской истории прошлого.

— Уважаемый Чу, я встречался с Президентом своей страны, он полностью поддерживает наши усилия по защите Дэна. Обмен информацией в силе. Даже согласились чертежи некоторых самолётов вам предоставить. Теперь, о дне сегодняшнем. Надеюсь, генерал Чан вам позвонил о нападении на Дэна.

— Как ни прискорбно это сознавать, господин МакКинрой, но мой подчинённый молчит, не выходит на связь. Я сам ему звонил и не смог дозвониться. Что-то случилось.

— А телефон, что я ему подарил, у него с собой?

— Стыдно признаться, но его у него, по-видимому, украли. Конечно, не сорванцы какие-то, но… сами понимаете.

— Вполне. Кто-то за ним присматривает.

— Вот, вот. Я послал полковника Лина на юг. Надо разобраться.

— Вы не ожидаете худшего?

— Рано, пока, об этом думать. Я давно работаю с генералом Чаном, сердце, чего-то опасного, не подсказывает.

— Не мог он в загул уйти?

— Дорогой господин МакКинрой, и вы давно знаете Чана; было ли у него такое ранее, случалось ли? В наших структурах за это расстреливают. Заметьте, не увольняют.

— А Бразилия?

— Так надо было. Местные спецслужбы не отслеживают гуляк и бабников.

— Так, а ваши местные службы?

— Ответили мне, что генерал перед ними не отчитывается.

— А Русу он документы успел оформить?

— Да, да. Он всё выполнил.

— Надо монахов призывать. Наверное, Чан куда-то влип. Юга они знают. Помогут.

— Думаю, не надо спешить. Хотя бы, до завтрашнего дня.

— Как вы хладнокровны. Мадам Цзян атакует, а мы не спешим. Мы мудры и спокойны.

— Ой, — неожиданно подпрыгнул генерал Чу, — из-за Чана мы совсем о ней забыли. Вы забыли мне рассказать, что там Рус вам передал.

— Да, да. — задумался о чём-то своём американец. — Хунвейбины на рабочем поле подкараулили и напали на Дэна. Монахи успели его защитить, отбили нападение. Но, Дэн остался в тяжёлом, болезненном положении. Рус сказал, что удары оказались неопасные, хотя и болезненные. Но монахи поднимут его быстро. Это их конёк.

— А откуда взялись хунвейбины?

— Только агенты Цзян могли их прислать.

— Но хунвейбины ей не подчиняются.

— Деньги вперёд и всё исполняется, и подчиняется.

— Это, конечно. Значит, всё же она лезет в бой вперёд Председателя. Это её и погубит. Нельзя опережать Председателя, даже, если, ты его жена.

— Уважаемый Чу, не пора ли нам переходить в решительное наступление?

— Согласен. Но у нас нет свободных сил. Надо сначала хорошо подумать, прежде чем выступать против самой Цзян. Всё же она пользуется, пусть скрытой, но надёжной поддержкой Председателя. Пусть он и молчит, хитрит, но в решительный момент он может всё перевернуть с ног на голову. Вы это знаете на примере Хуа Гофэна. Кто ставил на него? Кто вообще подозревал о нём, как о политике, претендующем на место премьера? Никто. И что? Ни ваши интеллектуалы, ни другие из прочих стран, даже не догадывались об ином решении Председателя Мао. Сейчас всё так же. Мао ищет врага. Врага, на которого можно списать все просчёты его рабовладельческого правления. Нам нельзя ни торопиться, ни брать инициативу на себя. Иначе погубим всех.

— Спасибо, генерал, всё правильно и верно. Всё. Мы все в оперативном тупике. Ничего толкового придумать не можем.

— Ну и что — это временно. То, что не от нас зависит надо уметь переждать. Самое глупое, когда мы теряем лидеров от своих амбиций и спешки. Вот ваш, да и давно уже наш, Рус защитил Дэна. Это уже наша реальная, настоящая победа. Великая победа. Мы показали системе, что она не всесильна. А Цзян в своём бешенстве сама себя выдаст. Вот это уровень политической игры за власть. Через несколько дней вы сами поговорите с Дэном. Монахи скоро поставят его на ноги. Вот это уровень. Уровень всего. За это, скрытое, божеское, давление на действительность, за это я их уважаю. Пусть, я многого не знаю, но то, что знаю, для меня великое космическое откровение. Я рад, что дожил до этого. Я не зря жил. Для меня это главное, определяющее в моей жизни. Сэр МакКинрой, вспомните наше семилетнее давностное прошлое, как мне приятно это вспомнить. Туманное, хмурое небо, туманная, неприкаянная действительность: вы, с весёлым и добрым полковником Динстоном просили за какого-то малолетку, монаха русского происхождения. Вроде бы странная, подозрительная мелочь. Вроде бы странная, неестественная чушь богатых янки. Но, зачем? Для чего? И сейчас никто не ответит на этот сокрытый туманом Разума, странный вопрос. Но время и великий Разум всё ставит на свои места. Да, Китай отсталый и нищий. Но, всё равно он великий, как ни говори. Он ещё поднимется на свой уровень земной цивилизации и будет полезен землянам. А ведь Председатель Мао был в курсе ваших прошений за монаха. Я сам удивлялся, какой интерес к этому лично для него? И сейчас это ещё загадка наших архивов. А ведь подумайте, вам никто не мешал. Хотя у нас в стране была культурная революция. Во всю бесчинствовали хунвейбины. Страна представляла из себя толпы недовольных и всегда готовых к бунтам, восстаниям, гражданской войне. Время было страшное. Неопределённое. Вы уговорили монахов, забрали Руса. Мао успокоился. Конкуренты были ликвидированы. Рабы загнаны в свои стойла.

— Для нас это не худший вариант.

— Да, не худший. Все стали генералами, никто не погиб, что ещё можно ожидать в стране, где всё неопределённо и опасно.

— Уважаемый Чу, я уезжаю, звоните. Надо искать Чана. Рус там, может он как-нибудь случайно выйдет на Чана?

— Да, да, мистер Маккинрой. Надо искать.

В машине сэр Маккинрой позвонил Русу.

— Рус, нет звонков от генерала Чана. Сутки ещё можно ожидать, но завтра надо что-то предпринимать.

— Понял вас, сэр.

— Как обстановка вокруг?

— Пока тихо. Дэну лучше. Разговаривает охотно.

— Это хорошо. Будь на чеку. Второй симптом Чана предупреждает нас, что враг рядом и готовит новое нападение.

— Понимаю, сэр.

— Если, что, звони немедленно. Что тебе из стволов привезти?

— Один пусть будет пустынный орёл, один нужен с длинным стволом, я тогда смогу и за сто метров попадать, И десяток обычных игрушек. Орешек побольше.

— Хорошо, но орёл тяжёлая, мощная игрушка.

— Наши ребята достаточно крепки. Они с одной руки и из пулемёта могут стрелять. Это не ваши рыхлые джи-ай.

— Но ты его для себя берёшь?

— Конечно. Но при случае, каждый сможет с ним работать.

— С длинным стволом я понимаю. Может тебе короткоствольные автоматы прислать?

— Если имеются, не помешает. Мы обследовали территорию до Гонконга, всяких шарамыжников и ханыг там хватает. Народец очень разный и наглый. Милиции мало. Хан Хуа начнёт по ночам самых подозрительных и отвязных типов в разных местах близ притонов подрезать. Пусть банды начнут друг друга подозревать, гонять. Мстить друг другу. Заодно отследим их базовые места обитания. Чан ещё не предоставил списки и адреса банд.

— Может проблемы. Поторопим. Хотя, он же не выходит на связь. Рус, тебе нужно его найти. А там и списки появятся.

Всё, Рус, отключаемся.

— Есть, сэр.

Глава восьмая

Эмиссары Мадам Цзян — главарь «триады»

Недоверчивые, настороженные глаза главаря «Зелёных драконов» подозрительно смотрели на пекинских эмиссаров. «Можно ли им верить? Хотя бы, временно доверяться.»: — жёстко крутилась недоверчивая мысль в голове? Он, конечно, был рад, что к нему с высокой миссией и государственным вопросом обратились именно к нему, но не подстава ли это? Вот в чём главная дилемма наступившего момента. Он может выполнить их задачу, но не попадёт ли он под удар самих властей, и карательных спецслужб. Не станет ли он козлом отпущения для высоких особ из Центра»?

Перед ним сидело двое, ну очень важных, представителей из Центра: если они, конечно, те, кого себя представляют.

— Братки, — продолжая пристально смотреть, тихо спросил он, — каков уровень ваших правительственных, государственных полномочий?

— Брат, Ши, после нас к вам зайдёт майор местной службы Общественной Безопасности из отдела борьбы с организованной преступностью. Вы его хорошо знаете. Он подтвердит наши полномочия. Просто сегодня политическая обстановка требует скрытности, секретности, поэтому мы отдельно к вам приходим. Сам Председатель, заинтересован в ликвидации врага партии и страны, заблудшего ревизиониста и оппортуниста, уже, давно не товарища, Дэна.

Босс удивлённо поднял брови.

— А что это такое: ревизионисты, оппортунисты?

Эмиссары с понятием переглянулись.

— Брат, мы забыли, что вы не политик, и эти слова для вас ничего не значат. Просто, Дэн, плохой и опасный для Китая человек.

— Вот, это мне понятно. Большой враг народа Китая. Большущий. За врага и так платят. Это ж надо.

— Правильно. Всё верно. Очень большой и опасный враг.

— А где он находится этот вражий молодец?

— Этому вражему молодцу уже семьдесят два года. Ростом маленький. Физически, да что вам говорить. В эти годы и бегают то, только, трусцой. Больше портфеля с бумагами, он ничего не поднимал.

— Значит, нам надо ликвидировать простого, тщедушного старика?

— Да. Немощного, отжившего своё, выкинутого на обочину земной цивилизации, гадкого для партии и страны, старикашку.

— В чём трудности?

— Трудностей нет. Вот бумаги, там всё подробно сказано: что и как.

— Премия?

— Всё в кейсе.

— Увэри вэлл. — классно, на своём добром и ломанном английском, довольно проговорил босс. — Когда надо выполнить ваше задание?

— Желательно, вложиться в неделю.

— Так быстро не получится. Надо увидеть, изучить местность. Найти верных исполнителей. Пути отступления продумать. Лечь на дно. Это, то же самое, что и оперативная разработка спецслужб. Время есть время. Ликвидация не простое дело. А оно требует всё обдумать. Две недели понадобится. Может три. Если всё будет хорошо, то сможем раньше.

— Хорошо. Но, пусть будет раньше. Когда Мадам придёт к власти, она вам даст высокую должность в Гуанчжоу \Кантоне\.

— Мэра?

— Очень может быть.

— Мэра легко убить или в тюрягу запрятать пожизненно. Лучше я буду тем, кто есть. Наша судьба — это наша судьба. Мы сами ею распоряжаемся.

— Ваше право, брат Ши.

— Спасибо, дорогие и высокие товарищи из столицы, которую мы не знаем, не помним и, может быть, никогда не увидим.

Но сотрудничество с вами мы готовы поддерживать и далее.

— Спасибо. Нам пора, брат Ши, мы уходим. Телефон у вас есть, звоните нам. Для дополнительных консультаций майор вам даст компетентного парня.

— Хорошо. Я всё понял, приступаем к изучению и выполнению задания.

Эмиссары, поклонившись, ушли. Через несколько минут появился, хорошо знакомый, боссу, с хитроватым лицом и повадками пьяного ханыги, майор.

Тот, как старый знакомый, сел напротив, закурил иностранную сигаретку, упорно глядя на главаря, быстро заговорил.

— Задачу понял?

— Как не понять, брат Хэн.

— Молодец. Выполнишь?

— Постараемся.

— Старайся. Если сделаешь, крыша наша тебе обеспечена. Деньги тебе кинули?

— В кейсе.

— Десять процентов мои. Это я тебе работку подкинул. Старика грохнуть в ссыльных лагерях не проблема. Запомни, дело от очень авторитетных партийных товарищей. Родственничков самого Председателя. Гордись.

— Уважаемый Хэн, я не против. Вам и двадцать процентов отломаем.

Босс открыл кейс и пачками выложил офицеру китайские юани. Майор, довольный быстрым оборотом казначейских билетов, перекинул их в свой чемоданчик.

— Всё прекрасно, Ши. За сделку по маленькой тяпнем?

— С удовольствием.

Босс из тумбочки вынул глиняную бутылку с чем-то приятно пахнущим и шумно булькающим.

— Из Гонконга, — с удовольствием вымолвил он. — Там всё есть. Хороший город. Совсем не китайский. Чистый, не воняет, как наши, где постоянный запах навоза и светского дерьма.

_ Это ты хорошо сказал — светского дерьма.

Они чинно и с удовольствием выпили из маленьких рюмочек.

— Хороший ликёр. — Крякнул майор. — Я тебе пришлю опытного лейтенанта, он тебя будет инструктировать и держать в курсе всех изменений. Парень смышленый, надёжный.

Выпили по второй.

— Ши, у тебя новые девки смазливые есть?

— Для тебя всегда есть.

— Тогда вечером в девять, десять часов зайду. Всё, Ши, мне пора. Из Пекина, с внеочередными проверками, такой идиот приехал со своими шакалами, что мы, как тупые клерки, днями сидим за столами, готовим отчёты. Имеет полномочия каждого уволить или предать суду. Дрожим, как суслики.

— Этот идиот, из Пекина, не помешает нам?

— А как он может помешать? Он ничего не знает. Этот Дэн и для него государственный преступник. У Центра для всех одна карательная линия.

— Прислеживайте за ним. Эти идиоты из центра, всегда, очень ненасытные и подленькие. Надо часть премии отложить для него, если придётся взяточку совать. А тебе, брат может, заболеть на время. У меня неплохие знахари. Любую болезнь тебе придумают. Слушай, а почему вы сами этого старика не пристрелите?

— Приказа нет. Я бы, лично, согласился. Даже проблем не вижу в этом.

— Но раз такие деньги дают, то что-то есть.

— Ничего нет. Просто старик работал в ЦК партии, в правительстве. Сейчас он в ссылке на перевоспитании. Он осуждён, а значит преступник. Вне закона. Когда он погибнет, надо, чтобы всё выглядело, как обычный криминал. Западные газетчики могут придраться и поднять шум.

— Какой?

— Что его убрали сами центральные власти.

— Ну и что? Сколько вы до этого убрали своими партийными чистками, репрессиями, судами и прочее. А сейчас чего канителитесь?

— Не знаю. Всё решает центр. Вот к тебе приехали эмиссары, ты на коне. Прикажут нам, мы возьмёмся за дело. Мы без приказа не имеем право заниматься, никакими, делами. Только приказ. Любая самодеятельность у нас карается расстрелами.

Они выпили ещё по рюмочке. Босс вытянулся в кресле.

— Да. Вам, чиновникам, не позавидуешь. А я вот, не люблю подчиняться. Я вольная птица.

— Выпьем ещё. У каждого своего преимущества в работе. У нас частичка власти над народом, у вас полная свобода выбора. Но в рамках наших карательных возможностей.

— Да, не особа полная. Вы иногда крепко прессуете нас.

— Это видимость работы. Без вас и нас уволят по домам и заводам.

— Боитесь без работы остаться?

— А чем она плохая?

— Трудно сказать. Каждому своё.

— Всё, брат, я пошёл. Удачи тебе.

— И тебе также.

Босс с ленивым удовольствием позвонил в колокольчик. Через несколько секунд вошло трое удальцов с нагловатыми, ухмыльными рожами. По жесту босса расселись на стулья.

— Братья, мы в теме. Есть серьёзный заказ. — Ши широко зевнул, не прикрываясь ладонью. — Заказ серьёзный, из столицы, хорошо оплаченный, но и спрос на уровне жизни. Заказчик — Служба Общественной Безопасности. — Ши вынул из кейса три пачки и положил на стол. — Каждому по пачке. Это аванс. — Сузив глаза, босс внушительно спросил: — сколько бойцов мы можем выделить через три дня? Мо, Кривой Нос, говори первым.

— У меня более двадцати опытных боевиков.

— Хо, а у тебя?

— То же, примерно столько же.

— Хорошо. Мун, у тебя?

— Сорок есть.

— Хороших бойцов?

— О чём речь, босс.

— Итого, с моими, более сотни. Неплохо. Не каждый отдел милиции или Общественной Безопасности столько имеет. Запоминайте. В определённый момент нам нужно напасть на одну общагу за городом и убить старика. Если кто-то из любопытных или сердобольных попадёт под пули, это допускается. Главное, результат, ликвидировать заказанного.

— Каков наш риск?

— Вопрос не по теме. Но сегодня можно. Старик один, в отряде по трудовому перевоспитанию. Короче, политический. Он не жилец для власти — государственный враг. Личный и опасный враг клана Красного Дракона, председателя Мао. Мы выполняем их заказ. После этого задания мы будем лидерами в нашей провинции. И тогда физически уберём пару наших злостных противоборствующих контор. Присаживайтесь, братья. Такой государственный заказ бывает раз в жизни. Надо это умно использовать, без всяких скидок на традиции, совесть и прочее. Власть в провинции выше власти в столице; там все друг друга режут. У нас спокойнее. Власть не трогает Триады. Им бы друг с другом ужиться. Моему деду сто семь лет, ещё живёт. Кто в правительстве столько прожил? Никто. Великому Мао восемьдесят три, тяжело больной, от этого и бесится. Батьке моему, столько же: и ничего, не кашляет. Не смотрите так на меня, черти. Я тоже не кашляю. — Ши вынул из тумбочки гонконгский коньяк. — Присаживайтесь ближе. Выпьем за удачу; нам можно, даже нужно. Ещё набирите по двадцать, тридцать молодых — пусть будут. Они тоже нужны для количества и разогрева темы.

После первой рюмки, босс медленно, в удовлетворённом ритме заговорил: — Для поднятия тонуса наших бойцов надо через три дня провести открытое первенство провинции по боевому кунг-фу. Вдохнуть боевую жизнь в наших молодых братьев.

Подельники охотно закивали головами, но осторожный Хо неспешно вставил: — Трёх дней мало, чтобы другие школы оповестить. Четыре-пять.

— Хорошо, пусть будет четыре. Пригласите всех, кого можно. Деньги есть. Призы приготовим. Главное, всех приподнять, расшевелить, разбудить. Долго мы спали. Забыли, как кровь дрожит в артериях, распирает вены. Пройдитесь по своим спортивным школам, усильте тренировки всех: от мала, до велика.

— Сделаем, босс, — сказал за всех Мун с горбатым носом.

Главарь налил ещё.

— Выпьем за нашу удачу.

После осушения рюмок, он бодро, но уже с хмельным синдромом, заключительно добавил: включайтесь в работу, полная готовность и готовьте всех. Война: заказная. Надо отрабатывать.

— Отработаем, шеф. Главное, золотишко.

Трое, все с кривыми носами, ушли, весело пошатываясь.

Главарь, через некоторое время, снова позвонил.

Вошёл увалень, по походке внешне похожий, ближе к рыбакам.

— Сох, плыви в Гонконг, привози оружие. Сколько у нас стволов там?

— Двенадцать пистолетов, шесть ружей и винтовок.

— Патронов сколько?

— Мало, Босс. Для пистолетов около сотни, для ружей штук тридцать.

— Закупишь патроны, чтобы на каждый ствол было по тридцать патронов, и новых пистолетов десять штук и к ним патронов, чтоб было по пятьдесят штук. Вот деньги. Метательные ножи штук двадцать закупи. Ещё мне говорили — новые, красивые луки в продаже есть. Десять штук со стрелами возьми. Пару арбалетов. Гранаты, двадцать штук привези. С собой возьми шесть человек. Пути-дорожки знаешь на остров. Двое суток тебе хватит?

— Вполне, Босс. Но пусть будет трое. Чтобы всё аккуратно, без спешки.

— Хорошо. Вот деньги, вези.

— Я пошёл, хозяин.

— Ступай, брат. Удачи тебе.

Глава девятая

Защита Дэна

Экс-премьер ровно, почти бесшумно, дышал в глубоком сне.

Рус ещё раз взглянул на него, определяя время спокойствия его отдыха, медленно поднялся, неторопливо отошёл от лежанки Дэна. Вышел из жилого барака на улицу. Там, у дверей, на скамеечке, сидел Мин с монахами. Был шестой час вечера, но солнце ещё палило землю нещадно.

Рус махнул рукой.

— Идём пройдёмся, Мин.

Они неторопливо пошли вокруг общаги-барака. Везде сновали взад-вперёд ссыльные, мешая уединиться в стороне. Когда стало меньше бегающих, Рус продолжил:

— Только что звонил генерал сэр МакКинрой. Исчез, пропал или куда-то неожиданно делся в Кантоне, наш друг, второй генерал Чан, из контрразведывательного отдела Общественной Безопасности. Наверное, нам необходимо побродить по злачным местам этого кишащего бандитами, преступного города. Может быть там, какие-то полезные для нас слухи ходят? Может, попал под коварные удары злобной интриганки мадам Мао? Ведь в Пекине на него было совершенно нападение.

Мин комично вытянул челюсть вперёд, вытянул губы. Басом промямлил.

— Ну и страна, ужас, генералы спецслужб исчезают. Весело. Как простым гражданам в этих условиях жить? Вопрос. Жизнь или не жизнь.

— В городе появились Хан Хуа и Ван. Они тебя встретят. Я им позвоню, скажу, какой дорогой ты пойдёшь со своими ребятами.

Они уже не спеша обошли длинное, грязное здание и выходили во двор, с другой стороны. У дальних ворот вызывающе и подозрительно крутился какой-то нагловатый мужик, не определённого вида и внешности; и с ним разукрашенная баба приятной шкурной наружности в цветастом платье. Её красная маленькая сумочка крутилась в её руках, как сигаретная пачка. Мужик с тёткой так непринуждённо играли в свободную любовь, будто бы другого места по близости не имелось. Ну, прямо, парочка фраерков, хиппи и стиляг.

Монахи остановились. Рус пристально наблюдал за вертящейся парой.

— Может отогнать их, — посоветовал Мин, не глядя на них.

— Что-то, по свойственным отдельным движениям, в мужике, я угадываю, неожиданно и печально пропавшего, нашего до боли родного и весёлого генерала Чана.

Теперь и Мин внимательно смотрел на парочку.

— Да, на простого мужика этот кекс явно не смахивает.

— И ты замечаешь несовпадение ситуации. Пройдусь мимо них. Похоже, контрразведчик Чан шифруется. Хорошо, хоть нашёлся. А то у меня так на сердце защемило после сообщения сэра, что прямо по-детски загрустил. Что-то должен важное сказать. Лучше тебе Мин первому пройтись. Он тебя знает.

Мин махнул головой, движениями опытного дворника взял дворовую метлу и неторопливо пошёл в сторону ворот, подбирая бумажки и сметая мелкий мусор в сторону.

И правда, подозрительный мужик, видя, что монах идёт в их сторону, успокоился, закурил, и рисовано уронил коробок спичек. Сам со своей дамой, потихоньку, пошёл вдоль по улице. Мин пошаркал метлой некоторое время, откинул коробок в сторону и тут же ловко подкинул его в верх концом метлы, следующим молниеносным движением кисти спрятал его в карман. Спокойно, как в цирке. Принёс коробок Русу.

Рус прочёл записку из коробки, понимающе покачал головой.

— Всё ясно. Вечером идём в город, в болотный трактирчик. Чан будет нас там ждать.

Вынул телефон, позвонил.

— Сэр, счастливо объявился неугомонный шалун хиппи, дорогой лавелас, Чан, вечером с ним встречаемся за чаем с пирожками.

— Понял, Рус. Успокоил меня. Встречайтесь. Как там наш взрослый клиент?

— Выздоравливает, сэр.

— Спасибо. Продолжайте.

— Есть, сэр.

— Вопросы, ещё есть?

— Нет, сэр.

— Отключаемся.

Рус обернулся к Мину.

— Уже лучше. Едем в Кантон. Ребята пусть остаются здесь. Возьми с собой двоих. Чан зря не маскируется. Всё же генерал. Что-то неожиданное предложит.

В китайском трактирчике, на континенте, через проливчик близ Гонконга, было шумно, дымно, грязно, но весело и бесшабашно. Такой, интернациональный трактирчик. Кого здесь только не было? Короче, вся Европа с половиной Азии.

Рус с другом Мином, скрытного Чана в трактире угадали быстро, он был с той же вызывающей дамочкой, сидел в широкополой шляпе, цветастой рубахе, покуривал шикарную сигару и понтовался большими наручными часами. Совсем жуткий, неправильный ловелас. Осмотрев другие столы, Рус узнал некоторых людей Чана.

Монахи присели за столик рядом, заказали чай с пирожками. Скоро к ним подсела смелая молоденькая дамочка довольно фривольной внешности. В красной шляпочке, смелом для юга, коротеньком, с глубоким декольте, платьице, голубых чулочках. Заложив ногу за ногу, она вынула сигарету и попросила огоньку. Мин, как истинный джентльмен с дикого запада, но с присущими одному ему приколами, предложил зажигалку с крупным пламенем. Дамочка испуганно отпрянула от огня, но увидев его дружелюбную улыбку, успокоилась.

— Вы могли бы, молодой человек, аккуратнее обслужить женщину. Нежнее, вежливее.

— Как скажете, мадам. Можем и нежнее, и вежливее. Главное, чтобы вы были довольны.

— Женщине много не надо.

— Понимаем. Будем стараться. Вам водку, пиво, самогон, — продолжал весело борзить монах.

— Чача, кача, мукача. — улыбаясь и подмигивая, отвечала дамочка.

— О, йес, йес, о кей. — Захлопал в ладоши Мин. Он подозвал разносчика пития: — Гарсон, шампанского.

Мину неплохо удавалось играть гулящего, молодого пацана. Со стороны смотрелся весёлым, бесшабашным фраерком.

Шампанское с рюмками и пара нарезанных апельсинов быстро появились на столе.

Рус тихо подсказал Мину: — Ты не думай, что это уличная дама, это агенты генерала.

Монах понимающе кивнул.

— Угощайтесь мадам. Может ещё шоколад, конфеты?

Мин эффектно махнул рукой, и гарсон скоро прибежал с конфетами и шоколадом.

— Нет, нет. Мне надо вес держать, иначе меня уволят.

— Ваши воздушные сорок восемь килограммов никто не уволит.

— Ещё как уволят. А откуда вы знаете, сколько я вешу.

— О, это даже без очков видно.

— Мне нельзя иметь лишний вес.

— А мне очень даже можно. И я чай с булочкой съем все три раза.

Мин довольно смеялся и улыбался. Было видно, что они хорошо симпатизировали друг другу.

Чан, постукивая сигаретой по пачке, неторопливо вышел на улицу. Через некоторое время следом тронулся и Рус.

Генерал цвёл в радостной улыбке.

— Здравствуй Рус. Живы, хорошо. Ну, Мин ловелас покруче меня. Как ваши общие дела?

— Здравствуйте. Всё на оперативном уровне. Вчера было осуществлено нападение на Дэна.

— Как он?

— Жив. Сейчас спит.

— Хорошо, это главное. Без Дэна мы теряем смысл и всё, что за смыслом. Мадам прёт, как не смазанный танк с дополнительной пушкой. Никаких сдерживающих моментов. Никакой приличествующей дипломатии равных по силам политических объектов. Я здесь во время проверки и инспекции местных отделов Безопасности, высчитал одного наглого и скажу, довольно опасного, оборотня. Поэтому и ушёл в тень. У него очень плотные, оперативные связи с местными «Триадами». Мои люди следили за ним. Приезжали из Пекина эмиссары Мадам, привезли деньги. Значит «Зелённые Драконы» согласились на ликвидацию старика Дэна. Их босс, по имени Ши хочет провести открытые соревнования провинции по боевым искусствам для оживления, поднятия духа и проверки боевиков к действиям. Мы здесь подумали, и решили, а я подготовил кое-какие бумаги: ваши молодые монахи выступят от одной конторы или нескольких на соревнованиях, и пусть немного приведут в физическую негодность часть боевиков Ши. Это озлобит его и заставит торопиться. Мы будем знать все их намерения, а главное, когда он запустит свою банду на Дэна. Как тебе такой план?

— Нормально. В нашем стиле. Когда там соревнования? Сколько надо ребят?

— Пусть будет человек пятнадцать, двадцать. А там будет видно.

— Хорошо. Да, генерал, вам большой привет от сэра Маккинроя и новый телефон для ответного привета.

— Вот это хорошо. Вовремя. А то мой кто-то в отделе Безопасности упёр. Не знают, как пользоваться, а тащат. Как игрушку. Дети. Соревнования намечаются через три дня. Где, скажу позже. Надо, чтобы часть бандитов получили травмы и не могли участвовать в нападении на старика.

— А не проще ли их арестовать?

— Можно, но нельзя, потому что люди Мадам будут знать, кто против неё действует. А это чревато потерями наших людей. Надо путать её. Извращаться сколько можно. Время играет на нас. Она не отстанет от Дэна. Нам до осени дотянуть. Там, где-то и Мао успеет подохнуть. И тогда-а…

Они хотели войти в трактир, но там, уже, весело и шумно Мин, со своими двумя монахами, гонял подвыпивших. Несколько человек валялись распластанными на полу. Две вольные мадам стояли у входа в трактир. Другие граждане смело вязались в общую драку, но умение и опыт были очень разными. Кроме желания просто помахаться.

Глянув внутрь, Чан натянул шляпу глубже на глаза:

— О, Рус, я со своими дамами пошёл, благо, что мои офицеры тихо смылись. Мне нельзя на глаза показываться местной милиции. Готовься, жди звонка.

— Хорошо, генерал.

Что случилось за их отсутствие, непонятно было, но много пьяного люда уже валялись на полу, на столах, на стульях.

Рус стоял в дверях, быстро оценил ситуацию. В это время и прибежал, какой-то ментик, но от хлопкового, звонкого удара в ухо, упал, как полено на пол и закрутился от жгучей боли в голове. Верзилу, бежавшего со стулом, пришлось подкосить ударом по ногам. Других женщин генерала Чана уже не было в помещении. Рус пронзительно свистнул дворовым свистом мальчугана. Мин и двое друзей быстро ретировались из шумного, рискового балагана. Бежавшего следом, слишком буйного европейца, монах вырубил боковым ударом по черепу. Тот рухнул, как труп, не издавая никакого отчаянного звука. Рус кинул в зал вонючую, дымовую шашку, чтобы успокоить остальных, не в меру драчливых, крепким здоровым сном младенца.

Вчетвером они быстро шли по темнеющим улицам города, заворачивая в переулки, чтобы надёжнее запутать и исчезнуть из глаз особо ретиво наблюдательных.

Шли пешком за город в сторону барака-общаги ссыльного экс-премьера Дэна. За ними никто не шёл и Рус неторопливо говорил:

— Мин, значит, генерал уведомил нас — надо собрать всех своих, выступить на местных открытых соревнованиях по свободному кунг-фу. Завтра подойдёт Хан Хуа, с ним ещё наши ребята. Генерал сам оформит нам документы. Мы от какой-то одной или нескольких местных школ выступим. Соревнования будут проходить в зале, который принадлежит местной банде и которая уже дала согласие эмиссарам Цзян произвести нападение на Дэна с целью его ликвидации.

— Повеселимся.

— Опасно расслабляться. Банда есть банда. Там нет добрых обывателей. Там звери, зубастые и клыкастые. Надо выступить и сыграть так, чтобы те, кто выступит на соревнованиях от этой банды, получили долговременные травмы и увечья. Если получится летальный, случайный исход, не горе. Если случится, что нашим ребятам придётся выступить друг с другом, согласно сетке выступления, пусть внешне играют так, чтобы было похоже на правду; пусть тоже, так, падают, вроде бы как от сильного удара, типа нокаут получают. Среди зрителей будут и люди генерала. Они сфотографируют всё. И когда будет произведено нападение на Дэна, мы будем точно знать, кто нападает. Но не надо показывать профессиональный уровень обучения. По-местному, по-дворовому, но жёстко. Бьёмся за награды босса этой банды. Главное, чтобы они не заподозрили, что мы не местные. Чан придаст соревнованиям шумный ажиотаж, состязательный колорит орущих зрителей. Барабаны, плакаты, всё будет.

— Правила будут озвучены?

— Обязательно. Как без этого?

— А если объявят, что никаких правил?

— Это и будут правила. Вам будет не трудно. В Америке есть такая спортивная зрительская ерунда, зовётся кэтч. Мужики по сто тридцать и более килограммов веса, поочередно кидают друг друга на помост или, типа, вроде бы как бьют. И ничего, зрители рады, хотя туфта откровенная. Так и вы можете. Главное, чтобы у членов этой банды память отшибало при ваших ударах.

— А ты где будешь?

— С Дэном. Кому-то надо рядом с ним находиться.

— Один?

— Нет, конечно. Чан даст людей; и Хан Хуа подойдёт немного позже.

— Хорошо. А после соревнований, когда банда будет атаковать?

— Чан даст знать. Его люди следят и за боссом, и за его подельниками.

— С Чаном легче, всё заранее известно.

— Конечно. И это есть его работа.

— К нему не придерутся власти?

— Он сам власть.

— Да, подумать, Ван в Запретном городе находился два месяца с лишним — без помощи генералов там столько не продержишься.

— Да, в самом змеином гнезде Мао.

— А сколько там охраны?

— Дивизия торчит, это точно.

— А сколько дивизия?

— Смотря где. В мирное время в пределах шести тысяч. В военное, до двадцати тысяч. В Запретном городе стоят бронемашины, танки, пушки. В подвалах море снарядов, отравляющих газов. Там жить в осаде, можно несколько лет.

— А народ голоден.

— Голоден. Мао и есть национальный преступник при власти, который только о себе и думает; о своей личной безопасности и своей личной вечной власти. А народ просто обязан собой жертвовать и охранять национального преступника, чтобы не дай бог ему плохо станет, или просто не хорошо.

— А при Дэне лучше станет?

— Надеемся. Американцы просчитывают на много ходов вперёд. У них около миллиона различных аналитиков сидят в кабинетах и о чём-то всё думают и думают. Жуть, как много думают.

Монахи иронично засмеялись.

— Хорошо, хоть кто-то иногда о полезном думает. — Не переставал юморно прикалываться Мин.

— Не расслабляйтесь, мы не с союзниками будем соревноваться и не со спортсменами. Я думаю, что они тоже будут наносить удары со всей скрытой силой и со всей подлостью. Это их стиль. Это преступный мир триад. А это, только, всегда и постоянно, непредсказуемая подлость и удары из пугающей, мерцающей темноты. В руках у них могут оказаться опасные металлические предметы. Где нет правил, нет и предсказуемого продолжения. Ван не простит нам, если мы потеряем своих ребят.

Мин согласно покивал головой, но весёлое настроение его не покидало. Ему ещё не было двадцати, откуда страхам быть, когда рядом такие авторитеты?

Глава десятая

Большие бои

Ура!

Ура, великому Китаю!

Ура, Величайшей и мудрейшей стране!

Ура, Великому и неповторимому, вечно живущему Мао!

Китай самая великая и самая весёлая страна в мире!

Кто с ним сравнится?

Кто???

Китай умеет биться, бриться, веселиться.

И не только.

На свежевыкрашенном парадном входе в спортивное здание висели цветные тряпочки, воздушные шарики, раскрашенные змеи, драконы, плакаты, посвящённые великому, боевому, всемирному кунг-фу, и, самый большой стенд — самому Великому Кормчему — десять тысяч лет ему жизни: и так, десять тысяч раз!

Круто.

Барабаны истошно гремели и громыхали, как на показном принародном въезде нового, победоносного императора Триумфатора в РИМ после очередной, потрясающей победы над азиатскими варварами. Дудки и трубки, пищалки и свиристелки — также истошно свистели и звенели, как на олимпиаде в древней Греции. А зрители прыгали на своих местах, кричали, визжали и шумели, как на боях гладиаторов в том же Древнем, варварском Риме.

Ну нет, не может быть больших жёстких, спортивных состязаний без рассчитанного, показного, дикого варварства. Шоу есть шоу. Должно быть что-то новое, неожиданное и, главное, веселое. Иначе народ не придёт. На дешёвку народ не возьмёшь. Не то время.

Ха-ха-ха! Довольный сам собой, босс влиятельной местной «Триады», товарищ, начальник Ши, язвенно набычившись, широко по хански, сидел в отдельном кабинете вне спортивного зала и, ухмыляясь сам себе, внимательно смотрел в скрытое окошко, расположенное в стене зала под потолком.

— Видите, — удовлетворённо говорил он своим, также широко улыбающимся, бригадирам, — как явно, реально доволен народ соревнованиям! Сколько много его пришло, не меньше трёх тысяч, а сколько в проходах, как кричат, ликуют! О-о! А-а! Довольны! Давно у нас не было такого ажиотажа. Сколько билетов продано?

— Скоро кассиры придут. Будем знать.

Товарищ Ши, довольно потирал руки.

— Будем. Тоже хорошие деньги. Легальные. Покажите любителям весёлого мордобоя бои высшего мирового класса. Это им не какой-то там кухонный бокс. Эти дешёвые, проплаченные бумажками, махалки жалких европейских хиляков. В мягких варежках бьются. Медицинскими бинтиками наматывают ручки. Мужички позорники. Им с бабами в спальне подушками махаться. В чулочках. В тапочках. Кто придумал этот клоунский спорт? Смех. Балет наперегонки по кругу в трусах. И верёвочки натянули, чтоб не упасть мимо помоста. Ай-я-яй! Как страшно! И интересно им это бабское варево глазеть. Дети и то смелее. Пена. Пена пузырчатая. А у нас это именно и есть, суровые, жёсткие, мужские бои. Пусть увидят кровь. Пусть. В Пекине хотят крови, мы поможем. Знать бы, сколько им надо крови. — Босс почесал свои битые, шишковатые кулаки. — Ну, не стойте, ступайте. Начинайте великое дело возвеличивание нашей страны. Смотрите и фотографы, телевидение. Иностранцы из Гонконга. Все здесь. Покажите класс и самому Пекину, и спесивым эмиссарам кичливой мадам Мао.

Под беспредельный шум и грохот через минуту, в зал, на помост боевой площадки, посыпанной мелким песком, резво выскочил главный судья. Поклонился во все четыре стороны. Следом вышли спортсмены: по шесть человек от каждой команды. Его внушительный, громкий голос, при помощи активной жестикуляции рук, объявил зрителям и спортсменам об общих правилах и условиях поединков. Как выходило из его недолгой напыщенной речи опытного шоумэна — в соревнованиях выступали шесть сильнейших команд провинции Гуандун. Во время поединка нельзя пользоваться ножами, саблями, копьями, палками, камнями и всякими железками. По команде судьи бой начинается и по его же команде немедленно прекращается. Поединок длится три минуты. Победитель выходит в следующий круг. Проигравший отправляется домой. Домой к любимой мамочке и бабушке. Три весовых категории — до шестидесяти килограмм, до семидесяти и свыше семидесяти. Вышедшие в финал могут выступить в абсолютной категории. Первое место — тысяча долларов, второе — семьсот. Третье — пятьсот.

Щёдро. Для бедного Китая очень круто. В столице, на чемпионате страны таких премий нет. Сказано интересно зрителям и вовремя. Зрители поняли. Нетерпение росло. Напряжение боями тоже. Дудки на время стихли. Барабаны приумолкли.

Сначала, для разогрева зрителей, выступили спортсмены, показав последовательную технику — бой с несколькими противниками — тенями. Потом с предметами — саблями, шестами, серпами, нунчаками, цепями с крюками. Было красиво, весело, интересно. Далее выставили какие-то блочные кирпичики, толщиной около пяти сантиметров каждый — и спортсмены выходили и разбивали их: кулаками, локтями, ногами. Вышел и весёлый Мин с повязкой на голове. Подзадоривая зрителей, сделал сальто, крутанулся на одной руке на полу, подпрыгнул с широким шпагатом в воздухе; стал около блоков, в низком приседе, положил ладонь на них. Постоял немного, настраиваясь, встряхнул телом, не двигая руки — нижний блок сломался на двое. Постоял, ещё — встряхнулся, второй нижний блок рассыпался. Поднял руку — нехотя упал последний верхний блок. Зал взорвался овациями. Это было что-то.

И вот, артистично пританцовывая, извиваясь телом и гримасничая, на помост вышла первая пара в весе до шестидесяти килограммов. Зрители встретили их бурными рукоплесканиями. Шпагаты продольные и поперечные. Мостики, стойки вертикальные на одной руке, стойки ласточки на одной ноге, хождение на руках в позе лотоса, инагата, что там ещё: сальто, двойные сальто, фляки, рондаты, курбеты — всё показали смышленые мальчуганы. После гортанной резкой команды — бокс; ретивые, живые парнишки, накаченные бурной поддержкой публики, слишком резво и резко атаковали друг друга ударами ног в прыжке. Боевой техники и отточенности движения приёмов, скажем честно, не хватало, опыта тоже. И — ой, ой, оба, стукнувшись друг о друга в воздухе, мешками шмякнулись на пол. Было видно, что бой продолжать не смогут, выбиты стопы ног. Судья объявил бой прекращенным, победитель не определён. Отправил бойцов к врачам, вызвал новую пару на поединок.

Но бурные, неумолкающие аплодисменты не смолкали.

Следующий бой смотрелся уже как-то специально подготовленным, умнее, простому глазу мудрей и непонятней. Один спортсмен резко атаковал второго, активно махал руками, ногами, проводил неизвестные приёмы, но не мог попасть в своего противника. Шутники зовут: обезьяна спустилась с гор. А второй как-то вроде и двигался медленно, но ровно столько, что всё время был неуязвимым: как змея в воде. Но, в один из моментов, атакующий при резком уклоне в сторону и выпрямлении круговым движением с ударом, болезненно наткнулся лицом на жёсткую ладонь оппонента и, как мешком пыльным подкошенный, мягко опустился на землю. Судья постоял немного над телом, пощупал пульс, показал унести, объявил победителя и вызвал следующую пару.

Босс, сидя в комнатке, и внимательно глядя на очередных двоих бойцов, прыгающих друг перед другом, снующих продуманными приёмами в разных позах, вплоть до смешных, обратился с плохо скрываемым негодованием к своим командирам:

— Вам не кажется, канальи китайские, что как-то странно бои идут. Неестественно. Что это такое: оступаются, не попадают с близкого расстояния. Что за удары? Сколько можно кружить вокруг соперника в полушаге от него? Выпад, удар и бой закончен. Здесь же, дурачество какое-то. Где адекватные действия? Кто наших бойцов так обучал? Вы? То, как? Олухи царя небесного. Смотрите, какой-то лох крестьянский с нашим работает. А что я вижу? Стиль неизвестного японца из самурайской семьи? Или балбеса из далёкой Московии. Бывал я там, видел их стиль: сила есть — ума не надо. Главное махать. А может японские ниндзя. Третью минуту идёт бой, в зале только смех. Весело, но позорно. Это клоуны, что ли? Мне не понятно. Так народ на следующие соревнования не пойдёт. Ступайте вниз, встряхните бойцов. Заставьте наших быть резче, наглее, смелее.

Бригадиры охотно кивнули головами, почесали в недоумении свои бока, торопливо вышли из комнаты.

Уже пошёл четвёртый поединок. Двадцати секунд не прошло, резкая, неожиданная подсечка ногой с разворотом через спину или, как называется этот приём, большой хвост дракона, так подкосила члена «Триады», что тот грузно, тяжело и неловко упал на пол, стукнулся головой о помост и не поднимался. Судья пробовал его растормошить, но безысходно. Парень не подавал признаков жизни. Нокаут. Судья махнул рукой, вызвал врачей и следующую пару.

А эта, какая-то странная, неземная пара, вообще; и порадовала всех, и повеселила, и лихо удивила знающих: в повязках на поясе, на коленях, предплечьях, так ловко и мудрёно крутилась, билась, прыгала: такой высокий класс исполнения приёмов показала, что зал ликовал и снова забил в барабаны. Что-то в очень мудреном стиле пьяной обезьяны. И как жаль — на второй минуте один молоденький лысенький парень, как-то нечаяно пропустил удар в корпус и упал. Судья пощупал пульс, показал залу, что спортсмен ещё живой. Его вынесли под доброжелательные аплодисменты. Зал ликовал. Спортсмены порадовали. Это был высокий класс. Аплодировали обоим.

Следующая пара.

Тяжёлые веса. Конечно, не в тех борцовских понятиях, где все спортсмены за сто. Здесь в среднем бойцы до восьмидесяти килограмм. Эти работали медленнее и зрители более понимали мудрёные движения и приёмы. Уровень мастерства был ниже, но нечаянно пропущенный, не блокированный тяжёлый удар приводил к чувствительным травмам и достаточно тяжёлым увечьям. Проходила минута, и очередного неудачника выносили на руках. Вызывалась новая пара бойцов.

И вот, наконец-то, вышел на страшный и несчастный боевой помост неугомонный шутник Мин. С набедренной повязкой, белой тряпочкой на голове, он плавно крутился и изгибался под какую-то таиландскую музыку, чего-то пел и молился. Складывал ладони лодочкой и низко кланялся по-индуистски во все стороны. Показывал народу на бога в небе и на скрытую мудрость в голове. Что-то пританцовывал, подпрыгивал на одной ноге. Публика была в бешенном, здоровом экстазе. Он завоевал их симпатии. Загромыхали барабаны и дудки. Даже босс истерично захихикал от виденного. А против монаха выступил, ну, совсем неприятной наружности, какой-то, мягко и культурно говоря о спортсмене, образина обезьяньей внешности. Как и все, недалёкие умом люди, он был силён и нечувствителен к боли. Он грузно прошёлся по полу спортивного сектора зала, показал всем свои внушительные мышцы, постучал по прессу и голове. Ходил по помосту, как ополченец по полю, изрядно напившись водки. Даже попрыгал. Покрутился.

— Ну, рыло петушиное, давай! — поддел Мин соперника.

Следом, неожиданно и резко, сквозь сплошной шум зрителей, прозвучала звучная команда — бокс, и неприятный парень из Триады смело, обозлено, по-геройски ринулся в бой. Но Мин ловко и умело ушёл в сторону и дал хлёсткого пинка противнику под зад. Зал захохотал и дружно захлопал в ладоши. Гулко, вразнобой забили огромные барабаны. Соперник резко заработал в стиле прыгающей змеи и начал так быстро крутить кистями рук и тыкать ими вперёд себя, что чувствовалось, если бы Мин не уходил так ловко и вовремя от опасных ударов, то тот проткнул бы его насквозь своими корявыми, узловатыми пальцами. Прыжки с места и удары ногами сопровождались молниеносными тычками пальцев в голову или живот. Но Мин внешне, как-то не убедительно, как новичок из другой школы обучения, и совсем не боевого стиля, работал как крестьянин из ближайшей деревни. Вот он, как-то, вроде, повернулся боком и пальцы врага прошли мимо, удар второй рукой и тоже пустота. Вот монах опять вроде бы неловко упал, ноги скользнули вдоль пола, подцепили ноги его визави и тот грузно рухнул на пол. Но успел быстро вскочить приёмом — подъём разгибом. Мин начал вяло подниматься, и опять, как-то неловко оступившись, неправильно, неумело, что-то сделал, и его опасный противник снова упал от случайно зацепившейся рядом ноги. Это была подсечка крюком. Противник снова вскочил на ноги. И ногами начал наносить резкие и мощные удары в Мина. Но мимо. Вроде и близко находился монах, но жалящие удары проходили рядом в миллиметрах от тела. При одном из ударов Мин как-то суматошно, жёстко, противоударно заблокировал движение врага, тот взвыл от боли и сел на пол. Было видно, что голень соперника сломана. Часть кости торчала наружу и текла кровь.

Судья показал помощникам вынести травмированного с помоста. Зал был добр к спортсменам: аплодировали всем. Но больше, конечно Мину. Он кланялся снова под музыку, ходил кругами и показывал то на доброе небо, то на свою взбалмошную голову. Народ весело хлопал и звучно смеялся.

Пригласили на поединок следующую пару.

Босс недовольно шевелил губами. Жестом показал своему советнику, чтобы тот позвал кого-нибудь из бригадиров. Тот быстро выскочил из комнаты.

— Бездари! Олухи! — говорил он сам себе. — Да они не умеют драться. Дурачки. Они ничего не могут. Кого вести на исполнение задания?

Вошёл помощник. — Что-то я не могу найти их в зале, босс.

— Может они куда-то с бабами уединились, негодяи. Найди их, гони ко мне. Мы проигрываем чуть ли не всем. Из наших, ещё только двое выиграли свои бои и всё. Где наши страшные, непобедимые чемпионы? Такого ещё не было. Какие-то неучи из деревни бьют моих обученных бойцов. Позор. Заменю всех. А этим, может, отрублю руки. Зажрались сволочи, объелись, распоясались. Зажирели. А этот последний бой, вообще, позорище какое-то. Откуда этот чурка? Он и двигаться то правильно не умеет. Кривляка на полу. Гибкий и всё. Ёга, может, какой? Богомол. Как он ногу сломал нашему бойцу? Удара-то самого не было. Мистика. Из какой он школы?

— Узнаем, босс.

— Узнайте. Может перекупим этого парня? Что-то в нём есть. Деньги у нас есть.

Помощник быстро ушёл.

А в зале на помосте очередной нокаут. Вынос тела. Аплодисменты. Барабаны. Смех. Хохот. Зрители весело флажками машут. Ожидание нового нокаута. Как без этого? Без этого неинтересно. Жалко спортсменов. Но… Безумству храбрых поём мы песню. Публика тоже.

Босс сжал руками виски, закрыл глаза. Что-то резануло по мозгам. Он вскочил.

В комнату вбежал помощник:

— Босс, нигде не могу найти их.

— Я уже догадался. Возьми людей, проверь подвалы и все закрытые комнаты. Похоже, их убили. Охрану предупреди: в здании кто-то чужой. Но виду не подавайте. Пусть соревнования закончатся. Да, пока нет командиров, их замам скажи, пусть исполняют обязанности бригадиров.

Помощник, поклонившись, вышел.

Босс вынул пистолет из стола, сунул за пояс. Он крепко задумался: такого поворота событий он никак не ожидал. За свои семьдесят с лишним лет жизни такое не случалось. Всякое бывало, они готовы к борьбе, но кто противник? Неужели, кто-то против жены Мао готов выступать? Это не хорошо. Попадать меж двух огней — это всегда очень опасно. Если его трое командиров погибли, то… Но не отказываться же от денег. Так он потеряет лицо. Между Триадами существует соглашение о мирном существовании: нечего власть радовать. Ни с какой стороны не ожидалось подвоха. Что произошло? А знает ли этот заказанный старик, что против него сами власти? Что они хотят его ликвидировать? Наверняка знает. Но ещё никто Мао не переиграл. По слухам, Председатель слаб, но такое положение вещей никогда не давало повод расслабляться. Карательные органы будут рубить головы, как и рубили. Самому бы не оказаться под топором. Но он же выполняет заказ, именно властей, а не каких-то там политических выскочек. Что произошло? Кто третий появился рядом?

Босс медленно приоткрыл окошко, посмотрел в зал. Там было весело и шумно. Кого-то вновь уносили со спортивного помоста. Он присмотрелся — по амуниции, похоже, кто-то из его спортсменов. Что-то сегодня много его людей получают тяжёлые травмы. Странно. Скорее, подозрительно. Такого раньше не случалось.

Пришёл кассир, принёс целую коробку денег.

— Босс, такого ещё не было! Надо чаще проводить соревнования.

Ши отрешённо кивнул головой. Взял, не считая, часть денег, дал кассиру.

— Найди тренеров, скажи, чтобы пришли ко мне и немедленно.

— Будет сделано, босс. — поклонился кассир.

А в это время Рус нашёл Мина с монахами в отдельной комнатке, где они ждали вызова на помост.

— Ребята, тихонько уходим.

— А что случилось, Рус?

— Выйдем, скажу. Не торопитесь. Переодевайтесь и по двое-трое выходите. Все живы? Травм нет?

— Вроде все в порядке.

Рус дал всем использованные билеты и контрамарки.

Когда вся группа отошла на два, три километра от места состязаний, Мин спросил Руса: — что всё же страшного произошло на наших великих соревнованиях?

— Я их троим каким-то начальничкам, которые бегали к боссу, открутил головы и сложил в тёмном подвале.

Мин заразительно засмеялся.

— И как это у тебя это получилось?

Рус улыбнулся.

— Помнишь свою подружку в кафе?

— Как же.

— Там удобные тёмные коридоры, где никого нет, даже охраны. Она заманивала их вниз в подвал, а я уже крутил им головы, как курам.

— Ловко. Откуда она взялась?

— С группой Чана пришла. Они фотографировали всё. А я её попросил подсобить мне.

— Ух, какая она, всем помогает.

— Не ревнуй. Тебя она больше любит.

— Да, уж я крепко расстроился.

— Это хорошо. Всему своё время.

Босс влиятельной местной Триады, авторитетный, опытный товарищ Ши, расстроено смотрел на своих настороженных тренеров.

— Вы меня, дорогие товарищи, ставите в очень неудобное положение перед центром. В зале находятся очень высокопоставленные люди из столицы. Напоминаю: от первых лиц государства. Они следят за нашей готовностью выполнять их важные государственные и партийные поручения. А мы на карикатурных гномиков из сказки похожи. Не больше. Почему так неудачно, даже скажу плохо, действуют наши хвалённые спортсмены? Что вы мне на это оправдательного скажите? Без длинных фраз.

— Двое наших спортсменов прошли в полуфиналы. — Отвечал самый старший.

— И всё! И это всё! Да-а. Да, даже, не в этом дело. Я смотрю их соревновательную готовность. Это позор. Они ничего не умеют делать из того арсенала приёмов, которым их обучали. Отчаянно махают руками, как в воде при утоплении, как в комедийном кино тридцатых годов — на Чарли Чаплина все похожи. Сколько травмированных?

— Четыре человека тяжело, и троим, недели две придётся в постели побыть.

— Удивительно. Со стороны заметно не было, чтобы такие тяжёлые увечья были.

— Понимаете, уважаемый шеф, мы тоже внимательно наблюдаем. У нас имеются выводы полезные и неутешительные. Некоторые выступающие соперники явно не из наших школ провинции. Мы знаем стили, возможности всех известных секций в городе. А эти, некоторые выступившие, не просто опытные бойцы. Что-то в них такое, что и не объяснить сразу.

— Что, с другой планеты? С Луны, Марса?

— Может и с нашей страны, но где-то из районов поближе к Тибету.

Босс застыл. Точно, ему всё мгновенно становилось ясным. Хорошо. Хорошо. Кто-то их, неизвестных, но крепко обученных парней, к нему специально подсунул. Может сами эмиссары мадам Мао? Может решили проверить его бойцов на жёсткость, на готовность погибать в бою? Вот тебе на. На этом фоне он смотрелся очень погано. Очень. Надо менять ситуацию.

— Вот что, товарищи, — товарищи в его словах прозвучало, более язвенно, чем уважительно, — идите в зал и пусть наши, оставшихся двое спортсменов, отрабатывают по полной боевой, как с врагом, посмотрим.

— Будем, шеф.

— Я буду смотреть.

— Будем стараться.

— Да идите вы, время идёт.

Дальше было проще. Но, почему-то не появлялись на помосте те, ловкие, живые парнишки, которые тоже прошли в полуфиналы. Ещё полчаса, бои закончились, награды вручены, но его бригадиров не нашли.

Охранники стояли, тупо в пол смотрели.

— Подвал осматривали?

— Не успели.

— Быстро туда. Там наши бригадиры, больше им негде быть.

Прошло несколько минут, приволокли тела.

— Зачем? Придурки. Я должен был видеть; где и в каком положении они лежали. Не понятно вам, охламонам, что здесь профессионал высокого класса сработал? Это мои проверенные ветераны, они сами опытные и бойцы, и киллеры. Кто нас пасёт? Кто на нас камень катит? Что-то неправильно всё пошло. И политически, и по понятиям. Подвал был закрыт?

— Да, шеф. На висячий замок. Новый замок, такого раньше не было.

— Мне всё уже понятно, растяпы. Дурнул я от радости. Думал, что Мао в стране порядок навёл, ан, нет. Кругом везде бандиты и мафия. Надо перестраиваться. Всем готовность номер один — никаких пьянок и баб. Пока не выполним задание, не отчитаемся перед центром и не разберёмся с этими новоявленными иксами, никаких иных дел. Ступайте. Тренера останьтесь.

Босс зло прошаркался по кабинету.

— Видите, что происходит. Шутки, игры кончились. Вы в своих бригадах становитесь старшими за погибших. Надо похоронить бригадиров с честью. Это тоже положительно настроит на месть наших бойцов и дисциплинирует их. Наведите жёсткий порядок. Следите за каждым. Если кто начнёт вилять очень глубокими думами о постороннем, уничтожать. Мы стали не уважаемой, авторитетной в районе конторой, а превратились в дерьмо поганое, деревенское. Сам виноват. В протоколах имеются имена этих ловкачей и из каких они были школ?

— Есть, но это скорее всего липа.

— За какие школы они выступали?

— Секретари скажут. Но мы же и не помним, кто с кем в парах выступал. Надо восстанавливать всех, кто был и сопоставлять снова по парам. Но, вы же понимаете, этого нельзя делать. Не поймут.

Босс согласно покачал головой.

— Правильно. Концы в воде. А мы в дерьме, в норе, где там ещё? Но готовьтесь, через пару дней надо погонять политических ссыльных, сильно погонять, находящихся за городом, в деревенских районах. Это задание центра.

— Сделаем, шеф.

— Ой, не знаю. Сейчас я в таких сомнениях, что считаю надо сегодня же ночью выступать, а то опять кто-то помешает. Через два часа соберите всех боеспособных здесь. С холодным оружием. Ночью поедем.

— Сделаем, шеф.

— Ступайте.

Босс, снова вызвал охранников.

— А вы, получите револьверы. Пока наша шпана будет громить ссыльную толпу, вам нужно застрелить Дэн Сяопина. Деньги большие получите за исполнение задание центра. Плюс в провинции мы будем иметь многочисленные преференции.

— Шеф, может сначала похороним наших коммандос?

— Забыл, уже. Нет времени. Надо отнести их в ближайший морг, а после завтра похороним.

Глава одиннадцатая

Очередной подвиг Сен Ю

Сен Ю. Сен Ю.

Безжалостная судьба многочисленных жестоких случайностей будто бы специально над ним висела роковой участью героя одиночки. Будто бы специально часто оставляла его один на один и с роком, и со зверями в облике человека, и с бандитами, нелюдями и т. д. Сколько на нём накопилось ран и увечий? А он оставался таким же скромным, тихим, молча исполняющим все просьбы и задания, которые ему поручали. И это в шестьдесят четыре года. Да, он сильный, опытный боец. Гордость монастыря Шао, но и без удачи, скрытной помощи судьбы и небесного провидения не долго продержишься в постоянных смертельных боях и долгих схватках.

Удача, удача.

Без неё никак.

Странные и страшные огненные линии жизни непредсказуемой и богом, и всякими хитрыми гадалками судьбы.

Спасибо, когда ты рядом. Когда ты крылом доброго ангела и материнской нежности, поддерживаешь на плаву человека.

А когда тебя нет?

Любая случайность становится той смертельной явью, смертельным моментом, которая всякому; и смелому и везучему прекращает земной путь, земное существование на грешной, но весёлой и также непредсказуемой, голубой земле.

Кто из миллиарда световых нитей звёзд, магнитных информационных потоков мироздания определит своё будущее?

Как всё непостоянно, неопределённо, невидимо, ни человеческому уму, ни общественному разуму.

Вселенская суть вечного разумного бытия!

Кто тебя поймёт? Кто тебя объяснит?

Столько ума кругом, а трагедий в миллиарды раз больше.

Неужели счастья без боли нет. Радости без страдания. Жизни без очередной, предопределённой смерти.

Испытание неведомым.

Испытание будущим.

Испытание неопределённостью.

Это и есть постоянный, тернистый путь кромешной, непредсказуемой жизни, существования каждого человека на земле.

Постоянство ожидания. Постоянство напряжения. Постоянство неопределённости.

Но что нам подсказывает о будущем?

Из чего состоит мысль?

Как она возникает и проникает в наши нервы?

Чем и как мы её воспринимаем и понимаем?

Где хранится память: в самой клетке или в магнитном поле нервной клетки?

Науку взаимоотношений, психологии трудно применить в жизни. Всё на уровне сознания, подсознания и ещё чего-то, нам неведомого и, пока, недоступного.

Звёзды в небе, разум в теле. Подсознание в душе.

Подсознание Сен Ю было просветлённым и настороженным. Он ничего не знал. Ван и Хан Хуа сказали ему, что ожидается нападение на Дэна: надо охранять экс-премьер министра. С монахом было пятеро молодых ребят монахов. Хотя двадцать, двадцать два года, уже достаточно взрослые граждане. Но, кто нападёт? Сколько нападёт? Откуда нападут? В Тибете. В прошлом году было проще. Все были вместе и все были с оружием. Сейчас об обстановке никто толком ничего сказать не мог. Хан Хуа сказал, что всё объяснит Рус. Рус был в Кантоне с Мином. Сен Ю дали пистолет, но сказали, применять в крайнем случае, по обстановке. Это самое неопределённое — по обстановке. Лучше, когда скажут — не применяй: но ты в трудную минуту применил. Значит, обстановка была соответствующей. Есть что сказать. А так… Всегда крайний.

Сен сидел рядом с нарами Дэна. Его ребята находились по углам самого барака. Была ранняя ночь. Все ссыльные спали или перешептывались тихо друг с другом. Премьера, Сен, по своей боевой осторожности и осмотрительности, перевёл в дальнюю подсобку барака со всеми удобствами, но где ещё, ко всему прочему, строго рядами стояли лопаты, тяпки, веники и прочие современные для позапрошлого века сельхозорудия страны.

Сен насторожено дремал, но подозрительный шум с глухими звуками соударяющихся тупых предметов у ворот главного входа услышал сразу. Там, что-то падало, скрипело, слышались вскрики сквозь ночную немоту воздуха. Следом послышался приглушенный топот многих ног на территории поселения. Сен с ребятами, чтобы не выдавать себя, отошли в дальний угол помещения. И когда какие-то тени с горящими факелами вбежали в тёмное помещение и начали приближаться, уже через секунду монахи начали метать металлические звёздочки в мелькающие фигуры. Послышались и всхлипы, и матерщина, и истеричные предсмертные вопли. Начали вскакивать и жильцы барака. На входе образовывалась свалка и неразбериха в темноте. Монахи перестали метать звёздочки, выжидали. Постояльцы при сполохах света и теней искали и бежали к выходу, кричали, сталкивались с атакующими, падали, крутились по полу. Но по звуку свистящих, и глухих тяжёлых ударов ясно было, что атакующие применяли сабли, трубы и металлические прутья. Как там они махались в темноте, как узнавали своих? Непонятно. Но боевая, кровавая свалка продолжалась. Политически воспитуемые ссыльные, как могли, сопротивлялись. И тапками кидались и подушками, ложками, вениками, но падали под скорыми, невидимыми ударами холодного оружия. Было массовое избиение. Треск костей едко въедался в ночной слух. В такой мелькающей темноте и свалочной тесноте Сен с монахами не мог быстро помочь людям.

Вдруг, в темноте ночи, появилось ещё много, колыхающихся в руках теней, горящих факелов. На входе в барак жутко высветилась приличная куча валявшихся — частью трупами, частью шевелящими и стонущими телами, жертв избиения.

Но у монахов было главное и основное: защита самого и лично только экс-премьера. И они стояли наготове с метательными звёздочками и боевыми шестами в руках. Толпа нападавших, ловко перепрыгивая тела, бросилась внутрь барака. Шесть быстрых, жёстких рук молниеносно начали метать острый, калёный металл в мелькающие тени. Общий шум и крики, вопли раненых увеличились. Но остальные свирепо и настойчиво рвались к дальнему проходу, где были подсобки и находился Дэн. Человек тридцать упали, скорчившись, под жалящими остриями метательных орудий. Но на входе появлялись новые оскалившиеся, гротескные лица и с боевым криком резво вбегали внутрь барака, оглядывались и бежали, крутя резко в руках сабли, железные пруты, шесты, на плохо различимых в темноте монахов. В бой вступили шесты бойцов. Стальные шесты c остро заточенными концами. Сначала монахи встретили приблизившихся боевиков быстрыми, штыковыми ударами в грудь. Бандиты не видели пруты в руках бойцов и первые их члены с отчаянным, кровавым хрипом падали на землю от прокалывающих и ломающих кости, ударов в грудь. Кости трещали, как сухие доски, раздавался долгий рваный хрип выхода воздуха из пробитых лёгких; и, смертью обречённый, верный триадец большой семьи, неохотно валился на спину. Следом Сен так быстро закрутил перед собой свой устрашающий прут, что четыре головы скоро треснули под мощными ударами мастера. Драка пошла уже по всей обширной площади длинного барака. Лёгкие нары, собранные из тонких стволов бамбука, живописно летали по воздуху с тряпками на них, придавая общему виду полутёмного помещения полный хаос фантастической адовой преисподни. Всё одновременно трещало, ломалось, пищало, ныло, кричало и стонало. Раненых не различали на полу, да и некогда было. Монахи организовано и стройно ломали живую силу нападающих. Они атаковали и отжимали бандитов к выходу. Теперь уже массово кривлялись от боли и скулили жалобно, атакующие бойцы Триады. И хоть действующие боевики ещё ловко сопротивлялись, но мастерство, опыт и мощность ударов Сен Ю и его помощников была гораздо выше.

Скоро те, не очень многие, кто сумел и успел, выскочили в темноту двора. Монахи остались в помещении, не появляясь под освещение многочисленных факелов.

С рядом стоящих зданий начали сбегаться другие боевики Триады, где они также били и убивали всех подряд. В барак с монахами полетели горящие факелы. И хотя Сен Ю с монахами выкинули десяток факелов обратно в толпу, ясно было, что сотню человек они не перекидают. И, пока еще не взялся огонь за стены и рухлядь барака, побежали в комнату экс-премьера. Он сидел на кровати, поджав колени под себя, и насторожено прислушивался к истеричным крикам, хлопающимся и трескающимся шумам извне. Непредставимому ужасному кошмару.

— Дэн, — тихо сказал Сен, — будем уходить в темноту. Вы с Мо уйдёте к ограде, там готова яма с крышкой, там спрячетесь. Мы здесь останемся. Скоро должен подойти Рус с ребятами. Идите.

Монахи приподняли бамбуковую стенку подсобки, и Дэн с Мо уползли в мерцающую, бездонную, пугающую темноту неизвестности.

В барак, растаскивая, раскидывая трупы и увеченных в стороны, осторожно лезли боевики с факелами. Огонь начал охватывать всякие тряпки, бамбуковые нары, становилось светло в помещении, но дымно. Обождав ещё немного, пока не набралось больше боевиков, Сен с монахами резко выскочили из темноты и сначала осыпали жалящими звёздочками врага и потом начали яростно прутами крушить шалеющих от брызгающей крови и своих воплей членов Триады. Опять продолжилась страшно весёлая, щекочущая напряженную душу бойца, вакханалия боя. Сен крутил стальным прутом как циркач на арене деревянным шестом. Молодые монахи, по сторонам от старшего, также упорно ломали головы и плечи неосторожным и самоуверенным от большой численности боевикам. Они продолжили настойчиво атаковать, перепрыгивая огонь и тела, нанося удары по уязвлённым в своей непогрешимости и непобедимости врагам: вытеснили отступавших во двор. Но там, уже стояла ещё готовая к бою толпа численностью около двухсот человек. Боевики дружно стали кидать все свои горящие факелы в монахов. Осажденные отпрыгнули внутрь барака. И теперь они уже убежали в подсобку и там, приподняв кусок стены, нырнули в пустоту темноты. Огонь в бараке закрывал для атакующих путь преследования. Раненые ссыльные и увеченные боевики со стонами выползали наружу. Уцелевшие члены банды выискивали своих и вытаскивали их на воздух.

В толпе появился злющий, презлющий босс Ши: в одной руке пистолет в другой короткая сабля, его тренеры и помощники.

— Где главный старик? — Орал он, бегая от нар к нарам.

— Вот, растаскиваем тела, шеф, смотрим, ищем.

Банда постаралась из горящего помещения вытянуть всех и в свете огня осмотрели каждого. Дэна не было.

— Олухи! — Заорал Ши. — С кем вы дрались! Главное старика было найти и убить. Все живо внутрь: обшарить углы и подсобки, может он ещё там, где-то лежит, прячется.

— Там эти, ужасные и страшные роботы, зомби, которые всё ещё орудуют длинными железными прутами. Злые больно. Вон сколько наших побили, покалечили.

— А вы чем махаете?! Карандашами, что ли?! Вперёд. Там столько огня, как ты там спрячешься? Они, видно, выскочили с другой стороны. Окружить здание, убивать всех!

Для пущей убедительности Ши несколько раз выстрелил вверх.

Загорелись и другие бараки. На территории ссыльных стало светло как днём.

Сами монахи залегли у ограды в пятидесяти метрах от огня. Сполохи огня увеличивались и было ясно, что скоро и они будут видны. Боевики бегали вокруг барака, били ногами в стены, всматривались в щели в стене и на земле.

Сен перерезал проволоку, монахи помогли Дэну проползти под проволокой, и все они сами следом быстренько убрались с территории ссыльного лагеря.

Но, почти двести боевиков, под энергичными криками и тычками босса, через несколько минут обнаружили лаз в проволоке и, по слабо угадываемым в темноте следам, чуть ли не согнувшись до самой земли, ощупывая траву, бросились за беглецами. Но не так-то просто спешить в темноте. Многие спотыкались о кочки, проваливались в ямки и канавки. Сзади остались горящие бараки ссыльных, мудрым государством перевоспитуемые. Но теперь, впереди банды уже осторожно бежали несколько человек с автоматами Калашникова наготове.

Монахи, сменяя друг друга, несли Дэна на руках, шли полем в сторону города. Сен шёл сзади с единственным пистолетом и уже слышал приглушенные, гортанные голоса и шаркающийся о траву топот сотни ног идущих сзади. Там, у них, снова появилось несколько десятков факелов.

В это время Рус с монахами, шёл по просёлочной дороге, сравнительно быстро в сторону ссыльного лагеря. Телефон молчал, внешне всё было тихо и спокойно. И когда в темноте, в километрах в пяти от себя, увидели растущие языки огней, где должны стоять бараки ссыльных, предчувствуя что-то опасное, они быстро побежали к огням. Минут двадцать им понадобилось, чтобы подбежать к полыхающим огням и на месте оценить обстановку. Кучи трупов и стонущих раненых. Пахло даже обгорелым мясом. Бараки уже обуглились, рассыпались, головешки все попадали на землю. Быстро обойдя тела и осмотрев всё вокруг углей, ясно было, что монахи с Сен Ю успели исчезнуть, а значит с ними обязательно должен быть и Дэн. Мин показал Русу, что в стороне от них, далеко в низине, колыхались факела и, прислушавшись, можно было услышать резкие, гортанные команды и крики. Колючий забор во многих местах был завален на землю. Монахи цепью побежали на свет факелов. Быстро не получалось бежать полями, было темно, но ребята тоже нашли несколько недогоревших факелов и взяли их с собой для освещения пути. Двоих Рус оставил, что бы они помогли раненным ссыльным. Скоро, в погоне, в мелькающей темноте, монахи уже разглядели по теням, что бежавших было не просто много, а очень много. Рус остановился, набрал номер генерала Чана. Офицер быстро включился, и монах сразу заговорил.

— Совершено боевое нападение на лагерь. Все бараки сгорели. Много погибших и раненных. Мы преследуем какую-то толпу, с факелами, по полю. Думаем, они преследуют наших ребят с клиентом.

— Понял Рус. Высылаю мгновенно людей к лагерю. А как вам помочь?

— Мы от лагеря полями бежим в сторону города. Где-то в трёх, пяти километрах от окраины.

— Примерно представляю.

— Высылайте вертолёты с прожекторами, и толпу с факелами освещайте, я буду их отстреливать. Хотя на такую толпу не хватит патронов.

— Понял Рус, лечу, мы по ним сами откроем сплошной огонь из пулемётов, чтобы рассеять их по полям и отогнать от вас. Сами будьте без факелов, чтобы мы не стреляли по вам. Главное, найди и спаси клиента, иначе всё рухнет.

— Понимаю. Преследую дальше.

Рус прикинул, если всё будет, как надо, то и машины с солдатами и вертолёты, примерно появятся через десять минут. Он сказал ребятам.

— Значит, бежим следом. Когда догоним, я обойду их стороной и буду уничтожать, отстреливать боевиков с факелами, чтобы они прекратили преследование Сен Ю. Вы стороной догоняйте наших. Скоро появятся вертолёты, будут стрелять по толпе. Боевики будут разбегаться в стороны. Нам важно догнать своих с премьером и исключить соприкосновение банды с Дэном.

Минут пять они ещё бежали следом по рыхлой земле поля, вдруг впереди послышались одиночные выстрелы. Два факела с тенями упали. Потом ещё один. Ясно было, что это стрелял Сен. Следом послышались автоматные очереди.

Автоматы, это было неожиданностью. Чтобы банды юга применяли автоматы Калашникова из Советов, для Руса это впервые. Думалось, что в Китае такое невозможно. Но, скоро плотность огня становилась такой, что можно было предположить, что стреляло не менее десяти стволов. Упавшие факелы снова поднимались другими, двигались дальше, колыхались в темноте. Отчего сама ночь вокруг казалась ещё темнее, зловещей. Следующий одинокий выстрел, ещё одна тень с факелом упала. Рус, в темноте, угадывая почву поля, оббегал толпу, чтобы выйти на Сена. У Сена не более двадцати патронов. У других нет оружия. Но вся погоня двигалась к городу и приходилось идти параллельно толпе, и стремиться обогнать её. Снова выстрел — ещё одна тень с факелом упала. Автоматные короткие очереди раздавались, почти не прекращаясь. У Руса мощный пистолет и четыре обоймы по восемь патронов, тоже не много. Но, Сен ещё жив. Похоже, сами бандиты не особо умели управляться в темноте с автоматами. Куда они стреляют в темноте? Не видя человека. На звук выстрела? Или видят в темноте огонь из пистолета. Значит, наверняка, Сен должен после каждого выстрела резко отскакивать в сторону и отбегать подальше от места выстрела. Если успеть перестрелять всех с факелами, то это заставит толпу прекратить преследование. Но сами факела от этого не гаснут. Погоня будет продолжаться. Здесь, главное, время. А там и вертолёты прилетят. Но и Сену, чтобы попадать в темноте, нужно находиться не далее пятнадцати метров от боевиков. Это очень близко. Если он окажется в свете факелов, то от многих очередей, может попасть и под шальную пулю. Но, преследующие стали двигаться вперёд медленнее. И только чей-то сиплый, гортанный голос заставлял двигаться вперёд факелы и звук стрельбы одиночного пистолета и автоматных очередей приближаться к окраине города.

Так долго, продолжаться не могло. Рус быстро обогнул опасливо продвигающуюся толпу, приблизился к ней сбоку, и, не спеша, прицельно, всадил всю обойму в видимых, в свете факелов, боевиков. От мощных выстрелов фигуры противников далеко откидывало назад. Все пули нашли своего клиента. Рус быстро отбежал в сторону метров на двадцать. Заменил обойму.

Преследующие стушевались. Но, скоро они автоматы подобрали и теперь в сторону Руса послышались короткие очереди. Сен слышал выстрелы Руса. Это дало ему возможность метров на сто оторваться от боевиков, заменить обойму и залечь в ожидании подхода преследующих. Он в семерых смог попасть, но такую свору одиночными выстрелами было не остановить. Хорошо, что ребята с премьером удалились на значительное расстояние, хотя думать о спасении клиента и выполнении задания было ещё рано. Преследующие наседали. Сен видел приближающиеся факелы и слышал тянущийся шорох травы под их ногами. Скоро затрещали короткие очереди, но он успел одного факелоносца завалить выстрелом.

Сбоку, со стороны Руса, послышалось три резких выстрела, ещё трое боевиков с автоматами, кто молча, кто с горькими, жалобными вскриками повалились на землю. Сен взбодрился, привстал, прицелился, на сколько это можно было в свете горящих факелов, выстрел раз в одного, тот упал, второй раз во второго и тот упал. Пополз в сторону и назад. Следом трещали короткие, прерывистые очереди. Но не так густо, как раньше. Рус, конечно, стрелял много лучше Сена — он умел попадать в людей без факелов, в автоматчиков, угадывая только по теням и правильно направляя пистолет.

Слышались громкие крики понукающих команд: цепи атакующих пошли быстрее, выстрелы чаще. Часть боевиков пошли в сторону Руса. У них не было опыта ночного преследования и Рус, до конца, метко разрядил следующую обойму во врага. Хорошо. Но многочисленные тени, присели, шевелились на фоне факелов и угрожающе ползли на него. Монах легким бегом отбежал метров сорок назад и в сторону города, чтобы не терять из вида Сена.

Вдали послышались четкие в ночи, прерывистые звуки работающих моторов старых вертолётов. Надо было отбегать от преследующих, подальше от огня факелов. Так как можно было попасть под пулемётный огонь с вертолётов. У Сена телефона не было и предупредить его было невозможно. Рус, дугой быстро огибая двигающиеся цепи, побежал в сторону Сена. В темноте его не было видно, и Русу приходилось аккуратно ступать, чтобы случайно не наскочить на монахов и не подвихнуть ноги в ямках.

— Се-ен! — Стараясь перекричать выстрелы, крикнул Рус в темноту — Вертолёты будут стрелять по всем кто рядом с факелами! Уходи диагональю к шоссе косым бегом в сторону города!

Сен услышал мощный голос и слова Руса. Рёв приближающихся вертолётов тоже слышал. Выпустив несколько пуль по факелоносцам — один только упал; пригнувшись, побежал, меняя курс бега, в темноту. За него Рус, прицельно, повалил несколько факельщиков. Быстро побежал в сторону от огня. На вертолётах включились прожектора, и дружно загромыхали зловещие очереди крупнокалиберных пулемётов. По Тибету генерал Чан знал, как правильно и эффективно надо их использовать. На каждый борт посадил по четыре пулемётчика. И сейчас, они согласованно поливали землю в районе двигающихся огней факелов. Это и решило исход преследования и всей погони. Боевики, поняв, что стреляют по тем, кто рядом с огнём, бросили факелы и разбежались в темноте. Понуро, проклиная всех и вся, по полю брёл в сторону города и влиятельный босс Триады, достопочтенный товарищ Ши. Он несколько раз со злостью выстрелил в сторону вертолётов, плюнул в них, переругал всеми своими богами и наслал на их головы всевозможные небесные кары. Так им, негодяям, думал облегчённо он — значит, это армия. Этих козлов, эмиссаров спрошу, откуда армия на пути выполнения его задания? На кого они послали его ребят? Это что? Подстава? Сколько осталось от его бригады? Было более трёхсот. Дай бог, если двести осталось. Он, ведь почти всех повёл на выполнение задания. Ну и ладно. Деньги он отработал честно. Завтра встреча со столичными эмиссарами. Поговорим.

Рус, в стороне присевши, смотрел, как пулемёты вспахивали летнюю землю южного Китая. Все факелы валялись на земле, и теней никаких рядом не наблюдалось.

Монах лёгким бегом, побежал в сторону города, надеясь догнать основную группу с Дэном. Огни города приближались, и можно было угадывать на фоне далёкого света очертания кустов, деревьев, одиноких домиков. Скоро он начал различать впереди осторожно двигающуюся тень: вроде, кроме Сена, никого не должно быть впереди. Рус голосом птицы заклёцал, в ответ тоже: ясно — Сен. Рус спокойно кликнул монаха:

— Сен! Ты!

— Я, Рус.

Скоро они обнялись.

— Я уже боялся за вас. Как Дэн?

— С малышами где-то на километр впереди от нас.

— Хорошо. Сейчас позвоним генералу американцу.

Сэр Маккинрой, как всегда, почти мгновенно включался.

— Слушаю Рус.

— Сэр, банда Ши осуществила нападение на лагерь на два дня раньше расчётного времени, во время организованных соревнований по боевому кунг-фу в Кантоне. Мы там планировали немного поредить пыл банды, но, видно, злость и истерика подвигла главаря на немедленное выступление. Пока мы возвращались за город, вся банда в полном составе, а это более двухсот человек, напала на лагерь. Сен Ю с молодыми удачно отбили нападение и унесли клиента в безопасное место. Подробности при личной встрече.

— Спасибо Рус. Молодец. Успокоил. Где наш Чан?

— Расстреливает с вертолётов остатки банды.

— В темноте?

— У них имеются прожектора.

— Да, круто там у вас. Потери есть?

— Вроде пока нет. С соревнований только один легко травмированный.

— Это хорошо. Звоню Чану, спрошу, что он на этот счёт думает. Спасибо Рус, отключаемся.

— Есть, сэр.

Обратился к Сену.

— Будем догонять наших. Стрельба утихла, значит, они пойдут медленнее. Главное, Дэн. Эти негодяи могут обойти поле и встретить перед городом. Патронов мало.

— Могут. — Согласился Сен. — И патронов мало. Но, вертолёты, думаю, разогнали их.

Они быстрым шагом пошли следом напрямик; только чутьём угадывая, каким курсом идти. Скоро Сен щёлкнул пальцами.

— Рус, сзади кто-то идёт.

Рус присел, дотронулся ладонью до земли.

— Скорее всего, Мин с ребятами.

Они немного обождали, потом Рус присвистнул. Следом послышался такой же свист. Рус фонариком посветил вверх. Сену сказал:

— Это Мин.

Прошли секунды и громкий шорох травы предупредил, что приближается не один человек.

— Мин. — негромко позвал Рус.

— Я, Рус.

Теперь они, уже, всей толпой быстро пошли к городу. Мин, как обычно, в своей манере не молчал, на ходу говорил: — Красота. Вертолёты как дали трассирующими, что Триада мгновенно покидала факелы и по сторонам. Несколько чайников и на нас бежали. Мы их нунчаками заземлили. Красиво. Раньше такого не видел. Год бы смотрел.

— А в Тибете? — напомнил Рус.

— Там мы были участниками, некогда было любоваться, а здесь, со стороны — лепота. Праздник фейверков. Будто в космическом пространстве. Ливень сверкающих звёзд и разлетающихся по ночному небу сотен комет. Балдёжно. Пусть бы ещё постреляли.

Они уже были близко от города и на фоне близких огней заметили группу людей.

— Сен, свистни ребятам. — поторопил Рус.

Монах свистнул какой-то птичкой: в ответ так же.

— Наши отроки. — Бодро сказал Сен.

Скоро догнали группу. Дэн сидел на траве. С благодарностью смотрел на монахов.

— Удивляюсь я вам. Как у вас всё получается. Так бы в политике. А там, только одни карьеристы и сволочи, предатели и проходимцы.

— Зато весело, товарищ Дэн, — весело поддержал разговор, сама непосредственность, неугомонный Мин.

— Да уж, так весело, что приходится прятаться и удирать.

— Романтика, — прикалывался Мин.

— От этой романтики и в ушах шумит, и внутри свербит, и на сердце тяжело.

Рус показал Мину, чтобы он не доставал больного премьера.

— Вам легче? — спросил Рус Дэна.

— Рус, я удивляюсь, но мне, почему-то с вами, монахами, всегда легче.

Мин показал другу, что он оказался прав. Рус кивком согласился и так, чтобы Дэн не слышал, проговорил:

— Мы должны беречь товарища премьера. Он тебе верит Мин. А это главное.

— Мы не разочаруем его.

Зазвонил телефон. Рус быстро включился.

— Рус, двигайся со своим народом к дороге, там буду я с тремя легковыми машинами и двумя грузовиками. Нам надо быстро менять дислокацию.

— Понял, товарищ начальник. — Как-то по-китайски и по-военному, шутливо ответил Рус. — Нам где-то с километр идти.

— Ждём вас, товарищ военный. — Также шутливо сказал Чан.

Напряжение спало. Теперь можно было шутить. Монахи быстро из своих боевых шестов соорудили носилки и понесли скорым шагом Дэна к дороге. Каждые пятьдесят метров менялись пары. Через пять минут они уже видели огни машин. А ещё через десять вышли к дороге.

Чан Русу с досадой невыполненного долга говорил: — С чего этот козёл, главарь Ши так взбесился? Они сами планировали через два дня нападать, а тут такая несуразица.

— Может разбитые головы его спортсменов так напрягли его?

— Может. Но он очень быстро перестроился. Сволочь. Хорошо, что ты предусмотрительно оставил опытного Сен Ю.

Шеф мне голову бы открутил.

— Теперь нам крутить мадам Мао.

— Да. Но я придумаю, как скрыть участие армии и спецотрядов. Премьера везём в другой лагерь ссыльных. Рус надо ликвидировать одного майора из отдела местной Безопасности. У тебя есть ребята.

— Есть. Двух хватит?

— Главное, чтобы смышленые были.

— Мне стоит идти.

— Нет, нет. Будь с Дэном, это самое главное.

— Тогда Мин и Ён.

— Значит, Рус, вы с майором на грузовиках в новый лагерь, и я с твоими ребятами в свою сторону на автомобилях. Расходимся.

— Есть, товарищ начальника.

— Всё, пока. Звони своему генералу. Мы поехали.

Рус набрал номер. Сэр Маккинрой торопливо выдохнул в трубку.

— Как дела Рус.

— Пока, всё хорошо, сэр. Клиент в порядке.

— Это главное. Как вы сами?

— Потерь нет, сэр.

— Прекрасно. Сколько боевиков нападало?

— Трудно в темноте определить, но только в сгоревшем лагере около пятидесяти было убито и ранено. И в поле человек двадцать. Но меньше их не становилось. Почти все ссыльные погибли. Человек двадцать раненых.

— Серьёзно. Вот, что значит борьба за власть: никаких границ, сдерживающих факторов. Бей, стреляй, вали людей.

Как Чан себя чувствует?

— В рабочем порядке. Сказал, сам все следы происшествия спрячет.

— Но заказчики поймут, кто им мешает.

— Те, кто сможет это сказать, уйдут в небытие.

— Все?

— Столько, сколько решит Чан.

— Хорошо, Рус, выполняйте своё, я поговорю с Чаном. Надо спрятать своё присутствие.

— Всё ясно, сэр.

— Отключаемся.

Глава двенадцатая

Дорогой товарищ Ши, в благородном бешенстве

В своей благородной и, по сути, праведной злобе, дорогой и во всём бескорыстный, всеми любимый и почитаемый, любимый товарищ Ши, так поносил всё вокруг себя, что даже, неожиданно для себя, долго и прерывисто заикался.

— Ва-ам не не каже-ется, до-орогие то-товарищи из столицы, что нас гру-убо по-одставили?

— Более чем, уважаемый Ши. Если, конечно, всё, что вы рассказали, правда.

— А вы съездите, сегодня же, к поселенскому лагерю, посмотрите на угли и на трупы. У меня больше пятидесяти человек погибло и около тридцати с лишним раненных. Откуда оружие у ссыльных? Огнестрельное. Патроны пистолетные, пулемётные. Кто в здании спорта убил моих трёх командиров? Откуда военные вертолёты в ночи над огромным полем? Кто ответит?

Эмиссары переглянулись.

— Вертолёты? А кто вообще мог знать, что вы готовите нападение на ссыльного?

— Сам никак не пойму. Может мои тренера перед смертью раскололись?

— Скорее всего. Старик не найден?

— Нет. Ни обожжённого трупа, ни слабого запаха.

— А кто, эти, которые дрались с вами и стреляли?

— Никак не пойму. На соревнованиях выступили какие-то подозрительные типы. Тренера сказали, что по технике похожи на тибетцев.

— А кто их привёл?

— Надо протоколы соревнований посмотреть. Опять же не знаем, кто конкретно. Кто из какой школы. Мы же это не отслеживали. Но спортсмены были как-то подозрительно очень хитры и непозволительно для соревнований, очень распущенные и наглые.

— Мы тоже заметили, что некоторые спортсмены бились не как все. Как будто из других стран — Японии, Таиланда, Африки, Америки. Как их нам найти?

— Сейчас, даже и не знаю. Надо все эти шесть школ проверять по полной. Или подослать своих молодых. Чтобы они там по полгода тренировались. Как новички. Может чего узнают.

— Правильно. Но у нас времени нет. Всё надо за считанные дни делать.

— Как?

— Не знаем, но старика необходимо любым путём уничтожить.

— Как его теперь найти?

— Надо думать.

— А если через местные Отделы Безопасности?

— Есть кто там у вас?

— Есть у меня один неплохой кадровый офицер. Надо с ним поговорить. Всё же вертолёты от глаз властей и свидетелей не спрячешь.

— Вот, вот, товарищ Ши, правильно. Есть резонные концы. Давайте не будем тужиться по потерям. Их ещё будет много. Страну нашу вы знаете не плохо — или в тюрьме, или на работе, службе, мало ли где. Везде люди гибнут. Хороните завтра своих людей, встречайтесь с офицером ближе к вечеру, после ужина встретимся.

— Хо-орошо.

— Удачи вам в дальнейшем.

Сэр Маккинрой некоторое время безразлично смотрел перед собой: ситуация операции «Прикрытие» в любой момент могла выйти из-под контроля и все большие, рискованные приготовления, связанные с включением влиятельных и властных лиц в дело, могли окончиться отрубанием многих голов на месте ареста. Мадам не будет чесать свою седую голову в долгом, сомнительном раздумье. Она будет действовать быстро и без всякой политической снисходительности. Внутренне напряжение едко росло, внешние силы тёмным туманом неизвестности окутывали пространство вокруг американца. Он быстро набрал номер генерала Чана. Тот сразу ответил:

— Сэр, я на месте, я слушаю.

— Чан, я, уже, в курсе общей картины вашего последнего напряжённого часа. Я поздравляю вас с удачным решением основной задачи.

— Спасибо, сэр. Но основную и главную роль в этой оперативной молниеносной операции сыграли Рус и монах Сен Ю со своей счастливой группой.

— Уважаемый Чан, сейчас меня интересует, сможете ли вы на сегодня закрыть все проблемные моменты, чтобы противник не обнаружил вас и прочих участников действа?

— Сейчас мы анализируем и прорабатываем эти моменты в сторону их положительного разрешения. Если мы сможем решить с монахами один серьёзный момент, аналогичный бразильскому: вы помните этот момент, то далее, я думаю, всё будет не плохо. Во всяком на целый ближайший месяц. Документы мы переделаем. Сейчас, во время общей неразберихи и ожидания чуда — это не проблема.

— Когда думаете в столицу наведаться?

— Ближайшую неделю не смогу. Необходимо моего шефа поставить в известность. Я ему отчитаюсь, но хорошо было бы, чтобы и вы настроили его на положительную реакцию.

— Я, конечно, постараюсь. Мы попробуем проследить реакцию Мадам на неудачу. Чан, мы можем быть уверены, что на ближайшее время клиент в безопасности.

— Да, раньше, чем через месяц, они нового ничего не придумают. Сэр, нам понадобятся некоторые средства, чтобы обленить главных начальников.

— Это не проблема. Через Руса скажите сколько, он вам принесёт.

— Тогда, нам будет ещё проще обеспечить безопасность Клиента.

— Прекрасно, Чан. Удачи вам, отключаемся.

— До свидания, сэр.

Глава тринадцатая

Мадам Мао в истерике

Красные, вспотевшие щёки подло проступали сквозь дорогие французские белила. Но голос был ещё раздосадованей и злее.

— Сволочи! Все сволочи. Предатели. Весь бандитский Юг против нас. Да, и не только бандитский. Все в оппозиции к власти и нам лично. Пересажать всех надо. Всех в горы, в Тибет, в холода.

— Китайский Юг, уважаемая Мадам — это всегда бандиты. Сплошные, натуральные, бесчестные бандиты. Сплошная, устоявшаяся, укоренившаяся в местность и в местную власть мафия, триады. Там все местные. Хитрые сволочи. Они будут служить и работать одновременно на всех, А когда определится в центре властный господин, то они сразу тогда будут против остальных всех. Холуи. Подонки. Мерзавцы. Их не угадаешь.

— Ликвидировать всех этих холуёв и подонков.

— Триады — это считай, почти пол народа. Товарищ Ши очень старался. У него около сотни человек потеряно в этой кровавой операции. Пятеро командиров. Это большие, тяжёлые потери.

— И толку от этих слёзных потерь, если сам старик не ликвидирован. Смысл в войне, если цели не достигнуты. Гитлер войну сделал — сам подох. Японцы. Ну их к чёрту: забудем про них. Что нам надо, чтобы докончить ликвидацию?

— Мы не знаем, кто нам из влиятельных лиц мешает, кто у нас на пути стоит?

— Вы сказали, что были какие-то неизвестные солдаты с оружием, откуда-то появились вертолёты с пулемётами. А вертолёты только армия имеет.

— Да, но при беглой проверке вертолётного парка, опросе ответственных лиц, всё оказалось на месте. Может там другая, гонконгская авторитетная триада за старика выступила? Может он тоже кого подкупил?

— А где деньги взял?

— Гонконг рядом.

— Ну да, позвонил кому-то и взял. Это из серии анекдотов про дурачков для глупого народа. Кто-то на нашем уровне против нас действует, но кто?

— Все министры и партийные товарищи под наблюдением: ведут себя тихо и мирно. Премьер Хуа Гофэн нам не доступен, но он на виду. Министр обороны тоже. Трудно даже предположить — кто может осмелиться.

— А племянник Председателя?

— Не знаем. Его вообще нигде и ни с кем не видно.

— Что за тени, что за призраки у нас по стране бродят? Кто ещё у нас, в ближайшее время из теневых монстров появится? Что за страна? Лето в разгаре, а мы ни на шаг, ни на йоту к власти не продвинулись. Друг Яо, почему у нас не имеется никаких планов, свежих наработок?

— Потому что врагов не видно. Все хором притихли, молчат в носок. Некого атаковать. Как? Против кого придумать?

— Ладно. Прошли. А где сейчас находится этот старик Дэн?

— По документам, в другом ссыльном лагере. Километров двадцать, тридцать в стороне от прежнего места.

— По каким документам?

— Мы пробовали провести расследование по факту пожара в лагере ссыльных.

— И что?

В нетерпении торопила мадам.

— Там, где были бараки ссыльных, по документам оказались склады с каким-то сеном, соломой и ещё чёрт с чем. Угли свежие, дымящие нам показали. Вот только мясом здорово попахивало. Так эти олухи нам наговорили, что это коты, собаки и вполне, может быть, могли быть и бомжи.

— Вас разыграли, как на сцене.

— А что, нам там экспертизу дадут проводить? Отделы Общественной Безопасности в такой степени независимо себя ведут, что непонятно, как это ещё Китай не развалился на кучу мандаринчиков Общественной Безопасности.

— Молодец, шутить можешь. Работал бы так. Скоро мы, таким образом, лучше изучим свою страну.

— Все они при Хуа Гофене, потому так и ведут себя.

Мадам встала, топнула рисовано ножкой:

— Надо идти к мужу. Надо что-то предпринимать. Премьер играет лично против меня.

Присутствующие согласно кивнули головами и поклонились.

— Неужели я его не остановлю?

— Только Председатель решит.

— Пойду к нему. Идите работайте. Ждите моих указаний.

И Мадам пошла прихорашиваться.

— Как ты себя чувствуешь? Что говорят врачи?

Мао выглядел и похудевшим, и пожелтевшим. Вечно, что-то шарил дряблыми руками под одеялом. Но голос был ещё достаточно стойким.

— Не верю я этим врачам: ни своим, ни чужим.

— Правильно. Никому нельзя верить.

— Не говори лишнего. Что тебя, такую возбуждённую, привело ко мне?

— Мне думается, даже я больше уверена, на уровне южных отделов Общественной Безопасности, готовится оппозиция Центру.

— А ты думала, что чем дальше от центра, тем больше любви и холуйства. Ты же знаешь сама, что тех, кто не знает истории, зовут невеждами. И ты такая: ни истории не знаешь, ни просто, хотя бы классической литературы. Наш китайский Юг всегда был таким. Его не надо трогать, пока он не шумит. Играет в свои кости и карты и пусть играет. Юг и против Японии не воевал, и в революции вяло себя вёл.

— Так там же старик Дэн соберёт вокруг себя преступников и будет снова рваться к власти.

Мао молчал. Закрыв глаза, довольно тяжело посапывал.

— Что мне тебе сказать, крутая леди. Я как-то всё более и более отдаляюсь от земли, страны, людей. Почитай про английского премьер-министра Тэтчер. Её звали — железная, может, что найдёшь для себя.

Мадам закусила губы. Она видела, сердцем чувствовала, что Председатель слабел. Весной он играл больного. Пришло лето, стал настоящим больным. А Время уходило. Время таяло. Что ей-то делать? Её никто не пожалеет. Да и забудут быстро. Не просто забудут быстро, забудут и рады будут. Каждая женщина знает, как её провожают. Говорить не надо. Злоба на весь мир. Боль на всю душу. Забвение в своих собственных мыслях. Что может быть страшнее и грустнее для амбициозной женщины — женщины, которая хотела править. Нет, она ещё будет воевать. Её запомнят. Забвение её не тронет. Она политик. Она общественный деятель. Она боец. Держитесь. Она не даст себя бить. Не даст.

Мао очнулся.

— Что-то я стал чувствовать тебя нутром. Я слышу все твои мысли. Вижу твою злость. Ощущаю твою боль. Странно. Я не верил ни в кого, а тут, вроде как, перерождаюсь. Что это?

Мадам встрепенулась.

— Слушай, дорогой, к тебе приблизился бог. Ты будешь долго жить. А на том свете ты будешь видным святым.

Мао грустно смотрел на свою развеселившуюся супругу.

— Не шуми. Долго жить я уже не буду. Потому что чувствую приближение другого света. А на том свете — знать бы, что там на том свете.

Он закашлялся. Опять стал шарить руками под одеялом.

— Холодновато становится. Скажи врачам, чтобы второе одеяло принесли.

Мадам сама быстро сбегала, принесла мягкий плед.

— Я знаю, я верю, что так и будет.

— Не опускайся до уровня сиделки. Я ещё при уме. Я подумал — прикажу главному телохранителю и премьеру, чтобы они помогли тебе.

Мадам обняла мужа.

— Теперь ступай. Будь мудрой, не торопись никогда. Ты ещё достаточно молодая. У тебя всё впереди.

Глава четырнадцатая

Генерал Чу, Генерал МакКинрой

Генерал Чу, кисло шевеля губами, усиленно думал. Он знал, что может оказаться меж двух или трёх уничтожающих огней: такова суть службы в отделах Общественной Безопасности. Как и любой разведки, контрразведки. Приходится и хитрить, и выжидать. Но не между же самыми сильными и влиятельными фигурами сегодняшнего Китая. Все три фигуры — и Дружок Председатель Мао, и его непредсказуемая змеиная супруга мадам Цзян, и его непосредственный начальник, премьер Хуа Гофэн, любой из них мог уничтожить генерала, как лишнего человека в игре за власть. Понятно, что он нужен каждому, но именно в той степени, чтобы не оказался противником или, что хуже, непосредственным врагом, игроком за власть другого.

Генерал вспомнил про телефон американца. Включил.

— Господин эксперт, как бы нам встретиться?

— Когда вам удобнее, товарищ генерал?

— После восьми вечера. Я побуду сегодня у Председателя и потом позвоню вам.

— Буду ждать, товарищ генерал.

Тревожный вечер не заставил долго себя ждать.

Тихое, пустое кафе. Люди контрразведки по периметру зала. В уютном углу, за низким столиком, генерал Чу и сэр МакКинрой. На столике водочка, маотай, в очень маленьких глиняных рюмочках.

— Уважаемый сэр, — генерал говорил очень медленно, — И Мао, и Хуа Гофэн, и Мадам, и, даже, главный телохранитель: все они сошлись на том и согласились с тем, что Дэна надо убирать. Сейчас для них висит оперативная непонятка по происшедшему в ссыльном лагере. Но главное, реальное сопротивление власти. Это их крепко удручает и злит. Кто поддерживает извне Дэна? Мне приказали следственную группу туда послать и всё досконально исследовать. Но это мои люди. Здесь у нас всё готово для общей отписки. Скажи своим монахам, пусть для общей картины и неразберихи пару или несколько старых зданий подпалят. Чан покажет, какие. А вот как с конкретным заказом наших партийных главарей по ликвидации премьера, что здесь правильное к месту придумать?

— Подумаем. Сколько у нас времени?

— Неделю я потяну со следствием.

— А как сам председатель?

— Начал заметно слабеть. На глазах.

— Значит, монахи сумели определить срок.

— Молодцы. Наши врачи так бы умели.

— Операцию какую будут делать?

— Делают. И химию, и режут что-то. Но, рак он и в Африке рак.

— Срок сентябрь. Сейчас начало августа. Время, время. Как вы думаете, уважаемый Чу, после Мао, мадам успокоится?

— Такие стервы не успокаиваются. Они просто любят политическими интригами жить. И хотят, чтобы весь народ так жил — их животрепещущимися интересами о самом благе народа. Артистка. Трагические многоактовые спектакли любит. Короче, по психике она самоедка. Есть такие рисковые бабы. Эта из этих. Теперь хочет всенародный спектакль прилюдно разыграть. А она в главной исторической роли Жанны Д'Арк с красным флагом и драконом жёлтым на нём, и китайским мечом в руках по спасению родной многострадальной страны из глубокой политической и экономической ямы. Из психологической ямы, наконец. И где её Мао только откопал?

Генерал бесшумно засмеялся.

— Чего-то мне думается, что она всё прошлое Председателя перевернёт на свою тёплую и светлую сторону. И весь мир будет дружно аплодировать её умению уживаться со всеми.

МакКинрой согласно кивнул головой.

— Это ещё хорошая черта для политика. Но вообще-то, половина истории на этом стоит. А народу нравится, когда главари друг другу головы крутят.

— Не всё ж самому народу-то страдать.

— Так может её в какой-нибудь интриганский, долгий, многоактовый спектакль и втянуть?

— В какой?

— Подумаем. Придумаем.

— Время.

— Она уже не успеет глупости сделать. Той силы, авторитета, влиятельности у неё ещё нет, чтобы в короткое время, что-то подлое, антинародное совершить.

— Не прогадать бы. Уважаемый сэр Маккинрой, а вы смогли бы ещё пару таких телефонов подарить.

— Сможем. А вот, генерал, как русские резиденты себя ведут?

— Вы знаете, на удивление, спокойно. Дроздов в посольстве просиживается. К нему из Пакистана резидента Хамукова Алигсага прислали. Так тот, что-то всё время в кабаках пропадает, пьёт изрядно, к бабам пристаёт. Всё толстух выискивает.

— Встречается там с кем?

— Встречается со всяким неизвестным сбродом. Но разговоры на уровне кухонных сплетен.

— Может для отвода глаз?

— Всё равно следим.

— Надо что-то интересное, неординарное разыграть с кремлёвской разведкой и Мадам интриганкой. Свести этого пьяницу с нашей Мадам. Тот на близкие связи поведётся. В Кремль отстучит. Информацию подкинем о возможности её шансов возглавить страну. О том, что при определённой помощи финансовой, международной, политической поддержке она вполне сможет прийти легальным путём к власти. Отследим. Начнётся интересная игра. Дроздов осторожен. А этот, молодой, более авантюрного склада. Понтовый. Пакистан водкой завалил. Пусть теперь Китай водкой заливает.

— Столько водки во всей России не хватит.

Генерал, снова беззвучно засмеялся.

— Советам не потянуть, обанкротятся.

— Если весь народ в Китае сам возьмётся самогон гонять, то и Советы не понадобятся.

— В горах-то варят и подсказки не требуется.

— Хорошо, генерал, пусть ваши люди прощупают слабые места кремлёвского резидента, и мы тогда организуем им полезную для народа и истории встречу.

— Обязательно сделаем. Надо её грамотно подставить. И подставить по полной. Работа на иностранные службы. Статья тянет на расстрел.

— Ну, мы так, генерал, по-зверски, не будем: тюрьмы ей хватит. Главное, чтобы она, как конкурент на власть исчезла и всё.

— Можно и так.

— Ну, что? Основное решили. Разрешите откланяться.

— Удачи вам.

Сэр уехал. Генерал набрал Чана.

— Ну, милейший и хитрейший, как у тебя там?

— Товарищ генерал, пока всё согласно ранее предписанным планам.

— От меня приедет к вам в провинцию партийная следственная проверка, бумажки приготовь. У тебя там всё в порядке?

— В принципе всё на мази. Одного клиента сплавим на небо и всё будет оперативный хоккей.

— Сколько тебе времени надо?

— Сегодня должны сделать.

— Хорошо. Будьте осторожны. Больше нет вопросов?

— Пока нет, товарищ генерал.

— Хорошо. Оперативной удачи тебе. Отлключайся.

— Есть.

Но, расторопному и думающему генералу Чану было не так всё просто и легко, как, может быть, думалось его мудрому шефу. Местного наглого, опасного майора надо было убирать и убирать немедленно. Стрелять нельзя. Отравить? Как? При генерале сейчас монах Мин и его товарищ. Мин молодец, прикладной малый. И шутить умеет, и дерзить может, и чайника глупого сыграть. Может спровоцировать ревность между майором и монахом по отношению к его сотруднице, на которую Мин глаз положил? Вполне нормально. Естественно. Он позвонил Мину. Встретились. Договорились — в том же кафе, где они несколькими днями раньше встречались, генерал привезёт майора для отдыха и секретных переговоров за чашкой чая. Мин появится с дамой. Танцы, шманцы, ревность, конфликт и всё должно закончиться случайной лёгкой потасовкой, дракой. Но, Мин всё сделал проще и естественней. Он по желтизне лица майора и его глазам определил, что сотрудник Общественной Безопасности сердечник и цирозник. Монах просто вызвал того на улицу, обругал его, хлопнул в ухо, надавил пальцами майору между ребер в области сердца и тот упал, вызванный болью от сердечной недостаточности. И генерал Чан сразу смекнул и быстро переиграл, оперативную операцию. Он сказал местному пареньку позвонить в больницу. Прибывший врач фиксировал сердечную смерть, позвонил в отдел Безопасности. Прибыл местный дежурный лейтенант и, как положено в таких ситуациях, генерал-инспектор из столицы, добрый Чан. По протоколу зафиксирована смерть от сердечной недостаточности, и всё планово ушло в тёмный архив. Удача. Оперативная удача, которая считается одной из самых сложных в данной ситуации. Только в Советах, на Кубе, Ливии такие дела решаются просто и быстро. Но там всё подчиняется одной идее — целесообразности рабовладельцев.

Чан глубоко вздохнул, похлопал Мина по плечу:

— Уважаемый Мин, сейчас мы все вместе имеем право хорошо отдохнуть в ресторане. Нас пятеро, а столик возьмём на семерых. Я вышлю машину, к нам привезут уважаемого Сен Ю и вечного бродягу Руса. Посидим, поговорим. Всё плохое, трудное и опасное, в основном осталось позади. Нам надо постараться предугадать, что там очередного задумают плохие начальники в центре, в Пекине.

А осторожный и опытный, но злой товарищ Ши, ещё долго ожидал майора в своих апартаментах, но тот не появлялся. Босс успокоился. Позже узнал, что его приятель скоропостижно скончался от сердечного приступа. Главарь крупной банды, конечно, не поверил, но… Не его это дело. Он имел большие деньги и не желал также просто и скромно помереть. Как его рисковый приятель. Назначив новых тренеров и командиров в своей банде, сказал им, что бы лишнего не болтали о прошлом, и на время уедет в Макао. Для всех он погиб в недавней резне. Сам же перебрался в Гонконг. Так спокойнее. Надо переждать время. Если майоры такой мощной конторы, как Служба Общественной Безопасности, скоропостижно погибают от неизвестных причин, то в стране очень большой непорядок. Он не майор, ему лучше исчезнуть на время. Гонконг далеко не худшее место на земле. Там всякая валюта в ходу, даже китайские невесомые.

Глава пятнадцатая

Ссыльный экс-премьер Дэн Сяопин

Семидесятидвухлетний экс-премьер Дэн уже чувствовал себя вполне сносно, неплохо, и, делая какие-то записи в свой маленький блокнотик, спрашивал монаха-капитана.

— Рус, что там пишут в Жэньмин Жибао и других центральных газетах?

— О внутренней политике ничего. О внешней, тоже. Сельское хозяйство, животноводство, мясо, надои молока со всех видов животных, вплоть до кроликов. Кое-что по строительству.

Экс-премьер грустно захихикал. — Как всегда, это пустые цифры, но для обывателя и холуя это круто.

Рус продолжал спокойным, нейтральным тоном диктора.

— Сколько риса ожидают, сколько тканей на каждую женщину, сколько металла и тракторов на душу, сколько домов на гектар, кому какие награды, премии, что плохого творится в Штатах, ужасного в Европе и какая там вредная, гадская жизнь. И Советы в тему: там тоже туго, плохо и нехорошо. Изменяют они идее коммунизма, Ленину и светлому будущему. У них это — ревизионизм, оппортунизм, леваки, праваки и так далее.

— Вот, что хотят то и пишут, лишь бы грамотно дурить народ.

— И раньше так же борзо и нагло писали, только с пропагандистскими хитрыми дополнениями, побольше запугивать, обманывать народ. Сейчас, хоть этого нет. О культуре больше пишут, о великой истории и нерушимом монолитном Китае во все века.

Дэн грустно качал головою и говорил:

— Рус, мне уже как-то и не интересна жизнь моя стала, и всё, что её касается. Столько вокруг людей погибло, а я жив. Зачем?

Дэн тихо, почти беззвучно, в кулачок покашлял.

— Неужели судьба решила, что я ещё нужен и народу и стране, и миру. Как вы смогли, сумели меня защитить? Я на сто процентов думал, что ссыльный лагерь — это моё последнее место на земле. В мои годы не страшна смерть. Многое, что хотел сделать, сделал. Но жалко, что не всё. Великая страна, с великой историей прозябает в рабстве. И это ужасно. Это ломит душу и мысли. Пигмеи от жизни правят. Одевают тогу рабовладельцев и путём обмана, лжи, фальшивой пропаганды держат народ в вечном рабстве. А кто умён и понимает это — их просто убивают. И так — века, века, века. Горечь старости в том, что иллюзии исчезают, надежда пропадает; а правда, истина, права жизни так и не находят дорогу к людям. Даже обычная доброта и та, плутает где-то, в далёких, призрачных мечтах нашего светлого детства. Почему так? Государство должно быть не институтом насилия, но институтом согласия различных общественных групп людей для блага самих себя и прогресса общества этих людей. Тогда, это то общество, которое хотят видеть люди. А пока у нас только насаждённое, узаконенное рабовладельцами рабство. Посмотришь, кто различными подлыми путями лезет в правители: и видишь, это столь низкие, глупенькие, но подлые людишки, что странно думается; как они ими становятся? И приходишь к выводу: в основном бог создал людей добрыми и наивными, верящими во всё, что скажут. Но природа делает их зверями. Особенно тем, кто на социальной ступеньке выше тебя. Всех с детства, со школы, с институтов учат быть скромными, не высовываться из строя класса, уважать старших, не показывать свой повышенный интеллектуальный уровень, который всегда выше, чем у ограниченных деток чиновников. Только почему-то это социальное требование не относится к рабовладельцам, чиновникам, холуям всех уровней. У них ни скромности, ни уважения к людям. Они любят только требовать, приказывать, использовать жизнь только в своих меркантильных целях. Это не общество. Это военный, а ещё правильней, арестантский концлагерь. Вертухаи правят, все остальные прислуживают им. И такой строй не разрушить. Рабовладельцы сплочены в одну боевую организацию, боевой орден и стараются всегда быстро уничтожить, полностью ликвидировать любую возникающую оппозицию. В Древнем Египте, Древнем Риме, Древней Греции были рабы, но это были пленные и захваченные в других странах. Сами граждане были свободными людьми и пользовались полными правами государственного строя и тех законов, которые там существовали. А большевики всех превратили в рабов, только они имели право пользоваться своими законами для себя — все остальные были вне закона. И они создали такой же режим в десятках стран мира, где рабство — это узаконенный социальный уровень страны и её народа. И сейчас вот; войнами, правительственными переворотами, лживой пропагандой они хотят распространить насильственное рабство на весь мир. Это то, о чём постоянно писали и пишут почти все политические фантасты в мире.

— Уважаемый Дэн, наши отцы об этом давно трактаты написали, раньше всяких философов от Сократа до Гегеля, Бебеля и других. Это проблема равенства жизни также остро стояла с начала появления человека, как общественного, социального представителя. В животном мире аналогия такая же.

Дэн снова покашлял в кулачок, но уже совсем с другой интонацией.

— Но, мы же не животные, мы должны решать и решить эту проблему на пользу общества. Чтобы ребёнок не зависел от прихоти и похоти всякого рабовладельца. Также, как старики и женщины. Те же рабочие и крестьяне.

— Вот и решаем более шести тысяч лет, а основной вопрос общества и общественной жизни и ныне над нами и над человечеством.

— И как предлагают ваши отцы?

— Законы, законы и ещё раз действие законов, но созданные не рабовладельцами, но самим народом.

— Создаём. Но, как ни стараемся, в итоге получается снова для рабовладельцев.

— Рабовладельцы и их холуи не должны участвовать в создании законов.

— Но как?

— Как известно, дьявол прячется в деталях. Поэтому ставленники, холуи рабовладельцев не должны и рядом быть, ни в парламентах, ни в правительствах.

— Раскуси их.

— А зачем тогда все мы?

— Правильно. Но нас мало. Люди в основном болото. Они ради горсти риса живут.

— Лучшего материала не будет.

— Тоже правильно.

Дэн легко помассировал свою худую и дряблую грудь в районе сердца.

— Вы думаете, Мадам прекратит преследовать меня?

— Уважаемый Дэн, если бы так нам думалось, мы бы занялись другим делом. Люди вашего возраста и вашего высокого положения не должны в мыслях опускаться до уровня обиженного обывателя. Для того и тернии в жизни, чтобы смысл её имел вес. Для того и трудности, чтобы человек не опускался до уровня плачущего ребёнка. Вы в своё время взвалили на себя ношу государственного деятеля — несите её. Люди вам помогут. Народ не камень — всё понимает. Самое обидное и страшное в жизни проиграть без борьбы. А погибнуть в борьбе всегда было честью и гордостью человеческой жизни. Вас охраняют боги, значит, есть смысл в вашей жизни. Вас защищают люди, значит, есть смысл в вашей борьбе за народ Китая. Не страны — народ. Есть народ — будет страна, государство. Нет народа, нет страны. Почему империи гибнут? Там нет народа. Есть племена, много племён, но нет народа. Где подлым словом под защитой государства отодвигается в нишу рабства сам носитель государственности — народ, государство гибнет. Пример наших европейских славянских земель самый красноречивый в истории. Как бы ни порабощала славян татарская Московия, не уничтожала физически славян веками, какой бы не производился изощрённый геноцид и ордынская тоталитаризация над славянами, им, всё равно, приходилось для спасения самих себя менять название своего рабовладельческого государства. Вспомните, была Хазария, Хазарский каганат, была Орда, Великая орда, Золотая Орда, Московитское княжество, Великое Московитское княжество, потом татарин Пётр Кровавый придумал Империю, назвал её российской для обоснования дальнейших завоеваний славян. Потом большевики придумали РСФСР, потом СССР. И всё для того, чтобы сохранить своё кровавое насильственное рабовладение жрецов Кремля. От пут кроваво навязанного рабства мы должны освобождаться сами.

— Знать бы как.

— Революции в Европе, Америке показали, как. Если рабовладельцы не желают признавать всенародные выборы, их скидывают и уничтожают массы своим активным путём.

— Страшно, непривычно.

— Почему? В сороковых годах вы, почему-то, не боялись поднимать народ на войну с прошлыми рабовладельцами под лживыми и фальшивыми лозунгами. А сам народ ведь ничего не получил с тех обильных, громогласных обещаний лучшего, светлого и очень обильного будущего.

— Да. Только ужесточение последующего режима.

— Спрашивается — для чего он сам себя уничтожал в борьбе с такими же, как он, но по другую сторону баррикад. Выиграл кто? Новый рабовладелец в образе самого Мао и его холуйской партии. Ваше ЦК имеет всё, а народ те же оковы, что и до них.

— Более жестокие.

— И вы это замечаете. Странно, почему сами рабовладельцы этого не замечают?

— Им это совсем не нужно.

— Вот это они зовут политикой, большой, правильной, международной политикой. И постоянно требуют от народа, чтобы он не лез не в своё дело. Это их, рабовладельцев, личное дело. И не дай бог, что-то своё о воле и свободе говорить. Неминуемый, законный приговор — расстрел. Ведь рабовладельца нельзя трогать. Он ведь святой. Он даёт жизнь и бытие рабу. Как без него? Как?

— Скажи Рус, если бы меня ликвидировали, чем бы вы занялись?

— Думаю, что занялись бы в плотную самой мадам.

Дэн удивлённо поднял брови.

— Вы и это можете?

— Если понадобится, сможем. Она такой же жестокий рабовладелец, как и сам Мао. И мне её совсем не жалко.

— Как вы легко обо всём размышляете. А я экономический и государственный прагматик. Всё время сомнения в голове по каждому вопросу. Так, не так. Как лучше. Экономичнее.

— Всё верно, уважаемый Дэн. Как экономнее — все этого желают, но почему-то, на оружие, оружие массового поражения никогда денег не жалко, любых. Войн нет, угрозы войны нет, но танки, самолёты, вертолёты в огромных количествах покупаем, строим заводы для ещё большего производства оружия. Почему? На кого рабовладельцы готовятся нападать? Кто сейчас Китаю враг — никто. Но армия увеличивается, перевооружается. Только потому, что именно свою власть охраняют. Всегда. Свою. И только свою. Вся армия со всеми секретными и карательными службами только для охраны рабовладельцев, но, конечно, под подлейшим историческим предлогом защиты от внешнего врага. Но они, рабовладельцы, почему-то, всегда сами ищут этого внешнего врага и нападают на этого заказного внешнего врага. Но гибнет, всегда и постоянно, сам униженный и забитый народ-раб. Я уже не говорю об оружии отравляющем, бактериологическом. Народу оно никак не нужно. Но рабовладельцы и его производят в огромном количестве. Для кого?

— Да.

— А вы подумайте, уважаемый Дэн, какими быстрыми шагами идёт вперёд медицина. А ведь у учёных только один враг — это чиновник. Он ведь себя считает умным. Учёный ведь только приложение к рабовладельцу. Вместо выделения денег на научные исследования рабовладелец бросает их на закупки средств уничтожения людей. Подготовка к очередной войне — это патологическое состояние чиновника-рабовладельца. Кто преступник для цивилизации — рабовладелец. А на сколько вперёд ушла бы медицина, если бы миллиардные оборонные деньги шли бы на медицину и другие гуманитарные науки.

— Чиновникам это не докажешь.

— Конечно. У них совсем другие цели и интересы в жизни.

Совсем отличные от народных.

Глава шестнадцатая

Мадам Мао — телохранитель Мао, Ван Дунсин

Жёстко, в бессилии, скрежеча своими мелкими зубами, Мадам Мао шумно ворвалась в кабинет к главному телохранителю самого великого Председателя, всемогущему Ван Дунсину. Крутя перед собою большим разукрашенным голубым веером, она, чуть ли не истерично, в слезах, запищала на высоких нотах:

— Миленький Ван Дунсинчик, хорошенький мой, помоги мне, грядущей сироте! Беззащитной, слабой женщине!

Ван сидел до этого в позе бездельного, отдыхающего, важного чиновника и ни о чём хорошем не думал. Он даже вздрогнул от неожиданности, когда в комнату вихрем ворвалась ловкая и быстрая, напористая Мадам.

— В чём дело, милая? Кто тебя так больно укусил?

— Ты знаешь, что кто-то против государства и партии нагло действует? Бунтом, государственным переворотом пахнет.

Ван удивлённо поднял брови, сжал плотнее губы. Голос его стал магнитить железным оттенком.

— Говори, милая Цзян, говори. Момент очень грандиозно впечатляющий. Очень интригующий. Кто это такой безголовый, безмозглый против власти прёт? Кому это брюшину пальцами разорвать и по земле поволочить длинными кровавыми лентами перед донельзя весёлым и любопытным народом?

— Не смейся, Ван. Положение довольно опасное. Против нас лично направленное.

— Ой, не скажи. Не скажи. Страшно такое слышать. Неприятно. Не то время сейчас, чтобы кому-то и как-то важно возникать против власти на политической арене страны. Да и другой, любой арене.

— Мой супруг дал добро на ликвидацию Дэна.

— Знаю, дорогая. И полностью поддерживаю, сие.

— Так вот, какая-то, даже не знаю, как сказать — скажем, группа подпольных, засекреченных, может даже иностранных, засланных преступников, осмелилась помешать нашим людям уничтожить старика.

Дунсин покрутил дважды восьмёрку карандашом в воздухе.

— Дэн, где-то возле Кантона в ссыльном лагере на сельских полях.

— Да.

— И кто это там такой, что может ему как-то эффективно помочь? Все, сколько-нибудь влиятельные и мощные силы здесь, в Центре, под нашим пристальным надзором. Хуа Гофэн никому не даст пикнуть не в тему.

— А кто тогда там против наших сотрудников выступил?

— Надо подумать.

— А что знает генерал Чу? Он ведь близкий друг супруга.

— Читал я, какой-то интересно примитивный, но донельзя банальный отчёт его служаки офицеришки. Чушь какая-то. Майор местной службы Общественной Безопасности умер от сердечной недостаточности. Это в порядке вещей. У нас многие в спецслужбах гибнут от инсульта или сердца. Служба не подарок. У нас по любой теме так достают, что нервишки сдают и психически, и физически. Вот и всё, что там для нас неприятного произошло. Сгорели от неосторожного обращения с огнём пять, шесть старых бамбуковых казарм-домов. Поцапались друг с другом несколько местных преступных группировок. Имеются жертвы. Ну и что? Сведения других наших ответственных лиц, такие же. Дэн, как сидел в назначенном лагере, так и сидит. Правда, больной, слаб. Крестьянская, непосильная работа медленно убивает его. Так что месяц, два и отбросит он свои прыткие копыта в вечную неизвестность нашего земного бытия.

— Что ты говоришь, Ван? Тебя обманули. По моим сведениям, там на нашу группу целая рота с оружием и вертолётами напала.

— Дорогая Цзян — это бред твоих, верных, но слишком услужливых, людей. Для вертолётов там нет горючего. Как поднять их в воздух? На воде? А патроны? Всё на северной и западной границе. Лаос и Вьетнам нам не враги.

— А Тайвань?

— Мы враги для Тайваня. У тебя, случайно, не прогрессирует мания преследования?

Дунсин уставился на свой чёрный карандаш. Мадам тоже не знала, что сказать. Мудрый Дунсин её ловко запутал. Всё знает. Но, её же не обманывали. Зачем её людям её же обманывать? Им это не нужно. Абсурд какой-то. Что-то не так. В каком, с какого места? На ком всё запнулось, потекло не по тому руслу?

— Я, конечно, ещё раз проверю сведения, но там пока всё тихо, дисциплинировано. Все ещё раз изучают цитатник председателя. Партийные товарищи, тоже, ничего противоправного не находят.

— Странно. Подозрительно. Но, Дэна надо, необходимо уничтожить.

Ван согласно кивнул головой.

— Если Председатель сказал, сделаем.

— Когда?

— Сегодня, нет, завтра вечером я пошлю самолётом целую группу, в сто человек, спецназа, с ними будут три моих офицера с кинокамерами для контроля и фиксации их действий.

— Правильно. Вот это правильно.

Мадам Цзян серьёзно повеселела.

— Не волнуйся дорогая Цзян, ликвидируем мы этого несносного старикашку.

— Скорей бы.

— Я больше опасаюсь Хуа Гофэна.

— Он то, при должности. И вся служба при нём. Генерал Чу ему также отчитывается, как и тебе, и супругу.

— Я всё думаю, как этот тихий Чу так долго сидит на таком горячем месте? И живой.

— Так он же давний друг супруга.

— Многих своих близких друзей Мао ещё в сороковых сгноил.

— Так надо было.

— Конечно. Кто спорит. В такой дурной стране, как наша, даже праздники, очень случайная вещь.

— Шутишь. А мне не до шуток.

— И мне не до шуток. Мао умрёт, и я первый крайний в списках очередной нелюбимой власти.

— А я вторая крайняя в тех же списках.

— Пасьянс крайних лиц. Сколько их?

— Целое политбюро.

— Не целое, но тоже многовато. Самые опасные, по жизни, тихони. Эти всегда бьют в спину, в затылок. Но только тогда, когда полностью уверены. А так они могут молчать десятилетиями. После смерти Председателя наступит час истины. Армагеддон для нас.

— Нам не надо медлить, чтобы Армагеддон не накрыл нас своим мраком.

— Знаем. Думаем. Высчитываем. Стараемся предугадать. Но это, только наши собственные предположения. А они не больше по силе, чем молитвы глухонемых для тех же глухонемых.

— Ван, это ты начинаешь бредить. Ситуацию надо так делать, чтобы она работала на нас. А первым и должен быть Дэн.

— Так и сделаем, дорогая Цзян.

— Я пойду, поговорю с племянником Мао.

— Его я и боюсь больше всех. Самый тихий.

— Но он то и послал своих людей в Кантон.

— Это хорошо, но не всё. Далеко не всё. Он никто. Он всех сам боится. Поговори с ним, он много знает, может чего нового, ранее неизвестного, скажет.

— Всё, я побежала.

— Не беги быстро. Подумай по дороге.

Когда она вошла в комнату министра-советника, настороженно злое лицо гномика в своей гримасе было так неописуемо и непривычно, что она не на шутку перепугалась.

— В чём дело, мой маленький?

Он как-то из-под лобья, отрешённо и недобро глянул на неё, но успокоился и более-менее мягко отвечал:

— Напугала ты меня. Не надо так резко. Я ведь старик. Но, вовремя пришла. Я понял, кто осмелился нам помешать в Кантоне.

— Молодец. И кто же?

— Монахи. Тибетские монахи. Они сволочи. Эти козлы уже лет семь крутятся здесь, в Пекине, что-то вынюхивают. Что-то, как всегда, исторически подлое готовят. Мафия чёртова. Историческая. Зря их Председатель приглашал к себе.

— Ты имеешь в виду тех стариков, которые что-то колдовали с нашими врачами?

— И этих тоже.

— А что они могли в Кантоне делать?

— Это другие монахи, но контора та же. Тибет. Монастырь Шао, «Белый Лотос», Ван, Дэ, Коу Кусин, Хан Хуа, Рус — так и не добитый нами русский монах. Короче, контора, которой никак не менее пяти тысяч лет. Как это я их не принял во внимание сразу? Да что против них сделаешь, когда о них слышишь, но найти не можешь?

— А кто они? И что они могут?

— Не знаю. Но раз их нельзя уничтожить, значит, они многое могут.

— Но, не политику же. С кем тогда у них связи? И откуда они? Монахи с гор, с деревни.

— Они защитили Дэна. Значит связи с Дэном. А это уже политика, высокая и самая прямая, непосредственная. Они не шутят. Другое дело, на кого они ещё работают? Они давно и близко связаны с американцем сэром МакКинроем. А он разведчик, дипломат, резидент ЦРУ по всей Азии.

— Ну и что? Что это за разведчик, которого все знают?

— Это дипломат. Тихого полёта. Неслышного. Но, таких, все, почему-то, знают. Странно, конечно, но… А мне, тем более, надо знать. Все интересы мира сходятся на Китае. Все молча, но боятся Китая. Значит, и нас с тобой должны бояться.

— Вот с нами уже работает полковник Динстон, резидент ЦРУ в Китае.

Маленький советник с пониманием покачал головой. Даже он, сейчас натурально понял, что всесильная Цзян совершила ошибку школьницы, ребёнка, зарвавшегося игрока. Вот что значит быть загнанным в цейтнот. Ей, претендующей на лидерство в шовинистической стране, никак нельзя идти ни на какие связи, провокации с иностранными агентами. Её шаги, её встречи с иностранцами не спрячешь. Она на виду. Неужели она не понимает, что нельзя сейчас встречаться с иностранными службами. Работа на иностранные разведки, сотрудничество с иностранными службами — это узаконенный расстрел. Ну, и дура. Конкретная. Ему пора тихо отдаляться от неё. Заболеть надолго. Она не в Службе Общественной Безопасности, и не во внешней Разведке, чтобы иметь право встречаться с ними. Ну и дура. И он хороший дурак. Дэн выжил, значит он и выиграет. Хуа Гофэн за Дэна, иначе, всё было бы иначе. Если бы на её стороне были бы Дунсин и Общественная Безопасность, она бы на девяносто процентов имела бы шансы стать, хотя бы, премьером. А так… Уехать бы куда на месяц, два, спрятаться от всех. Заболеть. Немедленно заболеть.

— Чего ты замолчал? — услышал он нервный голос Мадам.

— Думаю, думаю я. — уважаемая Цзян. — Динстон слабая и недостаточно большая фигура.

— Конечно, он не президент.

— Не то. Не то. Совсем не то. Не может серьёзный разведчик, резидент, так открыто шастать, как на гастролях, по странам. Кто не знает господина Динстона? Все знают. Хороший, добрый человек. Даже, совсем не негодяй. Что это за разведчик, если он не сволочь? Липа. Оперативная липа. Вот, если бы вы смогли с сэром МакКинроем встретиться и привлечь его на свою сторону, то это был бы ход международного, дипломатического уровня.

— А кто он?

— Он фигура, представляющая лично и президента Штатов, и Госдепартамент Штатов. Это решающая поддержка. Все резиденты Азии, вместе взятые, слабее этого, внешне скромного, торгового эксперта.

— Ты много знаешь.

— Да. Но и твой супруг не менее осведомлён. Полностью знает все эти дела. Я ему всё подробно и в деталях рассказывал.

— Что же делать?

— Встречайся с премьером. Объединяйтесь. Придумайте, чем сможете усилить его. ЦК и Политбюро, пока ещё главные фигуры в борьбе за власть.

— Но как?

— Думаю, он сам не против. Никому не нужна война. Война на истребление. Времена самоуничтожения со смертью дядюшки закончатся.

— Неужели? Для меня важно, чтобы супруг подольше жил. Время играет на меня.

— Да. Использовать его надо грамотно, эффективней.

Мадам закусила губы. И она теперь поняла, что не совсем умно и эффективно разложила свои карты, расставила фигуры. Все её пропагандисты и агитаторы ничего не стоили в оперативной игре на выживание, тем более в борьбе за власть. Пока они при Председателе, они на коне. Как только, что-то самим оперативное сделать, выше газетных болтунов они не поднимались. Это не государственные деятели. Холуи и мелкие подхалимы. Они с ней, только потому, что ни Хуа, ни Дэн, таких, в свою команду не возьмут. Она подобрала никчемный человеческий мусор на дороге. Советник и тот, как-то больше знает, и как-то гораздо серьёзней всех их вместе взятых, размышляет по-государственному.

Но и главный, преглавный телохранитель Председателя Ван Дунсин хорошо понимал, что мадам Мао не доигрывает свою выбранную роль лидера в постмаоистское время. Пока, использует только ошибки оппонентов. Сама же она не развивает свои стратегические навыки. Не знает куда двигаться и как. Кроме пропагандистского шума и старых штампов о врагах, ничего нового со своей группой сторонников и поддержки она не внесла. Влезла в большую политику и топчется, как крестьянин в собственной грязи, не зная, куда идти — в поле пахать, или обратно домой.

Он снял трубку телефона штаба контрразведки и Общественной Безопасности, набрал генерала Чу.

— Уважаемый генерал, это Дунсин. Я ещё не знаю, как твой Чан сможет отчитаться за лагерные беспорядки в Кантоне, но Цзян уже снова настоятельно требует послать спецгруппу на ликвидацию Дэна. Придумай, как там всё удачно нейтрализовать и превратить серьёзное оперативное действие просто в американское шоу со многими утраченными неизвестными. Пусть будет подозрительно. Но главное, время.

— Здравствуй Ван. Неужели Мадам всё ещё жаждет политической крови?

— Она жаждет именно политической власти. А кто ей просто так власть даст? Значит надо уничтожать всех возможных врагов. Все понимают, ликвидировав Дэна, она возьмётся за следующего. И так до последнего потенциального противника.

— Старый метод узурпаторов и тиранов.

— Да. И проверенный веками.

— Когда думаете посылать группу?

— Наверное, через два, три дня. Где-то вечером. Хотя я ей обещал сегодня.

— Сколько в пакете будет бойцов?

— Полный самолёт.

— Не менее сотни человек.

— Да, где-то так. Плюс операторы съёмок с аппаратурой.

— Ну, ты даёшь? Это зачем?

— Дурить её будет легче. Смонтируем кое-что с кое-чем и будет грамотное дурилово. Нам понадобятся эти съёмки для доказательств её антигосударственной деятельности.

— Дай-то бог, чтобы всё так и было. Слушай Ван, а встреча её с американцем Динстоном имеет смысл?

— Думаем. Она так политически грамотно и по-государственному провела первую встречу с ним, что хорошо видно — Мадам опытный государственный деятель, думающий только о благе своей страны и её месте на международной арене.

— Надо же, какой продуманный пассаж?

— И господин Динстон, как-то, непривычно, грамотно себя показал. Видно, что работа с сэром МакКинроем учит его многому.

Генерал прокашлялся в кулачок.

— Да, с сэром МакКинроем все офицеры становятся опытнее и смотрят гораздо цивилизованнее и шире.

— Согласен с вами. Скажите, американцы сами согласны поддержать кандидатуру Хуа Гофэна, как лидера нации?

— Да, согласны. И в подтверждение наших ранних договоренностей через день, два передадут нам чертежи и проекты производства нового оружия и заводов.

— Что-то и для Мадам в военных технологиях Динстон важного обещал. Когда нам ждать самолёт с чертежами?

— Ван, это будет целый корабль средних размеров с документами, и не последний. Он придёт в Шанхай. Полный комплект чертежей — это несколько составов железнодорожных вагонов.

— Никогда бы не подумал.

— Для примера скажу, что чертежи и описание технологии производства обыкновенного пистолета, это целый внушительный портфель бумаг. А заводы, цеха — необъятный уровень для понимания. У нас проблема останется только с набором, вербовкой специалистов. Их у нас очень и очень мало.

— А студенты наши, обучающиеся в Европе, в Советах?

— Не очень-то они хотят к нам обратно ехать.

— Заставим.

— Толку. Надо, чтобы они работали охотно. Работали эффективно.

— Будем платить им.

— Почему раньше не платили?

— Мао на идеологию давил, думал этого хватит. А когда увидел, какие огромные потери только в корейской войне были, понял, что надо технически перевооружаться. Советы подвели его — новое вооружение придерживали, не хотели делиться с нами просто так. Американцы продают. И Кремль перешёл на коммерческий метод межгосударственных взаимоотношений.

— Считают нас богатыми. А что с крестьянской страны взять?

— Да, взять нечего. Ну, хорошо, генерал, готовьтесь к встрече в Кантоне.

— Придётся.

— Удачи вам.

— И вам также.

Глава семнадцатая

Аккорды мрачного бытия

Генерал Чан задумчиво крутил в руках длинный чёрный зонтик, постукивал им о сухую землю утоптанной дорожки и, внимательно рассматривая цветущие кусты роз, неторопливо, отрешённо говорил:

— Эх, Рус, не хотят в Пекине нас с тобой в покое оставить. Целый самолёт дикого, обкуренного спецназа прилетит в Кантон по усталую и замученную душу Дэна. Нам сказали, а правильнее, разрешили, что мы должны их как-то нейтрализовать. А как? Ничего в голову толкового не приходит. Сам дьявольски устал. Около года мы с тобой на полном взводе, в напряжении. Как ты всё выдерживаешь? У меня внутри иногда такая пустота образовывается, что я чувствую, что у меня куда-то, исчезает мой собственный мозг. Пусто и всё. Весь пустой.

Рус понимающе улыбнулся и кивнул.

— Понимаем, товарищ генерал. Именно вам трудней. На вас с любой стороны могут репрессии обрушиться. Нам легче. Мы можем всегда уйти в тень и лечь на дно. Вам этого нельзя. Ваша стезя — держать удар политических репрессий стоя и молча. И когда звери мадам прилетят?

— По словам шефа, должны быть через два, три дня к вечеру.

— Может мы, для начала, Дэна переправим в Лаос, к нашим братьям. Там в горах имеются глубокие пещерные, подземные города. Ищейки Пекина не найдут его там.

— Но это его, как политика, может отодвинуть от партийной элиты.

— А кто будет знать? Всё действо произойдёт буквально в несколько дней. Пекин живёт своими политическими ожиданиями. И опальный Дэн их никак сейчас не интересует.

— Хотелось бы. Но, мысль переправить Дэна в Лаос, вполне осуществима. А кто сможет это сделать?

— Хан Хуа. Он там всё и всех знает.

— Хорошо. Я дам ему двух своих офицеров и оформлю сопутствующие документы. Через час-два пусть едут к границе. Что нам с самолётом делать?

— Где он приземлится?

— В Кантоне.

— Выставить отряды на лётном поле и заставить лететь его обратно в Пекин.

— Страшно. Он же летит по документам шефа.

— Позвоните ему. Скажите, чтобы какие-нибудь ошибки допустил в них. И все дела. В провинции можно ввести режим чрезвычайного положения в связи с повышенной активностью бандитов, агентов иностранных разведок. Место проникновения Гонконг, да и прочих уголовных авантюристичных элементов. Спровоцировать политические выступления, или просто отрапортовать о них в столицу.

Чан согласно кивнул.

— Хорошо, я звоню шефу, а ты, Рус, собирай своих людей и завтра выходи к аэродрому. С тобой будут мои офицеры. Две роты Общественной Безопасности тоже будут с вами.

— Надо как-то на время связь прервать с Пекином.

— С провинцией можем прервать, а самолёта с Пекином?

— Если шеф сам посылает команду, пусть он своих связистов также посылает.

— Сэр МакКинрой поддержит нас?

— Несомненно. Я ему сейчас и позвоню.

Как всегда, эксперт быстро взял трубку. После пояснений Руса по сложившейся ситуации, он добавил:

— Рус, в Кантон я пришлю целую толпу корреспондентов из разных стран для разряжения ситуации, поговорю с генералом Чу, но Лаос: нашей связи там нет, кроме как в самой столице.

— Хан Хуа всё сделает, чтобы обезопасить Дэна. Генерал Чан подготовит ему необходимые документы, чтобы пересечь границу. В Лаосе братья-монахи могут выделить и дивизию и две. И все они при оружии. Там он будет в большей безопасности, чем в нашей провинции.

— Хорошо. Положительно успокоил меня. Передай Чану, сам президент постоянно и внимательно следит за ситуацией. Если погибнет Дэн, Китай погрузится снова в кровавое средневековье Мао. Передай и брату Хан Хуа о полной ответственности момента.

— Сейчас чемпион Ван не у дел, он тоже поедет в Лаос с Дэном и Хан Хуа.

— Это уже лучше. Я полностью верю брату Хан Хуа, но у Вана такой непререкаемый авторитет, что лично об этом президенту доложу сегодня.

Генерал немного помолчал.

— Рус, а король Лаоса не будет против присутствия на своей земле такого высокопоставленного опального лица из напряжённого Китая? Китай ведь может ввести войска, санкции и так далее.

— Там очень влиятельные силы из Тибета. Они полная и надёжная охрана его. Братья убедят короля, что всё будет в полной неизвестности и для общественности, и для ищеек Пекина.

— Дай-то бог. Всё так нервно напрягается вокруг, что может что-то и совсем неожиданно взорваться. Всё висит на редких, последних, исторических, непостоянных ударах сердца великого коммунистического рабовладельца. Вся политика в мире, как по приказу, притихла. Все ждут. И жизнь экс-премьера не последняя в этой политической тишине.

— Мы понимаем, господин генерал, поэтому стараемся не глупить.

— Рус, тебе пришлют новые пистолеты с обоймой на двадцать восемь патронов и короткие автоматы. С Лаосом я согласен. Пока всё. Всем привет и удачи. Отключаемся.

Две роты из резерва Общественной безопасности, сотня монахов во главе с Русом, расположились дугой по периметру аэродрома. Шесть крупнокалиберных пулемётов стояли со стороны здания аэродрома, нацелившись на длинную пустоту посадочной полосы. С ним был Мин и два офицера из отдела генерала Чана. На остальных взлётных полосах стояли бронетранспортёры, исключая возможность приземления самолётов на других полосах. Сам аэропорт был объявлен закрытым для приёма других самолётов в связи с террористической угрозой.

Борт из Пекина круто и рискованно зашёл сбоку на полосу и после короткой тормозной пробежки резко затормозил. К самолёту вместо трапа быстро на большой скорости понёсся бронетранспортёр с офицерами Общественной Безопасности. Открылась дверь самолёта, высунулся офицер роты спецназа, стал махать рукой, показывая, чтобы подогнали трап. Но офицер генерала Чана гортанным голосом в громкоговоритель потребовал документы на прилёт в Кантон. Из самолёта офицер высунул автомат и навёл на бронетранспортёр.

— Мы прилетели по приказу генерала Чу и премьер министра Хуа Гофэна!

— Документы на разрешение!

Упорствовал офицер генерала Чана.

— Мы вам не подчиняемся!

И спецназовец выпустил короткую очередь по бетону аэродрома. В следующую секунду он схватился за грудь и выпал из борта на посадочную полосу. Следующая пуля коротким скрежетом прошила фюзеляж самолёта.

— Вы преступили власть. Улетайте обратно, мы не позволим, не дадим вам высадиться здесь.

Продолжал вещать из бэтээра офицер.

Из дверей показался белый флажок.

— Надо переговорить!

— Поздно, никаких переговоров. Никаких переговоров!

— Это бунт против власти!

— Ещё минута и мы взорвём самолёт.

— Вас привлекут к суду!

— Время пошло. Пять секунд уже прошло!

Спецназовец весь показался в проёме двери с автоматом, нацеленным на бронетранспортёр, но буквально в эту же секунду, упал, сражённый выстрелом из снайперской винтовки.

— Не пробуйте сопротивляться — уничтожим всех.

На самолёте снова взревели ещё не выключенные моторы, и он пошёл на разворот и разбег по бетонной полосе.

Глава восемнадцатая

АХ, мадам, мадам столько лет я вам не дам

— А-аа-аа-аа!!! Аа-аа-аа!!!

Мадам Мао уже минуту кричала и вопила от вздувшейся в её голове вселенской злобы. Воздуха в груди не хватало для крика, но она всё продолжала выть и выть. Сердце коченело и останавливалось, но она продолжала дёргаться и ногтями тянуть скатерть со стола и переворачивать стулья в своей комнате.

Министр-советник всё понимал: и её чувства, и её ужас, и её пусть пока ещё не видимое, но постепенное падение авторитета. Не политического, не общественного, но… Он смотрел молча и злорадно на её бешенную истерику, и внутренне наслаждался историческим видением унижения великой женщины. Он ещё не знал, выгодно ли ему лично её громкое падение, но присутствие при ликвидации противника-конкурента, коллеги и товарища, это был его конёк, как и её, впрочем, тоже. Он молодец: он работал на всех и со всеми, и не искал врагов. Он не изменил себе — и это главное. Политическая раскладка в стране становилась ясной. Председатель не просто ослабел, но очень стал слаб. Всем было ясно: дай бог ему месяц, два протянуть. Эпоха одного готовилась меняться эпохой для других. Не для него, министра-советника, конечно, но исторический интерес и интрига, оставались. Он с внешним сочувствием смотрел на Мадам и приятельски покачивал ей головою.

Супруга Мао с распущенными волосами и широко раскрытыми глазами, уселась в кресло и тупо уставилась на советника. Она была ужасно страшна и страшно безобразна.

Ах, мадам, мадам, где ваша былая внешность?

Но, брошенная в историческую бездну бытия, мадам ещё не сдавалась. И она орала, одновременно обращаясь и к небу, и к скромно сидящему в углу, советнику.

— Почему? Почему ничего не получается? Почему никто не подчиняется? Председатель ещё жив, но всё уже рушится. Кто мой враг, противник?

— Наверное, никто мадам. Это само время. Жестокое время нашего времени. В своё время оно меня не пощадило, сейчас вас. А время в её интерпретации — это государство, народ, правительство, отдельные группы и лица.

— Ужас какой-то. Я не верю в эту философскую чушь.

— Когда-то и я не верил. Но жизнь очень похожа на плохую, жестокую сказку.

— Вот это правильно. А кто в нашей сказке плохой, жестокий враг?

— Мы вдвоём начинаем бредить.

— В бреду часто бывают проявления просветления и искорки великой истины.

— Это у монахов. Они нажуются, как черви, каких-то там диких трав и просветляются. Мы должны быть и оставаться более трезвыми и практичными.

— Так почему я проиграла? Я была трезвой и практичной. Почему самолёт с ротой спецназа вернулся, не выполнив задания? Почему? Почему двое офицеров убиты и никто, ничего ни с кого не спрашивает.

— Монахи. Это всё обкуренные бредовые монахи. Они разоружили охрану аэродрома, окружили посадочную полосу, дали несколько очередей по самолёту. Пришлось улететь.

— Вот это и есть сказка. Чушь. Бойцы спецназа бабы. Они же обучены воевать в критических ситуациях. Чего они стоят?

— Под пулемётами, что можно предпринять?

— Героизм. Героизм во имя родины, исполнения приказа. Они же для этого созданы. Они не простые солдаты.

— Не простые. Но пасть у трапа самолёта далеко не героизм.

— Исполнение приказа героизм. А где им пасть — решают обстоятельства и начальство.

— Они тоже люди. И в данных обстоятельствах не догадывались о высокой миссии приказа.

— Надо было полк послать.

— Председатель этого не одобрил бы.

— Он тяжело болен, он при смерти.

— Пока партийное окружение при нём, служит ему, он всемогущ.

— А я, как была никто, так и осталась ни кем.

— Мы все никто.

— В разной степени.

— Бредим.

— Как без этого? Мне надо принять вечное снотворное.

— Не сдавайтесь. Жизнь остаётся интригующей и при поражениях.

— Скажите, племянник, а откуда взялись эти мерзкие монахи?

— Эти монахи всегда были в Китае. И они никогда ниоткуда не брались. Мне думается, они уже до Китая были на земле. Эти гадкие сволочи в древние времена, подчиняясь порочному случаю истории, помогали свергать императоров, целые династии. Вот и сейчас, они чуть ли не в центре политической жизни страны оказались. Без них ничего не происходит. Видите, они не побоялись выступить против власти, против спецслужб.

— Их надо уничтожить.

— За тысячи лет их не уничтожили, как сейчас уничтожить? Они просто на время растворятся в сопредельных странах и всё. Иди свищи. Одни подземные города в горах Лаоса чего стоят. А сам Тибет — там никого, никогда не найти. Подземные города и туннели длиною в несколько тысяч километров.

— Но мы же строим там плотины?

— Ну и что. Это мизерные площади в восточной части Тибета на реках Янцзы и Хуанхэ. А на границе с Непалом, Индией, Бутаном — это самые скрытые места на Земле. А это всё, вместе взятое, площади сравнимые со всей Европой.

— Может мне бежать к монахам и скрыться с ними в пещерах Тибета?

Советник горько усмехнулся.

— Мы о них слышим, знаем, книги о них написаны, но никто их ещё не видел.

— Так уж и никто. А сколько монастырей во время Культурной революции было уничтожено с самими монахами?

— Много, но не все. Далеко не все. Боевая основа их сохранилась. Они пережили катастрофу в том же Непале, Индии, Бутане. Я лично их ещё никого не видел, хотя и следил за ихними криминальными, антиправительственными делами, перемещениями.

— Значит, они вне закона.

— Ну и что? Все мы, каждый по-своему, вне закона. Антиправительственный ещё не значит против власти.

— Я смотрю, мои действия оказались против власти.

— Вовсе нет. Скорее всего, вас просто очень боялись, поэтому и объединились против вас.

— Почему?

— После вашей смерти кто-нибудь сможет дать ответ.

— Почему против меня неожиданно началась подлая газетная травля? Почему пишут, что я руковожу преступной группой банды четырёх? Что я незаконно рвусь к власти. Что я против партии. Что я не подчиняюсь её линии. Что у меня своя линия и цель. Что я уклонистка, суфражистка, живу не по средствам.

— Твоим людям подчинялась пропаганда и идеология. Может они предали тебя?

— Может.

Мадам обречённо откинулась на спинку кресла. Советник тоже отрешенно проговорил.

— Мне и самому пора уходить в тень. Исторические дни моего великого дяди сочтены.

— Ты то сохранил нейтральность.

— А кто я по большому счёту? Племянничек и всё.

— Ну-ну. Не так-то ты и в тени, как думаешь.

— Я никому не опасен. Меня уволят и всё.

— На тебе хватает грязи.

— А кто об этом знает? Я не лез в газеты и на телевидение. Сегодняшние лидеры меня почти и не знают. Им бы самим с собой разобраться.

— А спецслужбы?

— Это отдельная статья. Там господа-товарищи всегда предпочитают молчать.

— Тебе хорошо. Сумел в тени ЦК отсидеться.

— Ну, как хорошо? Везде всё относительно. Особенно в политике и во властных структурах. Тот же Хуа Гофэн или генерал Чу меня могут съесть в один присест.

— Меня уже сожрут.

— Я всё думаю, не подставил ли тебя сам Председатель?

Мадам Цзян позеленела от подсказанной догадки.

— Я ж ему верила. Он же меня любил.

— Всё в прошлом. В настоящем он живой труп. Труп любить, по определению, не может и не должен.

— А в политике должен?

Истерично закричала мадам.

— В политике только и живут трупы прошлого. Пример Ленин, Сталин, тот же Карл Маркс, философы. Их книжки и статьи путеводители для живых.

— Сегодня же пойду к нему.

— Сейчас он очень плох.

— Не важно. Выслушает.

— Услышит ли?

— Он ещё может приказы отдавать.

— Это опасно с больным разговаривать и, тем более, что-то от него требовать. Мало ли что сейчас давит на его ослабевшие мозги. Здесь и с памятью плохо, и тем более с логическими рассуждениями. Может с дуру и дурь выдать.

— Как всё безвыходно и страшно.

— Политика вся такая. В сороковых было не легче. Да и в пятидесятых. Одна корейская война нам стоила престижа революционной, свободной. А стали диктаторами, кровавыми коммунистами.

— И шестидесятые не прибавили нам престижа.

— Все наши потуги в политической или экономической сферах, кроме как бедности, ничего не принесли.

— Ты же с дядюшкой своим и правил.

— Я прислуживал.

— Так помоги мне сейчас.

— Знал бы как, уважаемая, обязательно помог бы. Мне выгодно, чтобы ты была при власти.

— Что делать?

Советник снова умно промолчал.

Глава девятнадцатая

Сэр Мак. — Хуа Гофэн

С каждым новым очередным днём начала тёплой осени сэр МакКинрой становился спокойней в своих напряжённых ожиданиях и скрупулёзных расчётах, по оценке политического состояния Китая. Ранее ожидалось большего ажиотажного переполоха и физически страшнее в репрессивных отношениях в стране, но премьер Хуа Гофэн сумел всё оставить на уровне плакатного ожидания и лозунгов вчерашнего дня для завтрашнего великого светлого будущего. Мао ещё, пока, жил. И это успокаивало. Главное, что никто ничего не знал, тем более, не догадывался. Экс-премьер Дэн Сяопин жив, значит борьба мнений группировок и кланов о будущем Китая ещё только начиналась. Сэр подготовил встречу с премьером, оставалось встретиться капитаном Русом и продумать безопасность в деталях. МакКинрой ещё не полностью доверял неизвестному премьеру. Всё же он доверенное лицо самого Председателя.

Он встретился с капитаном Русом и его друзьями-братьями в пригороде Пекина.

— Дорогой Рус, пришла нам пора встретиться с самим загадочным, донельзя удачливым и мудрым премьером Хуа Гофэном. Он не хочет отъезжать далеко от столицы. Встреча произойдёт в Тяньцзине. Там он проведёт инспекцию первых лиц партии. Я прошу тебя — за ним тоже имеется слежка от всяких политических групп и со всех углов, и подворотен страны; организуй всех своих от молодого монаха до чемпиона Вана для обеспечения безопасности премьера. Всех подозрительных можно убирать. Добро на это есть от самого премьера. Я уже звонил и настоятелю, и Вану, и Коу Кусину. Все в теме. Короче, надо, чтобы монахов в Тяньцзине было больше чем милиционеров и т. д. Эта встреча, пусть в некоторой степени, но должна решить направление движения Китая по пути, пусть не полной, но более-менее, мягком прогрессивном пути развития цивилизации, и спасение многих нормальных стариков из компартии Китая. А их ещё не мало. Сейчас они молчат. Но они все в будущем поддержат Дэн Сяопина. Главное, без государственной агрессии в русле обще коммунистической цели по завоеванию всего мира.

— Сэр, когда нам надо там быть?

— Через четыре дня. Подробности я сообщу позже. Имей не менее двухсот монахов. Остальное ты знаешь — схема, стволы и т. д.

— Переводчик вам нужен?

— Премьер хорошо знает английский, а я китайский.

— Местных можно приобщать?

— Конечно, чем больше, тем лучше. Пусть даже демонстрации будут в поддержку идей Мао. И вообще, попробуйте отвлечь, на сколько это можно, местные силовые структуры любыми путями и возможностями.

— Уголовный шум мы сделаем. Несколько пожаров на окраинах. А политический нужно?

— Не-не, Рус. Ну, тебя к чёрту, а то ты ещё переворот сделаешь. Это нам пока не надо. Если ваш весь «Белый Лотос» поднимется с народом, коммунистам не сдобровать. Народ только и ждёт толчка. Кроме, как к кровопролитной войне, это не приведёт.

— Господин генерал, мы никогда об этом и не думали.

— Я знаю. Но у меня богатое воображение. Я знаю последнюю, хорошо известную семи вековую историю «Белого Лотоса». Боюсь неожиданностей.

— Господин генерал, у нас не может быть неожиданностей.

— Рус, я вам всем по-братски верю. Сейчас я это так, к богатству слова и мыслей. Наша миссия скоро завершится, и я верю, что всё будет хорошо. Главное, что премьер Хуа Гофэн понимает, что коммунистический путь — это путь в рабовладельческий тупик и маразм. Вопли по Мао — это временное головокружение, психоз народа и самой партийной пропаганды.

— Сэр, пойду собирать народ.

— Да, да, Рус, ступай. Что-то я крепко волноваться начал.

— До, свидания, сэр.

— Удачи, Рус.

Четыре дня не время, и они прошли.

Подвал. Оборудованный под гостиницу. Здесь всё — от вентиляции до правильного отдыха и секретных переговоров.

Сэр МакКинрой был почти на голову выше Премьера и смотрелся по сравнению с ним добрым богом. Красивый, мужественный, гордый. Но и премьер был далеко не песок, он знал свой уровень — непреклонный, прямоходящий. Его массой и авторитетом не возьмёшь. Гора с хитростью. Авторитет с подковёрной изощрённостью. Кто кого? Сэру МакКинрою было гораздо легче, он ничего не терял. Премьер одним неудачным словом терял всё — и себя, и родину, и авторитет политика. Авторитет перед всем цивилизованным миром. И ему никак нельзя было в политической словотрепологии быть ниже Мадам Цзян или экс-премьера Дэн Сяопина.

Они насторожено, но дружественно встретились. Сэр по-братски обнял премьера. Тот тоже плотно пожал американца.

Рус с Мином находились в соседней комнате с двумя доверенными людьми министра. Премьер, как считающий себя атакующий стороной с правом приглашения оппонента, мягко, но издалека начал:

— Уважаемый, сэр МакКинрой, я всегда лично вас и о вас, как о крупнейшем дипломате и разведчике, многое хорошо знал, но опасался с вами раньше времени встречаться. Обстановка подозрительности и доносительства у нас всегда на высшем уровне. А ищейки Цзян и Дунсина постоянно в действии. Но современная неопределённая внешняя и внутренняя политика, экономическое состояние и бытие нашей государственности заставило нас сегодня встретиться. Боль нашей страны, нашего сегодняшнего существования, даже не в нашей бедности и оторванности от мировой цивилизации. Наша боль страны с более чем пятитысячелетней истории в том, что с каждым годом, с каждым веком мы опускаемся всё ниже на дно истории, цивилизации. Коммунизм ещё ниже опустил нашу страну, выбросил её на обочину той же истории и цивилизации. Мы сейчас огромный политический полигон для дураков и авантюристов, политический и государственный клоун истории. Посмешище для малых народов. Они уже впереди нас в технике, технологии, культуре жизни, образовании, медицине. Кто такая Япония? Никто. Пораженец в последней войне. Но она очень далеко впереди нас. Намного. Южная Корея, клоп на карте, — далеко впереди нас. Тайвань, малюсенький остров — впереди нас. Гонг-Конг — одна бомба разорвёт в клочки этот маленький остров, но он намного впереди нас во всём. Я уже не говорю про Австралию, Новую Зеландию. Где, вроде бы, землю заселяли преступники, каторжники, ссыльные, а построили передовые цивилизации во всём. Почему? Потому что там была свобода для граждан. Свобода во всём. Конституция для них. Почему-то у Московии Сибирь как была пустая и отсталая, так и сейчас там пусто, грязно, страшно. Каторжники бродят, как в прошлые века и также стреляют в стражей порядка. Никакой цивилизации. И везде, где коммунизм, там нищета, бесправие, голод и вечные войны. Только оружие и производили. Как в страшных фантастических романах классиков. Китай не должен быть страной монстром, чудовищем для остальных стран. Моё личное желание построить страну красивую, богатую, светлую, весёлую, правовую. Чтобы это было не на словах, а в жизни.

— Но вы же просите чертежи сложного вооружения?

— Мы по-настоящему боимся экспансии Кремля на наши земли. На западе страны активно работают их агенты и уйгурский район начал всё активнее требовать автономии, а потом, вскоре, потребует и отделения. А потом он окажется дружественно принятым в объятия рабовладельческого СССР. Маньчжурский край, тоже самое. Ведь провокации шестьдесят девятого года были не с целью ухудшения обстановки, но, чтобы показать, что за свои земли мы не пожалеем людей. Кремль скрывает свои потери, но их вояк мы побили тоже не мало. Особенно удачно поработали наши спецгруппы. Они умудрялись целые заставы перочинными ножами и шомполами вырезать.

— Уважаемый Хуа, правительство Соединённых Штатов полностью приветствует и поддерживает ваши устремления и цели по нормализации страны в русле добрососедства и прогресса со всем миром. Если ваши устремления будут озвучены на партийных съездах, в планах правительства, в законах и Конституции, то международная поддержка вам обеспечена, в планах перевооружения промышленности, также.

Вы знаете, мы твёрдо стоим на позициях прав человека. Какие планы у вас по этому вопросу?

— Конечно, мы будем менять законы в сторону больших, реальных прав человека и конкретной гумманизации общества. Но поймите, нам понадобится время, чтобы перебороть традиции, консерватизм партии и её отдельных членов. Но, мы без этого никуда не денемся. Иначе застой останется и продолжится неопределённо долгое время. Вьетнам, Камбоджа, Таиланд и те, скоро нас обойдут по всем важным позициям экономики и культуры жизни. Мы нефть сами качать не можем. Великая страна. Не страна — позорище. Корабли хорошие не умеем строить. Ракеты, самолёты. Танки хуже тракторов. Телевизоры для слепых и глухих. Нет талантливых специалистов. Таких, которым не жалко и десять тысяч долларов в месяц платить.

— У нас талантам не менее ста тысяч платят.

— Вы сами печатаете деньги. Вам проще.

— И вы печатайте для себя. Талант он и при боге талант. Боги талантами не раскидываются. Кремль и тот понял, что ведущим инженерам платить надо. Сталин им оставил жизнь и более-менее сносное существование в лагерных зонах. Но не расстреливал, понимал без них он пустышка государственная. И вредители здесь ни при чём. Хорошо, уважаемый Хуа, ваши специалисты смогут сами построить современный фрегат без наших специалистов?

— А что это такое?

— Это один из малых военных кораблей.

— Надо спросить наших специалистов.

— С этого и начнём. Чертежи и макеты вам привезут. Втихаря к вашим берегам подгоним сам корабль пятнадцатилетнего возраста. Когда сможете воспроизвести, дайте знать.

— Спасибо, сэр Маккинрой, не смешите меня. Вы раньше меня будете знать, построен корабль или нет.

— Думаю, при вашей сталинской работоспособности, через четыре года вы сможете вывести судно на ходовые испытания. Но закладывайте сразу три корабли с интервалом в три четыре месяца.

— Обязательно.

— Прикидывайте, товарищ премьер, вам, чтобы обеспечить свои берега от Кремля, только подводных субмарин нужно иметь в пределах двадцати штук. Надводных, разных классов и прочее в пределах ста пятидесяти. А это деньги, в золоте. Порты военные, современные. За десять лет вам настолько необходимо приблизиться к Советам, чтобы они на вас смотрели как на равного.

— Понимаю. Хорошо понимаю. Сколько это примерно в долларах?

— Смотря, как строить. Подводка в ваших условиях — два миллиарда. Крупный надводный три миллиарда. Вам их тоже нужно двадцать пять, тридцать.

— Это немного. Китай имеет экстренные запасы.

— Знаем. Но все запасы вы же не пропустите через министерство финансов.

— Но часть кораблей сможем закупить по налу?

— Сможем.

— Копировать легче, чем с чертежей строить.

— Половину современного оборудования не потянут ваши ни заводы, ни проектные институты, ни технологии, ни специалисты.

— Знаю. Закупать будем.

— Уважаемый Хуа, далее пусть этот вопрос решают крупные специалисты. Наш департамент интересует такой вопрос — сможете вы оставить в покое Тайвань?

— На ближайшее время сможем. На пару лет. А далее, трудно сказать. Дураков с глупым шовинизмом в голове у нас предостаточно. Это и пропагандистская карта в политической игре.

— Гонг-Конг?

— Решает партийный съезд.

— У вас съезд это ломка любых и моральных, и реальных, и, тем более, здравомыслящих решений. Вы бегаете, как стадо шакалов, коз, антилоп. Кто ринется с дуру в сторону и все сразу, без всякого критического решения, бежите следом. Не проглядывается серьёзная мысль, решение. Что я говорю — Мао отбил у вас охоту серьёзно размышлять. Нести ответственность за дела.

— Поэтому мне нужно хотя бы два года, чтобы партия успокоилась без Мао, пришла в себя.

— Хорошо. Я смогу успокоить президента, департамент страны. Ваши слова вполне реалистичны по отношению к обществу страны в настоящее время. Наша страна вас поддержит.

— Уважаемый сэр, теперь могу вас я спросить?

— Конечно, уважаемый Хуа.

— Почему вы не спрашиваете про судьбу Дэн Сяо Пина?

— Потому что, в ваших интересах, чтобы он был жив. Дэн — это всё же треть в ЦК и поддержка вашего курса.

— Мне было очень приятно встретиться и переговорить с одним из сильнейших и мудрейших дипломатов современности, сэр МакКинрой.

— Взаимно, товарищ премьер.

— Будем взаимно поддерживать связь, сэр.

— Будем, товарищ премьер.

Они дружески обнялись и премьер исчез в боковой двери, ведущей под землёй прямо к зданию Общественной Безопасности города.

Глава двадцатая

И вот, мировая, долгожданная смерть известного человека на миру наступила. Мать божия! Куда катится земная цивилизация? Всемирного шока не случилось. Не случилось и больших слёз. Ничего не случилась. Когда человек долго умирает, все слёзы давно уже выплаканы. И сама смерть, это молчаливый провод тела в потусторонний мир. Конечно, жалко. Но…

Жизнь-то продолжается.

Неплохо режиссированный, скорбный, наискорбнейший спектакль по государственным проводам единственного и неповторимого Великого Кормчего сыгран. Все довольны. Бунта не случилось. Общего недовольства тоже.

Жизнь, жизнь. Где ваши планы?

Со смертью Великого Председателя исчезли тайны Запретного Города. Исчезла подковёрная борьба влиятельных лиц ответственных товарищей. И даже, как-то стало об этом неинтересно думать.

Общественно добрая душа, влиятельная и опасная симпатяга Мадам Цзян Цинн, ничего с этого не поимела, кроме долгих, позорных нар, вместе с группой сторонников и одиозной «Группы Четырёх». Что же, и это ещё не плохо. Голову ей не рубили. Немножко в газетах поканили, потаскали по страницам и всё.

Страна пошла своим особым путём, старательно и жёстко указанный любимой и несокрушимой, единственно верной, самой многочисленной в мире коммунистической партией.

Но, это уже была другая партия. Совсем другая страна. Что-то в ней дрогнуло, вздрогнуло, скрипнуло и она, встряхнувшись и напрягшись, медленно двинулась на грязных четвереньках вперёд.

Соседи настороженно и подозрительно ещё смотрели на поскрипывающую болезненно страну, успокоились. Лозунгов сокрушить весь мир с чужими идеологиями не появлялось.

И это было хорошо.

Неплохо.

По богу.

Где-то, что-то и для людей. Китайских.

Content

Разбоев Сергей Александрович Воспитанник Шао. Том 4. Праведный Дух Абсолюта

Часть I. Интриги планеты Китай

Глава первая Лэнгли. ЦРУ

Глава вторая Президент Картер — первый Координатор

Глава третья Генерал Маккинрой — Рус

Глава четвёртая Маккинрой — директор ЦРУ

Глава пятая Рус, монахи. Тибет. Монастырь

Глава шестая Генерал Чан — Ван

Глава седьмая Сэр МакКинрой

Глава восьмая Чан — генерал Чу. Сомнения Разума

Глава девятая Рус

Глава десятая Бешенство разума. Красный дракон Мао

Глава одиннадцатая Ван

Глава двенадцатая Холод разума

Глава тринадцатая Тень разума

Глава четырнадцать Возмущения разума

Глава пятнадцатая Мальта. Мальтийский ОРДЕН

Глава шестнадцатая Согласие разума

Глава семнадцатая Бешенство разума. Мадам Цзян Мао

Глава восемнадцатая Решение разума

Глава девятнадцатая Генерал Чу, МакКинрой

Глава двадцатая Бредни разума

Глава двадцать первая Директор ЦРУ — сэр МакКинрой. Размышления о завтрашнем

Глава двадцать вторая МАО — генерал ЧУ

Глава двадцать третья Маккинрой — Чан. Всем на время успокоиться

Часть II

Глава первая Мадам мао начинает ликвидацию политических соперников

Глава вторая Генерал Чу, генерал Чан

Глава третья Динстон, мадам Цзян

Глава четвертая Сэр МакКинрой — генералы Чу и Чан

Глава пятая Мао — жена Цзян

Глава шестая МакКинрой — Рус

Часть III. Долгая игра без главных фигур.

Глава первая Цзян Цин и её преданные холуи

Глава вторая Мао — племянник. Где главные фигуры?

Глава третья Лэнгли — Белый Дом

Глава четвертая Рус — Чан

Глава пятая Дэн

Глава шестая Мадам Цзян

Глава седьмая Сэр МакКинрой — генерал Чу

Глава восьмая Эмиссары Мадам Цзян — главарь «триады»

Глава девятая Защита Дэна

Глава десятая Большие бои

Глава одиннадцатая Очередной подвиг Сен Ю

Глава двенадцатая Дорогой товарищ Ши, в благородном бешенстве

Глава тринадцатая Мадам Мао в истерике

Глава четырнадцатая Генерал Чу, Генерал МакКинрой

Глава пятнадцатая Ссыльный экс-премьер Дэн Сяопин

Глава шестнадцатая Мадам Мао — телохранитель Мао, Ван Дунсин

Глава семнадцатая Аккорды мрачного бытия

Глава восемнадцатая АХ, мадам, мадам столько лет я вам не дам

Глава девятнадцатая Сэр Мак. — Хуа Гофэн

Глава двадцатая