Леонид Нетребо

РЖАВЫЙ КУЛИК

Утром жена приводила в порядок мой любимый коричневый костюм, вынула из нагрудного кармана ресторанную салфетку.

— Хорош ты был вчера, Куликов, фирменный салфет со стола увел. — Она развернула жесткий накрахмаленный квадрат. — Так, попробуем разобрать письмена на кабацких скрижалях. «Сияние Севера», ну, это точно не ты вышивал, я бы заметила. А вот — чернилами… Слушай и вспоминай. Кажется, начало трактата:

«Пангоды — ржавый кулик на болоте.

Звездный штандарт над языческой речью…»

— Кулик! Я всегда тебе говорю: не запивай коньяк шампанским. Учти, завтра будет только чай с тортом. Ты успеешь?

— Успею…

— Смотри. Мы с Вовкой спать не ляжем, будем ждать. Он ведь даже друзей не пригласил, так и сказал: только семья. Как отрезал. Совсем взрослый стал «куличок» наш… Не опаздывай.

— Ну что, берем? — спросил Борька, дизельная душа, смеясь и тормозя, когда неизвестно откуда — то ли из зарослей багульника, то ли из редкого чахлого березняка — на обочине дороги появилась девичья фигура, одетая в джинсы и штормовку, обутая в низкие резиновые сапожки.

До Пангод оставалось совсем немного. Августовский день заканчивался отсутствием теней и оттенков. Наверное, поэтому девушка сливалась с кустами поблекшего иван-чая, с серыми стволами лиственниц, с белесой песчаной дорогой. Две поджарые собаки, стальная и рыжая, проводили ее до кабины и, не оглядываясь, неторопливо потрусили в сторону от трассы, быстро исчезая в ягельном мареве.

— Твои собачки, что ль? — фамильярно спросил Борька, хохляцкая морда, мгновенно оценив социальный статус незнакомки.

— Нет, — не принимая тона, ровно ответила девушка, — из тундры пришли. — Она откинула капюшон выгоревшей штормовки, аккуратно убрала за плечи рассыпчатые пряди песочных волос.

— Ого!.. — не удержался Борька и долго посмотрел на девушку. Не обнаружив обратной связи, продолжил, оправдывая восклицание: — Так это ж одичавшие собаки, хуже волка бывают. И много ты с ними прошла?

— Километров пять, — так же бесстрастно сказала девушка.

— Смотри, а? — Борька хохотнул, глядя на меня и кивая на мою соседку по сиденью: — Природа-мать! Ты, вообще, откуда?

— Родом? Из Лабытнаног. Работаю в Пангодах.

Отвечая, она лишь слегка поворачивала голову в сторону собеседника, добирая до вежливости ресничным движением продолговатых глаз.

— В РСУ, наверное, работаешь, маляром?

Девушка кивнула.

— Много там ваших работают, целыми выводками. А переведи-ка ты мне, пожалуйста, что будет по-вашему, по-ненецки, что ли, само это слово — Лабытнанги? — Привыкший к словоохотливым студенткам стройотрядовкам, которых множество повозил в это лето, Борис уже почти потерял интерес к попутчице. — Ну что, искупаемся? — Он свернул с дороги в небольшой карьер, заполненный водой. — Посиди, красавица, мы сейчас. Всегда здесь останавливаемся. Пять минут, нырнем-вынырнем, дальше поедем. Духота…

— Семь лиственниц, — почти прошептала, прошелестела перевод девушка, ни к кому не обращаясь.

Борька лихо подъехал близко к воде, и передние колеса машины прочно увязли в мокром песке.

Борька вдоволь наматерился и ушел в сторону трассы — нужна была другая техника, чтобы вытащить нашего бедолагу.

Он долго не возвращался, быстро смеркалось, и мы с Анной — так звали девушку — развели небольшой костер.

Она рассказала, что каждую субботу ходит из Пангод к родственникам в стойбище, что здесь недалеко, километров восемь от трассы. Часть пути, если повезет, проделывает на попутках. Утром надо быть на работе, и, если Борис еще долго не найдет машину, она пойдет пешком, по короткой дороге, прямо через вон тот перелесок.

Я признался, что впервые общаюсь с ненкой и очень мало знаю о ее народе — по сути, только то, что иногда печатают в местных газетах и показывают по центральному телевидению, то есть практически ничего. Что-то на меня нашло, и я, как бы шутя, рассказал то, что было на самом деле, — я рассказал, что до последнего часа представлял всех женщин коренных северных народов низкорослыми, скуластенькими, с черными прямыми волосами. Что, как ни странно, типичный их образ для меня — молодая девушка в кирзовых сапогах, строительной робе, заляпанной известкой и краской.

Аня грустно улыбнулась:

— А сколько живешь здесь, в наших краях?

— Почти двадцать лет…

Она понимающе, утвердительно покачала головой, а я удивился тому чувству, которое секунду назад испытал после слов: «в наших краях». Конечно, все правильно. Но я думал, эта местная девушка, узнав, что я тоже, можно сказать, коренной житель по прожитым здесь годам, и меня, пусть с натяжкой, включит в то, что подразумевает, говоря: «наши…» Но нет — только покачала головой, не осуждающе, но как бы сочувствуя.

Мы оба надолго замолчали.

Вокруг костра становилось все темнее, потом резко обозначила себя настоящая ночь. Глаза девушки стали казаться неестественными, так сильно в них отражались желтые огни, поэтому я, уже не боясь показаться смешным в таких ненастоящих глазах, решился задать вопрос, против воли получилось немного обиженно, с вызовом:

— Анна, признайся, ты что, жалеешь нас? Ну, меня, Бориса?.. За что?

Огненные узкие щелки не смутились, не отделались шуткой, промолчали, щелкнули палочкой, распушили искрами раскаленную головешку…

Она сказала — после жесткой паузы, но мягкими извиняющимися словами, которые, впрочем, уже не относились ни к чему предыдущему:

— Мне пора. Скоро на работу.

Вдруг представилось невыносимо тоскливым даже ненадолго остаться одному у ночного костра, рядом с молчаливым «Камазом», на берегу ржавого карьера с тихой безжизненной водой.

— Подожди. Побудь немного.

— Зачем?

— Ну… Расскажи что-нибудь на память мне, легенду какую-нибудь, что ли.

Анна ненадолго задумалась, потом быстро заговорила:

— Хорошо. Легенда. Но — моя. Понимаешь? Я ее, если по-вашему, придумала. Теперь будет — и твоя, если… захочешь.

Ты на вертолете часто летаешь над моей землей, видишь какая она? А теперь… Представь себя птицей — твой взор не будут ограничивать рама и стекло иллюминатора, перестанет мешать шум двигателя, суета будней…

— Можно куликом?.. — неожиданно вырвалось у меня.

— Кулики высоко не летают, но — как хочешь. И — слушай…

«Кулик, поднимись повыше в небо и подольше полетай над моей землей.

…Очень давно здесь было вечное лето, и жили только большие и малые существа из твердой воды. Они были похожими на змей, черепах, пауков. Земля кишела ими. Это было то долгое время, когда Бог обустраивал землю, расселял народы. Где-то сильно не хватало тепла, Бог забрал его отсюда. Сделалась зима. Чудища замерзли, окаменели. А когда на земле установился порядок, и по окончательному закону появились четыре времени года, весной тела оттаяли и превратились в живую воду. Так образовались реки, озера, ручьи. Появилась растительность, здесь стали селиться рыбы, птицы, звери. Сюда пришел мой маленький народ и стал частью этой жизни. Не царем, не хозяином — частью.

Ничего не менялось тысячу лет…»

— Анна, подожди, можно дальше я? Вот так:

«…Ничего не менялось тысячу лет, пока не прилетел ты, Ржавый кулик…»

Когда Пангоды заснули, Кулик открыл глаза и обнаружил себя на пустыре среди кирпичных и бетонных новостроек. Он осторожно расправил ржавые крылья и тут же сложил их. Потрогал клювом застоявшиеся ноги, потоптался на месте. Присел и, почти не применяя крыльев, запрыгнул на плоскую крышу пятиэтажного дома.

Повернул голову на восток, в сторону центральной свалки. Как всегда, там маячил темный силуэт. Свалка вырастала вместе с поселком. Вместе со свалкой рос Черный ворон, он уже доставал Кулику до колена. И с каждым годом становился все наглее. Вот и сейчас — делает вид, что не замечает Хозяина, что ничего его в жизни не интересует, кроме мусора: разгребает лапами рыхлые кучи, перекладывает клювом с места на место ящики, коробки, бутылки. Но Кулик знает, что Ворон все видит, всем интересуется, ждет. Мерзкая тварь, — в очередной раз заключил Кулик и мягко спрыгнул на землю.

Перешагивая через деревянные двухэтажки, дошел до старого центра поселка.

Что-то нужно делать. Уже несколько лет дует новый беспокойный ветер, сны стали тревожными, а пробуждения безрадостными.

Он вытянул клюв и склевал звезды на исполкомовском флаге, прислушался. Из-под обшарпанного общежития выскочил таракан. Кулик нагнулся к нему, таракан успел спрятаться.

Приближалось утро, глаза слипались. Кулик решил спать здесь же, никуда не уходя. Проваливаясь во мрак, он видел себя то давно сгоревшим общежитием, то зэковским бараком, то поселковым кладбищем… Он опять открыл глаза, огляделся, ища покоя.

Рядом жил парк, ровесник поселка. Деревья росли так медленно, что за двадцать лет с тех пор, как их посадили, они только перестали быть похожими на кусты. Но это обстоятельство никогда не огорчало Кулика, потому что оно было вполне согласно с природой болота, на котором жил теперь он, Ржавый кулик.

Он зашел в парк, примостился у самой высокой лиственницы и сразу же заснул. Уже через минуту большое прозрачное пространство в центре парка затянулось, заполнилось обычным утренним воздухом — смесью дизельной дымки с легким рассветным туманом.

Наш «Камаз» вытащили только на рассвете. Когда я проснулся, он уже стоял на возвышенности с работающим двигателем.

Борька, довольно урча, умывался около того места, где недавно безнадежно покоились колеса машины.

— Привет, спящая красавица! Куда девчонку девал, признавайся? — Он хитро улыбался и заговорщицки двигал мокрыми бровями. — Ничего девчонка, а? Ты чего такой кислый? Ну, ладно, уговорил, жене не расскажу. Нет, правда, случилось что? — Он перестал смеяться.

— Случилось, — я закончил умываться и пошел к машине. Представил, как Борька обиженно смотрит мне в спину, обернулся, постарался улыбнуться:

— На день рождения сына опоздал… Парню шестнадцать лет, представляешь? А я опоздал. Поехали?

Content

Леонид Нетребо
РЖАВЫЙ КУЛИК