Леонид Нетребо

ДЖОКЕР

Ожидания, как водится, не сошлись с реальностью. Разочарование постигло Сергея, едва он, оттолкнувшись от шаткого трапа, согбенно, как бы демонстрируя покорность перед хозяевами неба, и поэтому несолидно, слишком широким шагом, ступил в ярко освещенный тамбур лайнера, оставляя за спиной вторую половину контраста — сырой неуют ночного северного аэропорта.

Сергей имел все основания надеяться на лучшие впечатления от встречи со стюардессой. Во-первых, эта встреча являла собой первый, знаковый пункт долгожданной отпускной оды, которая обещала быть теплой, легкой, лиричной — Сочи, море. Во-вторых… года три-четыре не летал. Последнюю неделю на языке вертелись одни и те же слова старой песни: «Здравствуй, здравствуй, здравствуй, стюардесса, мой чудесный друг! Мы с тобою повстречались там, где солнца круг!..»

— Проходим на места согласно билетам! — бесстрастно, с поставленной цикличностью, проговаривала бортпроводница, окрашивая сухие слова инструкции служебной улыбкой, замершей на невероятно красных губах. Самолет еще не взлетел, а она — внешне безупречная, одетая с иголочки, хрустящая, — была уже вся что называется «секонд-хенд» — какая-то неуютная, навевающая эпитеты казенной простыни, стеленной гостиничному клиенту хмурой горничной: чистая, отбеленная, но с выхолощенной домашностью. Можно понять: лайнер южного базирования, трансконтинентальный перелет, северный порт — пасмурная хмарь, ночлег в казенном доме, дневная маета и снова полет. Впрочем, заметно: времени, чтобы заняться своим внешним видом, было предостаточно и оно использовано именно по этому назначению. На умытом, разглаженном, тщательно отретушированном лице — вымученная радость (которую наивные пассажиры ошибочно относили на свой адрес): еще немного и я дома… Что поделаешь: в подобных случаях, когда встречается бодрый пассажир и уставший стюард, зачастую сходятся две отрады — начало и конец дорог.

С утра, собирая чемодан, Сергей раз вспомнил свой давний романчик со стюардессой, которым в студенческую бытность очень гордился. Казалось, все вещи в комнате подруги имели отношения к Аэрофлоту: посуда, салфетки, занавески — удобно, миниатюрно, изящно. Многие из этих предметов действительно имели, как украшение, характерную надпись: «Аэрофлот». Аэро-барышня угощала его экзотическими продуктами в аэрофлотовской упаковке.  Вся «эар-экзотика» была знаком принадлежности к одной из высших каст тогдашнего общества, к которой, в определенной степени, причислялся и Сергей через общение с юной длинноногой стюардессой. Впрочем, это была не настоящая стюардесса — однокурсница, которая летом подрабатывала на авиалиниях. К тому же, она его быстро бросила: «Сережа, ты хороший, но какой-то уж больно приземленный. Несмелый, нерисковый… Понимаешь, риск — это воплощение поиска, творчества, полета. А я уже рискую — летаю. И буду всю жизнь летать! Прости». Поэтичная натура! Даже напоследок не могла сказать что-нибудь попроще, хотя бы необидное. Нет же: прежде чем упорхнуть, вознести свое синее блестящее тело в голубые небеса, аккуратно втоптала в землю ладными бройлерными ножками. Позже Сергей нашел менее саркастическую метафору, частично характеризующую уровень своего житейского везения: та юная, еще непорочная стюардесса была синей птицей удачи, которая, пожалуй, единственный раз в жизни коснулась его своим прохладным крылом.

Сейчас даже это утреннее воспоминание, щемящее, но и располагавшее к воодушевлению, показалось не в руку. Действительно: место в хвостовой части, запах туалета, автоматическая вежливость хозяйки лайнера и ее усталая радость, адресованная не Сергею. Суета…

Пассажиры, как всегда, умудрялись заблудиться в двух салонах, создавая сутолоку в узком проходе между рядами кресел. Сергей нашел свое кресло, с облегчением уронил тело в мягкую ячейку, став недосягаемым сумбурных потоков.

Среднее кресло оставалось свободным, а на третье, к иллюминатору, протиснулась высокая, вся какая-то невероятно белая девушка, мягко и волнующе задев Сергея. Обожгло коленки, захватило дух от близости разгоряченного тела с упруго вздрогнувшими формами. Сергей на минуту забыл обеих стюардесс, прошлую и нынешнюю.

Взлетели. Девушку поташнивало. Она сидела с закрытыми глазами вытянувшись, плотно прижав плечи к спинке кресла, запрокинув голову в хлопковых кудрях. Голые ноги, вынырнувшие из-под короткой, узкой белой юбки, прижались гладкими коленками одна к другой и прислонились к обшивке салона. Веки чуть вздрагивали, губы приоткрылись. Внутреннее напряжение выдавали две продольно натянутые мышцы изящной длинной шеи. Оглядывая девушку, Сергей внимательно обследовал ее пальцы и с облегчением обнаружил, что «явно обручального» кольца нет — набор желтых колечек: одно с камешком, второе плетеное, крошечным венком, и третье — тончайший тисненый ободок вокруг белой кожи. Когда набрали высоту, девушке стало легче. Она открыла глаза.

С этого момента Сергей уже боялся долго задерживать взгляд на соседке. Поэтому изредка скользил по ее лицу и фигуре быстрым взором, начиная откуда-нибудь сбоку или сверху, на секунду задерживал глаза на девушке и затем, вытянув шею, озабоченно или с интересом вперивался в иллюминатор, за толстым стеклом которого, при желании, если бы оно действительно имело место, можно было увидеть только далекие, беспорядочные россыпи звезд. Таким образом, Сергей запоминал изменившиеся за несколько минут позу и мимику, — откидывался, закрывал глаза и осмысливал новый образ уже по памяти. Белая, белая… Профиль — камея на снежном мраморе. Ровный греческий нос, чуть выступающая вперед четко очерченная верхняя губа. Вообще, губы — яркий красный узор на белом…

Самолет совершил посадку в промежуточном аэропорту. Это было уже преддверием юга, стюардесса объявила температуру за бортом — плюс двадцать девять. Засушливый год. Теплая ночь. Пассажиры сняли с себя лишнюю одежду, остались в блузках, безрукавках.

Прежде чем встать и направится к выходу, Сергей спросил:

— Извините… Вам знаком этот город? Нет? И мне — нет…

Эти банальные слова были началом знакомства. Ее звали Ольга. Они вышли вместе.

Незнакомый ночной город едва уловимо давал о себе знать в этой пустынной, если не смотреть на пылающее граненым фонарем здание вокзала, окраине, где расположился типовой, средних размеров аэропорт. Город дышал далекими, еле уловимыми шумами. Он двигался исчезающей в зигзагах дальних поворотов вереницей парных светящихся точек под чередой высоких желтых фонарей, за которыми угадывались поля и перелески. Сергей вспомнил, что ранее, в студенчестве, когда часто приходилось летать, ночные аэропорты непременно внушали ему какую-то трудно передаваемую романтическую уверенность. Наверное, это чувство возникало из необычности состояния полета (неважно: ты только что сошел с неба или через минуты собираешься взлететь — а может и то и другое) и территориальной отстраненности от города, который с высоты в это время суток кажется гигантским огненным фантастически мерцающим посевом. Ты — над; жизнь необычна; тревоги ничтожны; все еще впереди…

И сейчас, прогуливаясь с Ольгой по привокзальной площади, Сергей опять почувствовал себя у порога долгожданного счастья. Неизвестно, чем закончится это знакомство, а то, что оно должно как-то закончиться, вытекало из логики предыдущего — минувшего дня, месяца, года, а может и жизни, в которой ему, как он полагал, далеко не всегда везло. Ведь не может эта хроническая полоса невезения продолжаться вечно. Кто ждет эту девушку в аэропорту назначения: друг, жених, муж? Сергей уже ревновал ее к тому неизвестному, если он действительно есть, которому, видимо, всегда везет больше, чем Сергею, и который вряд ли ценит те подарки, которые регулярно, полными пригоршнями дарит судьба, — он пресыщен, он воспринимает дары как законную дань… Почему одним все, а другим только кое-что и то изредка?

Да, Сергею везло редко. Чего уж там, правильнее сказать — не везло с самого детства. Вернее, со школы, где он начал осознавать себя мыслящим существом.

Школа… Наверное, все происходило сложнее, но сейчас, если не засорять воспоминания подробностями, можно было констатировать главное: у них был класс с раз и навсегда сложившимися, как будто заданными извне, традициями. Даже учителя удивлялись: проходил год за годом, а в отношениях между детьми практически ничего не менялось в качественном плане. Пацаны превращались в юношей, девчонки — в девушек, а иерархия отношений оставалась прежней. Как будто разбухала жесткая кристаллическая решетка неизвестного странного материала: увеличивались атомы, удлинялись линии связи, но прежними оставались пропорции и качества. Именно так вспоминалась Сергею классная жизнь: без ярких подробностей, где он — элемент решетки, не в силах и, впрочем, без желания что-либо менять. Только одно событие, как и положено, периодическое в поступательном мелькании лет, всплывало почему-то довольно ярко с обидными подробностями: двадцать третье февраля, «мужской» день.

В день этот, начиная с утра, на партах во время перемен появлялись открытки: девчонки поздравляли ребят. Причем, это были частные поздравления: от конкретной девчонки конкретному парню. За день накапливалось у кого пять, у кого десять, у кого — по количеству девчонок в классе. Последнее было редкостью — это был самый высокий показатель мужского успеха. В конце дня каждый «мужчина» подводил итоги, которые в результате становились достоянием всего класса. Результат Сергея всегда оказывался гораздо ниже среднего: пять, от силы семь «единиц».

Этот его отнюдь невысокий рейтинг поддерживали несколько «стабильных» одноклассниц из так называемого среднего звена: не отличницы, не красавицы. (В этом почему-то не было природной справедливости, присущей другим классам, а именно: отличницы в классе Сергея были — нетипично — и красавицами.) Далее, Восьмого Марта, все развивалось традиционно и зеркально — благодарные парни дарили открытки именно тем девчонкам, от которых ранее удостаивались поздравлений. Сергей однажды попытался выйти из рамок этой традиции, и поздравил всех одноклассниц. Во-первых, потому что считал именно такое поведение естественным. Во-вторых, — с тайной надеждой таким образом существенно повысить свою популярность в будущем году. Но из этого ничего не вышло, и на следующий «мужской день» он получил все ту же свою «пятерку», которая тянула на «удовлетворительно».

Правда, после школы, не блистая «теоретическими» результатами в аттестате зрелости, в результате прикладном Сергей превзошел всех своих бывших одноклассников — окончил институт, переехал в республиканский город, устроился на хорошую работу. Но он знал наверняка: для всех своих бывших одноклассников, в их памяти, он, «Серый», остался таким, каким и был: середнячком, рядовым атомом в жесткой кристаллической решетке, который затем выпал из общей связки и потому, по логике провинциальной когорты, бесславно затерялся в безвестности.

…Они прогуливались по привокзальной площади, наполовину заполненной легковыми автомобилями — встречи и проводы… Сейчас романтическая уверенность, порожденная ночным аэровокзалом, усиливалась соседством с Ольгой — совершенным белым существом, плывущим над задумчивым «цоком» белых босоножек, которыми уверенно, без напряжения, управляли высокие, крепкие ровные ноги. Сергей боялся опустить глаза — подобие страха высоты. Он что-то говорил и говорил, извлекая из памяти все энциклопедические знания об этом городе, подбадриваемый вежливыми поворотами хлопковой головы и случайными касаниями локтей.

Необычно воодушевленный, он все же не выказывал суеты, поэтому, когда объявили посадку, не смел проявить спешку, конечная цель которой поскорее оказаться вместе с новой знакомой в салоне. А очень хотелось. Сейчас он обязательно устроится в среднем кресле, рядом с Ольгой, как бы невзначай, на что имеют право знакомые люди. Наверное, он займет чужое место, не беда — тот, кто придет позже, с билетом, купленным в этом «промежуточном» городе, сядет на место Сергея. Они взлетят, и, дав круг над ночным, опутанным желтыми гирляндами, пылающим мегаполисом, унесутся в солнечную страну, туда, где…

Но произошло то, чего Сергей и опасался. Его, как это часто бывало, опередили: когда они с Ольгой подошли к своему ряду кресел, среднее место уже было занято, на нем сосредоточенно ерзал, усаживаясь поудобнее, «согласно купленному билету» мужичишка лет сорока, небольшой, потрепанный, но довольно крепкий на вид. Предложить ему пересесть, чтобы спасти уходящую из-под контроля ситуацию, — на это у Сергея не хватило духа. Он горько констатировал: очередная случайность, ставшая препятствием. Сколько уже раз в жизни какой-нибудь пустяк — именно пустяк, мелочь, чепуха — обязательно мешал свершиться значительному, желанному. Причем, для одоления преграды всегда достаточно было — всего лишь — пренебречь условностями: нужно было выбежать из строя, протянуть руку и вытянуть кого-то из толпы, громко крикнуть поверх голов, выйти вон на виду всего зала… Всего лишь… Но…

Ольга села у окна, Сергей занял свое крайнее от прохода кресло.

— Валерка, — представился девушке мужчина, театрально кивнув в ее сторону, при этом, не глядя, небрежно сунул ладонь Сергею. В этом прочитывалось уверенное панибратство, против которого очень трудно бороться: приходится либо принимать предложенные правила игры, либо сразу отвергать всякий контакт. Но для такого «отторжения» нужна решительность и смелость. К тому же, не принимая легкости отношений, которые, в общем-то, ни к чему не обязывают случайных попутчиков, всегда имеется риск выглядеть смешным в глазах этих самых попутчиков. Да и вообще, Сергей, как и всякий мало-мальски вежливый человек, такие строгие подходы к случайным знакомствам не применял.

— Валерка, — повторил сосед, поворачиваясь к Сергею, который в это время покорно пожимал протянутую секундой раньше юркую крепкую ладонь, и добавил: — Джокер. Фамилия такая. Джокер. Приятно, ей-богу. Вы тоже на море? Ну да, а куда еще, что за вопрос? Думал: что за соседи будут? Смотрю: самое то!.. Бывает, знаешь, черт те что, ни рыба, ни мясо. — Завершая процедуру знакомства, легонько двинул локтем в предплечье Сергея. — Весело лететь будем!.. — и кивнул в сторону Ольги: — Вы, я вижу, только что познакомились, а?

Сергею показалось, что последней фразой, с акцентом на «только что», Джокер ставил Сергея на место: «Знаю — не твое, мы тут равны. А если точнее, я ближе, ты — с краю». У Сергея испортилось настроение.

Когда Сергей внимательнее рассмотрел нового соседа — на это хватило пяти минут, — то утвердился в мысли, что резкий упадок настроения имел под собой большие, чем мужское соперничество, основания…

Несмотря на теплый вечер, из которого несколько минут назад появились в салоне новые пассажиры, Джокер был облачен в рубашку с длинными, даже слишком длинными рукавами, из-под которых, тем не менее, зловеще синела непонятными фрагментами плотная татуировка. Рубашка, видимо, по принципу «все мое при мне», выполняла не только роль одежды, но и заменяла бумажник и портмоне, поскольку имела два больших нагрудных кармана, вздутых от содержимого и прочно задраенных металлическими зипперами. Застегнутый воротник, облегающий шею по всей высоте, похоже, никогда не знал свободы от верхней пуговицы, что характерно для редких людей, которые не расстаются с галстуком даже в домашней обстановке. Но по посадке стриженной под ежик бычьей головы, чуть нависающей над грудью, и резким поворотам жилистой шеи, которая, криво выворачиваясь на бока, то и дело приминала ворот к плечам, трудно было полагать, что Джокер когда-нибудь имел в гардеробе такую деталь, как галстук. Можно было наверняка предположить, что несезонная одежда скрывала под собой некую картинную галерею, весьма почитаемую на лесоповалах, но невыгодно характеризующую ее пожизненного демонстратора в местах более уютных. К тому же улыбающегося Джокера с потрохами выдавали глаза — на землянистом, почерненном неволей лице. Сергею это было знакомо: запавший в черные глазницы водянистый взгляд, уверенный, быстрый, неискренний. Сергей боялся людей с таким взглядом. Небольшой опыт и богатая интуиция подсказывала: от водянистых глаз можно ожидать чего угодно. Они, как правило, принадлежат волку, временно свободному от клетки, которого на коротком поводке вывели погулять в людное место. Который с затаенной ненавистью, ряженной в сытый прищур, зыркает на весь виноватый в его злоключениях мир. Не доверяйся — обманет, не сближайся — собьет с ног, не протягивай дарящую руку — откусит.

Первый раз он увидел такие свинцовые глаза, когда ему было семь лет. Он возвращался домой мимо сонного полуденного сквера, тихим задумчивым первоклассником Сережей, одетым в мешковатую форму, под гнетом тяжелого ранца, заставлявшего наклоняться по ходу медленного движения.

— Эй, — окликнул со скамейки взрослый парень, похожий на старшеклассника-переростка, — подойди сюда.

Сережа подошел.

— Курить будешь? — парень протянул пачку сигарет. Сережа увидел черную жирную татуировку в виде змеи, уползающей под рукав футболки. — Молодец, что не куришь, — ласково одобрил парень, — курить вредно. Тогда рассказывай, как учишься.

Сергей от чистого сердца рассказал о себе все: про школу, про папу с мамой, про бабушку. Парень смотрел на него ясными водянистыми глазами на загорелом лице, чуть склонив набок коротко стриженую голову. Эти глаза явились новостью для Сережи. Ничего подобного наблюдать еще не приходилось: парень молчал и почти не двигался, а глаза быстро менялись. Из равнодушных они становились вдруг как у мамы — ласковыми и нежными. Затем, ни с того, ни с сего, темнели, как у папы, когда он не в духе. Затем без всякого перехода наглели — как у уличного хулигана Васьки. А то вдруг будто переворачивались и делались озорными — словно у вокзальной цыганки, которая однажды гадала маме (позже дома обнаружилось, что пропал кошелек). И даже, используя бабушкину лексику, превращались в демонстративно-непорочные — это уже сходство с соседской собакой Шельмой, которая, говорят, ночью ворует кур, а днем, бегая по улице, честно виляет хвостом в адрес обитателей улицы (однажды Шельма, подкравшись сзади, укусила Сережу за щиколотку — просто так).

— А ты в какой школе учишься? — логично спросил Сережа, когда закончил рассказывать о себе.

Парень хохотнул:

— В особой. В спецшколе. Недавно восьмой класс кончил. Это далеко, не здесь. Хорошая такая, понял, школа. Там из таких, как ты, придурков людей делают…

Сережа опешил, внутри что-то оборвалось.

— Ладно, Серый, хватит базарить, — лениво прервал, как будто сам себя, парень, отщелкивая очередной окурок. — Ты это… Много пятерок-то домой несешь?

Сережа закатил глаза, подсчитывая. Парень, смеясь, стал стягивать с него ранец:

— Слова к делу не пришьешь! Покажи.

Сережа подчинился, отдал ранец. Парень порылся в нем, вытащил японскую авторучку, подарок Сережиного папы, и сунул себе в карман:

— Поносить беру. У тебя деньги есть?

Сережа заворожено кивнул. Парень добродушно проговорил, как будто просто посоветовал:

— Так купи мне мороженного. Сдачу не забудь… Портфель пусть здесь полежит.

Через десять минут с мороженным было покончено. Все это время, пока парень ел, глядя куда-то вдаль, Сережа покорно стоял рядом, не смея сесть. Парень встал, потянулся, отряхнулся, скомандовал:

— Пойдем!..

В высоких парковых кустах, возле мусорных контейнеров, парень аккуратно вывернул все Сережины карманы, прощупал подкладки, выгреб всю мелочь. Поинтересовался с заботливым сожалением:

— Что же тебе папка часов не доверяет? Это плохо. — Посоветовал: — Скажи папке: людям надо доверять. Иначе как же?..

Он вздохнул, скучающе повертел головой вокруг, спросил:

— Ну, что еще с тебя взять?

Сережа искренне пожал плечами.

— До трусов раздеть или по кумполу твоему умному, что ли, вон тем булыжником хрястнуть?.. И в контейнер закинуть?.. Будешь лежать, пока не завоняешь. — В голосе печаль и скука сменились праведным негодованием: — А что ты думаешь? Ведь неделями мусор не вывозят, безобразие, антисанитария! Куда исполком смотрит?

Сережа опять пожал плечами.

— Ладно, незнайка, — парень потрепал Сережу по головке, — шутка. Боишься?

Сережа, подняв глаза до уровня живота парня, кивнул.

— Правильно. Это главное. Запомни: испугаешь — победишь. Или хотя бы пообедаешь. Короче: в понедельник придешь сюда, к нашей с тобой скамейке, принесешь червонец. Понял? То-то. За страх, брат, платить надо… А как ты думал? Ну, иди. Я еще посижу. — Парень закончил тихо, с задушевной меланхолией в водянистых глазах, в которых отразилось полуденное чистое небо: — И это… Про нашу с тобой дружбу — никому. Понял? Если что — поймаю, сам знаешь…

Это были последние слова, которые Сережа слышал от парня. Когда в понедельник он пришел с украденными у родителей деньгами к скамейке, нового друга с водянистыми глазами на ней не было. Сережа прождал до вечера и ушел.

До окончания одиннадцатого класса он пользовался другой школьной дорогой. Если иногда доводилось проходить мимо парка, старался не смотреть на скамейку, немую свидетельницу его позорного страха. Который спровоцировал или выявил — что, впрочем, одно и то же — его принципиальную готовность к низости. Низости — не только к себе, но даже по отношению к самым близким людям. Предел которой, в силу исчезновения причины, страх породившим, остался неизвестен. Ему казалось, что скамейка смеялась… Так продолжалось, пока парк не перепланировали, и на месте скамейки не появилась волейбольная площадка.

Джокер балагурил: сыпал комплиментами в адрес соседки, задевал шутками стюардессу. На Сергея, казалось, не обращал особого внимания, и лишь время от времени призывал в свидетели своей правоты, что выглядело явным ерничаньем. Сергей тайно продолжал изучать неприятного соседа: плотный, крепкий, резкий в движениях, предрасположенный к неоправданной жестикуляции. За всем этим, вместе с показной веселостью и расслабленностью, прочитывалось напряжение особой природы — постоянная готовность к отпору и нападению. Впрочем, если бы даже Джокер был неподвижен и нем, эту агрессивную готовность выдали бы одни только водянистые глаза, с детства ставшие для Сергея синонимом опасности, которая может породить панический страх, имеющий фантастическую силу.

И все же, больше всего расстраивало то, что Джокер неумолимой препоной отделял Сергея от Ольги. Он был в центре внимания (поэтому центральное кресло выглядело троном), и таким образом эмоционально подавлял Сергея, не давая возможности по-своему общаться с соседкой. Сергею позволялось быть только пособником или продолжателем шуток Джокера, порой рискованных, в адрес «одуванчика», как окрестил Ольгу этот наглый шут. Роль не устраивала Сергея, но пределом его протеста являлось лишь поверженное молчание и натянутая улыбка в ответ на назойливые обращения Джокера. Сергею подумалось, что именно сдерживание соседа как мужчины было целью Джокера в его пустопорожнем словесном бенефисе. Но для чего? Для устранения соперника? С упованием на продолжение отношений с девушкой? Вряд ли Джокер мог серьезно на это надеяться: Ольга своим поведением не давала повода для какой-либо надежды. Реакция на шутки была откровенно холодной. Лишь иногда она снисходительно улыбалась, выразительно взглядывая на Сергея. Сергей отметил, что Джокеру такая реакция девушки была неприятна. Шутник нервничал, это было заметно по злым огонькам, мелькавшим в прищуренных от, как могло показаться, хронической веселости глазах.

После сильной вибрации, которая продолжалась минуту, самолет последний раз сильно тряхнуло и бросило вниз. Сергей ощутил, как похолодело в животе, и к горлу подкатила противная тошнотворная волна. По салону пронесся общий тяжелый вздох. Ольга откинулась на спинку кресла и прямо-таки божественно закрыла глаза.

— Воздушная яма, бабоньки, — нарушил смятенное молчание Джокер, обращаясь к Ольге. —   В такие моменты можно и арию Блевонтино спеть нечаянно. Из оперы Рыголетто. У меня аж в одном месте защемило. А у вас как?.. Страшно?

— Нет, — очнувшись, сухо ответила Ольга и опять выразительно посмотрела на Сергея, — просто противно.

Джокер закашлялся, словно курильщик со стажем. Хотя, как он ранее похвастался, рассказывая «немного о себе», три года назад завязал с пагубной привычкой. В конце концов, закрыв пол-лица большим, размером с косынку, носовым платком и выпучив глаза, с кряком выдавил из себя мокроту. Не обращая ни на кого внимания, облегченно высморкался.

— Напрасно, — с недоброй интонацией выговорил, точнее, с натугой прохрипел Джокер, промокая глаза уже другим, тоже необычно большим носовым платком, который извлек и второго кармана. Было заметно, что слова после кашля давались ему с трудом. В груди еще скрипело. — Зря, я говорю. Иногда полезно бояться. В природе уцелевают только те, у кого развит инстинкт самосохранения. — Он вымученно засмеялся: — У меня по природоведению пятерка была!

Некоторое время Джокер увлеченно рассказывал о рациональном поведении животных. О том, что внутри одного вида победитель не добивает поверженного соперника — достаточно зафиксировать победу, став обладателем самки или лакомого куска; уничтожение же хищником травоядного оправдано необходимостью питаться. И так далее. Слушая этот примитивный монолог, Сергей пришел к выводу, что заставлять окружающих слушать известные, а порой и просто избитые, истины, было одним из методов самоутверждения Джокера. Который не мог не чуять молчаливого раздражения слушателей, но, видимо, именно это и доставляло ему удовольствие.

Декламируя выдержки из учебника по природоведению, Джокер жестикулировал. Чем дольше он говорил, тем размашистей становилась амплитуда его жестов. Чтобы не быть задетыми, Сергей и Ольга старательно отстранялись от рассказчика, и скоро уже сидели прижатыми к противоположным от Джокера сторонам своих кресел.

— Страх великое дело, — продолжал Джокер, казалось, не замечая неудобств, которые причиняет слушателям. — Вот взять атомную бомбу…

Переход от мира животных к военной тематике уже был определенным облегчением для слушателей — Ольга и Сергей понимающе улыбнулись друг другу. Джокер заметил это и, чтобы показать, что он понял смысл их общей улыбки и контролирует ситуацию, сказал, выделяя интонацией фразу, как всего лишь отвлечение от генеральной темы:

— Между прочим, про некоторых женщин говорят: да она страшнее атомной бомбы!.. А, скажи, ты ведь знаешь, — он опять призвал Сергея в свидетели, и после этого быстро повернулся к Ольге, поясняя: — Про некоторых кажется — эталон красоты. А разденешь — ну, бомба, в натуре, страх божий. — Довольный эффектом — девушка отвернулась к иллюминатору, а у Сергея улыбка сменилась кислой гримасой на покрасневшем лице, — Джокер откровенно засмеялся. Дескать, не обижайте меня, а то еще больше сконфужу. Победно продолжил: — О чем мы там говорили? Ах, да — об атомной бомбе. Так вот. Все знают, что вряд ли когда-нибудь кто-то сознательно ее применит — страшно. То есть, угроза применения бомбы это, как говорят карточные «каталы-кидалы», блеф. Но этот блеф творит, в принципе, великое дело, — Джокер надул щеки, сделал паузу и напыщенно закончил фразу, почти пропел: — дело мира!.. — И, как для манеры его разговора, оказывается, являлось типичным, в конце фразы хохотнул: — Дело мира живет и процветает!

— Но бомба — это частности, — назойливо продолжал Джокер после паузы, — суть же в том, что миром, оказывается, управляет страх. Вернее, — он напрягся, подбирая слова, и докончил предложение почти по слогам, — страх делает высоким уровень терпимости цивилизованного общества. Терпимости, которая порождена — внимание, дамы-господа! — порождена — ха! — его величеством животным страхом.

Он повертел головой, любуясь реакцией Сергея и Ольги, и не найдя в их мимике безоговорочного согласия, перейдя на шепот, предложил:

— Хотите эксперимент?

Не дожидаясь ответа, Джокер приподнялся в кресле, с грациозной пластичностью, как фокусник или вор-карманник, мягко вытянул изогнутую руку и щелкнул по затылку сидящего перед Сергеем пассажира. Это было настолько неожиданно, что Сергей не успел правильным образом отреагировать. Впрочем, что следует делать, имея перед собой, в просвете двух кресел, гневное лицо человека, которому только что щелкнули по макушке, Сергей, разумеется, никогда не знал. Он скосил глаза на Джокера. Джокер полулежал с безмятежным видом дремлющего мирного гражданина: глаза закрыты, нижняя губа — признак глубокого сна — оттопырена. На веках классическая татуировка: «Не буди». От растерянности Сергей, отвечая на вопросительный, обезображенный яростью взгляд мужчины, просто пожал плечами. Это выглядело как издевательство совершившего хулиганскую выходку над униженной жертвой. Мол, ничего страшного, гражданин, так получилось (интонация Джокера). Кончилась немая сцена тем, что возмущение сменилось смятенной обиженностью, и гражданин отвернулся. За всем этим удивленно наблюдала Ольга, которая, судя по вздернутым бровям, тоже была шокирована выходкой Джокера.

— Ну, вот, — прошептал Джокер, открывая глаза, — убедились? А если бы он не вытерпел? Конкретнее: если бы не струсил? Что тогда? Война? Мордобой? То-то же!.. Валерка знает, что говорит. Хотите еще раз? — он обозначил движение вперед. На этот раз Сергей непроизвольно схватил его за плечо. Джокер громко засмеялся: — Ладно, ладно, шучу! — И вдруг резко стряхнул с себя ладонь Сергея и перестал улыбаться: — А это, — обратился он к Ольге, кинув косой небрежный взгляд на свое плечо, — пример того, как даже робкие люди могут в критических ситуациях мобилизовываться. Наша с вами задача, мадам Одуванчик, вовремя ставить таких людей на место. А пока я, с вашего позволения, схожу в туалет.

Когда Джокер ушел, Сергей поймал на себе жалеющий взгляд Ольги. Это было неприятно. Он не знал, как себя вести. Ольга подала голос, прервав неуютную паузу:

— Не расстраивайтесь, Сергей!.. Будем считать, что нам с вами просто не повезло сегодня. — Слегка смутившись неоднозначности сказанного, пояснила: — Не повезло с соседством. Скоро прилетим. И забудем этого шутника.

Шутник, как будто услышав, быстро напомнил о себе: в хвосте самолета он громко оправдывался перед стюардессой. Суть претензий хозяйки салона заключалась в том, что она уличала Джокера в курении в туалетной комнате. Джокер, дурачась, приводил нелепые доводы, но, когда стюардесса затребовала у него паспорт, пригрозив командиром корабля, стюардами и милицейским нарядом в аэропорту назначения, сник. Отдав паспорт, вернулся на место. Усаживаясь, крикнул вслед стюардессе:

— Вы мне лучше парашют дайте, я сойду!..

Все невероятным гармоническим образом сплелось: парашют, испуг, Одуванчик…

Сергей вспомнил… Ему было лет двенадцать. Он ехал на велосипеде по направлению к загородному аэродрому смотреть, как спортсмены прыгают с парашютами. Еще от города было видно — самолеты рожали россыпи икринок, превращавшиеся в маленькие зонтики, похожие на семена одуванчиков, которые далее, увеличиваясь по секундам и превращаясь в лилипутские фигурки под цветными куполами, падали где-то за грядой лесопосадки.

Когда он обгонял трактор, ползущий по сырой проселочной дороге, заднее колесо велосипеда занесло в сторону. Последовал удар, который перевернул небо. За провалом в темноту, где-то совсем близко, — сильный скрежет и лязг.

…Сергей поднял голову и обнаружил себя распластанным, вниз животом, между медленно ползущих гусениц, одна из которых давила, как хворост, раму его велосипеда.

Бульдозер остановился только, когда тракторист увидел в зеркале заднего вида лежащее на дороге тело. Выскочив, он поднял Сергея с земли, встряхнул, и, убедившись, что мальчик невредим, наотмашь ударил его по испачканному мазутом и землей лицу. Затем прижал голову Сергея к своей промасленной робе и, трясясь всем телом, громко, как ребенок, заплакал. Заплакал и Сергей. Тракториста покинули силы и он, не отпуская Сергея, повалился в рыхлую колею. Так они и лежали некоторое время, размазывая грязь по сморщенным лицам, воя в небо, с которого, казалось, прямо на них, летели парашютисты.

— Красавица, — окликнул Джокер проходившую мимо стюардессу, — верни паспорт! Я за это объяснительную командиру напишу, можно?

Стюардесса усмехнулась и ответила сухо:

— Как хотите. А вообще-то, я же вам объяснила, что разбираться будем на земле.

— Так жестко же будет!.. — Джокер, скорчив глупую мину, потянулся к иллюминатору, якобы с целью рассмотреть эту самую землю, на которой предстоит разбираться со стюардессой.

Стюардесса ушла, не оценив остроумия. После этого Джокер обратился к соседям:

— Тоже мне, международные авиалинии. Образцовый рейс! Борцы с курильщиками. Но почему именно нас решили сделать застрельщиками нового метода борьбы с недостатками в Аэрофлоте? Друзья, не хочется начинать свой заслуженный летний отдых на Черном море со знакомства с сочинскими мусорами. Теперь придется нам с вами объясняться с блюстителями порядка, характеризовать меня с лучшей стороны. Оля и Сергей, призываю вас в свидетели. Кто же кроме вас всем им расскажет, что я хороший парень? Нет, главное, почему начали с нас?!

— Валерий, а я, кстати, не курю, — возразила Ольга. — Почему вы оперируете множественным числом? — Она демонстративно выглянула из-за Джокера: — А вы, Сергей, курите? Тоже нет? Ну вот видите, — опять наигранно, с преувеличенным сочувствием, обратилась к пострадавшему курильщику, — нам с вами не по пути. Мы с вами, извините, в милицию не пойдем. Правда, Сергей?

Это была первая активная реакция Ольги на надоедливое поведение Джокера. По веселой интонации можно было заметить, что она довольна поражением Джокера в поединке с принципиальной самолетной труженицей. Войдя во вкус, Ольга пояснила:

— И дело не в нашей трусости. Дело в справедливости. Кстати, я в отличие от вас, полагаю, что, все-таки, миром правит не страх, а здоровый соблазн, любовь и стремление к справедливости. Впрочем, это так, ремарка, и к тайному курению в туалетах отношения не имеет.

— Ай да Одуванчик! — Джокер разочарованно покачал головой и тоном учителя назидательно выговорил Сергею: — Серый, никогда нельзя полностью доверяться женщинам. Запомни на всю жизнь. Ты к ней, к бабе, как к гомо-сапиенсу, а она в самый ответственный момент — кинет, заложит, как последняя… Да я уже, кажется, объяснял, как бывает: снаружи богиня, а разденешь — атомная бомба!..

Он вдруг осекся и глянул на часы:

— Сколько нам еще лететь?

Ему никто не ответил. Видно было, что он что-то задумал, поэтому разговаривал сам с собой:

— Еще полтора часа? Ничего, успеем повеселиться.

Джокер вынул потрепанный блокнот, открыл чистую страницу. Поднял кулак над головой, таким образом привлекая к своим действиям внимание Сергея и Ольги, громко щелкнул — в кулаке оказалась авторучка, видимо, самопальная, похожая на обыкновенный, только никелированный, гвоздь. Многозначительно глянул на каждого из соседей и, отведя ладонь с блокнотом подальше от себя, так, чтобы было видно зрителям, крупно написал: «Командир, я думаю, что мы летим не в Сочи, а в Турцию. Бомба в багаже. Дистанционка в кармане. Мое место в хвосте, контролирую весь салон. Соблюдаем спокойствие. Экипажу (мужчинам) ко мне не приближаться, пассажирам (заложникам) мою информацию не доводить. Переговоры через стюардессу. Джокер».

Джокер, наслаждаясь реакцией Сергея и Ольги, выдержал долгую паузу. Затем перевернул лист и написал в углу: «Шутка».

— На что вы надеетесь? — спросила Ольга. — Ведь за такую шутку можно…

— Ни на что, — простодушно ответил Джокер. — Просто хочу им, козлам, андреналин подпортить, пусть шугнуться.

— Что подпортить? — борясь с улыбкой, переспросила Ольга, опять многозначительно глянув на Сергея.

— Андреналин. Им несколько минут страха — а мне за это, соответственно, столько же минут, и даже больше, кайфа. Это известная формула: когда один боится — другой в это же время непременно ловит кайф. Такое особенно наглядно где-нибудь в замкнутом пространстве проявляется. В камере, например. Когда возможности для получения иных удовольствий сильно ограничены. — Здесь Джокер, картинно закатив глаза и томно вздохнув, успешно спародировал интонацию Ольги: — Это ремарка!.. — и закончил своим прежним тоном, по-прежнему дурашливым: — А что касается экипажа, то потом прочитают: «шутка». Ну, поругают немного, поорут — опять же мне бальзам на душу за нанесенное оскорбление в районе туалета. — Он нажал кнопку вызова стюардессы, подмигнул Сергею: — Запускаем.

Стюардесса подошла с бесстрастным лицом. Джокер протянул ей сложенный вдвое листок:

— Объяснительная капитану лайнера. Лично в руки. Чистосердечное признание. В обмен на паспорт.

Стюардесса хмыкнула и отошла.

Сергей приготовился к новому акту комедии. Последние минуты вернули ему сильно подпорченное соседством с Джокером настроение. Получается, Джокер не так страшен, как вначале померещился. Точнее — просто смешон. А Ольга, оказывается, не просто красивая девушка, но еще и смелый, интересный человек, и, что касается отношения к Сергею, возможно…

Появление стюардессы показалось неожиданным. На этот раз она выглядела далеко не бесстрастно. Легкости и строгости как не бывало. Губы растянуты в нервной подрагивающей улыбке (куда делась профессиональная, нарисованная). Она подошла с подносом, на котором россыпью лежали конфеты-леденцы. Угостив для вида пассажиров на соседних креслах, она задержала поднос над коленками Джокера. Слегка наклонилась и передала Джокеру его паспорт. Вполголоса доложила, обращаясь почему-то не к Джокеру, а сразу к троим:

— Мы принимаем ваши требования.

Сергей заметил, как у Джокера вытянулось лицо и округлились глаза. Он явно не ожидал такого поворота. Сейчас глаза казались не водянистыми, а голубыми, при этом победно сверкали. От искреннего волнения он даже прикрыл веки на какое-то время. Затем нервно засмеялся и крепко схватил Сергея и Ольгу за локти.

— Ребята, ребята, я рыдаю от счастья!.. Наконец-то! Наконец-то свершилось, и скоро я смогу обнять соратников из мусульманской мафии и моего настоящего дедушку-турка! — Видно было, что он тянет время ничего не значащими фразами для того, чтобы взять себя в руки.

Сергей и Ольга были в смятении, не понимая той легкости, с которой прошла, причем, по-видимому, более чем серьезно, очередная глупость Джокера. Пассажиры с соседних кресел повернулись в их сторону.

Стюардесса вмешалась громким шепотом:

— Вы же сами написали, что пассажиров не беспокоим.

— Да-да, — тоже перешел на шепот Джокер. — Куда летим? В Стамбул?

— Может быть, даже в Анкару. Аэропорт назначает принимающая сторона, — торопливо объяснила стюардесса. — Только… горючее на исходе. Все же придется сесть в Сочи для дозаправки.

— Хорошо, хорошо, — усиливая горячий шепот кивками головы, быстро согласился Джокер, — валяйте. — И для контраста очень громко добавил: — Спасибо за конфетки, красавица! — давая понять, что сеанс связи закончен. Стюардесса отошла.

— Отдайте руку, — грубо высвободилась Ольга, — тоже мне, турецко-подданный.

Джокер вытер пот со лба:

— Фу, ты!.. Это их обычные антитеррористические штучки: горючее на исходе. Для фраеров. Но нам это кстати. А то бы и вправду со страху сразу в Турцию двинули. Тогда бы точно — срок. Ничего, — он обратился к Ольге, — не бойтесь, минут через двадцать во всем признаемся, а пока воспользуемся моментом, попросим успокоительного.

— Пожалуйста, — взмолилась Ольга, — избавьте нас от своей чудной компании! Сейчас подойдет стюардесса, и я сообщу, что мы с Сергеем ни при чем!.. Как я сразу не догадалась сказать. Признаться, растерялась. Нечасто приходится сталкиваться с такой самодеятельностью. — Она обратилась к Сергею: — Ей-богу, Сережа, не хочется выглядеть сумасшедшей даже в течение двадцати минут! И если что меня и сдержит, то это полнейшая брезгливость ко всему тому, что происходит, и нежелание доказывать кому-то, что я не верблюд. Нет, действительно, Сергей, пусть этим занимаются сами клоуны. Когда придется отвечать по полной программе…

Джокер, казалось, не слышал ее. Он опять нажал на кнопку вызова. Стюардесса появилась мгновенно, как из-под земли.

— Красавица, принеси-ка нам, будь великодушна, бутылочку коньячку и шоколадку. За наличные.

Через минуту на откидном столике перед Джокером стояла бутылка коньяка с тремя рюмками, пластмассовая ваза с шоколадом и апельсинами.

Несмотря на уверения стюардессы, что угощение — презент от авиакомпании, Джокер аккуратно расплатился, демонстративно хрустнув новенькой неразменной купюрой, — чтобы видели соседи, — получается, дал на чай. Вполголоса прокомментировал, когда стюардесса отошла: «Дабы потом не пришили вымогательство», — и добавил, нервно подмигивая: «Валерку на мякине не проведешь!» Стюардесса, по-видимому, тоже не являлась почитательницей мякины и быстро принесла сдачу. Несмотря на протесты Джокера, как бы невзначай показала деньги почти всему салону, и только потом положила их на столик и вполне достойно удалилась.

— Угощайтесь жиденьким, — по-хозяйски, откупоривая бутылку, пригласил Джокер Ольгу.

Девушка, тяжело вздохнув, отвернулась и уткнулась в тонюсенький журнал, торопливо извлеченный из пружинистой сетки переднего сиденья.

— А тебе не предлагаю, — с явным пренебрежением объяснил Джокер Сергею. — Выпьешь — осмелеешь. А смелого я только себя люблю. Ешь апельсины, мальчик. Небось, штанишки промочил?.. — И опять к Ольге: — Что там написано про устранение желудочных недомоганий — понос, недержание?.. — Джокер разошелся и уже, видно было, мало утруждал себя необходимостью оставаться в рамках приличия.

Даже Ольга, оторвавшись от журнала, удивленно глянула на Сергея. Именно на него, а не на Джокера. Сергей задохнулся и густо покраснел.

Джокер торопливо выпил подряд три рюмки и только после этого взялся за шоколад. Перегнулся через Сергея и, влажно чавкая, пояснил пожилой пассажирке из соседнего ряда, внимательно за ним наблюдавшей:

— Не беспокойтесь, мамаша, это нам принесли за дополнительную плату. Заплатите — вам тоже принесут, как в бизнес-классе. Вам налить? Вы коньяк употребляете, а? На халявку-то, а?

Женщина обиженно отвернулась.

Вскоре выяснилось, что во хмелю Джокер становился еще более безобразным: наглым, дерзким, агрессивным. От веселости, пусть даже показной, не осталось и следа.

Он быстро приговорил бутылку и распоясался окончательно. То и дело вызывал стюардессу, принуждая ее, как нерадивую школьницу, выслушивать нравоучения о необходимости быть вежливой и о том, что в приличных лайнерах должны быть кабины для курения и даже… — он многозначительно поглядывал на Ольгу, — и даже для уединения влюбленных. Затем он заявил, что еще подумает над предложением капитана о дозаправке в Сочи. Он прекрасно знает, что в Сочи самолет встретит группа захвата, что переговорщики будут пудрить ему мозги, пока снайпер не прострелит ему голову вместе с этими самыми запудренными мозгами. Кстати, продолжал Джокер, ситуация изменилась и ему необходимо лично поговорить с капитаном, посмотреть ему в лицо. Немедленно вызовите капитана по переговорному устройству!.. Тут он объяснял Сергею и Ольге, что экипаж сейчас, согласно инструкции, задраил все двери, и что бы здесь не случилось, пилоты и разные там штурманы ни за что не покажут носа до самого приземления, вот она хваленая «воздушная» смелость, аэрофлотовское благородство. Опять переключался на виноватую стюардессу и заговорщицки, но требовательно, предлагал показать ему, где находятся потайные кнопки для подачи экипажу сигналов тревоги. Он даже поводил ладонью по пластмассовой обшивке возле иллюминатора. В конце концов, Сергею и Ольге он заявил, что устал притворяться перед ними, перед разной швалью, что он настоящий террорист, а вот и дистанционка (он продемонстрировал какой-то извлеченный из-за пазухи брикет, завернутый в полиэтилен и перетянутый резинкой).

Он говорил настолько убедительно, что Сергей начал сомневаться: действительно ли поведение Джокера — глупый розыгрыш? Подобное сомнение овладело и Ольгой. Когда Джокер отворачивался, она делала Сергею знаки, давая понять, мол, на всякий случай нужно быть поосторожней. Действительно, думал Сергей, пусть будет, как будет. Терпеть осталось недолго. Но…

Но, глядя на себя со стороны, на свое бессилие перед хамством, он понимал, что точно такими же глазами на него смотрит и Ольга.

Сергей понимал, что как бы не завершилось это издевательство одного человека над многими, в том числе и над ним (а что это издевательство завершиться, причем, завершиться поражением Джокера, не вызывало никакого сомнения), — каким бы ни был исход этой трагикомедии, Сергей уже никогда не будет по-настоящему обладать этой красивой девушкой, которая видела его трусливое бесславие. Даже если вдруг случиться чудо: Ольга, простив Сергею малодушие, останется с ним, — то сам Сергей никогда не забудет этого позора.

Он опять вспомнил случай с трактором на проселочной дороге.

…Сергей потом часто думал: от чего плакал тракторист? Причина собственных слез была почти понятна: сам Сергей ревел из жалости к пропавшему велосипеду и от перспективы того, что обо всем нужно будет рассказывать родителям. Ну, может быть, еще и оттого что был потрясен картиной, доселе им невиданной — рядом плакал взрослый человек… Страха за себя, ни тогда, под трактором, ни после, когда прокручивал памятью этот короткий, но достопримечательный жизненный эпизод, не было. Взрослея, Сергей приходил к выводу, что после встречи на заре жизни с тем парнем со свинцовыми глазами, когда он испытал сковывающий ужас, исходивший от человека, — всякое иное насилие не задевает его дух, не ранит его эго.

Эта мысль окончательно сформировалась, став внутренним открытием, гораздо позже, после массовой студенческой драки, общежитие на общежитие, когда Сергей, будучи частью толпы, пострадал от такой же толпы. Он лежал в студенческой больнице с проломленным черепом и, анализируя побоище и свои собственные результаты в этом массовом действе, с удивлением ставил знак равенства между стихией природы и стихией толпы: то и другое смертельно, но — неодушевленно. Вот почему не страшно в стаде против стада, не страшно сейчас здесь, в больнице, как не страшно было и под гудящей, лязгающей машиной… То есть, нет стыда, порожденного страхом жертвы, позора перед тем, кто тебя подавляет. Ведь позор — от слова зреть. А раз подавляет незрячая стихия, значит, и нет позора.

Сергей поймал себя на мысли, что вся его предыдущая осознанная жизнь, начиная от встречи с жутким парнем у парковой скамейки и кончая данным часом, была борьбой, безуспешной, с тем комплексом страха, который уродливым наростом привился в семилетнем возрасте. Если не умалять того, что впоследствии пришлось испытать, то можно сказать, у Сергея было достаточно событий, которые могли бы помочь стряхнуть с себя ужасный груз детского страха, всю жизнь пригибающего к земле, подобно тяжелому ранцу. Чего стоят лишь некоторые из них!.. В стройотрядовский год он заблудился в тюменской тайге, трое суток без пищи, едва не утонул в болоте… Обессиливший, вывинчивался из гиблой трясины, пел песни, хватаясь за ветки чахлой березки, смеялся… Стоял вместе с ротой таких же юнцов на полосе, разделяющей две кавказские деревни, которые века жили вместе и вдруг решили повоевать, стреляли с обеих сторон, пули свистели одинаково… Тоже не было страха. Но стоило столкнуться с агрессивно настроенной личностью, и он терялся: какой-то гигантский клещ сжимал горло, пил кровь, отнимал волю…

Что еще нужно испытать, чтобы избавиться от этого липучего, потливого недуга, отравляющего жизнь, в конфликтных ситуациях делающего из него покорное существо?

Самолет шел на посадку. Джокер, икая, пытался гладить Ольгу по плечу, норовя задеть грудь. Ольга освобождалась от его руки, стараясь делать это как можно мягче. Наконец Джокер разозлился, водянистые глаза приняли волчье выражение, он дико осклабился:

— Слушай сюда, сучка!.. Сиди и не дергайся! За себя не боишься, пожалей самолет: дистанционка срабатывает от нажатия, от вибрации. Трепыхнешься — замкнет!.. — Он даже осторожно наклонился вперед, подвигал плечами, видимо, проверяя безопасное положение пульта дистанционного управления во внутреннем кармане.

Ольга гневно смотрела перед собой, крылья носа вздувались от ярости, из глаз редким, но энергичным пульсом выворачивались крупные капли и катились по пылающим щекам. У Сергея сжались кулаки. Несмотря на хмель, звериным нюхом почуяв опасность, Джокер повернул к нему страшное лицо и, уверенный в подавленном состоянии соперника, даже не двинул рукой. Только дважды шоркнул щетинистым подбородком по своему плечу, будто ножиком по оселку, и прошипел зловеще:

— Ша!.. Ублюдок…

Он опять занялся Ольгой. Подул ей в ушко. Правой рукой, облокотившись на спинку кресла, поиграл серьгой, имевшей форму большого кольца: щелкал по золотому кружку указательным пальцем, затем стопорил этот драгоценный маятник и, продев в отверстие мизинец, легонько загибал его на себя, оттягивая мочку, показывая, что при желании может рвануть. Спустя время положил ладонь на коленку девушке и, убедившись, что она никак не реагирует, медленно полез под юбку.

У Сергея бешено колотилось сердце, но кровь уходила куда-то в ноги, забирая последние мускульные силы от шеи, от плеч. Он больше не мог смотреть на все это, голова бессильно отвалилась на спинку кресла, он закрыл глаза. Вдруг раздался звонкий хлопок. Это Ольга, отпрянув, залепила Джокеру пощечину. Джокер почти мгновенно, видимо, автоматически, отреагировал ударом кулака в лицо девушке. Чуть смазал, иначе бы удар закончился нокаутом. Вскрикнув, Ольга откинулась на иллюминатор, хлопковые локоны взлетели к покатому потолку. И тут же, привстав, насколько было возможно, ловко преодолев межкресельную тесноту, невероятным образом, как гигантский страус, задрала длинную красивую ногу, с которой слетел босоножек, и пружинисто выпрямила ее, угодив пяткой в челюсть Джокера. Джокер отпрянул назад, придавив Сергея спиной. Сергей ощутил немалую силу этого человека, исходящую от крепких, каучуковых мускулов, которые упруго взорвались под одеждой. Джокер взвыл и метнулся с вытянутыми руками на Ольгу, с намерением схватить ее за горло. Самообладание вконец покинуло взбесившегося зверя.

Но девушка решительно опередила Джокера: и, не пытаясь увернуться, вдруг резко подалась вперед и крепко, обеими руками, по-борцовски обхватила шею Джокера, как пылкая влюбленная притянула бычью голову к своему лицу и сразу же вцепилась зубами в ненавистный нос. Сергею показалось, что при этом что-то хрустнуло. От внезапной, видно, нестерпимой боли Джокер отпустил руки и забил, захлопал ими, как курица, у которой прищемили клюв. В это время Ольга, как заправский борец, откинулась вместе с Джокером на кресло, завалила его на себя, переведя схватку в полугоризонтальное состояние. Вдобавок она, несмотря на тесноту, изловчилась закинуть одну из своих ног на спину Джокеру, таким образом еще сильнее притиснув соперника к себе. Джокер, стоя на коленках, плотно прижатый к женскому телу, продолжая выть и трепыхаться, зашарил у себя по карманам, явно пытаясь нащупать предмет, который мог бы помочь ему освободится от болючей, мертвой сцепки. Он продирался рукой к внутреннему карману, в котором, Сергей это запомнил, находилась металлическая авторучка, похожая на гвоздь. В какой-то миг Сергею показалось, что Джокеру удалось вытащить из-под своего тела нужный предмет. Мускулистая рука отлетела в сторону — и… на кресло упала всего лишь смятая записная книжка вместе с носовым платком. Джокер возобновил попытку. Это было уже слишком…

У Сергея закружилась голова.

…Парень с водянистыми глазами… «пятерка» — низкий рейтинг дамского внимания… гусеницы трактора, давящие велосипед…обезумевшая, безжалостная толпа, молотящая все живое… гиблая трясина…  стреляющие кавказцы… смеющаяся скамейка… Джокер… улетающая в небо длинноногая синяя стюардесса — птица удачи… мертвенно бледная, неживая Ольга, жалеющая его… страх, стыд, позор!..

…Кричали пассажиры, визжала стюардесса… Сергей понял, что обморочное затмение продолжалось секунду. Сейчас он избавится от наваждения, преследующего его много лет и уродливо разрастающегося год от года. Сейчас он станет другим.

Как запрограммированный, казалось, не думая, лишь заранее зная, что нужно, он наклонился, нащупал в ногах пустую бутылку из-под коньяка, встал над шумной схваткой. Переложил сосуд в левую руку, несколько раз провел правой ладонью по брючине, осушая кожу от пота. Взялся за горлышко покрепче, даже покрутил в кулаке, проверяя хватку. Тщательно прицелился и, с коротким замахом, резко ударил Джокера стеклянным торцом по темени. Джокер обмяк.

…Стюарды связали Джокеру руки за спиной салфетками. Нос его обильно кровоточил. Ольгу рвало в туалете, в котором никто не догадывался закрыть дверь.

Стюардесса успокаивала повскакивавших с мест и галдящих пассажиров. Объясняла, силясь перекрыть гвалт:

— Успокойтесь, господа! У него муляж!.. Пульт дистанционного управления — это просто пакет с деньгами! Мы знали, что этот пассажир шутит!.. Но командир решил — на всякий случай!.. Успокойтесь! Гражданин, сядьте на место, мы контролировали и контролируем ситуацию! Мы даже спецназ не заказывали — только обыкновенный милицейский наряд. Что значит сдурели? Выбирайте выражения!.. У нас инструкция! Даже если муляж, шутка — все равно! Выполнять требования! На земле нужно было разбираться! На земле!.. Но сообщники перепились, передрались… Ну, я не знаю… И сами друг друга обезвредили. Рассаживайтесь, муляж, муляж. Да садитесь же!.. Пристегнитесь, мы уже давно идем на посадку!

Самолет приземлился. В это время Джокер пришел в себя. Заплакал. Он сидел в проходе посреди салона и, по-собачьи мотая головой, размазывал красные сопли и слюни — по груди, по воротнику. Видно было, что это привычные для него движения: утираться, когда руки за спиной. Причитая, задирал голову, закатывал невидящие, полные слез глаза, в потолок:

— Командир!.. Шутка, в натуре! Посмотри ксиву!.. Там же на обратной стороне накатано: шутка! У меня же и кликуха такая — Джокер, шутник значит! Что ж вы всему верите и всего боитесь, трусы позорные! Что ж я теперь, ни за хрен собачий, по-новой сидеть, что ли, буду! Я ведь даже не погулял еще!.. Приехал, блин, на юг позагорать! Семь лет солнца не видал! Туберкулез конечной стадии!.. Командир! Начальничек!.. Шуток не понимаете! Эх, ё-мое!..

Он опять, как в прошлый раз, надолго закашлялся.

Покачиваясь, подошла Ольга, держась за лицо, все еще мокрое. Сергей встал, пропустил ее мимо себя. Она бессильно опустилась в среднее кресло, где еще недавно бесновался Джокер. На белых щеках дотлевали нервные красные пятна. Отмытые от туши белесые брови и ресницы неузнаваемо изменили глаза. Рассветало. Самолет стоял на асфальтовой твердыне и облегченно глушил последние звуки в натруженном теле. В утреннем свете, матово сочившемся из иллюминатора, Ольга виделась другой, не такой, как ночью. Она виделась родной, домашней. Ей сейчас шло только одно одеяние — фланелевый халат. Однако вместо халата было нечто похожее на распашонку, заляпанное, в розовых пятнах, с оторванными пуговицами (в роли единственной застежки — булавка, сцепившая края ткани в области лифчика), — когда-то белоснежная блузка, в данный момент просто запахнутая снизу, как кимоно у самбиста, и заправленная в треснувшую по шву, от и до, белую юбку. Она была босиком. И не пыталась обуться.

— А вдруг бы у меня не слетел босоножек?..

— Что? — не понял Сергей.

— Я могла выбить ему глаз. Каблуком.

Сергей улыбнулся:

— Как говорит наш общий знакомый: тогда бы уж точно — срок!

Он разглядел в иллюминатор милицейскую машину с проблескивающим маячком, которая обгоняла медленно ползущий трап. Все становилось на свои места: пассажиры почти успокоились — застегивали сумки, поправляли прически, разговаривали с детьми. Стюардесса ушла к пилотам. Даже Джокер затих и лишь изредка покашливал и шмыгал поврежденным носом. Сергей спросил, удивляясь собственной смелости:

— Когда все это кончится, где я смогу тебя найти?

Ольга улыбнулась, отняла руку от лица, на котором угасал румянец, но проявлялся синяк, и кивнула в иллюминатор:

— Во-первых, неизвестно, чем это кончится. Думаю, что нам еще придется некоторое времени провести рядом. А вообще-то… —   ее брови виновато приподнялись, она осторожно погладила Сергея по ладони, — меня встречают… Сережа, вы хороший.

Сергей понимающе покачал головой, даже не пытаясь улыбкой скрыть сожаление, и сказал после паузы, как будто заканчивая фразу, начатую в себе:

— Просто мне кажется несправедливым, когда значительное, потрясающее событие завершается никак…

— Попробую вас успокоить, сударь, — Ольга перешла на шутливый тон, невольно вторя интонацией былому, оптимистичному Джокеру, который сейчас повержено сидел в проходе, уткнувшись травмированной головой в одно из кресел. — Картина, которую вы нарисовали, излишне печальна. Ничто не проходит зря. Тем более, как вы говорите, — значительное, потрясающее. Хотя бы потому, что таковое непременно остается… — она сложила большой и указательный палец клювиком и легонько ткнула им Сергею в грудь.

— Где? — принимая тон, попытался уточнить Сергей. — В душе или в сердце?

— И в душе, блин, и в сердце, в натуре, и в голове!..

Милиционер с шумящей рацией на боку, перешагнув через окончательно увядшего было, но теперь опять слабо захныкавшего Джокера, остановился возле истерично хохочущей парочки: парень хватался то за голову, то за грудь. Девушка в забрызганной кровью кофточке радостно хлопала в ладоши, и периодически, раздвигая красивые коленки, старательно сплевывала на пол, к босым ступням.

— Эти? — спросил милиционер у стюардессы.

Стюардесса кивнула и закатила глаза:

— Дурдом. Они все трое ненормальные.

Content

Леонид Нетребо
ДЖОКЕР