Меган Эббот

Как ты смеешь

Посвящается моим родителям,

которые научили меня быть амбициозной

Настигло выскочку проклятье ада.

Последний сердца стук, и взор поник,

И капитан на землю тихо падал,

И закружили коршуны над ним.

Джон Кроу Рэнсом

Пролог

– Что-то случилось, Эдди. Тебе лучше приехать.

Воздух тяжелый, туманный, густой. Уже почти два часа ночи; я на верхней ступени, жму на серебристую кнопку: 27-Г.

– Скорее, прошу.

Жужжит домофон, дверь щелкает и открывается, я внутри.

Иду по коридору, домофон продолжает жужжать, дребезжат стеклянные стены.

И я вспоминаю, как в начальной школе нас однажды собрали по учебной тревоге: тренировка на случай торнадо. Мы с Бет бок о бок сидели в подвале, и мое колено, обтянутое джинсами, касалось ее коленки. Слышны были лишь наши вдохи и выдохи. Это было до того, как мы поверили – нам ничто не может навредить. Уж точно не торнадо.

– Не могу смотреть. Прошу, не заставляй меня смотреть.

В лифте, по пути наверх, у меня начинают дрожать ноги. Вспыхивают номера этажей: 1—2—3—4.

В квартире темно – единственная напольная лампа в дальнем углу отбрасывает круг галогенового света.

– Сними обувь, – еле слышно говорит она. Тонкие руки безвольно повисли.

Мы стоим в прихожей; ближайшая дверь ведет в столовую, где лужицей пролитых чернил блестит лакированный стол.

Дальше – гостиная с кожаными диванами; кажется, что армада черной мебели угрожающе надвигается на меня.

Она бледна, волосы намокли. Стоит и вертит головой по сторонам, отводит взгляд, словно не хочет, чтобы я смотрела ей в глаза.

Я и сама не хочу смотреть.

– Кое-что произошло, Эдди. Что-то плохое.

– Что там? – наконец спрашиваю я, не в силах оторвать взгляд от дивана: мне кажется, что он живой, что его черная кожа сейчас лопнет и раскроется, как надкрылья у насекомого.

– Что там? – спрашиваю я, повысив голос. – Там, за диваном, что-то есть?

Она не смотрит на меня, и я понимаю: есть.

Сначала мой взгляд падает на пол, и я вижу блестящую прядь волос, словно вплетенную в ворс ковра.

Потом делаю шаг и вижу остальное.

– Эдди, – шепчет она, – Эдди… все, как я думала?

Глава 1

Четыре месяца назад

После матча нужно стоять под душем не меньше получаса, чтобы смыть весь лак. Отодрать блестки. Выудить все впившиеся в голову невидимки.

Бывает, стоишь под горячими струями долго-долго и смотришь на себя. Пересчитываешь синяки. Трогаешь ссадины. Наблюдаешь, как вода вперемешку с блестками закручивается водоворотом и уходит в слив. Чувствуешь себя русалкой, сбрасывающей рыбью чешую.

А на самом деле просто хочешь, чтобы сердце не колотилось так быстро.

Думаешь: это мое тело, и сколько всего оно умеет! Я могу заставить его вертеться колесом, кувыркаться, летать.

А потом встаешь перед запотевшим зеркалом – уже без малиновых прядей в волосах, без накладных ресниц с блестками. И видишь, что это просто ты – ты, не похожая ни на кого другого.

Незнакомая ты.

Поначалу чирлидинг был для меня способом заполнить бесконечно тянущиеся дни – каждый из этих долгих дней.

Когда тебе четырнадцать, пятнадцать, семнадцать, нужно что-то делать, чтобы убить все это время, это бесконечное зудящее ожидание, когда каждый час, каждый день ждешь чего-то – чего угодно – лишь бы это поскорее случилось.

«Нет никого опаснее скучающих девочек-подростков», – сказала тренер когда-то давно, осенним днем, когда ветер кружил сухие листья у наших ног.

Но она сказала это не как мама, или училка, или директор, или, чего хуже, школьный психолог. Она знала, каково это. Она все понимала.

Все стереотипы о распущенных чирлидершах, резвящихся в раздевалках и прикрывающих помпонами упругие голые груди, все эти бесконечные фантазии и непристойные мальчишеские грезы – все это в некотором роде правда.

В раздевалке действительно шумно и влажно, но девичьи тела в синяках и ссадинах; ноги болят от прыжков, локти разодраны в кровь – зрелище не для слабонервных.

Но это и прекрасно: в тесном, душном пространстве ничто нам не угрожает.

Чем больше я занималась, тем сильнее втягивалась. Благодаря команде поддержки все обрело смысл. У моей беспозвоночной жизни появился хребет, на нем выросли ребра, ключицы; я стала высоко держать голову.

Все благодаря тренеру. Без нее ничего и никогда бы не получилось.

Она открыла нам все тайные чудеса жизни – реальной жизни, той, которую я прежде видела лишь мельком, краем глаза. Умела ли я чувствовать раньше, до того, как она показала мне, что это значит? Орудуя стиснутыми кулаками и вырываясь из оков своего тесного мира, она научила меня жить.

Я хотела сохранить то, что имела. Так можно ли винить меня в этом? В том, что я боролась до самого конца?

Не надо говорить, что это было зря.

Взгляните на меня – Эдди Хэнлон, шестнадцать лет, длинные волосы цвета карамели, кожа упругая, как резиновый мяч. Я в спортивном зале, рядом – моя лучшая подруга Бет; губы-вишенки растянуты в улыбке, ноги намазаны автозагаром, хвостики подпрыгивают в такт.

Взгляните, как часто я моргаю, словно окружающий мир слепит мне глаза.

Я никогда не была одной из тех, кто носит на лице маску вечного недовольства, непрерывно жует резинку, закатывает глаза и протяжно вздыхает. Не была я такой. Но я знала таких девчонок. И когда появилась она, все их маски тотчас потрескались и облезли, как шелушащаяся кожа.

Под маской мы все одинаковые, правда? Хотим чего-то, а чего – не знаем. Не можем даже сформулировать, что нам на самом деле нужно. Но это чувство снедает нас; оно как игла в сердце.

Взгляните на меня – вот я в раздевалке перед матчем.

Сдуваю пыль с ослепительно-белых теннисных туфель. Я сама их отбеливаю, надев резиновые перчатки и заткнув нос: они так пахнут хлоркой, что кружится голова. Обожаю эти туфли. В них я чувствую себя сильной. Я купила их в тот день, когда была принята в команду.

Глава 2

Футбольный сезон

Ее первый день. Мы, склонив головы набок, внимательно ее рассматриваем. Кое-кто, возможно, даже я, стоит, скрестив руки на груди.

Новый тренер.

Сколько всего в ней нужно принять во внимание, узнать, оценить и взвесить. А наше неодобрение часто перевешивает. Рост не выше ста шестидесяти; стопы развернуты внутрь, как у балерины; тело крепкое, как туго натянутый барабан; загорелые ключицы вздымаются; высокий лоб.

Волосы подстрижены безупречно ровно – если присмотреться, можно увидеть даже след от ножниц (Неужели подстриглась сегодня утром, перед школой? Наверное, очень хотела произвести впечатление.) А как высоко она держит подбородок! И использует его как указку – поворачивает влево и вправо, смотрит на нас. А главное – как она поразительно красива: красотой чистой, звенящей, как колокольчик. Этот звон почти оглушает нас. Но мы не позволим ему сбить себя с ног.

Мы стоим, развалившись, сутулясь; в карманах и в руках чирикают телефоны – сколько ей может быть лет? Глянь-ка на свисток, это что еще за новости? Сообщения летают туда-сюда; мобильники вибрируют. Мы изредка бросаем на нее равнодушные взгляды – головы опущены: телефоны важнее.

Как ей, должно быть, нелегко сейчас.

Но она стоит с прямой спиной, как сержант на плацу, и выдерживает самые дерзкие взгляды.

Оглядывая наш расхлябанный строй, она оценивает нас. Оценивает каждую. Чувствую, как ее глаза впиваются в меня и разбирают по частям: кривоватые ноги; выбившиеся из прически волосы, прилипшие к шее; плохо сидящий лифчик; то, как я верчусь и дергаюсь, и не могу стоять спокойно, как мне на самом деле хотелось бы. Так, как стоит она.

– Рыбина б ее целиком проглотила, – бормочет Бет. – Рыбина бы двоих таких проглотила.

Рыбиной мы прозвали нашу бывшую тренершу, мисс Темплтон. Ей было далеко за сорок: крепкое, массивное тело вальяжной тюленихи, круглое и гладкое; золотые сережки-гвоздики, рубашка-поло с мягким воротником, неказистые кроссовки на толстой подошве. Она не расставалась со своим потрепанным блокнотом на спирали, где мелким почерком были расписаны все упражнения. Блокнот служил ей верой и правдой с тех пор, когда чирлидерши только и умели, что махать помпонами да вскидывать ноги, как в канкане. И кричать «сис-бум-ба»[1].

Рыбина сжимала свисток безвольными губами и большую часть рабочего дня проводила за столом, раскладывая пасьянс. Сквозь жалюзи на окне ее кабинета мы видели, как она переворачивала карты. Мне было почти жаль ее.

Рыбина давно на все забила. Ей было все равно, что каждый новый класс все развязнее, наглее, языкастее, высокомернее предыдущего.

Мы, девчонки, ею помыкали. Особенно Бет. Наш капитан Бет Кэссиди.

С девяти лет, еще с младшей чирлидерской группы, я числилась при ней преданным лейтенантом. Ее правой рукой, верным Ахатом[2]. Она меня так и называла. Все поклонялись Бет, а, следовательно, и мне.

А Бет делала все, что ей заблагорассудится.

Никакой тренер нам был, по сути, не нужен.

А теперь эта. Эта.

Рыбина ни с того ни с сего укатила в болота Флориды – помогать внучке-малолетке ухаживать за неожиданно возникшим младенцем. А к нам приставили эту.

Новенькую.

Свисток покачивается в ее руке, как защитный амулет. С этой придется считаться.

Одного взгляда на нее достаточно, чтобы это понять.

– Здравствуйте, – произносит она тихо, но твердо. Повышать голос нет смысла. Все поворачиваются и прислушиваются. – Я – тренер Френч.

«А вы мои сучки», – вспыхивает спрятанный в моей ладони экран телефона. Бет.

– Вижу, нам есть над чем поработать, – продолжает она, сверля меня взглядом, мой телефон для нее – центр мишени, яблочко. Он жужжит в моей ладони, но я не смотрю на него.

Перед ней стоит пластиковый ящик с инвентарем. Она поднимает изящную ножку и одним пинком переворачивает его; хоккейные мячи гулко скачут по полу.

– Сюда, – велит она, подталкивая ящик ближе к нам.

Мы смотрим на ящик.

– Вряд ли мы все туда поместимся, – бросает Бет.

Тренер поворачивается к ней; лицо абсолютно ничего не выражает. Оно непроницаемо, как баскетбольный щит за ее спиной.

Мгновение затягивается. Бет с треском захлопывает серебристую крышку телефона.

Тренер даже не моргает.

Телефоны летят в ящик. Рири, Эмили, Бринни Кокс, все остальные, одна за другой бросают яркие игрушки в ящик. Бет сдается последней. Клик, клак, бряц; на смену какофонии колокольчиков, птичьих трелей, диско-ритмов наконец приходит тишина.

Надо видеть выражение лица Бет после тренировки. Уже тогда я понимаю, как ей будет нелегко.

– Колетт Френч, – фыркает она. – Имечко прямо как у порнозвезды.

– Мне про нее рассказывали, – встревает Эмили. Она еще не отдышалась после заключительной серии упражнений. У всей команды трясутся ноги. – Под ее руководством группа из Фол-Вуд попала в полуфинал соревнований штата.

– Полуфинал. Гребаный полуфинал. Да на фиг он мне, – цедит Бет.

Эмили сникает.

Никто из нас не занимается в группе поддержки ради славы, призов и соревнований. Никто из нас на самом деле не знает, зачем мы вообще это делаем. Мы лишь знаем, что эти тренировки – стена, отгораживающая нас от тягостного ада школьных будней. Форменные куртки, короткие юбки в день матча – они как доспехи. Кто может нам навредить? Никто.

Мне вот что интересно.

Новый тренер. Сумела ли она, изучая нас в ту первую неделю, разглядеть что-то за блестящими волосами и загорелыми ногами, перламутровыми тенями и напускной дерзостью? Увидела ли то, что скрывается внутри – наши несчастья, то, как мы ненавидим друг друга, и еще больше презираем всех остальных? И смогла ли под этим, промежуточным слоем, разглядеть другой, скрытый глубже, трепещущий и реальный – нашу истинную сущность, которая так и жаждала, чтобы кто-то взялся за нее, преобразил, придал ей форму? Поняла ли она уже тогда, что может создать – продраться голыми руками сквозь наши глянцевые фасады, залезть в самое нутро и вылепить из нас великолепных юных гладиаторов?

Глава 3

Первая неделя

Все происходит не сразу. Никаких внезапных перемен.

Но, что удивительно, в ту первую неделю тренеру удается завладеть нашим вниманием. А это уже подвиг.

Мы разрешаем ей тренировать нас. Показываем все наши акробатические номера, звонко делаем клэпы[3], стараемся четко выполнять перевороты.

Потом демонстрируем наш самый знаменитый трюк, тот, которым закончился прошлый баскетбольный сезон: каскад кувырков и сальто, той-тачи[4] и грандиозная завершающая фигура: мы держим Бет, она сидит на шпагате, раскинув руки.

Тренерша, кажется, даже не смотрит в нашу сторону: стоит, опираясь ногой на пульсирующий бумбокс.

А потом спрашивает, чего мы еще умеем.

– Но этот номер всем так понравился, – щебечет Бринни Кокс. – Нас даже попросили повторить его на выпускной!

«Заткнись, Бринни», – думаем мы в унисон.

В ту же неделю мы понимаем, что тренер тверже и сметливее, чем мы ожидали. Она стоит перед нами, ее фигурка кажется легкой, но несгибаемой.

Мы не можем выбить ее из колеи, и мы удивлены.

Мы же кого угодно из колеи выбьем – не только Рыбину, но и учителей на замену, этих наивных дурачков; математиков в припорошенных перхотью пиджаках, школьных психологов с сухой пергаментной кожей. Сколько их было, несчастных – всех и не упомнишь.

Скажем прямо: мы – единственное, что есть живого в этой могиле с подвесными потолками и стеклянными стенами. Мы – единственное, что здесь движется, дышит, бьется.

И мы это знаем. И все остальные, глядя на нас, знают, что мы знаем.

«Вы только посмотрите на них», – вот что говорят о нас. В день матча мы рыщем по коридорам, как стая: колышем юбками, взмахиваем хвостами.

Кем они себя возомнили?

Но мы-то знаем, кем себя возомнили.

А тренерша, похоже, знает, кем возомнила себя. Ее невозмутимость и уверенность – как удар хлыста. Ее не тревожат наши выходки. Ей просто скучно на них смотреть. А мы понимаем, что такое скука.

Она не напрашивается и не заискивает, не пытается нас очаровать и – может быть, именно поэтому – ей так скоро удается завоевать нас. Мы вовсе не кажемся ей скучными, мы просто не нашли, чем ее заинтересовать.

Пока не нашли.

На второй день она щиплет Эмили за складку жира на животе.

Большеглазая и грудастая Эмили лениво потягивается и широко зевает. О, нам знакома эта ее привычка – она выводит из себя миссис Дитерли, а мистера Кэллахана заставляет краснеть и спешно закидывать ногу на ногу.

А тренер вдруг протягивает руку к полоске кожи под задравшейся майкой. Ухватив складку детского жирка, она крутит ее в пальцах. Сильно крутит. Так, что Эмили ойкает. Пищит, как резиновая игрушка.

– Убрать, – приказывает тренерша, поднимает голову и смотрит в изумленные глаза Эмили.

Убрать. И все.

«Убрать? Убрать?» – всхлипывает Эмили в раздевалке после тренировки. Бет закатывает глаза и в раздражении хрустит шейными позвонками.

– Ей же нельзя такое говорить, – воет Эмили.

Эмили, чьи буфера и крутые бедра – отрада для глаз парней, что с отвисшей челюстью провожают ее взглядом, когда она идет по коридору, и лезут отовсюду, лишь бы посмотреть, как подпрыгивает ее юбчонка.

Да и как же все то, чему нас учат постеры, социальная реклама, уроки «позитивного отношения к телу», лекции о том, как лопаются капилляры на лице и рвется пищевод у тех несчастных и внушаемых, кто, не в силах отказаться от пирожных, набивает желудок каждый вечер, зная, что потом можно просто сунуть два пальца в рот?

Из-за этого всего тренеру, конечно же, нельзя говорить ученицам – чувствительным к критике, неуверенным в себе и своем теле девочкам-подросткам – что нужно взять и убрать складочку детского жирка на талии. Или можно?

Оказывается, можно.

Тренеру можно все.

И вот после занятий Эмили склоняется над унитазом и умоляет меня пнуть ее в живот, чтобы выблевать все, что еще не вышло. Меня мутит от запаха чипсов и теста. Эмили состоит из пончиков, сырного порошка и мармеладок.

И да, я пинаю ее.

Она бы сделала для меня то же самое.

В среду Бринни Кокс заявляет, что хочет уйти из команды.

– Не могу я так, – скулит она перед нами с Бет. – Слышали, как я ударилась головой о мат, когда выполняла спуск[5]? Мне кажется, Минди нарочно меня сбросила. Базе[6] это раз плюнуть! У нее тело словно резиновое. Мы не готовились к стантам[7]!

– Именно поэтому мы готовимся к ним сейчас, – отвечаю я. Дай Бринни волю, и она бы только и делала, что махала помпонами, терлась попой о попу и звонко хлопала себя по ягодицам в перерыве между таймами, а может, и все оставшееся время.

Мы с Бет всегда загоняли Бринни больше других, потому что она нас бесила.

– Не нравятся мне ее лошадиные зубы и куриные ножки, – говорила Бет. – Глаза б мои ее не видели.

Как-то раз мы с Бет тренировали «двойной крючок»[8] и громко, на весь зал, обсуждали сестрицу Бринни. Та была слаба на передок – ее застукали с помощником завхоза. Бринни разрыдалась и убежала в душевую.

– Ну не знаю, – шепелявит Бринни, – у меня голова раскалывается.

– Если лопнул кровеносный сосуд, – отвечает Бет, – может случиться внутричерепное кровотечение.

– Мозг у тебя и так уже поврежден, – добавляю я, пристально глядя на нее. – Прости, но это так.

– А в данный момент кровь заполняет твою черепную коробку и сдавливает мозг, – продолжает Бет, – рано или поздно ты умрешь.

Бринни таращит глаза, они наливаются слезами, и я понимаю, что мы добились, чего хотели.

В пятницу тренер собирает специальное собрание.

Мы обмениваемся встревоженными сообщениями и перезваниваемся. Ходят слухи, что она хочет выгнать кого-то из команды; интересно, кого?

Но она просто объявляет:

– У вас больше не будет капитана.

Все смотрят на Бет.

Я знаю Бет со второго класса – с тех пор, как мы ночевали рядом в спальниках в летнем лагере для девочек; с тех пор, как побратались кровью. Я знаю Бет и могу понять, что кроется за каждым взмахом ее ресниц, за движениями ее пальцев. Есть вещи, которые она презирает – алгебру, пропуски на выход[9], свою мать, знаки «стоп». Это ледяное презрение – ее сила.

Однажды она окунула зубную щетку матери в унитаз; она называет отца «кротом», хотя никто не помнит, откуда взялось это прозвище; а еще она как-то раз назвала учительницу физкультуры «сукой», и когда та пожаловалась, никто не решился подтвердить, что все так и было.

Но есть кое-что, что о ней знают далеко не все.

Она любит ездить верхом, у нее есть тайная библиотека эротической литературы; ростом она от силы полтора метра, но таких сильных ног, как у нее, я больше ни у кого не видела.

А еще я знаю, что в восьмом классе… нет, летом после восьмого класса, на пьяной вечеринке, сложенные в неизменную капризную усмешку губки Бет ублажали Бена Траммела. Я видела. Бен лыбился, вцепившись ей в волосы, будто голыми руками поймал жирную форель. Позже об этом узнали все, но проболталась не я. В школе до сих пор об этом болтают. Я никогда не участвую в этих разговорах.

Я так и не узнала, зачем она это сделала или зачем делала потом, еще много раз. Я никогда ее не расспрашивала. У нас так не принято.

Мы не судим.

Главным и неизменным было то, что Бет всегда была нашим капитаном, моим капитаном: в подготовительной группе, в средней школе, на первом и втором курсах[10] и, наконец, сейчас, в Большой Лиге.

Бет всегда была капитаном, а я – ее дерзким лейтенантом. С того самого дня, как мы вместе пришли в команду, а до этого три недели тренировались делать кувырки у нее на заднем дворе.

Бет была прирожденным капитаном, и мы никогда не думали, что может быть по-другому.

Иногда мне кажется, что лишь ради этого Бет ходила в школу, общалась с нами, общалась с миром вообще.

– Не вижу необходимости в капитане. Вам это не слишком помогло, – чеканит тренер, бросая на Бет короткий взгляд. – Но все равно, спасибо за работу, Кэссиди.

Сдай значок и пистолет.

Все вдруг озаботились тем, надежно ли держатся в кроссовках антимозольные подушечки, а Рири прямо изогнулась вся, таращится на Бет, чтобы видеть ее реакцию.

Но Бет не реагирует.

Ей как будто все равно.

Она не удосуживается даже зевнуть.

– А я думала, жди беды, – шепчет мне на ухо Эмили, приседая и подпрыгивая в раздевалке после тренировки. – Как в тот раз. Когда она рассердилась на парня, который заменял у нас математика, и поцарапала ему машину ключами.

Зная Бет, могу предположить, что ее истинную реакцию мы увидим не сразу.

– И как же мы теперь будем выступать? – недоумевает Эмили, тяжело дыша. Она делает выпады, приводя свое тело в нужную форму, убирая жирок. – Что это такое вообще – команда поддержки без капитана?

Скоро мы узнаем, что это такое. По сути, это означает, что нам больше не придется тратить время на болтовню о лимонадных диетах и о том, кто сделал аборт на летних каникулах.

Новый тренер не намерена это терпеть. Она велит нам собраться.

К концу первой недели ее правления мы понимаем, что наши ноги болтаются, как макаронины, мышцы вялы, движения небрежны. Тренерша сравнивает нас с гигантскими надувными фигурами, которые запускают над городом на парадах. И она права.

Она отправляет нас бегать по трибунам.

Знали бы вы, какой это ад! Топать вверх и вниз по ступеням под трели ее беспощадного свистка. Двадцать одна высокая ступенька и сорок три поменьше. И еще раз. И еще раз. И еще.

На следующий день наши лодыжки стонут.

Стонут наши спины.

Стонет все.

Мы называем трибуны «лестницей в ад». А Бет говорит, что ни к чему так драматизировать.

Однако к субботней тренировке мы – по крайней мере, некоторые – начинаем с предвкушением ждать этой боли, ведь она кажется такой настоящей.

И мы знаем, что это не смертельно, что скоро станет лучше, ведь мы тертые калачи.

Глава 4

Вторая неделя

Бег по лестнице – это жесть. Я чувствую, как содрогается мое тело – бум, бум, бум – как стучат зубы, я почти в исступлении – бум-бум-бум, бум-бум-бум! – мне кажется, что я вот-вот умру от сотрясающей меня боли – бум! – что мое тело сейчас разорвется на кусочки, а мы все бежим, бежим, бежим. И мне хочется, чтобы это никогда не кончалось.

Какая колоссальная разница в сравнении с тем, что было раньше: в ожидании капитана Бет мы красили ногти и лепили друг другу временные татуировки. Бет являлась за десять минут до начала игры и сражала нас наповал, взлетая на плечи Минди и Кори и растягиваясь в арабеске[11], хотя буквально за минуту до этого курила косяк с Тоддом Гриннеллом и полоскала горло мятным шнапсом, прячась за дверцей шкафчика в раздевалке.

В те дни нам было плевать, что наши движения небрежны и бестолковы; мы просто обсыпались блестками, подпрыгивали в шпагат и трясли задами под Канье Уэста. И все нас любили. Мы были сексапильными сучками. И этого было достаточно.

Вертихвостки – так нас называли учителя.

Звезды – так мы называли себя сами.

Весь спортивный сезон мы рыскали по школе кучной стайкой, двигаясь абсолютно синхронно – волосы одной длины, кроссовки одной модели, золотистые тени на веках. Мы были неуязвимы.

Но лишь теперь я понимаю, какая же тоска нас одолевала! Такой неуемный зуд, что порой я поглядывала на других ребят – тех, кто сидел в классах и участвовал в школьных дебатах. На фотографов, делавших снимки для ежегодника, на толстоногих спортсменок и девчонок из оркестра со скрипками в потрепанных футлярах. Я смотрела на них и думала, каково это – иметь увлечение.

Но потом все изменилось.

Бет раскуривает косяк; горящая бумага попискивает, и меня передергивает от этого звука.

Сейчас я должна сидеть в своей комнате и чертить параболы, но вместо этого торчу в машине Бет, потому что той нужно свалить из дома и не слышать, как шелестит по коридору шелковый халат матери.

Бет и ее мать как две африканских антилопы, что всякий раз пускают в ход рога. Они бодаются с тех самых пор, как Бет произнесла первое слово. Если верить ее матери, это была язвительная острота.

– Моя дочь, – заявила как-то раз миссис Кэссиди, еле ворочая языком и густо намазывая шею трехсотдолларовым кремом, – уже во младенчестве была бандиткой.

И вот я сажусь в машину, надеясь, что поездка подействует на Бет успокаивающе. Катают же на машинах младенцев с коликами.

– Завтра контрольная, – бормочу я и тереблю учебник по алгебре.

– Она живет в Фэйрхерсте, – не обращая на меня внимания, произносит Бет.

– Кто?

– Френч. Тренер Френч.

– А ты откуда знаешь?

Бет даже ухом не ведет – она никогда не отвечает на вопросы, на которые ей не хочется отвечать.

– Хочешь посмотреть? Райончик еще тот.

– Да не хочу я, – отвечаю я, но на самом деле, конечно, хочу.

– Все из-за той истории с капитанством? – спрашиваю я очень тихо, как будто сомневаюсь, стоит ли произносить это вслух.

– Какой истории? – произносит Бет, даже не глядя на меня.

Дом в Фэйрхерсте оказывается вполне приличным двухуровневым ранчо. И, вообще, дом как дом. Но что-то в нем есть. Когда знаешь, что тренер там, за большим панорамным окном, в гостиной, залитой мягким золотистым светом, он кажется каким-то более интересным.

На дорожке перед домом трехколесный велосипед, украшенный тонкими розовыми ленточками; они трепещут на ветру.

– Дочка, – бесстрастно произносит Бет, – у нее маленькая дочка.

– Нельзя воспринимать пирамиду[12], как неподвижный объект, – наставляет нас тренер, – или как постройку. Для вас она – живое существо.

Когда мы делали пирамиду при Рыбине, то были «кубиками». И строили ее, как домик, этаж за этажом.

Теперь мы узнаем, что суть пирамиды не в том, чтобы вскарабкаться друг на друга и неподвижно застыть. Суть пирамиды в том, чтобы вдохнуть в нее жизнь. Вместе. Каждая из нас – орган, от которого зависит жизнедеятельность других органов; и вместе мы создаем большой живой организм.

Мы учимся тому, что наши тела принадлежат не только нам, но и команде, и что это главное.

Что, находясь в центре поля, мы становимся единственными людьми во Вселенной. На лицах у нас широкие бессмысленные улыбки, но все, что нас по-настоящему заботит – это стант. Стант – и больше ничего.

В основании пирамиды наш крепкий фундамент – Минди и Кори; мои стопы на плечах у Минди, я чувствую вибрацию ее мышц, и эта вибрация передается Эмили, стоящей на моих плечах.

Средний ярус установлен, но мы не тащим флаера[13] наверх, как груз. Он не карабкается по нам, как по лестнице. Нет, пирамида колеблется, пружинит, помогая флаеру взмыть ввысь, и в едином порыве мы понимаем, что являемся частью чего-то… чего-то настоящего.

– Пирамида – живой организм, ей нужна кровь, пульс и жар. РАЗ, ДВА, ТРИ! Пирамида живет благодаря сплетению ваших тел, ритму, который вы создаете вместе. С каждым счетом вы становитесь единым целым и создаете жизнь. ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, ШЕСТЬ!

Я чувствую Минди под собой, ее литые мышцы; мы движемся, как один человек, подбрасываем Бет, и она тоже становится частью нашего организма: ее кровь начинает течь по моим жилам, а ее сердце – биться с моим в унисон. У нас с ней теперь одно сердце.

– Пирамида неподвижна лишь тогда, когда вы велите ей быть неподвижной, – говорит тренер. – Когда ваши тела становятся единым целым, вы замираете и превращаетесь в мрамор. Вы – камень.

– И в этот момент вы больше уже не сможете шевельнуться, вы перестали быть смазливыми девчонками, которые прыгают по коридору, размахивая хвостиками и болтая о ерунде. Вы перестали быть симпатичными пустышками, вы уже не девочки, вы даже не отдельные личности. Вы – важнейшие составные части одного организма – совершенного организма. А потом на счет СЕМЬ, ВОСЕМЬ, ДЕВЯТЬ…

– Вы рассыпаетесь.

После тренировки, выдохшиеся и скользкие от пота, мы накидываемся на нее с вопросами.

Она ни капли не вспотела, стоит прямо и смотрит на наши измученные лица. Мы прижимаем бутылки с водой к щекам, к груди.

– Тренер, а вы в какой школе учились? – спрашивает кто-то.

– Тренер, а чем занимается ваш муж?

– Тренер, а это ваша машина на учительской стоянке или вашего мужа?

Мы расспрашиваем каждый день. Постепенно, по капле, выуживаем сведения о ней. Она училась в Стоуни-Крик; муж работает в центре, в зеркальном офисном небоскребе, и это он купил ей машину. Почти никаких подробностей. Только то, чем она может поделиться, чтобы не складывалось впечатление, будто она не делится.

Сосредоточенная и целеустремленная, она отвечает на вопросы только после нашего забега по трибунам. Только после того, как мы сто раз вставали на мостики и сделали сто нещадных упражнений на пресс, скользя по полу мокрыми от пота спинами.

Она такая красивая и, кажется, почти стесняется своей ослепительной красоты. Все время хочет одернуть себя, как юбку, приглушить, как звон браслета с бубенчиками.

Она отпускает нас по домам и сама собирается уходить, когда Рири кричит:

– Эй, тренер! Эй, тре-нер! А что это у вас на щиколотке?

Из-под короткого носка выглядывает татуировка – размытое лиловое пятно.

Она даже не поворачивается, как будто не слышала.

– Тренер, что это у вас?

– Ошибка, – отвечает она своим твердым и тихим голосом. Ошибка.

О, так у нашей строгой тренерши темное прошлое. Шальное прошлое.

– Спорим, она снималась в одной из серий «Дрянных девчонок до нашей эры»? – говорит Бет. Она сидит за лэптопом Эмили и набирает имя тренера в поиске на «Ютьюбе». Она задалась целью прошерстить весь интернет.

Но ничего не находится. Я почему-то так и думала. Она – кремень, вряд ли на нее можно что-то нарыть.

После тренировки Эмили – она тает теперь прямо на глазах – лежит на голом линолеуме в раздевалке и раз за разом скручивает пресс, качая мышцы, подгоняя себя под стандарты тренера. Я сижу рядом и держу ее за ноги, чтобы толстые голяшки не дергались.

Оказывается, тренер еще не ушла – она в кабинете, говорит по телефону. Мы видим ее через стекло: она открывает и закрывает жалюзи, покручивая в руке пластиковую палочку. Смотрит в окно на парковку. Открывает и закрывает. Открывает и закрывает.

А потом вешает трубку и выходит из кабинета. Грохочет открывающаяся дверь – и все начинается.

Тренер видит нас и одним кивком приглашает войти.

В кабинете пахнет сигаретным дымом. Как от продавленного дивана в учительской с въевшимся пятном на обивке. По школе гуляет куча версий происхождения того пятна.

На столе у тренера стоит фотография маленькой девочки. Тренер говорит, что ее зовут Кейтлин. Кейтлин четыре года, у нее безвольный ротик, румяные щеки и такой глупый стеклянный взгляд, что я невольно задаюсь вопросом, как людям вообще приходит в голову заводить детей.

– Хорошенькая, – выпаливает Эмили, – как куколка… или типа того.

Куколка или типа того.

Тренерша смотрит на фотографию, будто видит ее впервые. Щурится.

– В детском саду я на плохом счету, – произносит она таким тоном, будто ее это волнует. – Я ее всегда последняя забираю. По крайней мере, из всех мам.

Она ставит фотографию на место и смотрит на нас.

– Помню, у меня тоже такие были, – кивает она на наши фенечки.

Они, мол, в детстве их плели, и надо же, мода возвращается. Она называет их «браслеты дружбы». Впервые слышу, чтобы их так называли.

– Это просто фенечки, – говорю я.

Она смотрит на меня, потом прикуривает от обычной деревянной спички, как тот мужик, что продает нам вино с черного хода своей лавки на Шелтер-Роуд.

– Вот такое плетение у нас называлось «змея на дереве», – говорит она, поддевая мизинцем браслет на запястье Эмили и затягивается сигаретой.

– Это «китайская лестница» – снова возражаю я.

– А это? – Она тычет мне в руку сигаретой так, что кончик едва не обжигает кожу.

Смотрю на свой браслет и на ее изящный пальчик.

– Узел «незабудка», – лыбится Эмили. – Такой проще всего выучить. И я знаю, кто тебе его сплел.

Я не отвечаю.

Тренер смотрит на меня.

– Парни не плетут фенечки.

– Не плетут, – отзывается Эмили и чуть ли не прищелкивает языком.

– Да я даже не помню, кто его мне подарил, – говорю я.

Но потом вспоминаю: это была Кейси Джей, девчонка, с которой мы подружились в чирлидерском лагере прошлым летом, но Бет ее невзлюбила, а потом и смена кончилась. Вот странно: в лагере кажется, что роднее подруг и быть не может, а потом лето заканчивается и вы никогда больше не видитесь.

Тренер смотрит на меня, и я замечаю, что в уголке рта у нее ямочка.

– Научи меня, – говорит она и снова тычет в меня сигаретой. – Научи плести «незабудку».

Я говорю, что у меня нет ниток, но у Эмили на самом дне ее полотняной сумки оказывается целый клубок.

Мы учим ее плести и смотрим, как она перекрещивает нити. Она быстро схватывает что к чему – пальцы так и порхают. Интересно, есть ли что-то, что она не сможет сделать?

– Вспомнила, – говорит она. – Смотрите.

И показывает плетение «кошачий язык» – смесь «сломанной лестницы» с простой косичкой. И еще одно, «злодейский узел», который я вообще не понимаю.

Она довязывает «злодейский узел», накручивает браслет на палец и бросает мне. Я вижу, как завистливо вспыхивают глаза Эмили.

– Значит, так вы, девчонки, развлекаетесь?

Нет. Не совсем.

– Ей как будто было правда интересно, чем мы живем, – докладывает Эмили остальным и проводит пальчиком по моему браслету.

– Какое убожество, – фыркает Бет. – Даже мне не интересно, чем мы живем. – Она хватает браслет, тянет его и срывает с моей руки.

На следующий день после школы вижу тренера на парковке. Она шагает к спортивной серебристой машинке.

Я стою с бутылкой колы и жду. Бет обещала меня подвезти, но решила, что я могу и подождать, пока она убалтывает мистера Фека, который пачками выдает ей розовые пропуски на выход. У него в столе таких тонны.

Я думала, тренер меня не заметит, но она тут же окликает меня и кивает на свою машину.

– Иди уже, – зовет она. – Садись.

Как будто знала, что я только и жду приглашения.

Она рулит одной рукой, а другой трясет бутылку с каким-то странным мутным коричневым соком. У меня от этих соков зубы сводит, а она все время их пьет. Никто ни разу не видел, как она ест.

– У вас, девочки, столько вредных привычек, – она кивает на колу.

– Это диетическая, – отвечаю я, но она лишь качает головой.

– Ну ничего, мы приведем вас в порядок. Вы у меня перестанете в солярий бегать и луковые пампушки на обед лопать.

– Окей, – не слишком уверенно соглашаюсь я. Между прочим, я луковых пампушек ни разу в жизни не пробовала.

– Увидишь, – говорит она. Прямая спина и шея, брови выщипаны так, что не придерешься, золотой теннисный браслет[14], блестящие, как в рекламе, волосы. Само совершенство.

– Так кто из этих футболистов твой? – спрашивает она, глядя в окно.

– Что? – опешиваю я. – Никто.

– У тебя никого нет, что ли? – приосанивается она. – Это почему?

– В Саттон-Гроув-Хай выбирать не из кого, – отвечаю я, потому что так ответила бы Бет. А сама поглядываю на пачку сигарет на приборной панели и представляю, как достаю сигарету и сую в рот. Интересно, она мне помешает?

– Скажи, – говорит она, – как зовут того кудрявого парня? – она постукивает пальцем по лбу, пытаясь вспомнить. – С горбинкой на носу.

– Из футбольной команды?

– Нет, – она чуть наклоняется к рулю. – Я его на футбольном поле видела. Бегает трусцой. У него еще шорты с черепами.

– Джорди Бреннан? – спрашиваю я.

У нас была компания парней, с которыми мы тусовались: десять-двенадцать ребят. На вечеринках мы садились к ним на колени, а они дышали нам в лицо перегаром. Неделю, максимум, месяц я считалась «чьей-то» девушкой, только потому, что носила его спортивную куртку.

Но Джорди Бреннан никогда не входил в их число. Я знала о его существовании, не больше. Он просто мелькал где-то там, на периферии.

– Никогда его не замечала, – говорю я.

– А он симпатичный, – отвечает она, вздыхает и поворачивает руль. Я понимаю, что в эту секунду она думает о Джорди Бреннане.

И теперь я тоже о нем думаю.

Ткань рубашки царапает мне спину, когда горячие нетерпеливые руки Джорди ныряют под нее, а в следующий момент он уже задирает мне юбку выше пояса и тычется в живот. Его руки повсюду, мои ладони стиснуты в кулаки. Неужели мы это сделаем?

Вот что творится в моей голове той ночью, пока я ворочаюсь под одеялом. В первый раз со мной такое. В первый раз так пылает все внизу, так стучит – тук-тук-тук, так трепещет.

Джорди Бреннан. А я ведь даже не замечала его.

Перед сном я намереваюсь позвонить Бет, чтобы, как обычно, обсудить случившееся за день, но передумываю.

Мне кажется, она будет злиться на меня за то, что я не дождалась ее после школы. Или по какому-нибудь другому поводу. Она часто на меня злится, особенно после того лета в лагере, когда между нами что-то изменилось. С тех пор как мне надоело быть ее шестеркой, надоели ее жесткость и неуступчивость, и я стала тренироваться с другими девчонками. Но мы с Бет многое пережили. Мы дружим сто лет, а все эти годы разом не перечеркнешь.

Я решаю позвонить Эмили, и мы больше часа обсуждаем баскет-тоссы[15], ее вывихнутую лодыжку и особый воск для интимной эпиляции, привезенный Бринни Кокс с Бермуд.

Я готова выслушивать любой ее бред, лишь бы не думать о парнях и тренере. Голова горит и трещит. Хочется, чтобы все стихло. Чтобы наступила тишина. Я сжимаю ноги, хватаюсь за живот и продолжаю слушать визгливый голос Эмили, ее бессвязную болтовню, в которой нет ни капли смысла.

Глава 5

Третья неделя

Мы совершенствуемся с каждым днем.

Станты у нас все лучше. Мы становимся сосредоточеннее. Эмили наконец-то делает обратное сальто. Которое, как мы думали, у нее никогда не получится, с ее-то буферами. Мы становимся сильнее, учимся ощущать друг друга, чувствовать, что нужно сделать, чтобы не упасть.

По ночам, лежа в постели, я слышу стук наших ног, приземляющихся на мат; этот звук пробирает меня насквозь, проникает в самое сердце.

Я чувствую, как под кожей наливаются мышцы. Я даже начала есть, ведь иначе не справиться с головокружением. В первую неделю я дважды грохнулась в обморок на алгебре, а на следующей даже ударилась лбом о парту – ШМЯК!

Так не пойдет, говорит тренер.

– С беговой дорожки в класс, и рассчитываешь продержаться до обеда на одной диет-коле? – накидывается она на меня в кабинете школьной медсестры. Она так стремительно врывается туда, что даже широкоплечая сестра Вэнс отскакивает в сторону, хотя тренер вдвое ее меньше.

Вывернув мою сумку, она швыряет в меня пакетик леденцов без сахара.

Я поспешно бросаю их в мусорное ведро.

– Не волнуйся, – говорит она. – Никто не растолстеет под моим присмотром.

И я начинаю есть. Сначала омлет из белков с миндалем и шпинатом. Шпинатные листья липнут к зубам, как лепестки увядших лилий. Это самая унылая еда в мире. К тому же, я слишком привыкла к леденцам, которыми можно было похрустеть в любое время дня и ночи. Во рту круглые сутки было сладко.

Зато я чувствую, как крепнет мое тело. Оно становится упругим и подтянутым, как у нее, а талия – такой же узкой.

Я копирую ее балетную походку, стараюсь так же выворачивать стопы. Интересно, она занималась балетом? Легко представить ее с волосами, собранными в тугой пучок, и выступающими ключицами.

Мы все начинаем копировать ее походку.

Кроме Бет, конечно же, и некоторых других. Тейси Шлауссен, например. Этих, наоборот, все сильнее притягивает хмурый, исподлобья, взгляд бывшего капитана. Бет одергивает юбку и крадется к стайке первокурсниц, наблюдающих за нами с трибун. У одной девчонки носки с помпонами. Бет отрывает помпон и медленно опускает его на дно пластикового стаканчика с кока-колой.

Вот чем она занимается, пока мы трудимся, чтобы стать сильнее и красивее.

Джорди Бреннан бежит по полю. В его наушниках негромко бренчат гитары.

Я слежу за ним уже четыре дня. Стою, спрятавшись под трибунами, держась за металлическую опору. Стою так, сжимая и разжимая пальцы.

– С каких пор тебе нравятся кривоносые, Эдди-Фэдди? – спрашивает Бет.

– Не знаю, – отвечаю я. Ногти впиваются в ладонь.

– А в чем прикол-то? – спрашивает она. – Он тупой, как пробка.

Она щелбанит алюминиевую трубу, но та не звенит.

– А кажется таким задумчивым, – я приподнимаюсь на носочках, чувствуя себя глупенькой чирлидершей. – Как будто действительно задумывается о жизни и все такое.

– Задумывается он, как же, – Бет туже стягивает хвостик. – Знаю я эти глубокие раздумья о новой модели кроссовок.

Я так и не рассказала ей о нашем с тренером разговоре. Не хотела, чтобы она знала, что тренер меня подвезла.

Бет выбирается из-под трибун и останавливается на краю беговой дорожки.

Джорди Бреннан бежит мимо, и меня пробирает дрожь, я чувствую укол возбуждения.

– Джорди Бреннан, – громко и отчетливо зовет Бет. – Иди сюда!

Он пробегает мимо, потом тормозит, разворачивается и вразвалочку подходит к нам. Во мне все ликует.

– Ага, – говорит он. Я вижу, что глаза у него цвета сукна на покерном столе. И совершенно пустые.

– Джорди Бреннан, – говорит Бет и выбрасывает сигарету, – тебе сегодня повезло.

Через пятнадцать минут мы сидим в его помятой «малибу». Бет приказывает Джорди ехать к магазину на Ройстон-Роуд, где наши футболисты всегда покупают пиво. Угрюмый мужик за прилавком берет пять баксов только за пластиковый пакет.

Мы берем пиво в литровых бутылках (я их терпеть не могу: не успеваешь допить до половины, а пиво уже теплое и кислое, как помои) и едем в ущелье Саттон-Ридж, к обрыву, с которого прошлой весной прыгнула девчонка.

Ей было семнадцать и ее бросил парень.

А Рири сидела внизу в машине с Блейком Барнеттом и все видела.

Рири говорила, что как раз перед тем, как девушка прыгнула, из-за водонапорной башни выпорхнула ушастая сова[16], и они с Блейком подняли глаза к вершине.

Если верить страшилкам, которыми нас пугали в детстве на Хэллоуин, это место населено призраками мертвых индейских дев из племени апачей. Несчастные бросались в это ущелье от неразделенной любви к вероломным белым мужчинам.

Рири и Блейк видели все от начала до конца.

Блейк даже узнал девчонку. Она училась в Сент-Реджис. Он хотел окликнуть ее, но не решился.

Та стояла спиной к обрыву, раскинув руки, и быстро пятилась к краю.

Рири видела, как все произошло.

Потом она признавалась, что это было ужасно, но и прекрасно по-своему.

Еще бы, спрыгнуть с такой невероятной высоты в темные заросли на дне ущелья.

Многие из нас смотрели в эту пропасть в те дни, когда нас раздирали душевные муки. Правда, мои страдания еще никогда не были столь сильны, чтобы меня потянуло на дно, но сейчас я понимаю, что зарекаться не стоит.

Бет поднимается на самый край скалы, хлещет пиво из бутылки и выглядит при этом на удивление мило. А Джорди склоняется ко мне и полчаса, а то и больше, мокро целует в губы.

Он говорит, что для него это место особенное.

Он иногда приходит сюда по вечерам, играет на гитаре и забывает обо всем.

– Наверное, для тебя чирлидинг – то же самое, – говорит он.

А потом он начинает осторожно гладить меня. Его большие пустые глаза с длинными, как у девчонки, ресницами, крепко зажмурены. Как странно у него нос свернут вправо, как будто сломан.

– Она красивая, да, Джорди? – голос Бет звучит, как шум волн откуда-то издали. – Красивая, когда смотрит тебе в глаза?

Я целую его щеку, горбинку на носу, и он вздрагивает.

Его ресницы щекочут меня, у него грубые и сильные мужские руки, и я чувствую, какой восторг и удивление вызывает у него все происходящее.

Это так глубоко трогает меня, что мне начинает казаться, что сегодняшний день – один на миллион. Сгущаются фиолетовые сумерки, и я, должно быть, пьяна, потому что слышу где-то вдали голос Бет, и та говорит какие-то странные вещи, спрашивает, чувствую ли я себя иначе. Чувствую ли я себя любимой.

Позже тем же вечером приходит короткое эсэмэс от Джорди Бреннана, в котором он осторожно намекает на продолжение. Но чувство, что переполняло меня там, на краю обрыва, уже испарилось.

Как легко было завоевать его. И как скучно. Мне знакомы все тонкости и хитрости этой игры, в которой особых тонкостей и хитростей-то нет.

Мне не терпится рассказать обо всем тренеру. Интересно, что она скажет?

Потом звонит Бет. Мы обе еще не совсем протрезвели и долго болтаем.

Бет спрашивает, помню ли я, как мы когда-то давно придумали игру. Мы повисали на гимнастической лесенке, переплетаясь ногами, и старались провисеть так как можно дольше, и вскоре уже никто не мог побить наш рекорд. Даже мы сами. И я, и она могли висеть сколь угодно долго, поэтому договаривались отпускать руки на счет три, но Бет всегда жульничала и не разжимала рук. Она болталась на перекладине, а я стояла внизу и улыбалась в ответ на ее усмешку, и у меня была щербинка меж зубов, которая исчезла после того, как я стала носить брекеты.

Бет несвойственна ностальгия, но она пьяна и, похоже, сходила за добавкой – приложилась к коньяку миссис Кэссиди. Может, захандрила после сегодняшней прогулки в ущелье. А может, не в прогулке дело.

– Кошмар, что все так меняется, оглянуться не успеешь, – говорит она. – Но вот ты – нет.

На следующий день, заметив меня на парковке, тренер кивает и улыбается краешком губ.

Готовясь обо всем ей рассказать, я ощущаю странную гордость за себя. Как будто она попросила меня выполнить стант – «покажи-ка мне «колыбельку»[17], Эдди. Так, руки вверх…» – и вот я уже в воздухе, ноги вытянуты, как стрела, и мощная дрожь сотрясает лодыжки, колени, бедра, когда я приземляюсь на жесткий пол.

И вот я все ей выкладываю, а руки бессознательно тянутся к губам, как будто мне трудно говорить. А я тут замутила с Джорди. С Джорди Бреннаном. Как вы и сказали.

– А это кто, напомни? – спрашивает она.

Внутри у меня что-то обрывается. Кто это?

– Он бегает трусцой на футбольном поле, – говорю я с нажимом. – Вы сами на него внимание обратили. У него еще шорты с черепами. И горбинка на носу.

Она смотрит на меня и молчит.

– И как он, хорошо целуется? – спрашивает тренер, но я так и не могу понять, вспомнила она его или нет.

Я не отвечаю.

– Сразу с языком? – уточняет она.

Я решаю, что мне это послышалось.

– Или уговаривать пришлось? – с лукавой улыбкой произносит она.

– Все было не так.

Она что, издевается надо мной?

– Ну и как? – уже серьезнее спрашивает она. – Понравилось?

– Не знаю. – Я не смотрю ей в глаза. Мои щеки пылают. Как будто я беседую с парнем, причем старше меня и из другой школы. – Не знаю, хочу ли продолжения.

Она смотрит на меня и кивает, будто я сказала что-то толковое.

– Ты умная девочка, Эдди, – говорит она, и после паузы добавляет: – Эти мальчики до добра не доводят.

Киваю в ответ, а сама думаю об этом слове – «мальчики». Ведь кто такой Джорди Бреннан, как не мальчик? Мальчишка. Даже не парень.

А вот тренер замужем за мужчиной. Она в них разбирается. Бог знает, сколько их у нее было.

Ключи звякают у нее в руке, она садится в машину.

Смотрит на меня сквозь стекло, подмигивает, как будто у нас с ней появился секрет. Как будто теперь у нас есть что-то общее.

И я чувствую, что мы стали немного ближе.

Глава 6

Четвертая неделя

– Где ее носит? – шепчет Рири и встряхивает золотистыми кудряшками.

Бет опаздывает на тренировку, и я начинаю думать, что она вообще не придет.

В ней что-то надломилось; мне кажется, что она вроде как по-прежнему чувствует себя капитаном, только вот капитанить больше не над кем. И это как фантомный зуд в отрубленной конечности.

На прошлой неделе она дважды пропустила наш ежевечерний разбор полетов: кто опозорился, у кого лифчик грязный, из-за чьей жирной задницы складывается впечатление, что они такие у всей команды. Всю жизнь мы созванивались с нею на ночь глядя. Но во вторник я забыла, а в четверг она не сняла трубку. Но я словно чувствовала, что она там, дышит и смотрит как на экране мигает: Эдди, Эдди.

Тренерша выкатывает тележку, на которой стоит телевизор. В руках у нее пульт.

– Вы делаете успехи, – говорит она.

Мы смотрим запись выступления. На экране мелькают желтые пятнышки – это мы. Золотистый загар, подпрыгивающие хвостики – все как всегда. Но мы уже не трясем ляжками, не крутим задами. Теперь мы подпрыгиваем абсолютно синхронно, образуем ровную V в три ряда и все, как одна, взлетаем в той-таче. А какие у нас плавные переходы! Я даже не верю своим глазам – мы как одна длинная сороконожка, которая скручивается и раскручивается.

Мы синхронны. Мы собранны. Мы уверенны и четки.

– Где Кэссиди? – спрашивает тренер, и мы разом отрываемся от экрана.

Опоздавшие даже на десять секунд не допускаются к тренировке. Тренер отсчитывает эти секунды, притоптывая ногой, как делала училка по физре в третьем классе. Как-то раз Эмили влетела в зал на счет «пять» с окровавленным лбом: она так спешила, что, закрывая шкафчик, ударила себя дверцей по физиономии.

– Кажется, она… – я на ходу пытаюсь придумать хоть какое-нибудь оправдание.

В тот самый момент в кармане толстовки Тейси Шлауссен начинает мигать красный огонек. Вступают басы. Это припев той самой песни про клуб, в которой поется о том, как жара напирает со всех сторон, и ты понимаешь, как там круто, в этом клубе.

Тейси забыла выключить телефон, и теперь ей попадет.

И я знаю, что это Бет.

У нас каждый год появляется новая тейси. Преданная собачонка, готовая прогулять четвертую пару, чтобы выполнить одно из безумных поручений Бет или сыграть в «слабо». Например, пробежаться по торговому центру со спущенными джинсами, сверкая стрингами перед охранниками. Бет хлебом не корми, дай заставить кого-нибудь побегать.

Бросаю на Тейси сердитый взгляд, призывая ее взять себя в руки. Но та уже запаниковала.

Через секунду тренер уже лезет к ней в карман.

Телефон летит по полу к раздвижной двери, из-за которой раздаются веселые крики подготовишек: «Топ-топ-хлоп-хлоп! Топ-топ-хлоп-хлоп!»

У Тейси дрожит подбородок.

Нам еще не доводилось видеть, как тренер выходит из себя, и не знаю, почему у всех сейчас такое тяжелое чувство, будто над нашими головами навис молот.

Однако тренер молчит. Тишина длится десять, двадцать секунд.

Она даже не выглядит рассерженной.

Кажется, ей даже скучно.

Как будто она разочарована в нас.

– Жалко смотреть на вас, девочки, с вашими телефончиками и эсэмэсками, – наконец произносит она, качая головой. – Лет десять-двенадцать назад у нас в ходу были бумажные записочки. И на нас тоже было жалко смотреть. Хотя нет, сейчас дело обстоит хуже.

В одно мгновение все наши труды, о которых все еще свидетельствует горящий телеэкран, рассыпаются в прах.

И я чувствую себя такой дурой, ведь у меня тоже есть такой же дурацкий телефончик с дурацкими сменными чехольчиками – ярко-розовым, с бабочками, и под леопарда. Потому что я тоже никогда не выпускаю его из рук; он сросся со мной и теперь пульсирует во мне вместо сердца.

И все мы понимаем, чья это вина.

Тейси трясется гораздо сильнее, чем в тот раз, когда Бет вышвырнула ее из машины на горе Блэк-Эш. В тот раз она пролила персиковый бренди на новые кожаные сапоги Бет, блестящие, как лакрица, очень красивые и так и не оправившиеся после того случая.

– Простите, тренер, – блеет Тейси, – простите.

Тренер смотрит на нее, а я невольно думаю об игольчатом вентиле на горелке Бунзена[18]. Как тот накрепко закручивается. И перекрывает газ.

Чуть позже тренер курит у открытого окна своего кабинета. Она смотрит на Тейси, ее гладко прилизанные волосы и вечно приподнятые бровки, придающие ее лицу неизменно испуганное выражение.

– Овечка, – вздыхает тренер.

Я рада, что меня не относят к несчастным жалким дурочкам с несчастными жалкими телефончиками.

– Команде нужны овечки, – продолжает она. – Так что пусть остается.

Я киваю, прижимаясь виском к холодной раме. Ноги после тренировки все еще дрожат.

– Но я не стану тратить время на овец, – говорит она. – Нет смысла.

Я киваю, теперь уже медленнее; лоб скрипит о раму.

– Вот ты, Хэнлон. Ты никак не решишь, что же тебе нужно на самом деле, – произносит она и глядит на свою сигарету так, будто та пытается ей что-то сказать. – Где твое место.

Я киваю и выпрямляюсь, приосаниваюсь от ее слов.

Она все еще смотрит на кончик сигареты, и выражение ее лица меняется: на нем появляется испуг и удивление, теперь она кажется совсем девчонкой.

Никогда не видела ее такой. Я словно переношусь на много лет назад, когда мы с Бет, совсем еще дети, пытались укрыться от ужасов окружающего мира в кабинке туалета и, обжигая горло и легкие, впервые затягивались, набираясь храбрости, чтобы взглянуть всем этим ужасам в лицо с широкой улыбкой на лицах.

Бет появляется на следующий день с запиской от Си Ю, сотрудницы лечебного спа «Живое сердце». В записке говорится, что накануне ее мучили жестокие менструальные боли, в связи с чем ей понадобился экстренный сеанс звуковой терапии.

– Без шуток, тренер, – говорит Бет, и никто из нас не может поднять на нее глаз, – они ударяют по таким большим вилкам – типа тех, которыми стейки на гриле переворачивают – этот звук отзывается вибрациями в организме и регулирует работу яичников.

Бет проводит рукой по животу, словно призывая нас убедиться в том, что ее яичники отрегулировались и успокоились. Что она их победила.

– Нелегка женская доля, – добавляет она и с подчеркнутой усталостью качает головой.

Тренер смотрит на нее, сжимая в руках свою папку. Ее лицо ничего не выражает.

Она не вступает в игру.

– Вы прыгаете вразнобой, – произносит она, отворачиваясь от Бет.

И это все?

– И я знаю, почему, – продолжает она. – Вы лоснитесь от жира, девочки. От неправильного питания вы все заплыли жиром.

Я вдруг начисто забываю о Бет и думаю только о том, сколько во мне жира. Как я ни старалась, срывы все же случались, и теперь мне кажется, что тренер смотрит только на меня и ей откуда-то известно про пышки с корицей, что я ела сегодня утром. У меня от них до сих пор зубы болят. Живот раздулся. Чувствую себя слабой и никчемной.

– Сегодня будем вкалывать, – заявляет тренер. – Да так, что никакая звуковая терапия не поможет. Стройся!

И тут мы понимаем, что нам предстоит расплачиваться за грехи Бет.

Начинаются прыжки, затем махи и упражнения на пресс, и бег по залу. Рири в углу выблевывает пенную массу из протеинового коктейля и несладких пончиков с сахарной пудрой.

Но Бет держится молодцом. Надо отдать ей должное. По крайней мере, она не заставляет нас ее стыдиться. Пот льет с нее градом, застилает глаза, но она делает все идеально.

После тренировки она отказывается даже присесть, а мы падаем на маты, обнимая колени потными руками. Но Бет стоит, как лом проглотила.

В ней столько гордости, что, несмотря на то, что я устала от нее, ее враждебности и провокаций, во мне все еще теплится к ней какое-то чувство. Почти потухший уголек, из которого вновь разгорается пламя. Любовь к прежней Бет, какой она была до старших классов, до Бена Траммела, до всех парней, до развода родителей, аддералла[19], отстранений от учебы и жалости к себе.

К Бет-третьекласснице, которая сидит на велосипедной дорожке с болтающимися косичками, вздернутым подбородком и стискивает в кулаке тупые ножницы, которыми кромсает шину на велике Брейди Керра. Того самого Брейди Керра, что столкнул меня с карусели, да так, что я ободрала кожу на ноге от щиколотки до колена.

Бет с силой отрывает куски резины, ее пальцы разодраны в кровь, она смотрит на меня и улыбается. Между передними зубами щель; она безумно гордится своим героизмом.

Как можно забыть о таком?

Все мы хотим «выйти на следующий уровень» – так мы это называем. Следующий уровень для нас – это «баскет-тосс»[20]: когда трое или четверо девчонок подбрасывают флаера на три, пять, семь метров в высоту; флаер делает сальто и приземляется им на руки. Даже Бет никогда не удавалось сделать это на такой высоте и без мата. Это не наш уровень. Мы не конкурсная команда.

Но стоит освоить «баскет-тосс», и можно браться за настоящие станты, настоящие пирамиды – пирамиды, где флаера подбрасывают вверх, как пушечное ядро. Ошеломляющие трюки, вызывающие у всех протяжное «а-а-а-х», те, о которых мы всегда мечтали.

Весь день смотрим ролики на «Ютьюбе»: самые сильные подкидывают в воздух самых легких, а те пытаются взлететь как можно выше. Прогнувшись и раскинув руки, они словно зависают на самом верху, а потом начинают падать, и не раньше, чем нужно.

Но роликов с неудачными прыжками гораздо больше.

– В прошлом году одна девчонка в Сент-Реджис погибла, когда ее подбросили на такую высоту, – мрачно, словно на пресс-конференции, объявляет Эмили. – Упала девчонкам на руки грудью вниз, и селезенка у нее лопнула, как шарик.

– Селезенка не может лопнуть, – говорит Бет, хотя откуда она это знает, неизвестно.

– А я слышала, что у нее был мононуклеоз, – вмешивается кто-то из наших.

– А это тут при чем?

– От него селезенка распухает.

– У нас ни у кого нет мононуклеоза.

– Откуда вы знаете?

– В школе у моей двоюродной сестры его запретили, – говорит кто-то.

– Как можно запретить мононуклеоз? – фыркает Бет.

– Я про «баскет-тосс». Его даже на матах делать запрещают.

– Кто вообще может так задрать пятки к затылку? – размышляет Рири, встряхивая тугими кудряшками и задирая ногу.

– Кто? Ты, – отвечает Бет, – ты это делаешь каждым субботним вечером.

– Бет, а ты готова? – улыбается Эмили.

– К чему?

Тейси закатывает глаза.

– Можно подумать, есть другие претенденты. Лучше тебя – никого, Бет.

Та почти улыбается.

Я смотрю на нее и чувствую облегчение. Оттого, что она так этого хочет. Когда тренер назначит ее флаером, все сразу наладится. Может, они даже подружатся, думаю я. Мне очень хочется, чтобы это произошло.

Конечно, стать флаером мечтает каждая. Даже я, хотя я выше Бет на двенадцать сантиметров. Не повезло так не повезло. «Баскет-тосс» – звездный трюк, и в предвкушении мы напрягаемся, ускоряемся, чувствуем частое, сильное биение пульса в висках.

Броски, двойные пирамиды, стойки с опорой на спину и на бедра партнера, пирамида со шпагатом, «волчья стена»[21] – вот что, по словам тренера, отличает настоящую команду от сборища трясущих задом покрикушек.

– А мы, значит, уже не трясущие задом покрикушки? – цедит сквозь зубы Бет, охрипнув от сигаретного дыма. В ее глазах кровь и скука. – Если б я хотела стать спортсменкой, – заявляет она, – гоняла бы шайбу с жирухами из хоккейной команды.

Три часа семь минут, тренер входит в зал; волосы собраны в небрежный хвостик.

– Тренируем бросок, – говорит она. – Для «колыбельки» нужны четверо – двое в базу, один передний и один задний споттер[22]. Тогда вам хватит сил.

Она замолкает.

– Кто будет флаером?

Вперед выходят две наши крутышки – базы Минди и Кори Бриски с ногами-титановыми стержнями. Они оглядывают нас, точно прикидывая, чья же жизнь будет зависеть от их кременных ключиц, ведь именно на них будут опираться наши ноги, когда мы встанем в полный рост.

И на какое-то мгновение мне кажется, что флаером назначат меня.

«А почему бы и нет», – думаю я и представляю, как меня подбрасывают вверх, и я кувыркаюсь под самым потолком. Ко мне прикованы все взгляды; мое тело, как снаряд, оно прекрасно.

Но это должна быть Бет. Мы все это знаем. Она уже практически вышла вперед, выпрямилась во все свои полтора метра росточку: от силы сорок килограммов, железный пресс – не человек, а робот.

Она наш флаер. И бог с ними, с пропущенными тренировками и с ее наглостью. Флаер – она.

(Но только вот голос внутри твердит: я, я, я! Это должна быть я! Ну если не я, то Бет.)

– Шлауссен, – чеканит тренер и поворачивается к овечке Тейси.

Мое сердце камнем падает вниз.

– Готова взлететь? – спрашивает ее тренер.

Все резко смолкают, и в зале становится нечем дышать.

Не Бет, значит.

Но Тейси?

Тейси Шлауссен, это ничтожество с красными глазами, которую Бет прозвала «белым кроликом»?

И тут я все понимаю. Тренер заставляет Тейси взойти на эшафот. Тейси с ее тявкающим телефоном, Тейси, любимую служанку Бет.

В голове раздается оглушительный треск – треск разбивающегося о пол черепа. Звон лопнувшей селезенки. Как много способов ошибиться, угробить себя. Ноги ломаются, как пластиковая заколка; позвоночник хрустит, как сломанная спичка.

Как много способов быть уничтоженной в одно мгновение.

И не этого ли я втайне хотела всего пару секунд назад?

Хотела. И по-прежнему хочу. Но двенадцать лишних сантиметров… кто ж меня попросит.

Никто из нас не решается взглянуть на Бет, и мы во все глаза смотрим на Тейси. Ее лицо раскраснелось, а сердце готово выпрыгнуть из груди, это заметно.

Когда же я украдкой смотрю на Бет, то вижу, что та даже не поднимает головы – стоит и вертит завязки своей кофты, и те закручиваются в спиральки.

– Кафлин, – тренерша поворачивается к Минди, чьи каменные плечи два сезона в год покрыты синяками. – Она в твоем распоряжении. Что скажешь?

Минди медленно оценивает Тейси.

– Нет проблем, – отвечает она и смотрит на тренершу. Разве что хвостом не виляет.

Та кивает в ответ.

– Поднимай ее и посмотрим, на что она годится. Раз-два…

Минди и Кори берут друг друга за запястья и образуют решетку из рук.

– Три-четыре! – командует тренерша.

Тейси вытягивает свои тонкие ручки-веточки и ставит ногу в сплетение рук. Одна здоровая, как блин, ладонь, ложится ей на спину, а вторая подхватывает ее под ягодицы. Сзади ее подсаживает Пейдж Шепард.

– Пять-шесть, – Минди и Кори поднимают Тейси на высоту своих ключиц; та лихорадочно нащупывает их плечи, а Пейдж спешит подстраховать ее сзади.

И вот Тейси наверху.

– Семь-восемь!

И, раскачавшись на ногах, разжав пальцы, девчонки подбрасывают ее вверх.

Ошеломленная Тейси разевает рот.

Она в воздухе.

Все ее тело дрожит, как гитарная струна.

Она слишком испугана и не может сделать ни так[23], ни пайк[24], ни той-тач – ничего она не может.

– Расслабься! – кричит тренер.

Тейси падает вниз, трое девчонок собираются в кольцо, Тейси врезается ногой в ключицу Минди.

Но они ловят ее. Она не падает и не бьется об пол.

Потом она спускается вниз, скуля, как жалкий щенок.

В течение часа Тейси падает и падает. Снова и снова.

Стопой в лицо. Лодыжкой в плечо. Лицом о мат.

Минди и Кори сердятся все больше по мере того, как получают от нее новые тычки; подсаживая, они церемонятся все меньше.

Примерно через полчаса Тейси начинает рыдать и не может успокоиться до конца тренировки.

Тренер уходит в кабинет ответить на звонок и оставляет Бет считать за себя.

Бет смотрит на нее и молчит. Губы сжаты в прямую линию.

Но стоит двери кабинета закрыться, как она начинает считать.

– Раз, два, три, четыре! Вверх, Шлауссен, вверх, сучка!

Сыграно мастерски, что уж там. Забрать у принцессы корону и отдать ее фрейлине. Прислужнице. Шестерке.

Ни разу в жизни за все годы, что я была правой рукой Бет, я не видела, чтобы кто-то осмелился бросить ей вызов. Она любого могла уничтожить: пущенным на «Фейсбуке» слухом, отфотошопленной картинкой (разожравшаяся за весенние каникулы Рири), украденной эсэмэской, разосланной всей школе. Но на этот раз все было по-другому.

По-другому, потому что никому никогда не приходило в голову унизить ее, и никто из нас не осмеливался сделать это. Тренерша сделала это за нас.

Похоже, воля у нее такая же железная, как и у Бет.

Глядя на Тейси, на ее расцарапанные лодыжки и длинный синяк, который вот-вот расцветет на плече буйным цветом, мы понимаем, что только что произошло.

Почему именно Тейси суждено в эту субботу взлететь и с головокружительной, но тщательно рассчитанной скоростью приземлиться в «колыбельку» из наших дрожащих рук. Рук, ослабевших после десяти часов на одном чае для похудения и сельдерейных черешках.

Потому что тренер видит Бет насквозь и знает, что должна свергнуть ее с пьедестала.

А Тейси?

Тейси всего лишь пешка.

Два дня до матча, и мы тренируемся с таким остервенением, будто от этого зависит жизнь Тейси. Впрочем, так оно и есть.

Я – передний споттер. По словам тренера, силы мне не хватает, зато сноровка хоть куда.

Начинаем с простого подброса: никаких кувырков, той-тачей и шпагатов. Мы всю неделю его тренировали и ни разу не промахнулись: руки крепко переплетаются, плечи – сталь, скрепляющая нашу страховочную «колыбельку», на которой стоят дрожащие ножки Тейси.

А потом наши руки превращаются в резину и подбрасывают ее трепещущее тело в воздух. Все взгляды на Тейси: мы обещаем, что будем ждать ее внизу. На ее лице паника, как у птенца, впервые вылетевшего из гнезда; она летит, летит, летит.

Если у кого-нибудь из нас соскользнет или дрогнет рука, если ее нога выгнется не в ту сторону, тело отклонится на сантиметр больше, чем нужно, она шмякнется на пол.

А когда мы пытаемся подбросить ее выше, падения становятся совсем неуклюжими. Она задевает нас: локоть в глаз, вывихнутый палец, ладонь, лихорадочно вцепившаяся мне в лицо.

Но я концентрируюсь на Тейси и не показываю страха. Так велела тренер. «Не дай ей увидеть, что боишься, иначе твой страх передастся и ей».

Тренер говорит, что можно упасть с трех с половиной метров и приземлиться на упругий пол спортивного зала в целости и сохранности.

Она говорит так, зная, что в день матча Тейси будет летать не над спасительными матами, а над немилосердно твердым футбольным полем «Могавков».

– Шлауссен, – рявкает она, – ты должна захотеть. Если не хочешь, не делай.

И Тейси выпрямляется, в глазах загорается огонь, подбородок задирается выше, чем я когда-либо видела у этой овцы, у этой слабачки.

– Я хочу, тренер. Очень хочу.

Ох, Тейси. Заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет.

Даже не глядя на Бет, чувствую, что та закатывает глаза.

– Так и знала, что не стоило на нее время тратить, – бросает Бет.

В ответ я молчу. И смотрю в горящие глаза Тейси.

В пятницу вечером, ступив на припорошенное инеем поле «Могавков», мы только и можем думать о том, как черепушка Тейси изящно раскалывается надвое.

А две сучки из команды поддержки «Могавков» – самые тощие, с ногами-иголками – крутятся рядом и развлекают нас историями о нашем кровавом спорте. Охотничья байка, страшилка и дружеское предупреждение – три в одном.

– Вот только недавно, в этом году, девчонка стояла в базе, а новая флаерша разучивала винт[25], – вещает блондиночка-«могавк», чавкая жвачкой. – И вот новенькая раскручивается, начинает махать ногами и выбивает дух из обеих баз. У одной лопнула губа, а второй порез на лице заклеивать пришлось. Тренерша все на видео записала и теперь крутит после каждого выступления.

– А я, когда делала фляк назад[26], – подключается рыжая коротышка, – ударила Хизер в лицо и выбила ей зубы. Ужас, что было. Кровища, зубы во все стороны. Как же ужасно я себя потом чувствовала!

Такие истории рассказываешь взахлеб. Я-то знаю. Это так весело, как страшилки в лагере травить.

Тейси, однако, невесело. Ведь через сорок пять минут ей предстоит стоять на трехметровой высоте над полем, опираясь на руки двух худеньких девчонок, готовых подбросить ее вверх.

Тейси посерела и постепенно начинает зеленеть.

Подходит Бет. Смотрит на меня. Я знаю этот взгляд еще с тех времен, когда она была капитаном. Я киваю.

– Хватит, – прерываю их я. – Не знаю, как вы, крутые девки, но мы лучше перед матчем красоту наведем.

Но блондиночка-«могавк» вперилась в Тейси и, кажется, не намерена так легко ее отпустить.

– А у другой девчонки было точно такое телосложение, как у тебя. Она упала на брусья, круто упала. Вся голова была в крови, и она поехала в больницу. Там оказалось, что у нее кожа на голове лопнула и под кожей были видны розовые мозги. Скрепками скрепляли. И как мы ее ни уговаривали вернуться в команду, она ни за что не соглашалась. А сейчас вообще ничем не занимается.

– Шлауссен, – кричит Бет, подходя к нам вплотную, – тебя тренер зовет.

Тейси ускакивает, как кролик.

И на какое-то мгновение мне кажется, что все кончено. Но я оказываюсь не права.

Бет оглядывает «могавков».

– Как-то раз… – заводит она, и я понимаю, что у нее на уме – недаром она была капитаном. – Как-то раз я стояла на плечах у одной девки, поскользнулась и упала на спину плашмя.

Все из вежливости ахают.

– Треск был такой, что на школьной парковке слышали, – добавляю я.

– Первой мыслью было, – продолжает Бет, качая головой, – как я матери скажу?

Все понимающе кивают.

– Но мне повезло, – ее холодный взгляд заставляет долговязых «могавков» поежиться. – Я была парализована всего шесть недель. На голову надели такое металлическое кольцо со штырями, чтобы шею на месте удерживать. Называется «гало».

Мы с ней снова понимаем друг друга без слов, как в старые добрые времена – до появления тренерши, до прошлого лета.

Я протягиваю руку и слегка касаюсь кончиками пальцев ее волос.

– Врачи сказали, что упади она на сантиметр правее или левее, – говорю я, – то умерла бы.

– Но я не умерла, – подхватывает Бет. – И ничто не смогло помешать мне продолжить тренировки. У меня был клевый фиолетовый гипс. А тренер до сих пор говорит, что лучшего флаера в жизни не видела.

В лучах стадионных прожекторов мы поднимаем Тейси вверх. Ее лицо раскраснелось, как мак, и выражает маниакальную решимость. Ее руки отпускают наши дрожащие плечи, и она взмывает вверх, расставляя ноги, прижимая руки к ушам и взлетая выше, чем я когда-либо видела.

Так высоко, что нас охватывает неконтролируемая дрожь, а руки, сложенные в «колыбельку», трепещут от изумления и страха.

Дрожь пробирает меня до костей, и я чувствую, как моя левая рука слабеет, совсем чуть-чуть. Меня начинает трясти, и лишь благодаря Рири, почувствовавшей мою слабость и бросившей на меня испуганный взгляд, мне удается снова собраться и взять под контроль свою кровь, мышцы и все свое тело.

И я снова становлюсь кремнем и железом ради Тейси, которая, кажется, в воздухе уже несколько минут, а может, часов – лучезарное создание с белыми волосами, взметнувшимися, как крыло. Наконец она падает нам на руки; она в безопасности, и радости ее нет предела.

Несколько часов спустя мы сидим в машине отца Эмили и прихлебываем ежевичный ликер, который стащили из гаража Рири – у ее брата там заначка.

Мы ждем на парковке у тату-салона; его неоновая вывеска навевает ассоциации с чем-то запретным, с хаосом, а ликер почти нестерпимо щиплет наши рты и желудки.

Раньше мы никогда не были на Хабер-Роуд, за исключением того раза, когда отправились с сестрицей Рири в гинекологическую клинику за офлоксацином[27]. Потом она рассказывала, как ее чуть не вырвало, когда ей в глотку сунули огромную ватную палочку, чтобы взять мазок. Но это все равно было лучше, чем то, что совал ей в глотку Тим Мартинсон.

Тогда мы смеялись, хотя на самом деле ничего смешного не было и никому из нас не хотелось оказаться на ее месте в клинике, за тонированными стеклами во всю стену, под жужжащими флуоресцентными лампами, напротив девчонки за стойкой в приемной, тихонько мурлыкающей себе под нос слова последнего клубного хита.

Проходит час, и вот Тейси наконец выходит из салона, приспуская джинсы пониже, чтобы все мы могли увидеть орла – эмблему команды «Саттон-Гроув». Я чуть не лопаюсь от зависти.

Тренер с нами не пошла, хотя мы просили. Но втихаря сунула Тейси сорок баксов на татуировку. Две хрустящие двадцатки, зажатые в дрожащей ладони нашего нового флаера.

Мы в жизни не слышали, чтобы тренеры делали что-то подобное.

Просовывая пальцы под бинт на пояснице Тейси, я трогаю воспаленный контур, и Тейси морщится от боли и удовольствия.

Я, я, я, это должна быть я.

Глава 7

Пятая неделя

– До меня дошли кое-какие слухи о мисс Колетт Френч, – заявляет Бет. – У меня, знаешь ли, есть связи.

– Бет, – осаживаю ее я. Мне знаком этот тон. Я знаю, так все и начинается.

– Пока у меня на нее ничего нет, – предупреждает она. – Но будь готова.

Как заноза, тихонько проскальзывающая под ноготь. Я чувствую: что-то назревает.

Одно успокаивает: Бет быстро наскучивают ее затеи.

Вскоре, к своей радости, узнаю, что Бет, кажется, нашла, чем заняться. Точнее, кем.

В понедельник утром в коридоре первого этажа у кабинетов английского появляется стол.

Плакат бьет по глазам красным; колышется флаг с эмблемой.

Ступи на дорогу чести.

Армейским рекрутерам нужна наша свежая, здоровая подростковая кровь.

– Да кому нужен этот чирлидинг? – бросает Бет. – Я записываюсь.

Они и в прошлом году приходили. Всегда присылают самых широкоплечих и голубоглазых, с крепкими, как дубовые стволы, руками и звучными голосами, слышными в самом конце коридора.

Но на этот год прислали сержанта Уилла – совсем другого поля ягоду. С квадратной челюстью и гладкой прической, разделенной четким пробором, он красив, но не той красотой, к которой мы привыкли. Это взрослый мужчина – мужчина из реальной жизни.

При взгляде на сержанта у нас дрожат коленки. Жесткость и мягкость, гранитный профиль и нежные губы, лучистые морщинки вокруг глаз – глаз, которые, кажется, видят то, чего не видим мы, щурясь под светом флуоресцентных ламп. Он словно замечает то, что ускользает от нашего внимания, и это заставляет его глубоко задуматься.

Он старше тех, кого мы привыкли видеть – ему, наверное, года тридцать два. И он мужественней всех, кого мы знаем, всех, кого когда-либо знали.

Перед тренировкой или в обеденный перерыв девчонки крутятся рядом и листают брошюры. «Расправьте крылья», – призывают те.

Рири недавно рассталась с католиком Патриком и так и вьется у стола, склоняется над ним, прижимая руки к бокам так, чтобы между грудями появилась ложбинка. Она проводит стопой по лодыжке другой ноги – говорит, мужчинам это нравится.

– А по мне так им нравится, когда я задираю юбку выше головы, – замечает Бет. Мы сидим на полу у ее шкафчика. – Попробуй как-нибудь.

– Может, тебе пора попробовать что-нибудь новенькое? – зевает Рири, не сводя с сержанта Уилла горящего взора. – Это сработало с учителем физкультуры в восьмом классе, но не факт, что подействует на универсального солдата.

Тут-то все и начинается. Бет встает, словно поднимая брошенную перчатку, и спрашивает у Рири, не хочет ли она поспорить, кто кого.

По лицу Рири я вижу, что она совсем не хочет, но вызов брошен. Это как в вестерне; над «Саттон-Гроув» взошло полуденное солнце. Звезда шерифа позвякивает у Бет на груди.

А по мне так пусть лучше она сцепится с пустышкой Рири, чем с тренершей.

Обычно Бет ни перед кем не расстилается, но если это случается, она становится звездой, новостью номер один. Так было с Беном Траммелом или в тот раз, когда все видели их с Майком Ласаллем в зарослях остролиста после матча. Черное дерево и слоновая кость. Колючие листья, приставшие к рукавам его спортивной куртки; покрасневшая шея.

Об этом говорили все, кому не лень, но лишь я одна видела ее после. Ее лицо искажала боль, словно она не понимала, зачем это сделала; в глазах была паника, как будто ее пронзило стрелой.

Мы продолжали закидывать удочки – по крайней мере, я. Тренер, а где вы живете? Нам бы так хотелось познакомиться с малышкой Кейтлин.

Тренер, покажите, покажите! Впустите нас.

Мы и не думали, что она согласится. Пять недель пытались ее умаслить. Я мечтала об этом, проезжая мимо ее дома, как влюбленный мальчишка.

В следующую субботу матч был на нашем поле, и Тейси исполнила «баскет-тосс» так, будто делала его всю жизнь. А еще добавила той-тач, и мы сделали «висячую пирамиду». Эмили и Тейси качались на руках Рири, как на качелях; толпа вконец обезумела.

Какое чувство легкости нам это внушало! На парковке после выступления мы чувствовали себя так хорошо, словно нам под силу было уничтожить вторгнувшуюся армию противника, дойти до региональных соревнований, до уровня штата.

Бет зажала между пальцев тоненькую бутылочку пряного рома, которую раздобыла у какого-то парня из «Норсменов». Парень хочет праздновать с нами и обещает, что в квартире у его дяди на Фар-Ридж будет очень весело.

Ради таких безумных ночей мы готовы бесконечно изворачиваться, выстраивать сложнейшие пирамиды лжи, подкупать обещаниями, звонить домой по очереди, обеспечивая себе прочнейшее алиби, к которому никто из родителей в жизни не подкопается.

В такие ночи Бет – наш темный предводитель: она всегда знает, у кого дома тайная вечеринка, или ведет нас в бар, где охранником работает знакомый ее брата, или в клуб у шоссе, где собираются ребята из колледжа, где никто ни у кого не просит удостоверение, пол липкий от пива, а парни только рады девчонкам вроде нас, потому что мы не задаем вопросов.

Но вот мы сгрудились вокруг машины Бет; я поглаживаю чужую бутылку, губы потемнели от гвоздики, щеки раскраснелись от рома, и мимо проходит тренерша, громко звякая ключами.

– Домой, тренер? – спрашивает Эмили, отчаянно вихляя исхудавшими от мочегонных чаев бедрами под орущую из динамиков музыку.

Мы таращим глаза от пиратской дерзости Эмили. Головка Тейси появляется у нее из-за плеча, как голова попугая.

Тренерша улыбается краешком губ; она задумалась, а взгляд скользит мимо и упирается в темную рощу вокруг парковки.

– Может, поедем ко мне? – вдруг предлагает она. – Поехали в гости.

– Чую мерзкий запах подлизы, – говорит Бет.

Она не хочет ехать в гости к тренерше. Мы смотрим на нее и не понимаем.

– Я не обязана угождать ей, чтобы она могла почувствовать себя нужной.

Стоя в коридоре, мы ждем, пока тренер отправит домой няню – пожилую женщину по имени Барбара в персиковом вязаном свитере до колен.

Нам разрешают заглянуть в спальню, посмотреть на маленькую Кейтлин. Та крепко спит. Комната в нежно-розовых тонах, крутящийся ночник проецирует на стены изящные фигурки балерин.

У Кейтлин золотистые локоны; она спит под розовым клетчатым одеялом с кружевной каемкой, продев в прорезь кружева розовый пальчик.

У нее легкое быстрое дыхание; мы слышим его даже с порога, Эмили и я – мы вдвоем вызвались посмотреть. Мы смотрим на ребенка, ее мягкие курчавые волосики, видим умиротворение на румяном лице, и думаем о том, что такое покой и знали ли мы его когда-нибудь.

Потом мы садимся за домом на террасе – я, Рири, Эмили и осмелевшая Тейси – трусливый кролик, которого мы раньше игнорировали, но теперь гордо держим при себе. Наш отважный новобранец, взмывающая ввысь ракета.

Грея замерзшие руки под куртками, сначала мы чувствуем себя, как на уроке, и сидим, плотно сжав колени и выпрямив спины, а разговариваем легким полушепотом. Расспрашиваем о доме, о Кейтлин, о Мэтте – муже тренера.

Мы сидим на длинных скамьях, которые стоят по обе стороны террасы. На улице холодает. Тренер лежит в шезлонге, засунув руки в карманы куртки, и я вижу, что она постепенно расслабляется. Волосы разметались по тиковым планкам, а с лица медленно стирается школьный день с его распорядком, целями, напряжением.

Все происходящее кажется таким важным.

Как-то раз у нас с Бет тоже был такой вечер – накануне восьмого класса. Мы до крови порезали ладони швейцарским ножом и крепко сжали друг другу руки. Позднее Бет призналась, что почувствовала, как мое сердце билось в наших ладонях. Она клялась, что так и было. В тот момент что-то промелькнуло между нами – что-то, чему суждено было остаться навсегда. Мы больше не вспоминаем об этом, да и было все сто лет назад. Сколько битв с тех пор выиграно и проиграно.

А сейчас Бет здесь нет. Мы сидим на террасе и болтаем в гулкой ночи. Сперва робко, стесняясь, ни о чем – о кривоногом нападающем «могавков», о том, как директор Шихан разворачивается на одном каблуке, как барышня, о мучнистом печенье с шоколадной крошкой из столовки, в котором чувствуется тошнотворный привкус соды и сырых яиц.

Но постепенно темная ночь раскрывает свои объятия, и Рири заговаривает об отце, который съехал от них в прошлом месяце и плачет каждый раз, когда они говорят по телефону. Эмили показывает первое балетное па, которому она научилась, а Тейси признается, что никогда не чувствовала себя более прекрасной, чем тогда, когда впервые взлетела в воздух.

– А с парнем тоже себя так чувствуешь? – спрашивает она. – С мужчиной?

Мы все смотрим на тренера. Та улыбается, чуть не смеется, откидывается на спинку шезлонга и кладет ногу на ногу.

– Девочки, – произносит она легко и живо, голосом, который от нее редко услышишь, – вы даже не представляете, что можно почувствовать с мужчиной. Это может быть так прекрасно.

Тейси улыбается. Мы тоже.

– Но и ужасно, – добавляет тренерша и понижает голос. – Но это ужасное… знаете, оно тоже прекрасно.

Тейси ставит стопы на подножку ее шезлонга.

– Как ужасное может быть прекрасным? – спрашивает она, и я вздрагиваю. Я-то знаю, что все прекрасное – прекрасно и ужасно одновременно. Уж не знаю, откуда мне это известно, но я уверена, что это так.

– Вы пока плохо понимаете, что прекрасно, – говорит тренер еще тише, а лицо ее становится серьезнее. – А что ужасно.

В тот момент между нами возникает такая близость, будто мы подсоединены к одному гудящему проводу, и никто не решается произнести ни слова из опаски, что провод оборвется и гул затихнет.

Уже очень поздно, и Рири достает из кармана поллитровую бутылку. Водка «Смирнофф» – для тех, кто хочет напиться в хлам.

Для Рири это дерзкий поступок, но Бет рядом нет, и кто-то должен занять ее место.

– Давайте по глоточку, – говорит она, встает и разводит руки в стороны, словно желая подчеркнуть торжественность момента. – В честь команды, а главное – тренера, которая помогла нам стать…

Она замолкает и оглядывается. Мы смотрим на нее в нервном ожидании. На нее и на тренершу, которая так и не пошевельнулась – лежит, развалившись в шезлонге, и неотрывно смотрит на Рири, будто обдумывая что-то.

– За тренера, – произносит Рири более уверенно, – которая помогла нам стать настоящими женщинами.

Настоящими женщинами.

И это из уст Рири, от которой прежде я слышала одну только пустую трескотню.

Я вдруг встаю и даже приподнимаюсь на цыпочки, вытягивая руку, будто в ней – бокал или даже целая запотевшая бутылка с шампанским.

Эмили и Тейси поднимаются следом, и вот мы все стоим и смотрим на тренера сверху вниз, а та приподнимает подбородок, словно королева, приветствующая своих подданных.

Рири делает маленький глоточек и мотает головой, когда алкоголь грубо, бесцеремонно обжигает ей горло. Мы следуем ее примеру. Я чувствую, как внутри разливается тепло и по телу бежит огонь.

А потом протягиваю бутылку тренеру. Рука немного дрожит: я не знаю, как она поступит. Удалось ли нам включить ее в наш круг, приобщить к заговору, в котором все мы хотим участвовать?

Она спокойно протягивает руку и, не колеблясь, берет бутылку.

Крепко сжав ее, подносит ко рту, запрокидывает и пьет.

Согревшимися пальцами мы передаем бутылку из рук в руки, пока не допиваем ее до дна. Мои глаза слезятся, тело пылает и наливается силой.

Эмили и Тейси едут домой, а Рири пишет сообщение своему новому парню, который ничем не отличается от прежнего – кажется, это вообще его брат. А мы с тренером идем в дом.

– Хэнлон… Эдди, – говорит она. Проходя мимо кухонного островка, мы берем по яблоку из большой деревянной вазы. – Зови меня Колетт. Как и положено собутыльникам.

Она отрывает кисточку винограда от большой грозди, и мы лопаем ягоды. Мне устраивают экскурсию по дому.

Ее глаза чуть затуманились, у нас обеих немного кружится голова, и я роняю виноградину на ковер, наступаю на нее, а потом четыре раза извиняюсь.

– К черту ее, – бросает тренер… Колетт. – Думаешь, мне не плевать на этот ковер?

Мы сидим на нем на коленях. Он шерстяной, изумрудно-зеленый, как лесная чаща.

– Ковер должен быть тяжелым, – объясняет она. – Мэтт говорит – не меньше девяти килограммов на квадратный метр. И не меньше двух-трех узелков на сантиметр. Он это в интернете прочитал.

– Красивый, – отвечаю я и понимаю, что никогда раньше так пристально не разглядывала ковры. Но сейчас прямо не могу оторваться, чувствую его ворс под коленями, зарываюсь в него пальцами.

– Эдди, – она помогает мне подняться и тащит в другую комнату, – видела бы ты нашу свадьбу! У нас был фонтан, наполненный розовыми лепестками. Арфистка. Подсветка на каждом столе.

Многое из этого было им не по карману, но Мэтт стал больше работать, и в итоге заработал на свадьбу.

Пять-шесть дней в неделю он уходил на работу в пять утра, а возвращался в десять вечера. Ему хотелось дарить ей подарки. Хотелось, чтобы у нее было все, что она пожелает. Она не знала, чего хотеть, но вырезала из журналов картинки и складывала их в альбом. Альбом назывался «Моя свадьба».

– Мне только что исполнился двадцать один год, – вспоминает она. – Что я могла знать?

Я киваю, киваю, киваю в ответ.

– Потом он нашел этот дом, – продолжает она, озираясь, моргая, будто видит его впервые. Будто никогда здесь прежде не была.

Так в двадцать два года у нее появился дом. И его нужно было чем-то наполнить.

Он сказал: «покупай, что хочешь». И она снова стала вырезать картинки. Сделала большой коллаж под названием «Мой дом». Он увидел его и осуществил ее мечту – купил все, что только смог.

– Он очень работящий, – рассказывает она. – Весь день подсчитывает цифры. А дома вечно сидит с ноутбуком, и на экране длинные колонки цифр – они вспыхивают и мигают. Вспыхивают и мигают.

Она проводит рукой по янтарно-желтому плиссированному абажуру.

– И это ради меня, Эдди, – говорит она. Тон, с каким она произносит эту фразу, не соответствует смыслу ее слов. Она говорит так, будто все это лежит на ней свинцовым грузом.

У меня в голове туман, водка плещется в желудке.

Но я не настолько пьяна, чтобы не видеть, что этот дом такой же, как все наши дома. Может, не такой красивый, как у Эмили, где все белое и ни на чем нельзя сидеть, но точно лучше, чем у Рири – у той коричневые пятна на потолке и ковролин от плинтуса до плинтуса.

Однако при взгляде на тренера – то есть, на Колетт – которая мягко ступает по ковру и тихо говорит, мне начинает казаться, будто весь дом лучится, как вращающийся ночник в комнате малышки Кейтлин, отбрасывающий на стены зачарованные тени.

– Красота, – повторяю я, взявшись за гардинный шнур. – Красота.

Мне хочется повторять это слово снова и снова.

– Красота, красота, – нараспев повторяет она. Мы переходим из комнаты в комнату, и я касаюсь всего, что попадается мне на пути.

– А вот последняя, – произносит она, и мои стопы погружаются в мягкий и пушистый ковер на полу спальни. Комната в карамельных тонах похожа на номер в отеле. Безликая обстановка успокаивает.

Но потом я думаю о том, как она, тренер – то есть Колетт – выбирала все это: образцы тканей и плитки, бесконечные толстые каталоги, что разложены веером на столиках белоснежных бутиков на Ханикатт-Драйв. От разлапистой кованой люстры с подсвечниками, горящей под самым потолком, до прозрачных занавесок, ниспадающих мягкими складками и запутавшихся в ветках хлорофитума. Здесь все цепляется одно за другое.

Она придумала эту комнату, а он воплотил ее в реальность.

И комната начинает казаться чем-то большим, чем есть, увеличивается на глазах. Все словно начинает пульсировать; мне кажется, что если я прислонюсь лбом к стене, то услышу, как внутри нее бьется сердце.

– Спальня мне больше всего понравилась, – говорю я.

Она смотрит на меня, словно успела забыть, как выглядит эта комната. Словно годами не замечала ее – с тех пор, как та была всего лишь картинкой в коллаже под названием «Мой дом».

Наши взгляды падают на постель, похожую на пирожное с кремом. Взбитая перина. Как у принцессы на горошине.

Она устало падает на кровать, и та проседает под ее весом; кремовые подушечки сползают к краям и падают на пол.

– Столько подушек, – вздыхает она. – Каждое утро раскладываю их на кровати. В шесть утра он уже в офисе, а я дома, раскладываю подушечки. Сколько же их тут.

Я делаю неуверенный шаг, и моя нога вязнет в одной из подушек. Никогда не видела их в таком количестве сразу. Они всех оттенков коричневого – от светло-медового до цвета цикория, который пьет за обедом училка французского.

Она берет мою руку и кладет ее на одеяло, мягкое, как воздух. Почувствуй, какое мягкое, словно зовет ее прикосновение. Потрогай.

– Приляг, – велит она. – Забирайся под одеяло.

Мои голые ноги в коконе тонкого, как паутинка, одеяла; так и хочется ими подрыгать. Ее кровать – одна огромная подушка с кремовой начинкой. Нет, с начинкой из воздуха. У меня в животе ухает.

– Представь, что ты – это я, – говорит она. Ее почти не видно за горой подушек.

И я представляю.

Чувствую, как погружаюсь и падаю куда-то.

И становлюсь ею.

Теперь этот дом – мой, Мэтт Френч – мой муж, ради меня он целый день считает цифры и работает допоздна. Ради меня.

А я лежу здесь, у меня упругое идеальное тело, красивое идеальное лицо, и, казалось бы, что может быть не так со мной или с моей жизнью? И откуда взяться унынию, поселившемуся в самом сердце этого дома? Ах, Колетт, оно в твоем сердце. Уныние, и отчаяние, Колетт…

Шелк душит меня, как кляп, я чувствую его тяжесть и не могу дышать. Не могу дышать.

Все во мне меняется.

Я ведь уже давно жду, стою с протянутой рукой. Жду, когда же мне, девчонке, встретится кто-то, кто все изменит, заставит меня обрести стержень и увидеть смысл, которого раньше не было.

Как может только любовь.

Глава 8

В полдень у призывного стола разыгрывается спектакль.

Всю неделю Бет не сводила глаз с сержанта Уилла, намереваясь утереть нос Рири. Пари было таким: выигрывает та, кого сержант первую пощупает ниже пояса.

Бет расхаживает по школьным коридорам, как вооруженный бандит с Дикого Запада, бряцая шпорами на сапогах. Сапоги у нее выше колен, лакированные – такие нельзя носить с юбочкой от чирлидерской формы. Такие вообще нельзя носить.

Что до Рири – та задрала свою юбчонку по самое не могу – пояс так высоко, что видно все, чем ее мама наградила. Эти две – просто ходячая бомба.

Но сержанта это не трогает. Девчонки расстилаются перед ним, а он и бровью не ведет. Улыбается, но это не то чтобы улыбка, а просто приподнятые уголки рта – так улыбаешься, когда знаешь, что за тобой наблюдают.

Кажется, что каждое движение их бедер его напрягает, словно на его плечи падает ноша, под которой он прогибается. И он перенаправляет тех, кто оказывает ему эти знаки внимания, к капралу или рядовому – к громилам с квадратными челюстями, что сидят рядом с ним, к тем, на кого мы и не думаем смотреть. У них россыпь прыщей на подбородке и набыченный взгляд, как у тех, кто лезет в драку после одной банки пива, толкает подружек на пьянках, ломает им ключицы, выбивает лопатки. Мы на них даже не смотрим. По крайней мере, я.

Хуже всех капрал Прайн – шкаф с квадратной, как ластик, головой. Несколько недель назад я видела, как он стоял у кабинета английского. Сквозь стекло на двери он смотрел прямо на меня, воспаленные от бритья щеки были покрыты красными пятнами. Я сделала вид, что не замечаю его, но потом он показал мне такое языком, что не заметить это было невозможно.

Вот сержант… этот пусть что угодно показывает. Но чем больше мы стараемся, тем меньше его интерес. Его мысли как будто совсем в другом месте – там, куда не пускают девчонок.

Даже Бет с ее уловками не в силах его спровоцировать.

Я не вижу, что она делает, но до меня доходят слухи. Как она повернулась, сверкнув трусиками в звездочку под взлетевшей юбкой. Но я не верю. «Ничем я не сверкала», – говорит она потом. Только поманила его пальцем, заставила приблизиться и спросила, можно ли потрогать его оружие.

Сержант даже глазом не моргнул.

Мало мне того, что я ежедневно лицезрею Рири с ее губками-вишенками, так теперь еще Бет, насупленная, лицо угрюмо, как под черной вуалью.

И ей есть из-за чего печалиться – сперва тренерша, теперь вот сержант.

Но она не гневается, не строит планов мести, а просто ходит тихо насупившись.

Она словно выжидает. И это-то меня и тревожит.

Примерно в то же время я впервые вижу мужа Колетт через полуоткрытую дверь кабинета. Он сидит над кипой бумаг, медленно развязывая галстук. Его внешность невозможно описать, настолько он неприметен.

В другой раз и во все последующие он присутствует лишь как упоминание. Мэтт дома. О, это Мэтт, наконец-то пришел. А, это доставили пиццу для Мэтта. Иногда она называет его просто «он». Он пришел, музыку включать нельзя, он дома. Да ты же знаешь его, он работает. Он всегда работает.

Он всегда висит на телефоне и всегда выглядит усталым. Пару раз видим его во дворе – он ходит по саду и говорит через гарнитуру. В другой день он сидит на табурете за кухонным столом; перед ним разложены таблицы, раскрытый ноутбук бросает на его лицо зеленоватый отблеск.

Он очень много работает и совершенно неинтересен.

Нет, может, конечно, и интересен, но Колетт никогда не выглядит заинтересованной. А когда он приходит, такое впечатление, что «папа дома». Папа из него неплохой, не из тех, что убивают все веселье – правда, тренерша с его приходом как-то слегка притихает, что ли. Как-то раз он пытался расспросить нас о том, как мы выстраиваем наши пирамиды – в колледже на инженерном курсе он изучал настоящие пирамиды и ему было интересно узнать, похожи ли эти два процесса. Но мы не знали, что ему ответить, и повисла неловкая пауза. В конце концов тренерша, отводя взгляд, сказала, что мы устали, потому что весь вечер работали над хореографией.

– Человек боится времени, – проговорил он, улыбнувшись нам и вроде как пожелав спокойной ночи перед тем, как уйти в свой кабинет, – но время боится пирамид.

Однажды я прохожу мимо двери его кабинета и вижу его там; экран монитора мерцает и отражается в окне напротив. Я вижу, что он играет в «скрэббл» в интернете. И почему-то мне становится невыносимо грустно.

– Бет, да ладно тебе, пошли! Хоть раз сходи с нами.

Мы уговариваем ее уже три недели. Наконец, она соглашается, но как-то слишком легко; мне это не нравится.

– Что ж, посмотрим, чем вы там занимаетесь, – говорит она, и глаза ее вспыхивают. – Хочу увидеть своими глазами.

Три субботы подряд мы по-взрослому тусили в резиденции Френчей. Гриль зажжен, тренер подбрасывает лосося на кедровой доске. Мы никогда не ели ничего вкуснее, хоть и не ели толком, а лишь ковыряли, разделяя его на розовые волокна на тарелках. Нас больше интересовало щекочущее рот белое вино в изящных бокалах, которые мелодично звенели, стоило щелкнуть по ним ногтем.

Когда Бет приходит и окидывает все своим презрительным взором, обстановка сразу кажется менее приятной. Но вино выручает.

У нас выработался ритуал: мы с Эмили зажигаем свечи, керосиновые лампы, расписанные божьими коровками – Мэтт привез их из Южной Каролины – и высокий газовый фонарь, по словам тренерши, в точности как на пляжах на Бали, где, впрочем, она никогда не бывала, и никто из нас не был. Бет, мрачная, с застывшим взглядом, говорит, что видела такие фонари на Мауи, а может, даже в Сан-Диего или в придорожном кафе на девятом шоссе.

Но в конце концов вино оказывает действие даже на Бет, и я счастлива видеть за столом, в свете свечей столько разрумянившихся лиц.

Говорим в основном мы, о всякой ерунде, а тренерша молчит с застывшей на лице полуулыбкой. Она слушает, а наша болтовня становится все откровеннее и вульгарнее. Ох, Рири, может, когда-нибудь ты и встретишь парня, который полюбит тебя не только за то, что у тебя рот открывается шире, чем у остальных. А ты, Эмили – шесть недель на капустном бульоне и заменителе сахара, и живот у тебя, конечно, подтянулся, но эти круглые щеки… чтобы избавиться от них, нужны по меньшей мере молоток и резец.

Когда Мэтт – часам к одиннадцати – приходит домой, мы пьяны в стельку, а тренерша – слегка: лицо разрумянилось, язык немного заплетается. И вот Рири снимает майку и начинает бегать по двору, крича в кусты – парни, где вы? А тренерша смеется и говорит, что пора нам, девочкам, познакомиться с настоящим мужчиной. Тогда-то мы и видим его: он стоит за кухонным столом, и нам это кажется просто уморительным. Вот только Мэтт Френч совсем другого мнения: он выглядит усталым, открывает ноутбук и просит нас вести себя потише (а это, конечно же, невозможно).

Бет все время повторяет, что совсем не пьяна; впрочем, она никогда не признается, что пьяна. Она заговаривает с Мэттом, расспрашивает его о работе – нравится ли она ему, долго ли до нее добираться. Прижав к бокам локти, она стискивает груди и облокачивается о стол, крутит туда-сюда колесико на мышке.

Он, нахмурившись, смотрит на нее – меня трогает его сердитый вид – и спрашивает, знают ли ее родители, где она бродит так поздно.

Поверх плеча Бет он бросает взгляд на тренершу, и та наконец говорит, что отвезет нас домой, а Эмили и Бет могут забрать свои машины завтра.

Мы выходим из дома, и оглянувшись, я вижу на его лице тревогу – как у моего отца много лет назад, – сейчас-то ему все равно. Тогда я училась в восьмом классе, и мы с Бет тоже уходили из дома, внезапно такие взрослые и привлекательные, а он ничего не мог поделать.

На следующий день я просыпаюсь с похмелья на угловом диване в гостиной у Бет. И первое, что вижу, открыв глаза – ее длинные волосы, свисающие надо мной. Она перегнулась через спинку дивана. Вчера ей, мол, было совсем скучно. Она брызжет ядом, а это всегда плохой знак.

– Сидит там в своем шезлонге, как на троне, – сипит она, охрипнув после вчерашнего. – Не понравилось мне там. И не нравится, как она себя ведет.

Голос у нее срывается, и я не понимаю – то ли она все еще пьяна, то ли я.

– Восседает выше всех, – фыркает она, – а вы коровьими глазами на нее уставились, как школьницы влюбленные.

Но мы и есть школьницы, думаю я.

– Ты всегда попадалась на такие уловки, Эдди, – замечает она. – Как прошлым летом.

Не хочу я, чтобы она снова вспоминала прошлое лето и нашу ссору в лагере, когда все думали, что мы с ней разругались. Потому что к нашим девчачьим посиделкам у тренера это не имеет никакого отношения.

– Я таких, как она, насквозь вижу, Аделаида.

Бет перепрыгивает через спинку дивана, устраивается рядом, свесив длинные ноги, и я делаю вид, что слушаю ее, но на самом деле не слушаю, потому что не нравятся мне эти нотки в ее голосе.

– Пусть наслаждается, пока может, – бурчит она, зарываясь лицом в подушку, зажатую у меня под мышкой, зарываясь в меня головой. – Через пару лет родит еще одного спиногрыза, и ее разнесет, как на дрожжах. Тогда ей только команду по хоккею на траве тренировать светит, и больше ничего.

Она запускает пальцы мне в волосы, утыкается в меня и в подушку и прячется там.

– И кому она тогда будет нужна? – спрашивает она. И сама отвечает: – Да никому из нас уж точно.

Глава 9

Наступает золотое время, неделя или две, когда Бет, кажется, успокаивается. Счастливые дни. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что они всегда будут такими.

Неделя празднеств в честь бывших выпускников проходит блистательно, безукоризненно.

Почти весь школьный год остальные ученики смотрят на нас, как на покрытые глазурью леденцы, принцесс в коронах, храмовых шлюх, загорелых сучек с белоснежными зубами. Надменных богинь, не желающих якшаться с толпой.

Но нам все равно, ведь мы-то знаем, кто мы такие.

И в праздничную неделю бразды правления переходят к нам.

На собрании перед матчем все видят, насколько мы раскованные, дерзкие и крутые. Все видят, на что мы способны, что мы не бумажные куколки, а наш загар – броня.

Мы бросаем вызов всему, в том числе беспощадно твердому полу из кленовых досок, сколоченному полвека назад; мы возвышаемся над ним на высоте три с половиной метра, и наши тела складываются пополам, сгибаются, описывают дуги и летают в воздухе без страха.

В праздничную неделю даже те, кто питает к нам самую сильную антипатию – готы с разрисованными лицами, крысы-скейтеры, фрики неопределенного пола – с робким изумлением взирают на то, как мы запрыгиваем в висячую пирамиду на школьном дворе. Наши тела – железные спицы громадного чертова колеса.

А во время матча, когда мы катапультируем Тейси в небо, толпа ошалело визжит, кажется, решив, что сейчас она непременно разобьется. Когда же она приземляется, их лица выражают восторг и шок.

Я стою на плечах у Минди и Кори и открываю матч; в руках у меня длинный шест с развевающимися лентами, а Тейси бежит рядом с ветродуем для листьев, который мы умыкнули у завхоза, и направляет поток воздуха мне на ленты. Те, как шутихи, взмывают ввысь.

Такого большого костра у нас еще никогда не было; крутящиеся факелы, круги света, ростовая кукла – символ «Рэттлеров» с поролоновыми зубами – взлетает среди пламени, раскачивается высоко над почерневшими концами наших палок. Мы орем до хрипоты, наши лица горят.

Мы роняем факелы и бежим по темному полю, а вдогонку летит голос тренерши: «Той-тач, смыкаем руки, летящий орел…»

Она стоит на краю поля и смотрит на нас; глаза мечутся от одного края пирамиды к другому, и она сияет.

Помню, лет в двенадцать я смотрела на выступление чирлидеров с трибун. Команда старшеклассниц выступала на фоне неистовых сполохов, взлетающих до самого неба. Фигурки исполняли безумные прыжки, скачки, бросали вызов смерти. Одна девчонка подняла жезл, укатившийся в горящую траву. Теперь я знаю, что жезл был обжигающе горячим – сама держала такой же. Но девчонка, схватившая его, улыбалась, танцевала и подпрыгивала выше всех.

А рядом сидела двенадцатилетняя Бет и шептала:

– Ты только посмотри! Только посмотри, – я так и слышу ее голос, тогда еще полный изумления.

Но после праздника мы сходим с тропы славы, и что-то меняется.

Взгляд тренера угрюм. Мы все это замечаем и строим гипотезы. Пытаемся списать все на послепраздничную депрессию, но мы, чирлидеры, таким не страдаем.

Однако на той неделе тренерша два раза отменяет тренировки. Решаем, что виной всему взрослые проблемы, которые нам нисколько не интересны. Выплаты по закладной, сломавшаяся посудомойка, протечка в подвале.

Но все задаются вопросом: что могло пойти не так в чудесной жизни тренерши, с ее прекрасным домом, гладкими волосами и кучей восторженных поклонниц у ног?

Но я-то знаю. Я-то знаю, пусть и не совсем понимаю, что именно, но знаю.

Недаром она никогда не смотрит Мэтту в глаза. Однажды вечером я видела, как он помогал ей разгружать посудомойку – она даже головы не повернула.

И еще я помню то, что я почувствовала тогда, под ее мягким одеялом – шелк, набившийся в рот, как кляп, чувство, что что-то давит на меня – на нее – так, что дышать невозможно.

В пятницу тренер не отменяет тренировку, но и не приходит.

– Может, у нее проблемы по женской части, – предполагает Рири. – У моей тетки Кейли такое по жизни. Она из-за этого иногда чуть не догола раздевается. Сидит на крыльце в одном лифчике и обтирается льдом.

– Да такое только у старух бывает, – говорит Бет. – Может, ей просто рожа твоя надоела. Что неудивительно.

У Эмили кружится голова – тренерша заставила ее перейти на сокоголодание, и она весь день сосет имбирную кожицу. Ей приходится прислоняться к стенке, чтобы не упасть.

– А ведь она обещала принести сегодня рецепт калиевого бульона, – шепчет Эмили. У нее больной вид.

И начинает рассказывать про бульон, загибая липкие от жвачки пальцы и перечисляя ингредиенты: чеснок, свекольная ботва, ботва репы, петрушка, семена красного перца. Бульон ощелачивает организм, и тогда…

Я киваю, а Эмили все щебечет и попискивает; ножки-прутики дрожат у стенки.

– Кто-нибудь, дайте ей «кит-кат» уже, ради Бога, – рычит Бет.

Я кидаю Эмили энергетический батончик, потому что мне тоже смотреть на нее тошно.

Мы наблюдаем, как она медленно жует, отламывая дрожащими пальчиками крохотные кусочки, а потом вдруг становится бледно-зеленой и выплевывает все обратно в обертку.

Бет откидывается на спинку длинной скамьи, вытягивает загорелую ножку и критично ее оглядывает.

– Лично меня тошнит от вас всех до единой, – заявляет она, закатив глаза. Теперь она все время ходит, закатив к небу глаза. – От всех тошнит. От всего.

Иногда ей удается тронуть что-то такое, что находится глубоко внутри нас. Внутри меня, по крайней мере. У нее такой талант, хотя большинство этого не понимает. Кажется, что это она со зла, но на самом деле нет. Ведь меня тоже тошнит, тошнит, тошнит от всего этого. Это то, что ощущаешь постоянно, и постоянно борешься с этим. Жгучая тоска, как прыщ между глаз – набухший и болезненный, такой, что хочется биться головой о стену, лишь бы он поскорее лопнул.

Может, это то, что чувствует тренерша дома, рядом с Мэттом Френчем, разгружая посудомоечную машинку или умывая дочку?

– Хэнлон, – зовет Бет и вскакивает, – пошли отсюда.

Я смотрю на нее.

– Но если тренер придет…

И тут я понимаю, что эти слова чреваты: Бет стиснула зубы и вот-вот кинется на меня. Невольно вспомнился давний урок биологии: зубы крокодила постоянно обновляются и не перестают расти на протяжении всей жизни.

Я поднимаюсь и иду за ней.

Даже у нас, умудренных опытом старшеклассниц, которым все давно осточертело, гулкие пустые коридоры, которыми ты проходишь после уроков, вызывают странное чувство. И само школьное здание, в котором мы знаем все закоулки – ведь тут разворачиваются действия всех наших ночных кошмаров – воспринимается совсем иначе.

Дело не только в непривычной тишине и вязком запахе хлорки, пропитавшем каждый сантиметр исполосованного подошвами линолеума.

Днем мы как будто окружены силовым полем, мы под защитой друг друга – единый разноцветный вихрь. Мы не надменны, не чувствуем своего превосходства – мы просто отгорожены от всего мира. Да и кому на поле брани не захочется держаться ближе к братьям по оружию?

Но после трех часов все несчастные потоком выливаются на улицы, рассаживаются дома перед телевизорами или за столами залитых слепящим светом точек фаст-фуда по всему городу. И школа-после-школы становится местом незнакомым, диковинным.

То и дело изо всяких неожиданных закоулков возникают ученики, учителя. На лестничной площадке третьего этажа компания юных физиков рассчитывает скорость падения мяча-прыгуна; в лингвистической лаборатории ораторский клуб обсуждает смертную казнь, и участники дебатов пытаются перекричать друг друга; у кабинета труда (который теперь зовется «мастерской индустриального дизайна») ошиваются волосатые торчки с блаженно затуманенными взглядами. Из керамической мастерской выпархивает миссис Фаулер, удерживая в дрожащих руках высокий лакированный подсвечник.

А мы рыщем по коридорам, вынюхивая, выискивая, охотясь.

Мне хочется найти что-то, чем можно занять Бет. Ее лишили капитанской славы и войска, и сержант Уилл даже не смотрит на нее. Ей просто необходимо чем-то заняться. Унять закипающую злобу. Найти забытый косяк, застать выпускника и первокурсницу за грязными делишками в укромном углу. Его рука у нее под юбкой, на животе, с которого еще не сошел детский жирок; ее глаза расширены от страха и возбуждения, она ждет того самого момента, надеясь не упустить его, хотя он от нее ускользает.

Но вот мы уже на четвертом этаже и, кажется, начинаем отчаиваться. Бет бросает на меня умоляющие взгляды, бросает мне вызов: найди мне хоть что-то, какое-нибудь занятие. Любое.

Но у нас с Бет всегда все сложно: когда она теряет интерес, мой только разгорается. И я понимаю, что мне даже больше, чем ей, хочется, чтобы что-нибудь случилось.

И это случается.

За дверью учительской мы слышим ритмичный резкий скрип стула. Мне почему-то кажется, что этот звук предназначен специально для меня.

Скрип, скрип, скрип.

От радости глаза Бет едва не выскакивают из орбит.

Мы стоим у двери и слушаем.

Я качаю головой и беззвучно шепчу: «Нет, нет, нет», – а Бет, привставая на цыпочках, прислоняется к двери, проводит по ней пальцами и отвечает мне одними губами: «Сейчас я ее открою, о да, Эдди, уже открываю».

Я тоже касаюсь двери – та вибрирует от скрипов и стуков, от происходящего внутри. Прижав ухо к ее дрожащему полотну, я слышу чье-то частое дыхание. Так дышит кто-то, кому очень больно, думаю я. Как будто человека за дверью подвергают самым ужасным в мире пыткам.

Так дышала Рири после того, как Дин Грейди лишил ее девственности на пьянке в Виндмере. Кровь у нее шла несколько часов; и мы сидели в ванной и отрывали туалетную бумагу от рулона длинными струящимися лентами, а она все вздыхала так, будто сейчас умрет…

И тут Бет толкает ногой дверь учительской, и мы все видим.

В мельчайших подробностях.

Сержант Национальной гвардии Уилл сидит на потертом крутящемся кресле, а тренерша устроилась у него на коленях. Ее голые ноги обвились вокруг его талии как бледные ленты, стопы порхают в воздухе, голубой блейзер распахнут, под ним – белоснежная нагота. Его рука сжимает ее грудь; раскрасневшееся лицо выглядит совершенно беззащитным. Ее белые бедра содрогаются, он хватает ее за затылок; потные пальцы в упоении зарываются в темные волосы.

Но я не могу отвести взгляд от ее лица.

Это мечтательное выражение, восторг, озорство, изумление. Такой я ее никогда не видела. С нами она всегда была строгой, педантичной, отстраненной… бесчувственной, как машина.

А сейчас… это самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось видеть.

В тот момент, когда наши взгляды – в глазах Колетт тревога и страх – встречаются, я чувствую, как что-то отдергивает меня назад, и я врезаюсь в Бет. Я выталкиваю нас из учительской; смех Бет звенит в коридоре, я захлопываю дверь и закрываю глаза. Мне хочется, чтобы все это мне почудилось.

Но видя злорадное ликование на лице Бет, понимаю, что нет. Не почудилось.

Позже я размышляю об этом. Все было не так, как в кино, где тела любовников извиваются под атласными простынями в приглушенном свете.

Я видела их всего секунду, но этого было достаточно, чтобы грубая красота происходящего проникла мне в самую душу.

Лицо Колетт в то долгое тревожное мгновение, прежде чем она меня увидела…

Это было лицо человека, выбирающегося на свет из темного тоннеля и хватающего воздух широко раскрытым ртом.

Его глаза были так крепко зажмурены, лицо выражало такую решимость, будто он знал, что если отпустит ее, то разрушит все, она снова сгинет во тьме, и его задача – спасти ее, вдохнуть в нее пламя жизни.

И она делает спасительный вдох.

Когда тренер находит нас в раздевалке, – мы взвинчены так, что нас буквально лихорадит, – то, что открылось нам в тот прекрасный миг в учительской, вновь спрятано под маской.

Она снова напоминает чугунное изваяние, твердое и холодное; движется решительно, но без спешки, шаги размеренны, ни один волосок не выбивается из прически.

Она опускает жалюзи на двери в своем кабинете и вытряхивает на стол несколько сигарет.

Раньше она никогда не предлагала нам сигареты.

Мы с Бет берем по одной, и я знаю, что это значит для меня.

Я также знаю, что это значит для Бет, взирающей с высокого нового пьедестала, плотно прижимающей к веснушчатой груди новообретенное знание.

Но чем это закончится, к чему приведет, я не могу даже представить.

Тренерша подносит мне зажигалку, и взглянув ей в глаза, я понимаю, что у нее не получается оставаться совершенно бесстрастной. В обычно безразличных серых глазах тревога.

Бет садится в тренерское кресло и закидывает ноги на стол, царапая ламинированный край.

Вид у нее очень довольный.

Тренерша проходит мимо меня к окну, и я чувствую едва уловимый запах. Резкий, сочный, он щиплет мне нос и вызывает в памяти простыни на кровати Дрю Кэлхуна – они тоже так пахли, хотя мы этого не сделали… только он сделал.

– Я хочу, чтобы вы поняли, что нас с Уиллом… нас с сержантом связывают настоящие чувства, – ее взгляд ненадолго задерживается на нас. – Истинные чувства.

Краем глаза я вижу, как Бет барабанит пальцами по подбородку.

– Никогда не думала, что способна на такое, – продолжает тренерша. Я думаю, что она имеет в виду супружескую измену, но она добавляет: – Никогда не думала, что смогу испытать такие чувства.

Я смотрю на нее. Пальцы теребят тросточку от жалюзи, обхватывают ее и тянут – как ладошка маленькой девочки обвивает указательный палец отца.

«Какие чувства?» – хочется спросить мне. Но я молчу.

– Понимаете, о чем я, девочки? – спрашивает она, склоняя голову набок. Из ее прически выбивается прядь волос и соскальзывает к уголку рта.

Я не смотрю на Бет.

– Я ждала этого всю свою жизнь, – произносит она, и я чувствую, как что-то поднимается в груди. – Не думала, что это случится. А потом случилось.

Она смотрит на нас.

– Когда такое это произойдет с вами, – говорит она, ее дыхание учащается и грудь вздымается в такт. Волшебные слова. – Тогда вы все поймете.

Не говори никому.

В тот вечер я нервно тереблю пуговицы на пододеяльнике; большие пальцы зависли над телефонной клавиатурой, из-под них вылетают сообщения Бет. Окей. Пусть остается между нами. Пока никому ни слова.

Захлопываю крышку телефона.

Ворочаясь под одеялом и обдумывая, что произошло, я впервые начинаю понимать, как, должно быть, чувствует себя тренер. Она такая молодая, красивая, сильная: зачем ей тратить свое время на возню с нами, цыплятами, на лакированном полу спортивного зала школы Саттон-Гроув? Зачем смотреть, как прыгают наши несчастные хвостики, терпеть наши дерзости, лень, нытье из-за месячных и парней? Так проходят все ее дни, а потом она идет домой, к дочке, раскрасневшейся и капризно поджавшей губки, перевозбужденной от сладкого и целого дня в садике. А муж все время работает и, бывает, возвращается только к ночному выпуску новостей.

Теперь мне все видится иначе: их дом уже не кажется местом, где царит покой и свобода; в нем живут раздражение и тоска. Кому нужны такие, как сержант Уилл, что он может ей дать? Мне интересно, что такое он дает ей, чего не можем дать мы.

Глава 10

– Я так и знала, – заявляет Бет на следующий день, приподнимая ногу и растягивая ахиллово сухожилие перед тренировкой. – Знала, что с ней что-то не так. Вот фальшивка. Вот лгунья!

– Бет, – одергиваю ее я. Но ее глаза предупреждающе вспыхивают, и я понимаю, что лучше ее не провоцировать.

– Бет, – говорю я, – покажешь, как заводить ногу за голову? Научишь?

После тренировки мы с тренером сидим во дворе ее дома. Она пригласила меня. Одну.

О сержанте Уилле мы еще не говорили.

Тренер помогает мне освоить сальто назад – оно у меня, мягко говоря, слабовато. Большинство настоящих чирлидеров могут сделать этот компактный прыжок с закрытыми глазами. Рири рассказывала, что девчонки из колледжа крутят сальто на вечеринках, чтобы проверить, насколько они пьяны. «Сальто-тест».

Одна ее рука лежит у меня на талии, другой она подтягивает вверх мои колени и заставляет меня кувыркнуться, как только ноги отрываются от земли. Ее руки вертятся, как пропеллер.

Она так сосредоточена, что даже не смотрит мне в глаза. Мое тело для нее – как новый механизм с еще не обкатанными шестеренками. В некотором смысле, так оно и есть.

– Не научишься делать сальто назад, – говорит она, – и большинство стантов тебе заказаны.

На самом деле она хочет сказать, что поскольку я не флаер и не стою в базе, мне нужно уметь кувыркаться, иначе толку в команде от меня ноль.

Я должна научиться.

– Важно не только сгруппироваться, но и обхватить ноги, – объясняет она. Уже почти стемнело, и изо рта ее вылетают облачка пара. – Ты можешь отлично группироваться, но если не обхватишь ноги после того, как подтянешь колени, все равно плохо приземлишься.

Раз за разом я отлично начинаю, вытянув над головой сильные руки. Но приземляюсь неизменно на ладони, колени, кончики пальцев ног.

Это психологическое. Я уверена, что упаду. И падаю, подворачивая ногу.

– Слишком много думаешь, – говорила мне Бет.

Она права. Ведь если задуматься, то ты осознаешь, что невозможно подпрыгнуть и перевернуться в воздухе на триста шестьдесят градусов. Такое никому не под силу.

Бет, разумеется, кувыркается так, что не придраться. Это надо видеть.

Подпрыгивает невероятно высоко и приземляется мягко.

Но Бет в прыжке обхватывает бедра, а не лодыжки, как учит тренер.

– Бросай эту бестолковую привычку, – отрезает Колетт. – Нечего тратить мое время.

И вот я прыгаю раз за разом. Щиколотки в зеленых росчерках от травы, небо отяжелело, сгущаются сумерки.

– Выше грудь! – кричит тренерша каждый раз, когда я приземляюсь, предупреждая, чтобы я не заваливалась вперед.

Наконец, мои движения становятся увереннее, и она больше мне не помогает. Тогда я начинаю падать. Она не вмешивается, и я падаю снова и снова.

– Это приземление вслепую, Хэнлон, – говорит она. – Ты пытаешься нащупать землю ногами. А надо верить, что она там.

Пытаюсь представить, что она – это я. Почувствовать себя невесомой, крепко сжатой пружиной, до которой нельзя дотронуться. Тело сжимается в тугой клубок.

– Задержись в воздухе подольше, – слышится издалека ее голос, звенит в ушах; руки поддерживают меня, не касаясь.

А потом отпускают.

– Раскрой тело, – повторяет она, и ее слова пульсируют у меня в голове. – Раскрой его!

И я чувствую, как это происходит: взрыв, зарождающийся где-то внутри, проходящий по телу до кончиков пальцев.

Лишь когда совсем темнеет и на террасе включаются автоматические фонари, у меня начинает получаться.

То, что я при этом испытываю – невероятно. Я чувствую, что для меня нет ничего невозможного.

Я чувствую, что могу кувыркаться хоть целую вечность и каждый раз приземляться на ноги, вытянув руки вверх и выпятив грудь. Тело вибрирует, а потом успокаивается. Я безупречна.

За панорамным окном – зябкий синий вечер, мы сидим на диване в доме, свернувшись калачиком и подобрав ноги. После победы наши тела расслаблены.

– Эдди, я знаю, как это выглядит, – говорит она, наклоняясь ближе. Сигареты и японский зеленый чай в высоком пластиковом стакане – моя награда за выполненное сальто. – Но ты должна понять, что нас связывает. Меня и Уилла.

Она водит пальцем по краю стакана. Под глазами темные круги. Все так, как я всегда и представляла. Она решила поделиться именно со мной. Я – избранная.

– А Мэтт, Эдди… – она вздыхает и выгибает спину, рассеянно глядя в потолок. – Ты, наверное, считаешь, что в моем возрасте человек уже не может ничего желать. Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, мне казалось, что двадцать семь – все равно что сто.

– Я не считаю тебя старой, – говорю я.

Некоторое время мы просто сидим, а потом она начинает рассказывать. Как все началось у них с Уиллом.

Он увидел ее на парковке после школьной ярмарки и заметил, что у нее печальный вид. Предложил посидеть в его машине, припаркованной на Несс-стрит, послушать музыку. «Иногда это поднимает мне настроение», – сказал он и предположил, что, может, и ей поможет.

А она даже не думала, что выглядит грустной.

Они сели к нему в машину и стали слушать песни чернокожей певицы, о которой она раньше даже не знала. Голос у той был проникновенный, жалобный: «Не ходи к чужим, дорогой; приди ко мне»[28].

И музыка как-то странно подействовала на них: они вдруг заговорили о серьезном, о личном.

Она рассказала о том, как чувствовала себя после рождения Кейтлин: так, словно ей наконец сообщили тайну жизни, и тайна заключалась в том, что все, что она да этого считала важным, на деле оказалось лишь разочарованием и пустым звуком.

А потом он рассказал ей о своей жене.

– Помнишь тот репортаж в новостях? – шепчет Колетт, наклоняясь ближе. – Пару лет назад наркоман из пригорода влетел в витрину «Аптеки Кента». И убил женщину, которая была там.

Не то чтобы я хорошо это помнила, такие истории для меня как помехи на крайних частотах, но в памяти всплывает фотография из новостей и газет, которая всех шокировала: разбитая витрина, залитая красным, скрюченная фигурка на полу.

– Это была жена Уилла, – с горечью говорит Колетт. – Она была на пятом месяце беременности.

В тот вечер, сидя рядом с нею под дубом на Несс-стрит, он рассказал все. Как перевернулась его жизнь, как изменился его взгляд на мир. Что год службы в Афганистане не шел ни в какое сравнение с той черной пропастью, которая осталась в нем после ее смерти.

Они проговорили час, может, два, и когда его рука как будто по ошибке опустилась ей на колено, она почувствовала, что так и должно быть.

Это чувство застигло ее врасплох; в животе ухнуло, и он заметил это. Тогда и началось; закрыв глаза, она подумала: «Это происходит, прямо сейчас. Это должно было произойти. Почему я сразу не поняла?»

«У тебя есть то, что мне нужно», – сказал он ей. На самом деле все было наоборот.

Заднее сиденье машины, пряжки ремней безопасности, впивающиеся в спину, ее ступня, скользящая по стеклу.

После, когда ее дрожащие руки беспомощно обвисли, он помог ей застегнуть рубашку и заколол волосы. С той же нежностью, с какой Мэтт Френч застегивал платьице Кейтлин и завязывал шнурки на ее маленьких ботиночках.

Я возвращаюсь домой и на лужайке перед домом вижу Бет. Она ждет. В последний раз я видела ее на том же самом месте, когда нам было по девять, и вид у нее был такой же грозный. Зачем ты ходила на день рождения к Джилл Рэндалл, ведь мы же решили, что мы ее ненавидим?

Такой же вид был у нее прошлым летом, когда она сидела, свесив ноги, на верхнем ярусе моей койки в чирлидерском лагере и спрашивала, с чего это я решила не ночевать с ней в одной комнате.

– Ты где была? – бросает она. – Есть разговор.

– У тренера, – отвечаю я, не в силах сдержать радости в голосе. Тело все еще чувствует приятную гибкость, сердце распирает от гордости и ощущения собственной силы.

– Какая же она предсказуемая, – Бет разглядывает меня с головы до ног. – Теперь небось хочет, чтобы ты стала ее лучшей подругой, да? Секретничаете на этом ее диванчике с распродажи мебельного супермаркета? Она думает, что нами можно помыкать, как дешевыми шлюшками. Надеюсь, ты не превратилась в шлюшку, Эдди? Скажи, ты не шлюшка, а?

Я молчу.

– Может, все-таки шлюшка? – она делает шаг мне навстречу. – А тренерша – твой сладкоголосый сутенер, нашептывающий на ушко обещания?

– Я тренировалась, – отвечаю я. – Она наш тренер.

Бет складывает руки на груди и окидывает меня взглядом.

Я молчу.

– Ты что же, ничему не научилась, Эдди? – спрашивает она. Не знаю, что она имеет в виду, но в одном уверена – ей надо успокоиться.

Мы стоим молча, у меня мерзнут руки, а дутая куртка Бет расстегнута.

И тут я вижу что-то в ее взгляде, что-то оставшееся с тех давних времен, когда мы вместе прятались в тоннелях на детской площадке и дули на ссадины, полученные на школьном дворе.

Никто не понимает Бет по-настоящему, все считают ее сильной и за этим не видят больше ничего. Но я вижу больше.

И вот я протягиваю мизинец и переплетаю с ее мизинцем, а она стряхивает его и снова что-то бурчит про тренершу и ее притворную дружбу. Но я вижу, что она немного расслабляется: плечи опускаются, и она больше не напоминает раздутую от гнева жабу.

В конце концов мы идем к ней домой и спускаемся в подвал. Туда никто никогда не суется, кроме ее брата, который раньше часто лазил туда с приятелями вдарить по сиропу от кашля[29].

Мы садимся на диван. В окошко под самым потолком струится лунный свет, и я начинаю наш любимый ритуал. То есть, он раньше был любимым – мы почему-то давно о нем забыли.

Достаю из рюкзака масло с витамином Е и массирую правое колено Бет. Она повредила связки, упав на мраморный пол в школьном коридоре. Иногда с ней такое случается.

Кончиками пальцев, легко, как крылышками, поглаживаю больное место – так, как ей нравится больше всего.

А после она намазывает руки бальзамом из сладкого миндаля и делает массаж мне, только пожестче.

Мы придумали это лет в десять, в лагере для маленьких чирлидерш; это был наш ритуал, который всегда нас успокаивал. Иногда даже вводил в подобие сверхъестественного транса.

Как-то раз, запыхавшись после массажа, она призналась, что ничто никогда не расслабляло ее так, как эти прохладные прикосновения.

Мы бросили это, когда нам исполнилось четырнадцать. В этом возрасте все меняется, или ты вдруг понимаешь, что все уже изменилось. Я не помню, почему мы перестали. Время ускользает от нас. Вот что я знаю точно.

Сейчас, в подвале, нас охватывает чудовищная ностальгия. Такой Бет я не видела давно: Бет подвальных ночей, когда мы сами раздували свои подростковые страхи или грезили о колледже: у меня никогда не получится… а что если мы никогда… а будем ли мы когда-нибудь?..

Я и забыла, что мы можем быть такими, что были такими до того, как стали всем.

Ее руки медленно опускаются к моим икрам, новому предмету моей гордости. Вот она, мышца, крепкая, как плотно закрытый бутон.

Ее большой палец скользит к центру икры, задерживается там, медленно и болезненно разминает мышцу – самое твердое место – а потом сдвигается выше, туда, где расходятся две мышечные головки. Кончик ее пальца – как раскаленный прут. Мне всегда нравилось это сравнение.

Бет удается расслабить мышцу так же, как она расслабилась в последнем прыжке. Под кожей как будто растекается теплая влага; все кажется таким прекрасным.

– Много напрягала икру сегодня, – замечает она. В подвале так темно, что я вижу только белки ее глаз и серебристую подводку.

– Да, – бормочу я. – Сальто назад.

И тут меня охватывает чувство, что она все знает.

– И как ощущение? – шепчет она. – Когда наконец получилось.

– Как сейчас, – я вздрагиваю от сильного нажатия. – Но лучше.

Глава 11

– Это тебе, – говорю я. – В знак благодарности.

Мы стоим на дорожке у дома тренера.

– За сальто, – добавляю я.

Она подносит подарок к глазам и рассматривает его в свете фар.

– Мой браслет. Ты сказала, что он тебе понравился.

«Ты что у нас, ведьма, Хэнлон?», – спросила она, когда впервые заметила у меня этот браслет. Я показала ей подвеску-ладонь с глазом посередине и симметричными большими пальцами, инкрустированную зеркальными пластинками – древний амулет, защита от дурного глаза.

– Мне бы не помешал такой, – сказала она. Может, она тогда просто пошутила, но мне захотелось подарить ей браслет.

И вот она держит его, теребит пурпурный шнурок и будто не знает, что сказать.

Я переворачиваю подвеску, чтобы она увидела глаз в центре зеркальной ладони.

Она протягивает мне руку, чтобы я надела ей браслет.

– Его два раза нужно оборачивать, – объясняю я и показываю, как именно.

– Двойная защита, – с улыбкой отвечает она. – То, что мне нужно.

– Ты Эдди, да? Любимица Колетт, – говорит он, когда я усаживаюсь на заднее сиденье. На переднем тренерша красит губы, глядя в зеркало заднего вида. У нее новая темно-бордовая помада. Губы выглядят влажными, зовущими. Это смущает меня, и я стараюсь не смотреть.

«Эдди, – сказала она, глядя на крепко завязанный защитный браслет на запястье, – у меня идея».

Вот как получилось, что поздним вечером я сижу в джипе сержанта Уилла. Машина такая огромная, что я чувствую себя в центре обитой бархатом шкатулки. Здесь все такое темное и мягкое, и возникает ощущение, что никто извне до тебя не доберется.

Смотрю на него и думаю, как же все это странно. Это сержант Уилл, но он не в форме, а в отглаженной рубашке; на подбородке щетина. Но главное – его взгляд: он больше не холодный, не сосредоточенный, как в школе, когда в потной толпе учеников он выискивает рекрутов, замечая все потерянные души, мелькающие в наших коридорах, даже тех, на кого я никогда не обращаю внимания: подростков из неблагополучных семей, кто живет у шоссе.

Нет, сейчас у него совсем другой взгляд. Он расслаблен и открыт, в нем сквозит еще что-то, чему я не могу подобрать название. Исчезла отстраненность, он стал просто человеком, от которого пахнет стиральным порошком и табаком; у него небольшой шрам на костяшке левой руки, и когда он крутит руль, я вижу у него под мышкой бледные разводы пота.

Между ног у него зажата бутылка с пивом, из которой он время от времени прихлебывает. Он протягивает ее мне, и я чувствую, какая она теплая.

«Поехали сегодня с нами», – предложила Колетт. – «Хочу, чтобы ты поняла, каково это».

И я понимаю.

Мы едем на гору Саттон-Ридж. Осенний воздух зябок; откуда-то доносится запах горящей листвы.

– А я думал, что теперь уже нигде не жгут листья, – замечает Уилл.

Здесь, у нас, жгут. По крайней мере, старики. И я вспоминаю, как мне это нравится; как мне всегда это нравилось. То, какими становятся вечера с наступлением осени: хруст сухих листьев под ногами, ты идешь по тротуару, распинывая мягкие кучи. Над соседскими дворами поднимается дым, и мистер Килстрэп стоит над дырявой металлической бочкой, а у его ног тлеют угольки.

Куда делся тот мир, в котором мы были детьми? Я уже не помню, когда обращала внимание на такие мелочи – запах осени, кленовый лист с заостренными кончиками под ногами. Не помню, когда ходила пешком. Теперь я живу в машинах и в своей комнате с наглухо закупоренными окнами, с прижатым к уху телефоном; рука на неоновом пластиковом корпусе, лицо закрыто миру, сердце закрыто для всех.

А Уилл, кажется, помнит тот старый мир, и это сближает нас, потому что, как и она, он растапливает что-то глубоко во мне – нечто, о существовании чего я даже не подозревала.

– Поехали на Лэнверс Пик, – говорит тренерша легким и высоким девчачьим голосом. Она оборачивается и смотрит на меня. Как прекрасны ее темно-красные губы! Я чувствую ее волнение, и Уилл так крепко сжимает ее колено, что я почти чувствую его руку на своем, чувствую, как что-то встряхивает меня и пробуждает к жизни.

На Лэнверс Пик не проехать на машине, но джип Уилла – другое дело, для него нет преград.

Мы поднимаемся в гору и Уилл рассказывает об ущельях, о том, как в течение двух тысяч лет их формировали ледники – несколько сотен тающих ледников, словно сам Господь Бог своей рукой прорезал темную земную твердь. Так говорил его дед.

Я никогда еще не забиралась так высоко в горы. Мы пьем бурбон – самый взрослый напиток, который я когда-либо пробовала – и я старательно притворяюсь, что мне нравится, пока сама не начинаю в это верить.

Здесь, наверху, где небо кажется фиолетовым на фоне вершины, мы с тренершей скидываем туфли, хотя очень холодно, и шуршим серебристой травой под ногами.

– Покажите, – смеясь, просит Уилл. – Покажите!

Он не верит, что мы можем сделать поддержку на плечах, да еще под мухой.

– Вы вот говорите, что чирлидинг – это очень рискованно, но это ничто по сравнению с американским футболом. Смотри, чего это мне стоило, – он приподнимает свою красивую верхнюю губу и демонстрирует белоснежные передние зубы. – Коронки, как у моей бабули. Вот что делает с людьми настоящий спорт.

Он нас подначивает. Мне хочется свернуться перед ним в самый невероятный крендель, показать, на что я способна, чтобы почувствовать себя безупречной и любимой.

И мы с тренершей показываем – без споттера, в двух шагах от края бездонного ущелья, прекрасного до слез.

У меня жужжит телефон, но я бросаю его на землю, даже не глядя на экран.

Мы с Колетт смеемся, ее волосы падают мне на лицо. Мы выбираем самый ровный участок на скользкой поверхности.

Она делает выпад и подзывает меня. Я ставлю босую ступню на ее согнутое бедро, приподнимаюсь и перекидываю ногу ей через плечо. Она выпрямляется. Я обхватываю бедрами ее шею и отвожу ступни ей за спину. Мы становимся единым целым.

Мы – единое целое.

Никогда еще не делала станты с тренершей.

Поначалу на нас жалко смотреть; мы спотыкаемся и хохочем. Но Уилл отдает команды, и вот нам удается сосредоточиться. Я крепко обхватываю ее ногами, а Колетт прочно стоит на заиндевелой траве.

Я расцепляю ступни и вытягиваю ноги вперед. Тренерша просовывает руки между моих бедер, берет меня за вспотевшие ладони. Наклоняясь вперед, она подсаживает меня и перебрасывает через голову; мои ноги взлетают в воздух, я соединяю их и уверенно приземляюсь на траву.

Лодыжку пронзает боль, но это ничего. Ничего.

Нас распирает от гордости, Уилл кричит, и его торжествующий крик рикошетит от стен ущелья, усиливая ощущение нереальности происходящего.

Сидеть там, наверху, у нее на плечах, крепко обхватив ее ногами – это нечто. Мои глаза опускаются к ледяному дну ущелья. Никогда не думала, что мы сможем забраться так высоко.

Уилл развозит нас по домам. Тренер выходит раньше, а я поверить не могу, что мы с ним останемся в машине одни.

Уилл останавливается за полквартала от ее дома. Я смотрю, как они целуются, как он раскрывает ее губы своими, и вижу, что она украдкой поглядывает на меня счастливыми глазами. Это такое чудо.

До моего дома пять минут пути, но эти пять минут тянутся бесконечно; туманная легкость, окутывавшая нас на горе, развеялась.

– Впервые вижу тебя одну сегодня, без другой девчонки, – замечает Уилл. – Той, с веснушками.

«С веснушками» – самый странный эпитет для того, чтобы описать Бет, но при упоминании о ней я сразу напрягаюсь и вспоминаю, как, спускаясь с горы, открыла телефон и увидела пропущенный звонок, пропущенный звонок, пропущенный звонок. И сообщение: «сними трубку, тебе же будет лучше».

Он смотрит на меня и улыбается.

А мне вдруг хочется крепко прижать этот вечер к груди. И я решаю никому не рассказывать о нем.

– Сегодня посмотрел на нее и понял, зачем ей это нужно, – говорит он.

Мне сначала кажется, что он говорит об их романе. Вспоминая, какой она была сегодня – беззаботной, отважившейся на дурацкие проделки – понимаю, что он, конечно, прав.

Но тут он показывает на мою спортивную сумку с эмблемой «Саттон-Гроув», и я понимаю, что он имел в виду другое: ее работу.

– Вы, девочки, ей нужны, – добавляет он.

Я киваю как можно серьезнее.

– Я-то знаю, каково это, – говорит он. – Когда кто-то вытаскивает тебя, спасает, а ты даже еще не понимаешь, что увяз.

Он говорит это, но его слова кажутся мне подслушанным чужим разговором, в котором я не принимаю участия.

– Странно, наверное, что мы вот так с тобой беседуем, – замечает он.

Ну да, наверное, странно. Порой мне кажется, что тренерша такая же девчонка, ненамного старше меня, но вот Уилл воспринимается совсем взрослым.

– Мы, конечно, с тобой совсем не знакомы, – продолжает он, – но у меня такое чувство, что мы давно друг друга знаем.

Я снова согласно киваю, хотя на самом деле, конечно же, мы друг друга совсем не знаем. Просто Уилл, наверное, один из тех, кто сразу открывает душу, а мне такие люди обычно не нравятся. Как те девчонки в летнем лагере, которые всем рассказывают, что режут себя или перецеловались со всеми парнями подряд. Но с Уиллом все по-другому. Может, потому, что он прав. У нас есть общий секрет. И я видела их вдвоем в учительской в тот день, то есть, по сути, видела все.

– Ей очень тяжело, – говорит он. – Ее муж совсем не такой, каким кажется на первый взгляд. Ей очень тяжело.

Может, дело в бурбоне или в том, что хмель уже начал выветриваться, но мне не нравится этот разговор.

– Он подарил ей дом, – замечаю я.

– Дом, в котором нет тепла, – говорит он и смотрит в окно. – Холодный дом – вот что он ей подарил.

– Но это ее дом, – возражаю я. – Пусть холодный, но ее.

Он не отвечает, и я чувствую, как между нами вырастает стена.

– И еще Кейтлин, – говорю я, но это звучит еще менее убедительно. – У нее есть Кейтлин.

– Точно, – отзывается он, качая головой. – Кейтлин.

Какое-то время мы сидим в тишине, и у меня вдруг возникает такое чувство, будто нам обоим известно что-то, только мы не можем точно сформулировать, что именно. Чувство, как будто Кейтлин, как и дом – не подарок, а то, что должно было быть подарком. Моя свадьба, мой дом, моя дочь. Мое холодное сердце.

Глава 12

– Ну ты, подруга, просто звезда, – восхищается Рири, страхуя меня.

Я делаю сальто назад – раз, два, три, без сучка, без задоринки.

Я вдруг понимаю, что родилась для того, чтобы делать эти сальто. Я как пропеллер.

– Вот для чего нужен хороший тренер, – улыбается Рири. – Бет никогда бы не позволила тебе достичь таких высот.

Сказав это, она сразу смеется, словно хочет взять свои слова обратно, словно пошутила. Может, так оно и есть.

– Колени к носу, Хэнлон, – рявкает тренерша, направляясь в свой кабинет, но по пути украдкой улыбается мне.

– Фу-ты, ну-ты, – вдруг фыркает Бет с трибун. – Смотри с шеей осторожно, Эдди-Фэдди, а то по тебе ортопедический воротник плачет.

– Завидует, – присвистывает Эмили. Но я-то знаю, что Бет завидует не моим сальто. Она и сама так умеет и легко меня сделает, с ее-то телом, легким, как лента в руках гимнастки.

После тренировки Эмили встает на скамью в раздевалке, поднимает ногу и тянет за стопу. Теперь она тоньше бобового ростка, похудела за месяц на восемь килограммов и будет вторым флаером на матче с «Жеребцами». Витаминные добавки вместо еды, тренажеры, экстракт южноафриканского кактуса, зеленый кофе и прочие издевательства над собой сделали ее легкой и бесстрашной.

Тейси уставилась на нее, насупившись, не желая делиться успехом.

Лежа на краю скамейки, Бет рассеянно глядит в подвесной потолок.

– Эй, Кокс, – зовет она Бринни. Та закручивает длинные волосы в кудельки и напевает перед зеркалом. – Как твоя голова?

– Ты о чем? – отзывается та, застыв с поднятой рукой. – Все у меня в порядке с головой.

– Ну и слава Богу, – говорит Бет. – А то вдруг кровь еще давит на мозг. После того, как ты шмякнулась пару недель назад.

– Да нет, – тихо отвечает Бринни.

– Бет, – предостерегающе говорю я.

– Главное, что ты не булимичка. Тогда тебе ничего не грозит. А то те, кто любит нажраться, а потом два пальца в рот, на поле обычно падают замертво.

На другом конце скамейки Эмили опускает ногу и смотрит на Бет. Та лежит и глядит в потолок, на флуоресцентные лампы.

– Когда все время вызываешь рвоту, – продолжает Бет, – в глазах лопаются капилляры. И вот в один прекрасный день ты ударяешься головой о мат и… бамс!

Бет щелкает пальцами у виска.

– Одна булимичка как-то раз сорвалась с пирамиды, и у нее глазное яблоко вывалилось.

Она приподнимается на локтях и смотрит на Эмили.

– Но не будем о грустном, – продолжает она. – Ведь наша Эм сегодня всем покажет. Выйдет на поле никому не известной, а уйдет звездой.

– Неужели она пропустит матч с «Жеребцами»?

До начала выступления десять минут, а Бет нигде не видно.

Еще ни разу она не пропускала игру. Все сразу думают, не случилось ли чего – как в тот раз, когда Бет выследила своего отца и его ассистентку в отеле «Хайятт» в самом центре, и выцарапала ему на капоте слово «БАБНИК».

Без нее нам придется менять всю конструкцию двойной пирамиды. Мы рассчитываем на Бет, среднего флаера, которая обеими руками удерживает бедра стоящих справа и слева от нее Тейси и Эмили, а каждая из них машет свободной ногой и тянет ее к самому небу. Кроме нее нет никого, кто был бы таким же легким и сильным одновременно, чтобы стоять так высоко и поддерживать девчонок. Изменить эту конструкцию – все равно что пытаться совместить неподходящие части головоломки. Тренер в раз– думьях.

– Может, вообще не будем делать этот стант? – предлагаю я.

– Нет, – отвечает та, глядя на поле, где поднимается ветер. – Кокс встанет вместо нее.

Хилая Бринни с цыплячьими ножками. Теперь-то я понимаю, чего добивалась Бет, пытаясь запугать ее.

Рири смотрит на меня, прищурившись. Я пожимаю плечами.

– Тренеру лучше знать, – говорю я.

В двойной пирамиде у Бринни начинает дрожать правая рука.

Я отчетливо вижу это со своего места и кричу на нее, но у нее в глазах паника, и ее не остановить.

И во время «полета мертвеца»[30] с полуразворотом ее тонкая, как булавка, ручонка поддается, и Эмили, невесомая, как ресничка, и целиком поглощенная мыслями о лопнувших кровеносных сосудах, соскальзывает, падает вниз и разбивает колено о поролоновый пол.

Глядя, как она падает, я понимаю, что так может рассыпаться не только пирамида, но и вся наша жизнь.

Ее колено лопается, как пузырек пупырчатой пленки.

И краем сознания я понимаю, что в этом хлопке, который издает колено Эмили, похожем на звук вылетающей пробки шампанского в Новый год, виноват мой кувырок.

Виноваты мы с тренером.

«Жутко живот разболелся», – пишет мне Бет тем вечером.

«У тебя же месячные на прошлой неделе были», – отвечаю я. У всех в команде месячные в одно время, как по волшебству.

«Инфекция», – пишет она. «Всю ночь пила клюквенный сок и мамино обезболивающее».

«А если честно?» – спрашиваю я. Она ни разу не пропускала матч – ни разу. Даже когда ее мать поскользнулась на ковре в гостиной и разбила лоб о кофейный столик. Ей наложили сорок семь швов и снабдили викодином на три года.

«А я честно», – пишет она. «Я честнее твоего тренера, солнце».

«Ты знаешь, о чем я. У Эм порваны связки, скорее всего».

Долгая пауза, и я почти чувствую, как внутри Бет закипает чернота.

«А у меня вся жизнь порвана. Пошли вы все».

– Отстранена на два матча, – сообщает Рири. – Два матча без Бет. И Эм вылетела. А с этой мисс курячьи лапки мы все по очереди себе головы разобьем.

– Не повезло, – Тейси Шлауссен с трудом сдерживает улыбку. К хорошему быстро привыкаешь. А теперь, без Эмили и Бет, она наш единственный флаер – других таких худышек просто нет.

– Бет винит во всем тренершу, – замечает Рири.

– Тренершу? – у меня дергается бровь.

– Говорит, что Эм упала, потому что шесть недель питалась воздухом и витаминами, чтобы похудеть ради нее.

Я смотрю на Рири.

– Ты тоже так считаешь? – жесткость в голосе удивляет даже меня саму – те же металлические нотки, что в мою бытность лейтенантом Бет. Никуда они не делись, оказывается.

Глаза Рири округляются.

– Нет, – отвечает она, – конечно, нет.

Бет лежит на трибунах, на самом верху. Глаза скрыты под солнцезащитными очками.

– Вот смотрю я на вас, на то, как вы себя с ней ведете. Сентиментальные слабачки, – фыркает она.

– Тебе никогда никто не нравится, – говорю я, – и ничто.

– Она не должна была ставить вместо меня Бринни Кокс, она коротышка и дура к тому же, – продолжает Бет. – А уж зубы ее… сама знаешь.

– Почему ты не пришла? – я пытаюсь заглянуть за темные стекла, понять, насколько глубоко ее ранило.

– Ей больше некого поставить наверх, – говорит она. – Она будет умолять меня вернуться.

– Сомневаюсь, – отвечаю я. – Она слишком принципиальная.

– Неужели? – Бет приподнимается и глядит на меня. Ее глаза, как две сферы в серебристой оправе – глаза насекомого, пришельца. – Что-то я не заметила.

Я выдерживаю ее взгляд.

– У нее есть папочка и свисток, – чеканит Бет, – но у меня тоже кое-что есть.

– Мы никому ничего не расскажем, – быстрее обычного говорю я. – Мы же решили.

– Опять «мы», значит? – Бет снова ложится на скамью. – Я ничего не решала.

– Если бы ты собиралась рассказать, то ты бы это уже сделала.

– Сама знаешь, так нельзя играть, если хочешь выиграть.

– Ты не понимаешь, – пытаюсь объяснить я. – Они… у них все не так, как ты думаешь.

– Ага, – ее взгляд пронзает меня насквозь. – А ты лучше знаешь, что ли? Заглянула в ее истерзанную душу?

– Есть кое-что, чего ты не знаешь. О нем. О них.

– Не знаю, значит? – в ее словах уже нет насмешки; это что-то другое, более похожее на непреодолимое желание узнать. – Так просвети меня. Чего я не знаю? О чем не догадываюсь, Эдди?

Но я ничего не отвечаю. Не хочу, чтобы она знала. Теперь я убедилась окончательно – она готовится к войне.

Следующим вечером тренер устраивает праздник в поддержку Эмили – из-за травмы та не сможет репетировать шесть недель, а может, и дольше.

Мы даже представить не можем такого – не репетировать шесть недель. Это же целая жизнь.

На улице слишком холодно, но, разгоряченные вином, мы снимаем куртки и уютно устраиваемся на террасе, глядя, как медленно сгущаются сумерки. Эмили досталось лучшее место; она высоко поднимает ногу, давая всем разглядеть свой пластиковый фиксирующий сапожок, а у самой глаза в кучку от обезболивающего. Сегодня счастливее нее девчонки в мире нет.

Я решаю не думать о том, что сказала Бет. Она упала, потому что шесть недель питалась воздухом…

Тренер рисует схему субботнего выступления на салфетках, разложенных на стеклянном столике. Мы сгрудились вокруг и внимательно следим за ее маркером, от которого зависит наша судьба.

– До финального матча с «Кельтами» три недели, – говорит она. – Покажем себя блестяще – и квалификационная лента наша. Тогда на следующий год пойдем на региональные соревнования.

Мы сияем.

Никто даже не спрашивает, где Бет, пока Тейси – ее бывшая шестерка, наш пьяный в стельку Бенедикт Арнольд[31] – не мычит:

– И кому нужна эта Кэссиди? Зачем нам весь ее негатив? Мы и без нее попадем на региональные.

Все начинают нервничать, но тренерша беспечно улыбается и крутит браслет на запястье. Я с улыбкой отмечаю, что это мой браслет – глазок на ладони блестит в свете садового фонаря.

– Кэссиди вернется, – говорит она, – а может, и нет. Но флаером ей больше не бывать.

Она опускает голову и разглядывает свои закорючки.

– Не она бриллиант в нашей короне, – бормочет она.

Я гляжу на то место в диаграмме, где должен быть флаер, и вижу, как она в раздумье покачивает маркером в воздухе и, наконец, ставит посредине большой черный Х.

Совсем поздно нас выводит из оцепенения звук хлопнувшей дверцы машины Мэтта Френча, и в ту же секунду тренер подскакивает в своем шезлонге.

«Папа дома», – и все подскакивают следом. Мы спешим на кухню, собираем тарелки и выливаем остатки вина себе в рот. Я помогаю Рири спрятать пустые бутылки в вечнозеленом кустарнике. Бутылки громко звенят. Мэтт Френч наверняка догадывается. Наверняка он все слышит.

Мы суетимся вокруг кухонного островка, загружаем посудомойку и жуем органическую имбирную жвачку, а тренер разговаривает с мужем в соседней комнате, расспрашивает о том, как прошел день. Речь ее нетороплива и участлива.

Гляжу на него сквозь качающиеся стеклянные двери и вижу, что он очень устал; он что-то говорит, но слов не разобрать.

Он поднимает руку, чтобы коснуться ее плеча, но именно в этот момент она отворачивается, чтобы передать ему почту.

Я думаю о том, как он, должно быть, устал. Будь он моим мужем (хотя он совсем не симпатичный), я бы, наверное, усадила его, взяла бы какой-нибудь мужской лосьон с лимонным запахом и размяла бы ему плечи и руки. Ему было бы приятно, пусть он и не хорош собой: лоб у него слишком высокий, а в ушах растут жесткие волоски, и такие мысли мне прежде даже и в голову не приходили.

Но он так устал после долгого рабочего дня и пришел домой, а тут мы, пьяные, с визгами носимся по дому, мотая своими косичками и хвостиками. А его жена разговаривает с ним точно так же, как говорит с другими учителями в школе, когда они сидят в учительской, сжимая в ладонях темные от налета чашки с кофе, обмениваясь самыми дежурными фразами.

Он устало сутулится, я вижу, как его передергивает, когда он поворачивает голову в сторону кухни, где сидит наша крикливая девчачья стайка.

«Колетт, – наверное, говорит он. – Я весь день звонил. Весь день».

Не уверена, но, кажется, слышу, как он произносит имя Кейтлин; кажется, ему звонили из детского сада и спрашивали, где она.

Тренер прикрывает рот рукой и, потупившись, смотрит вниз. И я узнаю себя, когда, возвращаясь среди ночи, заставала отца, который не спал, дожидаясь меня, и требовал признаться, где я пропадала.

С террасы доносится громкий звон, несколько бокалов падают на пол.

– Тренер! – кричит кто-то с улицы. – Извините! Простите, пожалуйста.

Глава 13

– Поприветствуем новенькую, – объявляет тренерша, легонько подталкивая вперед наше прибавление – чирлидершу из юношеской команды, которая еще ни разу не выступала на матчах. Тело ее натянуто как струна, а вид совершенно тупой. Такой не страшно брякнуться головой об пол. Ничего страшного не случится, она просто дзинькнет и все.

– Ее на меня поставят, – пророчит Минди, разминая шею. – Ну, ничего, я с ней разберусь.

Минди-то знает, что сможет подбросить новенькую хоть под потолок – в той не больше сорока пяти кило, да и то, если намочить. Она и так уже мокрая: вся в испарине от нервов.

– Но сначала пусть заплатит дань, – Рири складывает руки на груди. – Мы ей дадим полетать.

Поначалу новеньких не щадят. Это своего рода инициация. Мы любим их пошвырять.

– Испытание матами, – бормочет Тейси, ни с того ни с сего ставшая крутой, решившая, что может говорить за всю команду.

Никто не интересуется, где Бет. Последние три дня ее даже в школе не видно, а тренерша, кажется, уверена, что победила и чувствует себя спокойно.

Телефон зажужжал после полуночи, да так, что прикроватный столик задребезжал.

«Можешь за мной заехать? Я на углу Хатч и 15-й».

Бет. Первое сообщение за пять дней. Такого долгого перерыва в общении у нас не было с тех пор, как после седьмого класса она уехала в конноспортивный лагерь в горах и вернулась с ожерельем из засосов от своего инструктора и свежими познаниями о природе мира.

Крадусь по дому, снимаю ключи от машины с крючка на кухонной двери. Все равно услышат, как я завожу машину, но если и так, им наплевать. Отцу уютнее рядом с мачехой, а та в отключке. Напилась снотворного.

Бет стоит на углу, и когда свет фар падает ей на лицо, я безмерно удивляюсь. Передо мной Бет, как она есть. И, если честно, эта Бет пугает меня куда больше, чем та, что прячет взгляд за стеклами темных очков и вечно огрызается.

Ее лицо открыто и беззащитно, на ней нет маски, что уже большая редкость, она беспрестанно хлопает ресницами, под глазами черные потеки туши. Ее взгляд проникает мне в самую душу.

Я знаю, что она не может видеть меня в свете фар, но мне все равно кажется, что видит. Знает, что я здесь.

До жути странно видеть ее настоящее лицо. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не повернуть назад. Я не хочу чувствовать то, что чувствует она.

В машине она снова закрывается, отгораживается от меня. Она ничего не объясняет, даже не здоровается, и тут же начинает писать сообщения.

– Ты где была? – спрашиваю я.

– С Нацгвардией, – бормочет она. Пальцы стучат по крошечным клавишам.

– Что?

Клик-клик-клик – выстукивают ее пальцы.

– Что? – переспрашиваю я. – Что ты сказала?

– Красавчик-сержант… – произносит она, и у меня перехватывает дыхание, – … не единственный военный в городе.

Она откладывает телефон, смотрит на меня и хитро улыбается.

– Который из них? – спрашиваю я и вспоминаю всех тех поджарых солдат, что стояли за столом рядом с Уиллом – юнцов с воспаленными от ежедневного бритья щеками, будто их терли проволочной мочалкой.

– А тот, с квадратной головой, – отвечает она. – Прайн. Капрал Грегори Прайн. Я зову его Грегориусом. Ну, ты знаешь, о ком я.

Да, знаю, и вспоминаю, как он похотливо водит языком между пальцев, его прыщавый лоб, исходящее от него ощущение угрозы.

– Ого, – меня начинает подташнивать, – в плохие девочки записалась?

– Ага, – хрипло смеется она.

Но я смотрю на ее руки, и вижу, что они дрожат. Она вцепилась в телефон, пытаясь унять дрожь. Я вижу это, и что-то во мне переворачивается.

– Бет, – я ощущаю, как в моем лице не остается ни кровинки. Меня настигает какое-то странное чувство – будто я потеряла что-то важное. – Зачем?

– А почему нет? – отвечает она с хрипотцой, волосы занавешивают лицо. – Почему нет, Эдди? Почему?

Мне кажется, она сейчас заплачет. В каком-то смысле она уже плачет.

Глава 14

У малышки Кейтлин пухлое личико, губки-вишенки, покатый лоб с прилипшими к нему волосенками.

Я сижу на диване в доме тренерши и смотрю, как девочка топчется среди разбросанных по комнате игрушек. Розовый пластик и желтый плюш под слоем блесток – типичный девчачий набор. Она аккуратно переступает через пони с фиолетовыми гривами, балетные пачки из органзы, большеглазых кукол. Глаза у них почти такие же пустые, как у Кейтлин, которая и сама похожа на большую ходячую куклу с негнущимися руками и ногами. В моем детстве такие были только у девочек из богатых семей. Мы нарочно опрокидывали их, или заставляли шагать к краю бассейна, или к лестнице в подвал. Если бы знали – составили бы их в пирамиду, просто чтобы посмотреть, как они будут падать.

– Я знаю, знаю. Прошу, пожалуйста… послушай меня, милый. Послушай внимательно.

В темной столовой тренерша говорит по телефону; пальцы теребят подвеску низко висящей люстры, вращают ее, крутят, пока я не слышу неприятный хруст.

Вот уже несколько часов подряд она заламывает руки, сидит, вдавливая большой палец в центр ладони, чуть ли не скрежещет зубами. Глаза не отрываются от сотового. Ей постоянно чудится, что он вибрирует. Она хватает его, чуть ли не трясет; умоляет, чтобы он ожил. Мы не можем даже нормально закончить разговор. Мы собирались отработать прыжки с кувырками, но куда там. Все ее обещания насмарку.

Наконец, она сдается, выходит в другую комнату, и я слышу, как она поспешно высоким голосом говорит: Уилл? Уилл? Но ты… но, Уилл…

Кейтлин ставит свои пластилиновые ножки на мои ступни, кладет мне на колени резиновые ладошки и толкает. Мне хочется сбежать. Тут все такое липкое и унылое, что я физически ощущаю, как воздух застревает в горле. Впервые с тех пор, как тренер стала приглашать меня к себе, я жалею, что не пошла с Рири домой к ее новому парню. Сидела бы сейчас с ними на заднем дворе, пила бы виски с имбирным элем и бросала крокетные мячики по склону лужайки.

Внезапно тренер врывается в гостиную, в высоко поднятой руке она сжимает, как трофей, свой телефон. Я ощущаю нервозность, что так и хлещет из нее во все стороны.

Я ее не узнаю.

– Эдди, сделаешь кое-что для меня? – спрашивает она и теребит браслет на запястье. Зеркальный амулет слепит мне глаза. – Всего один раз?

Она опускается передо мной на колени, как будто хочет сделать мне предложение.

У нее такой кроткий и умоляющий вид, что я сразу понимаю, что она чувствует, и ее эмоции передаются мне.

– Да, – с улыбкой отвечаю я. – Да, конечно. Да, – сколько угодно.

– Это недолго, – говорит она. – Совсем чуть-чуть.

Уиллу сейчас тяжело, объясняет она. Сегодня третья годовщина смерти его жены.

Мои ноги дрожат, как тогда, на Лэнверс Пик. Меня переполняет ощущение причастности к чему-то важному. Прыгай, прыгай – как высоко, тренер? Только скажите, как высоко, и я прыгну.

Уилл приезжает сам не свой – помятый и как будто промокший до костей. От него разит пивом и потом. Под мышкой упаковка из шести пивных бутылок. Он на минутку зарывается лицом в волосы Колетт, а я делаю вид, что смотрю в окно.

Тренер выпроваживает Кейтлин на задний двор, а мы садимся на диван. Пивные бутылки холодят ноги.

Мы долго молчим. Я смотрю, как ходит под бледной кожей его кадык; это гипнотизирует меня, и я представляю, как тренер касалась его пальцами.

– Эдди, – наконец произносит он, и я рада, что хоть кто-то нарушил тишину. – Извини, что помешал вам. Вы тут, наверное, делом занимались. Прости.

– Да ничего, – отвечаю я.

Когда мне было семь, прямо на поле для гольфа от сердечного приступа умер папин лучший друг. Папа тогда надолго заперся в гараже, и мачеха не разрешала мне его беспокоить. Помню, что потом я залезла к папе на колени, и он разрешил мне сидеть с ним целый час. Даже ни разу не попросил подвинуться, чтобы он мог переключить канал.

Не думаю, что усесться на колени к Уиллу сейчас было бы хорошей идеей, но мне так хотелось сделать для него хоть что-то.

– Можно тебе кое-что рассказать, Эдди? – спрашивает он и смотрит не на меня, а на белую плюшевую овечку на кофейном столике. – Когда я ехал сюда, со мной случилось что-то ужасное.

– Что? – я приподнимаюсь на своем месте.

– Я выходил из пивного магазина на Ройстон-Роуд, а там рядом автобусная остановка. И вижу – из автобуса выходит старуха с пакетами в руках. На ней берет с красным маком, какие надевают в День Ветеранов. И вот она увидела меня и застыла на месте, прямо на нижней ступеньке. Остановилась, как вкопанная. Как будто узнала меня. И тут со мной произошло нечто странное. Я понял, что не могу пошевельнуться. Я просто стоял там с пивом в руках и смотрел ей в глаза. А потом что-то случилось.

Его взгляд становится стеклянным; он водит пальцем по горлышку пивной бутылки, зажатой между ног.

– Она тебя знала? – спрашиваю я, не до конца понимая, к чему он клонит.

– Да. Но не в обычном смысле. Я ее никогда в жизни не видел. Но, Эдди… она меня знала. Она все смотрела на меня из-под своего берета. И ее черные, как уголь, глаза… Она не отпускала меня. – Он качает головой. – Она не отпускала меня.

Я слушаю его, но не понимаю. Интересно, сколько он выпил? Может, именно так ведут себя люди, переживающие большое горе – загадочно и непонятно?

– Эдди, она как будто… – Он снова смотрит на игрушечную овечку на столике – голова у той свернута набок, будто ей сломали шею. – Она как будто знала обо мне все. Я вдруг понял. Она знала. Обо всех моих детских проделках – и о несчастном случае с братом на горке, и о шутихах на парковке у церкви. И о том, как отец однажды заявился пьяным в забегаловку, где я работал, и я толкнул его, а он поскользнулся на мокром полу и разбил голову. И первый день в армии, и то, что после многолетнего запоя я помню только полевые госпитали для гражданского населения и маленьких мусульманских девочек, которые тайком подсовывали мне записки с любовными стихами. Она знала про меня все.

Он умолкает. Бутылка клонится в руке.

– Даже то, что я никому никогда не рассказывал, – говорит он. – О нас с женой, например. О том, что за шесть лет, что мы были вместе, я ей даже открытку на Валентинов день не купил.

Пустая бутылка выскальзывает из его пальцев и катится по диванной подушке.

– Она все обо мне знала. А потом я сделал это.

Я не знаю, что ответить. Мне хочется понять его, прочувствовать хоть каплю его пронзительного отчаяния.

– Сделал что? – наконец спрашиваю я.

Он смеется, и я вздрагиваю от этого громкого звука.

– Убежал, – отвечает он. – Как мальчишка, который увидел привидение. Или ведьму.

Мы сидим молча. Я пытаюсь представить себе эту старуху. Берет с красным маком, лицо, чернильно-черные всезнающие глаза. Интересно, может ли со мной когда-нибудь случиться что-нибудь подобное?

Уилл наклоняется, подбирает бутылку и ставит ее на кофейный столик. Запотевшее донышко оставляет на столе кольцо.

– Помнишь тот вечер, когда мы ездили на гору? – вдруг спрашивает он.

– Да, – отвечаю я.

– Хотел бы я, чтобы все дни были такими, – говорит он и откручивает крышку с новой бутылки.

Я смотрю на него, а он говорит:

– Какая же ты хорошая, Эдди, – протягивает руку и щелкает пальцем по моей светлой косе. – С тобой так легко говорить, Эдди.

Я пытаюсь улыбнуться.

– А можно спросить, – он прижимает бутылку ко влажному лбу, – видя тебя, такую красивую, с косичками, как у куклы, люди знают, что у тебя внутри, догадываются, что ты скрываешь?

Откуда он знает, что я что-то скрываю? И что я скрываю?

– Эдди, тебе можно доверять? – спрашивает он.

Я отвечаю, что можно. Разве кто-то может ответить «нет» на этот вопрос?

Я жду, что он что-то скажет. Но он просто смотрит на меня глазами, полными грусти.

Я ничего не понимаю. Наверное, Уилл очень пьян или… Или не знаю что.

Мне вдруг становится невыносимо тяжело, и хочется просто послушать музыку, побегать по трибунам, или ощутить в своей ладони крошечную стопу Тейси, невесомую, как перышко; чувствовать, что она рассчитывает на меня, и знать, что удержать ее так легко.

– Прости, что испортил тебе день, – говорит он.

Я стою на заднем дворе, облокотясь на крышу детского домика, который оккупировала Кейтлин с толстым мелком в пухлой ручонке. Я еще не до конца пришла в себя после разговора с сержантом Уиллом и выкуриваю подряд три сигареты, взятые у тренерши. Я думаю о том, что происходит там, внутри.

Проходит почти час; они не выходят; Кейтлин засыпает в своем домике, посасывая мягкий уголок стола из вспененной резины.

Босиком, со стянутыми в хвостик волосами, Колетт выбегает на лужайку. Кажется, она сейчас бросится меня обнимать, но обниматься она не любит, поэтому просто обхватывает меня рукой и сжимает плечо, как и положено тренеру.

– Спасибо, Эдди, – запыхавшись, произносит она. – Спасибо тебе, ладно?

На ее разрумянившемся лице широкая улыбка.

Как будто я совершила для нее что-то невероятное, чем-то очень ее порадовала – прыгнула в шпагат или сделала открытый пайк на чемпионате штата.

На секунду касаюсь ее твердой спины и чувствую, что она вздрагивает, как у птички.

Касаться ее – это словно прикасаться к прекрасному.

Глава 15

«Сегодня вечеринка», – вспыхивает экран. Эсэмэска от Бет.

«Сегодня матч, – отвечаю я. – Выездная игра».

«После, – пишет она. – Комфорт Инн, Хабер-роуд».

«Не-а».

«Да-а».

У меня по спине бегут мурашки. «Комфорт Инн». Старшие ребята рассказывали, что раньше он назывался «Девица Мэриан», и что галерея второго этажа была так низко, что казалось, будто шлюхи – настоящие, как в кино, только с кожей похуже – могут спрыгнуть с нее прямо на тротуар. Школьные автобусы проезжали мимо отеля только в случае крайней необходимости. Но в центр города – на ту же экскурсию в музей – иначе было не попасть, и учителя всегда жутко смущались, когда приходилось проезжать мимо «Девицы Мэриан», где все девицы стояли в ряд как на параде.

Когда «Девицу» переоборудовали в «Комфорт Инн», галерею снесли, и проституток там теперь не видно, но ни у кого не возникает сомнений, что там до сих пор творятся темные делишки.

Какие же темные делишки планирует Бет? Хочется ответить «нет» и хочется сказать «да». «Да» – чтобы присматривать за ней, а еще потому, что это же вечеринка в «Комфорт Инн» на Хабер-Роуд.

И я говорю «да».

– И кто устраивает вечеринку? – интересуется Рири, засовывая руку под блузку и приподнимая сначала правую, потом левую грудь так, чтобы между ними образовалась ложбинка. – Твой дилер, что ли?

– Мой дилер может целиком купить себе Хабер-Роуд, если захочет, – отвечает Бет. Вообще-то, дилера у нее нет, но есть один парень из Хилл-креста, который лет десять назад окончил нашу школу и теперь продает ей аддералл. Бет иногда делится со мной. Аддералл – кислородный взрыв в голове, сносящий все на своем пути и оставляющий лишь невыразимую радость, дрожащую в груди, как драже «тик-так» в коробке! Как быстро она улетучивается, забирая с собой все эмоции, но не мою жалкую жизнь.

– Так кто устраивает вечеринку? – спрашиваю я.

Она усмехается.

Поначалу я не поверила ей, но теперь вижу всех своими глазами. Их пятеро или шестеро, и все они из Нацгвардии.

Люди Уилла.

Они в гражданском, но стрижки и гладко выбритые лица выдают их с головой. И стоят они как на плацу – ноги врозь, грудь выпячена. Один даже сложил руки за спиной, как по команде «вольно». Так ему очень неудобно держать пиво.

Я узнаю рыжий «ежик» рядового первого класса, что каждый день провожает сержанта Уилла до машины, и другого – с огромными ручищами и кривыми ногами.

Никто не сидит на продавленных кроватях с бугристыми покрывалами, все сгрудились вокруг длинного комода, на котором устроен импровизированный бар, свет приглушен, обстановка почти умиротворяющая.

Обычное, ничем не примечательное место для маленькой вечеринки. Две смежные комнаты, тихо играет радио. Кто-то из рядовых тянется вверх и рассеянно подкручивает лампочку, от чего по стенам разбегаются лучи света, как от дискотечного зеркального шара. Как от волшебного ночника в комнате Кейтлин.

А потом из ванной появляется капрал Прайн, сжимая в пальцах горлышко пивной бутылки.

Рири смотрит на меня, трясет головой и шепчет: «О, нет».

Все солдаты в отутюженных на совесть рубашках-поло, и только Прайн в обычной футболке, на которой изображены черепа и кости. Из одного черепа торчит огромный нож, а грудь пересекает надпись: «Любовь убивает».

Кивая своей огромной головой-ластиком, Прайн приближается к нам.

Бет скидывает спортивную куртку и остается в роскошном золотом топе; она подходит к нему, улыбаясь краешком рта, что в случае с Бет означает одно: новые неприятности.

Рири начинает пританцовывать, виляя бедрами, хватает меня за руку, и, глядя на то, как свободно она ведет себя в мужской компании, я понемногу успокаиваюсь. И вот мы уже танцуем, крутим попами, Рири изображает робота.

Специально для нас смешивают ром с диет-колой; слабоалкогольные коктейли льются рекой. Рядовые ведут себя по-джентльменски и предлагают сыграть в «пиводуй»[32]. Мне не удается уловить суть игры, кроме того, что всем участникам приходится по очереди склоняться над столом и дуть на игральные карты, а потом снова и снова выпивать.

Вскоре мне уже на все плевать – на пятна на покрывале и потолке, раковину, что грозит обрушиться, когда на нее облокачиваешься, стараясь удержаться на ногах; на засаленный ковролин под ногами. Мы с Рири сбрасываем туфли, залезаем на кровать и танцуем там, стукаясь попами. Гвардейцы одобрительно вопят. Но мне плевать.

Мне плевать: ром, лимонад с водкой и рюмка текилы ударяют в голову и, словно волшебное зелье, преображают все вокруг.

Заплеванный жвачкой школьный мир со всеми его шкафчиками, истертым линолеумом и беспросветной тоской растворяется; остается лишь тепло; все кажется таким прекрасным, что дух захватывает.

– Пусть тренер приедет, – бормочет Рири, – Скажи, что мы с гвардейцами.

Она возится с моим телефоном, пытаясь набрать текст сообщения.

Ничего плохого не случится, все в порядке, ведь вокруг люди Уилла. Один из них берет нас за головы и подталкивает друг к другу. Он хочет, чтобы мы поцеловались.

– Всегда готов, – говорит он, – всегда рядом.

– Раньше мы никогда не были подругами, – говорит Рири, обнимая меня и притягивая ближе. – До этого года. Ты всегда была подружкой Бет. Она не желала тобой делиться. Я даже тебя боялась. Вас обеих.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто сама себе удивляется.

Мне хорошо знакомо это ощущение, как будто что-то горячее разливается внутри. Такое частенько бывает на вечеринках, или когда сидишь у костра на краю обрыва, наливая пиво из бочонка в пластиковые стаканчики. Любой парень начинает казаться самым красивым на свете. Но сейчас даже лучше – ведь я в «Комфорт Инн» на Хабер-Роуд, а эти парни – взрослые, они ребята Уилла и как будто светятся его отраженным светом.

И кто я такая, чтобы не дать себя обнять твердой мускулистой руке? Мы с этими парнями – как Колетт и Уилл. Как будто она – это я.

Уже поздно, а Бет нигде не видать.

Я уверена, что она с Прайном, но рядовой Тиббс – милый, веснушчатый парень, – отводит меня в смежную комнату, где Прайн, вырубившись, лежит на кровати. Бет рядом нет.

Джинсы Прайна спущены до щиколоток, трусы наполовину сползли – все хозяйство наружу. Даже сейчас, когда он один в комнате и спит, он выглядит устрашающе. Возможно, дело в запахе – густом и неприятном.

Мы с рядовым обходим все коридоры и лестничные площадки. Он рассказывает о сестре, которая учится в колледже штата; о том, как переживает за нее, когда слышит рассказы о пьяных танцах в мужских общежитиях и девчонках, возвращающихся домой под утро.

Мы разыскиваем Бет не меньше часа, а может, больше, и мне удается сохранять спокойствие лишь потому, что, блуждая под длинными гудящими флуоресцентными лампами, я усиленно концентрируюсь на том, чтобы не пропустить ни одного обработанного освежителем закоулка.

Но все ярко освещенные коридоры похожи друг на друга; все они залиты желтым светом и пусты.

Когда мы наконец находим ее спящей в моей машине, я уже почти трезва от свежего ночного воздуха. Лицо Бет расслаблено и напоминает личико спящего ребенка, но туфель на ней нет, юбка задрана, и, насколько я могу судить, отсутствует нижнее белье.

Она вздрагивает, просыпается и начинает рассказывать ужасные вещи.

О том, как Прайн завел ее в смежную комнату, сорвал с нее трусы и спустил свои джинсы. Она все еще пьяна, и с ее губ срываются страшные подробности.

Он засовывал туда руки … схватил меня за плечи и толкнул вниз… моя челюсть… было больно…

Таким рассказам всегда нужно верить. Нам это постоянно твердили на занятиях по охране здоровья: женщина из Центра планирования семьи, студентка с сережкой в носу из фонда «Girls Inc.[33]» – все они говорили одно и то же. Женщины никогда не лгут, когда речь заходит о таких серьезных вещах. В их словах нельзя сомневаться. Никогда. Им всегда нужно верить.

Но Бет не такая, как те девчонки, которых они имели в виду. У Бет и этих других девчонок вообще нет ничего общего. Бет – стихийное бедствие; разгадать ее невозможно.

Как можно разгадать человека, который знает о тебе больше, чем ты сам? А в этом Бет любому даст сто очков вперед.

– Надо кому-нибудь сообщить, – говорит рядовой. Он не вмешивается в мои попытки оказать помощь, держится подальше от Бет, распластавшейся на сиденье, от ее голой лодыжки, запутавшейся в ремне безопасности, от ее босых ног с прилипшими к подошвам мелкими камушками.

Я пытаюсь освободить ее, но тут ее левая нога заваливается в сторону, и мы оба видим на внутренней стороне бедра воспаленную багровую отметину – отпечаток большого пальца. И точно такой же на другой ноге.

– Позвоню-ка я сержанту, – сдавленно произносит Тиббс.

Внезапно Бет вздрагивает, случайно бьет меня локтем, ее пылающий взгляд, ясный и сфокусированный, вонзается в беднягу рядового.

– Да, звони, – выплевывает она. – Валяй! Это на его совести. Я ему уже пять раз звонила. Несколько часов пыталась дозвониться! Это на его совести.

Но зачем Бет звонила Уиллу?

Я оглядываюсь на Тиббса и качаю головой. Пытаюсь взглядом передать ему, что она пьяна и не соображает, что несет.

Бет – патологическая лгунья. И сейчас тоже лжет. Единственное, что связывает ее с Уиллом – провальная попытка его соблазнить. Сейчас она просто пошла в разнос и пытается всех за собой утащить.

– Все нормально, – говорю я. – Я с ней побуду. Можешь идти.

Рядовой Тиббс отступает назад и поднимает руки.

На его лице несказанное облегчение.

– Нельзя ее привозить сюда, Эдди, – говорит тренерша. Я слушаю, зажав телефон у плеча. – Отвези ее домой. К себе домой.

Бет сжалась на переднем сиденье моей машины, подтянув колени к груди; глаза почти закрыты, но я замечаю, как они поблескивают из-под полуприкрытых век, и это меня настораживает.

– Не могу, – шепчу я. Рукав куртки цепляется за руль; протрезвей же, протрезвей! – Она несет всякое. Об этом парне, Прайне.

Взгляд падает на сумку Бет. Та валяется на полу, молния расстегнута наполовину.

Тут-то я и замечаю ее неоново-лимонные трусики.

Они у нее в сумке, аккуратно сложенные, как носовой платочек.

«После нападения женщины часто ведут себя неадекватно», – говорится в информационных брошюрах. Да, но…

– Прайне? – в голосе тренерши вдруг слышится злоба. – О капрале Прайне? Что ты имеешь в виду?

Сбивчиво, путаясь в словах, рассказываю о вечеринке; в голове вата, я плохо соображаю. Можно мы просто приедем, пожалуйста, можно?

Я не говорю ей о том, что мы уже едем в сторону Фэйхерста, к ее дому.

– Тренер, она собиралась звонить сержанту, – выпаливаю я. – Говорит, что звонила ему несколько раз.

Пауза, а потом ее голос вонзается мне в ухо, как игла:

– Вези эту сучку сюда немедленно.

Машина летит над землей, свет фонарей сливается в сплошное световое пятно. В голове гремит голос Колетт: «Зачем ты туда пошла, Эдди? Что она сказала? Прайн ее обидел? Он не мальчик из школьной футбольной команды, о нет. Знаешь, какое у него прозвище? Живодер. Эдди, я думала, ты умнее».

Я взбираюсь на крыльцо, придерживая Бет, которая еле стоит на ногах; ее голые ступни царапает цемент.

Колетт просила не стучать, и я отправляю сообщение. Через пару секунд она появляется на пороге в огромной, не по размеру, футболке с надписью: «Аурит: финансовые услуги». Логотип финансовой компании похож на извилистую тропинку, ведущую в небо.

Она смотрит на Бет так холодно, что я моментально трезвею и выпрямляю спину. Мне даже хочется расчесаться.

– Господи, Хэнлон, – говорит она. Значит, теперь я снова Хэнлон. – От тебя я такого не ожидала.

Я даже не притворяюсь, что мне не обидно.

Переговариваясь громким шепотом и пихая друг друга локтями, мы перетаскиваем Бет в подвал.

Тренер накрывает ее плюшевым покрывалом, Бет лежит, прядь волос упала на лицо. И тут мы слышим, как по ступеням спускается Мэтт Френч.

Все очень, очень плохо.

У него усталый вид, он трет раскрасневшееся лицо, брови нахмурены.

– Колетт, – говорит он, окидывая взглядом представшую перед ним картину, – что происходит?

Та даже бровью не ведет.

– Теперь ты видишь, что мне приходится терпеть всю неделю, – отвечает она раздраженно, будто это он ей досаждает. Отличная уловка. – А теперь и в субботний вечер. Ох уж эти девчонки. На уме только вино из трехлитрового пакета, да пьянки-гулянки.

Они поворачиваются и смотрят на меня. Я не знаю, что и ответить. Я никогда не пила вино из пакета.

– Колетт, – говорит он, – поднимись на минутку. Нужно поговорить.

Они выходят в соседнюю комнату, и я слышу, что Мэтт повышает голос. Так, что мне удается различить несколько отдельных слов: «ответственность» и «что если…?», и «совсем еще девчонки».

– А мне-то что делать? Их родителям совершенно все равно, – отвечает она, и мне странно такое слышать.

Проходит несколько минут и они вместе спускаются вниз.

– Мэтт, иди спать, – говорит она, пытаясь изобразить печальную улыбку и похлопывая его по спине. – На тебе лица нет. Я обо всем позабочусь.

Мэтт Френч смотрит на Бет, лежащую на диване и укрытую пледом, и отводит глаза.

На какую-то секунду наши взгляды встречаются. Глаза Мэтта красны от усталости, лицо заспанное и встревоженное.

– Спокойной ночи, Эдди, – говорит он. Никогда бы не подумала, что он знает, как меня зовут.

Он пригибается, ныряет в низкий проем и поднимается по застланным ковролином ступеням.

Спокойной ночи, Мэтт Френч.

Тренерша тащит меня в ванную, усаживает на край и забрасывает вопросами. Свет розовых ламп слепит глаза.

– Не знаю, что случилось, – говорю я, но слова Бет так и крутятся в голове: «…схватил за волосы, потянул вниз и все повторял: «Ну давай же, чирлидерша. Постарайся».

Тренер просит меня повторить все это пять, а то и десять раз. По крайней мере, так мне кажется. Перед глазами кружится. Я пытаюсь опереться о душевую занавеску и начинаю сползать, но она рывком поднимает меня и заставляет выпить залпом четыре стакана воды.

– А как ты сама думаешь, что на самом деле случилось?

– Не знаю, – отвечаю я. – Ты видела ее ноги? Красные отметины?

Я опускаю ладонь на колено и тут же вспоминаю темно-фиолетовый синяк, который был у меня на том же самом месте, что и у Бет – от большого пальца Минди, впившегося в кожу, когда она поднимала меня в стойку на бедре[34].

И лимонные трусики, аккуратно сложенные в сумочке.

Но тренер не слушает. Она даже не смотрит на меня.

Она держит в руке телефон Бет. Ума не приложу, как он у нее оказался.

Она просматривает историю. Исходящие звонки и сообщения «Сержанту Уиллу» – шесть, семь, восемь подряд.

Внезапно ее лицо искажается.

«Приезжайте, сержант, мы заждались». И фотка, отправленная следом: черно-белый, как у Бет, лифчик под зебру, призывно выставленные буфера.

Колетт швыряет телефон в стену, тот отскакивает и шлепается прямо в унитаз.

Что тут такого? Это же ничего не значит.

Одному дьяволу известно, сколько цифровой порнухи хранится у Бет в телефоне; сколько электронной грязи скопилось в закоулках его памяти.

В голове пьяный туман, и я могу думать лишь об одном: «Колетт, ты у нее на прицеле. Справедливо это или нет, она держит тебя на мушке. Пожалуйста, начни уже соображать. Быстрее».

Позже я поднимаюсь с дивана в гостиной и крадусь в подвал. Бет лежит, зажав между колен сбившееся одеяло; свернувшись клубком, как змея.

– Бет, – шепотом спрашиваю я, поправляя одеяло. – Это правда? Прайн на тебя напал? Он заставил тебя?

Ее глаза закрыты, но я чувствую, что она знает, что я рядом. Мне как будто удалось проникнуть в ее сновидения, и во сне она мне отвечает.

– Я заставила его заставить, – бормочет она. – И он это сделал. Можешь поверить?

Заставила его заставить. Ох, Бет, что это вообще значит? Представляю, как она его околдовывала. Провоцировала.

– Заставила его заставить тебя сделать что?

– Да какая разница, – отвечает она. – Оно того стоило.

– Бет, – говорю я, – стоило чего?

– Она должна понять, что она с нами делает, – отвечает Бет. – Я заставлю ее понять.

Так умеет говорить только Бет. Это ее серьезный тон, тон, каким она рассказывает страшилки у костра, металлический капитанский тон. Так она говорит, когда хочет вытрясти из меня всю душу, и ей это удается.

– Она даже не знала, что мы были на той вечеринке, – возражаю я.

– Она считает, что может вести себя, как шлюха, и делать, что ей вздумается. А мы всего лишь девчонки и просто оказались там, где с нами могло случиться все, что угодно.

– Но мы сами захотели пойти, – в моем голосе тоже появляются металлические нотки, – и пошли.

– Из-за нее, – отвечает она, поднимая руку и сжимая свое горло. Рука дрожит. – Мы пошли из-за нее.

– Я – нет, – рявкаю я на нее. – Я пошла не поэтому. Причем тут она?

Бет смотрит на меня сквозь полуопущенные веки; глаза блестят из-под ресниц. Как всегда, она видит меня насквозь. «Притом, – как будто говорит она, – это все из-за нее. И ты это знаешь».

– Эти парни из Нацгвардии – они знают, что им все сойдет с рук, – шепчет Бет. – Они же понимают, что им все можно, все разрешено.

И я вспоминаю то, о чем думала всего несколько часов назад, когда мы с Рири крутили попами на продавленном матрасе: «Все в порядке… это же парни Уилла, и поэтому ничего плохого случиться не может».

– Бет, – говорю я, пытаясь вернуться к основной теме разговора, – он… он тебя… – и не могу выговорить это слово.

– А какая разница, – отвечает она.

Я делаю глубокий вдох. Такой глубокий, что легкие вот-вот взорвутся.

– Он все равно что сделал это, Эдди, – отвечает она, открывает глаза и моргает. Она такая пьяная, такая потерянная, что мне хочется плакать. – Вот что важно.

Пару раз за ночь я ощущаю в доме какие-то движения. Вокруг пляшут тени. Я лежу в пьяном забытьи, свернувшись калачиком на диване, и мне кажется, будто я в комнате Кейтлин и розовый ночник отбрасывает на стены силуэты балерин.

Ближе к рассвету тень появляется снова, и я слышу легкий скрип блестящих кленовых половиц.

Поднявшись, я крадусь в коридор; в животе буча, с похмелья каждое движение причиняет боль.

Тренер в подвале. Стоит, перегнувшись через спинку дивана и что-то шепчет на ухо Бет.

Ее лицо как камень.

Пальцы вцепились в мягкую обивку.

Кажется, я слышу, что она говорит. Точнее, я это знаю.

«Ты лжешь. Ты лгунья. Ты только и можешь, что лгать».

А потом Бет отвечает, но я не слышу ни слова; точнее, мне кажется, что слышу, но не уверена. В моем воспаленном мозгу она произносит:

«Он держал меня за волосы, он раздвинул мне ноги, он сделал это со мной, Колетт. С кем поведешься – от того и наберешься. Мы все за вами повторяем. А ведь я прыгала выше всех, летала выше всех, тренер Френч. Разве нет?»

Глава 16

Все воскресенье я мучаюсь с похмелья. Мое тело выжато как лимон. Бет не отвечает на сообщения. Я сижу в своей комнате, как первобытный человек в пещере, и мне остается лишь гадать, рассказала ли она родителям или, не дай бог, полиции, ту или иную версию этой грязной истории.

Я то проваливаюсь в похмельный сон, то вздрагиваю, просыпаясь. Меня терзают кошмары: квадратная голова Прайна между безвольно обмякших ног Бет. Он рвет ее зубами, как дикий зверь. Как живодер.

Я думаю о том, как Бет дразнила и провоцировала его, извивалась в задравшейся юбке, говорила бог весть что, будила в нем зверя – зверя, который ее в итоге и пометил. Как далеко он зашел? Как далеко она была готова дать ему зайти? И зачем она сделала это с собой, со всеми нами?

Тренерша должна понять, что она с нами делает. Что это значит, Бет?

Я не понимаю.

Вечером звонит Колетт.

– Я не знаю, что там произошло, – говорю я. – Из нее ни слова не вытянешь.

– Неважно, – отвечает та бесцветным, почти механическим голосом. – Главное, что она скажет. И кому.

Меня пробирает до мурашек. Что значит «неважно»? Но в глубине души я понимаю, что она имеет в виду. Нас окутал туман, и не видно ни зги.

– Они уже час там сидят, – сообщает Эмили, покачиваясь на костылях. Она хоть и освобождена от тренировок, все равно не пропускает ни одной. – Так орали поначалу, жуть.

Мы стоим у тренерского кабинета. Они с Бет закрылись там, опустили жалюзи, и я боюсь, что они нас услышат.

Никто, кажется, не знает про Бет и Прайна. Слышали только, что Бет уходила с кем-то в комнату, а это для нее обычное дело.

– Думаешь, Бет хочет вернуться в команду? – шепчет Тейси, представляя, как слава ускользает от нее, просачивается между пальцев с ярко накрашенными ноготками. – И тренерша согласится взять ее обратно? А что если ее снова сделают капитаном?

Малышка Тейси закалена в боях – просчитывает на три хода вперед. А ведь было время, когда она была всего лишь шестеркой Бет. Теперь она шестерка тренера.

Если Бет снова будет капитаном, Тейси ничего не останется, как стоять за споттера, а то и хуже. Никаких больше кьюпи[35], ди-бердов[36] и баскет-тоссов.

Конец ее флаерской карьере.

– Тренер считает, что нам не нужен капитан, – напоминает Эмили. – Но даже если она передумает, с какой стати ей делать капитаном Бет? Та даже на тренировки больше не ходит.

Но они не знают того, что знаю я. У Бет новый козырь. Плата за молчание. Эту ли стратегию выберет тренер? Я бы поступила именно так.

Но это не в ее стиле. Тренер привыкла отвечать дерзостью на дерзость.

Через десять минут Бет и тренер выходят из кабинета. Странно видеть их шушукающимися; они смеются низко, зловеще. Мы с интересом наблюдаем за ними.

Но лишь я одна вижу их насквозь.

– Трусишка она, – говорит мне тренер чуть позже. – На словах храбрится, а так – еще цыпленочек.

Как же она ошибается.

– Вы ее считаете крепким орешком, – она покачивает головой, – а на деле она хрупкая, как стекло. Не круче новичков из младшей группы. Только голос погромче да попка посимпатичнее.

Ох уж эти двое. У меня такое чувство, будто я с ними играю в «верю – не верю». Но Бет всегда выигрывает: она сильна в математике и знает теорию вероятности, а еще, заглядывая под стаканчик, умеет незаметно повернуть игральную кость нужным ребром.

– Но Прайн… Вы сами сказали, что его зовут «живодером»…

Тренер поводит плечами.

– Бет сказала, что он ей ничего такого не сделал. Он вырубился. А она напилась в стельку и не соображала, что несет.

Я смотрю на нее и гадаю, кто же из них лжет. Может, обе?

– Значит, она не будет ничего предпринимать?

– А что тут можно предпринять? Я предложила свозить ее к своему гинекологу. Она категорически отказалась. Она лишь помнит, что Прайн только петушиться горазд, а когда до дела дошло, сдулся.

– Слушай, подруга, – спрашивает Бет чуть позже, пожевывая соломинку в кафе, – а ты мне телефон вернуть не хочешь?

Тут я вспоминаю, что тренерша спустила его в унитаз.

– Твой телефон?

– Ее высочество сказали, что ты забрала его в субботу. Наверное, чтобы я не звонила парням по пьяни, да? Какая ж ты зануда, Хэнлон. Тоже мне, помогла.

– У меня нет твоего телефона, Бет, – отвечаю я.

– Значит, она ошиблась, – у нее в уголке рта пенка от капучино. Она высовывает язык и слизывает ее. – Интересно, с чего она решила, что он у тебя?

– Бет, – говорю я, – ты сказала, что в тот вечер писала Уиллу. Звонила ему несколько раз и сообщения отправляла.

Она ничего не отвечает, но уголок ее рта слегка дергается. Потом она снова делает серьезное лицо, и я думаю, не показалось ли мне.

– Я так сказала? – переспрашивает она и пожимает загорелыми плечами. – Не помню.

Глава 17

На следующий день Бет возвращается в команду.

И не просто, а с почестями. Ее снова назначают капитаном.

В среду ее освобождают от химии ради индивидуального занятия с тренером и выдают учебный пропуск в коридоры. Это значит, что теперь она в любое время может заходить в кабинет тренерши и устраивать себе перекур. Я вижу ее, проходя мимо: она машет мне рукой, склонив голову набок. Сигаретный дым зловеще клубится вокруг лица.

«Спасибо, тренер, – думаю я. – Спасибо».

– Неужели ее правда сделали капитаном? – шепчет Тейси. Все теперь разговаривают шепотом, но Тейси так и трясется в своих ослепительно-белых тапочках флаера.

Похоже, правда.

Неужели я вижу удовлетворение на твоем загорелом лице, Бет?

«Черт, – думаю я и этими словами напоминаю себе Бет, – неужели это все, чего она добивалась?»

Как бы не так.

– Да все в порядке, – отмахивается тренер. – Мне некогда о ней думать. И тебе тоже, Эдди. Давай-ка, покажи мне фляк.

И я пытаюсь, но ноги не слушаются, и тело какое-то странное, словно окаменело.

– Толкайся! – рявкает она. На висках выступил пот, грязные волосы выбиваются из резинки.

– Соберись! – с каждым криком ее голос крепнет, а мое тело становится более твердым и упругим. – Напрягай мышцы, концентрируйся и – черт побери, Эдди – улыбайся. Улыбайся! Улыбайся.

Следующим утром я вижу Мэтта Френча – тот заезжает на стоянку на своей серой «тойоте». Тренер на пассажирском сиденье.

Она выходит из машины и даже не оглядывается. А он, кажется, говорит ей что-то… хотя, может быть, и нет.

Но он смотрит ей вслед и ждет. Наверное, следит, чтобы она в целости добралась до входа в здание.

Чем чаще я его вижу, тем все симпатичнее он мне кажется, – по-своему. Усталый симпатичный парень.

«Это труднее всего, – как-то призналась она. – Я не могу сказать о нем ничего плохого, ничего».

Почему-то эти слова кажутся такими жестокими.

И, может, поэтому я чувствую себя так, глядя на него сейчас. Мэтт Френч. Не знаю, почему, но его усталый вид среди всех наших криков, надменности, размалеванных лиц взывает ко мне. Я понимаю его, как тогда, когда он смотрел на меня ночью, в подвале.

«Он не такой, каким кажется», – как-то сказал Уилл.

Но я не уверена, что Уилл понимает, каким мне кажется Мэтт.

Мэтт Френч смотрит на жену, которая идет по центральному проходу стоянки; смотрит, как она исчезает за стеклянной дверью. Он еще долго глядит ей вслед, обняв рукой спинку пассажирского сиденья и слегка наклонив голову.

Он смотрит на нее, как отец на дочку, резвящуюся на детской площадке.

А она ни разу не оглядывается.

– Ее машина в гараже Шуйлера, – сообщает Бет. – Дейви ее видел. На переднем крыле большая вмятина.

Понятия не имею, кто такой Дейви и откуда он знает, как выглядит машина Колетт. У Бет знакомые в каждом дворе: друзья брата, сыновья бывших дружков ее матери, племянник перуанки, которая убиралась у них в доме. Она знает людей, которых другие даже не замечают. Ее способность находить нужные сведения и вещи поразительна. Ей известно, у кого можно затусить, когда уехали предки, где можно дешево купить дизайнерские сумки, раздобыть фальшивое водительское удостоверение и рецепт на транквилизаторы.

Спрашиваю тренершу, что с ее машиной.

Та показывает длинную ссадину на руке.

– От шва на руле, – объясняет она. Изо рта свисает сигарета, голос усталый и сиплый – почти как у Бет. – Врезалась в столб на стоянке в Букингем-Парке, у детской площадки.

«Как жаль», – отвечаю я.

– Парковалась и пришлось очень быстро разворачиваться. На дорогу выбежала девочка, – она смотрит в пустоту. – Вылитая Кейтлин.

– Но вы с Кейтлин не пострадали? – спрашиваю я, ведь, кажется, это именно то, что положено спрашивать в такой ситуации.

– Это и есть самое странное, – отвечает она, качая головой. – Кейтлин со мной не было. Я ее забыла. Оставила дома, в комнате, где она играла в «змеи и лестницы»… А могла и хлорки выпить, или наесться яду из шкафчика под раковиной, или запалить костер на заднем дворе. Что угодно могло случиться.

Она невесело смеется и качает головой. Долго качает, щелкая зажигалкой в руке.

А потом прекращает.

– Во всем мире нет матери хуже меня, – говорит она с растерянным, затуманенным взглядом.

Смотрю на нее и вижу, как ей страшно.

И отвечаю:

– Точняк.

Это слово всегда вызывает у нее одну реакцию – смех, вот и сейчас тоже. Она смеется искренне, и это прекрасно.

– Ей навстречу ребенок выбежал, – рассказываю я Бет, – и она въехала в столб.

– Не верю, – заявляет Бет.

– А с чего ей врать-то?

– Да куча причин, – говорит она. – Я и раньше была права на ее счет. Ты кому угодно готова поверить, как тогда, в летнем лагере, поверила этой флаерше из школы святой Регины. Кейси Джей. Хотя та была патологической лгуньей. А ты все проглотила.

Ох уж эта Бет, вечно вытащит на свет то, что уже похоронено в далеком прошлом, и обсыпет меня пеплом. Это прошлое лето мне по гроб жизни будет аукаться. Наша единственная ссора – даже и не ссора толком, а так, девчачьи глупости.

«А я думала, вы после этого уже никогда не будете дружить», – сказала тогда Рири. Но она ошиблась. Нас с Бет никто не понимает. И никогда не понимал.

– Бет, а ты не можешь просто оставить ее в покое? – спрашиваю я и сама удивляюсь, что голос звучит с таким надрывом. – Ты получила все, чего добивалась. Снова стала капитаном и можешь делать, что захочешь. Хватит уже.

– А это не от меня зависит, – отвечает она. – Когда что-то началось, нужно доводить до конца.

– Что доводить до конца? Что, Бет? Что, о, капитан мой, капитан?

Она умолкает, клацая зубами – старая привычка, оставшаяся с тех пор, как мы обе носили брекеты.

– Не понимаешь, что ли? То, что произошло. Это из-за нее.

Она отклоняется назад, взмахнув длинным конским хвостом, и кончик его ударяет по лицу и попадает в рот.

А потом она говорит что-то, и мне слышится:

– У нее есть пароль.

– Что? – в животе у меня как будто что-то сжимается; я даже кладу на него руку.

– У нее своя роль, – говорит она отчетливее, смахивая волосы с лица, – во всем этом.

Но я не могу поверить, что мне послышалось. Или правда?

– Не только я в этом участвую, – произносит она, снова постукивая зубами. – У нее тоже своя роль.

Значит, послышалось.

Глава 18

Понедельник: неделя до финального матча

Почти всю тренировку тренерша просиживает в кабинете. Она говорит по телефону, закрыв лицо рукой.

А когда выходит, телефон звонит снова, и она опять пропадает.

Ее место занимает Бет; теперь она размахивает скипетром – или делает вид. Тренировка проходит абы как. Минди утомила меня жалобами на красные бороздки и впадинки на своем плече – отпечатки подошв Тейси. Дистрофичная Бринни Кокс не желает говорить ни о чем, кроме лимонного чая для похудения.

Я беспомощно киваю, смотрю на трибуны и вижу Эмили – одинокую фигурку с растрепанной светлой шевелюрой.

Я все время о ней забываю. Теперь, когда она не участвует в тренировках, для меня она словно слилась с остальной массой учеников. С этой черной дырой.

Как ужасно, должно быть, не тренироваться. Что тогда вообще делать-то?

Поворачивая голову то влево, то вправо, она смотрит на нас, укрываясь кожаной курткой. Громоздкий ортопедический сапог весит тонну и, кажется, под его тяжестью Эмили вот-вот завалится набок.

Эмили, которую я знала три года. Я одалживала у нее тампоны и держала ее волосы, пока ее рвало над каждым унитазом во всех школьных туалетах.

– Эй, тощая сучка, – кричит Бет, словно прочитав мои мысли, – завидую твоему узкому заду!

Эмили вздрагивает и просыпается.

– Уже некуда, – радостно откликается она.

– Уже, чем у первоклассницы, – кричит Бет.

– Уже! – смеется Эмили, и я узнаю прежнюю Бет – Бет в ее капитанской ипостаси, наслаждающуюся своей безграничной властью. И себя за ее спиной.

Спасибо, Бет, что напомнила, как это было раньше. Спасибо.

«Тедди видел тренершу в «Стэтлерс» на той неделе, – пишет Бет. – Бухала, весь вечер говорила по сотовому и плакала у музыкального автомата».

«И что?» – отвечаю я. Уже почти час ночи.

Мне хочется выключить телефон. Хватит мне на сегодня Бет, ее болтовни про тренершу и ее машину, даже обычной болтовни про Тейси и ее короткие ноги, про антидепрессанты, которые она видела у Минди в портфеле и игрушку из секс-шопа, найденную у матери под подушкой и похожую на розовый бумеранг из детского магазина. А может, это та самая доска для серфинга из набора «Барби на пляже», таинственно пропавшая десять лет назад?

Бет – она же как Красная Шапочка, только испорченная: вечно сует свой нос в чужую жизнь.

«И что?» – еще раз спрашиваю я.

Она долго не отвечает, и я так и вижу, как ее пальчики стучат по клавишам.

Иногда мне кажется, что она нарочно так долго набирает свои эпические многословные сообщения, чтобы сгустить туман: что еще задумала эта Бет? Что она сейчас делает?

Бззз, вспыхивает наконец экран.

«А потом она выбежала на улицу, врезалась в столб на парковке и уехала».

«И что?» – снова спрашиваю я.

«А зачем она нам соврала, то есть тебе? – отвечает Бет. – И почему плакала?»

Переворачиваюсь на другой бок, и телефон падает на пол, а экран мне подмигивает.

Мне вдруг кажется, что экран – это рот, полный оскаленных зубов.

Глава 19

Ночь вторника

Я крепко сплю, когда слышу этот звук.

Мой сотовый крякает на полу.

Хватаю его на ощупь и чувствую, как он жужжит в ладони.

Пожалуйста, только не Бет.

«Входящий звонок: Тренер», – вспыхивает надпись на экране. И моя любимая фотка: счастливая, ликующая Колетт восседает на капоте моей машины в тот вечер, когда наши разгромили «Кугуаров».

– Эдди, – шепчет она, – я поскользнулась. Увидела его, поскользнулась на чем-то и упала. Так и не поняла, что это было.

– Тренер? Что происходит? – со сна я еле разлепляю рот.

– Я осмотрела подошву, все думала, что же это такое. Что за темное пятно?

Кажется, я еще сплю.

– Тренер, – я переворачиваюсь на спину, продираю глаза и пытаюсь проснуться. – Вы где? Что происходит?

– Кое-что случилось, Эдди. Мне кажется. Но я плохо соображаю…

Какой странный у нее голос. Тонкий и… кажется, она пьяна.

– Тренер… Колетт. Колетт, где ты?

Молчание, а потом какой-то сдавленный звук.

– Тебе лучше приехать, Эдди. Приезжай.

Наверняка меня слышно, но если и так, им все равно. Даже когда с жужжанием открывается гаражная дверь, даже когда заводится машина. Иногда я и не пытаюсь вести себя потише. Бывает, что нарочно включаю все лампы, и яркий столп света бьет из моей комнаты или из двери гаража до самого моего возвращения на рассвете. Никто ни разу мне слова не сказал.

Но сегодня я выключаю свет.

Стараюсь не смотреть на телефон – тот судорожно выплевывает сообщения, которые, должно быть, пришли, пока я спала. Все они от вампирши Бет, которая, кажется, никогда не спит, а сегодня особенно настроена посплетничать и предаться мрачным фантазиям.

Но мне некогда читать их сейчас.

У самого въезда в Уик-Парк вижу «Башни» – громадный многоквартирный комплекс, единственный в Саттон-Гроув. Хотя здесь кажется, что мы уже не в Саттон-Гроув, а на узкой взлетной полосе, специально построенной для стальной коробки, которую будто бы сбросили с неба.

Прежде я была здесь всего раз – подвозила тренершу до школьной стоянки, где она оставила машину.

Это один из новых домов, стоящих высоко на горе Саттон-Ридж и опасно нависающий над краем. Дом по-прежнему полупустой: никто не хочет жить по соседству с ревущим шоссе.

«Как там здорово, Эдди, – рассказывала мне она. – Как в заброшенном замке. Можно кричать и голосить, и никто никогда…»

Подъезжая ко входу, вспоминаю, как в прошлый раз Уилл махал мне рукой, стоя за стеклянными дверями в лобби. Уилл с раскрасневшимися, как и у нее, лицом и шеей. С влажными волосами, блестящими, как тюленья шкура. И тренерша, бегущая к моей машине и надевающая на ходу левую туфлю.

Помню резкий запах, которым повеяло от нее, когда она открыла дверь – густой, как облако.

Ее лицо сияло, правая нога все еще дрожала.

Я глаз не могла от нее оторвать.

Но это было несколько недель назад, средь бела дня. Теперь все тут кажется незнакомым. Лишь описав три круга, я нахожу нужный корпус. Потом отыскиваю имя Уилла на большом табло с подсветкой у входа.

И все это время вспоминаю голос тренера по телефону.

– Он там, с тобой? – спросила я, и живот отчего-то скрутило. – Уилл там?

– Да, – ответила она. – Он здесь.

– С ним все в порядке?

– Не могу смотреть, – ответила она. – Пожалуйста, не заставляй меня смотреть.

Когда я звоню в домофон, она ничего не говорит и просто впускает меня.

Жужжание в ухе напоминает сирену учебной тревоги. У нас в начальной школе была сирена, которая заводилась вручную и безжалостно звенела в ушах во время учений на случай торнадо. Помню, мы сидели лицом к стене в подвале, ссутулившись и опустив головы. Мы с Бет сидели бок о бок, и мое колено в джинсах касалось ее коленки. Слышны были лишь наши вдохи и выдохи. Это было еще до того, как мы убедились, что нам ничто не может навредить. Уж точно не торнадо.

В лифте смотрю, как вспыхивают номера этажей, и внутри меня растет странное чувство. Оно похоже на волнение перед тренировкой. Я расправляю грудь, приподнимаюсь на носочках, каждый звук отдается эхом в голове (Руку выше! Не бояться! Считай до трех! Соберись! Пусть тело поет!) Мышцы напряжены до предела, я становлюсь тугой пружиной. Выпустите меня, освободите меня, позвольте показать вам мою страсть, мое исступление.

– Эдди, – произносит тренер, открывая дверь. Она удивлена – будто забыла, что вызвала меня, и я без предупреждения появилась на пороге ее дома в неурочный час.

В квартире темно – лишь напольная лампа в дальнем углу отбрасывает круг галогенового света. На столе у стены – накрытый аквариум с подсветкой, но без единой рыбы. Он похож на ведьмин котелок с бурлящим варевом: мне даже кажется, что мутная вода дымится.

Она выглядит какой-то усохшей; обычно стоит прямо, как лом проглотила, а сейчас сутулится. Ноги босые, а нейлоновая ветровка застегнута до подбородка. Влажные волосы убраны за уши.

– Тренер, – заговариваю я.

– Сними обувь, – велит она, поджав губы. Наверное, ей жалко паркет, хоть он и не выглядит таким уж шикарным. Я снимаю шлепанцы и оставляю их у двери.

Мы стоим в коридоре; ближняя дверь ведет в столовую, где стоит тяжелый стол из черного лакированного дерева. Дальше – гостиная, обставленная по периметру кожаными диванами. У подлокотников острые углы.

Поворачиваюсь к ней и вижу в ее руках теннисные туфли, с которых капает вода.

– Я вымыла их в раковине, – говорит она, отвечая на мой безмолвный вопрос, и вдруг протягивает туфли мне. – Подержи их, ладно? Мне надо подумать. Привести мысли в порядок.

Я киваю, но взгляд как магнитом притягивает к спинке большого дивана, расползающегося по комнате, как пятно.

Может, все дело в сумраке, в сиянии, исходящем от аквариума с бурлящей водой.

А может, мне не по себе от ее взгляда, который словно вибрирует, когда она смотрит на меня. От зрачков с булавочную головку.

– Что там? – спрашиваю я и всматриваюсь в гостиную, где стоит диван. – Тренер, там что-то есть?

Она смотрит на меня и проводит рукой по волосам, которые кажутся совсем темными.

А потом поворачивает голову в сторону дивана. И я делаю то же самое.

Крепко сжимая в руках ее туфли, я медленно прохожу в гостиную.

Слышу позади ее хриплое прерывистое дыхание. Она идет за мной.

Паркет скрипит, а диван вырастает предо мной, как великан, свернувшийся калачиком посреди комнаты.

Я двигаюсь медленно, запах хлорки от ее туфель бьет в нос и чуть не заставляет меня закашляться, и тут моя нога задевает что-то – какой-то маленький предмет, который отлетает в угол. Наверное, пуговица или катушка ниток.

Я подбираюсь ближе – три метра, полтора – и спинка дивана вдруг кажется шире и выше ворот на футбольном поле. Больше эмблемы «Орлов» с распростертыми крыльями.

Поднимаю правую ногу и зависаю над круглым ковром, лежащим посреди гостиной. Ступить на него – все равно что погрузиться в черные воды.

Бззз! Телефон в кармане подпрыгивает, как мексиканский боб-попрыгунчик. Бззз!

Тренерша наверняка слышала вибросигнал, но если и так, то не подала виду. Все ее внимание сосредоточено на диване, точнее, на том, что находится за ним.

Я отворачиваюсь, нащупываю кнопку «ВЫКЛ» и жму на нее с такой силой, что телефон чуть не выпрыгивает из кармана.

Глубокий вдох.

Глубокий вдох.

Всего несколько шагов отделяет меня от спинки длинного дивана, и, заглянув за его острый угол, за чешуйчатый кожаный подлокотник, я вижу что-то на полу.

– Я открыла дверь своим ключом. Он дал мне ключ, – говорит тренер, снова отвечая на вопрос, который я не задавала. – Сначала позвонила в дверь, но он не открыл. Потом вошла и увидела его. Он лежал там.

Сначала я вижу блестящую прядь темно-русых волос, словно вплетенную в ковровый ворс.

Потом делаю шаг и вижу остальное.

Теннисные туфли выскальзывают из моих рук; мокрый шнурок щекочет ногу, и они почти беззвучно падают на ковер.

Он там.

Он там.

Сержант. Уилл.

– Эдди, – шепчет она, и я понимаю, что она все еще стоит у двери. – Наверное, тебе не надо… Наверное, не надо… Эдди… все, как я думала?

Он лежит в одном полотенце, с голой грудью, руки вытянуты в стороны. Он похож на изображение святого с ламинированной карточки, какие девчонки-католички приносили с занятий по катехизису. Святой Себастьян. Голова запрокинута, истерзанное тело излучает свет.

– Эдди, – тренерша хнычет, как Кейтлин, только что проснувшаяся и испугавшаяся темноты.

Я же не могу отвести от него глаз. От Уилла на полу.

На картинах тела святых всегда истерзаны, покрыты ранами и порезами. Но лица при этом спокойны и красивы.

Однако это лицо не выражает ни праведного гнева, ни благоговейного восторга.

Мой взгляд упирается в то, что прежде было его ртом, а теперь больше похоже на красный цветок с расползающимися во все стороны тычинками и чернильной, как у макового бутона, сердцевиной.

Святые на картинах всегда смотрят вверх, их глаза с прекрасными длинными ресницами обращены к небу.

Глаза Уилла тоже смотрят вверх, хотя его красивое лицо исказилось до неузнаваемости.

Но смотрит он не на райские кущи, а на вращающийся потолочный светильник.

Ковер под его головой потемнел и намок.

Мой взгляд прикован к яркому пятну его лица.

Я смотрю на Уилла, но как будто вижу что-то еще. Старуху из автобуса, ту самую, с черными глазами, которая, как показалось Уиллу, заглянула ему прямо в душу. Раньше я не воспринимала эту историю как произошедшую в реальности – казалось, он рассказал мне свой сон, а я же не могу почувствовать то, что он чувствовал во сне. Мне очень хотелось понять, что же он имел в виду, а не получалось. И теперь я вдруг понимаю. Вижу эту старуху в берете набекрень, с блестящими глазами-угольками.

– Не плачь, – умоляет тренерша. – Эдди, не плачь.

– Я его не трогала, – говорит она. Я все еще не могу перевести дыхание, но ей некогда ждать. – А когда пришла, то поскользнулась на этом.

Она показывает на три небольших белых предмета, разбросанных по полу. Один из них я задела ногой – он в угол улетел. Мне еще показалось, что это пуговица или катушка ниток.

– Что это… – спрашиваю я, но потом вдруг понимаю.

Снова повернувшись к Уиллу, к его расцветшему кроваво-красным маком рту и нижней половине лица, разнесенной в клочья, я понимаю, что это не пуговицы.

Слышу стон, срывающийся с моих губ, и зажимаю рот пальцами, словно хочу убедиться, что мои зубы все еще на месте.

– Зачем ты меня позвала? – звучит знакомый голос, вроде бы мой. Я растерянно роняю слова. – Зачем заставила приехать?

Но она не отвечает. Кажется, она меня даже не слышит.

Бззз! Мой телефон. Бьется у сердца, как птица.

Бет. А мне казалось, я так сильно жала на кнопку, что должна была выключить телефон до конца времен. Видимо, так сильно жала, что снова включила его.

Он звонит и звонит, и кажется, что Бет тоже здесь, с нами, в комнате.

Я боюсь даже притронуться к нему: мне почему-то кажется, что если я его выключу, то Бет поймет, что я это сделала, как будто она все видит. Как будто стоит сейчас здесь, рядом, выпустив когти.

– Ты видишь? – спрашивает тренерша. Она стоит метрах в трех от меня и ближе не подходит.

– Я вижу его, – как можно спокойнее отвечаю я, а рука тем временем нащупывает телефон в кармане и нажимает кнопку ВЫКЛ, жмет ее долго, чтобы он прекратил звонить. Но он тут же вздрагивает снова – бззз! – Конечно же, я его вижу.

Мне не хочется снова смотреть, но я смотрю. На руки, развернутые ладонями вверх, на ноги, принимающие странный лиловый оттенок.

И тут я вижу пистолет, торчащий из-под левой ноги.

Я поворачиваюсь к Колетт. Та стоит у стола в гостиной и теребит мокрую прядь волос за ухом. Сейчас она выглядит даже моложе меня.

– Он сам это сделал? – спрашиваю я. Мне не хочется произносить вслух.

– Да, – отвечает она. – Я его нашла.

– А записка или еще что-нибудь?

– Нет.

– Ты не звонила в 911, – то ли вопрос, то ли утверждение.

– Нет, – отвечает она, и не успеваю я спросить, почему, добавляет: – Наверное, никто ничего не слышал. У него пока нет соседей.

Мы смотрим на стены слева и справа. Комната кажется невероятно тесной.

– Не знаю, когда это произошло, – продолжает она. – Я вообще ничего не знаю.

В голову лезут всякие мысли: про Уилла и бардак в его голове.

Вдруг меня накрывает чувством утраты.

Оно быстро отступает, и я даже не успеваю понять, почему вдруг это почувствовала, но вдруг мне становится жаль себя и стыдно от этого.

И в этот момент она словно пробуждается ото сна.

– Эдди, – спрашивает она и начинает говорить быстрее, – где твоя машина?

– Не знаю, – отвечаю я. Я чувствую ее нервозность; она пятится к двери. У нее такой вид, словно она только что продемонстрировала мне тройной той-тач, три быстрых прыжка с «ножницами», приземлилась и вскочила, чтобы напоследок сделать сальто назад. И все это время ее руки ни разу не коснулись земли. Ни разу.

Но я чувствую: что-то не так. Что-то не сходится.

– Погоди, Колетт, – говорю я, – где твоя машина?

– В мастерской. Забыла? – резко отвечает она, словно разговаривая со своей самой тупой ученицей.

– Как же ты сюда попала? – спрашиваю я и подхожу к ней ближе.

– Взяла такси, – отвечает она. – Тихонько вышла из дома, Мэтт уже спал. Он принял две таблетки. Мне нужно было увидеться с Уиллом. И я вызвала такси, – она делает длинные паузы между предложениями, словно читает текст на телесуфлере. – Но обратно я уже не могла его вызвать, понимаешь?

– Нет, Колетт, – отвечаю я, – не могла.

– И не могу же я теперь заявиться домой на такси, – она снова начинает тараторить.

Бззз!

Опять телефон.

Бзззз!

Только теперь она стоит совсем рядом и, кажется, пришла в себя. Она поднимает руку и хватает меня за пальцы, потянувшиеся было к карману.

– Что это? Кто звонит?

– Да никто, – отвечаю я. Она вцепилась в меня горячими пальцами, как во время прыжка, когда страхует меня и безо всяких усилий держит мой вес – мой и еще пяти девчонок.

И мне вдруг начинает казаться, что я вовсе не в квартире Уилла, а на тренировке, и я влипла.

– Эсэмэска, – отвечаю я. – Они все время приходят.

– Даже ночью? – она выдергивает мою руку из кармана, и телефон с треском падает на пол.

К счастью, из него вылетает аккумулятор.

– Подними, – велит она. – Черт, Эдди.

Я наклоняюсь.

– Только ничего не трогай, – шипит она, и я замечаю, что еще чуть-чуть и опустила бы руку на край блестящего лакированного столика.

Я поднимаюсь, смотрю вниз и вижу свое лицо, отражающееся в столешнице невнятным пятном, вижу пустые черные глаза.

В них ничего нет.

– Эдди, нам надо уходить, – твердит тренер, и ее голос ввинчивается мне в голову. – Увези меня отсюда.

Через несколько минут мы уже бежим по парковке. Моя сапфировая «акура» манит, как маяк.

Мы едем по улицам в беззвучной и беззвездной ночи. Весь мир тихо спит, трещит огонь в каминах, ставни закрыты наглухо и люди безопасно укрыты в своих домах. Их согревает мысль о том, что завтра наступит, и их снова закружит водоворот привычных дел.

Неужели где-то в этом мире есть счастье? Если не здесь, то где-нибудь еще?

Она сидит рядом в машине, пропитанной парами хлорки, и держит на коленях свои мокрые туфли. Теребит пальцами кончик их язычка; задумчивый, почти мечтательный взгляд направлен на дорогу.

Даже не представляю, о чем она сейчас думает.

Наконец мы поворачиваем на ее улицу, и она просит остановиться за два дома до своего.

– Подними окна, – велит она. Я поднимаю.

– Эдди, все будет в порядке. Просто забудь обо всем.

Я киваю. Подбородок дрожит от холода, от жуткого одиночества, охватившего меня в те пятнадцать или двадцать минут, что занял путь до ее дома. За все это время она не произнесла ни слова и так и сидела, погрузившись в мрачные раздумья.

– Поезжай домой и сделай вид, что ничего не было, – говорит она. – Ладно?

А потом выходит из машины, запах хлорки ударяет в нос.

Я сижу и сижу, не в силах даже повернуть ключ в замке зажигания.

Если бы я хоть что-нибудь соображала, если бы в тот момент хоть что-то в этом мире имело смысл, я бы поехала в полицейский участок или набрала 911. Если бы я была другим человеком.

Но я лишь смотрю на экран своего сотового. Мне нужно ответить Бет.

«Я спала, между прочим, – пишу я. – Иногда люди спят».

Сижу и жду, что она ответит через минуту. Но телефон молчит.

Бет не отвечает.

И вроде бы мне должно стать лучше – наконец-то она провалилась в тяжелый мучительный сон и перестала меня терроризировать. Но лучше не становится.

Вместо этого меня охватывает тошнотворное чувство, которое, я знаю, останется до утра и сольется с другим, еще более сильным предчувствием надвигающегося кошмара и угрозы, от которых мне, наверное, никогда не суждено избавиться.

Я опускаю все окна и делаю глубокий вдох.

Потом завожу машину и медленно проезжаю мимо дома Френчей – посмотреть, горит ли в окнах свет.

И тут вижу, как что-то быстро, как стрела, движется по дорожке прямо к моей машине.

Не успеваю я опомниться, как ладони Колетт ударяются о ветровое стекло, мое сердце подскакивает и начинает жутко колотиться.

– Я уже уезжала, – почти кричу я, глуша двигатель. Она заглядывает в окно с пассажирской стороны. – Никто не видел…

– Ты мой друг, – выпаливает она, и в ее голосе я слышу боль. – Единственный друг, который у меня был.

И не успеваю я отреагировать, как она бросается к дому и беззвучно исчезает за дверью.

Я долго сижу, опустив руки на колени. Лицо горит.

Не хочется ни заводить машину, ни шевелиться – ничего.

Никогда в жизни я ничего ни для кого не делала. Настолько важного – никогда.

И никогда не была ни для кого ни кем.

Настолько важным – никогда.

Можно сказать, я раньше вообще не была.

А теперь я есть.

Наконец, лежа в своей постели на скомканных простынях, просматриваю все сообщения от Бет.

2.03, 2.07 и 2.10.

«Тренерша в «Стэтлерс», хлещет виски с элем и уже час говорит по телефону. Зачем ты так со мной поступаешь, зачем – вот что говорит».

«Бармен рассказал, что она в молодости туда часто приходила и бухала с какими-то упырями на мотоциклах. А однажды сломала обе кисти – упала на парковке».

«Шлюха дешевая. Ей бы радоваться, что Мэтт до нее снизошел и вытащил ее из этого дерьма, потому что…»

И, наконец, в 2.18:

«Ты где, черт возьми? Ответь или я приеду. Ты же знаешь, что приеду. Хватит со мной играть…»

И дальше в том же духе до 2.27, когда она прислала последнее сообщение:

«Я на Пайнтоп-Стрит, стою напротив твоего гаража, дверь открыта, но где твоя машина? Хм-м-м…»

Наверняка она лжет – убеждаю я себя. Но в то же время понимаю, что не лжет. Я точно знаю, что она стояла перед моим домом в 2.27, склонившись к рулю материнской «Миаты». Знаю же.

Интересно, сколько она прождала и что подумала?

И как мне перед ней объясниться, а главное, поверит ли она?

Страх сжимает меня в тиски, и я забываю обо всем, кроме ее прищуренных глаз, которые видят меня насквозь.

Они и сейчас смотрят на меня.

Той ночью, когда сон, наконец, одолевает, и я проваливаюсь в чернильную тьму, мне снится Бет. Будто нам обеим лет по семь, и она раскручивает за прутья старую карусель, которая раньше стояла в Букингем-Парке. Мы кружимся быстрее и быстрее, лежа на шероховатых скамейках и соприкасаясь макушками.

– Ты сама так хотела, – говорит она, еле дыша. – Сама просила быстрей.

Глава 20

Вторник: шесть дней до финального матча

Еще рано, до начала уроков час, но я давно уже на ногах. Лучше совсем не спать, чем ворочаться в кошмарах, где я стою по щиколотку в крови на промокшем насквозь ковре или смотрю на аквариум с пузырящейся красно-фиолетовой жижей.

«Вчера ты видела труп, – вот какие слова крутятся у меня в голове. – Своими глазами видела самоубийцу».

«Ты видела Уилла, и он был мертв».

Сижу на корточках у шкафчика, склонившись над учебником истории, переворачивая страницы и сжимая в зубах толстый зеленый маркер.

В стеклянных дверях возникает Бет.

Я жду немедленной атаки, готовлюсь увидеть оскал на ее загорелом лице, услышать «где ты была и почему не отвечала».

Но вместо этого она протягивает руку и помогает мне встать. Она взбудоражена и как будто знает какой-то секрет. Мы под руку идем в столовую.

Берем маффин с шоколадной крошкой и кладем его во вращающийся тостер. Стоя рядом и чувствуя жар, исходящий от решетки, я представляю, что горю в аду за прегрешения, суть которых пока не ясна.

Но потом маффин выскакивает мне прямо в руки, и мы вместе принимаемся за него – откусываем большие липкие куски, но не глотаем. Рядом никого нет, никто нам не мешает. Бет приносит два больших стакана с теплой водой, и мы выплевываем разжеванный маффин в салфетки.

После этого я чувствую себя намного лучше.

Но ровно до тех пор, пока Бет не рассказывает, что ей приснилось.

– Это был не просто сон, – произносит она, облизывая пальцы с блестящими ноготками цвета фуксии. – А как раньше. Как тот сон про Сэнди.

Сколько ее помню, Бет всегда снились сны со зловещими предзнаменованиями. Например, накануне смерти ее тетки Лу. Та упала с лестничной площадки в собственном доме и сломала шею. Перед этим Бет снилось, что тетка спустилась к завтраку и заявила, что научилась делать новый фокус. Затем взялась рукой за подбородок и повернула голову на 360 градусов.

А однажды, когда нам было по десять, Бет пришла в школу и сказала, что ей приснилась Сэнди Хейлз из футбольного лагеря. Что она нашла ее за подсобкой: та лежала на земле, а ее лицо закрывала простыня. На той же неделе в субботу тренер по футболу сообщил, что у Сэнди заболевание крови и она уже не вернется в лагерь. Никогда.

– И что на этот раз? – спрашиваю я и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

– Мы делали прыжки с той-тачем на скале, как тогда, помнишь? – рассказывает она. – А потом услышали шум – как будто что-то падает вниз и летит долго-долго. Я подошла к обрыву и посмотрела вниз, но там ничего не было. Но я все же почувствовала, что там что-то есть: оно вибрировало, как воздух в горле, когда громко кричишь.

«Да, – подумала я, – как когда мы все вместе кричим на матче, наши глотки вибрируют и слышен топот ног. Трибуны дрожат; дрожит все кругом. Я и сейчас это чувствую».

– А потом я повернулась и взглянула на тебя. Там было очень темно, а ты стояла бледная, и глаза у тебя были черные-черные, как кусочки каменного угля, которые нам показывали на географии.

Она наклоняется ниже, ссутулив плечи, как хищная черная птица, высматривающая добычу.

И мне вдруг кажется, что я сплю и по-прежнему вижу кошмар, в котором ковер с кровавыми следами пружинит под ногами, со дна аквариума поднимаются пузыри, а аквариумный насос раздувается и сжимается в ритме сердечных клапанов.

– Но нижней половины лица у тебя не было, Эдди, – шепчет она и накрывает рукой подбородок и губы. – А вместо рта – просто белое пятно.

Я перестаю дышать.

– И тут я поскользнулась, – продолжает она. – А ты схватила меня за руку и попыталась удержать, но мне было больно, и что-то врезалось в руку – что-то в твоей ладони. А когда ты протянула мне другую руку, я увидела, что на ладони у тебя рот, прямо в центре. Ты говорила им и пыталась сказать мне что-то очень важное.

Я смотрю на свою ладонь.

– И что я говорила? – спрашиваю я, глядя на свою белую руку.

– Не знаю, – Бет вздыхает, выпрямляется и качает головой. – А потом ты…

– Что?

– Выпустила меня. Как тогда, когда еще не научилась страховать.

Хватайся за тело, а не за ноги.

– Ты держала меня за запястье, а потом раз – и выпустила. Как всегда.

В голове моей пожар, живот скрутило. Подношу ко рту салфетку. Не помню, когда я в последний раз ела, и понимаю, что, кажется, этот маффин был ошибкой. Пусть я его и не проглотила.

– И что особенного в этом сне? – спрашиваю я. – Ничего же не случилось.

– Случилось, – возражает она и достает из кармана джинсов блеск для губ. – Сама знаешь, как это работает. Скоро нам все откроется.

Хочу закатить глаза, но в этот момент живот скручивает спазм и приходится схватить салфетку. Мне ужасно стыдно, что меня выворачивает при всех, но наружу выходит один лишь шоколадный осадок, мутная жижа, стекающая по руке.

– Родная, – утешает меня Бет, – мы тебя приведем в порядок. А то совсем размякла. Теперь, когда я снова стала капитаном, я тобой займусь. Ты у нас придешь в форму.

– Да, – отвечаю я, глядя, как Бет с ловкостью фокусника орудует блеском. – Почему в твоих снах я всегда делаю что-то плохое? – спрашиваю я.

Она протягивает мне блеск.

– Потому что у тебя совесть нечиста.

После урока истории мы с Бет встречаемся снова. Она ждет меня у двери.

– Любовь прошла, завяли помидоры, – заявляет Бет. – Так и знала. Знала, что что-то случится. Тренерша и Уилл. У них все кончено.

– Что?

– Он сегодня не пришел, – сообщает она. – За рекрутерским столом только этот рыжий, рядовой первого класса.

«Надо же, как скоро, – думаю я. – Как скоро».

– Это ничего не значит, – говорю я и отворачиваюсь, чтобы уйти. Но она хватает меня за ремень. Отчасти я рада, что ее утренние пророческие настроения прошли и она снова стала прежней ехидной Бет, но, с другой стороны, мне не нравится, как она возбуждена, как радуется.

– Я тут поразведала, – шепотом произносит она и наклоняется ко мне так близко, что я вижу впадинку у нее на языке в том месте, где раньше была штанга – еще до того, как она решила, что пирсинг только для восьмиклашек. – Рыжий солдатик говорит, что сержант куда-то запропастился. И не отвечает на звонки.

Я молчу и набираю код на шкафчике.

– Прикинь, рыжий сказал, что, бывает, сержант просто пропадает куда-то. Они уже привыкли и никуда не сообщают. «Такой уж он человек», – так солдатик и сказал. Потому что, говорит, у сержанта жизнь тяжелая. Что-то связанное с его женой и стеклянной витриной, – заключает Бет и я вижу, что ей хочется закатить глаза, но она этого не делает.

– Но с чего ты решила, что у них с тренером все кончено? – спрашиваю я и притворяюсь, что ищу что-то в шкафчике.

– Говорю ж тебе, у папочки новая пассия, – она тихонько насвистывает. – Как думаешь, кто? Может, миссис Фаулер из студии керамики? Та вечно сидит с раздвинутыми ногами за гончарным кругом, чтобы мальчикам было на что посмотреть.

– Сомнительно, – отвечаю я.

– Ну, если бы это была Рири, фото процесса давно бы на «Фейсбуке» висели. Но мне кажется, молодняк – это не по его части. И мы точно знаем, что это не ты.

– Да кому какая разница, – в голове у меня вата.

Она умолкает на секунду, внимательно смотрит на меня и расплывается в улыбке.

– Эдди-Фэдди, а сама-то ты где была прошлой ночью?

– Что? – шепотом отвечаю я.

– Небось утешала отвергнутую тренершу?

– Нет, – отвечаю я и с треском захлопываю дверцу шкафчика. – У меня есть дела и поважнее, – добавляю я и пытаюсь улыбнуться такой же коварной улыбкой, как у нее, а может, даже еще коварнее.

Весь день до самой тренировки тренера нигде не видно.

Отправляю ей четыре сообщения, но она не отвечает.

В течение шести часов я теряюсь в догадках, что с ней, как она. Чувствует ли она ту же тупую боль, что и я?

Наконец, я вижу издали блестящий русый хвостик, ее позу, изящную как асана, но боюсь смотреть ей в лицо. Боюсь, что когда наши взгляды встретятся, все нахлынет с новой силой и я вновь почувствую запах, услышу бульканье воды в аквариуме.

Каково это – быть ею?

Но когда она оборачивается… должна ли я была знать, что так и будет?

Ее глаза скользят по мне не останавливаясь, будто нет у нас никакой общей тайны, тем более такой.

О, эта ледяная невозмутимость. Она ошеломляет. Наглоталась успокоительных, не иначе. И я начинаю выискивать малейшую заторможенность в ее речи, в движениях. Но не уверена, что нахожу.

Она, как обычно, стоит со своей папкой, красной гелевой ручкой – щелк-щелк-щелк – и отмечает галочками упражнения, одно за другим: рондат[37], сальто, переворот с опорой на руки, фляк назад.

Два часа кувырков. Лучший способ отвлечься.

Мы делаем сальто за сальто, переворот за переворотом, переходы, поддержки. Наши тела складываются пополам. Я страхую Рири и смотрю на девчонок, выстроившихся за ней следом. На душе у меня спокойно, в груди тепло. Все-таки есть в жизни порядок.

Взять мое тело: оно умеет сгибаться и распрямляться, взлетать и приземляться, я становлюсь неуязвимой; в глазах уже нет страха, он не может мне навредить. Мое тело непобедимо и принадлежит только мне.

Страхуя Рири в последней серии упражнений, я вижу Бет в спортивных шортах, лениво околачивающуюся у раздевалки.

Это зрелище выбивает меня из колеи, но я встряхиваю головой и сосредотачиваюсь на ярко-розовых ромашках, что мелькают перед глазами всякий раз, когда у Рири задирается юбка.

Почему всегда кажется, что у других девчонок трусы прикольнее, чем у тебя?

– Так, теперь «скорпионы»[38], – объявляет тренерша.

Мы тихо стонем. Рири жалуется, что сегодня «совсем деревянная», но на самом деле она не может сделать «скорпиона» – по крайней мере, приличного – потому что для этого нужно быть маленькой и компактной. Почти как я. Когда-то я умела. И сейчас могу. Мышечная память.

Делать «скорпиона» меня научила Бет. Помню, она взяла мою левую ногу, медленно отвела назад и стала поднимать все выше и выше, пока стопа наконец не коснулась поднятой руки. Пока все тело не вытянулось в одну длинную прямую линию.

Она всех нас научила его делать, пока была настоящим капитаном. Мы привязывали к щиколотке собачий поводок и подтягивали за него ногу. На матче с «Кентаврами», когда я впервые подтянула стопу почти к затылку и выпрямилась, меня пронзила такая ошеломляющая боль, что звезды перед глазами завертелись.

После матча Бет купила мне розовый камуфляжный поводок, на котором блестками было вышито мое имя.

И вот я делаю «скорпиона», чувствую, как напрягается и расслабляется мое тело – живое и безупречное.

Закрыв глаза, я почти вижу звезды.

А открыв, замечаю, что тренер улыбается мне по-настоящему, искренне, а Бет стоит у входа в раздевалку, смотрит на меня и кивает. И я обо всем забываю. Просто забываю и все.

– Все будет хорошо, Эдди, – говорит она. – Никто ничего не узнает.

Тренировка закончилась, почти стемнело, мы с тренером едем домой и пытаемся разобраться в том, во что влипли.

– Мне сообщил Джимми, рядовой Тиббс. Хотел, чтобы я узнала от него.

Сегодня после обеда он ездил к нему и попросил управляющего открыть дверь.

Я молчу и чувствую, что она смотрит на меня и ждет. Потом говорю:

– А что именно он тебе сказал?

Она отворачивается и смотрит на дорогу.

– Сказал, что с сержантом случилось несчастье. Потом отошел куда-то и долго не возвращался. Я ждала. Почти забыла, что и так знаю, – она помолчала. – И хорошо, наверное. Когда он наконец мне сказал, голос у меня, кажется, и впрямь звучал удивленно.

Я киваю – просто не знаю, как еще реагировать.

– Джимми написал в интернете. «Раненый воин: самоубийство в наших рядах». Похоже, сержант «покончил счеты с жизнью». Так и написал. Ни разу не слышала, чтобы так выражались.

Покончил счеты с жизнью.

Я тут же вспоминаю, как все мы, девчонки, пробовали себя резать. Я так и не смогла заставить себя рассечь кожу. А Бет вырезала на животе большое сердце и на матч с «Пантерами» надела лифчик от бикини, чтобы было видно. Правда, потом она решила, что такое «хобби» подходит только полным отморозкам, и вслед за нею мы все постановили, что это уже не круто.

Колетт останавливается на светофоре и тянется за сигаретой.

– Жизнь его не щадила, – говорит она и катает незажженную сигарету вверх и вниз по перекладине руля. Потом слегка склоняет голову и прищуривается, точно разгадывает загадку. – Думаю, он так и не оправился после смерти жены.

Наверное, она права.

– И с родителями ему не повезло, – продолжает она. – Ему было нелегко пробиться в люди. Как и мне.

Я не знала об этом, как и о том, что ей было нелегко. Я, если честно, даже не знаю, что это значит – «пробиться в люди». Мне вдруг начинает казаться, что я никогда толком не знала покойного сержанта и ту, что сидит сейчас рядом.

– Она ему помогала, – говорит она, – а потом умерла.

Она не плачет и даже не похоже, что ей грустно. Но мне почему-то кажется, что она чего-то ждет от меня.

– Но у него была ты, – говорю я. – Может, ты напомнила ему о ней? О том, какая она была хорошая. Он увидел это в тебе.

Ее лицо мрачнеет, словно ей известно что-то нехорошее.

– Нет, во мне он увидел не это, – тихо отвечает она.

Я молчу. Это похоже на случайное признание.

– Думаю, я догадывалась, что так все и будет, – она говорит быстрее, смотрит прямо перед собой, и то и дело жмет на тормоз, двигаясь вперед короткими рывками. – Нет, не прямо так, конечно, но как-то в этом роде.

Она кивает, будто соглашается сама с собой. Кивает и кивает. Словно хочет сказать: «Вот так все и должно было кончиться, да? И мы ничем не могли помочь».

Она смотрит на дорогу – мы обе смотрим – и я думаю о том, какой она всегда была деловитой, педантичной, какими отточенными и идеальными были ее движения – неудивительно, что она смогла все так быстро переиначить в своем уме.

Не приходится удивляться, что меньше чем через сутки после того, как она обнаружила тело Уилла, ей удалось убедить себя, что на самом деле это должно было случиться и не было способа это предотвратить, и что поэтому все должны только радоваться, что на их долю выпала хоть капелька счастья.

Дома никого нет – их никогда не бывает. Достаю с дальней полки свою секретную бутылку рома, делаю несколько больших глотков и падаю на кровать.

Но голос тренерши гудит в голове – тихий и почти безразличный: «Жизнь его не щадила, Эдди. И мы ничем не смогли бы помочь».

Заставляю себя сесть за компьютер. Перед глазами все расплывается, но я прилагаю усилия и вглядываюсь в экран.

Ищу в новостях сообщения о смерти сержанта, но ничего не вижу.

Я даже нахожу сайт с записью разговоров с полицейских частот, но не могу разобраться, как им пользоваться и, к тому же, постоянно отвлекаюсь – «Сорок второй, уезжаем с футбольного матча? … Не знал, что вы там… Вы же сами нам сказали ехать, 841 Уиллард… У нее позвоночник сломан. Она так сказала». Глаза скользят по строчкам, их щиплют слезы.

Бет звонит почти в полночь. Накрываюсь одеялом с головой и подношу телефон к уху.

– Ты сидишь, подруга? – спрашивает она. – Если нет, сядь и обопрись покрепче.

– Оперлась покрепче, – отвечаю я и вжимаю затылок в стену.

– Красавчик-сержант покончил с собой.

У меня обрывается дыхание. Я молчу.

– Подробностей не знаю, но уже работаю над этим. Выслала гонцов на разведку. Ты раньше так мне помогала, Эдди. А теперь вот приходится самой справляться. Но факт остается фактом – он мертв. Говорят, вышиб себе мозги.

– Поверить не могу, – отвечаю я, и это самые правдивые слова, что за последние сутки срывались с моих губ.

– Что ж, Эдди, правда жестока, особенно для тебя. Но тут уж ничего не попишешь. Информация от рядового первого класса. Паренек считает себя моим рыцарем в сияющих доспехах. Из-за того, что случилось той ночью, видимо.

Лишь через минуту я вспоминаю, что вообще случилось между Бет и капралом Прайном, хотя это было всего десять дней назад и тогда казалось, что мир перевернулся. Сейчас же это кажется далеким прошлым.

– Говорила же тебе, что-то должно произойти, – заявляет Бет.

– Нет, – отвечаю я, – говорила, что ты что-то задумала.

– Что ж, теперь ничего и делать не надо.

– Почему он это сделал?

– А почему бы и нет? – голос у нее возбужденный, ей хочется посплетничать, как будто наконец случилось что-то, чего мы давно ждали. – Быть может, Эдди-Фэдди, сержант, наконец, осознал всю бессмысленность этих отношений и решил, что не поддастся, не позволит ей утащить себя на дно. Да будь она проклята – подумал он и решил вырваться.

Она умолкает, и я слышу ее учащенное дыхание и то, как она цокает языком.

И мне вдруг начинает казаться, что сейчас она скажет что-то, что испугает меня или даже обидит. Что-то, чего мне не хочется слышать. О том, как мы с ней связаны, о том, как крепко она держит меня своей стальной хваткой. О прошлом лете, когда я сказала, что устала быть ее «шестеркой» и ее подругой, когда, как нам казалось, мы уже никогда больше не будем друзьями.

– Бет, – я хватаюсь за голову, – я не могу больше с тобой говорить.

– Эдди, – торжественно и проникновенно произносит она, – ты должна.

И тут что-то такое проскальзывает между нами, какой-то намек на то, что ей на самом деле от меня нужно. Но я моргаю и упускаю его.

Глава 21

Среда: пять дней до финального матча

«Встретимся в семь в кофейне».

В пять утра сообщение от тренера врывается в мой сон.

Такое чувство, что у меня похмелье уже два дня кряду. Раннее утро окутывает меня росой и туманом. Я прохожу пешком пять кварталов – не хочется заводить машину в 6.55. Иногда по утрам я вижу отца, мелькающего в коридоре; взмах полы халата, удивленный взгляд, будто я его случайный постоялец.

Тренер стоит, облокачиваясь на столик с молоком и сахаром, но при моем появлении, встрепенувшись, выпрямляется и фокусирует взгляд.

Она подходит к стойке и берет мне японский зеленый чай, а когда я тянусь за розовым пакетиком сахарозаменителя, шлепает меня по руке. Знакомый жест. Я готова улыбнуться, но, кажется, не могу.

Мы берем напитки, идем в ее машину и сидим там, опустив все окна.

Она рассказывает, что вчера ей звонили из полиции, сказали, что хотят задать несколько вопросов; обычная процедура, но, поскольку, как им кажется, ей хотелось бы сохранить анонимность, ей предложили явиться в участок.

Сначала ее слова просто шлепаются об меня и отскакивают. Я слушаю, киваю и грызу соломинку, до боли ковыряю ею небо.

– Хорошо, что Мэтта нет в городе, – говорит она. – Я тебе говорила?

Я качаю головой.

– Вчера улетел в Атланту по работе, – сообщает она и, поднимая голову, смотрит в зеркало заднего вида.

Я вообще забыла про Мэтта Френча. Про то, что она продолжала жить с ним бок о бок все это время и скрывать такую огромную тайну. Но, может, для нее это было не слишком сложно. Может, ей было вообще не сложно.

– …попросила Барбару остаться с Кейтлин и поехала в участок. Все оказалось совсем не так, как я думала. Детектив сообщил, что… рассказал все, что мы и так знаем. А потом добавил, что они проводят стандартное расследование, что они просмотрели его историю вызовов и нашли мой номер.

Она умолкает, и грудь ее вздымается. И я понимаю, что сейчас она говорит еще быстрее, чем вчера, а в голосе сквозит какая-то настороженность, которой вчера не было.

– Он спросил, была ли, по-моему, у Уилла депрессия. Знала ли я о том, что он хранил дома оружие. И как мы познакомились.

– Ты рассказала? – спрашиваю я и утыкаюсь подбородком в пластиковую крышку стаканчика. – Что ты им рассказала?

– Была честна, насколько это возможно, – ответила она. – Это же полиция. А мне скрывать нечего.

Я поднимаю голову и смотрю ей в глаза. Неужели мне послышалось?

– То есть мне, конечно, есть что скрывать… Точнее, есть вещи, которыми я предпочла бы не делиться… – она качает головой, как будто только что вспомнила что-то. – Я сказала детективу, что мы были друзьями. И что, скорее всего, у Уилла был пистолет. А больше я ничего и не знала.

– Если он видел историю звонков, то наверняка догадался, что вы были не просто друзьями, – я пытаюсь поймать ее взгляд, но он постоянно ускользает.

– По телефону мы с ним особо и не разговаривали, – коротко отвечает она. – Да и какое это имеет отношение к тому, что случилось.

Я не знаю, что на это ответить.

А потом откуда-то из самой глубины моей души прорывается голосок, тонкий и испуганный.

– А мне будут звонить из полиции? Или кому-нибудь из нас?

Мне вдруг кажется, что это вполне реальная перспектива, и думаю: вот так и начинается конец света.

– Послушай, Эдди, – она поворачивается ко мне. – Я понимаю, что для тебя все это слишком. И что тебе очень страшно. Но полицейские всего лишь делают свою работу, и когда подтвердится, что это… что это… я им буду уже не нужна. Все будет в порядке. Мэтт вернется домой, все будет, как было. Точнее, как было до Уилла. Поверь, моя никчемная жизнь их совершенно не интересует.

Лишь много часов спустя, когда я стою у шкафчика в школе, меня накрывает: но я же спрашивала про себя. Мне-то будут звонить из полиции?

А как же я, тренер?

Когда мы входим в школу, Колетт берет меня под руку. Раньше она так никогда не делала, такие жесты не в ее духе. Я чувствую, как она напряжена, и мне хочется прижать ее к себе сильнее, но я этого не делаю. Теперь у нас есть общий секрет. Наконец-то. Но я не думала, что он будет таким.

На химии я засыпаю, роняя голову на высокий лабораторный стол. Мой сон похож на раскадровку телефильма: группа поддержки в полном облачении выстроилась у входа в полицейский участок. Ведь если по телевизору показывают чирлидеров, те непременно одеты в форму и ходят в ней, не снимая, и у них всегда улыбки на лицах.

Тут я вздрагиваю, просыпаюсь и вижу Дэвида Хеманса, орудующего горелкой Бунзена в паре сантиметров от моих волос. И тут меня охватывает чувство, будто я была в секунде от разгадки, от того, чтобы, наконец, понять.

Но оно улетучивается вместе со сном.

– Хуже тебя партнера по лабам у меня никогда не было, – шипит Дэвид, с отвращением глядя на мою куртку с эмблемой «Орлов». – Как же я вас всех ненавижу.

На второй перемене за две минуты до звонка откуда ни возьмись появляется Бет и садится рядом со мной.

– Мисс Кэссиди, – замечает мистер Фек, подбочениваясь. – Кажется, ваш урок четвертый? Вы обычно и в свое время не радуете нас своим присутствием.

Надев маску гламурной чирлидерши а-ля Рири, Бет капризно морщит носик, протягивает к нему свой маленький дрожащий пальчик, умоляя: «Одну секундочку, мистер Фек»!

Фек чуть ли не раскланивается перед ней в знак согласия.

Какие же они слабаки. Все они.

Я подвигаю стол, и Бет жарко шепчет мне в ухо:

– Она тебе говорила? Колись, солдат, колись!

– Кто говорил мне что? – даже мне уже надоели наши перепалки.

– Хорош, Хэнлон, – цедит она и хватает меня за кисть так крепко, что наши загорелые руки белеют.

– Да, – коротко отвечаю я. – Она поверить не может. Это ужасно.

– Самоубийство – не выход, – походя, без всяких эмоций, замечает Бет.

Но потом вдруг одергивает себя. Лицо ее меняется, становится рассеянным.

На миг.

Когда я вижу это, мой подбородок непроизвольно начинает дрожать, и глаза, кажется, наполняются теплой влагой.

Где-то там, под этой маской, у Бет бьется настоящее сердце.

– Но Эдди, – она смотрит исподлобья: «давай же, выкладывай, подруга», – это все, что она сказала? Как она узнала? Кто ей сообщил?

– Не знаю, – отвечаю я.

– Мисс Кэссиди, – нараспев произносит мистер Фек. Он рад снова заговорить с ней.

– Да, милорд, – отвечает Бет и делает реверанс. Серьезно.

Обернувшись в дверях, она тычет в мою сторону пальцем.

А с тобой мы еще поговорим.

Позже.

Мой палец завис над кнопками, пустой экран словно насмехается надо мной.

«Ты никому не расскажешь про Уилла и Колетт…» – начинаю я.

Но потом стираю написанное.

Вспоминаю, сколько, должно быть, сообщений обо всем, что случилось, сохранилось в памяти телефона Бет.

Одно за другим я стираю все сообщения, письма, всю историю на своем телефоне. Я слышу, как пульс стучит в ушах. Я знаю – это бессмысленно.

Нельзя стереть все. Нельзя стереть даже половину. Большая часть моей жизни принадлежит этим крошечным серым экранам, и все шутихи, беспечно выпущенные когда-то из моего телефона, теперь прилетают обратно и падают мне на колени, как мультяшные бомбы с зажженными фитилями.

Я знаю лишь одно: когда все случится, нам придется дать Бет то, что она хочет.

Но чего она хочет?

Тренерша держится как ни в чем ни бывало, и я ею восхищаюсь.

На тренировке она гоняет нас, а Бет сидит на трибунах, на самом верху.

Затаившись под потолком и сложив свои черные крылья, она смотрит в экран, освещающий ее лицо.

Тренерша ведет счет; она сосредоточена и настойчива. С нас уже семь потов сошло.

– Мне некогда с вами возиться, – кричит она. – Сегодня нужно дочь забрать. Не задерживайте меня, куколки.

Сначала мне больно, и я никак не могу пробиться сквозь эту боль. И когда Минди ловит меня после серии кувырков и роняет на мат, я, к своему стыду, чувствую, как слезы жгут глаза. Впервые в жизни я плачу на тренировке.

– Боже, Хэнлон, – удивленно вопрошает Минди. – Ты же лейтенант Хэнлон!

Но мне некогда размышлять о том, должно ли мне быть стыдно или нет, и когда я в следующий раз врезаюсь кроссовком в ее тощее плечо, это не со зла.

Вскоре, забывшись в прыжках, кувырках и сальто, я начинаю чувствовать себя лучше, а мое тело вытворяет потрясающие вещи. Оно крепкое, твердое, как камень, и все у меня получается.

Но я слышу, как Бет начинает громко говорить по телефону. Тренер то и дело посматривает в ее сторону, и все вдруг возвращается на круги своя.

– Капитан, – зовет ее Колетт, и внутри у меня все сжимается. – Сделаешь круг вместе со всеми?

Бет поднимает голову; во рту у нее прядь волос.

Мы смотрим на нее.

Она даже не опускает телефон.

Мне кажется, что стой я поближе, то увидела бы, как она скалит зубы.

– Да я бы с радостью, мэм, – кричит она своим самым жалобным девчачьим голоском, – но у меня только один тампон остался, а я с ним весь день проходила. Боюсь, если выйду сейчас кувыркаться, он просто вылетит.

Мы смотрим на тренершу. Никто ничего не говорит.

Колетт, Колетт, зачем ты вообще к ней пристала?

– Ну, значит, зальешь нам кровью пол, только и всего, – Колетт ставит ногу на нижнюю скамью.

Ах, тренер… Ах, эти двое: сцепились рогами, набычились, чуть ли не роют землю копытами.

– Да ничего, тренер, – бросает Бет. – И я бы спустилась к вам, но… не кажется ли вам, что в последнее время крови и так многовато? Может, нам стоит подумать о том, что мы потеряли?

Лицо Колетт остается каменным, но я вижу, как глубоко-глубоко внутри у нее что-то обрывается.

«Взгляни на нее, Колетт, – хочется крикнуть мне. – Взгляни на нее. Смотри, какой бесстрашной она стала. Как давно ждала своего шанса. И дождалась».

Мне нужно заставить ее понять.

И нужно следить за Бет. Неотрывно.

Мы гоним по Керлинг-Уэй. Бет выжимает газ. Мы едем на гору Саттон-Ридж, где Джимми Тиббс – тот самый рыжий рядовой первого класса – согласился встретиться с ней.

То ли он стал ее осведомителем, то ли работает связным при ком-то еще, но Бет и Джимми вдруг начали вести себя, как агенты спецслубжы, вроде тех, что незаметно обмениваются портфелями и оставляют друг другу тайные послания на телеграфных столбах.

Палая листва на скале зловещее шуршит, и это пугает больше обычного, особенно сейчас, когда воздух холоден и кристально прозрачен. А может, мне не по себе от того, что Бет затаилась и неизвестно, что за этим последует. Я словно застряла в том мгновении, что отделяет открытую дверь от закрытой. Группировку от прыжка.

Мы договорились встретиться с Джимми на поляне у восточной скалы. Мы тихо идем по траве, за ноги то и дело цепляются ветки и корешки. Ну почему все в мире не может быть гладким и плоским, как резиновый мат, твердым и надежным, как беспощадный деревянный пол спортивного зала?

Мы слышим его раньше, чем видим: где-то поблизости чья-то луженая глотка издает резкий громкий свист. Этот звук пугает даже Бет, а ведь у нее, в отличие от меня, перед глазами не маячат кровавые кошмары.

Но вот подходим ближе и теперь нам кажется, что это насвистывает маленький мальчик. Который пытается отогнать демонов и призраков от своей кроватки.

В конце концов, я узнаю в этом дрожащем посвисте мелодию «Feliz Navidad»[39].

Он машет нам с поляны, бежит навстречу армейской трусцой и протягивает руку. Мы спускаемся по извилистой тропинке на краю утеса; наши подошвы скользят.

Бет протягивает ему свою золотистую ручку, бросает на него чарующий взгляд – полная иллюзия хрупкой женственности.

Я вижу все ее уловки.

Бет знает свое дело.

– Слушайте, девчонки, я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

Его веснушчатое лицо выглядит так, будто его терли проволочной мочалкой тщательнее обычного. Он говорит и расхаживает взад-вперед, почесывая шею, пока та не становится ярко-красной.

– Он был нашим сержантом, – объясняет он, – и он до сих пор мой сержант. Я обещал, что не подведу его.

– Конечно, обещал, – отвечаю я. – Никому из нас не нужны неприятности.

– Тут вот в чем дело: вмешалось наше командование. Армия проводит собственное расследование. И мы должны оказать им полное содействие.

Он смотрит на нас, и я понимаю, что он знает, что нам известно про роман их сержанта с нашей тренершей. Не иначе как Бет ему рассказала.

– Мы понимаем, – произносит Бет, хлопая ресницами и изображая искреннее сочувствие. – Это твой долг. У тебя просто нет другого выбора.

– Мы просто хотим сделать так, как было бы лучше для нашего сержанта, – благородно отвечает он. – И защитить вашего… сержанта.

Бет медленно кивает, как бы намекая, что у нее нет другого сержанта, кроме правды.

– Значит, ничего еще толком не ясно? – закидывает она удочку. А я поражаюсь тому, как искусно она притворяется беззащитной большеглазой малышкой. Кажется, ей даже каким-то образом удается стать меньше ростом. И обычной хрипотцы как не бывало: голосок звучит нежно, беспомощно.

– Следователь сказал, что в большинстве случаев причина смерти становится понятна только после вскрытия, – он говорит медленно, чтобы мы поняли. – И еще нужно изучить поведение человека за недели, дни и часы до смерти. Только так можно понять, что творилось у него в голове. И определить, было ли это самоубийство или убийство.

– Убийство? – вырывается у меня, и я чуть не прыскаю со смеху. Но тут же не выдерживаю и хихикаю.

Но Джимми не смеется.

Повисает долгое молчание, и я вижу, что они оба смотрят на меня.

– Вы о чем вообще? – спрашиваю я, пытаясь обернуть все в шутку.

– Молодой парень в расцвете лет, – объясняет Джимми, мрачно переглядываясь с Бет, которая лишь притворяется мрачной. Оба смотрят на меня с укором. – Он не оставил записки. Нужно рассмотреть все варианты.

– Но его жена… он…

Рядовой склоняет голову, вздыхает и пристально смотрит на меня.

– Короче говоря, полицейские пытаются выяснить, что происходило в его жизни накануне гибели. Они будут задавать вопросы, и мне придется на них отвечать.

Я смотрю на него, на Бет, притворяющуюся смущенной рядом с ним, а на деле едва скрывающую свой восторг. Кем эти двое себя возомнили – образцовым солдатом и милосердной самаритянкой?

– Скажи прямо. Ты собираешься им все рассказать про Колетт? – спрашиваю я.

– Я должен рассказать.

Я закипаю от ярости.

– Прости, – бросаю я после паузы. – Просто вспомнилась та ночь, когда я в последний раз тебя видела. На стоянке «Комфорт Инн», когда я пыталась вот ей причинное место прикрыть.

Он потрясенно смотрит на меня.

– Но вернемся к делу, – продолжаю я. – Значит, ты собираешься все рассказать следователю. Расскажешь о том, как вы напоили всех нас до беспамятства, даже четырнадцатилетних девочек? Ты, конечно, знал, что младшей в нашей команде только четырнадцать? А о Прайне тоже расскажешь?

Лицо рядового становится краснее полицейской мигалки.

Бет фыркает – раздраженно, но в то же время с уважением. «Моя школа», – небось думает она.

– Подруга оберегает свою тренершу, как сучка щенка, – Бет пожимает плечами. – Суть в том, солдатик, что мы все хотим защитить наших старших.

Джимми снова чешет шею, пока та не багровеет, потом кивает, сжимая побелевшие губы. Как будто он нас боится.

Убийство. Это слово ввинчивается мне в мозг и застревает там как заноза.

Мы идем к машине, и Бет накручивает на палец мою косичку.

– Грязную игру ты затеяла, – говорю, закатывая глаза.

– Он тебе не восьмиклассница, Хэнлон, – отвечает она. – С этого улья больше меда накачаешь, если в ушко нежно пожужжишь. А ты на него с бензопилой. Еще и «Комфорт Инн» припомнила.

– Училась у лучших дровосеков, – говорю я, поражаясь, насколько мой ответ звучит в духе Бет.

– Но наша цель не запугать его и заставить молчать, – напоминает она. – Мы же хотим выяснить, что случилось, – она смотрит на меня. – Так?

Разумеется, мы обе хотим совсем не этого.

– Наверняка тренерша и сама больше всего желает знать, что случилось с ее парнем, – Бет наклоняется ближе; как же ей все это нравится. – Уверена, она нам еще спасибо скажет. Меня удивляет, что ты не рвешься ей помочь.

– Не хочу, чтобы у кого-то из нас были неприятности, – отвечаю я. – Я забочусь о команде.

– Слова прирожденного капитана, – с улыбкой произносит Бет. – Всегда знала, что ты метишь на мое место.

– Ничего подобного, – я отворачиваюсь и продолжаю спускаться вниз. Уже совсем темно, я слышу позади ее шаги.

– Да знаю я, – говорит она, и я чувствую, что она улыбается.

Она неправа. Я никогда не хотела быть капитаном. Мне и в голову такое не приходило. Лейтенантом быть и то нелегко.

– Кроме того, – замечает она, поравнявшись со мной, – если задуматься, все это действительно странно. Мужчина в самом расцвете сил и вдруг – бам! – стреляет себе в висок?

– В рот, – поправляю я.

И холодею.

– В рот? – молниеносно реагирует Бет.

– Так в газете было написано, – запинаясь, говорю я, – он сунул дуло в рот и выстрелил, разве нет?

С ней или без нее, нужно быть начеку. Подыгрывать. Как на матче, когда трибуны ревут, а кроссовки скрипят на полированном полу и нужно улыбаться фальшивой улыбкой, пока не заболит лицо. Пока не захочется умереть.

Спину выпрямить, грудь вперед, будь готова всегда. Ведь Бет всегда готова.

– Не знаю, Эдди, – она не сводит с меня глаз. – В рот, ты уверена?

– Или нет, – отвечаю я. – Наверное, перепутала. У меня крыша едет от нехватки сахара в крови, – я расплетаю косу, невидимки летят во все стороны и рассыпаются по земле.

Я почти чувствую ее разочарование: плохо я разыграла партию, не в пример ей.

Еще несколько часов я проклинаю себя за то, что вообще попыталась противостоять Бет, что решила, будто смогу с ней тягаться.

Если бы ты его видела, то поняла бы, что это самоубийство – вот что мне хочется ей сказать. Ты бы поняла. Увидев темное месиво вместо его лица… ты поняла бы его отчаяние, его нежелание жить.

Поняла бы, Бет?

Это ли я почувствовала?

Не знаю.

Нехотя, на долю секунды позволяю себе мысленно вернуться в квартиру, воспоминание о которой теперь похоронено в глубинах моей памяти. В темную заболоченную пещеру в центре Земли.

Для меня она такой и остается – болотом, в которое я шагнула и увидела человека под водой, тонущего человека.

Ведь было так?

Это было ужасно. Я точно знаю. Эта квартира показалась мне худшим местом в мире – и теперь это место находится внутри меня.

Вечером, наконец, звонит тренер.

– Эдди, ты не хочешь приехать? – я слышу тепло в ее голосе… и отчаяние. – Останешься сегодня у меня. Мэтт в командировке, помнишь? Мне так одиноко.

Учитывая то, что творится со мной, представляю, как терзается Колетт. И я рада, что она тоже что-то чувствует, ведь глядя на нее, понять это невозможно.

– Сделаю нам коктейли с авокадо, споем Кейтлин колыбельную, сядем на террасе, завернемся в пледы и будем смотреть на звезды. Ну или придумаем что-нибудь еще, – она всеми силами пытается меня заманить.

Еще месяц назад я мечтала об этом, и даже теперь, посреди всего, что сейчас творится – пожалуй, сейчас даже особенно – мне приятно ее внимание. Да, нас сплотило небывалое, страшное происшествие, но сплотило навсегда, правда же? И пусть наша общая тайна заставляет меня вздрагивать каждый час – она же меня и греет.

И я еду. Но Кейтлин уже спит, в холодильнике не оказывается авокадо, а на улице идет мелкий противный дождь.

Колетт сидит на табурете за кухонным столом, небрежно свесив ноги, и пишет список покупок. Потом оплачивает счет за электричество. Выжимает кухонные полотенца и рассеянно смотрит в окно над раковиной.

Теперь, когда я уже приехала, кажется, что она не хочет, чтобы я была здесь.

Словно я напоминаю ей обо всем плохом.

Я иду в туалет, а когда возвращаюсь, вижу, что она стоит у стола и смотрит на мой телефон.

– Ты можешь его просто выключить? – просит она. – Ты же никому не сказала, что едешь ко мне?

Я говорю, что нет.

Она ждет, все еще касаясь экрана пальцами. Потом смотрит, как я давлю на кнопку, пока экран не гаснет.

– Ах, Эдди, – наконец говорит она. – Давай чем-нибудь займемся. Все равно чем.

Так мы оказываемся во дворе, хотя уже почти двенадцать, и делаем мостики под дождем. Растяжки. Планку на предплечьях.

Это успокаивает. Звон ветряных колокольчиков с террасы переносит нас в далекие предгорья Гималаев или куда-то еще, где мир прозрачен и тих.

Несмотря на холод, мы потеем, и в свете фар проезжающей мимо машины я вижу ее лицо – счастливое, не омраченное ничем.

Плакать она начинает потом, когда мы возвращаемся в дом. В коридоре она сгибается пополам и заходится в сильных, болезненных рыданиях. Я держу ее за плечи; ее крепкие мышцы дрожат под моими руками.

Она останавливается в середине коридора, я поддерживаю ее, а она рыдает.

В ту ночь я сплю рядом с ней, под ее огромным мягким одеялом.

Мы лежим, отвернувшись друг от друга, на противоположных концах кровати. Какая большая у них кровать, и как далеко от меня Колетт. Я даже не могу понять, плачет ли она до сих пор. Скомканное одеяло между нами напоминает сугроб. Я думаю: здесь спит Мэтт Френч. Как же им обоим одиноко.

Среди ночи я вдруг слышу ее голос – враждебный, напряженный.

– Как ты мог так поступить со мной? – злобно спрашивает она. – Как?

Смотрю на нее и мне кажется, что глаза ее открыты. Руки сжимают покрывало.

Не знаю, с кем она разговаривает.

Во сне люди всякое говорят.

– Я ничего не сделала, – шепчу я, будто она обращается ко мне.

Глава 22

Четверг: четыре дня до финального матча

В семь утра я включаю телефон и в «Фейсбуке» на страничке нашей команды вижу кучу новых постов от Бринни, Минди и Рири:

В понедельник финальный матч!

Вперед, «Орлы»!

Надери им задницы, Шлауссен! Ты – наш пропуск на турнир штата!

Жуть как хочется быть частью всего этого.

Колетт уже на кухне – печет вафли для Кейтлин. Та завороженно уставилась в раскаленную докрасна печь и жует кончик своего хвостика.

– Тебя телефон разбудил? – спрашивает она, разминая ложкой банан на жемчужно-сиреневой тарелочке Кейтлин.

Я вспоминаю, что действительно слышала звонок.

– Опять придется ехать в участок и говорить с ними, – сообщает она, и ее глаза темнеют. – Через полчаса.

– Они опрашивали солдат, – тихо отвечаю я, словно боюсь, что Кейтлин может понять, если услышит. – С рыжим уже говорили. С Тиббсом.

Тренерша роняет ложку, скользкую от банановой мякоти.

Замирает на секунду с вытянутой рукой.

Я тянусь, чтобы поднять ложку с пола, но она бросается мне наперерез и останавливает меня.

– Они должны были опросить его людей, – произносит она. – Я знала, что так будет.

– Но тренер, – я пытаюсь говорить уверенно, насколько это возможно, – никому не нужны неприятности. Никому.

Она вопросительно смотрит на меня, и я сама удивляюсь, зачем говорю загадками. Наверное, из-за Бет, из-за того, что мне кажется, будто у нее глаза на затылке, а еще потому, что Кейтлин смотрит на нас и моргает.

– Но ситуация чревата неприятностями, – говорит она, не отрывая от меня глаз.

– Это точно, – отвечаю я. – Уверена, все это понимают.

– И рядовой Тиббс тоже понимает?

– Кажется, да.

Однако она, должно быть, видит что-то во мне – страх, засевший глубоко внутри.

– А с чего рядовому Тиббсу делиться с тобой такими подробностями? – спрашивает она, все еще держа перед собой липкую руку и не двигаясь с места.

– Он с Бет поделился, – отвечаю я, замявшись на долю секунды. Рассказывать ей об этом неприятно, но еще неприятнее промолчать.

Она не сразу усваивает эту новость.

– Он Бет все рассказывает, – повторяю я.

– Поняла, – отвечает она и так и стоит с поднятыми руками, как врач перед операцией. Операцией на сердце.

Встречаю ее на второй перемене в коридоре первого этажа. Она уже вернулась из полицейского участка.

– Все в порядке, – говорит она, быстро проходя мимо. Французская коса заплетена очень туго, жилка на виске пульсирует. – Никаких проблем. Все хорошо.

После обеда Бет находит меня в школьной библиотеке. Я никогда там не бываю, поэтому никому бы не пришло в голову меня там искать. Но Бет пришло.

– В мое время в библиотеках были книги, – говорит она. Мы стоим у высоких терминалов и смотрим всякую ерунду в интернете. – А в школу приходилось ходить пешком, восемь километров по заснеженному полю.

– Так вот откуда у тебя такие накачанные икры, – отвечаю я, бесцельно щелкая мышкой по бессмысленным ссылкам. Фото «засветов» знаменитостей. «Как похудеть: секреты голодания от анорексичек».

– Тиббса утром вызывали на допрос, – сообщает она. – Долго занудствовал по этому поводу за шоколадным коктейлем.

– И? – мой палец, как балерина, кружится на тачпаде.

– А после него вызвали тренершу.

– Ага, она мне говорила. Прошло нормально, – отвечаю я, не глядя на нее. Но я предчувствую, что за этим что-то последует и мне это не нравится – мурашки по спине.

– А, нормально, значит, – говорит она, и, хотя я не смотрю на нее, я знаю, что она улыбается, слышу, как щелкает жвачка в уголке ее рта.

Я вдруг вспоминаю, как ее мать однажды клялась за утренним кофе, что Бет появилась на свет с острыми зубами.

«Так удобнее пить кровь из младенцев», – парировала Бет.

– Ясно, – говорит Бет сейчас. – А что она сказала про браслет с подвеской?

– Какой браслет с подвеской? – я хватаюсь за голову.

– Тот, что нашли в квартире Уилла.

Щелкаю мышкой на рекламу расщепляющего жир китайского чая.

– Погоди-ка, – восклицает она и хлопает себя по лбу. – Разве это был не твой браслет? Ты его тренерше подарила. Когда неровно к ней дышала. Чтобы отгонять злой дух обманутого мужа, не иначе.

Я поворачиваюсь к ней. Я и не знала, что Бет известно про браслет.

– А что с ним?

– Ну, наверное, она его у Уилла забыла, – бросает Бет. – Во время одной из их… встреч.

– Такие браслеты много у кого есть, – отвечаю я.

Она смотрит на меня, и в моей груди что-то колышется: я что-то вспоминаю, что-то важное. Но воспоминание ускользает. Бет смотрит на меня так пристально, и я не могу вспомнить.

– А они думают, что браслет ее? – спрашиваю я.

– А он ее, Эдди? – отвечает Бет, приподняв бровь. – Что же она не сказала тебе, что они ее о нем расспрашивали? Вы же друзья – не разлей вода.

– Да мы и не поговорили толком, – оправдываюсь я, крепко вцепляясь в край терминала.

– Ну да, она ж такая занятая, – медленно кивая, произносит Бет. – До финального матча всего четыре дня.

Повернувшись к терминалу спиной, она закидывает загорелую ногу на ближайший стол.

– Смотри, как мышцы подтянулись, – говорит она, оглядывая себя. – Хоть за это ей спасибо. Но как думаешь, малышка Тейси сгодится на роль главного флаера? Ведь там что главное? Баланс. А у нее одна лодыжка толще другой. Замечала когда-нибудь?

– Нет.

– Да наверняка замечала. Вот у тебя идеально симметричное тело. Будь ты сантиметров на десять ниже, и из тебя бы вышел отличный флаер.

Я замираю.

– А рядовой Тиббс знает, что он у нее есть? – спрашиваю я.

– Что у нее есть? – отвечает Бет, играя на моих нервах. Она разглядывает мои ноги холодным оценивающим взглядом капитана.

– Браслет с подвеской, – я пытаюсь подавить панику.

– Пока не знает, Аделаида, – отвечает она. – Пока не знает.

Я беру учебники и иду к выходу.

– Ты лучше забудь о том, какая она прекрасная и сколько внимания тебе уделяет, Эдди, – кричит она мне вслед.

Я уже у выхода, но все еще ее слышу.

– Подтяни живот, Эдди. Ноги вместе. И улыбайся! Улыбайся! Улыбайся!

Все смотрят на меня, но я уставилась прямо перед собой.

– Помнишь, что говорила тренер Темплтон, Эдди?

Я толкаю дребезжащую стеклянную дверь.

– Настоящий чирлидер берет не высотой прыжка, а силой духа! – кричит она.

Глава 23

Четверг, после школы

– Четыре дня, сучки! – кричит Мэнди.

Рири наклоняется, сверкая трусами с блестящими полосками.

Новенькая просматривает ролики на лэптопе – станты из арсенала команды поддержки «Кельтов».

Пейдж Шепард гнусаво напевает: «Я за золотом, я за золотом, я за золотом иду, получу, получу, получу, что хочу». Потом поднимает ногу и делает «лук и стрелу»[40].

Кори Бриски стягивает белокурые кудри в свой фирменный, знаменитый на три округа, длиннющий хвост.

В общем, все как прежде.

Прикованная к трибунам после своего феерического падения хромоножка Эмили раздает временные татуировки, которые заказала специально для команды. Сама она наклеила татухи на обе щеки и украсила ими свой сапог. Мне это кажется жалким – как будто она наш маскот[41], клоун на разогреве. Никто не уважает клоунов.

Нам всем ее жаль. Она не может даже пройти с нами по коридору. Ей не угнаться за нами в этих кандалах, и на нее уже положили глаз рекрутеры из команд по лакроссу и гольфу – что может быть ужаснее? Фурии из команды по хоккею на траве реют над ней, как стервятники, суля разодранные в кровь коленки.

Помню, когда-то мы с ней были подругами – в некотором роде. Я держала ее волосы, пока она выблевывала все, что съела, чтобы стать тоньше горохового ростка. И даже звонила ей по ночам и изливала душу. Но теперь я даже не могу представить, о чем с ней говорить.

В двадцать минут четвертого в раздевалку с высоко поднятой головой входит тренер.

Бет стоит перед зеркалом и даже не оборачивается – слишком занята, тщательно работая над ресницами щеточкой для туши. Выглядит она совершенно беззаботной.

– У меня для вас новость, девочки, – говорит тренер.

Я хватаюсь за дверцу шкафчика.

– Мой источник в квалификационной комиссии штата сообщил, что в понедельник на матче будет скаут[42]. Покажем себя – и в следующем году попадем на региональный турнир.

Все свистят, орут «ура», прыгают на скамейках, обнимаются, как забившие гол футболисты.

Бедная Эмили, закованная в ортопедический сапог, безутешно рыдает.

– В следующем году ты снова будешь летать, – утешает ее Рири, положив руку ей на плечо.

– Но не в понедельник, – скулит Эмили. – Это будет не моя победа.

– Давайте сосредоточимся, – говорит тренер и громко хлопает в ладоши.

Мы тут же собираемся.

Вот и пойми, что у нее на душе. Мне и в голову бы не пришло, что сейчас она способна думать о чемпионате. А она, оказывается, готова нас погонять. Стоит невозмутимая, с прямой спиной – как лом проглотила.

– Про «Кельтов» не забудьте, – замечает Минди.

Команда поддержки «Кельтов» – серьезный конкурент. Знамениты своей мимикой: трясут головами, высовывают языки и таращат глаза. А когда их флаеры взлетают вверх, толпе на трибунах остается только восхищенно ахать.

– Они делают «кьюпи» с двумя флаерами, – вздыхая, говорит Бринни Кокс. Она все время вздыхает. – Девчонка с меня ростом может поймать в ладонь стопы двух флаеров.

– И кривляются они прикольно, – замечает Рири.

– Если честно, мне не интересно, как они трясут шевелюрами и высовывают языки, – отрезает тренер. – Меня вообще не интересует команда «Кельтов». Меня заботит лишь эта скаутша. Она должна увидеть в нас звездный потенциал.

Мы неуверенно косимся на Тейси.

– Один флаер не приведет нас к победе, – продолжает тренер. – Победа зависит от всей команды. Вы должны зажечь. И есть лишь один способ это сделать. Мы покажем скауту кое-что, что гарантирует нам место на чемпионате. Мы покажем ей «елочку».

«Елочку».

Если у нас получится, это будет бриллиант в нашей короне.

Три яруса загорелых тел, два маунтера стоят на плечах двух девчонок из базы. Нижний ярус подбрасывает флаера вверх, держа ее стопы в ладонях. Маунтеры захватывают ее распростертые руки и поднимают еще выше, как распятие. Позади выстроились споттеры и ждут, когда флаер своим прыжком бросит вызов самой смерти.

На соревнованиях этот стант запрещен. Но не на матче.

Такие станты и прокладывают дорогу на региональные турниры. На чемпионаты, где соревнуются профессионалы.

– Капитан, – заявляет тренер, глядя на Бет. Та опять сидит на трибуне, мрачно взирая на нас с высоты. – Они в вашем распоряжении. Не щадите их.

Она бросает Бет свисток.

Бет, изогнув бровь, ловит его.

И в ту же секунду ее словно пронзает электрический разряд. Впервые за несколько месяцев, впервые с… уж не помню, каких пор, ее ссутуленная спина выпрямляется.

Тренерша вручила ей скипетр, и, слава богу, Бет сочла возможным его принять.

– Давайте-ка фляки назад, сучки, – командует Бет и медленно, вразвалочку, спускается по ступеням. Размахивает руками, щелкает пальцами.

– Со мной этот номер не пройдет, Рири, – чеканит она. – Расслабляться будешь в субботу вечером. Ты мне нужна тугая, как пружина. Ну-ка еще раз.

И Бет начинает нас истязать, но это приятная пытка. Бет полна воодушевления; она в своей стихии.

Блистательная королева на своем троне.

В какой-то момент я замечаю, что тренер улизнула в своей кабинет.

Чуть позже, пока Бет распекает Тейси за слабое сальто назад, обзывая ее никчемной размазней, заглядываю в кабинет и вижу, что Колетт разговаривает по телефону, прикрывая рукой глаза.

Полиция. Наверняка полиция. Но что на этот раз?

Через час после начала тренировки мы готовы встать в пирамиду и сделать «елочку».

Поскольку я не слишком крупная и не слишком маленькая, меня ставят во второй ярус. Я – маунтер, одна из тех двоих, кто стоит на плечах у девчонок из базы.

Подо мной – Минди Кафлин, чьи плечи, как распростертые крылья. Мои стопы опираются о ее ключицы, ее тело – кремень.

Но мое положение несколько хуже: ведь подо мной не пол, а надо мной – сорок три килограмма трепещущей паники.

Когда мы займем свои места, Тейси подбросят между мной и Рири. Мы схватим ее, поднимем на уровень плеч и зафиксируем на месте.

А потом она поразит всех, сделав кувырок назад – «полет мертвеца» – и упадет в распростертые объятия споттеров, поджидающих ее тремя метрами ниже и сложивших руки «колыбелькой».

Все замрут, не дыша, и вцепятся в скамейки на трибунах.

«Полет мертвеца» – вот наш способ вызвать шок и трепет.

И что бы ни говорила тренерша, здесь все зависит от флаера.

Мы можем подхватить ее, когда ее поднимут, но потом, стоит ей чуть вильнуть, развернуться не туда – и хрясь, чпок, бах!

Наверное, поэтому сейчас она похожа на обреченного пулеметчика, которому вот-вот предстоит занять свое место в хвосте самолета за трясущейся турельной установкой.

– Давайте-ка, соберитесь ради Шлауссен, – приказывает Бет. – Или она себе шею свернет. Два года назад на матче с «Викингами» одна девчонка буквально на сантиметр промахнулась. Не поймали ее. Хрясь! Она рухнула головой вниз и еще проехалась на шее, да так, что клок волос с мясом оторвался.

И без того зеленое лицо Тейси сначала белеет, потом сереет. Да, Бет кого угодно растопчет за секунду. А ведь еще два месяца назад Тейси скакала рядом с ней – лакей под сенью ее могущественного крыла. Ах, эти повороты судьбы…

Бет смотрит на подтянутые ножки Тейси, похожие на хлебные палочки, и качает головой.

И я вижу, что она права. Одна лодыжка у Тейси и впрямь толще другой.

– Ты всегда была продажной шлюшкой, Тейси, – продолжает Бет, качая головой. – Всегда готова была задрать ноги и отдаться тому, кого я забраковала. Но сейчас я вижу, что левую ты задирала лучше правой.

Бет опускается на колени рядом с тщедушной Тейси.

Слюнявит палец и проводит им по ее бедру и икре.

Мы смотрим на них, не отрываясь, как преступная банда, наблюдающая за посвящением новичка.

– Так я и думала, – провозглашает Бет, вставая и демонстрируя нам указательный палец, испачканный в автозагаре. Кажется, это «Сияние загадочной островитянки». – Можешь хоть облиться автозагаром, а все равно не получишь, что надо. Мышцы – они или есть, или ты прутик. Или, скорее, ватная палочка.

– Я смогу, Бет, – тоненьким голосочком отвечает Тейси. – Тренер знает. Я заслужила свое место.

– Ну так покажи, что можешь, кусок мяса, – говорит Бет и отступает назад. – Заставь меня в это поверить.

Она отходит, включает колонки и нашу песню – попсовый хит с непристойным текстом, кукольным вокалом и речитативом: «Давай же, детка, давай-давай, зажигай».

Я вскакиваю на свое место, на каменное плечо Минди; та подсаживает меня ладонью под ягодицу.

В тот момент в зале появляется тренерша.

– Ты сможешь, Шлауссен, – говорит она, проходит мимо Бет и встает позади пирамиды. – Один раз смогла и опять сможешь.

В этой странной новой расстановке тренерша вдруг становится «хорошим полицейским».

Но мы с Рири – вторым маунтером в среднем ярусе – чувствуем разболтанные суставы Тейси и глаз не сводим с ее ножек, похожих на палочки корицы, что вот-вот переломятся.

А когда мы поднимаем ее вверх, легкую, как профитроль, она дрожит, как игрушка-болванчик на приборной панели автомобиля. Как Эмили. Я чувствую, как Тейси пытается напрячь мышцы, и это напряжение передается мне, но страх в ее широко, по-мультяшному открытых глазах, пробирает меня до костей.

– Поднимайте эту сучку, – гремит голос Бет. – Пусть летит!

Дрожащими руками мы пытаемся поднять ее, но ничего не выходит. С таким же успехом можно было бы пытаться заставить стоять прямо желейных червячков.

Мы опускаем ее на секунду.

– Она не сможет, – заявляет Бет. – Или обойдемся без «елочки», или нам нужен новый флаер.

Мы замираем.

Вдруг из-за моей спины раздается голос Рири.

– А может, Эдди?

Я оборачиваюсь, смотрю на нее и чувствую, как сердце ускоряет бег. Рири улыбается и подмигивает мне.

– Что если поставить флаером Эдди?

Тренерша смотрит на меня, вскинув брови. Взгляд Бет я на себе тоже чувствую.

– Эдди не любит быть сверху, – с непроницаемым лицом чеканит она.

– Эй! – возражает Тейси. – Я, вообще-то, весь сезон была флаером!

Тренер кивает.

– Я подумаю над этим предложением потом, – отвечает она. – Сейчас Эдди нужна нам там, где стоит – в середине. Она наш хребет.

Мне не нравится, как все на меня уставились. И уже жалею, что Рири подала голос.

Впрочем, это неважно, потому что уже через секунду все снова смотрят на Тейси.

– Не сможет она, тренер, – говорит Бет, просто констатируя факт.

Поскольку мои руки только что сжимали гуляющий туда-сюда тазобедренный сустав Тейси, я понимаю, что Бет права.

– Да взгляните вы на нее, – фыркает Бет. – Она не подготовлена.

Эти слова – плевок в лицо любому тренеру. Этими словами Бет объявляет войну, и мы все это понимаем.

– Она же просто метит на мое место, тренер, – хнычет Тейси. – Я смогу! Поднимите меня еще раз.

– Шлауссен? – тренерша смотрит на Тейси. – Ты готова?

– Да!

Бет громко вздыхает.

– Что бывает, – нараспев произносит она, – когда симпатичная молоденькая тренерша берет под крылышко команду дурочек и неудачниц? Известно что – те начинают летать.

Тренер сверлит ее взглядом.

– Да нам просто нужен кто-то, кто бы поверил в нас, – договаривает Бет.

– Хватит ее гнобить, Кэссиди, – тренер пронзает Бет взглядом, как дуэлянт противника, но голос ее остается по-прежнему ровным и бесстрастным. – А то отправишься на трибуны.

– Да вы на ее ногу посмотрите, – огрызается Бет. – Как куриная косточка, вот-вот надломится.

– Кэссиди, – чеканит тренер, словно забыв о том, что с Бет нужно быть поосторожнее – или ей уже просто все равно. – Когда докажешь, что способна на большее, чем сверкать сиськами и материться, тогда и поговорим.

«Не надо, Колетт, – думаю я. – Прошу, не надо».

– Вы слышали тренера, – Бет поворачивается к нам с улыбкой. – Поднимайте ее и пусть падает.

И снова музыка ревет, Бет считает, база – Минди и Кори – занимают свои места. За ними встают споттеры – Пейдж и новенькая – и поднимают наверх маунтеров – нас с Рири. Мы запрыгиваем Минди и Кори на плечи; их ладони поддерживают нас за икры.

Стоя друг к другу лицом, мы поднимаем Тейси, и та встает в стойку в самом центре. Наши руки высоко подняты, мы держим ее за запястья. Она распростерла руки, как Иисус на кресте, левая нога согнута в колене и вытянута вперед, а девчонки снизу поддерживают ее за правую стопу.

И на какое-то мгновение мне кажется, что она держится крепко.

«Семь, восемь…» – Бет отсчитывает секунды до «полета мертвеца», и вот время пришло. Пора подбросить ее и дать ей упасть навзничь, с прямой спиной. А там уже Пейдж, новенькая восьмиклашка и другие споттеры ее подхватят.

И мы отпускаем ее.

С дикими глазами Тейси летит вниз, но тело ее слабеет – руки и ноги повисают, как спагетти. Она пытается за меня ухватиться, и я чувствую, как меня ведет в сторону. Пейдж и Кори орут снизу:

– Шлаус, тихо, тихо! Держись!

Но она падает, выскальзывает из наших рук.

Раздается звук, от которого мне становится не по себе – Тейси, которую все еще удерживает Пейдж, плюхается на мат лицом вниз.

Мы с Рири по-прежнему стоим наверху, мне кажется, у меня начинают подкашиваться колени, но тут я слышу голос тренера, звенящий, как сталь:

– Хэнлон, спускайся не спеша.

И мы с Рири спускаемся.

Я чувствую, как в меня вцепляется чья-то рука – это Бет, она схватила меня за плечо, помогает спуститься и ступить на пол.

Тренер опускается на пол рядом с Тейси. Та повисла в переплетении рук – споттеры по-прежнему держат ее за ноги – ее шея запрокинулась, а волосы метут пол как как швабра. Кожа на подбородке глубоко рассечена.

– Ну хоть падать она умеет, – бормочет Рири.

Тейси открывает рот и издает сдавленный всхлип. Ее зубы запачканы ярко-красным.

– Когда стреляешь в короля, – говорит Бет, – лучше не промахивайся.

Мы с Рири отводим Тейси к медсестре Вэнс. Та пришлепывает ей на подбородок пластырь-бабочку и велит отвезти ее в больницу, чтобы наложить швы. От этого Тейси рыдает еще горше.

– Да, дорогая, твоя модельная карьера закончена, – говорю я.

По дороге к своему шкафчику Тейси, облепленная ватой, с фиолетовыми губами причитает, что теперь ей не участвовать в матче, а значит, ее не увидит скаут и вообще, она должна сделать «елочку», потому что весит меньше всех и других таких нет (хотя это неправда). И что тренерша должна выпустить ее на поле, несмотря на ее внешний вид.

А потом она икает, прекращает рыдать и делает глубокий вдох.

– И все-таки это должна быть Бет, – произносит она театральным шепотом. – Бет наш флаер.

Я все слышу голос Рири: «А может, Эдди? Что, если поставить флаером Эдди?»

Но я никогда не стояла там, наверху. И никогда не хотела этого. Я никогда не была звездой, я всегда стояла в поддержке. Вот кто я на самом деле – споттер.

А флаеры – они другие, не такие, как мы.

Помню, в прошлом году после игры с «Норсменами» мы выпивали с ребятами на скале и Брайан Бран поднял Бет над головой, держа за лодыжки. Она стояла на его ладонях, затем вытянула назад одну ногу и сделала свой фирменный «лук со стрелой» – раскрылась, подняла правую ногу вверх и захватила ступню в миллиметре от своей блестящей головки, вытянувшись в одну прекрасную ровную линию. Мы все так и замерли.

Несколько дней, а может, и недель, только и разговоров было, что об этом. Мы все мечтали повторить этот трюк.

– Бет всегда была нашим флаером, – шепелявит Тейси, потирая висок тыльной стороной ладони. – А команда – это главное. Я вот никогда не думала, что чирлидинг для меня так много значит. Пока тренер меня не выбрала. Она изменила всю мою жизнь. И теперь я больше ни о чем другом думать не могу, Эдди. Я во сне слышу счет. А ты? Не слышишь? И мне хочется слышать его всегда.

Я прошу ее замолчать.

– Но ты разве не понимаешь, Эдди? – продолжает она, с трудом ворочая языком. Безумные глаза сверкают. – В понедельник на поле нам нужно будет показать, на что мы способны. Показать, кто мы такие. Чтобы они поняли. Мы должны не просто поразить их. Мы должны заставить их нам поклоняться.

Мне больно крутить руль. Я все еще чувствую, как Тейси цепляется за меня – в какой-то момент я даже испугалась, что она вывернет мне плечо. Слышу голос Бет: «Поднимайте эту сучку. Пусть летит!»

И вижу, как Бет молниеносно выбрасывает руку, хватает меня, удерживает от падения.

Когда я вела хромающую Тейси к выходу из зала, тренер бросила вслед:

– В следующий раз, когда отпустишь ее, Хэнлон, сразу убирай руки. Она не должна их видеть. Если увидит, она станет за них цепляться. Разве ты бы не стала?

«А ты бы не стала?» – хочется спросить мне.

Я снова вспоминаю хромоножку Эмили, съежившуюся на трибунах. На прошлой неделе она оставила запись на моей стене в «Фейсбуке»: «Почему ты мне больше не звонишь? Никто не звонит». Я решила, что это шутка. Эмили любит приколы.

И не ответила.

Теперь она сидит на матчах и почти ничем не отличается от остальной толпы. Она маячит где-то на границе, в полосе отчуждения между блеском наших загорелых тел и серым пятном всего остального, всех остальных в этом несчастном мире.

«Ты сглазила Шлаус», – пишу я Бет уже из дома.

«Надо было ей твой браслетик подарить», – отвечает она.

Словно в ответ на кодовое слово, произнесенное гипнотизером, перед глазами тут же возникает картина: мой браслет в квартире Уилла. Пурпурный шнурок на ковре.

И я не могу выкинуть из головы слова Бет: «Что же тренерша тебе не рассказала, что ее спрашивали про браслет? Вы же друзья – не разлей вода».

Но правда, почему она мне не рассказала?

Надо, наверное, просто позвонить ей и спросить. Но я этого не делаю.

Мне хочется, чтобы она сама мне рассказала.

Если мне придется ее расспрашивать, это будет уже не то.

Через несколько часов приходит сообщение, но не от тренера – от Бет.

«Угадай, кто будет флаером в понедельник?»

Тейси выбыла из игры – значит, Бет. Меня накрывает странное чувство – смесь ужаса и облегчения. И невыносимое желание узнать, о чем говорили Бет и тренер в эти несколько часов после тренировки – что за разговор привел к такому исходу?

«Ну что, теперь довольна?» – строчу я.

Но она не отвечает.

Телефон оживает, когда на улице уже кромешная тьма.

«Выйди на улицу».

Раздвигаю жалюзи и вижу у дома машину. За рулем Колетт.

Шагаю по лужайке, замерзшая трава хрустит под ногами.

Мы сидим в машине. Это машина Мэтта, она не такая красивая, как у тренера – в ней пахнет сигаретами, хотя я не видела, чтобы Мэтт Френч курил.

На подстаканнике пятна – кольца от кофе. Как годовые кольца на срубе старого дерева.

Что-то касается моей ноги – ручки полиэтиленового пакета или краешек старого чека – что-то, оставшееся от Мэтта Френча.

В этой грязной машине меня вдруг охватывает странное чувство – как в тот раз, когда я увидела Мэтта на кухне после полуночи. Он сидел, склонившись над тарелкой овсянки – фирменным блюдом Колетт, ее особой органической смесью, на вид состоящей из камней, сажи и опилок. Я догадалась, что это и есть его ужин. Он сидел, ссутулившись и свесив ноги в одних носках, на голове его были наушники, чтобы не слышать, как мы истерично смеемся, как чавкаем жвачкой.

И вот теперь то же самое. Я представляю, как бедняга Мэтт сидит в аэропорту или офисной башне где-то в Джорджии, в конференц-зале в чужом городе, где собираются такие, как Мэтт Френч и занимаются тем, чем занимается он – тем, что нам совсем не интересно. И я сомневаюсь, что нам бы было интересно, если бы мы даже знали, что это.

Когда я думаю о нем, я вспоминаю его глаза, в которых сквозят самые разные чувства. Они совсем не похожи на глаза Уилла, потому что в глазах Уилла всегда был только сам Уилл. А в глазах Мэтта Френча – только Колетт.

– Его все еще нет? – спрашиваю я.

– Нет? – она непонимающе смотрит на меня.

– Мэтта, – уточняю я.

Она отвечает не сразу.

– А, – спохватывается она и на секунду отворачивается. – Нет.

Как будто и думать о нем забыла.

Положив руки на руль, она произносит:

– Есть новости, Эдди.

Браслет. Наконец-то она собралась рассказать мне о нем.

– Полицейские, – продолжает она. – Кажется, до них дошли слухи. Они спрашивали меня, какого рода отношения связывали нас с Уиллом.

– А, – только и могу выдавить я.

– И я снова сказала, что мы были просто друзьями. Наверное, они просто пытаются разобраться, что у него было на душе.

– А, – повторяю я.

– Но на этот раз они задавали много новых вопросов о нашей последней встрече. Кажется, полиция и Нацгвардия пытаются понять, как он дошел до этого, – объясняет она.

Она говорит как будто под диктовку. С трудом, медленно выговаривая слова, будто произносит их на незнакомом языке.

– Уверена, бояться нечего, Эдди, – продолжает она и крепче вцепляется в руль. – Но решила на всякий случай с тобой поделиться.

– Я рада, – отвечаю я. Но она еще ничего не рассказала про браслет. – Это все?

Словно почувствовав мое разочарование, она похлопывает меня по плечу.

– Эдди, ничего не случится, если мы будем держать рот на замке, – она кладет руку мне на плечо и забывает ее там. Не помню, чтобы она раньше так делала. – Нам нужно быть сильными. Сосредоточиться. Ведь кроме нас двоих, больше никому ничего не известно.

– Точно, – отвечаю я. Мне снова хочется ощутить это теплое оцепенение от того, что она делится со мной, но ведь она не делится. Точнее, не до конца. И все, что я чувствую – это присутствие Бет, которая словно притаилась где-то рядом и наблюдает за нами.

– Значит, у нас все в порядке? – спрашивает она.

С одной стороны, мне хочется все ей рассказать, объяснить, почему ей нужно опасаться Бет, которая уже ступила на тропу войны. Но она же сама рассказывает мне только то, что хочет. Вот и я решаю промолчать.

– Место флаера досталось Бет, – говорит она, словно прочитав мои мысли. Похоже, они это обе умеют. – Она теперь главная. И на матче она будет летать.

«Колетт, – хочется сказать мне, – почему ты думаешь, что на этом дело и кончится? Тебе придется отдать ей все, пока мы не поймем, что ей на самом деле нужно. Пока она сама этого не поймет».

– Сначала я назначила ее капитаном. Теперь флаером, – она испытующе смотрит на меня.

«Никто меня не назначал, – слышу я голос Бет. – Я сама себя назначила. Сама себя сделала».

Колетт хватается за переключатель передач.

– А что еще мне было делать? – спрашивает она, и вид у нее немного ошарашенный. – Господи, она всего лишь семнадцатилетняя девчонка. С какой стати…

Она умолкает.

– Скоро ей надоест, – наконец произносит она, словно пытаясь убедить саму себя. – Так всегда бывает.

Вернувшись домой, сажусь у компьютера, вперившись в экран, чуть не утыкаясь в него лбом, и читаю новости.

«Пока ответов нет: причина смерти гвардейца до сих пор не выяснена».

А если они решат, что это убийство, чем это обернется? Что будет с нами – с Колетт, со мной?

Колетт, Колетт. Мой сержант, бросивший меня в самое пекло сражения…

Я хотела стать частью ее мира, но не думала, что этот мир окажется таким.

Ночью мне снится тот вечер, когда мы с Бет впервые напились в хлам. Мы забрались на гору Блэк-Эш, и она все повторяла: «Ты точно готова, Эдди? Готова, на сто процентов?» И я отвечала, что да; в голове стоял туман от шнапса, и от восторга хотелось скакать. «Но ты же не боишься, Эдди? Докажи, что у тебя львиное сердце».

Я помню, как упала, зажмурив глаза, уже почти в бреду, и Бет подползла ко мне без рубашки, в огненно-красном лифчике. Сказала, что будет следить, чтобы я не скатилась к краю обрыва. Что спасет нас обеих.

Ты только вниз не смотри, Эдди. Никогда не смотри вниз.

А ее голос исходил словно из глубокой расселины где-то внутри меня и отзывался в груди, в горле, в голове, в сердце.

«Когда смотришь в бездну, Эдди, – сказала она, и ее глаза блеснули, как две сияющие звезды, смеющиеся, а может, плачущие, – бездна тоже смотрит в тебя»[43].

Глава 24

Пятница: три дня до финального матча

– Угадай, что я делаю? – спрашивает Бет. Звонит ни свет, ни заря; я стою перед зеркалом и пытаюсь выровнять тон, рисуя нежно-розовым щеки, подкрашивая веки, намазывая дрожащие губы.

Я молчу. Мне не нравится ее голос. Кошка, заговаривающая уши канарейке.

– Газету читаю. Мать чуть в обморок не рухнула. «Ты что, знаешь, что такое газета, дочь?» – говорит. Чувство юмора – это у нас семейное.

– Угу.

– «Источник в Национальной гвардии выразил сомнения, что смерть сержанта наступила в результате самоубийства, – зачитывает она. – Пробы пороха, взятые с ладоней жертвы, показали лишь остаточные следы вещества».

Я по-прежнему молчу.

– О, и как выяснилось, ты была права, – она делает короткую паузу и, кажется, откусывает чего-то. Мне представляется, что она рвет зубами сырое мясо. – Смерть наступила от выстрела в рот, а не в висок. Помню, ты сказала, что перепутала, а оказывается, ничего ты не перепутала, Эдди.

Над головой неумолимо жужжит умирающая лампа.

Я в женском туалете на первом этаже, во второй кабинке, и меня только что стошнило. Правая щека лежит на фаянсовом ободе унитаза. Я уже забыла, каково это, когда тебя просто тошнит, а не когда ты, как Эмили, суешь палец в сопротивляющуюся глотку и молишь о том, чтобы из тебя поскорее вышло ненавистное месиво из съеденных кексов или кислотная жижа из водки с лимонным соком – «чирлидерское пиво», как его называют. Как мы его называем. Нет, эта рвота возвращает меня в мои семь лет, заставляет вспомнить те мгновения, когда я только сошла с карусели или обнаружила дохлую крысу под крылечком; или когда поняла, что тот, кого я любила всем сердцем, никогда не любил меня.

И вот я сижу на полу в туалете, все еще сжимая в руках влажную газету, и слова расплываются перед глазами:

«Полицейское управление отказывается комментировать противоречивые данные с места преступления, но близкий к следствию источник поставил под сомнение положение оружия относительно тела погибшего. Как правило, в результате отдачи пистолет оказывается позади тела, а не рядом с головой, где его обнаружили в данном случае».

Живот снова скручивает.

Вдруг рядом возникает Бет: возвышаясь надо мной, она протягивает мне длинную ленту бумажных полотенец. Лента тянется от автомата на стене – Бет отмотала полотенца, но не стала отрывать.

Сначала я решаю, что у меня галлюцинация.

– Всю жизнь ждешь, чтобы что-нибудь случилось, – произносит она, лицо ее под мутным светом ламп невинно, как у принцессы из сказки. – А потом вдруг все ужасы мира разом обрушиваются на твою голову. Ты так сейчас себя чувствуешь, Эдди?

Она подтягивает бумажную ленту ближе ко мне, наклоняется и щекочет краем полотенца мой испачканный рвотой рот.

– Мне просто плохо, – отвечаю я. – Ничего страшного.

Она улыбается и постукивает по газете, зажатой в моих черных от типографской краски пальцах.

– А я все жду, когда же они напишут про этот браслет, – замечает она. – Фотографию опубликуют, вдруг кто-нибудь его узнает?

– Они не пишут о нем, потому что это неважно, – отвечаю я. – Браслет могли забыть в квартире в любое время.

– Могли. Но забыли именно в ту ночь, – говорит она.

– Откуда ты знаешь? – очередная волна страха накатывает на меня.

– Оттуда, что знаю, где его нашли, – отвечает она. – Разве наша бесстрашная предводительница тебе не сказала?

– И где его нашли? – мой голос звучит почти как стон.

– Под телом сержанта, – говорит Бет. – Это мне рядовой Тиббс сказал. Вот задачка, да?

Под его телом, значит.

– И все равно это неважно, – отвечаю я и торопливо мотаю головой, слова выскакивают все быстрее и быстрее. – Может, он уже лежал там, на полу, откатился туда.

– Хэнлон, – она наклоняется, и я чувствую аромат ее парфюма – кокос и сладкая ваниль, самый нежный и девичий. Она пользуется им лишь в дни, на которые у нее запланированы особые бесчинства и мерзости. – Тебе надо быть осторожнее. Пусть ты его и подарила, но это твой браслет.

– Все знают, что я его ей подарила, – выпаливаю я. И это правда. Но я понимаю, что дала Бет новый козырь. Показала трещину в своей броне.

Мне стыдно за саму себя.

Бет улыбается мне сверху вниз и протягивает руку, но я не принимаю ее.

– Я знаю, как много это для тебя значит, Эдди, – говорит она, опуская ладонь. – Но сейчас все очень серьезно, так что ты лучше поосторожнее.

Я резко выпрямляюсь и ударяюсь затылком о кафельную стену.

– Это уже не игрушки, – продолжает она. – Это слишком серьезная битва, чтобы быть со мной по разные стороны баррикад. Так что возьми себя в руки.

И она рассказывает, что однажды видела по телевизору передачу про парня, у которого жена покончила с собой – или так казалось на первый взгляд. А потом выяснилось, что он ее убил.

– И знаешь, как они догадались? По зубам. Они были выбиты, как будто ей дуло в рот силой пихали.

В меня словно медленно входит острое лезвие ножа.

– Ты к чему это? – шепотом спрашиваю я.

– Рядовой Тиббс и его капитан были на опознании. И сказали, что у сержанта были выбиты верхние передние зубы. У него были коронки, кстати. Если тебе интересно.

Я ничего не отвечаю и вспоминаю Уилла на горе Лэнверс. Он рассказывал нам про свои зубы и улыбался во весь рот, показывая вставные – словно снял красивую маску, а под ней была еще одна, даже красивее.

– Значит, кто-то затолкал дуло пистолета ему в рот, – подытоживает она и постукивает по своим резцам – я не смотрю на нее, но слышу этот стук. – Выбил его белоснежные клычки и… пах!

Я сползаю по стене. Я слишком устала и не могу ее больше выносить.

– Ты неправа, Бет, – говорю я. – Он сам сунул пистолет себе в рот.

– А ты откуда знаешь? – она смеется с редкой для нее и пугающей беспечностью. – Ты там была, что ли?

В классе и на переменах пытаюсь стряхнуть с себя коварные домыслы Бет, то, как она затягивает меня в свою игру и заражает меня ею, как лихорадкой.

Да что она может знать? Она просто гадает. Накликивает.

Но браслет, браслет… Под его телом.

«Этому может быть тысяча причин», – убеждаю я себя. И тренер непременно объяснит мне. Она объяснит.

На этот раз все не так, как раньше, когда голос Бет громыхал в голове, заглушая все остальные голоса.

Когда-то было именно так: я делала все, что она велела. Даже прошлым летом в лагере, когда Бет рассказала мне про Кейси Джей, о том, что она распускает слухи за моей спиной… Тогда я в конце концов ей поверила. Смирилась с тем, что так и было.

Но только не сейчас. Я видела то, чего не видела она. Гора Лэнверс, мы втроем – Колетт, Уилл и я. Как уютно им было рядом со мной – они знали, что я буду их беречь. И запах горящей листвы… И то, как мы вместе вдыхали его и тосковали об ушедшем мире, полном красоты и открытий.

Мы трое и то, что нас объединило. Это мгновение было мимолетным, но обладало огромной силой. Оно принадлежало лишь мне, и я не позволю Бет отнять его у меня.

Даже ее голос, ревущий в моей голове, не заставит меня сдаться.

Потому что тренер никогда не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое.

«Можно упасть с шестиметровой высоты и приземлиться на мат в целости и сохранности», – когда-то давно сказала она нам.

Но позже в тот же день, на уроке английского я получаю сообщение от Бет. Ссылка на вторую статью: «Поиски улик: что на самом деле случилось в «Башнях».

Теперь это не прекратится.

В статье говорится о том, что полицейские обходят соседей и опрашивают всех жителей здания.

О том, что криминалисты изучают все, что было найдено в квартире, в том числе на ковре.

Мои шлепанцы – оставили ли они следы на полу?

Но тут я вспоминаю, как тренер заставила меня разуться, да и сама была без туфель, проявив невиданное в такой ситуации благоразумие. Подозрительное благоразумие, если подумать.

И тут я вижу последнюю строчку, добавленную как бы походя:

«Детективы начнут просматривать записи камер видеонаблюдения из лобби».

Запись камер видеонаблюдения из лобби.

И перед глазами у меня встает картина: мы с Колетт выходим из здания на цыпочках в полтретьего ночи, она – с кроссовками в руке.

На меня словно обрушивается стена.

И тут приходит второе сообщение от Бет, на этот раз всего три слова:

«Правда выйдет наружу!»

Мы в кабинете тренера. Жалюзи опущены.

Она сидит за столом, а мой телефон лежит перед ней на школьном журнале.

Я никогда не плакала в ее кабинете и сейчас не собираюсь.

– Это Бет тебе прислала? – спрашивает она, кивая.

– Да, да! – я тычу пальцем в экран. – Там были камеры наблюдения, Колетт.

– И что? – отвечает она. – Если бы они увидели меня на записи, думаешь, не сказали бы об этом сразу?

«А как же я?» – хочется спросить мне, но я молчу.

– Тренер, – я пробую зайти с другой стороны. – Они думают, это убийство.

– Никакое это не убийство, – с абсолютной уверенностью произносит она и захлопывает крышку моего телефона – как муху прихлопнула. – Не позволяй себя запугивать, Эдди. Нацгвардия заботится о своей репутации. Для них это плохая реклама.

Я ничего не отвечаю.

– Эдди, – просит она, – взгляни на меня.

Я поднимаю глаза.

– Думаешь, мне хочется верить в то, что Уилл смог такое с собой сотворить? И со мной?

Я киваю.

Что-то в ней на миг приоткрывается – какая-то дверца, ведущая туда, куда ей не хочется заходить.

– Мы же его видели, Эдди, – говорит она, прижимая кончики пальцев к губам. Лицо белеет, как простыня. – Мы видели, что он сделал.

Мне хочется взять ее за руку и сказать что-нибудь ласковое.

– Эдди, – возбужденно произносит она и сжимает пальцы в кулак, – ты должна понять одну вещь. Люди всегда будут пытаться запугать тебя, чтобы заставить что-то сделать. Или не сделать. Или перестать желать того, чего тебе на самом деле хочется. Но этому страху нельзя поддаваться.

– Три дня осталось! – кричит Минди. – Говорят, скауты всегда садятся слева в верхнем ряду. Надо ориентироваться на это место.

Я выпрямляю спину. В странном мирке мы живем – одно слово горластой краснощекой Минди Кафлин, и мне снова не наплевать на финальный матч. На выступление, которое станет нашим пропуском на чемпионат.

Но тренера нигде не видно.

– Почему она все время куда-то исчезает? – вопрошает Тейси из-под бинтов. Она стоит рядом с Кори, а та нервно вращает запястьем, перетянутым эластичным бинтом в том месте, куда приземлилась дрогнувшая нога Тейси.

Эмили тоже здесь. Калека Эмили, что до сих пор расхаживает в своем ортопедическом сапоге – о ней уже почти забыли.

Сколько несчастий вокруг. Как мне до сих пор удалось остаться невредимой?

«А просто мы везучие сучки, – всегда говорила Бет. – Не забывай об этом».

И как только я о ней вспоминаю, она появляется в зале, дефилируя с видом повелительницы.

– Ну что, начнем, котики? – велит она. – А то «Кельты» вам, цыпляткам, вмиг шейки-то переломают.

«Так лучше для всех, – думаю я. – Давай же, Бет. Пользуйся этой властью, пусть она тебя питает. Насыться ею до поры до времени, прошу».

– Чтобы победить, надо блеснуть! – кричит она. Голос ее все громче; он гремит в наших ушах.

– Встряхнули головой! – велит она, и мы повинуемся.

– Хлопнули в ладоши, резче! – велит она, и мы повинуемся.

– Лица такие, будто вы хотите переспать со всем залом! – велит она, и мы сияем в экстазе.

– Улыбайтесь так, будто замуж за них готовы! – приказывает она. Будь у нее кнут, она бы сейчас хлестала им нас по ногам. – Жгите, жгите, жгите!

Мы не щадим себя и выкладываемся ради нее. Три дня до финального матча, а нам пришлось взять в команду еще одну курицу из юношеской лиги. Мы выкладываемся ради Бет, потому что в понедельник вечером хотим продемонстрировать ухмыляющимся «Кельтам» нашу крутость, нашу эпическую дерзость, наше дьявольское великолепие.

Но главным образом мы выкладываемся потому, что наш топот отдается в ушах звоном – неистовым высокочастотным звоном, почти заглушающим звуки хаоса нынешнего и грядущего. Благодаря этому звону нам почти удается игнорировать предчувствие, что все меняется, и что там случится дальше – не предугадать, а главное, не остановить.

А может, и не это главная причина. Может, мы просто пытаемся разрушить ужасающую тишину, избавиться от ощущения, что слабое эхо наших собственных голосов – единственный звук, слышимый в округе. От чувства, что тренер ускользает из наших цепляющихся рук, что, может, ее уже нет. Что у нас нет больше центра, а может, никогда и не было.

Бет – это все, что у нас есть. Но этого достаточно. Ее громогласный рев способен заглушить всю тишину этого мира.

Девчонки рассредоточиваются по раздевалке, потом расходятся, и я остаюсь один на один с затихающим звоном в ушах.

Без тренера никто не считает нужным убрать за собой. Так всегда было при Бет. Пол усеян мусором: пустые банки из-под диетической колы, обертки от жвачки без сахара и тампонов, раздавленные ягоды годжи. Даже чьи-то скомканные стринги.

Я иду, взирая на эти жалкие осколки нашего девичьего существования; под ногами похрустывают разбросанные шпильки.

Сердце после тренировки все еще колотится, и я думаю о том, как блистала сегодня Бет. Я не видела ее такой со второго курса, когда огонь в ней еще пылал. Когда ее не отвлекали мелкие склоки, ее собственные несчастья и скука, наползающая со всех сторон.

Возможно, она еще никогда не была настолько хороша, как сегодня. Будто ничего и никогда она не любила так сильно.

«Вот что сделала для нее тренер, – думаю я. – Она всем нам помогла».

И тут я вижу Бет в дверях тренерского кабинета. Тень, которую отбрасывает ее крошечная фигурка, протянулась через весь коридор.

– Капитан, – говорю я, в надежде сделать ей приятное, – вы нас сегодня загоняли.

Она стоит ко мне спиной, и я не вижу ее лица.

Я подхожу ближе.

Надеюсь, молюсь, что она обрадуется.

Ведь теперь она сама стала тренером, по крайней мере, на время.

– Бет, – повторяю я, – с возвращением на трон.

Солнце заливает все вокруг, и вся ее фигура светится темным золотом. Я останавливаюсь в нескольких шагах от ее янтарного силуэта.

– Бет, – говорю я, – теперь у тебя есть все.

Наконец она слегка поворачивает голову, я вижу лишь намек на профиль, затемненный завесой черных волос.

И тут я понимаю, я вижу, что у нее ничего нет; ничего не осталось. Она думала, что ей нужно именно это, но ошиблась.

– Солнце зашло, прекрасна луна, – тихо произносит она. – Праздным гулякам шляться пора.

И я соглашаюсь с ней. Конечно же, я соглашаюсь.

Глава 25

Вечер пятницы

Мы лежим на капоте моей машины на самом верху южного склона – там, где скала обрушивается вниз на тысячи метров, к самому сердцу Земли.

Мы напились густого сладкого вина, оставляющего на языке липкий налет. Бет называет его вином для бомжей, и мы и впрямь сейчас чувствуем себя бомжами. Бродягами. Полуночными праздными гуляками.

Я забываю обо всем, и мне кажется, что здесь, за мерцающими гранитными стенами ущелий и скал я укрыта от всех невзгод.

Со мной рядом Бет, я слышу ее частое дыхание, она говорит что-то невнятно, прерывисто, слова рассеиваются в воздухе у меня над головой и в небе над нами.

В какой-то момент я перестаю ее слушать и начинаю любоваться своими руками, играя ими на фоне черного неба.

– Ты слышишь, что я говорю, Эдди? – спрашивает она.

– Что-то про темные силы, – наугад отвечаю я, потому что обычно Бет говорит именно о них.

– А знаешь, кого я вчера видела? – спрашивает она. – Кто проезжал на дешевенькой «киа» мимо школы Сент-Реджис?

– Кто?

– Кейси Джей. Твоя соседка по летнему лагерю, с которой вы все лето ходили хихикали в одинаковых топиках. Она тебе еще браслетик с «незабудкой» сплела.

– Это была просто фенечка, – я почему-то краснею. – Ничего она не значила.

– А как она любила лишний раз показать тебе свои накачанные бедра… Я-то знала, что у нее червивая душонка. Но вычислила ее рановато – ты еще не была готова мне поверить. Не хотела верить.

Никогда она меня в покое не оставит. Никогда не забудет об этом.

Но тут она так резко садится, что я чуть не сползаю с капота. Приходится ухватиться за ее куртку.

– Смотри, – показывает она куда-то вдаль, туда, где должен быть Саттон-Гроув, но видна лишь чернота.

Я вглядываюсь во тьму, но ничего не вижу – лишь мерцание далеких огней, город почти уснул.

Под действием винных паров я с чудовищной наивностью начинаю полагать, что Бет считает себя победителем. Стала капитаном, а тренер, уже даже толком и не тренер, с каждым днем сдает свои позиции, и Бет уже незачем держать ее на мушке… она ее отпустит, и Колетт будет свободна.

И все будет кончено. Или почти кончено.

Полицейские узнают правду, и все останется позади.

Бет успокоится.

Или почти.

Я пьяна в хлам.

– …эти ее только ей понятные шуточки, и йога-вечеринки, и пирушки на заднем дворе, – бормочет она. – А вы, как собачонки, собрались у ее ног. Чертова Клеопатра в толстовке. Я одна не купилась на ее уловки.

– Ты одна не купилась, – соглашаюсь я, стараясь отмахнуться от ощущения угрозы, ворвавшегося в мое забытье.

– Но глядя туда, – она обводит рукой темный горизонт, – я могу думать лишь о том, что ей все сходит с рук. Ей все сходит с рук!

– Бет, – предупреждаю я, всматриваясь в бархатистую темноту. Громадное ничто вдруг начинает пульсировать, трепещет, оживает.

Что кроется там?

В этот момент на меня вдруг с новой силой накатывают мысли о том, какое безумное отчаяние мучило Уилла, и какой злополучный конец его ждал.

Я не просила об этом. Хотя нет, как раз об этом я и просила. Но я снова хочу видеть лишь обсыпанные блестками щеки, слышать пронзительный смех и веселиться.

– Эдди, – она задирает ноги, – мне не сидится. Хочется учудить что-нибудь. А тебе?

А мне – нет. Совсем не хочется. Но разве можно оставлять Бет в одиночестве, когда ей не сидится?

– Заглянем дьяволу в глаза, подруга, – говорит она и подносит бутылку к моим губам. И я пью.

Бет за рулем, мы бесконечно кружим, нарезаем восьмерки, и фонари короткими вспышками мелькают над головой.

Мы снова поднимаемся на гору, и когда музыка смолкает, я слышу рев в ушах. И повернувшись к окну, вижу внизу грохочущее шоссе.

Мы почти на месте, и я наконец понимаю, куда она меня привезла.

– Я туда не хочу, – шепчу я.

Бет останавливается у неонового щита с надписью «Башни».

Мы сидим, на наших лицах зеленоватый отблеск.

– Я не хочу здесь находиться, – повторяю я уже громче.

– Чувствуешь что-то в воздухе? – она пальцем размазывает блеск на губах, как будто мы готовимся к свиданию. – Какая-то мрачная сила.

– Ты о чем?

– Наш великий капитан капитанов, мать-волчица. Львица. Чую ее присутствие, – ее улыбка меня пугает. – Каково же ей было той ночью.

Я молчу.

– В ночь, когда она застрелила своего любовничка, – говорит Бет и складывает из пальцев пистолетики.

Пах-пах, шепчет она мне в ухо, пах-пах!

Ну вот и все. Наконец она произнесла это вслух.

– Ты с ума сошла, – слова еле ворочаются на языке. – Совсем сбрендила.

– Эй, тренер, – начинает распевать она, улыбка все шире и шире, – куда ты идешь с пистолетом?

– Заткнись, – шиплю я и бью ее по плечу. У меня вырывается странный смешок.

Я начинаю бить ее сильнее и уже не смеюсь. Бет хватает меня за руки и держит их. Когда это она успела протрезветь?

– Он покончил с собой, – говорю я так громко, что больно ушам. – Она ничего не сделала! Она бы никогда не сделала ничего подобного.

Она держит мои руки и наклоняется так близко, что в нос мне бьют густые винные пары. Она стискивает мои руки так крепко, что у меня выступают слезы.

– Она бы никогда ничего подобного не сделала, – кивнув, повторяет она мои слова.

– Она его любила, – говорю я, и это звучит глупо и бессмысленно.

– Точно, – Бет улыбается, прижимая мои руки к своей жесткой груди, как прижимают детей. – Ведь никто никогда не убивает того, кого любит.

– Ты пьяна. Ты пьяна, и ты ужасна, – кричу я и пытаюсь освободить руки. Мы раскачиваемся из стороны в сторону; ее лицо так близко. – Мерзкая тварь, ты хуже всех, кого я знала!

Наконец она отпускает меня, склоняет голову набок и смотрит.

А я вдруг чувствую, что вино лезет наружу, руки свело, и мне нужно срочно выйти из машины.

Шагнув на новый гладкий асфальт, я делаю глубокий вдох.

Но именно это ей было и нужно – она тоже выходит.

Я смотрю на нее, на ее лицо, освещенное не луной, а тусклыми голубыми фонарями на парковке.

– Оставь ее, – говорю я. – Тебе это не нужно…

– Чувствуешь запах? – внезапно спрашивает она. – Как будто цветами пахнет. Жимолостью.

– Ничего я не чувствую, – отвечаю я.

Но на самом деле чувствую: отбеливатель, кровь.

– Слышала, что правительство сейчас проверяет одну теорию – типа люди начинают пахнуть по-особенному, когда врут? – мне кажется, что все это происходит во сне. – И у каждого свой запах. Как отпечатки пальцев.

Мне кажется, что я попала в один из ее кошмаров – в тот, в котором мы стоим над зияющим как пасть ущельем.

– Наверное, ты пахнешь жимолостью, – говорит она.

– Я не вру тебе, – отвечаю я.

– Жимолостью, такой сладкой, что на языке мед. Да тебя съесть хочется, Эдди-Фэдди, – продолжает она, и я понимаю, что она превратилась в чудовище.

– Он покончил с собой, – тихо, почти неслышно произношу я. – И это правда, если тебе интересно.

– Вот ты врешь и врешь, а я все принимаю за чистую монету, – говорит она, цокая языком. – Но, пожалуй, хватит.

– Это правда. Он сунул в рот пистолет и застрелился, – кажется, это уже не мой голос, не мои слова – так быстро и уверенно я говорю. – Это правда!

Бет смотрит на меня, но меня уже не остановить.

– Он выстрелил в себя! – говорю я. Мне хочется замолчать, но я уже не могу остановиться, я должна ее убедить. – Он рухнул на ковер, его голова взорвалась. И он умер.

В мерцании фонарей ее лицо блестит как мрамор. Она молчит.

И я продолжаю.

– Ты не знаешь, – говорю я, ветер треплет мои волосы. Они бьют в лицо, залетают в рот. – Не знаешь, потому что не видела. А я знаю.

– Откуда? – парирует она и повторяет вопрос, заданный тогда, в туалете: – Ты там была?

– Конечно же была! – почти кричу я, и дыхание мое срывается.

– Конечно же была, – эхом отзывается она, протягивает руку и запускает пальцы в мои трепещущие на ветру волосы.

– Вот откуда мне все известно, – говорю я более уверенно. – Вот почему я знаю больше тебя. Я видела его труп. Видела, как он лежал там.

Она молчит.

– Ты видела, как он застрелился?

– Нет, это было после.

– Ах, ты видела его, когда он был уже мертв. После того, как тренерша его убила.

– Нет же! – я повышаю голос. – Мы вместе его нашли. Приехали к нему и нашли его там.

Повисает молчание.

– Ясно, – отвечает она, и по ее насмешливому взгляду я понимаю, какие грязные мысли лезут ей в голову. – И что же такое между вами было, что тренерша повезла тебя к нему домой среди ночи? Ты была ему подарочком, что ли, призовой девственницей?

– Нет! – я опять едва не срываюсь на крик и чувствую спазмы в желудке. – Она его нашла и позвонила мне. А я приехала и увезла ее оттуда.

Она улыбается краешком губ.

– Ах так, значит, – говорит она.

Мой желудок бунтует. Я прислоняюсь к открытой дверце машины и делаю глубокий вдох.

– Погоди, – я начинаю пятиться и опускаюсь на переднее сиденье. – Ты же видела нас в ту ночь. Видела, как я приехала домой.

– Да мне даже видеть тебя было необязательно, – говорит она, легонько пиная меня в лодыжку. Но это не ответ. – Я все твои ходы знаю, Эдди.

– Ты знаешь все, – бормочу я.

– Я тебя знаю, Эдди, – произносит она. – Лучше, чем ты сама. Ты же никогда не пыталась в себя заглянуть. Ты предоставила это мне.

Я зарываюсь лицом в подголовник.

– И то, что ты мне сейчас рассказала… – продолжает она, – я, конечно, рада, что ты призналась, но это ничего не меняет.

Я медленно поворачиваюсь к ней, открыв рот…

– Что?

– Это лишь доказывает, что ты мне солгала, Эдди. А я это и без того знала.

Я лежу в постели, чувствую, как из меня постепенно выщелачивается алкоголь, и не могу унять шум в голове.

Напившись и дав слабину, я выдала ей все свои козыри.

У меня такое чувство, что меня перехитрили, обставили.

И так оно и есть.

«А теперь ты мне веришь?» – поскуливала я по пути домой, как жалкая шестерка.

«Неужели ты ничего не понимаешь? – отвечала она, качая головой. – Он порвал с ней. А она его прикончила. И теперь утащит тебя за собой на самое дно. Она и тебя прикончит тоже».

Она сделала тебя своей сообщницей.

Сделала тебя своей «шестеркой». Но ты ведь и так ею была, правда?

Мне кажется, я никогда не усну, но в конце концов мне это удается.

Глава 26

Утро субботы: два дня до финального матча

Вздрагивая, я просыпаюсь, и перед глазами вспыхивает картина.

Вторник. Ночь. Колетт открывает дверь и впускает меня в квартиру Уилла. В ее глазах смятение, как будто она забыла, что звонила мне. Густые влажные волосы блестят.

Воспоминание такое четкое, что щемит сердце. Оно выскакивает из груди, и я чувствую, что футболка прилипла к телу; с похмелья у меня поднялась температура.

Нащупывая рядом с кроватью бутылку с теплой водой, я вдруг кое-что понимаю. Я кое-что упустила.

У нее были влажные волосы.

Слегка влажные. Как будто она полчаса назад приняла душ.

А Уилл лежал на полу в одном полотенце.

Я никак не могу совместить эти два кусочка паззла, но тут вспоминаю еще кое-что.

Тот, другой раз.

Вспоминаю, как Уилл стоял за дверью в лобби и махал мне рукой, а волосы у него были мокрые и блестящие, как тюленья шкура.

А потом из-за его спины появилась Колетт и зашагала мне навстречу. Ее волосы падали на плечи влажными завитками, оставляя темные следы на майке.

Это был первый раз, когда я забирала ее из «Башен». Я сразу поняла, чем они занимались до моего приезда, потому что это у них на лицах было написано.

Они были одеты, но все равно что голые. Их лица лучились от удовольствия.

И оба были только что из душа, который, видимо, принимали вместе.

Теперь я это понимаю.

И ночью во вторник Уилл и тренерша тоже приняли душ, вот только через несколько минут Уилл был уже мертв.

«Она соврала, что нашла его тело, – сказала Бет. – Она была там, когда все случилось. Она там была».

Телефон звонит и звонит. Выключаю его и засовываю под матрас.

Мысли, что лезут мне в голову, грубы и беспощадны.

Я вспоминаю дни накануне смерти Уилла – поведение Колетт, пропущенные тренировки, аварию. И гадаю, а не лгала ли она мне все это время. Чувствовала ли она, что теряет Уилла и потому звонила ему, умоляла приехать, как в тот день, когда ей наконец удалось его заманить к себе домой? Когда нам с Кейтлин пришлось ждать на заднем дворе?

А еще я думаю о той ночи. Ее слегка влажные волосы. Теннисные туфли, выстиранные с хлоркой. Зачем она их постирала?

И как оказалась у Уилла?

«Взяла такси, – объяснила она тогда. – Тихонько выскользнула из дома. Мэтт спал. Он принял две таблетки. Мне нужно было повидаться с Уиллом, Эдди». Голос у нее был странный, механический. «Я вызвала такси. Но обратно же я вызвать его не могла, правда?»

Тихонько выскользнула в два часа ночи, и муж не слышал? Как по мне, она ушла раньше, придумала какую-нибудь отговорку для Мэтта, или его вообще еще дома не было.

Что, если Уилл действительно с ней порвал, и она…

Вдруг вспоминаю, как на прошлой неделе лежала с ней рядом в постели, и она рычала во сне: «Как ты мог так поступить со мной? Как?»

Пах-пах, – шепчет Бет мне на ухо. – Пах-пах.

На кухонном столе записка.

«Эдди, Дебби сказала, что тебе звонили из полиции. Кто-то опять украл ростовую куклу? Люблю, папа».

«Да, пап, – я хватаюсь за край стола, – все именно так».

Они находят меня на Ройстон-Роуд. Я бегу.

Я никогда не бегаю. Бет говорит, что бег – скучнейшая форма мастурбации. Не знаю, что это значит, но эти слова навсегда отбили у меня охоту бегать.

Однако сегодня утром, с языком, онемевшим от мачехиного клоназепама[44], я решаю, что пробежаться было бы неплохо.

Я бегу и, как во время тренировки или матча, забываю обо всем, кроме того, на что способно мое чудесное молодое тело. Оно делает все, о чем его попросишь – нетронутое, чистое, мягкое, как попка младенчика, запятнанное лишь синяками, оставшимися после занятий девчачьим спортом.

Ощущение твердого асфальта под ногами восхитительно, и когда я разгоняюсь, это ощущается, как удачно выполненный стант, но только лучше – ведь никто меня не видит, а я все равно это делаю, делаю, не смотря по сторонам, не жду, пока кто-то похвалит меня, скажет, что у меня все получилось, потому что сама это прекрасно знаю. Я знаю.

И я бегу. Бегу, пока все чувства не растворяются и не остается лишь пустота.

Никто не может мне навредить. Телефон выключен, он далеко, и никто даже не знает, где я. Есть ли я вообще.

Никто, кроме детективов.

Все происходит в точности, как по телевизору. Они притормаживают у тротуара; один из них стоит, облокотившись о дверцу машины.

– Аделаида Хэнлон?

Я останавливаюсь и вынимаю наушники.

– Можно задать вам пару вопросов?

Мужчина дает мне бутылку воды. Теперь у меня есть чем занять руки и рот.

Мы сидим в участке, и, увидев, что мои потные ноги дрожат на жестком стуле, женщина предлагает мне свое мягкое кресло. Ей, кажется, все равно, что оно намокнет от пота.

– Если ты предпочитаешь разговаривать в присутствии родителей, – говорит мужчина, – можем им позвонить.

– Нет, – я качаю головой, – все нормально.

Они смотрят на меня и кивают, как будто я только что приняла очень мудрое решение.

Потом они быстро обмениваются взглядами. Он выходит, женщина остается.

Я начинаю считать про себя, как на тренировке. Раз-два-три-четыре. Считаю, пока сердце наконец не начинает биться ровно. Пока на моем лице не остается никакого выражения – скучающая мина, типичная для девочки моего возраста.

– Мы просто хотим подтвердить кое-какие детали происшествия, случившегося ночью в прошлый вторник, – произносит она.

Ее волосы туго затянуты в хвост, и этим она напоминает тренера. В уголке губ у нее ямочка. Она не улыбается, но у нее дружелюбный тон.

И я вдруг расслабляюсь, как будто сижу в кабинете у замдиректора школы и рассказываю о чем-то, что мне известно, но не имеет ко мне никакого отношения. Главное – не сболтнуть лишнего. Тогда никто ничего не сможет тебе сделать.

Она начинает с общих вопросов. Это больше похоже на обычную беседу. Что мне больше всего нравится в школе? Давно я в команде поддержки? А эти наши трюки – разве они не опасные?

Я практически не замечаю того, как она переходит к делу. Так гладко это у нее получается.

– Так значит, вы с тренером Френч общались и вне школы?

Странный вопрос. Мне сначала даже кажется, что я что-то не расслышала.

– Она же мой тренер, – отвечаю я.

– А в ночь с понедельника на вторник на прошлой неделе ты виделась с тренером Френч?

Я не знаю, что ответить. Я не знаю, что Колетт им рассказала.

– На прошлой неделе? – спрашиваю я. – Не знаю.

– Попробуй вспомнить, ладно? В прошлый понедельник ты была у нее дома?

Вторая часть ее вопроса как подарок. У нее дома. Если тренер им что и наплела, то наверняка сказала, что мы были у нее.

– Да, кажется, – отвечаю я. – Иногда я ей помогаю с дочкой.

– Работаешь няней? Сидишь с ребенком, когда миссис Френч уходит?

– Нет, нет, – как можно спокойнее отвечаю я. Какая я ей няня, она в своем уме? – Я не сижу с детьми.

– Значит, ты просто помогаешь время от времени?

Я смотрю на нее – на ее бледные губы и слишком тонко выщипанные брови.

– Я просто часто там бываю, – отвечаю я. – Тренер помогает мне разучивать станты. Мне нравится бывать у них дома.

– Значит, в понедельник вечером ты была с тренером и ее мужем у них дома?

И ее мужем.

– Да, – отвечаю я. Ведь наверняка тренер сказала им то же самое, и ради общего блага наши версии должны совпадать.

– А ты знакома с сержантом?

– Видела его в школе.

– Они с тренером Френч были друзьями?

– Не знаю, – отвечаю я. – Мне она ничего не рассказывала.

– И ты никогда их вдвоем не видела?

– Нет.

Понятия не имею, в какую лужу я вступила и вступила ли вообще.

– Значит, тебе нравится бывать у тренера дома? Просто проводить там время, – она пристально смотрит на меня, а я не могу оторвать взгляд от волоска, торчащего над ее правой бровью, с которой она явно перестаралась.

Как можно было его не заметить? Пропустить такую важную мелочь. Это же все равно что не увидеть, как во время выступления у кого-то в команде противника соскользнула нога.

Этот волосок придает мне сил.

Я же заместитель шерифа Хэнлон, невозмутимый лейтенант. А я и забыла, как приятно играть свою старую роль.

– Да, мэм. Я так вам и сказала.

Я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги и поправляю хвостик.

– У них дома нормальная обстановка? Они с мужем ладили?

– Да, – отвечаю я.

– Как тебе показалось, они счастливы в браке?

Смотрю на нее, склонив голову, как собака. Как будто не понимаю, что это значит. Счастливы в браке? Да кто обращает внимание на такие вещи?

– Да, конечно, – отвечаю я, и мой голос переключается в другой режим. Так я разговариваю с людьми, которые вообще ничего не понимают, но думают почему-то, что я у них как на ладони, что им все на свете известно про таких девочек, как я.

– Нам всем нравится тренер, – говорю я. – Она очень приятная женщина.

И добавляю:

– Иногда она нам показывает асаны. Йога – это так прикольно! Вообще, она супер. У нас в понедельник финальный матч. Приходите, посмотрите.

И я наклоняюсь ближе, как будто собираюсь поведать ей тайну.

– Если мы круто выступим, то в следующем году поедем на региональный турнир.

– Возможно, у нас будут еще вопросы, – говорит детектив, провожая меня до двери.

– Хорошо, – отвечаю я, – нет проблем.

В действительности я никогда не говорю «нет проблем».

Проходя мимо полицейских, мимо детективов, я слегка задираю футболку – как будто хочу проветрить свой вспотевший живот.

Пусть все увидят мой пресс. Какой он плоский.

Я всем демонстрирую, что не боюсь, что я не какая-нибудь там глупенькая чирлидерша, не какая-нибудь тощая шестнадцатилетка, у которой ума меньше, чем у курицы.

Пусть видят, что я – не кто-нибудь там.

А главное, пусть не видят, кто я на самом деле.

Глава 27

Вечер субботы

Вернувшись домой, вытаскиваю телефон из-под матраса.

Семь голосовых сообщений и шестнадцать эсэмэс от тренерши. И все примерно об одном: «Сразу же позвони. Позвони НЕМЕДЛЕННО».

Конечно, я позвоню. Но только сначала растянусь немножко, как она нас учила.

Кошка-корова. Поза щенка. Поза треугольника.

Пусть подождет.

Включаю душ и долго стою под горячими струями.

Потом сушу волосы феном, не спеша вытягивая каждую прядку. Мой мозг между тем напряженно работает.

Откуда-то из глубин памяти всплывает старый чирлидерский девиз: «Приходит время, когда нужно прислушаться к себе».

Фразочка вполне в духе Рыбины, то есть старой тренерши Темплтон. Такие цитаты распечатывают из интернета или пишут курсивом внизу схемы с расстановкой фигур на поле.

Можно подумать, что прислушаться к себе – проще простого. Как будто там можно что-то услышать. Как будто внутри тебя сидит мудрец, рождающий одну умную мысль за другой.

Я провожу пальцами по экрану, по страничке нашей команды в «Фейсбуке» и альбому с фотографиями последних трех лет. Три года смертельных прыжков и цветных ленточек.

Мы звезды!!!

На одном снимке мы с Бет стоим на переднем плане: боевая раскраска из блесток, рты открыты, языки высунуты, пальцы показывают «козу».

Один наш вид внушает трепет.

Это прошлогодняя фотография. Сначала я не узнаю себя. На наших лицах столько краски, что мы неотличимы друг от друга. Не только Бет и я, но и все мы – вся команда.

Окна в доме тренера все еще покрыты инеем после ночных заморозков. Бумажные снежинки Кейтлин наклеены на стекло. В доме горит лампа.

Дом выглядит, как избушка из сказки, как рождественская хижина с открыток в супермаркете.

Кейтлин стоит на пороге и сосет пальчики. Обычно она такая ухоженная, но сегодня волосы у нее спутаны, как у забытой куклы. На щеке хлебные крошки.

Она ничего не произносит, но в этом нет ничего странного – при мне она еще ни разу не заговорила. Огибая девочку, я прохожу в дом, едва задевая ногой колкий ворс ее джемпера с рюшами, который больше подходит для июля.

«Она любит наряжаться», – все время повторяет тренер, как будто больше ничего не знает о своей дочери.

– Не думала, что они так быстро до тебя доберутся, – говорит тренерша. Она моет окна в подвале, протирая их сначала специальным скребком на длинной палке, а следом – мягкой тряпкой. – Я тебе обзвонилась, между прочим. Думала, смогу предупредить раньше, чем они тебя найдут.

Ее лицо в бисеринках пота.

Я ничего не отвечаю. Пусть попотеет хотя бы чуть-чуть. Меня-то она заставила попотеть.

– Мне показалось, что это проще всего – сказать, что в тот вечер ты была здесь, – продолжает она. – Если ты была у нас, значит, я никак не могла поехать к Уиллу.

Она смотрит на меня из-под вытянутой руки с изящными выпуклыми мышцами.

– И ты тоже, – добавляет она. – Значит, у нас обеих алиби.

– А Мэтт? – спрашиваю я, понизив голос.

– А, он вернулся, – она показывает в окно на улицу. – Он во дворе.

Мэтт сидит на кирпичной оградке голой клумбы в дальнем углу лужайки.

Не могу даже представить, чем он там занимается, но сидит он совершенно неподвижно.

Никогда не видела его таким. Интересно, спокойно ли сейчас у него на душе?

– Нет, я не об этом, – говорю я, снова возвращаясь к нашему разговору. – Он сказал полиции, что ты была дома и спала, да? Ведь он сам считает, что так и было?

«Зачем тебе нужна я, – вертится у меня на языке, – если Мэтт подтвердил твое алиби?»

– Лучше, если вас будет двое, Эдди, – торопливо произносит она. – Мужу никогда не верят. К тому же, он спал, а это не очень-то подтверждает мои слова…

Она замирает на секунду, словно увидев на стекле незаметное мне пятнышко.

– Раньше я газетами окна протирала, – вдруг говорит она. – А потом Мэтт купил мне эту штуку, – она дотрагивается до скребка, крепящегося к концу длинной палки. – Это овечья шерсть.

Я все жду, когда же она извинится, скажет: «Прости, что не предупредила тебя, прости, что не подготовила, не защитила от всего этого». Но она не из тех, кто испытывает угрызения совести.

– Колетт, – говорю я, – а что же ты не спрашиваешь, что я рассказала в полиции?

Она смотрит на меня.

– А я знаю, что ты рассказала, – отвечает она.

– Откуда? – я встаю на колени на диван, по которому она ходит босиком. – Может, я все испортила и не догадываюсь об этом?

– Нет, потому что ты умная. Потому что я верю тебе, – она поднимает скребок и раздвигает ручку, делая ее длиннее. – Иначе я не стала бы тебя во все это вмешивать.

– Во что? – мой голос царапает горло. – Во что ты меня вмешала, Колетт?

Она не смотрит на меня. Она смотрит в окно.

– В свои неприятности, – дрогнувшим голосом отвечает она. – Думаешь, я не понимаю?

Я слежу за ее взглядом.

Там, на лужайке, Мэтт Френч повернулся и, кажется, смотрит в нашу сторону. Прямо на меня.

Я не вижу выражения его лица, но догадываюсь, каким оно может быть.

– Колетт, – говорю я, – почему у тебя были мокрые волосы?

– Что? – она водит скребком по стеклу вверх-вниз.

– Тогда, ночью, когда я приехала к Уиллу, – мой взгляд все еще прикован к Мэтту – он сидит во дворе, ссутулив плечи, – почему у тебя были мокрые волосы?

– Волосы? А зачем… они не были мокрые.

– Нет, были, – отвечаю я. – Были.

Она опускает скребок.

– Хм, – говорит она и наконец удосуживается взглянуть на меня. – А ты, значит, мне не доверяешь.

– Нет, я…

– Полицейские… это они тебя надоумили?

– Нет, – отвечаю я, – я просто вспомнила. Сначала забыла, а теперь вспомнила. Я просто пытаюсь… Колетт, Уилл был в одном полотенце, а твои волосы…

Что-то происходит. С ее лица улетучивается заученное бесстрастное выражение, и на нем проступает сильнейшая обида, шок. Как будто я сказала какие-то очень жестокие слова.

– Перед выходом я приняла ванну, – отвечает она. – Я всегда так делаю.

– Но тренер…

– Эдди, – чеканит она и смотрит на меня сверху вниз, воткнув свою палку в диванную подушку, как посох или меч, – тебе нельзя общаться с Бет.

У меня внутри все закипает.

– Потому что ей нужно только одно – вернуть свою любимую игрушку, – тихо произносит она, снова поднимает палку и со скрипом проводит по стеклу.

У меня в груди что-то сжимается, и я вдруг чувствую пальцы Бет на своем запястье.

А потом наконец говорю:

– Ты так и не рассказала мне про браслет.

– Браслет? – она наконец опускает палку и слезает с дивана.

– Мой браслет с подвеской.

– Что?

– С подвеской от сглаза. Тот, что я тебе подарила.

Она замирает на секунду.

– Ах, этот браслет. А что с ним?

– Почему ты не сказала, что полицейские его нашли? – я делаю небольшую паузу и добавляю: – Под телом Уилла.

Она смотрит на меня.

– Эдди, о чем ты? Не понимаю.

– То есть они тебя об этом не спрашивали? Браслет нашли под его телом.

– Это они тебе сказали? – выпаливает она.

– Нет, – отвечаю я. – Бет.

И тут земля уходит у меня из-под ног, хотя я и сижу на диване.

Мы стоим у секретера Колетт, где лежит ее шкатулка для драгоценностей из полированного красного дерева.

Она поддевает крышку с двух сторон, и та открывается с легким щелчком.

Мы смотрим на браслеты, аккуратно разложенные в мягких углублениях. Теннисный браслет, несколько спортивных, ярких неоновых цветов, тоненькая серебряная цепочка.

– Он должен быть здесь, – говорит она, поглаживая бархатную обивку кончиком пальца. – Я его уже несколько недель не надевала.

Но его там нет.

Смотрю на шкатулку, потом на нее. На ее лицо, одновременно напряженное и обмякшее – вены на висках вздулись, но рот беспомощно разинут, как у раненого зверя.

– Он где-то здесь, – говорит она и задевает шкатулку. Все ее блестящее содержимое вываливается на ковер.

– Его нет, – бормочу я.

Она растерянно смотрит на меня.

Потом мы долго ползаем на коленях, прореживая пальцами ковровый ворс и выуживая из него тоненькие, как паутинка, браслеты, зацепившиеся за карамельного цвета нити.

Прекрасный плотный ковер. Не меньше двух-трех узелков на сантиметр.

– Эдди, ты слушала Бет, а теперь послушай меня. Если они нашли браслет – браслет, который обычно носят молоденькие девчонки вроде тебя, – говорит она, показывая на мои руки, до локтей обвитые фенечками, неоновыми силиконовыми колечками и косичками, плетеными из кожаных шнурков, – думаешь, они бы не спросили тебя об этом?

Мне нечего на это ответить. Она уходит в ванную и закрывает дверь; я провожаю ее взглядом.

Ни ей, ни мне не хочется думать о том, как далеко Бет зашла в своих кознях, а главное, почему я ей поверила.

Я слышу, как она включает душ, и понимаю, что она хочет, чтобы я ушла.

Стоя в пирамиде, саму пирамиду ты не видишь.

Когда мы смотрим на себя в записи, это всегда кажется нереальным. Как будто смотришь на «Ютьюбе» ролики про пчел. Как они строят свои ульи.

Когда ты на мате, все воспринимается иначе. Твой взгляд прикован к тем, кто полностью от тебя зависит. К тем, кто наверху.

Нужно целиком сосредоточиться на своей подопечной, на той, кого ты страхуешь, чья ступня, бедро или ладонь опираются на твою руку. На той, кто на тебя полагается.

Те, кто стоит в левой части пирамиды, сосредоточены на том, что слева. И ни в коем случае не справа.

Те, кто стоит в правой части пирамиды, сосредоточены на том, что справа. И ни в коем случае не слева.

Взгляд на флаера: глаза, плечи, бедра. Пристально следишь за малейшими признаками неправильной посадки, нестабильности, колебания.

Только так можно избежать падения.

Только так можно не дать пирамиде рассыпаться.

А сам стант ты не видишь.

Ты видишь только того, кого страхуешь.

Это очень похоже на частичную атрофию зрительного нерва, но только так можно удержать всю конструкцию в воздухе.

На пути к выходу я снова вижу Мэтта Френча. Тот по-прежнему бродит по двору. Я вдруг понимаю, как редко видела его без ноутбука и наушников. Он выглядит потерянным.

Задерживаюсь у кухонного окна и думаю о том, что ему наплела Колетт. Во что он верит.

Мэтт Френч тянется к ветке, торчащей из зарослей боярышника – к той, о которую вечно спотыкается Кейтлин.

Он выглядит печальным, но не печальнее, чем обычно.

Вдруг он поднимает голову и вроде бы видит меня, но, наверное, я слишком далеко стою. Слишком маленькая фигурка за оконным стеклом.

Но кажется, он все-таки меня видит.

– Ты все выдумала, – заявляю я.

Мы в доме Бет, в ее ванной. Бет водрузила ногу на сиденье унитаза и тщательно ее осматривает.

– Ходила на шугаринг к новой девочке, азиатке. Ни волоска не пропустила, – она встряхивает флакончик духов своей матери – «Наше влечение». – Только вот пахну теперь, как печенье. С глазурью. И посыпкой.

– Ты все выдумала, – повторяю я и спихиваю ее ногу с унитаза. – Полицейские даже не заикнулись про браслет. Выдумала.

– А тебя, значит, в участок вызывали? – она выпрямляется, по-прежнему взбалтывая духи, трясет флаконом, как маракасами, даже пританцовывает слегка. – Мне они тоже звонили. Сегодня после тренировки пойду.

– Они же не находили никакого браслета, да?

– Ты лучше такими вопросами не задавайся, деточка, – она снова поднимает ногу и прыскает на нее мелкой изморосью с ароматом горького апельсина и иланг-иланга.

Это мне совершенно не нравится. Я не позволю собою помыкать, как шестеркой какой-то. Как Тейси.

– И что же заставило тебя наконец спросить ее об этом? – бросает она.

Я снова сталкиваю ее ногу с сиденья и сажусь на крышку, накрытую меховой попонкой.

– Ты все выдумала, – опять повторяю я. – Если бы следователи нашли браслет, они бы о нем спросили.

– Эдди, я не могу заставить тебя мне поверить, – отвечает она, глядя на меня сверху вниз. – Что до вас с тренером… – она кладет ладонь мне на голову, будто благословляет. Ее ясный голос звенит в ушах. – Никто не способен ввести нас в большее заблуждение, чем мы сами.

Мы лежим на темно-синем ковре в комнате Бет, как лежали уже сто тысяч раз – устав от трудов, от тягот битв, которым не было числа. Дрейфуя в этом гладком ультрамариновом море, Бет не раз вводила меня в курс своих военных планов. Я была ее атташе, ее уполномоченным. Иногда – ее глашатаем. Тем, кем требовалось.

И, с одной стороны, Бет почти никогда не ошибалась в своих суждениях.

Бумажная куколка Эмили, отощавшая от своих детоксов, действительно была слишком слаба, чтобы выполнить тот стант.

Тейси не хватало дерзости и мышечной силы, чтобы стать хорошим флаером.

Но Бет так завралась, что приходилось продираться сквозь эту пучину лжи, чтобы разглядеть правду, ради которой все это и затевалось. Потому что Бет врала всегда, и эта ложь была ее способом сообщить о чем-то еще, чем-то, что осталось невысказанным или невыясненным.

И для того, чтобы правда всплыла на поверхность, нужно было продолжать игру и надеяться, что, может быть, Бет устанет и, в конце концов, раскроет свои карты. Или ей просто надоест, и она сама бросит правду тебе в лицо, доведя тебя до слез.

Ты мне никогда на самом деле не нравилась.

Ты такая жирная, что меня от тебя тошнит.

Вчера в торговом центре твой папаша покупал нижнее белье с какой-то бабой.

Кейси Джей сказала, что ты не сможешь сделать переворот из стойки на руках даже под дулом пистолета, а еще призналась Рири, что есть в тебе что-то странное, но она никак не поймет, что именно.

Да я просто притворялась, что мне не все равно.

– Знаю, это нелегко, – произносит она, разглядывая свои намазанные лосьоном ноги, – понимать, что тебя сделали сообщницей преступления, пусть это и случилось уже по факту. Обычный американский подросток вряд ли может предвидеть, что окажется в такой ситуации – особенно учитывая, сколько всего ты ради нее сделала.

– А сколько всего я сделала ради тебя? – спрашиваю я. – Ты что же, думала, я вечно буду у тебя на побегушках?

Ее глаза превращаются в щелочки.

– А что ты ради меня сделала такого, чего сама не хотела?

Перевернувшись на живот, она подпирает подбородок загорелой рукой и протягивает мне другую.

– Ах, Эдди, Эдди. Ты дальше своего носа не видишь, совсем ослепла от своей преданности. Мне жаль тебя. И жаль, что приходится так с тобой поступать. Правда, жаль.

– Я не… не ослепла, – запинаясь, отвечаю я. Наверное, на это она и рассчитывала, но…

– Но пойми, ты лезешь с ножом в перестрелку, – продолжает она. – Не замечаешь фактов, даже когда их преподносят тебе на блюдечке. Даже когда тебе звонят из полицейского департамента, Эдди, и вызывают в участок на допрос в ходе расследования убийства ее любовника. Что нужно, чтобы ты наконец поняла?

Я чувствую, как к горлу подкатывают рыдания. Как же она хороша в своем деле! Мне нечем дышать.

– Вот ты все говоришь и говоришь, – отвечаю я, – но ни разу еще не привела ни одного реального довода, почему я должна поверить в то, что она смогла бы…

Бет склоняет голову.

– …смогла бы? – нараспев повторяет она мои слова. – А почему не смогла бы?

У меня голова раскалывается, я уже не знаю, чему верить, знаю только, что верю им обеим – и Бет, и Колетт, каждой по-своему, и их слова врезаются в мой мозг. Все становится реальным. Мрачным. Болезненным. Настоящим.

– Знаешь, меня просто убивает, как ты перед ней хвостом виляешь, – говорит Бет. – Перед ними обоими. А она же совсем не та, за кого себя выдает, да и он тоже был совсем не тем, кем казался. Послушать тебя, так они прямо Ромео и Джульетта. А он был обычным мужиком, таким же, как все. Они просто спали, и она ему надоела раньше, чем он ей. А она привыкла получать все, что захочет. И ей просто невыносимо было знать, что он больше ей не принадлежит.

Пульсирующая боль в голове превращается во что-то еще – что-то более настойчивое и неприятное.

Я сажусь на полу. Голова кружится. Я как будто отрываюсь от земли. В голосе Бет появляются истеричные нотки. Я знаю, что это плохо кончится.

– Мы все ответим за то, что сделали, – она встает на колени напротив меня.

– Ты ничего не знаешь, – говорю я. – Ни ты, ни я, мы ничего не знаем.

Она смотрит на меня, и на мгновение на ее лице отражается вся ее боль и ярость, копившиеся веками.

– Она не убийца, – я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос был твердым, как бур.

Она смотрит на меня бездонным, испепеляющим взглядом.

– Любовь – тоже убийство, Эдди, – произносит она. – Ты разве не знала?

Остается три часа до тренировки – до генеральной репетиции перед финальным матчем.

Я больше ни секунды не могу находиться рядом с Бет и пытаться разобраться в ней, поэтому иду в торговый центр и провожу там несколько часов. Брожу без цели, сжимая в руке бутылочку с настоем чайного гриба; его волокна плавают на дне.

О, тренер, мой тренер. Представляю ее лицо с гладкой жемчужной кожей и думаю, удастся ли мне хотя бы в уме вообразить, как ее крепкое подтянутое тело совершает то, в чем ее обвиняет Бет.

Это невозможно, но я пытаюсь. Однако на ум приходит лишь одна картина – ее ноги обвивают Уилла в учительской; восторг на ее лице, освобождение, взрыв, избавление. Никто не смотрит, никто не видит, и весь мир принадлежит ей одной.

Он мой, он мой, и я сделаю все, чтобы это чувство длилось вечно.

Я сделаю все.

Почувствовав, что Уилл от нее ускользает, поняла ли она, что способна на что-то, на что раньше никогда бы не решилась?

Может, мне тоже знакомо это чувство?

Именно оно снова приводит меня к «Башням» – уже во второй раз за два дня. Что-то шевелится во мне, притягивая меня туда, как магнитом.

Я заезжаю на парковку и не вижу ни одного полицейского автомобиля. В такой холод машин на парковке еще меньше, чем обычно. Ветер завывает под дворниками на ветровом стекле; дождливое небо нагоняет тоску.

Я долго сижу в машине и переключаю станции. Потом глушу мотор, надеваю наушники, и звуки окружающего мира заглушаются печальными стенаниями о несчастной подростковой любви. Но скоро меня начинает от них тошнить, и я швыряю плеер на пол.

Этот жест родом из того же придуманного мира клипов, хитов, звенящих в моих ушах, и, как и их герои, я тоже себя ненавижу.

Но тут мне открывается, что, сама того не ведая, я сидела в засаде и кое-кого подкараулила.

По стоянке в сторону башни А направляется капрал Грегори Прайн.

Я ни с кем не спутаю эту голову-ластик.

Он входит в здание, и я, не раздумывая, следую за ним. Подошвы кроссовок поскрипывают на мокром асфальте.

Остановившись у запертых дверей, пытаюсь понять, откуда у него может быть ключ. Может, это ключ Уилла? Я стою перед табличкой с именами жильцов и пытаюсь представить, что бы сделала Бет на моем месте. Мои пальцы с неоновым лаком на ногтях перебирают серебристые кнопочки – я нажимаю все подряд и жду, когда в динамике раздастся потрескивающий голос кого-нибудь из жильцов, а следом и протяжный звон, возвещающий о том, что дверь открыта.

– Простите, я из квартиры 14Б, я ключи забыла. А мамы дома нет. Не впустите меня?

Меня впускают, и вот я уже в лифте, покрывшаяся липким потом. Жужжит флуоресцентная лампа, и вскоре я оказываюсь в пустом коридоре незаселенного этажа, на котором жил Уилл.

Я совсем не ощущаю страха, меня как будто подпитывают те же гормоны, что и во время матча. Когда ты выпила столько пилюль для похудения и уже много дней не ела ничего, кроме желе без сахара, что даже в самой толстой части между ляжками наконец-то появляется зазор. Восхитительное чувство.

Оно переполняет меня сейчас, оно такое сильное, что я не могу сдержаться и рвусь вперед. И случайно цепляю мыском кроссовка полицейскую ленту.

Я оказываюсь перед дверью квартиры 27-Г. На ручке по-прежнему висит одинокий обрывок ленты.

Но не успеваю я решить, какой у меня план – позвонить в дверь, ворваться внутрь, как громила? – как я останавливаю себя и, попятившись к выходу на лестницу, делаю три глубоких вдоха.

Что, если Прайн…

Тут я замечаю, что дверь в соседнюю квартиру приоткрыта, и поток теплого воздуха от радиатора отворяет ее еще шире.

Я медленно подхожу к двери и заглядываю внутрь.

Расположение комнат такое же, как в квартире Уилла, но только в зеркальном отражении и обстановка спартанская, мебели почти нет.

Но паркетный пол в коридоре такой же, и бежевый ковер.

Единственное различие – пластиковый поднос на столике в прихожей. Он завален брошюрами: «Роскошные апартаменты на краю природного заповедника».

Мне кажется, что если я войду, если шагну в гостиную, то увижу в центре комнаты такой же кожаный диван.

Но я не вхожу. Мне почему-то кажется, что сделай я еще хоть шаг, этот диван станет другим диваном, в другой квартире, и за ним на ковре я увижу его. Уилла.

Но, не считая этого смутного ощущения, квартира кажется пустой.

Вот только это не так.

Хлопает дверь, по ковру шлепают шаги, и я вижу, что мне навстречу идет сам Прайн с целлофановым пакетом из супермаркета в толстых ручищах.

Все происходит мгновенно. Заметив меня, он замирает на пороге.

Широкая, как у гориллы, грудь, темные очки на коротко остриженной голове. Он моргает, как будто у него тик, шея и лицо заливаются краской.

Он как будто глазам своим не верит. Да и я тоже.

– А, – произносит он, – ты одна из этих.

Мы сидим в моей машине на почти пустой стоянке. На его запястье висит пакет с тонкими ручками.

– Слушай, – говорит он, – я ничего им не сказал. Так что не волнуйся.

– Ты о чем? – спрашиваю я и снова поражаюсь, что Прайн в моей машине, что мы сидим с ним рядом. Это невероятно.

– У меня есть начальство. И проблемы с наркотой, – говорит он и шуршит пакетом. – Поэтому ни черта я этим копам не скажу. Можешь передать ей, чтобы не волновалась. И еще скажи, чтобы не вмешивала меня в это дело.

Не знаю, кого он имеет в виду, но спрашивать не решаюсь.

Я отчетливо ощущаю, что я вот-вот кое-что нащупаю, и мне не хочется его спугнуть. Наконец мне попался хоть кто-то, кто недостаточно умен, чтобы лгать, а может, даже и не понимает, зачем ему это делать.

Хотя, сидя рядом с ним в машине и глядя на его левую ногу, запутавшуюся в бретельках моего лифчика с леопардовым принтом, который валяется на полу, я вдруг понимаю, что он, возможно, думает обо мне то же самое.

– Ты здесь живешь? – спрашиваю я, сжимая рычаг переключения передач.

– Нет, – отвечает он, глядя на мою руку. Потом делает вдох. – Сержант мне разрешал иногда ночевать в той квартире. Он знал, что там никто не живет. А риэлторы дверь никогда не запирали. Он дал мне ключ от здания. На случай, если дома совсем тяжко станет.

Он смущенно косится на меня.

– Мы с моим стариком не всегда ладим, – поясняет он. – А сержант… он все понимал. Он был хорошим парнем, наш сержант.

Его глаза вдруг наливаются слезами. Я пытаюсь скрыть удивление. Прайн отворачивается, смотрит в окно, потом надевает очки.

– А сейчас зачем приехал? – спрашиваю я.

– Забрать вещи, – отвечает он и приоткрывает пакет. В нем маленький флакон ополаскивателя для полости рта, одноразовая бритва и запылившийся кусок мыла.

И тут он понижает голос до шепота, хотя вокруг нет никаких признаков жизни. «Роскошные апартаменты на краю природного заповедника».

– Послушай, копы не знают, что я той ночью здесь был, – говорит он.

Я вздрагиваю и надеюсь, что он не этого заметил.

– Понимаю, – киваю я.

– Да и какая разница, – продолжает он. – Я же ушел еще до того, как раздался выстрел. И ни черта не знаю, что случилось. Но еще до полуночи слышал, как они там минут пятнадцать по кровати скакали. Даже не смог поспать.

Значит, тренерша все же была там вечером. Пока Уилл был еще жив.

Эта информация ошеломляет, но я запихиваю ее подальше, в самый дальний угол сознания. Пусть побудет там. Потом разберусь. А пока пусть хранится подальше.

– Они всегда так, – рассказывает он. – А я, знаешь, не люблю подслушивать. Да и по правде говоря, эти двое, мне их было жаль.

Он смотрит на меня и теребит ручки своего пакета.

– Сразу же было ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет, да? – он смотрит на меня, вскинув брови. – Я прямо чувствовал, что случится что-то плохое. Что-то должно было произойти.

Я вижу, что он ждет от меня подтверждения своих слов, но ничего не отвечаю.

– Короче, – продолжает он, – как я ей и обещал, я им ни слова не скажу.

– Ей? – спрашиваю я осторожно, контролируя свой голос. Ничего не показывая.

– Подружке твоей, – с легким нетерпением объясняет он. – Брюнеточке той.

– Бет?

– Ага, Бет, – кивает он. – Которая сиськи наружу. Вы, девчонки, сначала кажетесь ничего, и она мне тоже такой сперва показалась. Но потом… такие, как она – от них жди неприятностей.

Он поднимает голову и недобрым взглядом смотрит вверх, на башню.

– Да, все вы такие. Одни проблемы от вас, – тихо добавляет он. – А мне проблемы не нужны.

«Одни проблемы», – думаю я.

– А сержант, значит, узнал обо всем, да? – он бросает на меня угрюмый взгляд. – Пчелиная матка. К ней лучше не лезть.

Смотрю на него и думаю, какую из маток он имеет в виду.

На обратном пути я принимаюсь распутывать клубок. Зачем Бет попросила, чтобы Прайн помалкивал о том, что тренерша была у Уилла тем вечером? И почему она мне об этом не сказала, ведь ее цель – убедить меня в том, что тренерша виновна в убийстве?

Но важнее всего то, что тренерша была там, когда Уилл был еще жив. И они с ним были в постели.

Я снова представляю ее в прихожей с мокрыми кроссовками в руках.

Колетт.

Она падает с самого верха пирамиды, цепляется за мою руку и знает, чем это для нас обернется. Куда это приведет нас обеих.

– Два дня и четыре часа, – провозглашает Рири, нервно похлопывая по бедрам. – Пятьдесят два часа до матча, девочки. И где она, спрашивается?

Мы стоим в зале и ждем тренера.

Я еще не решила, как поведу себя, когда она придет, подам ли вид, что мне что-то известно.

Кладу под язык две таблетки тайленола с кодеином – остатки прошлогоднего запаса, выписали, когда я палец прищемила – и принимаюсь ждать.

Но тренер так и не появляется.

И Бет тоже.

– Не понимаю, как она могла так с нами поступить, – истерит Тейси. Ее разбитая губа побледнела и стала серебристо-фиолетовой. – За два дня до матча!

– Наверное, это какая-то проверка, – решает Пейдж Шепард, кивая без уверенности. – Чтобы посмотреть, справимся ли мы в одиночку.

Рири у стены растягивается для шпагата. Обычно это ее успокаивает.

– Нет, – говорит она, – что-то случилось. Что-то плохое. Ходят слухи… Что там на самом деле произошло с красавчиком-сержантом?

Вопрос вызывает бурную реакцию.

– Мой брат – да вы послушайте! – шепелявит Бринни Кокс сквозь лошадиные зубы. – Мой брат работает в кафешке у полицейского участка, и все копы ходят туда обедать. Он слышал, как они говорили про тренершу. Не знаю, что уж они там говорили, но…

Они шушукаются и перетирают высосанные из пальца слухи, но я не принимаю в этом участия.

Вместо этого я тренируюсь. Вкалываю на матах. Делаю сальто, извиваясь, как акула.

– Как ловко у тебя получается, – бормочет Рири, проходя мимо.

Я улыбаюсь и шлепаю ее по бедру.

– При Бет ты так не могла, – добавляет она.

– Я теперь больше тренируюсь, – говорю я.

– С Кейси Джей прошлым летом ты тоже клево тренировалась, – замечает она. – У тебя тогда отлично получалось.

– А это тут при чем? – спрашиваю я. – Что ж вы никак об этом не забудете?

То лето мне будут вечно припоминать. А мне бы хотелось навсегда о нем забыть.

– Я просто обрадовалась, когда вы с ней подружились, – отвечает Рири. – Вот и все.

Я вдруг вспоминаю Кейси: она смеется, ее легкие руки поддерживают меня, помогают перевернуться.

– Знаешь, – продолжает Рири, – Кейси мне как-то призналась, что ты – самая смелая и лучшая чирлидерша, которую она знала. Что она в жизни не тренировалась ни с кем, кто был бы лучше тебя.

– Она, наверное, имела в виду Бет, – отзываюсь я. – Конечно она имела в виду Бет.

«Эдди, – как-то шепнула мне Кейси перед сном, свесившись с верхней койки нашей двухъярусной кровати, – она никогда не допустит, чтобы ты стала флаером. К черту эти лишние десять сантиметров. Ты легкая, как воздух. Ты можешь летать. Ты смелая, красивая. Это ты должна быть капитаном».

– И та ваша драка с Бет – мы знали, что все этим кончится, – Рири качает головой. – Нам вчетвером пришлось вас разнимать.

– Это был несчастный случай, – возражаю я, но она не верит мне, как не поверила тогда. Мне никто не поверил. – Я рукой зацепилась.

Как-то раз на тренировке у озера я стояла на подстраховке у Бет. Та делала фляк назад через стойку на руках. Я подняла руку, зацепилась за кольцо в ее ухе и вырвала его с мясом.

«Я пыталась тебя поймать, – оправдывалась я, по-прежнему держа в пальцах злосчастное кольцо. – Ты заваливалась на сторону».

А Бет просто стояла и смотрела на меня, держась за ухо. По загорелой руке стекала кирпично-красная струйка.

Все начали шептаться, что мы подрались из-за Кейси, но это было не так. Это действительно произошло случайно. Бет всегда носила здоровенные кольца в ушах. Я просто зацепилась.

Иногда, когда Бет отворачивается и смотрит в сторону, я разглядываю мочку ее уха, и мне хочется прикоснуться к ней, как будто это поможет мне что-то понять.

«Я уж думала, что после этого вы никогда не помиритесь», – сказала потом Рири. Но мы помирились. Нас с Бет никто не понимает. И никогда не понимал.

– Когда ей зашивали ухо, я рядом стояла, – вспоминает Рири. – До того дня я никогда не видела, как она плачет. Я даже думала, что у нее слезных желез нет. Черт, да если честно, я думала, у нее по жилам и кровь-то не течет.

– Мы просто вспылили, – я вспоминаю, как мы с Бет сцепились. Кто-то кричал.

– А я тогда подумала, что Эдди наконец-то набралась мужества дать ей отпор. Нам-то всегда было слабо.

– Да это была просто дурацкая ссора. Все девчонки ссорятся.

– И, кстати, тогда, в лагере, Бет говорила про Кейси всякие гадости. Но я никогда не верила не единому ее слову, – добавляет Рири.

А я вот поверила. Сорвала простыни со своей койки и ушла в комнату в самом конце коридора, где Бет уже освободила для меня место. С тех пор мы с Кейси не разговаривали.

– Эдди, а ведь ты и сейчас могла бы, – замечает Рири. – Могла бы стать капитаном. Да кем угодно.

– Заткнись, – шиплю я на нее.

Рири отшатывается, будто я ее ударила.

– Это было давно, – говорю я и поднимаю руки для очередного кувырка. – Это было прошлым летом.

Проходит полчаса. Все кое-как разогреваются, лениво подпрыгивают, и тут мы слышим этот звук.

По полу спортивного зала скользит старый бумбокс тренера Темплтон. В динамиках громыхает крикливый девчачий рэп: «Зажигаю, зажигаю, я под потолок взлетаю, они встают, разинув рот, пусть долгим будет мой полет…»

Мы синхронно поворачиваем головы и видим Бет. На ней белые носки. В руке покачивается свисток.

– Ну что, сучки, – ее крик звенит в ушах, – в центр зала! И покажите, на что способны! Теперь я ваш замтренера. Самопровозглашенный.

– Как это? – возникает Тейси. – Где тренер?

В последнее время мы задаем этот вопрос постоянно.

– Вы не слышали, что ли? – Бет делает звук громче, и дребезжание в динамиках заставляет некоторых из нас вскочить; мы пружиним, нам уже не терпится начать. – Ее в полицию забрали.

– Что? – вырывается у меня.

– Она в участке. Ее увезли на полицейской машине. Благоверный поехал с ней.

Я не позволяю Бет заглянуть мне в глаза.

– А ты-то откуда знаешь? – Рири вскидывает бровь.

– А я к ней заехала, думала, может ее подвезти. И Барбара – нянька – мне все рассказала. Ну и перепугалась же она. Говорит, полицейские привезли с собой мешки для мусора и погрузили туда много чего.

Мы испуганно переглядываемся.

– Но я сюда не трепаться пришла, – рявкает Бет. – А ну докажите, что под вашими набитыми ватой лифчиками бьются львиные сердца!

Невероятно, с какой быстротой после этих слов все занимают исходные позиции.

Хлопают в ладоши, вскидывают ноги, лица раскраснелись, как переспелые помидоры.

Как будто им все это нравится.

Как будто на роль тренера сгодится кто угодно, главное, чтобы кричал погромче.

– И никаких больше мантр-шмантр и прочей фигни, – добавляет Бет. – Чтобы в кровь мне тут расшиблись! Помните кричалку старой тренерши Темплтон?

Она отходит назад, а все, кроме меня, встают в очередь на кувырки.

– Хей, хей, выше, смелей! – хором пропевают они. Кое-кто даже улыбается.

И Бет откликается с улыбкой:

– Вверх летим, в небо глядим, «Орлы», «Орлы», громче всех кричим!

Через час мы встаем в пирамиду и делаем «елочку». На месте флаера – Бет.

Мы с Рири стоим в двух метрах над полом на плечах у Минди и Кори, а Бет парит между нами вверху. Вершина нашей горы с длинным конским хвостом.

Мои вытянутые руки поддерживают ее правый бок и правое запястье. Она как деревянная доска, твердая и неподвижная. Рири подхватила ее с другой стороны.

Ее шея, позвоночник, тело натянуты как струна, застыли, напряглись. Она – само совершенство.

Я держу ее, мы все ее держим, и я понимаю, что никто никогда еще не забирался так высоко, как Бет.

Лишь после того, как все убегают в раздевалку, я замечаю одинокую фигурку, наблюдающую за тренировкой с последних рядов.

Она больше не пользуется автозагаром – она уже ничем не пользуется, но похудела еще сильнее и стала тонкой, как булавка. Кажется, она пытается мне что-то сказать.

Пластиковый ортопедический сапог, рот, сложенный буквой «О». Она хочет встать.

Эмили. Она зовет меня.

– Что? – кричу я. – Что тебе, Ройс?

Медленно, прихрамывая, она спускается с трибун, волоча негнущуюся ногу.

Мне даже в голову не приходит подняться по ступеням и встретиться с ней на середине.

– Эдди, – запыхавшись, говорит она. – А ведь я никогда раньше нас не видела.

– Как это не видела?

– Наши станты. Оттуда, с трибун. Никогда не видела.

– О чем это ты? – чувствую, как в груди у меня что-то шевелится.

– Ты когда-нибудь задумывалась? О том, что мы делаем? – спрашивает она, крепко держась за поручни.

И сбивчиво, тоненьким голоском начинает рассказывать о том, как мы стоим друг на друге, словно зубочистки, коктейльные соломинки, легкие, как перышки, невесомые, гибкие. Наш ум сосредоточен, нетерпелив и одержим лишь одним. Вся эта конструкция оживает лишь благодаря нашим телам, возвышающимся друг над другом, скрепленным друг с другом, а потом…

Пирамиду нельзя воспринимать как неподвижный объект. Пирамида – живой организм… Она неподвижна лишь тогда, когда вы велите ей быть неподвижной. Когда ваши тела становятся единым целым. А потом… вы рассыпаетесь.

– Я даже глаза закрыла, – продолжает она. – Не могла смотреть. Я никогда не понимала, чем мы на самом деле занимаемся. Никогда не задумывалась об этом, потому что сама это делала. А теперь понимаю.

Я ее совсем не слушаю. Ее голос срывается на писк, но я не слышу ее. Вот что случается с теми, кто месяц провел на больничном, месяц просидел без тренировок.

Я лишь без жалости смотрю в ее небесно-голубые глаза.

– Со стороны кажется, будто вы все пытаетесь друг друга угробить. И себя в том числе, – произносит она, разевая от страха рот.

Я смотрю на нее, сложив руки на груди.

– Ты никогда не была одной из нас, – отвечаю я.

Глава 28

Субботний вечер

Проезжая мимо полицейского участка, вижу у входа машину Мэтта Френча. Час спустя она все еще там.

Тренер была там той ночью – Прайн ее слышал. Значит, она лжет. Значит, она была рядом, когда с Уиллом случилось…

Фраза повисает в воздухе; я не могу закончить ее. Не могу договорить.

Я напоминаю себе, что какой бы невозмутимой она ни была, однажды я видела, как горе надломило ее каменный стержень. По крайней мере, один раз это было – когда мы в среду вечером сидели посреди коридора, и я обнимала ее за плечи; когда ночью чувствовала, как вздрагивает от рыданий кровать. Разве убийца стала бы так сокрушаться?

«Никогда не поймешь, кто из нас способен на убийство», – слышу я в голове голос Бет.

Бет, наверное, считает, что все мы способны.

Я верю им обеим и в то же время не верю ни одной из них. Обе так заморочили мне голову, что пора, пожалуй, самой взяться за ум.

В десять вечера проезжаю мимо «Стэтлерс». И вспоминаю сообщение Бет:

«На той неделе Тедди видел тренершу в «Стэтлерс» Она бухала, весь вечер говорила по сотовому и рыдала у музыкального автомата. Потом выбежала на улицу, села в тачку, врезалась в столб на парковке и слиняла».

Волосатый вышибала у входа отказывается пускать меня по моему поддельному водительскому удостоверению, согласно которому меня зовут Тиффани Рю и мне двадцать три года. Но мне, собственно, внутрь и не надо.

Я иду на парковку и хожу от столба к столбу, водя рукой по облупленной серебряной краске.

На самом последнем столбе рыхлая вмятина. Кусочки отколотой краски поблескивают на асфальте.

– Что здесь произошло? – кричу я охраннику.

Он прищуривается.

– Тут всякое случается, – отвечает он, – а вам и для входа на парковку лет маловато, мисс.

– Кто это сделал? – спрашиваю я и иду к нему. – Кто врезался в столб?

– Какая-то девица, которую мужик бросил, – пожимает он плечами.

– Лет тридцати, шатенка с хвостиком?

– Не помню, – отвечает он, а потом тычет длинным тонким пальцем в нашивку «Орлов» у меня на рукаве. – Но куртка на ней была такая же.

Я сижу и пытаюсь сопоставить все лживые факты, которыми она меня пичкала, но лжи так много, что картинка не складывается.

Например, зачем тренер соврала, что врезалась в столб в Букингем-Парке, а не в «Стэтлерс»? Одна маленькая ложь – но кроме нее было еще много всего. Если сложить вместе все ее вранье, получится гора размером с пятиэтажный дом.

В одиннадцать вечера я снова проезжаю мимо дома Френчей.

И наконец вижу ее машину.

Она сидит на террасе, подтянув к груди одно колено, положив на него подбородок, и курит сигареты с гвоздикой. Я подхожу беззвучно, но она слышит меня.

– Хэнлон, – произносит она, – как порепетировали?

«Ты с ума сошла, что ли?» – хочется спросить мне.

– Отлично, – сжав зубы, отвечаю я. – Мы их всех порвем. Видела бы ты нашу «елочку».

– Главное, не наклоняйся, когда подсаживаешь флаера, – говорит она. – Приседай и тяни, иначе вся пирамида развалится.

– Я так и делала, – вздрогнув, отвечаю я. – Ты просто не видела.

– Прости, что не пришла, – она убирает пепельницу с соседнего шезлонга.

Если бы ее руки не дрожали самую малость, этот вечер был бы похож на все остальные.

– У тебя была уважительная причина, – я усаживаюсь в шезлонг. Наши одинаковые куртки с эмблемой «Орлов» застегнуты до самых подбородков.

– Я так понимаю, сегодня капитан была за главного? – спрашивает она. – Или ты не хочешь об этом говорить?

Я вдруг особенно остро начинаю ощущать холод и одиночество, и мне хочется лишь пробиться сквозь ее ледяное совершенство. Взять и разбить этот лед.

– Ты была там, – говорю я. – Была с Уиллом той ночью.

Она молчит.

– И в столб ты врезалась не на детской площадке в Букингем-Парке. Вы с Уиллом поругались. Ты врезалась в столб на парковке бара «Стэтлерс». У вас все было кончено. Он порвал с тобой, он больше не хотел тебя видеть.

Она сидит неподвижно, как статуя.

– И ты не находила его уже мертвым, – я решаю довести дело до конца. – Ты была с ним. В его постели. Ты лгунья. Все, что ты мне наговорила, было враньем.

Я резко наклоняюсь к ней и чуть не кричу ей в ухо.

– Ты – лгунья. А кто ты еще?

Она не шевелится, даже не поворачивает головы.

Проходит мгновение. Мое сердце, кажется, перестает биться.

– Да, – наконец отвечает она. – Я действительно приехала к Уиллу раньше, чем сказала тебе. И в столб я врезалась не на детской площадке. А столб на парковке в «Стэтлерс» – он был не единственный. Я по всему городу врезалась в столбы, бордюры, фонари. Я забывала покормить дочку. Забывала причесываться. Похудела на пять килограммов и не спала нормально несколько недель. Я забывала дочь в магазинах и била ее по лицу. Я была плохой матерью и плохой женой. Я уже несколько месяцев сама не своя. Но какая теперь разница, Эдди? Уилл умер, все кончено. Больше ничего не имеет значения.

Она поворачивается, смотрит на меня, и свет с террасы, наконец, падает ей на лицо. Оно опухло и кажется таким уязвимым.

– Ты это хотела услышать? – спрашивает она. – И что, стало лучше? Ведь главное, чтобы тебе было хорошо, да?

Я вздрагиваю от ее слов. Мне даже не хочется продолжать.

– Это ты позвонила мне в ту ночь, – я повышаю голос. – Ты меня во все это впутала!

– Да, Эдди, – говорит она. – Но разве ты не понимаешь – я бы все тебе рассказала, если бы могла.

– А почему не можешь?

– Эдди, в ту ночь я позвонила тебе, потому что знала: ты мне поможешь. Ты понимала, что связывало нас с Уиллом. Ты была частью этого.

Была.

– Я действительно провела весь вечер у него, но я его не убивала. Я была с ним, и я нашла его. Это правда. Я тебе не лгала.

Я пытаюсь решить эту головоломку, но ничего не получается: слишком много всего в голове, мне очень хочется ее разоблачить.

– Но почему ты не можешь мне все рассказать? – в голосе моем звучит мольба, скрыть которую не получается. – Я же помочь пытаюсь. Правда.

Вдруг на кухне включается свет. Я слышу прерывистые рыдания Кейтлин.

Тренер поворачивается и заглядывает в кухню через дверь.

– Тебе лучше уйти, – говорит она и встает, сжимая в пальцах сигарету.

– Подожди. Почему ты не можешь мне все рассказать? Мне нужно разобраться. Я должна…

Кейтлин рыдает все громче – кажется, ей приснился плохой сон. Мне тоже снятся плохие сны. Почему меня никто не успокаивает?

– Но тренер, – все мысли в моей голове перепутались, – Бет сказала, что завтра пойдет в участок.

Она замирает у двери, положив ладонь на ручку:

– И что она собирается им рассказать?

– Да все. Все, что выяснила. Все свои догадки.

Она делает длинную затяжку и смотрит во двор, который полностью скрыла тьма.

– Она считает тебя убийцей, – говорю я. – Думает, это ты убила Уилла.

Впервые я произношу это вслух, и мне кажется, ничего ужаснее я в жизни не говорила.

– Но я его не убивала, – она бросает сигарету на пол и с бесконечным изяществом тушит ее ногой.

Поздним вечером, лежа в кровати, я шепотом разговариваю с Бет.

– Ну что, ходила сегодня в участок?

– Ты как заезженная пластинка, Эдди.

– Если ты так уверена, что все знаешь, – я прищуриваюсь и пытаюсь понять, с какой стороны к ней подступиться, – то почему до сих пор не пошла в полицию?

– А я еще не до конца продумала свой план, – отвечает она. Мне кажется, я слышу, что она облизывается, как кровожадный вампир. – Дорабатываю стратегию развертывания войск и фланговой атаки.

Вот прямо вижу, как она теребит шрам в форме полумесяца на мочке уха. Потом вдруг ловлю себя на мысли, что тоже вцепилась в свое.

– Бет, мне надо кое-что у тебя спросить, – по моему тону она должна понять, что речь пойдет совсем о другом.

– Жду, – отвечает она.

– Бет, – начинаю я и мой голос вдруг становится голосом Эдди из прошлого – той, которой что-то нужно от Бет – одолжить ее джинсы в обтяжку, раздобыть чай из эфедры, который можно заказать только по почте, или экзаменационные вопросы по химии; или просто услышать что-нибудь, что сделает жизнь не такой невыносимой.

Это просто голос, я ничего не делаю, никогда не делала, но мой тон – послание для нее и для меня. Он заставляет нас вспомнить о том, как все было раньше, потому что ей тоже нужно об этом вспомнить. Она должна отступить на шаг и посмотреть на все другими глазами.

– Бет, у меня могут быть неприятности, – говорю я. – Ведь я ей помогала. Дай мне еще один день. Всего один день, чтобы во всем разобраться и убедиться, что ты права.

– То есть у нее появится еще один день, чтобы спасти свою шкуру.

– Всего один день, Бет, – умоляю я. – Подожди до вторника. В понедельник матч. Это уже завтра. Завтра ты будешь лучшей.

Она молчит.

– Всего один день, Бет, – тихо прошу я. – Ради меня.

Молчание в трубке кажется угрожающим.

– Ладно, – отвечает она наконец, – будет тебе еще день.

Глава 29

Воскресенье: один день до финального матча

Она дала мне еще один день, а у меня совсем нет плана и никаких идей.

В голове смешалось все услышанное за прошедшие дни, все угрозы и страшные открытия, которые я сделала, но соединить их в общую картину никак не получается. Я, например, совершенно не знаю, как понимать слова Колетт: «Я действительно провела весь вечер у него, Эдди, но я его не убивала. Я была с ним, и я обнаружила его тело».

Это правда.

Я не лгала тебе.

Я забираюсь под одеяло в три часа ночи, принимаю еще немного тайленола с кодеином и проваливаюсь в мутные гротескные сны.

И когда меня, наконец, посещают сновидения, я вижу Уилла.

Он приближается ко мне и протягивает руку, сжатую в кулак. А когда раскрывает ладонь, я вижу на ней зубы. Острые, как у акулы. Нам такие показывали на биологии.

– Это зубы Бет, – говорю я, а он улыбается, и вместо рта у него черная дыра.

– Нет, – отвечает он, – это твои.

Когда я просыпаюсь, во мне бурлит какая-то новая энергия, как это и должно быть накануне матча. Я чувствую себя полной сил. Сегодня день, когда надо готовиться.

Я стою перед зеркалом, чищу зубы и чувствую, что скоро что-то произойдет, и на этот раз, возможно, я буду готова.

Я пытаюсь найти Тиббса. Мне кажется, что я смогу вытянуть из него больше и пролить свет на случившееся, прямо как с Прайном. Но я не могу отыскать его номер, а в региональном отделении Нацгвардии никто не подходит к телефону. Остается лишь спросить у Бет, но совсем не хо– чется.

Я еду в участок и паркуюсь у черного входа. Слежу за дверью в течение часа.

Подумываю даже зайти внутрь, но боюсь, как бы детективы меня не увидели.

Я действительно провела весь вечер у него, но я его не убивала. Я была с ним, и я обнаружила его тело. Я не лгала тебе.

Бет или тренер – кому из них верить, если одна все время лжет, а другая говорит загадками?

Это чем-то похоже на алгебру. Перестановки и комбинации. Рассмотрите пример, у которого два возможных решения: победа или проигрыш. Да или нет. Вход или выход. Мальчик или девочка.

Право или лево. Когда стоишь в левой части пирамиды, думаешь только о том, как поддерживать левую часть, держать вес и страховать свою напарницу.

Но где я стою? Справа или слева?

Наблюдая за дверью черного входа, я обдумываю третий вариант. Ведь можно просто войти внутрь, рассказать им обо всем, и пусть сами решают эту головоломку.

Но тогда покажется, что я струсила.

Я уже собираюсь уезжать, но тут звонит телефон.

Номер незнакомый. Я отвечаю.

– Эдди? – мужской голос.

– Да?

– Это мистер Френч. Мэтт Френч.

Я глушу двигатель.

– А, мистер Френч, здравствуйте, как дела? – срабатывает автоматическая реакция, как будто я говорю с отцом семейства, в котором подрабатываю няней. Как будто он подвозит меня домой и за три минуты пытается разузнать все о чирлидинге и о том, что я умею делать.

Вот только Мэтт Френч – это совсем другое дело. Мэтт Френч – это Мэтт Френч, и он с какой-то стати звонит мне, хотя я причастна к разрушению его семьи.

– Прости, что беспокою в выходной, – говорит он.

– Откуда у вас… Вам тренер мой номер дала? Вы…

– В этом же нет ничего странного? – поспешно оправдывается он.

– Нет, конечно, – отвечаю я, но на самом деле, как нет? Конечно, странно.

Мэтт Френч. Вспоминаю, как он стоял тогда во дворе. Его одинокую фигуру. В моей памяти он всегда смотрит на нас через стекло – ветровое стекло машины или раздвижные стеклянные двери на террасу. Я даже не уверена, что помню, как он выглядит; помню только его сутулые плечи.

– Можно задать тебе вопрос, Эдди? – голос его звучит гулко, как будто он говорит прямо в трубку.

– Да.

– Я тут пытаюсь кое в чем разобраться… У меня есть один номер в памяти телефона, посмотри, вдруг ты его знаешь?

– Конечно, – не подумав, соглашаюсь я.

– Хорошо, – говорит он и диктует номер. Я забиваю его в свой телефон, и на экране вспыхивает имя.

Тейси.

Я произношу ее имя вслух.

– Тейси, – повторяет он. – А фамилия? Это твоя подруга?

– Тейси Шлауссен. Это девочка из нашей команды, – говорю я. – Наш флаер. То есть уже не флаер, нет.

Повисает тяжелая пауза. У меня такое чувство, что происходит что-то очень важное. Сначала я решаю, что он просто обдумывает услышанное, но потом до меня вдруг доходит, что он ждет, пока я что-то пойму.

Он хочет, чтобы я вспомнила что-то, заметила, узнала.

Он как будто дает мне подсказку.

Вот только я не понимаю, к чему она меня должна привести.

– Я рад, что это оказался не твой номер, – говорит он. – Рад, что это была не ты.

– О чем вы? Мистер Френч, я не…

– До свидания, Эдди, – произносит он тихо. А потом кладет трубку.

Этот разговор не дает мне покоя.

Мэтт Френч что-то выяснил. Может, даже все. Пирамида лжи рухнула, и теперь он роется в ее письмах, просматривает историю ее звонков. Пытается собрать части головоломки – частички, которые всех нас утянут на дно. По крайней мере, Колетт и меня.

Изменщицу-убийцу и ее сообщницу.

Но что-то не складывается. Не понимаю, почему он задал именно этот вопрос, а не другой. И голос у него был странный. Дрожащий, но не срывающийся. Измученный, но неестественно спокойный.

Набираю номер Тейси. Я ей почти не звоню, а может, вообще никогда не звонила. Просто у нас есть номера всех девчонок из команды. И у тренера тоже. Такие правила.

Наверное, Мэтт Френч таким образом и раздобыл ее номер.

Вот только я почему-то сомневаюсь, что он диктовал мне номер Тейси из телефона Колетт. Будь это так, номер был бы подписан. Над ним значилось бы «Тейси» или «Шлауссен». Хоть что-нибудь.

«У меня есть один номер в памяти телефона», – вот что он сказал.

В его телефоне.

Но зачем Тейси звонить мистеру Френчу? И если она ему звонила, почему он не знает, кто это был?

Я набираю Тейси, но срабатывает автоответчик.

«Привет, неудачники, я где-то гуляю, ищу приключений на свою красивую попку. Говорите после гудка. Бринни, если это ты, то я не называла тебя занудой. Я сказала «паскуда», а не «зануда».

Я рад, что это оказался не твой номер. Рад, что это была не ты.

Мэтт Френч, что же ты хотел мне сообщить?

Еду к Тейси, но ее нет дома. Дверь открывает ее сестрица с лошадиной челюстью, та самая, что вечно нудит что-то об «умном дизайне» в ораторском клубе. Они собираются после уроков в лингвистической лаборатории.

– А, ты из этих, – говорит она, окидывая меня взглядом с головы до ног.

Прислонясь к дверному косяку, она одну за одной поедает сморщенные изюмины из маленького пакетика. В общем, делает именно то, чего обычно ждешь от таких, как она.

– Нету ее, – заявляет сестрица Тейси. – Взяла мою машину и поехала в школу на репетицию. Задом трясти и бедрами вилять.

Я смотрю на нее, на замызганный целлофановый пакетик в руке, невзрачный серый свитер и кольцо с пацификом в носу и отвечаю:

– Такое нам репетировать не надо.

Светло-голубой «хэтчбек» стоит на парковке, и я становлюсь рядом.

Дверь в спортивный зал подперта клинышком из нескольких ручек, стянутых резинкой. Раньше мы использовали этот способ, когда нам негде было выпить перед вечеринкой. А теперь и для того, чтобы тренироваться по выходным и в свободные часы. Мы ведь теперь стали самим совершенством, наша команда достигла высшего уровня мастерства, и все благодаря тренеру.

Сначала я слышу хриплые стоны и мягкие удары кроссовок о толстый мат. И только потом вижу ее.

С опухшей после падения щекой, она тренируется делать кувырки. Назад из стойки на руках, один за другим. Ей нельзя делать их без поддержки, потому что техника у нее, как всегда, хромает.

– Голову не запрокидывай, – кричу я. – Руки вытяни строго вверх!

Она останавливается, чуть не врезавшись в обитую матами стену в дальнем конце зала.

– Огонь, форма, контроль, совершенство, – перечисляю я, как всегда делала тренерша.

– Какая разница, – бросает запыхавшаяся Тейси. – Все равно я не участвую. А теперь, когда Бет вернулась, моя жизнь, считай, окончена.

Она сползает по стене, садится на пол и отлепляет белокурые волосинки с накрашенных блеском губ. Подумать только: Тейси, при полном макияже, в воскресенье утром одна тренируется в зале!

– Это всего на один матч, – говорю я, хотя знаю, что это не обычный матч, а финальный, самый главный во всем сезоне. Весенние чемпионаты по бейсболу уже никому не нужны.

– А еще, – добавляю я, – сама подумай, сколько еще Бет продержится на месте капитана?

– Не знаю, – отвечает Тейси и выковыривает волоски из-под лиловых ноготков. – Мне уже кажется, что она всегда им будет.

– Это еще почему?

– Потому что сама посмотри, что творится. Тренер Френч – единственная, кто смог дать ей отпор. А теперь ее нет.

– Как это нет, она просто…

– Она не вернется. Смирись, Эдди. Все кончено, – она смотрит на меня, а я – на ее опухшее лицо с заячьими щечками. – И это ужасно, потому что тренер – единственная, кто смог разглядеть во мне хоть что-то. Мой потенциал, мои перспективы.

– Шлаус, да тебя наверх поставили по одной единственной причине – ты весишь сорок кило и шестерила Бет, – мне так и хочется свернуть ее цыплячью шею. – Если тебе так дорога тренерша, что ж ты Бет помогаешь?

Она удивлена, но слишком глупа и не догадывается, что мне все известно.

– Я ей не помогаю. Уже нет.

– Но помогала.

Она делает глубокий вдох.

– Ты не знаешь, что произошло на самом деле, Эдди. Тренер сделала кое-что ужасное, – она качает головой, – и в этом виновата Бет. Но это не оправдание. Отец говорит, что в наше время люди только и делают, что оправдываются.

– Тейси, – в моем голосе звучат металлические нотки, – объясни, что все это значит. Расскажи, что тебе известно.

Я ставлю ступню на ее тоненькую куриную лапку и надавливаю.

Она смотрит на меня своими испуганными кроличьими глазами, и я понимаю, что угрозу надо подсластить, но ногу не убираю. Она так любит. Чтобы и кнут, и пряник.

– Тейси, сейчас я одна могу тебе помочь, – говорю я. – Кроме меня, тебе никто не поможет.

Слезы катятся у нее из глаз, и я с трудом подавляю желание отхлестать ее по опухшим щекам. Я борюсь с этим желанием, потому что чувствую, что наткнулась на золотую жилу и сейчас Тейси, сама того не зная, сделает меня богатой. Она думает, ее болтовня, ее ничтожные проблемы имеют какое-то значение, но это лишь крошечные узелки в центре большого полотна. А вот то, что их окружает – ткань, сотканная из лжи и выдумок Бет – вот где настоящее золото.

– У тренера и сержанта был роман, – она таращится на меня своими глазами-блюдцами. – Она по-настоящему любила его. А потом узнала. Про Бет. Про сержанта и Бет.

Я прислоняюсь к мягкой стене. Тейси сидит на полу, крепко обнимая свои колени, смотрит на меня снизу вверх и рассказывает.

«Она не та, за кого себя выдает, да и он тоже, – вот что сказала Бет. – Он просто мужик, такой же, как все».

Но Уилл? Уилл и Бет? Просто не верится.

– Это случилось еще тогда, когда он только появился в школе, – рассказывает Тейси.

Слава Богу. Еще до тренера, до того, как он с ней познакомился. Он просто был потерян, блуждал в потемках.

– Они с Рири поспорили. И Бет очень хотелось утереть Рири нос. Она сказала, что Рири горазда только глазами хлопать да сиськами трясти, и что она съест ее живьем.

– И вот однажды после школы она подкараулила сержанта Уилла около его джипа. Помнишь, он все время парковался позади школы, на Несс-Стрит?

Я часто провожала Колетт до его машины. Помню, ее лицо всегда загоралось при виде его джипа, стоящего в тени, под ветвями раскидистого дуба. Его блестящие листья отбрасывали пеструю тень на ее лицо, когда она поворачивалась и смотрела на меня, словно хотела сказать: «Вот он, Эдди, он ждет меня. Мой любимый».

– Я должна была ждать под деревом с телефоном, – продолжает Тейси. – Чтобы сфотографировать их в доказательство, что у Бет все получилось.

Не знаю, что будет дальше, но меня уже начинает подташнивать.

– И вот она, значит, ждет его там, в мини-юбке, – Тейси рассеянно водит пальцами по моей лодыжке. – Бет, она же красотка, а сержант – мужик, верно?

Мужик, верно.

– Но он не довел дело до конца, – вздыхает она и останавливается на моей щиколотке. – Так, побаловались немножко. И мне удалось сделать всего один более-менее приличный снимок, но на нем особенно и разглядеть ничего нельзя.

Я молча слушаю ее.

– Но самое интересное, – Тейси трясет пальцем, – что Бет так и не показала Рири эту фотографию. Может, знала, что этого недостаточно, чтобы выиграть пари. Я потом напомнила ей об этом, и она попросила прислать ей эту фотку. Мол, хочет сохранить на будущее. И она просто хранила ее в телефоне. Ей нравилось ею передо мной хвалиться.

Это очень похоже на Бет, но мне интересно, почему она никогда не показывала эту фотографию мне. Хотя я догадываюсь. Когда мы застали Уилла с тренершей, она не знала, на чьей я буду стороне. Сомневалась, что я буду за нее. И ведь не зря сомневалась.

– А потом она вдруг заявляет, что потеряла телефон, – говорит Тейси. – И просит снова прислать ту фотку.

Я вспоминаю, как тренер швырнула ее телефон в унитаз.

– А я говорю: скажи сначала, зачем она тебе, – Тейси смотрит на меня то с улыбкой, то серьезно – пытается угадать, что у меня на уме, удивлена ли я, или затеваю какую-то игру, или просто хочу насладиться моментом.

– И ей пришлось мне сказать, – Тейси раскачивается из стороны в сторону, ей так приятно об этом вспоминать, заново переживая тот момент. – Тогда-то она и призналась, что хочет использовать фотографию, чтобы тренерша перестала ее гнобить.

Я облокачиваюсь о стену, и, не глядя на Тейси, отодвигаюсь от нее, почувствовав на своей коже ее горячее дыхание.

– Тогда-то она мне все и рассказала про тренершу и Уилла, – заключает она. – Ей пришлось рассказать.

Я смотрю на ее кроличье личико, в заговорщицки прищуренные довольные глаза, и ничего не отвечаю.

– Три года я шестерила для этой сучки, и теперь наконец у меня было то, что нужно ей, – ее голос становится увереннее, ей почти удается произвести на меня впечатление. – У Бет не осталось ни одной копии. Она даже не догадалась отправить его самой себе на почту или сохранить на компьютере. А еще считает себя умнее всех. Это умно, по-твоему? А я вот догадалась и сохранила. И теперь у меня было то, что ей нужно.

Подобное чувство так хорошо мне знакомо, будто она заглянула мне в душу. Но я все равно не могу симпатизировать ей.

Я и Тейси? У нас не может быть ничего общего.

– К тому времени я уже была флаером, я была главной, – продолжает она. – Но Бет пригрозила, что я должна делать все, как она говорит, иначе будет худо.

Она произносит это зловещим тоном, а в глазах вновь вспыхивает страх.

– Она сказала, что лучше ее не расстраивать, потому что когда она несчастна, все вокруг обычно несчастны тоже.

О да. Это точно.

– И я согласилась, – вздыхает Тейси. – Но мне было очень жаль тренера. А когда сержант погиб, мне стало совсем не по себе. Что, если Бет использовала эту фотку в своих интригах? И из-за этого сержант покончил с собой. Неужели так все и было, Эдди?

– Я не знаю, как все было, – наконец отвечаю я.

Она стеклянным взглядом смотрит на меня.

– Тейси, – говорю я, – покажи мне фотку.

– Я ее удалила, – отвечает она поспешно.

– Нет, не удалила.

Она снова вздыхает, лезет в карман своих тренировочных штанов и достает малюсенький ярко-фиолетовый телефончик.

Фото словно сделано через толстую стеклянную дверь.

На снимке видна армейская форма Уилла, зеленый мундир и поблескивающие золотые пуговицы, нашивка на рукаве и часть лица. Остальную часть кадра занимает женский затылок, копна темных волос и обнаженные лопатки.

Сначала мне кажется, что это тренер. Так Бет на нее похожа.

Но потом я узнаю зеленую кофту с капюшоном, несмотря на то, что та сползла, и его ладонь накрывает ее обнаженную спину.

А выражение его лица… я даже не знаю, как мне удается уловить его, ведь снимок такой нечеткий, что оно выглядит смазанным пятном.

Но мне кажется, что я в жизни не видела более печального человека.

На его лице отчаяние.

Так выглядит человек, стоящий у горящего дома. Я однажды видела мужчину, который стоял и смотрел, как его дом догорает дотла. На руках он держал маленькую дочку в ночной рубашке и пытался надеть ей ботиночек.

И я знаю, что если бы Тейси стояла с противоположной стороны и ей удалось запечатлеть выражение лица Бет в тот момент, оно было бы точно таким же.

Я не могу оторваться от этого снимка. Потому что вижу в нем всю правду о том, что произошло. И поэтому он кажется мне таким прекрасным.

– Я не хотела никому навредить, – говорит Тейси. – Но Бет… она меня пугает. Она всегда меня пугала, но с тех пор, как эта каша заварилась, стало вообще невыносимо. Она превратилась в чудовище.

Я отрываюсь от экрана и перевожу взгляд на Тейси.

Я, кажется, начинаю понимать.

– Значит, ты просто переслала Бет фотографию, и на этом все закончилось?

– Да, – Тейси отодвигается от стены и ложится на мат, – я же тебе сказала.

Приподнявшись на локтях, она вытягивает сначала одну тоненькую ножку, потом вторую и любуется ими.

А я смотрю на нее и думаю лишь о том, чего мне стоила ее слабость, этот их тайный сговор. Сколько времени я потеряла. А эта курица вдобавок еще и побывала флаером.

Что-то в ее опухшем лице вызывает у меня такую ненависть, что я поднимаю ногу и ставлю на эту кроличью физиономию. Давлю на ее разбитый подбородок, все еще покрытый сеткой лопнувших сосудов. Давлю сильно – сильнее, чем намеревалась. От моего сочувствия не остается и следа.

– Эдди, – скулит Тейси и цепляется за меня. – Эдди, что ты…

– Ты отправила эту фотку мистеру Френчу, да? – спрашиваю я и сама удивляюсь грубости своего голоса.

Она размахивает руками, пытается спихнуть мою ногу, но не может.

– Да, да, – хнычет она, и по ее щекам текут слезы, густые, как сахарный сироп.

Я убираю ногу. И она рассказывает мне все.

Как Бет подсмотрела номер Мэтта Френча в телефоне у тренерши и заставила Тейси отправить ему фотку, сказав, что пока не обзавелась новым телефоном.

Текст сообщения она написала сама: «Посмотри, с кем ты живешь. Посмотри на выродка, перед которым она раздвигает ноги».

Бет всегда умела сформулировать мысль. Она знает, что нет ничего лучше самых простых слов.

– Но это была просто глупая шутка. Эта фотка ничего не значила, – убеждает меня Тейси. – Бет, наверное, думала, что мистер Френч заставит тренера уйти или ее уволят. Но тогда не лучше ли было послать это фото директору Шихан?

Я качаю головой. Вот же дура.

Закрыв ладонями накрашенные глаза, она шепчет:

– Неужели эта невнятная фотка имеет какое-то отношение к тому, что произошло? С сержантом Уиллом, я имею в виду?

Перед глазами встает картина: Мэтт Френч читает сообщение и видит фото. Пытаюсь угадать, что он подумал:

Не «какой-то мужик с чирлидершей из команды моей жены».

А «какой-то мужик с моей женой».

– А теперь она от меня не отстает, – Тейси снова хватает меня за лодыжку, держится за нее, глядя прямо перед собой на дверь в раздевалку. – Говорит, чтобы я не вздумала болтать о том, что мы наделали. А на тренировке в тот день, когда я упала… думаю, так она показывала мне, на что способна.

Тейси уставилась на дверь, дрожащую от потока теплого воздуха, идущего из школьной котельной. И даже не видит, как я тихонько нажимаю кнопочку на ее телефоне и отправляю фотку себе.

– Она мне показала, но я все равно тебе обо всем рассказала, видишь? Я рассказала Эдди Хэнлон. Значит, не такая уж я безобидная зайка. Не такая уж трусиха, какой она меня считает.

Она роняет голову, словно ее волосы тянут ее вниз, и обмякает на полу.

– Знаешь, я всегда тебя боялась, – говорит она и трогает свою щеку, на которой остался бледный отпечаток подошвы. – Даже больше, чем Бет. Я слышала, что ты с ней сделала. Как у нее шрам на ухе появился.

Я не собираюсь отпираться. «Что я с ней сделала». Что я сделала с Бет, самой злобной сучкой в округе.

Я складываю руки на груди и смотрю на Тейси с высоты своего роста. Она кажется такой маленькой.

– Я просто хотела стать флаером, – бормочет она. – И я снова им стану.

– Станешь, конечно, – говорю я и возвращаю ей телефон.

Она тянется за ним, но смотрит на меня, и на ее лице проскальзывает какое-то неуловимое выражение.

Она кладет телефон в карман и тянет руку. Словно ждет, что я помогу ей подняться.

– Конечно, стану! – веселеет она. – Ты же теперь разоблачишь Бет, правда?

Она улыбается краешком рта и добавляет:

– И тогда я снова буду летать.

Я действительно была там, но не убивала его. Вот что сказала тренер.

Я была с ним, я обнаружила его тело. Я тебе не лгала.

Мэтт слышит сигнал сообщения, смотрит на экран, видит фото, читает подпись:

«Посмотри, с кем ты живешь. Посмотри на выродка, перед которым она раздвигает ноги».

Ошибка, которая, оказывается, бьет прямо в цель.

Мэтт Френч видит военную форму и отправляется на охоту. Выясняет, кто он, этот военный. Или просто проверяет телефон жены, просматривает ее почту, все что угодно. Мало ли как он вышел на Уилла.

Потом он узнает, где тот живет и едет в пустую башню в безлюдном районе. Там он застает жену с любовником.

И тогда… тогда…

Он хочет, чтобы я знала.

А алиби, которое тренер сфабриковала якобы для моего блага?

– Значит, в прошлый понедельник ты была с тренером и ее мужем? – спросила меня следователь.

– Да, – ответила я.

Тренер защищала Мэтта Френча, а Мэтт Френч защищал ее. Их что-то объединяло. Годы, прожитые вместе, их долгая запутанная история, нечто, что они хранили глубоко в сердце. И вместо того, чтобы обернуться друг против друга, они объединились и возвели вокруг себя высокие стены. Их связывало нечто глубокое, крепкое, как узы крови. Кто знает, что сейчас творится в их душах? Они стоят стеной, сжав кулаки и отгородившись от всего мира, но я нужна им.

Я им очень нужна.

И Бет. Не будем забывать о Бет.

Глава 30

Понедельник: двенадцать часов до финального матча

Упорно тренируйся и верь в себя, – вот чему нас обычно учат. Но на самом деле успех зависит не от этого. Он зависит от того, о чем никто не говорит вслух. От осознания, что фигура, которую мы создаем, вскарабкиваясь наверх, прыгая, подбрасывая друг друга в воздух, сцепляя руки и ноги, может обрушиться от малейшей дрожи в колене. От малейшего взмаха кистью.

Эмили тогда осмелилась произнести то, что нельзя произносить вслух: «Со стороны кажется, будто вы все пытаетесь друг друга угробить. И себя в том числе».

А ведь мы осознаем, что наша конструкция чрезвычайно деликатна и хрупка, как стеклянная нить, что она существует лишь благодаря чуду и нашему безрассудству, благодаря тому, что наши тела делают то, что противоречит здравому смыслу и движутся вопреки законам гравитации, логики и самой смерти.

Если бы нас об этом предупреждали, мы бы никогда не вступили в команду. Впрочем, как знать.

Утром я долго стою под душем, чтобы проснуться, прогреться и пробудить боевой дух.

Я стою долго-долго и рассматриваю себя сверху донизу. Пересчитываю синяки. Трогаю ссадины. Смотрю, как вода закручивается в водоворот и уходит в слив.

Я пытаюсь собраться с духом.

Думаю: «Это мое тело, и сколько всего оно умеет! Я могу заставить его вертеться колесом, кувыркаться, летать».

Высушив волосы, я собираю их в хвост и закалываю невидимки, чтобы ни один волосок не выбился.

Потом встаю перед зеркалом и вижу чистое свежее румяное лицо.

Я медленно вожу по коже липкими спонжиками, пушистыми кисточками, маслянистыми палочками. На моих щеках расцветают розы. Ресницы твердеют под слоем туши, становятся черными и блестящими. Волосы – сияющий, утыканный невидимками шлем.

Я смотрю в зеркало и вижу себя.

Наконец-то вижу саму себя.

«День матча! Порвем «Кельтов»!» – гласит надпись на растяжке у входа в школу. Над растяжкой – бумажный орел с высоко поднятыми жесткими крыльями.

Мое сердце поет, и я ему не мешаю.

Проходит утро, но я не встречаю Бет. Тренер взяла больничный. Все разговоры только об этом.

Она уже второй или третий раз подряд нас кидает. Мы со счету сбились.

Ей на нас плевать.

Она нас ненавидит.

– В чем мы провинились? – всхлипывает наша новенькая, прижимаясь лбом к дверце шкафчика. – Что мы сделали не так?

День проходит как в тумане. Что-то происходит, но я не замечаю. Бледная как полотно, Тейси избегает моего взгляда.

А я думаю о бездне, представляю, как загляну в ее бесстыжие глаза и не испугаюсь. Сейчас мне нельзя бояться.

В три пятнадцать мы уже прыгаем в зале.

– Держись, скаут! – горланит Рири. – Увидишь, что мы умеем!

И все кричат.

Я словно чувствую прикосновение божье. Что бы я без этого делала? Я взмываю до самых небес, стоя на мускулистых плечах Минди. Или стою на полу, пружиня коленями, и поднимаю Бринни Кокс, держа на ладони ее легкую ступню, помогая ей взлететь к облакам.

Это чувство – величайший дар.

Как и та таблетка аддерала, которая обнаружилась сегодня в кармане кофты. Давнишний подарок Бет. Он окрыляет меня, и мне кажется, что я могу все.

Когда внутри пустота, чувства обостряются и кажется, что все в твоей власти.

Когда в моем сердце господь, внутри – реактивный двигатель, ничто не остановит мой полет. Ничто нас не остановит.

За сорок минут до матча, в раздевалке, мы обсыпаемся блестками, как стриптизерши из Вегаса. Пахнет ментолом, тигровым бальзамом, лаком для волос и сладким кокосовым автозагаром. Мы словно в мягком коконе тепла и любви.

Рири ловко орудует щипцами, закручивая в спираль свой длинный хвост.

Пейдж Шепард со временной татуировкой на загорелом лице вытягивает ногу и делает пируэт, приземляясь в объятия Минди. Черная изолента на ее запястье как широкий гладиаторский браслет.

Кори Бриски натирает немеющие руки обезболивающей мазью и широко улыбается, показывая острый оскал. Дикий зверь внутри нее готов полакомиться свежей кровью.

Даже контуженная Эмили – наш раненый боец – окунает пальцы в охлаждающе-разогревающую мазь и растирает каменные ключицы Минди, что-то нашептывая ей на ухо.

А я… видели бы вы меня. Высокая, подтянутая, сильная и легкая, я кувыркаюсь на скользкой плитке и не боюсь ничего и никого. Только посмейте меня остановить.

Вот что никогда не понять большинству людей. Они смотрят на нас, смазливых куколок, ярких, обсыпанных блестками, и смеются, ухмыляются, входят в раж. Но самого главного не видят.

Ведь все эти блестки, сверкающая пыль и прочие ритуальные действа – все это боевая раскраска, перья и когти, кровавая жертва.

Но где же наш бесстрашный предводитель? Точнее, предводительницы?

Должен же кто-то направить эту беспокойную энергию в нужно русло, соединить отдельные пульсирующие органы в один мощный организм, который снесет все на своем пути.

А что если бы этим «кем-то» была я?

И я хожу по рядам, глажу подруг по спинам, заплетаю французские косички, втираю ментоловый бальзам и повторяю ободряющие слова: «Давайте, девчонки, покажем им, на что мы способны!»

Я даже впервые заговариваю с новенькой – несчастным желторотым цыпленком – которой сегодня придется быть флаером, если Бет не соизволит явиться. Она дрожит, как неоперившийся птенец.

И я уверяю, что удержу ее, непременно удержу.

Она ведь легкая, как бабочка на моей ладони.

А потом у входа слышится шум, гомон и визги, я отпускаю бедную новенькую овечку, поворачиваюсь и вижу ее.

Бет.

Она вскакивает на скамейку. На веках сверкают голубые блестки. Ее гортанный клич взлетает под потолок.

– Привет, сучки! – ревет она и раскачивается на скамейке так, что та трясется. – Скаут уже ждет, я чую ее дух. И знаете что, сучки? Она ждет не дождется, чтоб мы ей показали!

Мы восторженно и громко ахаем.

– Прошлась я сейчас по залу и посмотрела на группу поддержки «Кельтов». Отвратительное зрелище, скажу я вам. Анорексички с торчащими ребрами да пара щекастых толстушек с ногами-столбами. А их баскетболисты? Скачут там, кидают свой дурацкий мяч с таким видом, будто они короли мира. Без слез не взглянешь.

Все охвачены нетерпением, все вьются вокруг нее как в старые добрые времена, когда она чистила перышки перед зеркалом, вертелась, сверкала своими голубыми татуировками с эмблемой «Орлов». «Покажи им, капитан! Вперед, вперед!» – кричали мы.

– Знаете, кто тут звезды? Мы! А почему? Потому что мы не какой-то там резиновый мячик подбрасываем. Знаете, что мы подбрасываем? Живых людей. Знаете, кто у нас летает вместо мячика? Мы сами. Кого мы подкидываем под потолок? Друг друга.

Эмили позади меня стоит, затаив дыхание – я слышу, как клацает об пол ее пластиковый сапог. Из груди новенькой девочки вырывается какой-то сдавленный писк.

– Сегодня мы должны пролить их кровь, – Бет стоит, подняв руку, на ее виске бьется жилка. – Иначе прольется наша.

Она заражает нас своей жаждой крови. И мы не сопротивляемся ей.

– Напрягите плечи. Подтяните колени. Смотрите на трибуны так, будто сейчас покажете им то, чего они в жизни не видели. Проявите себя.

Атмосфера в раздевалке накаляется, становится взрывоопасной, и никто из нас, даже я, не может верно описать весь спектр эмоций, которые нас сейчас обуревают. У всех на уме только Бет, ее агрессивная энергия отталкивает и манит…

– Споттеры, глаз не сводить с флаера, она в вашей власти. Думать только о ней. Выпустите ее из виду, и прольется кровь. Она полностью зависит от вас. Заставьте ее летать.

Наши хвостики кивают в такт, как будто мы знаем – будто всегда знали – что именно она имеет в виду, чего добивается и всегда добивалась.

– Новенькая, – Бет направляет свой ведьмовской палец на овечку, которую я обнимаю. Никто из нас не знает, как ее зовут. – Если упадешь – подведешь нас всех. Поэтому ты не упадешь.

Новенькая трясет головой и, кажется, вот-вот заплачет.

– Хватит уже быть цыпленком. Пора пробить скорлупу, – говорит Бет, подхватывает новенькую под мышки и ставит на скамейку рядом с собой. – Сегодня твой день. Сегодня ты выйдешь на свет.

Бет обхватывает ее своей бронзовой рукой, смотрит на нее сверху вниз и, кажется, сейчас оближет ее, как мама-кошка своего котенка. – А ну подтянуть мышцы, разогнать кровь! Мы их уроем. К концу матча мы переломаем им кости.

Она начинает топать, и скамья под ней дрожит. Мы тоже дрожим.

– Время убивать, девочки, – ее голос трещит, как молния. – Пора выходить на охоту.

Ее кровожадные речи почти вскружили мне голову.

Она почти как прежняя Бет – благородная, гордая, бесстрашная, наш капитан. Почти поверженный, но не сдавшийся воин; она никогда не сдается.

«Мы избранные, нас мало, мы сестры, и та, кто сегодня прольет за меня кровь, всегда будет моей сестрой».

И я бы почти поверила в это на следующие два часа, но…

Но потом в раздевалку входит Тейси. Она опоздала, лицо по-прежнему в синяках, взгляд потухший и обреченный.

И я снова вспоминаю все.

В том числе то, как она вынудила меня давить подошвой ее лицо.

Этот подъем, это воодушевление – они ненастоящие. Переполняющая меня божественная благодать – всего лишь аддерал, а голова кружится от того, что я уже несколько дней сижу на витаминном порошке, зеленом чае и леденцах с экстрактом африканского кактуса.

А вдохновляющие речи Бет – худший наркотик из всех.

Мне он не нужен.

До матча остается десять минут, и, поскольку тренера нигде не видно и нас некому остановить, команда, нарушая все правила, рыщет по трибунам, выглядывая скаута.

А я сижу в раздевалке и пытаюсь собраться с духом.

«Скаут в третьем ряду сверху, с левой стороны – тетка в бейсболке и в очках с зеркальными стеклами», – пишет Рири.

Я слышу, что кто-то шуршит, и вижу Бет. Она роется в своем шкафчике, надевает фенечки в несколько рядов, затягивает потуже длинный прямой хвост, смотрит в зеркало, приклеенное к дверце, разглядывает свое голубое лицо, свою свирепую боевую раскраску.

И если бы дверца шкафчика была открыта под другим углом, если бы свет с парковки не проникал в раздевалку сквозь высокие окна, я бы, может, его и не увидела.

Но я его вижу.

Из кучи резинок и носков, ярко сияя, на меня смотрит глаз.

Амулет, рука Фатимы. Браслет, который я подарила тренеру. Мой браслет.

Я незаметно подкрадываюсь, хватаю ее за плечи, скользкие от масла ши, и разворачиваю к себе лицом.

– Что, думаешь, я не пришла бы? – спрашивает она. Ее щеки и виски пылают. – Я бы никогда не подвела команду.

Я делаю выпад и хватаю браслет одной рукой, а другой толкаю Бет в сторону душевых.

– Это ты сделала! Ты его украла! Ты лгала мне все это время! – срывающимся голосом кричу я, и эхо моих слов рикошетит от заплесневелого потолка. – Никто не находил браслет в квартире Уилла, ведь так?

– Так, – отвечает она и как-то странно отрывисто смеется. – Конечно, так.

– Почему ты солгала мне, что полицейские его нашли?

– Хотела, чтобы ты поняла, – отвечает она. – Она все от тебя скрывала. Ей всегда было на тебя плевать.

– Но это ты его украла. Неужели собиралась подбросить? – я сжимаю ее плечи так сильно, что ноготь чуть не ломается. – Господи, Бет.

– Ах, Эдди, – она по-прежнему смеется, тряся головой. – Я давно его взяла. Еще тогда, когда мы у нее ночевали.

Теперь я вспоминаю подробности той ночи. Сто лет назад, после вечеринки в «Комфорт Инн». Бет, прикинувшуюся обиженным котенком. Я на несколько часов оставила ее в подвале без присмотра. А она все это время неслышно, как гадюка, ползала по дому. Так вот что за тени мелькали в ночи!

– Но это же было еще до того, как все случилось, – говорю я. – Зачем ты это сделала?

– Она не заслужила его, – Бет перестает смеяться, ее низкий голос набирает силу. – Бросила на подоконнике, как старую тряпку. Она не заслужила такой подарок.

Она вырывается из моих рук и грубо меня толкает. Ее лицо – голубая клякса.

– Но теперь ее время вышло, – мрачно и торжественно провозглашает она. – Теперь она поймет, на что я способна.

Она стоит совсем близко, и я вижу хвостатые кометы, нарисованные на ее висках. Она заводится от своих собственных слов. Но я чувствую в ней неуверенность и страх, как будто она пытается выбраться из-под толщи сырой земли и силы ее на исходе.

Это значит, мое время пришло.

– Ты не пойдешь в полицию, – говорю я как можно спокойнее и тверже. – Ты и не собиралась. Не хочешь, чтобы они узнали, что ты наделала.

Не думала, что мне еще раз удастся ее удивить. Выражение ее лица меня почти пугает.

– А что я наделала? – спрашивает она. – Я освободила тебя, а ты просто начала внимательнее прислушиваться к той дичи, которую она льет тебе в уши. Когда я думаю о том, с каким йогическим спокойствием эта сучка держит тебя на поводке, мне хочется блевать.

– Бет, мне все известно, – я нависаю над ней и смотрю сверху вниз. – Ты велела Тейси отправить фотку, на которой ты была с Уиллом, мужу Колетт. Тейси мне все рассказала.

На ее надменном лице вспыхивает паника, клеенчатая занавеска позади нее шуршит, и я вдруг понимаю, что эта пигалица, этот малорослый тиран боится меня – ту, что на голову ее выше. Это чувство мне в новинку.

– Шлауссен. Стоило догадаться, – бросает она и криво улыбается. – Никогда раньше не видела, как лиса проглатывает зайца. Вот бы посмотреть. Какая же она на вкус?

– Неужели ты надеялась, что Мэтт Френч увидит снимок и примет тебя за свою жену?

– Мне было плевать, за кого он меня примет, – она вздергивает подбородок и пытается говорить увереннее. – Я хотела одного: чтобы она сгинула. Кто-то должен был избавить нас от этой…

Моя рука вдруг сама по себе взлетает вверх и, скользнув по изуродованному уху, хватает ее за волосы.

Дело в том, что мы с Бет так часто стояли рука к руке, плечо к плечу, бок к боку, так часто страховали друг друга, что я знаю ее тело вдоль и поперек. Мне знакомы все его изгибы, все движения, я знаю, как сделать ей больно.

– Это ты все начала, – я сжимаю руку. – Это ты виновата.

Хватая меня за пальцы, она разжимает мою хватку и картинно закатывает глаза.

– О да, конечно же, это из-за меня муж тренерши решил, что его жена спала с сержантом из Нацгвардии… хотя нет, погоди минутку. Она же действительно с ним спала!

– Из-за тебя все закрутилось, – говорю я и выкладываю еще один скрытый козырь: – Ты знала, что в тот вечер тренер была с Уиллом. Прайн мне все рассказал.

Она ничего не отвечает, просто смотрит на меня. Ее свирепый боевой раскрас слепит глаза.

– Если тебе нужно было убедить меня в том, что Колетт убила Уилла, почему не сказала, что она была там? – и тут меня осеняет. – Ты испугалась, что я ей все расскажу? Смогу ее предупредить?

– Я не испугалась, – отвечает она. – Я знала, что ты ее предупредишь. Ты же ее карманная собачка, ты всегда такой была.

Я толкаю ее, а она смеется. Этот смех означает, что ей больно. Я знаю, потому что слышала его в моменты, когда ей было совсем худо: после неудачных свиданий с парнями, ссор с матерью. Я пыталась утешить ее, а она смеялась. Смех заменял ей слезы.

– Прайн сделает все, как я скажу, Эдди, – она накрывает мою руку своей, прижимает ее к своему острому плечу. – Он боится, что я заявлю на него за изнасилование или что похуже.

– Ты все заранее спланировала, – я чувствую, как в ее венах пульсирует кровь. – Вся твоя ложь…

– Моя ложь? – восклицает она. – Да ты только и делала, что лгала мне. Всю жизнь. А на самом деле всегда была хитрой лисой. Хладнокровной обманщицей.

– Я всем расскажу, Бет, – говорю я.

В меня словно вселяется бес, мозг лихорадочно работает, и я снова хватаю ее за плечи и пригвождаю к кафельной стене. Ее глаза пылают, губы сжаты.

Она пытается улыбаться, но эта улыбка похожа на жуткий оскал. Не жалей ее, не жалей. Пусть сучка расколется.

– Что ты можешь рассказать? Все, что у тебя есть – слово Шлауссен, – парирует она. – Думаешь, я не смогу снова завладеть ее жалкой душонкой? Да она у меня в кармане. Я столько всего могу наболтать про нее, про тренера, про тебя…

Моя рука взлетает так быстро, что я вскрикиваю от неожиданности, когда бью ее по лицу.

Но она даже не морщится. Ее глаза становятся чернее тучи, она опирается на стену, вытирает щеку о мокрую плитку, и голубые звезды размазываются по виску.

– Он сказал, что ненавидит себя за то, что сделал, – тихо и угрюмо произносит она.

Я не сразу понимаю, что речь идет об Уилле.

– Как будто я была грязью, в которой он испачкался, – она кладет руку на затылок и с неестественным спокойствием поглаживает его, как будто движется в рапиде. – Да кто он такой, чтобы говорить так обо мне?

С ее ресниц осыпаются блестки.

Я вспоминаю выражение его лица на фотографии.

– Ты бы видела, как он на меня смотрел, – говорит она. – Совсем как ты сейчас.

Я не знаю, что ответить.

– А потом, когда мы увидели их вместе, – продолжает она, – как они упивались своим спариванием. Ничего вокруг не замечали, а ты смотрела на них, как зачарованная.

Я вдруг узнаю прежнюю Бет – ту, с которой мы играли на детской площадке, на школьном дворе. Бет, которая приходила ко мне ночевать со спальным мешком. Бет с ленточками на велосипеде. Бет, которая запрещала мне ночевать у Кейти Лернер и всегда караулила меня у дома в день, когда я возвращалась с летних каникул. Которая была ростом мне по плечо, но всегда стояла за меня горой. А я за нее. Мы были одним целым.

– Но Бет, теперь тебе это не нужно, – говорю я и качаю головой. – Ты можешь остановиться.

Ее лицо неуловимо меняется, и она смотрит на мои руки на своих плечах. На голубые кисти, покрытые коростой краски.

– Я сделала это ради нас, – произносит она. – Ради тебя, Эдди. Кто-то должен был это сделать. А я всегда первой лезла в бой.

Я опускаю руки, смотрю на нее и не понимаю, что она имеет в виду.

– Но знаешь, что самое странное, Эдди? Оказалось, что из нас двоих опасна именно ты, – ее голос выравнивается. К ней возвращается сила.

Она проходит мимо, держась за искалеченное левое ухо.

– Ты всегда была жестокой, бесчувственной. Изворотливой. Просто не признавалась себе. Ты всегда делала, что хотела.

И она уходит.

Я слышу, как она насвистывает в раздевалке и поет надломленно, но звонко:

– «И вонзился кинжал в мою бедную спину».

Глава 31

Матч

Мы стоим в четыре ряда. О, этот рев – вы бы его только слышали. Мы словно находимся внутри волны, обрушивающейся на нас со всей силой.

Мы выстроились, как солдаты на плацу. Окидываю быстрым взглядом наши ряды: мы как пятнадцать клонов одной и той же девчонки. Наши глаза сияют, на нас голубые топы и мини-юбки с серебряным кантом, ноги в отбеленных кроссовках расставлены, волосы зализаны в одинаковые конские хвосты и стянуты блестящими голубыми бантами.

Наши взгляды прикованы к женщине в красной футболке и очках с зеркальными стеклами. Она сидит высоко, с левой стороны трибун. Будет жаль, если не она окажется скаутом: ведь мы выкладываемся ради нее.

Суеверная Рири тихонько напевает себе под нос, тычет костяшками пальцев в мой кулак.

Грохот тридцати ног разносится по залу, сотрясает наши тела. Мы расходимся и выстраиваемся буквой V.

Бет стоит впереди. Лицо в полосах синей краски. Сейчас она действительно похожа на кровожадную принцессу из племени дикарей, кем, собственно, и является. Не хватает только ожерелья из человеческих языков.

– Руки вверх – П! – кричит она и дает нам сигнал. – Одна рука вниз – О! – опускает руку, описывает круг бедрами, пружинит. – Б, Е, Д, А![45]

Смотрю на нее, и меня охватывает целый вихрь эмоций, которым нет названия. Она стоит в ослепительно-белых кроссовках, ноги вместе, руки по швам, подбородок гордо вздернут, взгляд направлен в зал, зрители ревут от восторга, топают ногами. На ее лице безупречная счастливая улыбка, татуировка-молния блестит на высокой скуле, она прекрасна.

На запястье – браслет с подвеской. Она подняла его с пола в душевой.

Мы маршируем, вскидываем головы, чеканим шаг. Рядами: по четверо, пятеро или шестеро. Потом мы расходимся.

– Мы «Кельтов» порвем, мы «Кельтов» убьем, ради победы на смерть мы пойдем!

– Там не такие слова, – бормочет Бринни Кокс, как будто Бет перепутала строчки.

– Ради победы на смерть мы пойдем! – еще раз выкрикивает Бет.

Я знаю эти слова, но не помню, откуда. Однако на раздумья нет времени.

Рири, Пейдж и я рассыпаемся по углам и делаем серию сальто. Зал кувыркается перед моими глазами. В ушах шумит океан.

У меня все получается прекрасно, и вот Бет оказывается рядом, а я ее страхую. Минди и Кори поднимают ее, синхронно подхватывая под стопы. Она стоит на их ладонях, вытянув руки вверх.

Бет кричит, я смотрю на нее и вижу, что у нее дрожит подбородок и бьется жилка на шее.

Она плачет, но я одна это замечаю. Потому что кроме меня никто не видел, как плачет Бет. Ее лицо – как самая прекрасная в мире вещь, расколовшаяся надвое. Алмаз, покрывшийся паутиной трещин.

– Тренер! – вскрикивает Тейси. – Она пришла!

Я поворачиваю голову и отказываюсь верить своим глазам. Но она действительно здесь. В мягкой кофте с капюшоном и конопляных брюках для йоги, с волосами, собранными в тугой пучок.

Тренер.

Мой тренер.

Кажется, она что-то говорит, а может, нет. Но мы все знаем и без нее: мы делаем наши фляки синхронно, симметрично, не нарушая строй. Потом свистит свисток, на поле выскакивают парни, а мы бежим к ней.

Мы все бежим к ней.

Я смотрю на Бет, на ее расколотое лицо и ничем не могу ей помочь.

Я ничего не могу поделать.

Все закручивается перед глазами, вокруг топот и хаос, как всегда на матче, но тренер здесь, она ласково гладит нас по волосам, дергает Минди за косички, хоть тренеру подобное и не пристало. И когда раздается гудок, и объявляют перерыв между таймами, я понимаю, что потеряла Бет из виду.

В раздевалке свежо. Тренер открыла окна длинной железной палкой.

Мы все близки к тому, чтобы опуститься на колени, как те футболисты с Юга, что перед матчем всегда читают молитву.

Мысленно мы все склоняемся перед ней.

Тренер, вы нас не бросили!

– Я рада, что я сейчас с вами, – говорит она очень тихо, но, даже несмотря на гул и крики, доносящиеся из зала, мы слышим каждое слово. – Мне так повезло, что я здесь. И я имею в виду вас всех, до единой. Мои бесстрашные женщины.

У меня сжимается горло. Ах, тренер!

Кто-то берет меня под руку. Это Рири, ее кудряшки дрожат, рядом с ней Эмили: стоит, облокотившись о шкафчик, нога все еще закована в пластиковый сапог. Мы стоим, повернув головы, окружили ее кольцом, и каждая ловит взгляд ее ясных глаз, смотрит в ее чистое лицо, слушает ее чистый голос.

Как может то, над чем мы смеемся там, за пределами спортивного зала, все то, что вызывает у нас презрительные взгляды, все, что мы считаем ерундой, так глубоко трогать нас сейчас? Это все благодаря ей.

– По ряду причин сегодняшний день запомнится нам всем, – произносит она, и ее голос едва заметно дрожит, но мне кажется, что никто, кроме меня, этого не замечает. – Сегодня последний матч сезона. Итог долгих месяцев упорных тренировок. И когда все закончится, я хочу, чтобы вы рассказывали об этом дне с гордостью, задирали рукава и с гордостью показывали свои шрамы и говорили о том, чего достигли сегодня.

Ее слова пробирают меня насквозь, проникают мне в самое сердце.

– Когда закончится матч, – продолжает она, и ее голос набирает силу, – когда вы закончите школу и поступите в колледж или будете заниматься чем-то другим, лет через десять ваши дочери достанут с полки пыльный ежегодник и спросят: мам, какой ты была в школе? И вам не придется смущенно откашливаться, отводить взгляд и мямлить: «О, дорогая, твоя мамочка ходила в клуб французского разговорного и пела в хоре». Вы не скажете: «Твоя мама махала помпонами и вертела задом». Потому что вы будете знать, кем были и кем останетесь навсегда. Команда, запомните этот момент. Пусть он отпечатается в вашем сердце.

Мы нарушаем тишину, наше молитвенное молчание. Мы чувствуем воодушевление, нас переполняют эмоции, мы вздыхаем, нетерпеливо вскрикиваем и все громче кричим «да!». В нас все бурлит, кипит, в нас просыпается осознание собственного величия и возносит до небес.

– Вы посмотрите своим дочерям прямо в глаза и скажете: «Малышка, твоя мама взлетала под потолок. Она могла поднять троих девчонок на своих ладонях и при этом все время улыбалась».

Мы, уже не стесняясь, кричим хором.

– Твоя мама строила пирамиды и взлетала выше облаков. В Саттон-Гроув до сих пор говорят о чудесах, которые творились в зале тем вечером, все еще вспоминают, как нам удалось коснуться небес.

– Хотите сказать такое своим детям? – спрашивает она.

И наши сердца воспаряют в прекрасную высь. Слышится грохот – это девчонки вскакивают на скамейки, орут, не в силах совладать с эмоциями.

Но я стою внизу. Мне просто хочется купаться в лучах этого волшебного мгновения.

– В ваших девичьих телах, – заключает она торжественно, – бьются сердца воинов. И сегодня я хочу, чтобы вы показали мне свои бесстрашные сердца. Вот и все.

Она поворачивается, толкает двери раздевалки и выходит в ярко освещенный коридор.

Но вместо того, чтобы войти в грохочущий зал, где возбуждение уже достигло апогея, она идет к выходу на парковку и исчезает в звездной ночи.

Я как будто прихожу в себя после того, как металась в лихорадочном бреду, и не могу вспомнить, что произошло и что означали все эти голоса в моей голове. Команда поддержки «Кельтов» заканчивает свой номер, я вижу кувыркающиеся тела и слышу крики. Это все больше похоже на поле боя, усеянное телами противников, по которым нам предстоит пройти победным маршем.

И тут я понимаю, что Бет нигде нет, а я даже не знаю, кто встанет на место флаера.

– Это должна быть новенькая, да? – шепчет Рири. – Ее мы поднимаем?

Но времени нет, мы уже выбегаем в центр зала, я встаю в стойку на руках и вижу краем глаза кувыркающуюся Бринни Кокс. Как один миг проходят двадцать секунд, и я слышу, как кричу вместе со всеми:

…раз-два-три-четыре!

Слышишь гром?

Хлоп-хлоп!

Слышишь топот?

Топ-топ!

Раз-два-три-четыре!

Я высматриваю новенькую, но ее нигде нет.

Зачем нам барабаны?

Зачем нам фейерверк?

Когда «Орлов» фанаты

Ликуют громче всех!

Раз-два-три-четыре!

Я чувствую ее присутствие и только потом вижу.

Блеск темных волос. Молния на лице.

Бет стоит на месте новенькой. Готовится подняться на верх пирамиды и встать на место флаера.

И если когда-нибудь вам казалось, что время остановилось, то вы поймете, что я почувствовала в тот момент.

Минди поддерживает меня за талию, я хватаюсь за ее мягкие плечи и, как на подножку, встаю на ее согнутое колено. Отталкиваюсь правой ногой и поднимаю колено левой как можно выше, а потом ставлю его Минди на плечо, поддерживаемая Пейдж снизу, закидываю вверх другую ногу.

Мы с Рири стоим лицом к лицу, а Минди и Кори крепко держат нас за щиколотки.

– Кто считает? – кричу я.

Раз-два-три-четыре!

Волоча за собой ногу, Эмили пробирается на свободное место в первом ряду. Глаза горят огнем, от страха не осталось и следа.

– Я посчитаю, – кричит она. – Никто не знает счет лучше меня! Никто не знает…

Мы выстроили пирамиду в три с лишним метра. Я смотрю в горящие зеленые глаза Рири, на ее лицо в полосах кобальтово-синей краски. Она восторженно шепчет: «БЕТ!»

Раз-два-три-четыре!

– Раз-два, три-четыре! – считает Эмили, и ее голос звенит в моей голове, как пульс, как молот в сердце.

Пирамида пружинит, прогибается, как и должна – живой организм, бьющееся сердце.

Я вижу под собой черные волосы Бет. Она откидывает голову назад. Ее глаза зажмурены.

Ради победы на смерть мы пойдем.

И вдруг я вспоминаю, где слышала эти слова. Давным-давно, когда нам было лет девять или десять, мы разглядывали альбом с вырезками из старых газет у папы в библиотеке. На одной фотографии был изображен японский пилот-камикадзе, повязывающий голову лентой. Челюсти сжаты, решительный взгляд.

И подпись: «Ради победы на смерть мы пойдем».

Бет так понравилась эта фотография, что она вырвала ее из альбома и приклеила на дверь своего шкафчика резиновым клеем. В конце года мы, конечно, попытались отклеить ее, но бумага стала отрываться кусочками, и вырезка так и осталась.

Ради победы на смерть мы пойдем.

Шесть рук поднимают Бет между Рири и мной. Она повисает, вытянув руки, а мы подсаживаем ее, чтобы она могла встать.

Пытаясь заглушить звенящий в моей голове испуганный голос Эмили, который твердит, что со стороны, с трибун, мы выглядим чертиками из табакерки, выстреливающими вверх вопреки гравитации, логике и законам физики, я знаю, что сейчас мне нужно думать только о запястье Бет, которое я крепко сжимаю в руке…

Раз!

И я подталкиваю ее вперед, помогаю ей выпрямиться, поднимаю выше и устанавливаю на исходную позицию, зажав в руках ее руки, распростертые, как лучи звезды…

Два!

Держа ее запястья, я чувствую ее пульс и ощущаю, что он замедлен. И я думаю…

Три!

…ее кроссовки балансируют на ладонях стоящих внизу, как на натянутом канате, она улыбается и выкрикивает нашу кричалку. О, как задорно она кричит.

Мы ждем, когда Эмили досчитает до восьми, а потом крикнет: «Полет мертвеца!». Тогда мы отпустим запястья Бет, и она упадет назад, раскинув руки, прямо в приготовленную для нее «колыбельку»… Именно так все и должно быть…

Четыре!

Она так высоко – кажется, как будто она парит в семи, восьми, девяти, ста метрах над полом. Весь зал сотрясается в победном ликовании, а ее тело натянуто, как готовая сорваться стрела. И тут я вдруг чувствую, как она вырывает руку.

Меня ведет вперед, но Минди с ужасом в глазах подхватывает меня. Рири с трудом сохраняет равновесие, пытаясь удержать другую руку Бет.

Я смотрю на Бет, кажется, даже зову ее, ее имя вырывается из моей груди, но она не поворачивается, не может или…

Пять!

…и я понимаю, что не смогу ей помешать, что ее уже не остановить.

Ведь именно этого она хочет.

Шесть! – и на два счета раньше она бросается вниз.

Зрители на трибунах замирают в шоке.

С какой силой она отталкивается!

С каким неистовством выкручивается, выгибается и толкается!

Мы с Рири чуть не валимся друг на друга и еле удерживаем равновесие.

И все наши руки тянутся к ней, но ее намерение вырваться слишком сильно. Она отталкивается ногами и летит далеко…

Назад и вниз.

Я не могу дышать. Все вокруг затихает.

В какое-то мгновение мне кажется, что ее тело не падает, а взмывает ввысь, танцует под потолком, но потом все вдруг рассыпается, наши тела теряют опору и я чувствую, что падаю. И понимаю, что Бет тоже падает.

И все это время мне продолжает казаться, что она совсем ничего не весит и никогда не упадет на пол.

Но она падает.

Я слышу тошнотворный хруст, и ее голова запрокидывается, как у куклы.

Но вы должны понять:

Она никогда не хотела ничего, кроме этого.

Бездна, Эдди. Она тоже смотрит прямо в тебя.

Глава 32

Вечер понедельника

Я в восточном коридоре больницы, сижу в приемной за стеной из стеклянных кирпичей.

В десятом часу в дверях появляется мать Бет. Она бросает на диван светло-коричневую кожаную сумку, заливается чернильными слезами и, кажется, рыдает несколько часов, время от времени прерываясь, чтобы отдышаться.

Она оплакивает свои неудачи, свои слабости, а главное – то, как жестока жизнь к нам, красивым девочкам, которые даже не подозревают, как им повезло.

Наконец, она засыпает, все еще всхлипывая и завернувшись в пальто. Она похожа на задремавшую летучую мышь.

Я отодвигаюсь на три сиденья влево.

По телевизору, подвешенному на кронштейне в углу, показывают репортаж: Бет с безжизненно свисающей рукой везут на каталке.

За этим следуют интервью с очевидцами, и на экране возникает кроличья физиономия Тейси.

– Я просто хочу сказать, что обычно у нас все получается, – она потуже затягивает хвостик и улыбается, демонстрируя все свои зубы. – Но что уж говорить. Чирлидинг – опасный спорт. Я на днях тоже получила травму. Сегодня должна была выступать я.

Позади нее рыдает Эмили:

– Я правильно считала. Я все сделала правильно!

Я беру пульт и переключаю канал, но и там показывают Тейси.

– Бет всегда говорила: зачем жить, если не рисковать? Умереть можно в любой момент, – ее лоб блестит. Как же меня бесят ее острые зубы. – Мы все это осознаем.

А потом на экране появляется Бринни Кокс. Она рыдает точно так же, как рыдала за несколько часов до матча, когда провалила контрольную по химии, и за несколько часов до контрольной, когда Грег Лури назвал ее «плоскодонкой».

– Она была такой талантливой, – тушь у нее растеклась, и Бринни стала похожа на енота, – и всегда заражала нас своим оптимизмом.

После этих новостей показывают репортаж об аресте.

На экране вспыхивает надпись: «Муж тренера группы поддержки обвиняется в убийстве».

Какой простой способ описать это совсем не простое дело.

Фотография, которую показывают в новостях, сделана как будто в каком-то ином мире, о котором я ничего не знаю: Колетт и Мэтт Френч со счастливыми лицами. На голове Колетт пышная свадебная вуаль.

Я вспоминаю, как он сидел тогда во дворе. Каким спокойным казался. Но разве он не всегда был таким спокойным? Тень, мелькающая на задворках, незаметная на фоне наших нелепых выкрутасов? Как странно теперь понимать, сколько всего скопилось у него внутри. То, что мы по ошибке принимали за отсутствие эмоций, пресность, Большое Ничто, оказалось всем. Раненым сердцем. Отчаянным сердцем.

– По этому каналу что, только чирлидерш показывают? – возмущенно вскрикивает усталый будущий отец в соседнем кресле. И осекается, увидев мою форму и блестки, размазанные по ногам.

Мать Бет возвращается после разговора с врачом и двенадцати сигарет, выкуренных на стоянке.

Она говорит, что череп Бет треснул в трех местах.

«Я ждала ее, – вот что повторяла Бет, лежа на полу в зале, уставившись пред собой невидящим взглядом. – Куда она подевалась?»

И все время, пока ее везли на каталке, она повторяла, как пластинка, которую заело: «Когда она вернется? Я ее ждала».

Сидеть в больнице нет смысла, поэтому в два часа ночи я еду в полицейский участок, сажусь и жду там.

Я вижу Колетт только через час: она сидит в самом дальнем углу с пачкой ментоловых сигарет – сейчас не время для сигарет с гвоздикой. Дым клубится у нее изо рта.

Она видит меня и говорит «привет».

Мы садимся в мою машину. Она все время посматривает на дверь участка, как будто ждет, что полицейские придут за ней и скажут, что ей нельзя находиться здесь одной.

Я не рассказываю про Бет и не спрашиваю, знает ли она.

Сейчас ее очередь рассказывать. И она начинает.

В тот вечер Мэтт, как обычно, работал допоздна, а ее машина по-прежнему была в ремонте.

Уилл позвонил и сказал, что хочет ее видеть. Нет, не хочет – ему необходимо ее видеть.

Он пообещал заехать за ней на своей машине, если она согласится. Он не может оставаться один.

Никто никогда, даже ее дочь, не нуждался в ней так сильно, как Уилл в тот вечер. Она уверена.

В его квартире все воспринимается иначе. В последнее время его чувства слишком давят на нее, даже пугают: он прижимает ее к себе слишком крепко и постоянно твердит, что только рядом с ней ему перестает казаться, будто его сердце – насос, наполняющий колодец, в котором он скоро утонет.

Он повторяет одно и то же, и единственное, что ей остается – обнимать его. Иногда она обнимает его так крепко, что на ладонях расцветают синяки.

Они надолго уходят в спальню, но лучше становится только на минуту. Выражение его лица после пугает ее.

Она долго стоит в душе, чтобы дать ему возможность собраться с духом, прогнать чудовищ, притаившихся в углах темной спальни.

Но когда она выключает воду, то слышит громкий мужской голос. Он несколько раз произносит одно и то же. Сначала она думает, что это Уилл. Но это не Уилл.

Одни и те же слова, в том же ритме, со все нарастающей злобой. Так говорил ее отец, когда у него начались проблемы на работе, с ее мамой, со всем миром. Ей иногда казалось, что он хочет весь дом разнести, сжечь дотла, стереть с лица земли.

Наверное, это соседи сверху или снизу. Так всегда бывает в многоквартирных домах – никакой личной жизни, ничего нельзя сохранить в тайне.

Она поначалу даже не зовет Уилла, решив, что ей показалось. Какие только звуки не почудятся в больших домах. Как эхо в ущелье.

Но потом голос становится громче, и она понимает, что он ей знаком. И он совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Тогда она надевает футболку – тело еще мокрое, ткань прилипает к коже – и выходит из ванной.

– Уилл, – зовет она, – Уилл!

Она встряхивает влажными волосами. Ее голова опущена, и она не видит, как все начинается.

– Послушай, успокойся, прошу…

Уилл стоит в одном полотенце и объясняет что-то кому-то таким же тоном, каким она сама говорит с Кейтлин, когда та просыпается по ночам, испугавшись призраков, которые вылезли из стенного шкафа.

И тут слышится другой голос, тот, который она хорошо знает:

– …думаешь, тебе все можно? Она замужем…

Это Мэтт, но как он сюда попал? Может, она еще спит? Как в мыльной опере, когда герой выходит из душа и понимает, что ему все приснилось.

Мэтт.

Сначала она решает, что у него в руке телефон. Мэтт никогда с ним не расстается; он как черный жук в его ладони.

Она помнит, как Уилл сказал:

– Как у тебя оказался мой пистолет?

Уилл показал ей пистолет на прошлой неделе. Достал его из верхнего ящика секретера и проговорил:

– Неужели в этом смысл моей жизни?

Положив его на колени, он признался, что ненавидит армию, ненавидит все, кроме нее.

Ей не хотелось слышать такое, особенно после того, что случилось с папой.

Лежа с ним в постели, она не могла думать ни о чем другом.

И когда он уснул, залезла в ящик, взяла пистолет и убрала к себе в сумочку.

Она спрятала его в своем секретере, за стопкой отксеренных листов с упражнениями. И попыталась забыть о его существовании. Но все время, пока пистолет лежал там, она, пытаясь уснуть, думала только о нем.

А теперь он каким-то образом оказался у ее мужа, и он так странно его держит – словно незнакомый предмет.

Все происходит очень быстро. Уилл говорит:

– Думаешь, мне не плевать? Думаешь, я попытаюсь тебя остановить?

И хватается за пистолет, а Мэтт, наконец, замечает ее, видит, что она стоит там, и резко поворачивается к ней.

Внезапно Мэтт понимает, что происходит, но недостаточно быстро, чтобы это предотвратить.

Они сцепляются, и со стороны кажется, будто в объятиях.

И вдруг пистолет оказывается на уровне их лиц. Уилл отстраняется, дуло пистолета приближается к его губам, как бутылочка, из которой кормят младенца.

– Ну все, – говорит Уилл.

Она навсегда запомнит его слова.

И хлопок.

И вспышку у него во рту.

Она похожа на взорвавшийся фейерверк.

Его лицо освещается изнутри.

Вспыхивает.

Уилл оседает на пол.

Грациозно, как в танце.

Если бы это не было тем, чем было, она бы даже залюбовалась.

С этого момента она теряет счет времени.

Помнит лишь высокий резкий свистящий звук и наконец понимает, что это она его издает.

Мэтт плачет. Она никогда не видела, чтобы он плакал. Разве только когда родилась Кейтлин, и он сидел на стуле у ее койки в роддоме и твердил, что никогда не был так счастлив, и теперь все будет хорошо – он просто не позволит, чтобы было иначе.

Все, что происходит дальше, подернуто красным туманом: Мэтт вытирает пистолет о кожаные подушки, стирает отпечатки.

Она вспоминает, как подумала: «Откуда он знает, что делать?» А потом: «Впрочем, все это знают».

Потом он обнимает ее и что-то говорит, она помнит его искаженное окровавленное лицо и помнит, что ей было его жаль.

Потом она опустила глаза и увидела, что его рукава забрызганы красным.

Он пытался уговорить ее пойти с ним, но она отказалась. Может, он даже пытался увести ее. Она не помнит.

Потом она недолго посидела на кожаном диване, посмотрела в большое окно, за которым чернела ночь.

Ей кажется, она слышала, как Мэтт уезжал, хотя, конечно, это невозможно, ведь квартира на двадцать седьмом этаже.

Она не помнит, как позвонила мне.

Она ни разу не посмотрела на пол.

Мы сидим на тротуаре у входа в полицейский участок. Она заканчивает свой рассказ, нам очень холодно, но мы не хотим внутрь.

– Помню, что в какой-то момент я закричала: «Как ты мог так поступить со мной?» – вспоминает она с горьким смешком. – Но к кому из них я обращалась?

«Как ты мог так поступить со мной?» Продолжает ли она повторять это во сне?

– Когда я вернулась домой, все ящики были вывернуты, содержимое секретера валялось на полу. Он все перерыл, – рассказывает она. – Но что его заставило это сделать, я так и не узнала.

Я ничего не отвечаю.

– Мне кажется, он не собирался стрелять, – говорит она. – Он не такой.

– Но если Мэтт расскажет, как все было, если вы оба расскажете, – говорю я чуть громче, – может быть, они его отпустят?

Она устало смотрит на меня, будто спрашивает: «А что дальше, Эдди? А дальше что?»

– Я видела его лицо за секунду до смерти, – произносит она. – Лицо Уилла. Видела, как он смотрел на Мэтта.

Она поворачивается ко мне.

– Он даже не взглянул на меня.

Я представляю Уилла и, кажется, наконец, понимаю. Раньше у меня никак не получалось уловить, что же с ним не так. Его взгляд словно все время ускользал, он никогда по-настоящему не смотрел тебе в глаза. Рядом с ним всегда появлялось ощущение, что в комнате кроме него никого нет.

– Сегодня, перед тем, как они пришли за ним, Мэтт сказал: «Они ни за что не поверят, что он на самом деле хотел умереть. Я не должен был знать об этом, Колетт, ведь это так несправедливо. Но это правда», – она смотрит на меня с грустной улыбкой. – И знаешь что, Эдди? Он прав. Это несправедливо: он убил человека, который хотел умереть, – ее улыбка меркнет. – Потому что мне все равно ничего не поможет.

Некоторое время мы сидим в тишине.

– Тренер, – я с удивлением слышу свой голос. И задаю вопрос, потому что мне кажется, что это мой последний шанс его задать, другого не представится. – А ведь я даже не знаю, почему ты занялась чирлидингом. Как ты полюбила его.

Она проводит пальцем по верхней губе.

– А я его никогда не любила, – она качает головой. – Это было просто занятие. Даже не скажу, чтобы оно мне сильно нравилось.

Я ей не верю.

– А дальше что? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня и смеется.

Проходит несколько дней. Я смотрю новости – моя новая привычка – и вижу свежий репортаж.

– В расследовании наметился прорыв, когда свидетель опознал Мэттью Френча как того самого человека, которого он видел выбегающим из здания «Башен» в ночь убийства. По словам очевидца, в свете фонарей на парковке было похоже, что одежда Френча в крови.

В наше время тайны долго не хранятся, и вскоре Рири сообщает мне имя очевидца.

Оказывается, это Джорди Бреннан. Тот самый, с горбинкой на носу и в шортах с черепами.

В одну из своих вечерних пробежек он добежал почти до самого Уик-Парка. Увидев горящие фонари на парковке у «Башен», свернул к ним, чтобы найти песню в плеере.

Интересно, что он почувствовал, увидев, как Мэтт Френч выбегает из здания? Как близко он находился, чтобы увидеть кровь? Или выражение лица Мэтта. Мне иногда кажется, что я могу представить его лицо в тот момент.

Джорди Бреннан. Я вижу, как он стоит и вдыхает морозный воздух, делает долгие, глубокие вдохи за несколько мгновений до того, как замечает Мэтта Френча. Всего в паре сотен метров от того места, где мы с ним страстно целовались в течение получаса, а может, дольше, где он крепко зажмуривал свои пустые глаза и верил, что что-то начинается.

В те несколько минут, что он стоял там, переводил дыхание и искал песню – думал ли он обо мне?

Я навещаю Бет в больнице только раз. Уже очень поздно, часы посещений закончились, но мне не хочется встречаться ни с ее матерью, ни с девчонками из команды, которые толпятся у нее в палате – сначала, как у смертного одра, а теперь денно и нощно молясь о ее выздоровлении. У меня нет ни малейшего желания смотреть, как они заламывают руки и рвут волосы на голове, будто салемские ведьмы.

Когда стало ясно, что старуха с косой не придет, и прекратились разговоры о внутричерепном кровотечении и нарушении когнитивных функций, они переключились на сочинение эпических поэм на страничке Бет в «Фейсбуке», где все оставляют сердечки в комментариях и пишут «поправляйся, сестричка!», на ежечасные передачки, букеты из конфет, подарочные корзинки с пышными бантами, до краев наполненные капкейками со смайликами, и плюшевых мишек в сестринских шапочках. Все то, что так любит Бет.

Поэтому я прихожу попозже, когда в больнице сумрачно и одиноко.

Встаю у ее кровати, берусь за поручни.

Вздрагиваю, когда замечаю, что она не спит, и ее глаза поблескивают в лунном свете, словно она дожидалась меня.

Она думала, что я не приду. Я одна до сих пор не приходила.

– Даже отец заявился, – выговаривает она со слабой улыбкой. – Хочет подать в суд на школу, прикинь?

Я рассказываю, что тренерша уехала из города, отвезла Кейтлин к своей матери и вернется только на слушание.

Но она ничего не отвечает и только потом начинает говорить.

Будто продолжает давний разговор, прерванный на полуслове.

– Никогда не забуду, как я его увидела. Как однажды она вошла в зал, и я увидела его, – ее голос глухой и печальный. – Сначала я глазам своим не поверила. Это было худшее, что могло произойти. Ничего хуже представить было нельзя.

Я не понимаю, о чем она, и гадаю, что же происходит в ее голове.

– Это было немыслимо, – продолжает она. – Ты отдала его ей – тот самый, что я дала тебе.

Она не сводит с меня глаз. В них тлеет едва сдерживаемое пламя.

– Как ты могла подарить ей браслет, Эдди?

Браслет. Не могу поверить, что после всего, что случилось, мы снова вернулись к браслету. Наверное, жидкость давит ей на мозг, как тогда, когда из ее уха закапала черная кровь.

Я качаю головой.

– Это просто браслет, Бет, я не помню даже, откуда он у меня…

– Вот это и есть самое ужасное, – говорит она.

И тут я вспоминаю.

«У меня для тебя подарок, – сказала она, вручая мне браслет. Это было с год назад, может, раньше. – Никогда его не снимай». С такими же надеждами я вручала его тренеру.

– Я забыла, – отвечаю я и, наверное, лгу, но предпочитаю об этом не задумываться. Бет всегда говорила, что моя особенность – видеть и помнить только то, что мне хочется. Я многого не запоминаю. Бет – моя память, все помнит за меня.

– Мало ли браслетов ты мне дарила, – говорю я. – Мы все друг другу браслеты дарим. Мы же девчонки.

Я говорю ужасные вещи, и мне стыдно.

– Не надо было оставлять его у себя, – произносит она. – Бросила бы лучше в ущелье. На самое дно, туда, где лежат кости дев из племени апачей.

– Не понимаю, как я могла забыть, – говорю я уже мягче.

Она смотрит на меня стеклянными глазами и отворачивается.

– Нас всегда было только двое, Эдди, – говорит она.

И что-то шевелится во мне – глубоко зарытое, почти забытое воспоминание.

– Эдди, долго еще мы будем притворяться? Я знаю, ты не забыла, – произносит она, повернувшись ко мне спиной.

И, конечно, я вспоминаю. И понимаю, почему она затаила обиду.

Год назад, ранней весной мы лежали пьяные там, на утесе, и смотрели на звезды. Было так холодно, что изо рта клубился пар, но Бет все равно разделась. Помню белые следы от купальника, то, как я бежала вслед за ней, скользя по мокрым листьям, и какой горячей была ее спина, когда я прикоснулась к ней.

Мы упали на мох и, провалившись в него, как в перину, стали смотреть на небо. Она только что вернулась из Бахи, где две недели провела с матерью, и привезла мне кое-что. Она просит вытянуть руку и закрыть глаза. И я чувствую мягкий кожаный шнур на запястье и холодок металла. Рука Фатимы.

А потом она рассказывает легенду о Фатиме. Та помешивала пищу в котле, когда ее муж вернулся домой и привел новую жену. Убитая горем, Фатима выронила половник и стала помешивать своей рукой, не замечая боли.

– Ее рука защищает тебя, – сказала она. – Теперь ничто не сможет тебе навредить. Теперь мы в безопасности.

Мы вытянули руки вверх, касаясь друг друга запястьями. Лунный свет отражался в зеркальной ладони, словно обещая нам вечную защиту.

Надев этот браслет, я почувствовала себя сильной и защищенной. Властной. Как Бет.

У меня возникло ощущение, что случилось чудо, а кому охота трепаться о таких мгновениях на каждом углу? Мы храним их в самом дальнем углу, где держим самые сокровенные воспоминания, укрываем и втайне лелеем, как самое особенное, что когда-либо имели.

Мы лежали, задрав шорты, и сравнивали лиловые синяки на правом бедре. Одинаковые отпечатки большого пальца в тех местах, за которые Минди, Кори и другие девчонки хватались, чтобы забросить нас наверх.

Она надавливала на мой синяк, а я на ее, и, морщась от боли, мы трогали их, и боль почему-то успокаивалась.

Как все произошло? Как случилось, что нас потянуло друг к другу?

Мое дыхание на ее шее, мои губы на мочке ее уха. Помню, что я начала, не помню, как и зачем. Мы так и не сняли шорты и не сделали того, что могли бы, но когда я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить, то чувствую щеку на ее колене, ее сильные руки, раздвигающие мои бедра. Мои губы на ее губах. Я слышу ее смех.

Мы никогда не вспоминали об этом. Наверное, потом все стало восприниматься иначе.

Наверное, я стала воспринимать это иначе.

Сезон закончился, появились мальчики, потом другие мальчики, и мы уехали в лагерь. Там я решила жить в одной комнате с Кейси Джей и носила ее фенечку. Тогда все совсем разладилось и так и не исправилось толком. А когда она увидела нас с Кейси – мы сидели и смеялись, она болтала ногами на верхней койке – вы бы видели ее лицо. Вы бы видели мое. Кажется, я и сейчас его себе представляю.

Нет, я никогда не вспоминаю о том, что случилось той ночью на утесе.

Там у меня возникло ощущение, будто произошло чудо, а кому нравится вспоминать о таких мгновениях? Мы хороним их, закапываем в самый дальний угол, где держим сокровенные воспоминания, укрываем их и втайне лелеем, как нечто особенное, что когда-то имели, но потом были вынуждены забыть.

– Ты никогда не хотела разобраться в себе, Эдди, – произносит она. – Понять, что хочешь и на что готова пойти, чтобы получить это. И вот что в итоге.

И вот что в итоге.

– Ты этого хотела. Забирай, – говорит она. – Это всегда должна была быть ты.

Глава 33

Август, чирлидерский лагерь, отбор в команду

– В старших классах чирлидинг был моей единственной радостью.

Первый день смены в чирлидерском лагере. В невероятно душном зале я расхаживаю перед группкой будущих восьмиклассниц и толкаю речь. В которой каждое слово – правда и реальность.

– Некоторые считают, что чирлидинг – это глупо. Они смеются над нами. Но я никогда не обращала на них внимания. Я знала, что у них нет того, что есть у меня.

Девчонки сидят на длинных матах с наивными личиками и широко раскрытыми глазами и смотрят на меня так, будто я сообщаю им всю мудрость этого мира. Что я, собственно, и делаю.

– Чирлидинг подарил мне смысл. Тренированное тело и сильный ум. И друзей на всю жизнь.

Рири стоит рядом. Я прохожу вдоль мата с прямой спиной, задрав подбородок.

– Хотите, чтобы и у вас было так же? – вопрошаю я. – Тогда вы должны стоять горой за свою команду.

Они молча кивают.

– Если вы не будете доверять друг другу, – говорю я, – этот мат станет вашим эшафотом.

Воцаряется гробовое молчание. Я качаю свисток в руке, и слышно лишь, как он глухо трется о мои брюки.

Ко мне подходит Эмили. Ее раненая нога полностью зажила, мрачные пророчества начисто улетучились из головы. Она больше не вспоминает о них. Я-то знаю. Это я помогла ей забыть.

Она поднимает локоть и кладет его мне на плечо. Вздергивает подбородок. Эмили и Рири – мои заместители. Мои грозные лейтенанты.

– У нас пять недель до прихода нового тренера. Но я не хочу проводить это время без дела. А вы?

Они жуют жвачку, вертят хвостиками, раскачиваются, сидя по-турецки. Их дряблые ножки так и ждут, чтобы их подкачали. Им не терпится вырваться из болота посредственности. Они ждут, когда их спасут.

– Я хочу превзойти себя, а не других – а вы?

– Я хочу меняться, а не искать оправдания – а вы?

– Доказывать себе, а не другим.

– Быть лидером, а не жертвой.

«Бет может вернуться осенью, правда? – все время спрашивает Эмили. – Она уже дома, сдала экзамены. Даже машину водит».

Но я знаю, что Бет никогда не вернется. Не вернется, потому что я отняла у нее кое-что и даже не хочу об этом думать. Я не хочу…

– Я делаю осознанный выбор, – говорю я, – а не иду на поводу у случайности, а вы?

Они берутся за руки и смотрят на меня снизу вверх, смотрят на Рири и ее великолепное тело, на Эмили и ее ангельскую улыбку. На нас троих.

– Чирлидинг научил меня верить, что девочки подхватят меня, когда я упаду, – продолжаю я и, глядя поверх их голов на пустые трибуны, вижу Бет. Не тренера, а Бет, ее лицо, тьму, беды и разрушения. А там, подо всем этим – ее бьющееся сердце.

Но я отворачиваюсь от трибун, смотрю на своих девочек и удерживаю всколыхнувшееся в груди. Крепко удерживаю. Ему нельзя пробиться. Это я усвоила. Я набираю побольше воздуха в легкие и завершаю свою речь.

– Этот спорт научил меня быть лидером.

Благодарности

Хочу выразить огромную благодарность и глубокую признательность бесценной Риган Артур и ее блестящей команде, в особенности Мириам Паркер, Терезе Джакопази, Пегги Фрейденталь и Саре Мерфи.

От всего сердца благодарю замечательных Кейт Харви и Эмму Браво из Picador UK, Ангарада Ковала, Майю Николич и Стивена Барра из Writers House. И, конечно, Дэна Конауэя.

За неустанную и безграничную поддержку и любовь спасибо Филлу и Пэтти Эбботт; Джошу, Джулии и Кевину; Джеффу, Рут и Стиву; Дарси Локман, Кристин Уилкинсон и моим сестрам по крови – Элисон Куинн и Саре Грэн.

1

Чирлидерская кричалка, имитирующая свист, взрыв хлопушки и последующее ликование толпы.

2

В «Энеиде» – верный друг Энея, сопровождавший героя во всех приключениях.

3

Клэп – хлопок в ладоши, при котором руки располагаются под подбородком, ладони выпрямлены и полностью касаются друг друга.

4

Той-тач – прыжок, при котором прямые ноги спортсмена поднимаются в стороны как можно выше, колени направлены вверх, руки разведены в стороны на уровне плеч.

5

Спуск – сход спортсмена на пол.

6

База – спортсмен, обеспечивающий основную поддержку, удерживающий вес напрямую и находящийся в контакте с соревновательной поверхностью (полом).

7

Стант – групповое упражнение, в котором участвуют от 2 до 5 человек, в ходе которого одного или нескольких членов команды поднимают, подбрасывают или поддерживают.

8

«Двойной крючок» (или «абстракт») – прыжок, при котором одна нога согнута в колене перед корпусом, другая согнута в колене и максимально отведена назад.

9

В некоторых школах ученикам дают специальные пропуски, удостоверяющие, что учащийся имеет право находиться вне класса во время урока (например, в коридоре).

10

В американских школах другая система нумерации классов, в старшей школе она начинается заново, с первого курса. Отсюда первокурсники, второкурсники и так далее.

11

Арабеск (фр. arabesque – буквально – арабский) – положение, при котором тяжесть тела переносится на одну ногу, а другая нога отводится вперед или назад.

12

Пирамида – два или более станта, соединенные между собой, а также любой стант в 3 уровня.

13

Флаер – «летающий», самый верхний человек в станте, пирамиде.

14

Теннисный браслет – тонкий браслет обычно золотой или платиновый, украшенный бриллиантами. Назван так после того, как американская теннисистка Крис Эверт потеряла подобный на корте и вынудила судью найти украшение, для чего потребовалось приостановить игру US Open в 1987 году.

15

Баскет-тосс – стант-бросок флаера вертикально вверх. Выполняется группой из 4–5 человек.

16

Согласно примете, ушастая сова является предвестником несчастья.

17

«Колыбелька» («креддл») – способ приема флаера, когда после броска (тосса) он падает в руки спортсменам, находящимся в базе, лицом вверх, принимая положение «пайк» (положение тела спортсмена, при котором он сгибается вперед к вытянутым прямо ногам) и затем соскакивает на пол.

18

Горелка Бунзена – газовая горелка, применяющаяся для химических лабораторных работ, создана немецким химиком Робертом Бунзеном в 1857 году.

19

Аддералл – психический стимулятор, относящийся к фармакологической группе амфетаминов. Используется для лечения гиперактивности и синдрома дефицита внимания. Побочными действиями препарата являются отсутствие аппетита и потеря веса.

20

Баскет-тосс – стант-бросок из 4–5 человек, в котором руки боковых баз сцеплены и обязательно присутствие задней базы.

21

Стойка на спинах (tabletop) – пирамида, с одной или двумя базами в наклоне с прямой спиной, в которой флаер находится на их спинах. Стойка на бедрах – фигура, в которой две базы стоят, отведя одну ногу в сторону и согнув ее в колене так, что бедро оказывается параллельно полу, флаер становится на бедра спортсменок. Пирамида со шпагатами – спортсмены поднимают флаера, сидящего на шпагате, на вытянутых руках. «Волчья стена» – пирамида, в которой спортсменки стоят на плечах друг у друга одной ногой, другая вытянута в сторону и касается других спортсменов.

22

Споттер – страхующий, участник команды, отвечающий за безопасность маунтера (спортсмена на среднем ярусе) или флаера; контролирует, но не участвует в построении пирамиды (станта); поддерживает визуальный контакт с маунтером/флаером и отвечает за их безопасный спуск.

23

Так (tuck) – прыжок, при котором колени прижаты к груди.

24

Пайк (pike) – прыжок, при котором спортсмен сгибается вперед к вытянутым прямо ногам.

25

Винт – прыжок с вращением вокруг своей оси.

26

Фляк – прыжок назад, на руки, и обратно – с рук на ноги.

27

Офлоксацин – антибиотик, используется при лечении урогенитальных инфекций.

28

Don’t go to strangers – песня с одноименного альбома 1960 года американской блюзовой и R&B певицы Этты Джеймс (1938–2012).

29

Противокашлевые средства на основе декстрометорфана в высоких дозах оказывают действие, подобное действию психоделических веществ, вызывают зависимость. Внесены в список веществ, оборот которых ограничен.

30

«Полет мертвеца» – стант, в котором флаер падает на спину со скрещенными на груди руками, споттеры ловят его в «колыбельку» и затем возвращают в исходную позицию на плечи баз.

31

Бенедикт Арнольд – генерал-майор, участник войны за независимость США, который прославился в боях на стороне американских повстанцев, но позже перешел на сторону Великобритании. Здесь – перебежчик.

32

«Пиводуй» – игра, участники которой по очереди дуют на колоду карт, расположенную на пивной бутылке. Игрок, сдувший последнюю карту, выпивает стакан пива.

33

«Girls Inc.» – некоммерческая организация, оказывающая психологическую поддержку девочкам-подросткам.

34

Стойка на бедре – стант с участием одной или двух баз. Стоящие в базе сгибают одну ногу в колене, другой участник команды становится на их бедра.

35

Кьюпи (Cupie или Awesome) – стант, в котором флаер стоит двумя ступнями на ладони базы, рука базы при этом полностью вытянута вверх.

36

Ди-берд (Dirty Bird или D-Bird) – выброс флаера в открытое положение Х, при котором флаер в этом же положении приземляется на спину базы, после чего, как правило, проходит между ногами базы.

37

Рондат – вид акробатического переворота с поворотом на 180° вокруг продольной оси.

38

«Скорпион» – стойка на одной ноге; при этом другая отведена назад, поднята вверх и захватывается двумя руками за стопу или лодыжку.

39

«Feliz Navidad» (с исп. – «Счастливого Рождества») – рождественская песня, написанная в 1970 году пуэрториканским певцом Хосе Фелисиано. Один из классических музыкальных символов Рождества и Нового года в США (наряду с «Jingle Bells»).

40

«Лук и стрела» – стант, напоминающий по форме лук с натянутой стрелой: одна нога вытянута вверх, разноименная рука захватывает ее («лук»), другая рука вытянута в сторону параллельно полу («стрела»).

41

Маскот – персонаж-талисман, любой узнаваемый персонаж, олицетворяющий собой коллектив.

42

Скаут – человек, занимающийся отбором перспективных спортсменов.

43

Фрагмент цитаты из книги Ф. Ницше (1844–1900) «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего».

44

Клоназепам – противосудорожное и седативное средство. Показано при эпилепсии, различных видах фобий, психомоторном возбуждении.

45

ПОБЕДА (VICTORY) – один из самых популярных чирлидерских номеров. Первые две буквы показывают жестами (V – вытягивают руки над головой буквой V; I – показывают «точку» над i, похлопывая себя кулаком по голове). Последние – CTORY – просто выкрикивают вслух.

Content

Меган Эббот
Как ты смеешь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Благодарности

1