Дик Фрэнсис

Сокрушительный удар

Dick Francis

KNOCK DOWN

Copyright © 1974 by Dick Francis

© Хромова А. С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Глава 1

Миссис Керри Сэндерс вовсе не была похожа на вестника смерти.

Миссис Керри Сэндерс была похожа на богатую американскую леди, раздраженно открывающую прозрачный зонтик, чтобы укрыться от крупного холодного дождя.

– Что, вот это и есть ваш чертов аукцион в Аскоте? – недоверчиво спросила она.

Она была невысокая, в великолепном замшевом пальто с норковым воротником. Ее кожа нежностью соперничала с персиками, ее духи легко перебивали английскую октябрьскую сырость и запах соседних конюшен. Ей было лет сорок, и она сверкала уверенностью, как бриллиантами. А бриллиантов на ней было немало: бриллиантовые кольца миссис Керри Сэндерс могли бы служить неплохим кастетом.

– Аскот? – снова спросила она. В ее голосе звучало шипение шампанского, шелест шелковых шляпок и великолепие королевских скачек. – Вот это унылое болото – Аскот?

– Я же пытался вас отговорить… – мягко заметил я.

Она резко и недружелюбно взглянула на меня:

– Вы не говорили, что это похоже на сцену из Диккенса!

Я окинул взглядом примитивную арену аукциона: восемь метров в диаметре, под открытым небом. Клочок неухоженной луговой травы, окруженный асфальтовой дорожкой, на которую выводят лошадей. А вокруг арены – сооруженный для удобства покупателей грубый деревянный навес, сколоченный из досок.

Светлое будущее было уже близко, и теплое кирпичное здание с уютными креслами уже миновало стадию проекта, но тем не менее продолжало оставаться делом времени. Сидеть тут можно было только на деревянной скамейке шириной в две ладони, шедшей вдоль стенки навеса на уровне бедра. Я никогда не видел, чтобы кто-то засиживался на ней подолгу: то место, которым сидят, очень быстро затекало.

Над ареной и под навесом вольно гулял ветер, но во время дождя там все же можно было найти сухое местечко – при условии, что вам удастся занять его раньше прочих.

– Бывало и хуже, – заметил я.

– Хуже не бывает!

– Раньше и навеса не было.

Она поняла по моему голосу, что меня это забавляет, и это еще больше ее расстроило.

– Ну, может, вас это и устраивает. Вы к неудобствам привычны.

– Ну да… Так вы хотите взглянуть на эту лошадь?

– Разумеется, раз уж я сюда приехала, – ворчливо сказала она.

Рядом с ареной возвышалась великолепная конюшня конца прошлого века, настолько же изысканная, насколько сама арена была груба и примитивна. Прямоугольник просторного и чистого мощеного двора с рядами аккуратных денников. Каменные арки, ведущие во двор, были украшены замысловатой резьбой, на крыше возвышались вентиляционные трубы, сделанные в виде очаровательных башенок. Увидев конюшню, миссис Керри Сэндерс начала испытывать большее доверие к нашему предприятию.

Но, увы: в этой конюшне стояли лошади, которых должны были выставлять на продажу в конце программы. А лошадь, которую мы собирались осмотреть перед тем, как я приобрету ее для миссис Сэндерс, должна была идти раньше. Я незаметно вздохнул и повел миссис Сэндерс в противоположную сторону.

В сине-зеленых глазах немедленно вновь собрались грозовые тучи, и меж бровями пролегли две резкие морщинки. Впереди простиралась луговина, поросшая невысокой, но сырой травой, а на дальнем краю луговины виднелись черные бревенчатые конюшни, лишенные каких бы то ни было архитектурных излишеств. Дождь припустил еще сильнее, бывшие на миссис Сэндерс сапожки тонкой кожи запачкались грязью…

– Нет, это слишком! – заявила она.

Я просто ждал. Она явилась сюда по своей воле, я ее не тянул и отговаривать не стану.

– Я все равно увижу его на арене, – сказала миссис Сэндерс. – Хотя так лошадей не покупают. Когда его будут продавать?

– Примерно через час.

– Тогда давайте спрячемся от этого чертова дождя.

Спрятаться от дождя можно было только в сравнительно новом деревянном строении, в одном конце которого стояли кофеварки, а в другом находилась стойка. Увидев внутри толпу промокших людей, миссис Сэндерс машинально наморщила носик. Я попробовал взглянуть на бар ее глазами, и мне показалось, что пол гуще усеян пустыми пластиковыми стаканчиками и обертками от сандвичей, чем обычно.

– Джину! – воинственно сказала Керри Сэндерс, не дожидаясь вопросов.

Я улыбнулся ей, надеясь ее ободрить, и встал в очередь к бару. Кто-то плеснул пивом мне на рукав, а человек, стоявший передо мной, брал пять разных напитков и долго препирался с барменом из-за сдачи. Я со вздохом подумал, что дни можно проводить и получше.

– О, Джонас! – сказали мне в ухо. – Неужто ты пристрастился к выпивке, приятель?

Я покосился назад, на маленький столик, за которым сидела недовольная Керри Сэндерс. Человек, стоявший у меня за плечом, стрельнул глазами в ту же сторону и понимающе хихикнул.

– Недурная подстилка, – сказал он.

– Эта дамочка – моя клиентка, – объяснил я.

– Ох, извини! Я не знал.

Поспешные извинения, заискивающая ухмылка, дружеские похлопывания по плечу – все это было очень неприятно, но я понимал, что это от мучительной неуверенности в себе. Я знал его много лет, и мы вместе участвовали во многих скачках. Джимини Белл – бывший жокей-стиплер. Теперь он бродил по ипподромам и кормился подачками. Не приведи господи…

– Выпить хочешь? – спросил я.

Джимини просиял. Мне стало его жалко.

– Бренди, – сказал он. – Большое, если можно.

Я взял тройное бренди и дал ему пятерку. Он принял деньги с обычной смесью стыда и бравады, видимо, утешаясь мыслью, что я могу себе это позволить.

– Что ты знаешь о конном заводе «Тен-Триз»? – спросил он. Это все равно как спросить, что я знаю об Английском государственном банке. – Мне там работу предлагают.

Если бы это была хорошая работа, он бы меня не спрашивал.

– Какую? – уточнил я.

– Помощником. – Он отхлебнул бренди и поморщился – не оттого, что бренди горькое, а оттого, что жизнь такая. – Помощником главного конюха.

Я ответил не сразу. Работа, конечно, не особенно шикарная…

– Ну, наверно, это лучше, чем ничего…

– Ты думаешь? – серьезно спросил он.

– Главное не то, чем ты занимаешься, а то, что ты собой представляешь.

Он угрюмо кивнул, а я подумал, что, когда заглядываешь в будущее, главное – это то, чем ты был раньше. Интересно, Джимини думает о том же? Если бы его имя не появлялось на страницах спортивных газет в течение десяти лет, он бы ухватился за это место обеими руками, а так ему эта работа представлялась унизительной.

Я увидел за спинами толпы Керри Сэндерс. Она сердито смотрела на меня и выразительно барабанила пальцами по столику.

– Ну ладно, пока, – сказал я Джимини Беллу. – Устроишься – дай мне знать.

– Ага…

Я протолкался к столику. Джин и веселая болтовня смягчили неприятное впечатление от аукциона в целом, и в конце концов Керри Сэндерс вновь сделалась почти такой же веселой, как когда мы выезжали из Лондона. Мы приехали, чтобы купить лошадь для стипль-чеза в подарок молодому человеку. Керри Сэндерс деликатно намекнула, что дело не в молодом человеке, а в его отце. Я так понял, что дело у них шло к свадьбе, но имен она предпочитала не называть. Нас с ней свел общий знакомый из Америки, барышник по имени Паули Текса. Еще третьего дня я и не подозревал о ее существовании. Но вот уже два дня она висела у меня на телефоне.

– Как вы думаете, он ему понравится? – спрашивала она уже в седьмой или в восьмой раз. Она нуждалась не столько в поддержке, сколько в одобрении и восхищении.

– Это будет королевский подарок, – послушно отвечал я, одновременно думая о том, как молодой человек его примет – цинично или с радостью? Ради миссис Сэндерс я надеялся, что он все же поймет, что она хотела не подкупить его, а угодить ему – хотя и подкупить, конечно, тоже.

– Вы знаете, – сказал я, – мне, пожалуй, все же стоит пойти взглянуть на этого коня, прежде чем его выведут на продажу. Надо проверить, не растянул ли он сухожилия и вообще не случилось ли с ним чего-нибудь с тех пор, как я его видел в последний раз.

Она взглянула в окно. Дождь лил по-прежнему.

– Я останусь тут.

– Хорошо.

Я прошлепал по грязи к унылым старым конюшням и нашел там денник 126. Лот 126 был на месте. Он переминался с ноги на ногу и скучал. Лот 126 был пятилетний скакун, которого какой-то мрачный юморист окрестил Катафалком. Впрочем, это имя ему подходило. Темно-гнедой, горячий, он даже в деннике гордо вскидывал голову: прицепить ему черный султан, и можно в самом деле запрягать в похоронные дроги времен королевы Виктории.

Керри Сэндерс потребовала, чтобы ее подарок был молодым и красивым, чтобы он имел несколько побед на скачках и блестящую будущность. И чтобы он за все время участия в скачках ни разу не падал. И чтобы он мог понравиться и отцу тоже, несмотря на то что предназначался в подарок сыну. И чтобы он был интересным, хорошо вышколенным, умным, отважным, крепкого здоровья и любил скачки – короче говоря, идеальным стиплером. И купить его надо было к пятнице – в пятницу у молодого человека день рождения. И при этом чтобы он стоил не больше шести-семи тысяч долларов.

Все это она выложила мне при первом разговоре, в понедельник. В два часа пополудни ей пришло в голову, что хорошо бы подарить молодому человеку лошадь. В десять минут третьего она узнала мое имя. А в двадцать минут третьего уже позвонила мне. Она и от меня требовала той же расторопности. Когда я упомянул об аукционе в Аскоте, она пришла в восторг. Правда, когда мы туда прибыли, восторг быстро испарился…

Великолепного молодого стиплера за семь тысяч долларов купить нельзя. Поэтому большую часть времени, прошедшего с понедельника, я потратил на то, чтобы убедить ее поумерить свои требования к качеству покупки. И на то, чтобы найти в каталоге аукциона лучшее, что можно купить за такие деньги. И наконец нашел этого Катафалка. Ей, конечно, могло не понравиться имя, и родословная у него была неблестящая, но я видел его на скачках и знал, что он исполнен боевого духа – а это уже полдела. Кроме того, тренер у него был очень нервный, и перемена обстановки на более спокойную пойдет ему на пользу.

Я пощупал Катафалку ноги, осмотрел глотку и, вернувшись к Керри Сэндерс, сообщил, что он, пожалуй, стоит тех денег, которые она за него заплатит.

– Так вы думаете, что мы его купим? – спросила она.

– Да, если кто-нибудь не захочет непременно его перехватить.

– А такое может быть?

– Не могу сказать, – ответил я. Сколько раз мне приходилось вести такие диалоги! Ничто не предвещало того, что на этот раз все будет иначе…

К тому времени, как мы вышли из бара, дождь перешел в мелкую морось, но мне все равно не сразу удалось найти для Керри Сэндерс сухое местечко под навесом. Все выглядели унылыми и несчастными. Люди стояли, ссутулившись, подняв воротники и сунув руки в карманы. Барышники, тренеры, коннозаводчики и исполненные надежд покупатели. Все они охотились за будущими чемпионами.

На асфальтовую дорожку вывели лот 122, унылого гнедого, за которого никто не дал даже начальной цены, несмотря на все усилия аукциониста. Я сказал Керри Сэндерс, что на минутку отлучусь, и вышел, чтобы посмотреть, как лот 126 ведут на площадку, где лошади ждут своей очереди. Он держался достаточно хорошо, но выглядел чересчур взбудораженным. Я подозревал, что он весь в мыле, хотя из-за дождя этого не было заметно.

– Что, ты интересуешься этим черным павлином? – спросили меня сзади. Это снова был Джимини Белл, который проследил направление моего взгляда и теперь дышал на меня перегаром тройного бренди.

– Да нет, не особенно, – ответил я, зная, что по моему лицу он все равно ничего не угадает. По сравнению с лошадиными барышниками картежники – самые откровенные и искренние люди на свете.

Катафалка провели мимо, и я перевел взгляд на следующий за ним лот 127.

– Да, вот это классный конь! – одобрительно сказал Джимини.

Я уклончиво хмыкнул и повернулся, чтобы уйти. Джимини уступил мне дорогу с агрессивно-заискивающей ухмылкой. Невысокий человек с седеющими волосами, лицом, изрезанным морщинами, и зубами, слишком хорошими, чтобы они могли быть своими. За четыре-пять лет, прошедшие с тех пор, как Джимини ушел из спорта, он успел обрасти жирком, висевшим на нем, как утепленное пальто. И вся былая гордость человека, знающего свое дело и умеющего делать его хорошо, как-то порастерялась. Мне было жаль его, но тем не менее я не собирался заранее сообщать ему, что именно меня интересует: с него, пожалуй, станется донести об этом продавцу ради комиссионных за то, чтобы поднять стартовую цену.

– Я жду номер сто сорок два, – сказал я и пошел прочь. Джимини тотчас же принялся лихорадочно листать каталог. Когда я обернулся, Джимини озадаченно смотрел мне вслед. Я из любопытства посмотрел, кто там идет номером 142, и обнаружил, что это прикусочная[1] кобыла, ни разу еще не жеребившаяся за все свои десять лет.

Посмеиваясь про себя, я присоединился к Керри Сэндерс и стал смотреть, как аукционист вытягивает из Британского агентства по торговле лошадьми тысячу двести фунтов за жилистую гнедую кобылу, шедшую лотом 125. Когда кобылу увели, Керри Сэндерс встрепенулась, так что ее намерения стали ясны всем присутствующим, как божий день. Неопытные клиенты всегда ведут себя так на аукционе, и это часто дорого им обходится.

Катафалка вывели на круг. Аукционист проверил его номер по своим записям.

– Ноги длинноваты, – пренебрежительно заметил мужчина, стоявший позади нас.

– А это что, плохо? – с беспокойством осведомилась услышавшая его Керри Сэндерс.

– Это значит, что ноги у него слишком длинные по сравнению с общими пропорциями тела. Это, конечно, не идеально, но из таких лошадей часто выходят хорошие стиплеры.

– А-а…

Катафалк встряхнул головой и обвел всех присутствующих тревожным взглядом. Знак капризного нрава. Может, из-за этого его и продают?

Керри Сэндерс взволновалась еще больше:

– Как вы думаете, он с ним управится?

– Кто?

– Как кто? Его новый хозяин. Он какой-то бешеный…

Аукционист принялся расхваливать мерина, его происхождение и историю.

– Ну, кто мне предложит тысячу? Или больше? Тысяча за такого коня – это же не деньги! Тысячу? Ну хорошо, давайте начнем с пятисот. Кто мне предложит пятьсот?..

– Вы хотите сказать, что молодой человек намерен ездить на нем сам? – спросил я у Керри Сэндерс. – Он будет участвовать в скачках?

– Да.

– Вы меня об этом не предупредили.

– Разве?

Она сама прекрасно знала, что не предупредила.

– Господи, что же вы сразу не сказали?

– Пятьсот! – сказал аукционист. – Спасибо, сэр. Пятьсот, господа! Но ведь это же не деньги! Давайте, давайте! Шестьсот! Спасибо, сэр. Шестьсот… Семьсот… Восемьсот… Против вас, сэр!

– Я просто… – Она поколебалась. Потом спросила: – А какая, собственно, разница?

– Он любитель?

Керри Сэндерс кивнула.

– Но он умеет ездить.

Катафалк – это не лошадка для прогулок. И вряд ли стоит приобретать его для любителя, который едва умеет держаться верхом на лошади. Теперь я понял, почему моя клиентка настаивала, чтобы конь ни разу не падал на скачках.

– Тысяча двести! Тысяча четыреста! Против вас, сзади! Тысяча четыреста! Сэр, вы рискуете его потерять…

– Вы должны сказать мне, для кого вы его приобретаете.

Она покачала головой.

– Если не скажете, я его покупать не стану, – сказал я, стараясь вежливым тоном смягчить неучтивость своих слов.

Она пристально взглянула на меня.

– Я и сама могу его купить!

– Да, конечно.

Аукционист накалял страсти.

– Тысяча восемьсот… может быть, две тысячи? Спасибо, сэр. Две тысячи! Продаю! Две тысячи – против вас, впереди! Две тысячи двести? Две тысячи сто… Спасибо, сэр. Две тысячи сто… Две двести… Две триста…

– Еще минута, и будет поздно, – сказал я.

Она наконец решилась:

– Николь Бреветт.

– Ничего себе!

– Покупайте же! Не стойте столбом!

– Ну что, все? – осведомился аукционист. – Продано за две тысячи восемьсот фунтов? Продано – раз… Больше нет желающих?

Я вздохнул и поднял свой каталог.

– Три тысячи! Новый покупатель… Спасибо, сэр. Против вас, впереди! Три тысячи двести?

Как часто бывает, когда в последний момент вступает новый покупатель, двое наших соперников вскоре сдались и молоток опустился на трех тысячах четырехста.

– Продано Джонасу Дерхему!

С противоположной стороны арены на меня, прищурившись, смотрел Джимини Белл.

– Сколько это будет в долларах? – спросила моя клиентка.

– Около семи тысяч пятисот.

Мы вышли из-под деревянного навеса, и она снова раскрыла зонтик, хотя дождь почти перестал.

– Это больше, чем я разрешила вам потратить, – заметила она, не особенно, впрочем, возмущаясь. – И, видимо, плюс комиссионные?

Я кивнул.

– Пять процентов.

– Ну ничего… На самом деле у нас в Штатах за такие деньги и хромого пони не купишь.

Она одарила меня улыбкой, скупой и рассчитанной, как чаевые, и сказала, что подождет меня в машине. А я отправился оформлять бумаги и договариваться насчет перевозки Катафалка. Эту ночь он должен был провести у меня на заднем дворе, а утром в день рождения отправиться к своему новому хозяину.

Николь Бреветт… Эта новость была как пчела в сотах: безобидная до тех пор, пока до нее не дотронешься.

Это был жесткий, решительный молодой человек, который осмеливался состязаться с профессионалами. Его воля к победе, граничащая с одержимостью, делала его жестоким и грубым и частенько приводила к стычкам. Он взрывался, как порох, от малейшей искры. Талант у него, несомненно, был, но там, где большинство его коллег выигрывали скачки и находили друзей, Николь Бреветт только выигрывал скачки.

При его уровне Катафалк был ему вполне по силам, и, если мне повезет, в этом сезоне они вполне смогут добиться успеха среди новичков. Будем надеяться, что мне таки повезет. Бреветт-старший имел большой вес в мире скачек.

Мое уважение к Керри Сэндерс сильно возросло. Женщина, которая способна заинтересовать Константина Бреветта настолько, что он намерен на ней жениться, должна обладать тонкостью и тактом хорошего разведчика. Теперь я понимал, почему она не желала называть его имя. Обо всем, что касается личной жизни Константина Бреветта, должно становиться известно только из его уст.

Константин был гранитной скалой, обтянутой бархатом, – его неприкрытая сущность проявлялась в сыне. В былые годы мне случалось встречаться с ним на ипподромах, и я знал, что он всегда и со всеми держится любезно и по-дружески. Но если судить не по словам, а по делам, то Бреветт оставлял за собой хвост более мелких предпринимателей, которые горько сожалели, что купились на его обаяние. Я не знал, чем именно он занимался, но это было как-то связано с торговлей недвижимостью. Бреветт ворочал миллионами, а сейчас задумал собрать лучшую коллекцию скаковых лошадей в стране – как я подозревал, не столько из любви к лошадям, сколько из желания во всем быть первым.

Когда я собрался уходить, на продажу как раз должны были выставить лучший из сегодняшних лотов, так что публика валом валила на торги, и я пробивался против течения. Я видел, что Керри Сэндерс ждет в машине, глядя на меня из-за стекла, усеянного дождевыми каплями. К соседней машине прислонились двое мужчин, которые прикуривали из горсти.

Когда я проходил мимо их машины, один из них взял лежащую на капоте железяку и огрел меня по голове.

Я пошатнулся, осел на землю, и у меня действительно посыпались искры из глаз – точь-в-точь как рисуют в комиксах. Я смутно слышал, как Керри Сэндерс вскрикнула и распахнула дверь машины, но, когда мир снова приобрел устойчивость очертаний, я увидел, что она по-прежнему сидит в машине, и дверь закрыта, но стекло опущено. Лицо у нее было не столько испуганное, сколько возмущенное.

Один из мужчин держал меня за правую руку – видимо, это и не дало мне плюхнуться носом в грязь. Другой спокойно стоял и ждал. Я прислонился к их машине, судорожно пытаясь сообразить, что к чему.

– Ублюдки! – уничтожающе сказала Керри Сэндерс, и я от души с ней согласился.

– Четыре фунта! – неразборчиво промямлил я. – У меня с собой только четыре фунта!

– Нам твои деньги не нужны. Нам нужна твоя лошадь.

Гробовое молчание. Если они хотели добиться от меня толку, не надо было так сильно бить по голове.

– Я уже вам сказала, что хочу оставить его себе! – произнесла Керри Сэндерс ледяным тоном. Ситуацию это не прояснило.

– Мало ли что вы сказали! А мы вам не верим!

Говоривший был веселый плечистый мужик с бицепсами вышибалы и кучерявыми мышино-бурыми волосами, которые окружали его голову неким ореолом.

– Я вам предлагаю выгодную сделку, – сказал он Керри. – Чего ж вам еще, дорогуша?

– Какого черта, – выдавил я, – что здесь происходит?

– Ну ладно, три шестьсот, – сказал Кучерявый, не обращая на меня внимания. – Больше дать не могу.

– Нет, – ответила Керри Сэндерс.

Тогда Кучерявый обернулся ко мне.

– Слушай, красавчик, – улыбаясь, сказал он, – вы с леди должны продать нам эту лошадь. И лучше сделать это по-культурному. Так что дай ей ценный совет, и разойдемся по-хорошему.

– Купите другую лошадь, – все еще невнятно пробормотал я.

– Слышь, красавчик, у нас мало времени! Три шестьсот. Либо да…

– Либо нет, – машинально закончил я.

Керри Сэндерс едва не рассмеялась.

Кучерявый полез во внутренний карман и достал пачки денег. Отделив несколько бумажек от одной из пачек, он швырнул ее в окно, на колени Керри Сэндерс. За этой пачкой последовали еще три запечатанные, которые он не пересчитывал. Леди тут же ловко выкинула деньги обратно в окно, и они упали на мокрый асфальт, сделавшись грязными в прямом смысле слова.

Туман у меня в голове начал постепенно рассеиваться, и колени перестали дрожать. Почуяв перемену, Кучерявый немедленно сменил образ делового человека на образ первостатейного грабителя.

– Ладно, шутки в сторону, – сказал он. – Мне нужна эта лошадь, и она будет моей. Ясно?

Он расстегнул «молнию» на моей непромокаемой куртке.

Я попытался высвободиться из цепкой хватки его приятеля, но обнаружил, что еще не полностью оправился от удара. У меня снова закружилась голова. В прошлом мне достаточно часто приходилось прикладываться головой, чтобы определить, что нормально действовать я смогу не раньше чем минут через пятнадцать.

Под курткой у меня был свитер, а под свитером – рубашка. Кучерявый сунул руку под свитер и нащупал бандаж, который я ношу на груди. Он мерзко ухмыльнулся, задрал свитер, нашел пряжку на бандаже и расстегнул ее.

– Ну что, красавчик, – сказал он, – теперь ты понял, как я получу эту лошадь?

Глава 2

Я сидел в своей машине на водительском месте, прислонившись головой к окну. Керри Сэндерс сидела рядом со мной, на коленях у нее, поверх дорогого замшевого пальто, лежали грязные пачки денег. Весь ее облик выражал неподдельный гнев.

– Ну не могла же я просто смотреть, как они вас мордуют! – сердито говорила она. – Кто-то ведь должен был вытащить вас из этой передряги, верно?

Я молчал. Она вышла из машины, подобрала деньги и приказала громилам оставить меня в покое. Она пожелала им подавиться этой лошадью. Она не пыталась позвать на помощь, убежать или сделать что-нибудь еще толковое, ибо повиновалась современному золотому правилу, гласящему, что, если сразу подчиниться требованиям грабителей, это вам обойдется дешевле.

– Вы были бледный, как покойник, – продолжала она. – Что вы думали, я буду сидеть и любоваться?

Я не ответил.

– Что у вас там с рукой-то, черт возьми?

– Привычный вывих, – сказал я. – Плечо вывихивается.

– Что, все время?!

– Да нет. Не так уж часто. Только в определенном положении. Но очень неприятно. Я ношу бандаж, чтобы это предотвратить.

– А сейчас оно у вас не вывихнуто?

– Нет, – я невольно улыбнулся. – Если бы оно у меня было вывихнуто, я бы не сидел сейчас так уютно в машине. А все благодаря вам, – добавил я.

– Вот то-то же!

– Само собой.

Они забрали у меня из кармана сертификат на покупку и заставили Керри Сэндерс расписаться в получении денег. А потом просто ушли туда, где подписываются бумаги, чтобы переоформить документы на себя. Керри Сэндерс была не в том состоянии, чтобы попытаться им помешать, а я сам сейчас и ходить-то мог с трудом. И если я в чем-то и был уверен, так это в том, что Кучерявый и его дружок, не теряя времени, увезут Катафалка в неизвестном направлении. И, разумеется, никто не усомнится, что они это делают на законном основании. Перепродажа лошади сразу после торгов – самое обычное дело.

– Но почему? – в двадцатый раз спрашивала Керри. – Зачем им так понадобилась эта чертова лошадь? Почему именно эта?

– Понятия не имею.

Ей не сиделось на месте.

– Вы сказали, что к четырем уже сможете вести машину.

Я взглянул на часы на приборной доске. Пять минут пятого.

– Ладно, поехали.

Я оторвал голову от стекла и осторожно покрутил ею. Вроде бы в порядке. Я завел мотор и направился к Лондону. Керри Сэндерс поначалу беспокоилась, но, когда мы проехали полмили и я ни разу не налетел на столб, она успокоилась. К этому времени шок сменился обидой.

– Я буду жаловаться! – решительно сказала она.

– Хорошая идея. Кому?

– Как кому? – удивилась Керри Сэндерс. – Устроителям аукциона, разумеется.

– Они вам посочувствуют и ничего не сделают.

– Как это ничего не сделают? Они же обязаны!

Я знал, что они ничем никому не обязаны. И так и сказал.

Она посмотрела мне в лицо.

– Ну, тогда в Жокейский клуб. Они ведь распоряжаются всем на скачках.

– Аукционы они не контролируют.

– А кто же их контролирует?

– Да никто.

– Тогда обратимся в полицию! – Голос ее сделался резким от разочарования.

– Если вам угодно…

– В здешнюю?

– Хорошо.

Я остановился у полицейского участка, и мы рассказали нашу историю. Замотанный дежурный сержант записал наши показания, дал нам расписаться и, без сомнения, сразу после нашего ухода засунул их куда подальше: действительно, нас ведь не ограбили. Да, конечно, ударили по голове – это очень нехорошо. Но ведь мой бумажник на месте? И даже часы не сперли? Более того, эти хулиганы дали миссис Сэндерс лишние двести фунтов. Где же здесь, спрашивается, состав преступления?

С тем мы и уехали. Я смирился со своей судьбой, но Керри Сэндерс бурлила от ярости.

– Я не позволю, чтобы мной вертели! – кипятилась она. – Ну кто-то же должен что-то сделать!

– А мистер Бреветт? – спросил я.

Она резко взглянула на меня.

– Я не хочу впутывать его в это дело. – Голос ее сделался заметно холоднее.

– Да, конечно.

Миль десять мы проехали в задумчивом молчании. Наконец она спросила:

– Вы сможете найти другую лошадь к пятнице?

– Могу попробовать.

– Попробуйте.

– А если у меня получится, вы можете гарантировать, что меня не огреют по голове и не отберут ее, как в этот раз?

– А я думала, жокеи – люди отважные, – заметила она.

После этого обидного замечания мы молчали еще миль пять. Потом она спросила:

– Вы этих людей не знаете?

– Нет.

– Но они-то вас знают. Они знали про ваше плечо.

– Да.

– Вы об этом уже думали, да? – Она казалась разочарованной.

– Угу.

Я осторожно проехал по оживленным лондонским улицам и остановился у гостиницы «Беркли», где жила Керри Сэндерс.

– Зайдемте ко мне, выпьем, – предложила она. – Судя по вашему виду, вам не помешает.

– Э-э…

– Да ладно, идемте! – сказала она. – Не съем я вас!

Я улыбнулся.

– Ну хорошо.

Окна ее номера выходили на Гайд-парк. По скаковой дорожке двигалась вереница пони, группка всадников упражнялась в выездке. Лучи заходящего солнца озаряли сиренево-голубую гостиную, отчетливо вырисовывая кубики льда у нас в стаканах.

Мой выбор ее разочаровал.

– Вы уверены, что будете пить эту кока-колу?

– Она мне нравится.

– Но когда я предлагала выпить, я имела в виду именно выпивку…

– Мне пить хочется, – доступно объяснил я. – И голова болит. И к тому же я за рулем.

– А-а! – Она смягчилась. – Понимаю.

Я сел, не дожидаясь приглашения. Мне, конечно, было не привыкать к ударам по голове, но это был первый за последние три года, и я обнаружил, что за это время успел отвыкнуть.

Керри Сэндерс сняла свое великолепное, но запачканное пальто. Ее костюм отличался той простотой, какую могут позволить себе только очень богатые люди, а фигура, которую он обтягивал, была выше всяких похвал. Она приняла мое молчаливое восхищение как должное, словно этого требовала простая учтивость.

– Так, – сказала она. – Вы ни черта не сказали о том, что с нами произошло. Теперь я хочу, чтобы вы объяснили, что это могли быть за люди.

Я отхлебнул шипучей газировки и осторожно покачал головой.

– Понятия не имею.

– Но вы должны хотя бы догадываться!

– Нет… – Я помолчал. – Вы никому не говорили, что едете на аукцион в Аскоте? Не упоминали мое имя? Не упоминали о Катафалке?

– Послушайте, – возразила она, – они же напали на вас, а не на меня!

– Откуда нам знать?

– Ну как же? Ваше плечо…

– Ваша лошадь.

Она беспокойно встала, пересекла комнату, бросила пальто на стул, вернулась. Изящные сапожки были в грязных разводах и на светлом розовато-лиловом ковре смотрелись неуместно.

– Я говорила, может быть, троим, – сказала она. – Во-первых, Паули Текса.

Я кивнул. Паули Текса – это тот американец, который дал Керри Сэндерс мой телефон.

– Паули сказал, что вы – честный барышник, а это такая же редкость, как хорошая погода в воскресенье.

– Спасибо.

– Потом я еще сказала тому парню, который делал мне укладку, – задумчиво продолжала она.

– Какому парню?

– Ну, парикмахеру. Тут, в гостинице, есть парикмахерская…

– А-а.

– А вчера я обедала с Мэдж… С леди Роскоммон. Это просто моя подруга.

Она неожиданно уселась в стоявшее напротив кресло с обивкой из бело-голубого ситца. Большая порция джина и коньяка заставила ее щеки разрумяниться и слегка смягчила несколько диктаторские манеры. Пожалуй, сейчас она впервые увидела во мне человека, а не просто нерадивого работника, который не справился с поручением.

– Не хотите снять куртку? – спросила она.

– Да нет, мне пора…

– Ну ладно… Хотите еще этой чертовой газировки?

– Да, пожалуйста.

Она налила мне еще, принесла стакан, снова села.

– Вы что, никогда не пьете?

– Редко.

– Вы что, алкоголик? – сочувственно спросила она.

Я подумал: странно, что она задает такие интимные вопросы. Но улыбнулся и ответил:

– Нет.

Она вскинула брови.

– Почти все непьющие, кого я знаю, – бывшие алкоголики.

– Я ими восхищаюсь, – ответил я. – Но я не алкоголик. Я с шести лет пристрастился к кока-коле и так и не вырос.

– А-а… – Она потеряла ко мне интерес. – Дома я состою в попечительском совете частной клиники.

– Где лечат алкашей?

Моя грубость ее не затронула.

– Да, мы помогаем людям, у которых проблемы со спиртным.

– И как, получается?

Она вздохнула:

– Иногда.

Я встал.

– Всем все равно не поможешь.

Поставил стакан на стол и направился к двери, не дожидаясь, пока Керри Сэндерс встанет.

– Вы дадите мне знать, когда найдете другую лошадь? – спросила она.

Я кивнул.

– И если вам придет в голову что-то насчет этих двоих – тоже.

– Ладно.

Я не спеша доехал до дома и поставил машину в гараж рядом с конюшней. Три лошади нетерпеливо переминались с ноги на ногу в денниках, молчаливо жалуясь на то, что я на час запоздал с вечерней кормежкой. Они были здесь ненадолго – ждали, когда их переправят иностранным покупателям. Это были не мои лошади, но пока что отвечал за них я.

Я поговорил с ними, похлопал их по мордам, вычистил денники, накормил их, напоил, укрыл попонами, чтобы они не замерзли холодной октябрьской ночью, и только после этого позволил себе уйти в дом и заняться своей ноющей головой.

У меня не было жены, которая ждала бы меня с улыбкой на лице и с соблазнительным горячим ужином. Зато у меня был брат…

Его машина стояла в гараже рядом с моей. В доме было темно. Я вошел на кухню, включил свет, вымыл руки горячей водой, всем сердцем желая препоручить моего собственного алкаша Керри Сэндерс и ее частной клинике, где их иногда успешно лечат. К сожалению, это было невозможно.

Он храпел в темной гостиной. Включив свет, я увидел, что он лежит ничком на диване и на ковре рядом с его безвольно свесившейся рукой стоит пустая бутылка из-под виски.

Он напивался не часто. Он очень старался не пить, и, собственно, из-за него-то я и сам не пил. Когда от меня пахло спиртным, он чуял это с другого конца гостиной и начинал беспокоиться. Воздержание не представляло для меня труда, просто иногда бывало неудобно: Керри Сэндерс не одинока в своем представлении о том, что все трезвенники – бывшие алкоголики. Чтобы доказать, что ты не алкоголик, приходится пить, точно так же, как человеку, от природы склонному к холостяцкой жизни, приходится заводить любовные связи.

Мы с братом не близнецы, хотя очень похожи. Он на год старше, на дюйм ниже, красивее меня, и волосы у него более темные. Когда мы были моложе, нас часто путали, но теперь, когда мне тридцать четыре, а ему тридцать пять, такого уже не случается.

Я взял пустую бутылку и выкинул в мусорное ведро. Поджарил себе яичницу, поел на кухне, потом сварил себе кофе, принял аспирин и стал бороться с головной болью и унынием.

Мне есть за что благодарить судьбу. У меня есть дом, конюшня, десять акров загонов, и за два года работы барышником мне наконец начало что-то удаваться. Это плюс. В минус следовало записать неудавшийся брак, брата, сидящего у меня на шее, потому что ни на одной работе он подолгу не задерживался, и ощущение, что Кучерявый – это только макушка айсберга.

Я взял бумагу и ручку и написал в столбик три имени.

Паули Текса.

Парикмахер (его имени я не знал).

Леди Роскоммон (а попросту Мэдж).

Почтенные все люди, отнюдь не пособники грабителей.

Для ровного счета я добавил самое Керри Сэндерс, Николя Бреветта, Константина Бреветта и двоих улыбчивых громил. Что получится, если свести их всех вместе? А получится засада, которую организовал человек, знавший мое слабое место.

Вечер я провел у телефона, пытаясь найти замену Катафалку. Это было не так-то просто. Тренеры лошадей, владельцы которых могли бы их продать, вовсе не стремились с ними расставаться, а я не мог гарантировать, что Николь Бреветт оставит лошадь у прежнего тренера. Связанный словом, данным Керри Сэндерс, я вообще не мог упоминать его имени.

Я еще раз перечитал каталог аукциона в Аскоте на следующий день, но так и не нашел ничего подходящего. В конце концов я вздохнул и обратился к барышнику по имени Ронни Норт, который сказал, что знает подходящую лошадь и может ее достать, если я поделюсь с ним прибылью.

– Сколько? – спросил я.

– Пятьсот.

Это не значило, что лошадь стоит пятьсот фунтов. Это значило, что я должен взять с Керри Сэндерс лишних пятьсот фунтов и отдать эти деньги Норту.

– Это слишком, – сказал я. – Если добудешь мне хорошую лошадь за две тысячи, я дам тебе сотню.

– А не пошел бы ты?..

– Сто пятьдесят.

Я знал, что он все равно купит лошадь за полторы тысячи, а мне ее продаст за три – если Норт не получал на сделке сто процентов прибыли, он считал, что потратил время впустую. Так что для него эти пятьсот сверху – глазурь на тортике.

– И еще, – сказал я, – прежде чем заключить сделку, я хочу знать, что это за лошадь.

– Разбежался!

Норт боялся, что, если я узнаю, что это за лошадь и кто ее владелец, я перехвачу у него сделку и он лишится прибыли. Я бы такого никогда не сделал, но сам Норт сделал бы, и, естественно, судил он по себе.

– Если ты ее купишь, а она меня не устроит, я ее не возьму, – сказал я.

– Это именно то, что тебе нужно! – сказал Норт. – Можешь мне поверить.

Его мнению о лошади, пожалуй, можно было доверять, но это и все. Если бы лошадь предназначалась не для Николя Бреветта, я бы, пожалуй, рискнул и купил вслепую, но сейчас я не мог себе этого позволить.

– Сперва я должен ее одобрить.

– Ну, тогда мы не сговоримся! – отрезал Норт и повесил трубку.

Я задумчиво грыз карандаш, размышляя о джунглях торговли лошадьми, в которые я так наивно сунулся два года тому назад. Я полагал, что хорошему барышнику достаточно великолепно разбираться в лошадях, знать наизусть племенную книгу, иметь сотни знакомых в мире скачек и некоторые деловые способности. Я жестоко ошибался. Первоначальное изумление, вызванное царящим вокруг беззастенчивым мошенничеством, сменилось сперва отвращением, а потом цинизмом. В целях самосохранения я успел нарастить толстенную шкуру. Я думал о том, что среди всеобщей бесчестности иногда бывает трудно найти честный путь, а следовать ему еще труднее.

За два года я успел понять, что бесчестность – понятие относительное. Сделка, которая мне представлялась вопиющей, с точки зрения прочих выглядела просто разумной. Ронни Норт не видел ничего дурного в том, чтобы выдоить из рынка все возможное до последнего пенни; и вообще, он славный парень…

Телефон зазвонил. Я снял трубку.

– Джонас!

Это снова был Ронни. Я так и думал.

– Этот конь – Речной Бог. С тебя за него три пятьсот плюс пятьсот сверху.

– Я тебе перезвоню.

Я нашел Речного Бога в каталоге, посоветовался с жокеем, который несколько раз на нем ездил, и наконец перезвонил Норту.

– Хорошо, – сказал я. – Если ветеринар подтвердит, что Речной Бог в порядке, я его возьму.

– Я же тебе говорил, что ты можешь на меня положиться! – с притворным вздохом сказал Ронни.

– Ага. Я тебе дам две пятьсот.

– Три тысячи, – сказал Ронни. – И ни фунтом меньше. И пятьсот сверху.

– Сто пятьдесят, – отрезал я. Сошлись на двухстах пятидесяти.

Мой приятель-жокей сообщил, что Речной Бог принадлежит фермеру из Девона, который купил его необъезженным трехлетком для своего сына. Они худо-бедно объездили его, но теперь сын фермера не мог с ним справиться.

– Это конь для спеца, – сказал мой приятель. – Но он очень резвый и к тому же прирожденный стиплер, и даже этим чайникам не удалось его испортить.

Я встал и потянулся. Было уже половина одиннадцатого, и я решил позвонить Керри Сэндерс с утра. Комната, служившая мне кабинетом, вдоль стен которой шли книжные шкафы и приспособленные под них буфеты, была не только кабинетом, но и гостиной. Здесь я больше всего чувствовал себя дома. Светло-коричневый ковер, красные шерстяные занавески, кожаные кресла и большое окно, выходящее во двор конюшни. Разложив по местам бумаги и книги, которыми я пользовался, я выключил мощную настольную лампу и подошел к окну, глядя из темной комнаты на конюшню, залитую лунным светом.

Все было тихо. Трое моих постояльцев мирно спали в денниках, ожидая самолета, который должен отвезти их за границу из аэропорта Гатвик, расположенного в пяти милях отсюда. Их следовало отправить уже неделю назад, и заморские владельцы слали мне разъяренные телеграммы, но транспортные агенты твердили что-то насчет непреодолимых препятствий и обещали, что послезавтра все устроится. Я говорил им, что послезавтра никогда не наступает, но они не понимали шуток.

Моя конюшня служила перевалочным пунктом, и лошади редко задерживались у меня больше чем на пару дней. Они были для меня обузой, потому что я сам ухаживал за ними. До недавнего времени я и подумать не мог о том, чтобы кого-то нанять.

За первый год работы я устроил пятьдесят сделок, за второй – девяносто три, а в эти три месяца я работал не покладая рук. Если мне повезет – скажем, если мне удастся купить годовиком за пять тысяч будущего победителя Дерби или что-нибудь в этом духе, – у меня, пожалуй, могут начаться проблемы с налоговой инспекцией.

Я вышел из кабинета в гостиную. Мой брат Криспин по-прежнему храпел, лежа ничком на диване. Я принес плед и накрыл его. Он еще долго не проснется, а когда встанет, то будет, как всегда, угрюм и зол с похмелья и примется вымещать на мне свои застарелые обиды.

Мы осиротели, когда мне было шестнадцать, а ему семнадцать. Сперва погибла мать – разбилась, упав с лошади, а через три месяца умер от тромба в сердце отец. И за какую-то неделю наша жизнь вдруг перевернулась вверх дном. Мы выросли в уютном доме в сельской местности, у нас были свои лошади, кухарка, садовник, конюхи. Мы учились в дорогих пансионах – нам это казалось само собой разумеющимся – и проводили каникулы, охотясь на куропаток в Шотландии.

Но не все то золото, что блестит. Адвокаты сурово сообщили нам, что наш батюшка заложил все, что было можно, включая свою страховку, продал все фамильные ценности, и от полного банкротства его отделял только этюд Дега. Похоже, он несколько лет жил на краю пропасти, в последний момент каждый раз выставляя на продажу какую-нибудь очередную семейную реликвию. Когда все его долги были уплачены и дом, лошади, кухарка, садовник, конюхи и все прочее канули в бездну, мы с Криспином, не имея близких родственников, остались без крыши над головой и со ста сорока тремя фунтами на брата.

Школьное начальство все понимало, но не настолько, чтобы держать нас даром. Нам дали доучиться до конца пасхального семестра, и на том все и кончилось.

На Криспина все это подействовало куда сильнее, чем на меня. Он собирался в университет, хотел стать юристом, и место клерка, щедро предложенное ему суровым адвокатом, его не устраивало. Я по натуре более практичен, и это спасло меня от подобных страданий. Я спокойно смирился с фактом, что теперь мне придется самому зарабатывать на хлеб, подбил свои активы: легкий вес, крепкое здоровье и умение прилично ездить верхом – и устроился работать конюхом.

Криспина это выводило из себя, но я был счастлив. У меня натура не академическая. Жизнь на конюшне, после школьного сидения в четырех стенах, подарила мне желанную свободу. Я никогда не жалел о том, что потерял.

Я оставил Криспина храпеть дальше и поднялся к себе в спальню, размышляя, какие разные у нас получились судьбы. Криспин пытался устроиться на бирже, в страховой компании и все время ощущал, что его не ценят. А я сделался жокеем и нашел себя. Я всегда думал, что лучшей жизни для меня и быть не могло, и потому не жаловался ни на что из того, чем приходилось расплачиваться.

Моя спальня, как и кабинет, смотрела на конюшню, и, если не было мороза, я всегда спал с открытым окном. В половине первого я внезапно пробудился – какое-то шестое чувство включило сигнал тревоги.

Я лежал, весь обратившись в слух, не зная, что именно меня разбудило, но в полной уверенности, что не ошибся.

И тут я услышал его снова. Стук подков по твердой поверхности. Лошадь находилась в том месте, где ей в этот час находиться не полагалось.

Я отшвырнул одеяло и метнулся к окну.

В залитом лунным светом дворе не было ни души. Только зияющий черный провал распахнутой двери денника, которой подлежало быть закрытой и крепко запертой на засов.

Я выругался. Сердце у меня упало. Самый ценный из моих постояльцев, стоимостью в семьдесят тысяч фунтов, вырвался на свободу и отправился бродить по опасным дорогам Суррея!

Глава 3

Он не был как следует застрахован, потому что новый владелец счел страховой взнос слишком высоким. За него еще не выплатили деньги из-за сложностей с переводом валюты. Мне пришлось гарантировать продавцу оплату, хотя денег у меня не было. И если я не найду этого двухлетка сейчас и немедленно, причем без единой царапины, мне конец. Покупатель был человек безжалостный, и, если с лошадью что-то случится, он платить не станет, а моя собственная страховая компания выплатит страховку, только если лошадь погибнет, да и то со скрипом.

Я молниеносно натянул свитер, джинсы, ботинки и ссыпался по лестнице, на ходу застегивая бандаж, придерживающий плечо. В гостиной по-прежнему храпел Криспин. Я встряхнул его, окликнул… Никакого результата. Криспин отрубился намертво.

Я забежал в кабинет, чтобы позвонить в полицию.

– Если кто-то сообщит, что у него в саду пасется лошадь, знайте, что это моя.

– Хорошо, – ответили мне. – Будем знать.

Во дворе было тихо. Когда я проснулся, двухлеток был уже на дороге – я услышал цокот подков по асфальту, а не знакомое постукивание по булыжнику, заросшему травой.

На дороге тоже было тихо. Залитая лунным светом, она была пуста насколько хватало глаз.

Он мог спокойно пастись у кого-нибудь на газоне в нескольких ярдах от меня, просто я его не видел.

Он мог быть уже на полпути к железной дороге, или к шоссе на Брайтон, или к оживленной трассе на аэропорт.

Он мог скакать по кочкам в соседнем леске, рискуя угодить ногой в кроличью нору.

Ночь была холодная, но я взмок. Семьдесят тысяч фунтов! Таких денег у меня не было, и взять их было неоткуда.

Искать ночью потерявшуюся лошадь на машине нерационально. Топота копыт не услышишь, а сам конь темной масти, так что можно не увидеть его до тех пор, пока не наедешь. Он может испугаться машины, помчаться прочь, не разбирая дороги, запутаться в живой изгороди, налететь грудью на колючую проволоку, упасть, повредить хрупкие кости и нежные сухожилия…

Я бросился во двор, забежал в кладовку, взял уздечку и аркан и побежал к ближайшему загону. Где-то там в неверном лунном свете пасся старый, отправленный на покой стиплер, которого я использовал как верховую лошадь. Должно быть, сейчас он дремлет стоя, и ему снятся давние Золотые кубки.

Я перелез через забор и заливисто свистнул. Он иногда выходил на свист, когда был в настроении.

– Эй, малыш! – позвал я. – Иди сюда! Иди сюда, старый хрыч! Иди сюда, бога ради!

Иди же! Иди сюда! Но загон казался совершенно пустым.

Я в отчаянии свистнул снова.

Он приблизился ко мне со скоростью похоронной процессии. Понюхал мои пальцы. Послушно позволил надеть на себя уздечку и даже стоял сравнительно смирно, когда я подвел его к воротам и, взобравшись на них, сел на него, как делал обычно. Трясясь на нем без седла, я рысью проехал через двор и, выехав за ворота, предоставил ему самому выбирать направление.

Налево лежала большая дорога, направо – лес. Мой стиплер свернул направо, но, подгоняя коня, я подумал, что, возможно, он выбрал это направление потому, что я сам бессознательно этого хотел. Лошади очень восприимчивы к мыслям, ими почти не нужно управлять.

Если двухлеток удрал в лес, он не сможет попасть под колеса двадцатитонного грузовика. Если он в лесу, он, возможно, спокойно объедает сейчас листья с веток, а не скачет по кроличьим норам, рискуя сломать себе ногу…

Через полмили, там, где узкая дорога пошла наверх и заросли бука, ежевики и вечнозеленых кустарников сделались еще гуще, я натянул повод, остановил коня и прислушался.

Ничего. Только легкий шелест ветра. Конь ждал, спокойно и равнодушно. Если бы двухлеток был где-то поблизости, он бы это почуял. Значит, двухлетка здесь нет.

Я повернул назад, пустив коня быстрой рысью по мягкой обочине дороги. Мимо ворот конюшни, у которых он захотел свернуть. Дальше, к деревне, через залитый лунным светом луг.

Я пытался утешиться мыслью, что лошади, сбежавшие из конюшни, обычно далеко не уходят. До ближайшего места с сочной травой. Они неторопливо переходят с места на место, пощипывая травку, и срываются в галоп, только если их что-то напугает. Вся беда в том, что они так легко пугаются…

На деревенском лугу было достаточно зеленой травы, но никакой лошади не было видно. Доехав до края луга, я снова остановился, прислушиваясь.

Никого.

Во рту у меня пересохло от волнения. Я поехал дальше, туда, где дорога пересекалась с шоссе. Деревня стояла на шестиполосной магистрали А-23.

Ну как я мог, как я мог не запереть денник на засов? Я не помнил, запирал я его или нет. Это одно из тех привычных действий, которые совершаются автоматически. Я просто не мог себе представить, как это – не задвинуть засов, выходя из денника. Я делал это всю жизнь, сколько имел дело с лошадьми. Но от небрежности никто не застрахован. Как я вообще мог… И мог ли я… Нет, это ж надо быть таким идиотом!

На Брайтонском шоссе движение очень оживленное даже сейчас, после полуночи. Самое неподходящее место для лошади.

Я снова натянул повод. Мой стиплер немедленно вскинул голову, насторожил уши и заржал. Потом повернул голову направо, в сторону приближающихся фар, и заржал снова. Каким-то образом он почуял, что где-то рядом есть другая лошадь. Я не в первый раз позавидовал этому недоступному человеку чутью.

Я поспешно повернул на юг, по краю луга, отчаянно надеясь, что там действительно мой двухлеток, а не пони из цыганского табора.

Издалека вдруг донесся душераздирающий визг тормозов, метнулся свет фар, грохот, звон разбитого стекла…

Мой конь испустил ржание, больше похожее на вопль. Всаднику стало дурно.

«О господи! – думал я. – Господи боже мой!»

Я перешел на шаг и обнаружил, что весь дрожу. Впереди слышались крики, снова скрип тормозов… Я провел рукой по лицу. Мне вдруг захотелось заснуть и проснуться уже завтра, чтобы не видеть того, что будет сейчас. Нет, не завтра, а через неделю. Или лучше через год.

И вдруг из сумятицы мечущихся фар вырвалась темная тень! Я глазам своим не поверил. Тень с бешеной скоростью неслась в мою сторону, цокая копытами.

Двухлеток был в панике. Он промчался мимо размашистым галопом на скорости сорок миль в час, словно собирался выиграть Тройную Корону.

Слава богу, цел! Стараясь не думать о тех, кто был в разбившейся машине, я развернул стиплера и пустился в погоню.

Состязание было неравное: престарелый стиплер против молодого горячего спринтера. Но мое беспокойство передалось коню и горячило его не хуже шпор. Он несся во весь опор, хотя на такой местности это было чистейшим безумием.

Почуяв нас, двухлеток мог воспринять это как вызов и прибавить ход, но, слава богу, он, наоборот, успокоился, услышав позади другую лошадь, чуть сбавил скорость и позволил мне постепенно приблизиться к нему.

Я заходил снаружи, оставляя двухлетка слева от себя. Он стоял в деннике без недоуздка, и хотя у меня был при себе аркан, набросить его на всем скаку смог бы разве что циркач, а никак не жокей с тремя спаянными позвонками и плечом, вылетающим из сустава от любого хорошего рывка.

Мы приближались к развилке. Впереди был большой перекресток. Только второй аварии мне и не хватало! Придется рискнуть. Двухлетка необходимо любой ценой загнать в деревню.

Я отжимал стиплера влево, пока не коснулся коленом бока беглеца. Осторожно потыкал его носком в ребра, пока он не понял, чего от него хотят, а когда мы поравнялись с перекрестком, пнул его посильнее и надвинулся на него своим конем.

Двухлеток повернул, сумев не потерять равновесия, так послушно, словно я сидел на нем верхом. Оказавшись в деревне, он снова вырвался вперед, видимо, потому, что, удаляясь от шоссе, я инстинктивно придерживал своего коня. Поворачивать на всем скаку лучше не стоит.

Двухлеток научился этому на собственном горьком опыте. При повороте на луг его занесло, он изо всех сил попытался удержаться на ногах, из-под копыт брызнули искры, он споткнулся о бугорок – и полетел кубарем. Я спрыгнул, схватил своего стиплера под уздцы и бросился к распростертому на земле двухлетку. Колени у меня подгибались. Ну не мог же он порвать связку здесь, на мягкой траве, после всех тех опасностей, из которых он вышел невредимым!

Не мог.

И не порвал. Он просто был оглушен падением. Он еще немного полежал, тяжело поводя боками, а потом встал.

Пока он лежал, я накинул на него аркан и теперь повел их обоих к конюшне, держа в одной руке аркан, а в другой повод стиплера. Оба дымились и раздували ноздри, а взнузданный стиплер ронял с удил пену; но шли оба ровно, не хромая.

С неба струился лунный свет, прохладный и успокаивающий. Во дворе я привязал стиплера к изгороди, отвел двухлетка обратно в денник и только тут заметил, что на нем нет попоны. Как-то он ухитрился содрать ее, пока шлялся. Я принес другую и застегнул ее. По-хорошему, надо бы его еще с полчасика повыводить, чтобы остыл, но у меня не было времени. Я вышел, закрыл дверь денника, задвинул засов и еще раз подумал – как же это я ухитрился не запереть его вечером?

Я вывел машину из гаража и вернулся на шоссе. На месте аварии собралась приличная толпа. Кто-то размахивал фонариками, направляя движение транспорта. Когда я остановился на обочине, один из самодеятельных регулировщиков сказал мне, чтобы я проезжал мимо – тут и так полно зевак. Я сказал, что живу неподалеку и приехал посмотреть, нельзя ли чем помочь, и оставил его разбираться со следующим любопытным.

По противоположной стороне тоже ехало немало машин, но авария произошла здесь, на ближайшей полосе. Я со страхом присоединился к группе в центре событий. Автомобильные фары рельефно выхватывали их из темноты. Несколько мужчин. Все на ногах. И девушка.

Ее машина пострадала больше всего. Одним боком она вписалась в столб, на котором висел указатель на нашу деревню, а задняя часть была сплющена темно-зеленым джипом, который стоял наискосок поперек дороги. Из разбитого радиатора капала вода, на капоте лежали морозные осколки ветрового стекла.

Владелец джипа шумно выражал свое негодование, кричал, что нельзя давать женщинам водить машину и что он тут ни при чем.

Девушка стояла и смотрела на останки оранжевого «МГБ-ГТ», зарывшегося носом в кювет. На ней было длинное текучее платье, белое, с тонким черным узором и переливающимися серебряными нитями, и серебряные туфли, и волосы у нее были серебристо-белые, прямые, до плеч. Девушка была в крови.

Сперва я удивился, что она стоит одна. По идее, мужчинам полагалось бы суетиться вокруг нее, кутать ее в пледы, перевязывать ее раны и вообще всячески о ней заботиться. Но когда я заговорил с ней, я все понял. Она была полна ледяной уверенности в себе. Такая же холодная и серебристая, как лунный свет. Несмотря на то, что у нее шла кровь из царапины на лбу и она размазала кровь, пытаясь ее вытереть, несмотря на то, что на правом рукаве у нее расползалось большое красное пятно и красивое платье спереди было заляпано кровью, она тем не менее всем своим видом демонстрировала, что в помощи не нуждается. И она была вовсе не такой юной, как показалось мне на первый взгляд.

– Она пересекла мне дорогу! – орал водитель джипа. – Прям поперек свернула! Конечно, я в нее врезался! Заснула небось за рулем, это наверняка! А теперь вешает лапшу на уши насчет какой-то там лошади. Представляете? Она, мол, свернула, чтобы не врезаться в лошадь! Заснула она, вот и все! Приснилась ей эта лошадь! У-у, с-сука!

Шок иногда действует на людей таким образом. Отчасти я его понимал – он, видимо, действительно сильно перепугался.

– Лошадь действительно была, – сказал я девушке.

Она невозмутимо пожала плечами.

– Да, конечно.

– Он… он удрал из моей конюшни и выбежал на дорогу.

Все негодующие взгляды немедленно устремились на меня, и я сделался новой мишенью гнева водителя джипа. Оказывается, с девушкой он вел себя весьма сдержанно. Он знал много таких слов, какие нечасто услышишь даже на ипподроме.

Когда он наконец прервался, заговорила девушка. Она стояла, прижав руку к животу, и лицо у нее было напряженное.

– Мне нужно в туалет, – отчетливо произнесла она.

– Я вас отвезу к себе домой, – сказал я. – Это недалеко.

Водитель джипа был против. Он сказал, что она должна остаться здесь до приезда полиции, которая будет с минуты на минуту. Но остальные мужчины кивнули – все знают, что в такой ситуации может прихватить, – и молча расступились, давая нам с ней пройти к моей машине.

– Если полицейские захотят с ней поговорить, – сказал я, – она у Джонаса Дерхема. Первый поворот налево, проехать через деревню, и на том конце направо будет дом с конюшней.

Они снова кивнули. Оглянувшись назад, я увидел, что большинство расселись по машинам и поехали дальше. Только один или двое остались с водителем джипа.

За те несколько минут, что мы ехали, она не сказала ни слова. На лице у нее была не только кровь, но и пот. Я остановился у двери кухни и немедленно провел девушку в дом.

– Уборная там, – сказал я, указав на дверь.

Она кивнула и вошла туда. Белые стены, яркая лампочка без абажура, резиновые сапоги, непромокаемые плащи, две фотографии со скачек в рамках и старый дробовик. Я оставил ее в этой неуютной обстановке и снова вышел во двор. Мой стиплер терпеливо ждал меня у забора.

Я похлопал его по спине и сказал, что он молодец. Принес ему из кладовки пару яблок и отвел его назад в загон. Ему не приходилось скакать так быстро и испытывать такого возбуждения с тех пор, как он взял свой последний приз в Челтенхеме. Когда я отпустил его, он всхрапнул, явно гордясь собой, и умчался прочь рысью, пружинистой, как у жеребенка.

Когда я вернулся, девушка как раз выходила из уборной. Она смыла с лица кровавые разводы и теперь промокала все еще кровоточащий порез на лбу полотенцем. Я пригласил ее обратно в кухню, и она последовала за мной все с тем же подчеркнутым и необычным самообладанием.

– А теперь, пожалуйста, налейте мне чего-нибудь покрепче, – попросила она.

– Э-э… Как насчет горячего крепкого чая?

– Нет. Бренди.

– Бренди у меня нет.

Она раздраженно махнула рукой:

– Ну, тогда виски. Или джину. Чего угодно.

Я виновато развел руками.

– Боюсь, что у меня вообще ничего нет.

– Вы что, хотите сказать, что у вас в доме нет ни капли спиртного? – недоверчиво переспросила она.

– Боюсь, что нет.

– О господи! – бесцветно сказала она. И внезапно рухнула на стул, словно у нее подкосились колени.

– При травме чай куда лучше, – заметил я. – Я вам сейчас заварю.

Я взял чайник, чтобы налить воды.

– Идиот! – сказала она. В ее голосе звучало презрение, гнев и, как ни странно, отчаяние.

– Но…

– Что «но», что «но»? Упустили свою дурацкую лошадь, из-за которой я чуть не разбилась, а теперь даже рюмку виски налить не можете! Из-за вас мне конец!

– Конец? – переспросил я.

Она бросила на меня убийственный взгляд. Та же смесь: презрение, гнев, отчаяние.

– Я была на вечеринке, – объяснила она. – И ехала домой. А из-за вас с вашей дурацкой лошадью я попала в аварию. И хотя авария произошла не по моей вине, сюда явятся полицейские и заставят меня дышать в свою чертову трубку.

Я посмотрел на нее.

– Я не пьяная, – сказала она, хотя это и так было видно. – Но я выпила больше, чем восемьдесят миллиграмм. Я не могу позволить себе потерять водительские права!

Да, моя лошадь втравила ее в серьезные неприятности. Мой долг – помочь ей выпутаться…

– Ладно, – сказал я. – Я все устрою.

– Сходите к соседям! Только быстрее, а то полиция вот-вот приедет!

Я покачал головой, подошел к мусорнице и выудил из нее бутылку из-под виски.

– К соседям идти некогда. И вообще, это будет выглядеть чересчур искусственно.

Я достал стакан и протянул ей. Потом сунул пустую бутылку под кран, налил чуть-чуть воды, взболтал и вылил все это в стакан.

– Вы что думаете, это кого-то обманет? – мрачно спросила она.

– А почему бы и нет?

Я поставил пустую бутылку на кухонный стол и снова взялся за чайник.

– На самом деле, сейчас надо заняться вашими порезами.

Она снова провела рукой по лбу и равнодушно взглянула на алое пятно на правом запястье.

– Да, пожалуй.

Поставив чайник, я позвонил своему доктору и объяснил ситуацию.

– Отвези ее в больницу, в травмпункт, – посоветовал он. – Они для того и существуют.

– Она хорошенькая, – сказал я. – А ты с этим управишься лучше.

– Черт возьми, Джонас, сейчас уже полвторого! – возмутился врач, но все же согласился приехать.

К тому времени, как появилась полиция со своей чертовой трубкой, я уже заварил чай. Они согласились выпить по кружке чаю с сахаром и с молоком и кисло понюхали бутылку и стакан в руке девушки. Разве она не знала, что ей не следовало пить до проведения теста? Она устало покачала головой, показывая, что об этом она не подумала.

В течение пятнадцати минут после принятия алкоголя тесты, естественно, проводить нельзя. Поэтому они пока что стали заполнять протокол.

– Ваше имя, мисс?

– Софи Рэндольф.

– Замужем?

– Нет.

– Возраст?

– Тридцать два.

Никаких дамских кокетливых колебаний. Просто констатация факта.

– Где живете?

– Суррей, Эшер, Скилли-Айлс-Драйв, Примроуз-Корт.

– Род занятий?

– Авиадиспетчер.

Ручка полицейского секунд на пять зависла в воздухе, прежде чем он это записал. Я посмотрел на Софи Рэндольф, незамужнюю, тридцати двух лет, авиадиспетчера, женщину, привыкшую работать на равных с мужчинами, и вспомнил, как она вела себя на месте аварии: даже в такой критической ситуации она инстинктивно отвергала мужское покровительство, потому что в повседневной жизни не могла себе этого позволить.

Она рассказала все как было. Она была в гостях у друзей недалеко от Брайтона. Уехала от них в четверть первого. Примерно без десяти час она ехала по шоссе на скорости сорок пять миль в час, при хорошей видимости, и слушала круглосуточную радиопрограмму. Внезапно из кустов на дорогу выскочила лошадь. Она нажала на тормоза, но остановиться бы все равно не успела и свернула налево, чтобы не врезаться в лошадь. Джип она обогнала примерно за милю до того и не заметила, что он по-прежнему висит у нее на хвосте. Джип ударился в заднюю часть ее машины и развернул ее. Ее машина снесла дорожный столб и съехала в кювет. Она была пристегнута ремнем. Ее встряхнуло. Она немного порезалась разбитым стеклом.

Один из полицейских спросил, что она пила в гостях. Она все тем же ровным, спокойным голосом сообщила, что перед обедом выпила рюмочку шерри и за обедом – немного вина.

В конце концов ее заставили подышать в трубочку. Она спокойно подышала.

Полицейский, который проводил тест, взглянул на показания прибора и вскинул брови.

– Ну, мисс, – сказал он, – неофициально я могу вам сообщить, что, если бы не это виски, у вас все было бы в порядке. Тут и сейчас совсем чуть-чуть выше нормы.

– Ну, меня это не удивляет, – сказала она. Это, по крайней мере, было правдой.

– Знали бы вы, сколько народу нарочно пытаются напиться перед тестом!

– В самом деле? – устало спросила она, с таким видом, словно подобные уловки ей и в голову не могли прийти. Полицейские собрали свои бумаги и приборы, прочли мне лекцию о том, как надо содержать животных, чтобы они не убегали, и наконец убрались восвояси.

– Спасибо! – сказала мне Софи Рэндольф и чуть заметно улыбнулась.

Глава 4

Она спала у меня, а я спал в кровати Криспина, а ничего не подозревающий Криспин спал внизу на диване.

Доктор аккуратно зашил ей порез, но она беспокоилась не столько о себе, сколько о своем платье. Она настояла, чтобы он ни в коем случае не резал рукав, чтобы добраться до раны, а распорол шов, и он так аккуратно распарывал рукав, стараясь ей угодить, что я не мог сдержать улыбки.

– Рука-то заживет, а платье нет, – объяснила она. – А оно дорогущее.

Порез оказался глубоким и рваным, с застрявшими в нем осколками стекла. Софи с интересом смотрела, как доктор делал ей местную анестезию, чистил и зашивал рану. Интересно, что вообще может выбить ее из колеи?

Утром она встала бледной и с дрожащими руками, но продолжала оставаться все такой же ровной и сдержанной. Я собирался ей сказать, чтобы она оставалась в постели, но, когда я в половине девятого, накормив лошадей и вычистив денники, вернулся в дом, она уже спустилась на кухню. Сидела за столом в моем халате и тапочках, курила сигарету и читала газету. Под глазами у нее темнели синяки, и по ее лицу сразу было видно, что ей уже тридцать два. Я подумал, что ее перевязанная рука, наверно, болит.

Когда я вошел, она спокойно подняла глаза.

– Привет, – сказал я. – Кофе хотите?

– Очень!

Я сварил кофе в кофеварке.

– А я вам его наверх принести собирался.

– Я довольно плохо спала.

– Ну, еще бы!

– Я услышала, как вы вышли во двор. Увидела вас из окна и подумала, что, наверно, стоит спуститься.

– Как насчет тостов? – спросил я.

Против тостов она ничего не имела, так же как и против поджаренного бекона. Пока я готовил, она оглядывала мою по-спартански обставленную кухню и наконец задала висевший в воздухе вопрос:

– Вы не женаты?

– Развелся.

– И, похоже, довольно давно.

– Совершенно верно, – усмехнулся я. Женился, раскаялся, развелся. И не спешил повторять ошибку.

– Не могли бы вы одолжить мне какую-нибудь одежду, в которой я буду выглядеть не слишком странно?

– Ну… Свитер, джинсы… Устроит?

– С серебряными туфлями это будет смотреться изумительно! – сказала она.

Я сел за стол рядом с ней и стал пить кофе. Лицо у нее было не столько красивое, сколько миловидное – его прелесть заключалась не в чертах, а в красках и в выражении. Брови и ресницы – рыжевато-русые, глаза – светло-карие, губы без помады – нежно-розовые.

Я начал понимать, что в ее манере держаться нет ничего агрессивного. Она просто не позволяла никому относиться к себе покровительственно или принижать ее лишь потому, что она – женщина. Неудивительно, что некоторым мужчинам это не нравится. Но ее коллеги наверняка считают ее надежным товарищем.

– Мне очень неудобно, что с лошадью так получилось, – сказал я.

– Ну еще бы!

Но она, похоже, совсем на меня не сердилась – хотя и могла бы.

– Могу ли я чем-нибудь искупить свою вину?

– Например, отвезти туда, куда мне надо?

– Пожалуйста!

Она задумчиво жевала тост с беконом.

– Ну… мне нужно позаботиться о своей машине. Вернее, о том, что от нее осталось. А потом я буду вам очень обязана, если вы отвезете меня в Гатвик.

– Так вы там работаете? – удивился я.

– Нет. В Хитроу. Но в Гатвике я могу нанять машину. Специальные скидки для работников аэропортов.

Она резала тост правой рукой, и я увидел, что она морщится.

– Вам сегодня на работу? – спросил я.

– Голос у меня в порядке, – ответила она. – Но, может, и не придется. Я сегодня на подмене с четырех дня до четырех ночи. Это значит, что я просто должна быть у себя дома на случай, если кто-то заболеет или не сможет прийти.

– А часто приходится подменять?

– Нечасто. Обычно просто сидишь дома и скучаешь.

Она пила кофе, держа чашку в левой руке.

– А вы? – спросила она. – Чем вы занимаетесь?

– Я барышник. Лошадьми торгую.

Она наморщила лоб.

– Моя тетушка говорит, что все барышники – мошенники.

Я улыбнулся:

– Крупные фирмы ей бы спасибо не сказали.

– А вы на крупную фирму работаете?

Я покачал головой:

– Нет, я сам по себе.

Она доела тост и выудила из кармана моего халата пачку сигарет.

– Ну, вы хотя бы курите, – сказала она, щелкая моей зажигалкой. – Я их нашла у вас в спальне… Надеюсь, вы не возражаете?

– Берите что хотите! – сказал я.

Она посмотрела на меня в упор. Глаза ее насмешливо блеснули.

– Услуга за услугу! Помните того человека из джипа?

– Такого забудешь, как же!

– Он ехал со скоростью примерно миль сорок в час, пока я не попыталась его обогнать. Но когда я поравнялась с ним, он прибавил скорость.

– Один из таких…

Она кивнула:

– Один из таких. Я нажала на акселератор и обогнала его, и ему это не понравилось. Он висел у меня на хвосте, мигал фарами и вообще вел себя как последний идиот. Если бы он меня не отвлекал, я бы, может, эту лошадь и раньше заметила. Так что он виноват не меньше вашей лошади.

– Ну спасибо! – сказал я.

Мы улыбнулись друг другу, и внезапно все невысказанные вопросы повисли между нами над столом, засыпанным крошками…

И в этот деликатный момент ввалился Криспин со всей чувствительностью бронетранспортера. Дверь кухни с треском распахнулась, и он вошел – помятый, небритый, больной с похмелья и изрыгающий ругательства.

– Куда ты захреначил виски, черт бы тебя побрал?

Софи посмотрела на него со своим всегдашним спокойствием. Криспин ее, похоже, просто не заметил.

– Ты, ублюдок, если ты мне его не отдашь, я тебе пасть порву, понял?

Вся беда в том, что он говорил это почти серьезно.

– Ты его вечером допил, – ответил я. – Пустая бутылка в мусорнице.

– Брешешь ты все! Если ты его вылил, я тебя придушу, ей-богу!

– Ты его сам вылил, – сказал я. – Себе в глотку. Выпей лучше кофе.

– Забей этот кофе себе в задницу! – И он принялся бродить по кухне, рывком распахивая шкафчики и полки и заглядывая внутрь. – Где оно? – повторял он. – Куда ты его засунул, ты, дерьмочист?

Он схватил пачку сахара и швырнул на пол. Бумага порвалась, и сахар рассыпался льдистым холмиком. Криспин достал несколько жестянок, чтобы заглянуть за них, и вместо того, чтобы поставить на место, тоже швырнул на пол.

– Джонас, я тебя убью!

Я сварил ему кофе и поставил кружку на стол. Вслед за сахаром и жестянками на пол полетели пакет риса и пачка кукурузных хлопьев.

Он завершил поиски, яростно захлопнув дверцу последнего шкафчика, сел за стол и потянулся за кофе. Рука у него тряслась, как у девяностолетнего старика.

Тут он в первый раз обратил внимание на Софи. Медленно поднял глаза и уставился ей в лицо.

– Блин, а ты кто такая?

– Софи Рэндольф, – вежливо ответила она.

Криспин прищурился.

– Че, Джонас, девочку себе завел?

Он развернулся ко мне. От этого движения у него, видимо, снова закружилась голова, и его затошнило. Господи, хоть бы его не вырвало прямо тут! Такое уже бывало…

– Ублюдок ты, Джонас, – сказал он. – Чего тебе стоило попросту попросить меня убраться? Я бы убрался. Нет, надо было меня напоить!

Из глаз у него хлынули пьяные слезы. «Всегда одно и то же, – подумал я. – Сейчас он будет себя жалеть, потом начнет оправдываться…»

– Ты сам напился, – сказал я.

– Не надо было подсовывать мне виски! – сказал он. – Это ты во всем виноват.

– Ты прекрасно знаешь, что никакого виски я тебе не подсовывал.

– Ага, ты просто поставил его на стол и оставил, чтобы я его нашел. Это что, не называется «подсунуть»?

– Ты еще скажи, что оно в саду на яблоне выросло. Ты сам пошел и купил его.

– Я же говорю тебе, что я его не покупал! – с негодованием возразил Криспин. – Я просто нашел его на столе!

Ему удалось донести кружку до рта, не расплескав содержимого.

Я поразмыслил. Если он все-таки, вопреки очевидности, говорит правду, кто-то явно хотел сделать ему большую гадость. Но, насколько я знал, настоящих врагов у него не было – разве что уставшие от него старые знакомые, которые, завидев его, переходили на другую сторону улицы и прятались в подъездах. Нет, скорее всего купил бутылку, а теперь хочет свалить вину на кого-то другого. Те времена, когда я верил каждому его слову, прошли безвозвратно.

– Как бог свят, Джонас, оно тут, на столе, стояло! – Он пролил еще пару слезинок. – Ты мне никогда не веришь!

Он выпил половину кружки.

– Я виски никогда не покупаю, – сказал он. – Такое дерьмо!

Когда на него находило, он мог пить что угодно. Один раз он ужрался мятным ликером.

Он продолжал ныть на тему, что я ему не верю, пока не разозлился по-настоящему. Внезапно он неуклюже размахнулся и запустил кружкой в стену. Кружка разлетелась вдребезги, по стене потекли коричневые струйки кофе.

Он встал, опрокинув стул и злобно набычившись.

– Дай мне денег!

– Слушай, Криспин, иди лучше проспись…

– Ублюдок! Мне надо выпить! Святоша проклятый! Ты ни черта не понимаешь, просто не хочешь понять! Это ты спер мое виски! Дай мне денег, и можешь идти в задницу!

Софи Рэндольф прокашлялась.

Криспин резко развернулся к ней, готовый встретить в штыки любое возражение, и его снова затошнило. По крайней мере у него хватило самоуважения на то, чтобы не блевать ей в лицо: он выбежал во двор, и до нас донеслись характерные звуки. Тоже неприятно, конечно…

– Это мой брат, – сказал я.

– Понятно.

Дальнейших объяснений ей, похоже, не требовалось. Она оглядела устроенный им бардак.

– Он все это приберет?

– Это вряд ли, – улыбнулся я. – Я сам приберу, когда он заснет. Если сделать это при нем, он разозлится и снова примется швыряться чем попало.

Она неодобрительно покачала головой.

– Он не всегда такой, – сказал я. – Иногда он неделями не пьет.

Криспин вернулся, еще зеленее прежнего.

– Дай денег! – рявкнул он.

Я встал, пошел в кабинет, принес пять фунтов. Криспин буквально вырвал их у меня из рук.

– Паб еще закрыт, – заметил я.

– Мать твою! – ответил Криспин. Потом обвел взглядом кухню, увидел Софи и поправился: – Мать вашу!

Он вышел во двор. В окно нам было видно, как он надменно направляется к воротам, изо всех сил стараясь выглядеть местным джентльменом, напрочь забыв о том, что одежда на нем мятая и он небрит.

– Зачем вы даете ему деньги?

– Чтобы избавить его от необходимости украсть их.

– Но… – Она осеклась.

– Когда ему приспичит, – объяснил я, – он действительно способен на все ради того, чтобы добыть спиртное. Милосерднее позволить ему добыть его, сохранив хотя бы остатки достоинства. Сегодня он весь день будет пьян, но, возможно, к завтрашнему дню все кончится.

– Но в пабе…

– В паб его пустят, – сказал я. – Там все понимают. Ему продадут бутылку, а когда увидят, что он готов отключиться, отошлют его домой.

На мой взгляд, Софи все же стоило бы лечь, но она настаивала на том, чтобы лично проследить за тем, как будут увозить ее машину. В конце концов она все же позволила мне самому позвонить в местный гараж, где меня знали, и все устроить. Потом она облачилась в свитер и джинсы, которые были ей велики на пару размеров, и провела большую часть утра у меня в кабинете, сидя в глубоком кресле и слушая, как я обсуждаю по телефону свои дела.

Керри Сэндерс была очень рада услышать про Речного Бога и не стала возражать насчет цены.

– Ну вот, это куда лучше, – сказала она. – А то этот Катафалк мне с самого начала не нравился. Что это за имя такое?

– Ладно… Его могут доставить из Девона в любое время. Куда и когда вам его привезти?

– На выходных я буду в гостях у этого семейства. – Я отметил, что даже теперь она избегала называть их по имени. – Я приеду туда к ленчу, и мне хотелось бы, чтобы лошадь привезли где-нибудь около половины пятого.

– Пожалуйста, – сказал я. – А по какому адресу?

– А разве я вам его не давала?

Я сказал, что при необходимости, конечно, мог бы и сам его узнать…

Наконец она выдала мне эту информацию – так неохотно, словно это была бог весть какая великая тайна. Деревня в Глостершире. Ясно как день.

– Ладно, – сказал я. – В полпятого будем на месте.

– Вы сами приедете?

– Нет. Обычно я сам не езжу.

– А-а… – Она была разочарована. – А… а не могли бы вы?..

– Да я вам не понадоблюсь.

– Но мне бы очень хотелось, – сказала она. Тон ее был чем-то средним между заискивающим и требовательным, и я понял, что, несмотря на всю свою самоуверенность, она все еще сомневается насчет этого подарка.

– То есть вы хотите, чтобы я их представил друг другу?

– Ну да, что-то в этом духе…

Николь Бреветт, это Речной Бог. Речной Бог, познакомься с Николем Бреветтом. Привет, приятель, дай лапу… то есть копыто.

– Ладно, – сказал я. – Я приеду с лошадью.

– Спасибо.

И опять этот смешанный тон. С одной стороны, она явно полагала, что я должен ходить перед ней на цыпочках, а с другой, когда я согласился, она испытала неподдельное облегчение. Я подумал, что с ее стороны чистое безумие – пытаться войти в семью, членов которой она боится. Интересно, почему она к ним так относится?

– А про тех двоих вы больше ничего не слышали? – спросила она.

– Нет.

Я бы уже давно забыл про них, если бы не шишка на затылке, которая напомнила о себе, когда я причесывался. С тех пор столько всего случилось…

– Мне бы хотелось выяснить, зачем они отобрали у нас эту лошадь.

– Мне бы, конечно, тоже этого хотелось, – сказал я. – Но как? Если для вас это действительно важно, почему бы вам не обратиться в агентство Рэднора-Хелли? Они как раз занимаются такими вещами…

– Частные детективы?

– Специалисты по лошадям.

– Да, конечно. Но… Я не знаю…

Все упирается в ее отношения с Бреветтами.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я. Она удовлетворилась этим ответом, но я вовсе не был уверен, что смогу что-то сделать.

Потом я позвонил в транспортную фирму в Девоне и договорился, что они заберут Речного Бога рано утром и встретятся со мной в три за Струдом. Они спросили, куда именно нужно будет доставить лошадь, но на меня вдруг напала осторожность, и я не сказал. Миль через десять после места встречи, и все. Дорогу я покажу. Я повесил трубку, чувствуя себя немного глупо, но ведь потеря Катафалка – далеко не шутка…

Я позвонил девонскому фермеру и попросил его послать с Речным Богом кого-нибудь из своих людей, чтобы присматривать за ним, и позаботиться о том, чтобы лошадь была вычищена и ноги и подковы были в хорошем состоянии. Фермер сказал, что ему некогда со всем этим возиться. Я ответил, что, если лошадь будет выглядеть как чучело, он получит ее обратно. Он побухтел, поворчал, потом согласился и повесил трубку.

– Как вы его! – улыбнулась Софи.

– Лошади, прибывшие с мелких ферм, иногда выглядят так, словно на них пахали…

Она закурила сигарету. Перевязанная рука двигалась с трудом.

– У меня кодеин есть, – предложил я.

Она криво улыбнулась.

– Ну давайте.

Я принес обезболивающее и стакан воды.

– И часто вам приходится лечить людей? – поинтересовалась она.

– В основном самого себя.

Пока я звонил по телефону, она разглядывала фотографии со скачек на стенах.

– Это все вы, да? – спросила она.

– В основном да.

– Я про вас слышала, – сказала она. – Сама я на скачках не бываю, но у моей тети коневодческая ферма, и я вроде бы видела вашу фамилию в газетах и слышала по телевизору.

– Теперь она там больше не появляется. Я уже три года как бросил это дело.

– Жалеете?

– О том, что бросил? – Я пожал плечами. – Всем когда-нибудь приходится, рано или поздно.

Особенно после того, как проведешь полгода в корсете и получишь строгое предупреждение от людей в белых халатах.

Она спросила, не отвезу ли я ее туда, где она разбила машину, чтобы посмотреть на место аварии при дневном свете.

– Конечно, – согласился я. – И мне еще надо поискать попону, которую сбросила моя лошадь. Хотя попона наверняка порвалась… На самом деле это плохо, что она потерялась: попона была светлая, а сама лошадь темно-гнедая, так что в попоне она в темноте была бы куда заметнее.

Софи задавила окурок, но не успели мы выйти, как телефон зазвонил снова.

– Привет, Джонас! – сказал веселый голос с американским акцентом. – Как твоя сделка?

– Которая? – уточнил я.

– Ну… Та, которую ты устроил для Керри. Знаешь, Керри Сэндерс.

– Знаю, конечно, – сказал я. – Только мне пришлось покупать ей другую лошадь. Она тебе не рассказывала?

– Не-а. Сказала только, что вы едете в Аскот покупать какую-то лошаденку с совершенно богомерзким именем.

Паули Текса. Я живо представил его себе: коротенький плотный человечек слегка за сорок, бурлящий энергией, духовной и телесной, и не стыдясь делающий деньги. Я встречался с ним всего несколько раз, и главное, что мне запомнилось, – это его способность молниеносно принимать решения. Общаясь с ним, ты все время чувствовал, будто тебя влечет неудержимый поток, и, только расставшись с ним, ты задавал себе вопрос, все ли его мгновенные решения безошибочны.

Он приехал в Англию на аукцион годовиков в Ньюмаркете. Паули Текса был не простым барышником – у себя в Штатах он ворочал большими деньгами и частенько выходил на мировую арену.

На прошлой неделе мы с ним вместе выпивали в Ньюмаркете в компании других барышников. Видимо, он запомнил меня по этой и другим случайным встречам, потому и посоветовал Керри Сэндерс обратиться ко мне.

Я рассказал ему, что произошло с Катафалком. Краем глаза я видел, что Софи слушает, недоверчиво приоткрыв рот. Паули Текса удивился меньше: он лучше знал мир, в котором мы оба жили, но это неприкрытое насилие возмутило даже его.

– Давление – да, – говорил он. – Пусть даже нечестными методами. Согласен. Но насилие?!

– Странно, что она тебе не сказала.

– Меня со вторника не было в городе. Только что вернулся из Ирландии. Наверно, она просто не могла меня найти.

– Ну, во всяком случае, ничего страшного, – сказал я. – Деньги за Катафалка к ней вернулись, и даже с прибылью, а я ей другую лошадь купил.

– Да, но я бы на твоем месте поднял шум.

– А-а, пусть этим миссис Сэндерс занимается!

– Мне как-то неловко, что я втравил тебя в такие неприятности.

– Ерунда, – сказал я.

– Но я рад, что тебе все же удалось устроить эту сделку.

Он сделал многозначительную паузу.

Я криво улыбнулся в телефон.

– Ты хочешь сказать, что я тебе должен процент за комиссию?

– Джонас, дружище, разве я у тебя что-то просил? – обиженно воскликнул Паули.

– Учусь, – вздохнул я. – Учусь.

– Два процента, – сказал он. – Чисто символически. Всего два процента, Джонас. Идет?

– Идет, – сказал я и снова вздохнул. Два процента – звучит действительно скромно, но это были две пятых моей оплаты. «Надо было запросить с Керри Сэндерс больше, чем пять процентов, – подумал я. – Дурак я!» Но пять процентов – это было честно.

Отказывать Паули не стоило. Оставшиеся три процента – это все же лучше, чем ничего, даже если считать шишку на голове, а портить с ним отношения ни к чему. Если Паули будет на моей стороне – это сулит хорошие перспективы. А если Паули настроится против меня, ничего хорошего это не сулит.

К тому времени, как я повесил трубку, Софи успела закрыть рот и вновь обрести свое обычное спокойствие. Она вскинула брови.

– Вот тебе и мирная деревенская жизнь!

– Главное – душевный покой, – ответил я.

На шоссе оранжевый «МГ» тащился за аварийкой на буксире, точно раздавленная игрушка. Софи с сожалением проводила его взглядом и подобрала погнувшийся диск с колеса, отвалившийся через несколько шагов.

– Я ее любила, эту машину, – сказала она.

Джип уже исчез. Когда аварийка скрылась из виду, все, что осталось от аварии, – это черные полосы на асфальте и печальная кучка разбитого стекла.

Софи зашвырнула диск в кювет, встряхнулась и сказала:

– Ну, пошли искать вашу попону.

Мы нашли ее неподалеку, на противоположной стороне шоссе, – она лежала мокрой кучей, полускрытой кустами. Я поднял ее, ожидая, что она будет вся изодрана – лошади обычно сбрасывают попону, когда наступают на волочащийся край и, испуганные неожиданным препятствием, раздирают ее, пытаясь освободиться. Лошадь, спокойно стоящая в деннике, попону почти никогда не сбрасывает, но удравшие лошади, бегающие по кустам, делают это довольно часто.

– В чем дело? – спросила Софи.

Я поднял голову.

– Попона цела.

– Так это же хорошо!

– Ага… – задумчиво сказал я. Интересно, как это лошадь могла снять попону, расстегнув три пряжки, одну на груди и две под брюхом? Попона была действительно целехонька, и пряжки на ней расстегнуты…

Глава 5

Софи была непреклонна. Ей надо вернуться домой. Я предложил ей позвонить в аэропорт и дать им мой телефон на случай, если она им понадобится, но ее стальной характер ощетинился колючей проволокой. Она снизошла до того, чтобы перекусить жареной курицей у меня на кухне, которую я так и не удосужился прибрать, а в Гатвике она даже позволила мне внести залог за машину, но единственно потому, что она отправилась в гости без чековой книжки и удостоверения личности, а в моем свитере и джинсах вид у нее был не самый впечатляющий. Я сказал, что мне очень нравятся голубые носки с серебряными туфлями. Она сказала, что я придурок. Мне ужасно хотелось, чтобы она не уезжала.

Криспин вернулся из паба тогда же, когда я вернулся из Гатвика. Он был в слезливом настроении и экспансивно размахивал руками, в одной из которых была зажата полная бутылка джина. Он сообщил мне, что не знает, как я его вообще терплю, что я – соль земли, «с-соль этой гребаной земли», и пусть все слышат, ему по фигу.

– Ага, – сказал я.

Криспин рыгнул. Интересно, если поднести ему к носу спичку, винные пары воспламенятся или нет?

Его взор сфокусировался на остатках курицы, и он заявил, что хочет курицы.

– Да ты ж ее есть не будешь, – сказал я.

– Буду! – обиделся он. – Для девки готовишь, а для родного брата жалко, да?

Я положил еще кусок курицы в гриль. Курица чудесно пахла и выглядела замечательно, но есть он ее не стал. Сел за стол, взял, откусил пару раз и отодвинул тарелку.

– Жесткая, – сказал он.

Потом закурил сигару. Для этого ему понадобилось шесть спичек, уйма времени и проклятий.

Мы пробовали лечиться. Шести недель в частной клинике, где психиатр ежедневно выслушивал повествование о его горестях, хватило всего на месяц трезвости. Потом полицейские однажды вытащили его из канавы в парке, он проснулся в вытрезвителе, и ему это не понравилось. Я говорил ему, что участвую в скачках не затем, чтобы оплачивать его психиатров. Он отвечал, что я о нем не забочусь. И весь этот безнадежный цирк тянулся годами.

Софи позвонила вечером, в девять. Ее голос показался мне таким до боли родным, что я просто не мог поверить, что мы с ней знакомы меньше суток.

– …Просто чтобы поблагодарить вас за все.

– За разбитую машину?

– Ну, вы же знаете, о чем я.

– Как рука?

– Гораздо лучше. Слушайте, у меня мало времени. Мне все-таки придется ехать на работу. Очень некстати, но что поделаешь!

– Скажите, что вы плохо себя чувствуете.

Она помолчала.

– Нет. Это неправда. Когда я приехала домой, я проспала несколько часов и теперь чувствую себя прекрасно.

Я не стал спорить. Я уже знал, что убедить ее в чем-то против ее воли невозможно.

– Послушайте, – сказала она, – как ваши рыцарские инстинкты?

– Малость подзаржавели.

– Могу предоставить возможность их почистить.

Я улыбнулся:

– Что вам нужно?

– Да… М-м… Теперь, когда дошло до дела, мне пришло в голову, что я, пожалуй, не имею права вас просить…

– Вы согласитесь стать моей женой? – спросил я.

– Чего-чего?!

– Э-э… ничего, – сказал я. – Так что вы хотели?

– Да, – сказала она.

– Что «да»?

– Да, соглашусь. Стать вашей женой.

Я уставился в стену невидящим взглядом. Я ведь не собирался ее об этом спрашивать… Или собирался? Во всяком случае, не так быстро. Я сглотнул. Прокашлялся.

– Ну, тогда… тогда вы имеете право просить о чем угодно.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда придите в себя.

– Уже пришел.

– Моя тетя – та, которая разводит лошадей…

– Да?

– Я с ней говорила по телефону. У нее очень серьезные неприятности.

– Какие?

– Честно говоря, я не очень поняла. Но она живет возле Сайренсестера, а я знаю, что вы завтра утром едете в ту сторону с лошадью миссис Сэндерс, и я… э-э… ну, вроде как пообещала, что вы ей поможете. Во всяком случае, если у вас найдется время к ней заглянуть, она вам будет очень признательна.

– Ладно, – сказал я. – А как ее зовут?

– Миссис Антония Хантеркум. Ферма Пэйли. Пэйли – это деревня. Недалеко от Сайренсестера.

– Ладно. – Я все записал. – А вы завтра вечером работаете?

– Нет. Только в субботу утром.

– Тогда я мог бы… мог бы к вам заехать по дороге домой… Чтобы рассказать, о чем мы говорили с вашей тетей.

– Да, – ее голос звучал нерешительно, словно ей было неловко. – Я живу…

– Я знаю, где вы живете, – перебил я. – Где-то в конце пятифарлонговой прямой Сэндаунского ипподрома.

Она рассмеялась.

– Если высунуться из окна моей ванной, то видно трибуны.

– Я приеду.

– Ну а мне надо бежать, а то опоздаю. – Она помолчала, потом недоверчиво спросила: – Вы серьезно?

– Я думаю, да, – сказал я. – А вы?

– Нет, – сказала она. – Это же глупо!

Утром в пятницу я наконец-то избавился от двухлетка, стоившего семьдесят тысяч фунтов. Ночная пробежка не принесла ему вреда. Отправляя его вместе с двумя другими, несколько менее ценными экземплярами, я думал о том, что мне незаслуженно повезло. При воспоминании об этой бешеной ночной скачке вдоль шоссе я до сих пор обливался холодным потом.

Криспин в это утро, как обычно, валялся в отключке у себя на кровати. Я позвонил доктору, и тот пообещал заглянуть во время обхода.

– Как та девушка, которую я зашивал? – спросил он.

– Вернулась домой. Поехала на работу.

– Крепкий орешек!

– Да.

Я вспоминал о ней не реже чем раз в десять минут. Прохладная девушка, которую я один раз поцеловал в щеку вчера, стоя рядом со взятой напрокат машиной в Гатвике. Она только улыбнулась в ответ. Разве это любовь? Быть может, узнавание…

Несколько позже я отправился в Глостершир и без труда нашел тетушкину ферму в Пэйли. Ферма носила все следы упадка: булыжник во дворе пророс травой, изгородь вот-вот завалится, крыша конюшни тоже нуждается в починке, краска на стенах наполовину облупилась…

Хозяйка жила в славном деревенском домике, каменном, чересчур заросшем плющом. Я постучал в парадную дверь, которая была не заперта, и густой женский голос пригласил меня войти. В прихожей меня встретили собаки: гончая, лабрадор, два бассета и такса. Все пятеро проявляли любопытство, сдерживаемое хорошим воспитанием. Я позволил им обнюхать и облизать меня и подумал, что, если я приеду сюда еще раз, они меня узнают.

– Входите, входите! – повторил тот же голос.

Я вошел в длинную гостиную, обставленную весьма обшарпанной старинной мебелью и застеленную персидскими коврами. Портьеры и занавески с бахромой, шелковые абажуры и стаффордширские фарфоровые собачки говорили о том, что в прошлом обитатели дома жили в достатке; но дырки в ситцевой обивке дивана выдавали нынешнее положение вещей.

Антония Хантеркум сидела в кресле, держа на коленях еще одну собачку. Йоркширский терьер, ходячая муфта. Антонии Хантеркум было около шестидесяти. Резкие черты лица и стоическая готовность выстоять, несмотря на титанические трудности.

– Вы – Джонас Дерхем?

– А вы – миссис Хантеркум?

Она кивнула.

– Проходите. Садитесь.

Голос у нее был низкий, сочный, и слова она выговаривала очень отчетливо. Я вроде бы как приехал сюда, чтобы помочь, и тем не менее она не казалась особенно дружелюбной.

– Извините, что принимаю вас сидя, – сказала она. – Маленький Дугал плохо себя чувствует, и мне не хотелось бы его тревожить.

Она погладила свою живую муфточку. Интересно, где у него хвост, а где голова?

– Софи попросила меня к вам заехать.

– Не вижу, какая от вас может быть польза, – неприязненно сказала она. – И к тому же вы ведь один из этих…

– Один из кого?

– Из этих барышников.

– А-а!

Ситуация начинала проясняться.

Миссис Хантеркум угрюмо кивнула.

– Я говорила Софи, что просить вас о помощи бесполезно, но она настояла, чтобы я хотя бы изложила вам свои жалобы. Софи очень решительная девушка.

– Да, очень.

Антония Хантеркум проницательно взглянула на меня.

– Она, похоже, неплохо к вам относится. Она звонила, чтобы узнать, как у меня дела, но говорила в основном о вас.

– В самом деле?

Она кивнула.

– Софи нужен мужчина. Но не мошенник.

Про себя я подумал, что немного на свете женщин, которым мужчина нужен меньше, чем Софи, но вслух оспорил только вторую часть утверждения:

– Я не мошенник.

Она хмыкнула.

– Я нашел вас в каталогах, прежде чем ехать сюда, – сказал я. – У вас один хороший жеребец, Бэрробой, но он стареет. А молодой, Бунджи, был бы куда лучше, если бы больше интересовался своими обязанностями. У вас восемь племенных кобыл, лучшая из которых – Уайндарк, которая пришла третьей на скачках в Оуксе. В прошлом году ее случили с высококлассным производителем, Уинтерфрендом, и на прошлой неделе вы отправили родившуюся от Уинтерфренда кобылку на аукцион в Ньюмаркет. Она пошла всего за тысячу восемьсот фунтов из-за шумов в сердце, а это означает, что она принесла вам большие убытки, потому что только сама случка с жеребцом обошлась вам в пять тысяч, плюс расходы на содержание, выращивание и прочее…

– Это ложь! – резко сказала она.

– Что – ложь?

– Что у кобылки шумы в сердце. Не было у нее никаких шумов. Сердце у нее здоровое, как колокол.

– Но я же сам был на этих торгах, – возразил я. – Я помню, как говорили, что кобылка от Уинтерфренда никогда не будет участвовать в скачках и, возможно, даже в племенные кобылы не годится. Потому никто и не хотел ее покупать.

– Вот именно, – с горечью произнесла она. – Но это неправда.

– Тогда вам стоит рассказать мне, кто распустил этот слух, – сказал я. – Кто и почему.

– Кто – это понятно. Один из вас – этих подлых акул, называющих себя торговцами лошадьми. Кровопийцы вы, а не торговцы! А почему… Но зачем вам-то это знать? Я вам на лапу давать не собираюсь!

Она имела в виду распространившуюся в последнее время практику, когда барышник приходит к коневоду перед торгами и говорит примерно следующее: «Я позабочусь о том, чтобы ваша лошадь пошла за хорошую цену, если вы потом поделитесь со мной прибылью». Это бы еще ничего. Но за этим обычно следовало более угрожающее: «А если вы не согласитесь, я позабочусь о том, чтобы никто вашу лошадь не купил, так что если вы ее и продадите, то только себе в убыток». Десятки мелких коневодов дают на лапу только ради того, чтобы удержаться на плаву. А проблемы миссис Хантеркум – пример того, что бывает с теми, кто не соглашается.

Я об этом прекрасно знал. Я знал, что крупные, солидные фирмы почти никогда не требуют подобных взяток, но барышники, работающие на себя, могут потребовать от сущих пустяков до совершенно грабительских процентов.

– Мне предложили за кобылку восемь тысяч, – с горечью продолжала миссис Хантеркум. – И потребовали отдать половину того, что я получу сверх этой суммы. – Она гневно воззрилась на меня. – Разумеется, я отказалась! Почему я должна была соглашаться? Она обошлась мне в восемь тысяч. А половину прибыли они хотели заграбастать себе. И за что? Только за то, чтобы вздуть цены на аукционе? Они не работали, не трудились, не мучились… Нет, какая наглость – взять и потребовать половину прибыли себе!

– А кто это был?

– Я вам говорить не собираюсь. Вы один из них. Я вам не доверяю.

– И вы, значит, отправили ее на торги наудачу.

– Она должна была пойти минимум за десять тысяч. Минимум! – Она снова вызывающе взглянула на меня. – Вы не согласны?

– Скорее, за двенадцать-четырнадцать.

– Да, разумеется!

– И вы даже не назначили минимальной цены? – спросил я.

– Эти «минимальные цены» – сами по себе грабеж! – возмущенно сказала она. – Нет, не назначила. Я была уверена, что за нее дадут приличные деньги. Ее родословная, экстерьер… великолепная лошадка!

– А сами вы с ней в Ньюмаркет не ездили?

– Это так далеко… У меня и здесь дел хватает. Я отправила с ней конюха. Я даже и не думала… Я ушам своим не поверила, когда узнала, что она пошла за тысячу восемьсот. А эту байку про шумы в сердце я услышала только два дня спустя, когда человек, который ее купил, позвонил и потребовал свидетельство от ветеринара.

Я подумал о том, что ее предприятие явно не процветает…

– Вы очень рассчитывали на те деньги, которые должны были получить за нее?

– Конечно! Это был лучший жеребенок за много лет!

– Но ведь взятки с вас и раньше требовали?

– Да, но не так нагло! Я им всем говорила – говорила, говорю и буду говорить! – что они не имеют права на то, чего не заработали. Но на этот раз… Это была такая подлость!

Я был с ней согласен.

– Видимо, ваши годовики уже давно идут за полцены? – спросил я.

– Уже года два! – яростно ответила она. – Вы все сговорились! Я не даю вам взяток, а вы не покупаете моих лошадей!

Насчет того, что мы сговорились все, она была не права. Мне не раз случалось приобретать по дешевке хороших лошадей из-за того, что половина моих соперников не желали делать ставки. Мне и моим клиентам это было выгодно, а для заводчиков, вырастивших этих лошадей, это была катастрофа. И страдает от этого всегда мелкий заводчик, слишком честный или слишком наивный: крупные фирмы могут сами о себе позаботиться, а прочие заводчики – сами плуты не из последних и тоже славятся умением надуть клиента.

Система взяток выросла, видимо, из ирландского «пенни на удачу»: в старину, продавая лошадь, ирландец обязательно возвращал покупателю один пенни из его денег, «на удачу». Всего-навсего один пенни!

Нет ничего дурного в том, что заводчик награждает барышника, которому удалось продать его лошадь за хорошие деньги. Плохо, когда барышник сам требует награду сверх оговоренной платы. А когда он начинает требовать ее с угрозами, да еще приводит их в исполнение, – это уже преступление.

Слухи разносятся по аукционам со скоростью света. Я услышал о том, что у кобылки от Уинтерфренда шумы в сердце, за десять минут до того, как она пошла с торгов, и, как и все, поверил этому.

Мне часто говорили, что система взяток растет и ширится. Некоторые заводчики выворачивались, как могли, а некоторые так даже приветствовали ее: она более или менее гарантировала, что они получат за свою лошадь хорошие деньги. А такие вот неуступчивые миссис Хантеркум страдали.

– Ну? – воинственно спросила она. – Софи сказала, чтобы я попросила у вас совета. И что же вы посоветуете?

Для тети Антонии я был чересчур реалистом. Я знал, что ей не понравится то, что я скажу, и все-таки сказал:

– У вас три выхода. Первый – давать на лапу. В конечном счете вы все равно останетесь с прибылью.

– Не буду! – Она гневно сузила глаза. – Впрочем, чего и ждать от такого, как вы!

– Второй выход, – продолжал я, – это распродать лошадей, заложить дом и жить на проценты.

Она разгневалась еще больше:

– А как мне удастся получить приличные деньги за своих жеребцов и кобыл? А дом… дом уже заложен.

И, судя по ее тону, больше она получить уже не надеялась.

– В-третьих, вы можете каждый раз ездить на торги лично. Устанавливайте разумную начальную цену и просите кого-нибудь из своих знакомых начать торг. Берите с собой ветеринара с пачкой сертификатов. Сообщите всем агентам крупных фирм и прочим, до кого доберетесь, что ваша лошадь вполне здорова, кто бы что ни говорил по этому поводу. Обещайте вернуть деньги, если лошадь окажется больной.

Она снова воззрилась на меня.

– Я не могу. Это будет ужасно утомительно.

– Но вы ведь продаете всего шесть-семь жеребят в год.

– Я уже старая. У меня высокое давление, лодыжки опухают…

Это было первое человеческое высказывание, какое я от нее услышал. Я улыбнулся ей, но она не ответила.

– Это все, что я могу для вас сделать, – сказал я, вставая.

– Не закрывайте дверь, когда будете выходить, – сказала она. – А то мне придется вставать, чтобы выпустить собак.

От Пэйли до того места, где я назначил встречу с фургоном, который вез Речного Бога из Девона, было всего миль пять. Я думал явиться на место первым, но, подъезжая, увидел голубой фургон, стоящий на обочине в назначенном месте.

Я выбрал одно из тех удобных ответвлений, которые образуются, когда вместо старой извилистой проселочной дороги прокладывают новое, прямое, как стрела, шоссе. Позади моего фургона стоял другой, старый зеленый «Зодиак», который явно уже несколько недель не мыли. Я проехал мимо обеих машин, остановился впереди и вышел, чтобы поговорить с водителем.

Но разговор пришлось отложить. Водитель был уже занят. Он стоял, вжавшись спиной в стенку фургона, так что водители, проезжавшие по шоссе, его видеть не могли. А перед ним в классических угрожающих позах стояли два типа.

Типов я знал. Я уже встречался с ними в Аскоте.

Кучерявый и его приятель.

Они тоже не ожидали меня увидеть, так что шансы были по меньшей мере равные. Я схватил первое попавшееся под руку оружие – это был славный крепкий сук, упавший с одного из стоявших вдоль дороги деревьев, – и бросился в атаку. Возможно, по зрелом размышлении я бы этого и не сделал, но в гневе человек часто забывает об осторожности.

Должно быть, мои чувства отражались у меня на лице достаточно отчетливо. Кучерявый на миг замешкался, видимо, загипнотизированный и парализованный страхом при виде невероятного зрелища: мирный, сдержанный человек несется на него с перекошенной от злости рожей. Я огрел его суком с яростью, напугавшей меня самого не меньше, чем моего противника.

Он взвыл, ухватился за левую руку повыше локтя. Его приятель мигом сообразил, что дело нешуточное, и рванул к зеленому фургону.

Кучерявый бросился за ним, задержавшись лишь затем, чтобы крикнуть:

– Это тебе все равно не поможет!

Я помчался вдогонку, по-прежнему размахивая дубинкой. Но он несся, как хорошая скаковая лошадь, а его приятель уже впрыгнул на водительское место и завел мотор.

Кучерявый затравленно оглянулся на меня через плечо, вскарабкался в кабину и захлопнул дверь. Остановить их я не мог – разве что ухватиться за бампер; но зато я успел взглянуть на заляпанный грязью номер и, чтобы не забыть, достал из кармана ручку и бумагу и записал его.

Потом не спеша вернулся к водителю. Тот уставился на меня так, словно я зеленый человечек из космоса.

– Ей-право, – сказал он, – я уж думал, вы их прибьете!

Самый страшный противник – это маленький человек, отстаивающий свое имущество.

– Что им было надо? – спросил я.

– Блин… – Он достал мятый платок и вытер лицо. – А вы что, даже не знали?

– В целом – догадывался. А что конкретно?

– Че? – Шофер, похоже, все еще был не в себе.

– Что им было надо?

– Сигаретки не найдется?

Я достал ему сигаретку, дал прикурить, закурил сам. Он втянул в себя дым, словно утопающий, которому дали глотнуть воздуха.

– Наверно, вы и есть Джонас Дерхем? – спросил он.

– А кто же еще?

– Ага… Я че-то думал, вы меньше ростом.

Пять футов девять дюймов. Одиннадцать стоунов – то есть семьдесят килограмм. Куда уж меньше?

– Многие жокеи-стиплеры бывают высокими, – сообщил я.

Он постепенно приходил в себя. Облизнул пересохшие губы.

– Так что им было надо? – спросил я в третий раз.

– Тот, которого вы ударили, лохматый такой, – он со мной разговаривал…

– И что сказал?

– Он придурочный какой-то. Все время ухмылялся. Подходит к машине – вежливый такой, что твой джентльмен, – и просит одолжить гаечный ключ – у него, мол, машина накрылась.

Он остановился и оглядел пустое шоссе – «накрывшаяся» машина исчезла в мгновение ока.

– Ага… Ну вот, лезу я за инструментом и спрашиваю, какой ему номер. А он говорит – иди, мол, погляди. Ну, я и вылез из кабины. А он меня хвать – и прислонил к фургону. И все с улыбочкой. У-у, ублюдок! И говорит: «Слушай, мужик, есть человек, которому эта лошадь нужна больше, чем тебе, понял?»

– А кому именно, он, видимо, не сказал?

– Че? Не, он просто сказал, что, мол, ему эта лошадь нужнее, чем тебе. Мне то есть. Я ему говорю, что лошадь, мол, не моя, а он говорит, что не надо так шутить… И все время ржал, как ненормальный!

– А что он еще сказал?

– Да ничего. По правде, просто не успел. Ну, говорил всякое насчет того, чтобы я ему лошадь отдал по-хорошему, а то он мне все ребра пересчитает… Представляете? Тут всякий струсит…

Да, пожалуй.

– А что было потом?

– А потом вы на них налетели, точно они вашу сестрицу изнасиловали.

– А они не сказали, как именно собирались забрать эту лошадь?

Он уставился на меня.

– Да нет. Я не спрашивал. Наверно, хотели просто сесть в машину и укатить, блин. – Эта мысль его оскорбила. – Ублюдки гребаные! – сказал он.

– А заплатить за нее они не обещали?

– Ну вы же и скажете, ей-право!

Интересно, пообещали бы они, если бы успели? Возможно, появись я тут на десять минут позже, я нашел бы только шофера, сжимающего в руках пачку денег, и никакой лошади. А возможно, и нет…

Я вздохнул и затушил сигарету.

– Ну, давайте взглянем на наш товар, – сказал я и забрался в фургон.

Фермер наспех привел лошадь в порядок – так замазывают краской старую ржавчину. О ногах позаботились: подковы явно новые, копыта только что обрезаны и густо смазаны маслом. Грива и хвост расчесаны, шкура вычищена. С другой стороны, лошадь слишком лохматая – это говорит о том, что ее очень редко и небрежно чистили. Челка слишком густая, на морде какие-то жуткие бакенбарды, шерсть на груди чересчур длинная и повсюду торчит дыбом, вместо того чтобы лежать волосок к волоску. Вместо попоны – какой-то потрепанный плед с двумя дырками. И, разумеется, никаких сопровождающих.

– Я же просил фермера прислать конюха! – сказал я.

– Ага. Он сказал, ему посылать некого, у него все люди заняты. А по-моему, этому мужику и пони доверить нельзя, не то что скаковую лошадь. Вы просто не поверите: приезжаю я к ним туда, а бедная скотинка стоит во дворе, возле двери конюшни, а кругом – настоящая лужа. И весь дрожит, бедолага. Они его небось из ведра окатывали, чтобы дерьмо смыть, ей-право! А фермер говорит – это он, мол, вспотел, оттого и шкура мокрая. Представляете? За дурака меня держит! Я уж заставил его дать одеялко, чтобы накрыть бедную тварь. Да и то он давать не хотел – и еще потребовал, чтобы я это старье обратно привез!

– Понятно, – сказал я. – Ладно, давайте-ка его выведем.

– Че, прям тут, на дороге? – удивился шофер.

– Прямо тут, на дороге.

– Да че, он же согрелся уже!

– И все-таки… – сказал я и помог водителю, который сказал, что его зовут Клем, вывести Речного Бога. «Deus ex machina»[2], – подумал я совершенно не к месту. Ничего божественного в этом коняге не было.

Я снял плед, сложил его и сунул в фургон. Потом попросил Клема подержать коня за уляпанный грязью и навозом недоуздок, вернулся к своей машине, снял куртку, закатал рукава и достал из багажника свое хозяйство.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Клем.

– Привести его в божеский вид.

– Так ведь мы же в три должны были встретиться… Вы, конечно, раньше приехали, но ведь сейчас уже четверть четвертого.

– Ничего, время еще есть, – успокоил его я. – Меня ждут не раньше полпятого.

– А че, неужто он так плохо выглядит?

– Ну, скажем так – не очень хорошо.

Раз уж я сам доставлю эту лошадь, значит, я отвечаю за то, как она выглядит. Я достал кусачки, две пары ножниц, тяжелый стальной гребень, несколько свечных огарков и взялся за дело.

Клем держал лошади голову и смотрел, как я с гребнем в одной руке и огарком в другой вычесываю грубую шерсть и выжигаю слишком длинный волос. В приличной конюшне все это было бы вычесано благодаря ежедневному уходу. Крошечный огонек свечи лошадь не беспокоил. Когда я управился с этим, Речной Бог уже меньше походил на деревенскую клячу. Потом я подстриг челку и гриву, выщипал отросшие на морде бакенбарды и наконец большими ножницами подровнял хвост.

– Ты гляди! – изумился Клем. – Совсем другая лошадь!

Я покачал головой. Блестящей и гладкой эту шкуру могут сделать только забота, ежедневная чистка и хороший корм. А сейчас конь выглядел как беспризорник, которого подстригли и умыли – чистенький, аккуратненький, но все равно беспризорник.

Прежде чем мы загрузили его обратно в фургон, я надел ему на передние ноги чистые синие ногавки и укрыл коня чистой попоной, которую захватил из дома. «Элиза Дулитл отправляется на бал», – подумал я. Но это было все, что я мог сделать.

Глава 6

Керри Сэндерс переводила взгляд с Николя на Константина, тревожась по поводу того, как они примут ее подарок, но тщательно скрывая свое беспокойство. Один из конюхов Бреветта показывал коня, то пуская его рысью, то заставляя застывать в картинных позах.

Надо отдать ему должное, двигаться Речной Бог умел. Хороший ровный шаг, прямая подобранная рысь. По этой части стыдиться было нечего.

– Милая девочка, я прекрасно понимаю, что у вас было очень мало времени на поиски, – снисходительно говорил Константин. – Я уверен, что со временем он сделается очень хорошей спортивной лошадью. Посмотрите, какие ноги, какая кость!

– Я надеюсь, что он принесет Николю победу, – сказала она.

– Да, разумеется. Николю очень повезло – такой щедрый подарок…

Сам герой дня отвел меня в сторонку и осведомился:

– Неужели ты не мог найти для меня ничего получше?

Мы не раз участвовали в одних и тех же скачках, в те времена, когда моя карьера подходила к концу, а его только начиналась, и Николь знал меня не хуже, но и не лучше, чем любого другого жокея, с которыми он встречался в раздевалке.

– Она дала мне всего два дня. А потом, он в хорошей форме.

– А ты сам стал бы на нем выступать?

– Безусловно. А если он не оправдает надежд, я его, так и быть, перепродам.

Он втянул воздух сквозь зубы.

– Ему не повезло с хозяевами, – объяснил я. – В твоих руках он быстро пойдет в гору.

– Ты думаешь?

– Попробуй его.

Николь кисло улыбнулся.

– Ну да, дареному коню в зубы не смотрят…

– Она хотела сделать тебе приятное.

– Ха! Купить она меня хотела, вот что!

– С днем рождения! – ответил я.

Он повернулся и посмотрел на Керри Сэндерс. Она разговаривала с его отцом, и мощная, мужественная фигура Константина нависала над ее хрупкой, стройной, женственной фигуркой, как бы защищая ее. Костюм миссис Сэндерс, как всегда, был простым и безыскусным, как золотые слитки, а бриллиантовые кастеты рассыпали снопы искр в косых лучах осеннего солнца.

– По крайней мере, я хоть знаю, что она не охотится за его деньгами, – заметил Николь. – Я разузнавал насчет ее состояния. Она впереди нас на много корпусов.

Для аутсайдера Константин Бреветт жил совсем неплохо. Фургон Клема стоял на лужайке величиной в добрую четверть акра, и сам Клем стоял рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу и ожидая разрешения убраться восвояси. Вдоль двух сторон этого мини-плаца возвышались постройки: современный гараж и конюшня примыкали под прямым углом к старинному, сурового вида жилому дому. Не дворец, конечно, но на двоих более чем достаточно.

Стены дома чистили, и примерно треть фасада была теплого кремового цвета, а остальная его часть по-прежнему оставалась уныло-серой. Когда очистка будет закончена, дом, несомненно, сделается куда привлекательнее, но пока что он был похож на человека, успевшего выбрить только одну щеку. Впрочем, вряд ли хозяин этого дома когда-нибудь появлялся на людях в таком недостойном виде.

Николь подошел к человеку, водившему Речного Бога, что-то сказал, тот кивнул и повел лошадь в конюшню.

Керри Сэндерс слегка приуныла, но Николь сказал ей:

– Я, пожалуй, проедусь на нем. Видите, мне не терпится.

Речной Бог вернулся заседланным и взнузданным, и Николь легко взлетел в седло. Он немного порысил по мощеному двору, а потом выехал за ворота, на луг, обнесенный изгородью, и пустил коня легким галопом. Константин Бреветт следил за ним с добродушной усмешкой, Керри Сэндерс – с надеждой, Клем – нетерпеливо, а я – с облегчением. Что бы я ни думал о финансовых методах Ронни Норта, товар он поставлял доброкачественный.

Николь вернулся, бросил поводья конюху, подошел и с энтузиазмом чмокнул Керри Сэндерс в щеку.

– Замечательный конь! – сказал он. Глаза у него блестели. – Просто замечательный!

Радость, озарившая ее лицо, растопила бы даже камень. Николь обратил на это внимание, и когда Керри Сэндерс с его отцом пошли к дому, он натянуто улыбнулся мне и сказал:

– Ну вот, видишь? Не такая уж я сволочь.

– И к тому же эта лошадь куда лучше, чем кажется на первый взгляд.

– Циничный ублюдок! У него рот жесткий, как задница у носорога.

– Мне говорили, что это лошадь для спеца.

– Первая приятная вещь, которую я услышал от тебя за все время нашего знакомства! – рассмеялся Николь. – Пошли выпьем!

– Секундочку…

Я подошел к Клему, дал ему пятерку и отослал домой. Николь подошел следом за мной и тоже дал ему пятерку. Клем с удовольствием взял деньги, залез в кабину и укатил.

В гостиной, куда провел меня Николь, уже стояло наготове шампанское в бокалах в форме бутонов тюльпана, и в последних лучах солнца пузырьки сияли серебром в расплавленном золоте. Константин обнес нас бокалами, и мы весьма торжественно выпили за здоровье Николя. Он исподтишка ухмыльнулся мне. Я с удивлением обнаружил, что он начинает мне нравиться.

В гостиной стояло девять пухлых кресел. Мы расселись. Константин всячески ухаживал за Керри Сэндерс. Она лучилась счастьем. Ее персиковые щеки были свежими, как у ребенка. «Удивительно все-таки, как отчетливо духовное состояние женщины проявляется на ее коже», – подумал я.

– А ведь вы едва не остались без подарка! – сказала она Николю. – С первой лошадью, которую приобрел Джонас, произошла самая возмутительная вещь!

Они с изумлением выслушали повествование о наших злоключениях, а я подлил масла в огонь, сообщив, что те же двое громил пытались проделать тот же трюк и с Речным Богом.

Константин с величественным видом, который очень подходил к его гладко причесанным седым волосам и толстой черной оправе очков, заверил Керри, что позаботится о том, чтобы негодяи получили по заслугам. Я подумал, что Кучерявый скорее всего свое уже получил – я ему, похоже, руку сломал, – но не стал возражать против планов Константина, желавшего узнать, в чем дело. Ему открыт доступ в такие сферы, куда мне не пролезть…

– Джонас, а ты что думаешь? – спросил Николь.

– Ну… На мой взгляд, из-за самих этих лошадей никто бы такого шума поднимать не стал. Они прибыли из совершенно разных мест, а значит, это не мог быть какой-нибудь человек, живущий по соседству с ними и не желавший, чтобы их продавали. Это тем более глупо, что мы узнаем, кто купил Катафалка, как только его выставят на скачки. Даже если он несколько раз перейдет из рук в руки, проследить всю цепочку будет несложно.

Константин тяжело покачал головой и с видом знатока заявил:

– Прикрыть продажу довольно просто, если знать как.

– А может, просто кто-то хотел помешать Керри сделать мне подарок, – предположил Николь.

– Но зачем? – спросила Керри. – Зачем это может понадобиться?

Этого никто не знал.

– Вы кому-нибудь говорили про Речного Бога? – спросил я.

– После того раза? Вы с ума сошли. Когда вам удалось найти вторую лошадь, у меня уж хватило ума не кричать об этом во всеуслышание.

– Вы не говорили об этом ни леди Роскоммон, ни парикмахеру, ни Паули Текса? Никому из тех, кто мог знать о предыдущей лошади?

– Точно нет. Я не виделась ни с Мэдж, ни с тем парикмахером, а Паули не было в городе.

– Но ведь кто-то знает! – сказал Николь. – Джонас, а ты кому говорил?

– Никому. Я не сказал человеку, которому принадлежал этот конь, для кого я его покупаю, и не сообщил в транспортную фирму, куда его надо доставить.

– Но ведь кто-то знает, – повторил Николь.

– У тебя есть недоброжелатели? – спросил я.

– Все профессиональные жокеи меня люто ненавидят.

– А любители?

Он усмехнулся:

– И любители тоже.

– Нет, – сказал Константин. – Как бы другие жокеи ни завидовали успехам Николя, вряд ли кто-то из них способен скупать или воровать лошадей исключительно ради того, чтобы помешать Николю сделаться чемпионом.

– Да, им бы пришлось порядком повозиться! – заметил Николь.

Голос у Константина был низкий и звучный, ему было тесно в этой комнате. Николь обладал теми же данными, но еще не сознавал своей силы, так что его голос звучал тише, более естественно. Он не служил орудием самоутверждения.

– А как насчет Уилтона Янга? – поинтересовался Николь.

Константин верил, что Уилтон Янг способен на все. Он был единственной угрозой безраздельному владычеству Константина в мире английских скачек. Это был упрямый, как осел, йоркширец, не имевший ни малейшего представления о светских манерах. Он занимался почтовым бизнесом, и ему чертовски везло с лошадьми. Он не старался щадить чужие чувства, поскольку не подозревал об их существовании, и судил о людях исключительно по их умению зашибать деньгу. Они с Константином не уступали друг друг в беспощадности, а людям, которых подминает под себя паровой каток, очевидно, все равно, скрежещет он или как следует смазан.

– Конечно! – воскликнул Константин, и лицо его исказилось от гнева. – Уилтон Янг!

– У этих двоих не было йоркширского акцента, – заметил я.

– А это здесь при чем? – осведомился Константин.

– Уилтон Янг старается нанимать на работу исключительно йоркширцев. Всех прочих он ни в грош не ставит.

– Надменное ничтожество! – бросил Константин.

– Честно говоря, я не представляю себе, чтобы он положил столько трудов исключительно ради того, чтобы помешать миссис Сэндерс подарить Николю на день рождения лошадь.

– Вот как? – Константин посмотрел на меня свысока, словно говоря: «Скажите кому другому!» – Он пойдет на все, чтобы досадить мне, на любую мелкую пакость!

– Но откуда он мог знать, что лошадь предназначается для Николя?

Ему понадобилось не больше трех секунд, чтобы найти объяснение:

– Он видел вас на аукционе с Керри и видел ее на скачках со мной.

– Его не было на аукционе, – возразил я.

Константин раздраженно пожал плечами:

– Может, и был, просто вы его не заметили.

Я про себя подумал, что на небольшом пространстве аукциона в Аскоте не заметить Уилтона Янга было бы сложно. Голос у него был такой же громкий, как у Константина, и значительно более пронзительный. И вообще, Уилтон Янг не из тех людей, которые могут допустить, чтобы их не заметили.

– Так или иначе, – сказал Николь, – могу поручиться, что его барышник там наверняка был. Ну, знаете, тот мелкий рыжий йоркширец, который покупает для него лошадей.

Я кивнул.

– Да, и ваш агент, Вик Винсент, там тоже был.

О Вике Винсенте Константин отзывался исключительно положительно.

– На этот раз он купил мне несколько замечательных годовиков. Двоих – в Ньюмаркете, на той неделе… Совершенно классические жеребчики! У Уилтона Янга таких нет!

Он еще некоторое время распространялся о десятке годовичков, которые на будущий год непременно должны были взять все призы для двухлеток, явно гордясь тем, что купил их. Вик Винсент замечательно разбирается в годовиках! Вик Винсент вообще замечательный парень!

Возможно, Вик Винсент и был замечательным парнем, но исключительно для своих клиентов. Я слушал, как Константин поет ему дифирамбы, пил шампанское и прикидывал, не мог ли этот самый Вик Винсент счесть меня достаточно серьезной угрозой его монополии на Бреветта, чтобы попытаться отнять любую лошадь, которую я покупаю для этой семьи. Да нет, вряд ли. Вик Винсент смотрел на меня, как Уилтон Янг на людей, не имевших чести родиться в Йоркшире: мелюзга, не стоит возиться…

Я допил шампанское и обнаружил, что Керри Сэндерс внимательно следит за мной. Видимо, ищет признаки алкоголизма. Я улыбнулся ей, и она ответила довольно натянутой улыбкой.

– Керри, дорогая, в следующий раз, когда вам понадобится лошадь, обратитесь лучше к Вику Винсенту…

– Хорошо, Константин, – ответила она.

По дороге из Глостера в Ишер я куда больше думал о Софи Рэндольф, чем о Кучерявом. Она встретила меня с обычным спокойствием и поцеловала в щеку, как я ее в Гатвике – на мой взгляд, слишком целомудренно.

– Вы таки разыскали меня, – сказала она.

– Вы тут давно живете?

– Чуть больше года.

– А, значит, когда я участвовал в скачках, вас здесь еще не было.

– Не было, – сказала она. – Проходите.

Сейчас она выглядела иначе. На ней снова было длинное платье, но не черно-белое с серебром, а сине-зеленое. Порез на лбу зарубцевался, и нервный шок прошел. Волосы ее выглядели более золотистыми, глаза – более темными, и только уверенность в себе была прежней.

– Как рука? – спросил я.

– Гораздо лучше. Чешется.

– Уже? На вас все быстро заживает.

Она закрыла за мной дверь. Маленький коридорчик вел прямо в гостиную – теплую, яркую, наполненную очаровательными вещицами.

– Как тут славно! – искренне сказал я.

– А что, вас это удивляет?

– Нет, просто… Я почему-то думал, что ваша комната должна быть более пустой. Просторной и с ровными пустыми плоскостями…

– Я, может быть, и ровная, но никак не пустая и не плоская.

– Виноват-с!

– То-то же.

Фотографий самолетов на стенах не было, но на шее она носила маленький золотой самолетик на цепочке. Временами она теребила его, словно это придавало ей сил и уверенности.

На серебряном подносике стояли бутылка белого вина и два бокала.

Софи кивнула на них и спросила:

– Будете? Или вы вообще не пьете?

– Когда Криспин в запое – пью.

– Ура! – Она заметно повеселела. – В таком случае снимайте куртку, садитесь на диван и рассказывайте, что у вас там вышло с моей тетей.

О моем предложении она даже не заикалась. И обращалась ко мне по-прежнему на «вы». Возможно, она решила считать его шуткой. И, возможно, она права…

– Ваша тетя, – сказал я, – не приняла бы моего совета, даже если бы я указал ей путь на небеса.

– А почему нет? – Она протянула мне бокал и удобно устроилась в кресле напротив.

Я объяснил почему, и Софи разгневалась из-за тети.

– Ее просто надули!

– Боюсь, что да.

– Надо что-то сделать.

Я прихлебывал вино. Легкое, сухое, неожиданно ароматное – явно не какое-нибудь дешевое пойло из супермаркета.

– Вся беда в том, – сказал я, – что эта система взяток вовсе не является незаконной. Напротив. Для многих это вполне разумный метод ведения дел, и любой, кто не хочет им воспользоваться, – просто идиот.

– Но требовать половину прибыли…

– Дело в том, что барышник, которому пообещают большие комиссионные, может вздуть цену на аукционе куда выше, чем она могла бы подняться без его участия, так что для заводчика это все равно выгодно. Многие заводчики не просто мирятся с этой системой, они сами предлагают это барышникам. И все довольны.

– Кроме того, кто покупает лошадь, – сурово сказала Софи. – Ему это дорого обходится. Почему покупатели с этим мирятся?

– А-а! – Я махнул рукой. – Клиенты многого не знают.

– Не нравится мне ваша профессия, – неодобрительно заметила Софи. И добавила: – Мне кажется, она не слишком благородная.

Ха! Это еще мягко сказано…

– Все зависит от того, как смотреть на вещи, – возразил я. – Честность зависит от точки зрения.

– Это аморально!

Я покачал головой:

– Это вселенский закон.

– Вы хотите сказать, что в торговле лошадьми нечестно лишь то, что ты считаешь таковым?

– Как и в любом деле, в любой стране, в любую эру, с начала времен и поныне.

– Джонас, вы порете чушь.

– Так как насчет моего предложения о браке?

– А как вы относитесь к взяткам?

– О господи! – сказал я. – Быстро же вы учитесь!

Она рассмеялась и встала.

– Готовлю я не очень, но, если вы останетесь, я вас накормлю обедом.

Я остался. Обед был из готовых замороженных продуктов и удовлетворил бы даже Лукулла: омары в соусе и утка с миндалем в меду. Самым крупным предметом обстановки в маленькой белой кухоньке была морозилка. Софи сказала, что набивает ее под завязку раз в полгода, а в остальное время вообще по магазинам не ходит.

Потом, за кофе, я рассказал ей, как Кучерявый пытался отобрать у меня Речного Бога. Надо сказать, это не улучшило ее отношения к моей работе. Я поведал ей о смертельной вражде между Константином Бреветтом и Уилтоном Янгом и о Вике Винсенте, голубоглазом парне, который не может сделать ничего дурного.

– Константин думает, что купленные им годовики обязательно окажутся хорошими, потому что они дорогие.

– Но ведь это разумно.

– Нет.

– Почему же?

– Каждый год люди выкладывают состояния за будущих аутсайдеров.

– Но почему?

– Потому что годовички еще не участвовали в скачках и никто не знает, как они будут выступать. Цена зависит исключительно от родословной.

И ее тоже можно вздуть или занизить – но об этом я благоразумно умолчал.

– Значит, этот Вик Винсент заплатил большие деньги за хорошую родословную?

– Большие деньги за скромную родословную. Вик Винсент очень дорого обходится Константину. Он у нас первый взяточник, и аппетиты его все растут.

Софи была не столько обескуражена, сколько возмущена.

– Правильно тетя говорит, что вы все мошенники!

– Ваша тетя мне так и не сказала, кто потребовал с нее половину прибыли. Когда будете ей звонить, спросите, не слышала ли она про такого Вика Винсента, и посмотрим, что она скажет.

– Почему бы не позвонить ей прямо сейчас?

Софи набрала номер тети. Спросила. Выслушала ответ. Отвечала Антония Хантеркум столь энергично, что мне было слышно с другого конца комнаты. Тетушка Софи хорошо владела простым англосаксонским наречием. Софи подмигнула мне и с трудом удержалась от смеха.

– Ну да, – сказала она, вешая трубку. – Это действительно был Вик Винсент. Эту маленькую тайну мы раскрыли. А как насчет всего остального?

– Забудем об этом.

– Ни в коем случае! Две драки за два дня так легко не забываются.

– Если не считать убежавшей лошади.

– То есть?..

– Понимаете, – сказал я, – я бы еще мог поверить, что не запер денник – в первый раз за восемнадцать лет работы. Но не в то, что лошадь могла снять попону, расстегнув пряжки.

– Вы говорили, что в попоне он был бы заметнее…

– Да.

– Вы хотите сказать, что кто-то снял с него попону и выпустил перед моей машиной, чтобы устроить аварию?

– Чтобы покалечить лошадь, – сказал я. – Или даже убить. Если бы не ваша молниеносная реакция, у меня были бы очень крупные неприятности.

– Потому что вас привлекли бы к ответственности за то, что ваша лошадь вызвала аварию?

– Нет. Если на этот счет и есть какой-то закон, мне бы все равно ничего не грозило. За сбежавших животных никто не отвечает, все равно как за упавшее дерево. Дело не в этом. Страховка на лошадь была оформлена таким образом, что, если бы конь покалечился, но не погиб, я потерял бы семьдесят тысяч фунтов. Не хотел бы я вновь попасть в такую передрягу!

– А у вас есть семьдесят тысяч фунтов?

– Ага. И шесть замков в Испании.

– Но… – Софи наморщила лоб. – Но ведь это значит, что тот, кто выпустил лошадь, хотел нанести ущерб лично вам. Не Керри Сэндерс, не Бреветтам, а именно вам.

– Угу.

– Но почему?

– Не знаю.

– Но ведь какие-то соображения на этот счет у вас имеются?

Я покачал головой:

– Насколько я знаю, я никому не сделал ничего плохого. Последние два дня я почти ни о чем другом и не думал, но мне не приходит на ум ни один человек, который мог бы достаточно сильно ненавидеть меня, чтобы сотворить такое. Это ж сколько возни!

– А есть такие, кто ненавидит вас недостаточно сильно?

– О, таких небось десятки! Они же размножаются, как сорняки!

Она снова поморщилась.

– Врагов можно нажить везде, – мягко сказал я. – В любом коллективе. В школе, в офисе, в монастыре, на аукционе – всюду кипят мелкие страсти и обиды.

– Только не у нас в диспетчерской.

– Че, серьезно?

– Вы циник.

– Я реалист. Так как насчет брака?

Она, улыбаясь, покачала головой, показывая, что все еще считает мое предложение шуткой, и в двадцатый раз коснулась золотого самолетика на тонкой цепочке.

– Расскажите мне о нем, – попросил я.

Глаза ее расширились.

– Как вы догадались?..

– Самолетик. Вы его явно носите не просто так.

Она посмотрела на свою руку и осознала, что то и дело дотрагивается до своего талисмана.

– Я… Он умер.

Она резко встала и унесла кофейник на кухню. Я тоже встал. Она вернулась почти сразу. Лицо у нее было спокойное и дружелюбное. Она жестом предложила мне сесть, и мы расселись, как раньше: я на диване, а она в кресле. На диване было полно места, но просить ее сесть рядом со мной не стоило – она еще к этому не готова.

– Мы жили вместе, – сказала она. – Почти четыре года. Так и не поженились. Это просто не имело значения. Поначалу мы думали, что это ненадолго, но с каждым днем наши отношения становились все прочнее… Наверно, в конце концов мы бы расписались…

Ее глаза смотрели в прошлое.

– Он был пилот. Командир экипажа. В Австралию летал. Так что мы привыкли расставаться надолго.

Голос у нее по-прежнему был ровный.

– Он не погиб в катастрофе. – Она помолчала. – Умер в больнице в Карачи. Вот вчера как раз было полтора года. У него там была остановка на два дня, и он подхватил вирусную инфекцию… Антибиотики не помогли…

Я молча смотрел на нее.

– Что я за вас выйду замуж – это я сдуру сказала. – Уголки ее губ слегка дернулись. – Просто так, по приколу.

– Ежедневные приколы полезны для пищеварения.

– Ну, тогда вам-то язва точно не грозит!

Мы посмотрели друг другу в глаза. Момент был такой же, как тогда у меня на кухне, только на этот раз Криспин не мог нам помешать.

– Может, сядешь ко мне на диван? – предложил я.

– Сяду. Но не лягу.

Коротко и ясно.

– Хорошо.

Она пересела на диван.

– В твою пользу можно сказать одно, – сообщила она, – когда ты заключаешь договор, ты его выполняешь.

– Откуда ты знаешь?

– Тебе гордость не позволяет вести себя иначе.

– Вот зараза!

Она рассмеялась, положила голову мне на плечо, и наши губы наконец-то встретились. Но она искала скорее тепла, чем любви. Я чувствовал, что она в любую секунду готова отшатнуться; ее напряжение показывало, как легко я могу переступить невидимую грань…

– Не беспокойся, – сказал я. – Уговор дороже денег, ты же сама говорила.

– Для тебя этого достаточно?

– Да.

Она заметно расслабилась.

– В наше время большинство мужчин думают, что за обедом обязательно должна следовать постель.

Я подумал, что они правы. Обнял ее за плечи и загнал свои первобытные инстинкты обратно в пещеру. Ничего, в свое время я выиграл немало скачек именно благодаря тому, что умел выждать нужное время. Так что к выжиданию мне не привыкать.

Она оторвала голову от моей груди и потерла щеку.

– Что это колется?

Я объяснил насчет своего привычного вывиха и бандажа, который удерживает его на месте. Она провела пальцами вдоль повязки на груди и нащупала пряжку.

– А как он действует?

– Повязка у меня на плече присоединена к повязке, которая идет вокруг груди. Это не дает мне поднимать руку.

– Ты его все время носишь?

– Угу.

– Даже в постели?

– Нет, в постели я надеваю другой, помягче.

– А не мешает?

– Привык. Я его уже не замечаю.

Она заглянула мне в лицо.

– А вылечить ты это не пробовал? Можно ведь сделать операцию…

– У меня аллергия на скальпели.

– А-а, понимаю…

Она потянулась за сигаретой, я дал ей прикурить, и мы долго сидели рядом, беседуя о ее и моей работе, о ее и моем детстве, о том, какие книги, места и люди нравятся мне – и ей.

Мы не познали, но узнали друг друга.

А потом я еще раз поцеловал ее и ушел.

Глава 7

Большую часть следующей недели я провел в Ньюмаркете, у знакомого тренера. Ходил на аукционы и на скачки.

Криспин, проспавшийся и угрюмый, поклялся, что в мое отсутствие не будет пить и найдет себе работу, и я, как обычно, заверил его, что у него хватит силы воли и на то, и на другое. Я по опыту знал, что это не так, но его эта ложь поддерживала.

Софи все выходные дежурила в неудобное время, и в понедельник тоже, но пообещала, что в следующее воскресенье приедет ко мне на ленч, если я, конечно, не буду против. Я сказал, что как-нибудь переживу.

В Ньюмаркете собрались все сливки общества. Все барышники, крупные и мелкие. Все тренеры и жокеи со своими лошадьми, все владельцы со своими надеждами. Все клиенты с чековыми книжками наготове. Все коннозаводчики – сейчас подводился итог работе целого года. Все букмекеры, выискивающие лохов. Все репортеры, выискивающие сенсации.

Мне было поручено купить одиннадцать годовичков, если я найду подходящих по подходящей цене. И по большей части деньги клиентов уже лежали у меня в банке. Мне бы следовало быть довольным тем, что мой бизнес растет, но вместо этого я то и дело нервно оглядывался, ожидая увидеть Кучерявого.

То, что за время выходных больше ничего не случилось, вовсе не означало, что больше ничего и не случится. Все эти козни по-прежнему казались мне бессмысленными, но тот, кто их строил, явно делал это с какой-то целью, и цель, по всей вероятности, еще не была достигнута.

Криспин поклялся на всем священном, от Библии до своей призовой шапочки регбиста, что нашел бутылку с виски на кухонном столе, уже открытой, и что он почуял запах виски, как только вошел в дом. После того, как он повторил это в десятый раз, я ему поверил.

Кто-то знает о моем плече. Знает о моем брате. Знает, что я держу у себя в конюшне транзитных лошадей. Знает, что я покупал лошадь Керри Сэндерс для Николя Бреветта. Слишком много знает этот кто-то!

Здание аукционов в Ньюмаркете, наверно, понравилось бы даже Керри Сэндерс: большой амфитеатр под крышей, теплый, ярко освещенный, с рядами откидывающихся кресел, как в театре. Снаружи находились двери, ведущие в многочисленные офисы, расположенные под верхними рядами сидений. Эти офисы снимали торговцы лошадьми. У каждой крупной конторы был здесь свой офис, но из барышников-одиночек такое могли себе позволить лишь немногие. Одним из таких счастливцев был Вик Винсент. Для того чтобы окупить расходы, нужно было иметь очень большой оборот. Хотя это было ужасно удобно. Я думал, что буду считать свою карьеру удавшейся, когда у меня будет свой офис на каждом крупном аукционе. А пока что я обычно делал записи на полях каталога, а с клиентами встречался в баре.

Во вторник, первый день торгов, я пришел на аукцион еще до начала, потому что иногда сделки заключаются до того, как повалит толпа. И у самых ворот меня перехватил Ронни Норт.

– Я получил твой чек за Речного Бога, – сообщил он. – Вот скажи, разве это было не то, что тебе нужно?

– Видел бы ты его!

– Я его видел на скачках прошлой весной! – обиделся Ронни.

– Вот, видно, с тех пор его и не чистили.

– Ну, тебе за такие деньги, и все сразу!

Ронни был маленький шустрый человечек, проворный в движениях и в делах. Он никогда не смотрел вам в лицо подолгу. Вот и сейчас его глаза шныряли туда-сюда, заглядывали мне через плечо, чтобы видеть, кто там еще пришел, кто уходит и не упускает ли он шанс зашибить бабки.

– А ему лошадь понравилась? – спросил он.

– Кому?

– Николю Бреветту.

Я замер. Это, видимо, привлекло его внимание. Он снова посмотрел мне в лицо и только тут сообразил, что проболтался.

– Так ты знал, что лошадь предназначается для Николя Бреветта, еще до того, как продал ее мне? – спросил я.

– Нет, – ответил он, но не сразу, а слегка замешкавшись. Так что это явно означало «да».

– Кто тебе сказал?

– Да все знали!

– Неправда, не все. Откуда ты узнал?

– Не помню.

Он сделал вид, что ужасно торопится, и начал потихоньку отступать.

– Ты только что упустил клиента, – сказал я.

Он остановился.

– Честно, Джонас, этого я тебе сказать не могу. Давай оставим это, будь другом. Больше я тебе ничего сказать не могу – мне это слишком дорого обойдется; и, если хочешь оказать мне услугу, забудь о том, что…

– Услуга за услугу, – перебил я.

– Какая?

– Начни торг за четвертый лот.

– Ты хочешь его купить?

– Да, – сказал я.

Ронни смотрел на меня недоверчиво. Люди, которые собираются купить лошадь, не любят начинать торг, чтобы не показывать, что заинтересованы в этом. Но, с другой стороны, ни один уважающий себя барышник не скажет другому, какую лошадь он хочет купить. Я ответил Ронни самым честным и наивным взглядом, какой только мог изобразить. Он самодовольно ухмыльнулся и пообещал начать торг. И убежал. Я не спеша пошел за ним следом и увидел, как он на противоположном конце загона что-то возбужденно рассказывает Вику Винсенту.

Они открыли первые страницы каталога и прочли напечатанное мелким шрифтом. Вик Винсент покачал головой. Ронни Норт что-то протараторил, но Вик Винсент покачал головой еще энергичнее.

Я пожал плечами. Ну и что это доказывает? Только то, что Ронни Норт не хотел оказывать мне услугу, не посоветовавшись с Виком Винсентом. Это вовсе не значит, что именно Вик Винсент сказал ему, что Речной Бог предназначается для Николя Бреветта.

Первых нескольких лошадей вывели из конюшен в загон, и я облокотился на ограду и стал внимательнее присматриваться к номеру четвертому. Гнедой жеребчик развивался не вполне пропорционально: у него был слишком высокий круп. Со временем это, вероятно, выправится, но голова так и останется слишком узкой. Родословная довольно приличная, его родная сестра выиграла известную скачку, и его выставила на продажу миссис Антония Хантеркум из Пэйли.

– Привет, Джонас! – сказал голос у меня за спиной.

Я обернулся. Джимини Белл, заискивающий и в то же время агрессивный, такой же, как в Аскоте. Умеет же человек подкрасться незаметно! Он дрожал от холода на пронизывающем ветру – пальто у него было слишком легкое для такой погоды.

– Привет, – ответил я. – Хочешь заработать десятку?

– Выкладывай! – не задумываясь, ответил он.

– Начни торг за четвертый лот.

– Чего? – Он разинул рот от изумления.

– Подними цену до двух тысяч.

– Но ты же никогда… никогда…

– Только в этот раз, – сказал я.

Он сглотнул, кивнул и исчез. Джимини был более скрытен, чем Ронни Норт, но очень скоро он тоже появился рядом с Виком Винсентом, и ему в ответ тоже энергично покачали головой.

Я вздохнул. Антония, тетушка Софи, снова окажется в убытке. Ради Софи я пытался устроить так, чтобы ее лошадь пошла за приличную цену, но раз уж Вик Винсент положил на жеребчика свой дурной глаз, я получу его почти что даром. Пожалуй, лучше его вообще не покупать. А то как я потом буду объясняться с Софи и ее тетушкой?

Тут я с удивлением обнаружил, что ко мне подошел сам Вик Винсент. Он облокотился на ограду рядом со мной и кивнул мне:

– Привет, Джонас.

– Привет, Вик.

Мы обменялись вежливыми улыбками, в которых не было ничего дружеского. А ведь он мог бы мне нравиться – и когда-то действительно нравился. Он бы нравился мне и до сих пор, если бы не отбил у меня двух клиентов, наврав им про меня с три короба.

Поверить Вику Винсенту было нетрудно. У него было широкое обветренное лицо с уютным двойным подбородком и полным ртом, который легко расплывался в улыбке, и уголки губ были приподняты, даже когда Вик не улыбался. Прядь рыжевато-русых волос падала на лоб, придавая Вику мальчишеский вид, несмотря на то что ему было уже лет сорок, и даже его блестящие голубые глаза выглядели чистыми и искренними.

Но все это добродушие было чисто внешним. Когда я выразил ему свое возмущение по поводу потерянных клиентов, Вик рассмеялся и сказал, что в любви, на войне и в торговле лошадьми все средства хороши и что, если мне слишком жарко, я могу выйти из кухни, а он все равно будет топить печку по своему усмотрению.

Он поднял воротник дубленки и похлопал руками в теплых перчатках.

– Нежарко сегодня!

– Угу.

– Я слыхал, у тебя были проблемы в Аскоте…

– Были.

– Мне Константин Бреветт рассказал.

– Понятно.

– Ага… – Вик Винсент помолчал. – Если миссис Сэндерс снова понадобится лошадь, лучше предоставь это дело мне.

– Это Константин так сказал?

– Да.

Он смотрел, как выводят первых лошадей. Номер четыре сзади выглядел нормально, но спереди смотрелся неуклюже.

– Я однажды купил такого жеребчика, – заметил Вик. – Рассчитывал, что с возрастом плечи у него разовьются. А он так и остался непропорциональным. Покупая растущего жеребенка, всегда рискуешь…

– Да, наверно, – ответил я. Бедная тетя Антония!

Еще несколько секунд он стоял молча, но я уже прекрасно понял его. «Не вставай мне поперек дороги и не покупай этого жеребчика». Наконец он кивнул с видом человека, оставшегося хозяином положения, и удалился.

Громкоговоритель захрипел, прокашлялся и объявил о начале торгов.

Я вошел в зал. На просторной трибуне стояло четверо-пятеро барышников, но места для покупателей были еще пусты. Несмотря на то что за окнами было светло, под потолком ярко сияли прожектора, и песчаный круг, на который выводят лошадей, был выровнен граблями. Аукционист с надеждой смотрел в сторону двери. Лот номер один виновато появился на арене, сопровождаемый группой озабоченных людей – видимо, его нынешних владельцев.

Покупателей на него не нашлось. Лот номер один удалился в противоположную дверь, и озабоченные люди ушли вслед за ним.

На лот номер два и номер три покупателей тоже не нашлось. Британские устроители аукционов обычно планируют продажи с расчетом на то, что потенциальные серьезные покупатели появляются в середине дня, и потому лучших годовиков ставят именно на это время, а мелкие фермы вроде той, которой владеет тетя Антония, подбирают остатки.

При ярком освещении лот номер четыре выглядел значительно лучше. Все лошади при ярком свете выглядят лучше, как и драгоценности, – вот почему устроители аукционов и ювелиры не жалеют денег на электричество.

Аукционист добросовестно начал торг, явно не рассчитывая на удачу. Он принялся накручивать цену без единого серьезного предложения. Когда дошло до тысячи, я довольно нерешительно махнул каталогом. Если я куплю жеребчика за тысячу, Антония меня сожрет.

– Спасибо, сэр! – отозвался аукционист, несколько удивленный, и умело выудил из абсолютно пустых рядов прямо перед собой тысячу сто.

«Ну, слава тебе, господи!» – подумал я. У тетушки хватило ума назначить минимальную цену. Я предложил тысячу двести, аукционист сказал: «Тысяча триста», и в конце концов мы с ним с грехом пополам добрались до тысячи девятисот.

– Вы можете его потерять! – предупредил аукционист.

Снаружи вошли три-четыре человека и остановились рядом со мной на краю арены, по которой терпеливо нарезал круги номер четыре. Ход торгов транслировался на улицу через громкоговорители, и люди зашли посмотреть.

Я кивнул аукционисту. Тот немного успокоился и ровным тоном произнес:

– Две тысячи. Продаю…

Он взглянул на тех, кто только что зашел.

– Две тысячи сто?

Но две тысячи сто никто не предложил. Он сделал еще несколько бесполезных попыток, и наконец жеребчик был продан Джонасу Дерхему.

Я развернулся. Позади меня стоял Вик Винсент. Он был мрачнее тучи.

– Джонас, – сказал он, – нам надо поговорить…

– С удовольствием, Вик. Кофе хочешь?

Он отмахнулся от моего предложения, взял меня под руку, якобы по-дружески, и буквально вытащил на улицу.

– Слушай сюда!

– В чем дело?

– Я же тебе говорил, что этот жеребчик никуда не годится!

– Спасибо за заботу.

Он уставился на меня исподлобья.

– Сколько миссис Хантеркум тебе заплатила?

– Тут холодно, – ответил я.

Вик был готов взорваться.

– Она тебе ничего не даст!

– Я и не просил.

– Вот именно, тупой ублюдок! Мы должны держаться вместе. Мы должны показать коневодам, что мы все заодно. Понял или нет? Мы не можем позволить тебе сбивать цену. Это бесчестно по отношению к нам! Ты же сам больше заработаешь, если будешь на нашей стороне! Это разумно. Тебе ясно?

– Ясно, – ответил я. Чего уж тут не ясно!

– Миссис Хантеркум и таким, как она, надо дать понять, что, если они не будут вознаграждать нас надлежащим образом, мы не будем заинтересованы в том, чтобы покупать их лошадей.

– Ясно, – снова сказал я.

– Вот и хорошо. Значит, впредь ты будешь работать заодно с нами.

Это был не вопрос, а утверждение.

– Нет, – ответил я.

Возможно, есть и более верные способы раздразнить осиное гнездо, но я в этом сомневаюсь. Я прямо физически ощущал вскипевшую в нем ярость. Он был настолько близок к тому, чтобы перейти к мордобою, что стиснул кулаки и подался вперед. Только собирающаяся на торги толпа помешала ему дать мне в зубы. Он стрельнул глазами по сторонам, увидел, что на нас смотрят, с превеликим трудом взял себя в руки и ограничился тем, что яростно прошипел:

– Если ты не присоединишься к нам, мы тебя разорим!

Это была не пустая угроза. Люди ему верили. Двое клиентов, которых я потерял из-за него, поверили, что я их надуваю, потому что так сказал Вик Винсент. Он устроил так, что хорошая кобылка пошла за бесценок, всего лишь сказав, что у нее шумы в сердце. И ему наверняка ничего не стоит задавить мою начинающуюся карьеру, распустив какой-нибудь столь же простой и лживый слух. Барышник существует лишь за счет доверия своих клиентов…

Я не знал, что ему ответить.

– Раньше ты таким не был, – сказал я. Это была правда, но мне это не помогло.

– Я все сказал! – ответил Вик. – Играй честно, или мы тебя вышибем!

Он развернулся на каблуках и ушел. Вся его удаляющаяся фигура источала гнев и ярость. Рядом с ним встревоженными спутниками кружили Ронни Норт и Джимини Белл. Я слышал, как он что-то зло говорит им вполголоса.

Через час большинство присутствующих барышников уже знали о нашей стычке, и в течение дня я имел случай проверить, кто мне друг, а кто – так себе. Все те, к кому я не пожелал присоединиться, повернулись ко мне спиной и переговаривались вполголоса, искоса поглядывая на меня. Парни из крупных компаний обращались со мной в точности как обычно, а некоторые даже одобрительно – их фирмы не поощряли беспардонного вымогательства.

Наибольшее количество информации удалось извлечь из тех, кто занимал нейтральную позицию.

Я пригласил одного из них выпить кофе с сандвичем. Этот человек занялся бизнесом значительно раньше меня, но находился примерно в том же положении, что и я сейчас: только-только более или менее утвердился и начал процветать. Он был явно озабочен и совсем не обрадовался, когда я сообщил ему, чем мне пригрозил Вик Винсент.

– Они и ко мне подъезжали, – сказал он. – Только не говорили, что будет, если я к ним не присоединюсь. Не то, что тебе… Просто сказали, что я больше заработаю, если буду с ними.

– Это в самом деле так.

– Да… но… Я прямо не знаю, что делать! – Он положил недоеденный сандвич на тарелку. – С каждым днем все хуже и хуже!

Я сказал, что тоже это заметил.

– Раньше их было совсем немного, – сказал он. – Когда я только начинал. Но в последнее время они набрали такую силу…

– И сделались такими алчными! – добавил я.

– Вот-вот! – поспешно согласился он. – Я ведь тоже не против левых прибылей. Лишние деньги никому не помешают. Но ведь они просто… просто обнаглели! Я прямо не знаю, что делать… Их методы мне не нравятся, и я не могу себе позволить… – Он остановился, помолчал и с унылым видом медленно продолжал: – Наверно, я мог бы просто не вступать в торг, когда скажут. В этом ведь нет ничего плохого…

Ну да, конечно. «Живы будем – не умрем». Опора всех тиранов в истории. Он удалился вместе со своими тревогами. Позднее я увидел, как Вик что-то ему говорит, а он неловко улыбается.

В тот день я купил еще одного годовика, отбив его у представителя крупной фирмы. Я приобрел его за хорошие деньги. Возможно, щупальца Вика тянулись очень далеко, но они все же еще не достигли всех коневодов в стране. По крайней мере пока. Ни он, ни его дружки моей второй покупкой не заинтересовались.

К концу дня появился один из моих постоянных клиентов. На одной руке у него висела расфуфыренная девица, в другой дымилась сигара. Эдди Инграм, член общества богатых бездельников.

– Мы сюда на всю неделю! – весело сказал он, широко взмахнув сигарой. – Не желаете отобедать завтра со мной и с Марджи?

– С удовольствием.

– Вот и чудесно!

Он широко улыбнулся мне, улыбнулся Марджи. Недоросль, щедрый благодаря богатому наследству. Я считал его глупцом, но он мне нравился.

– Ну что, нашли мне парочку классных жеребят, как я просил? – осведомился он.

– Вот завтра будет один…

– Покупайте. Потом мне скажете. – Он снова расплылся в улыбке. – Этот парень, – сообщил он Марджи, – купил для меня четырех лошадей, и все четыре принесли выгоду. Так что мне жаловаться не приходится, скажи?

Марджи нежно улыбнулась и проворковала: «Да, Эдди». Что говорило об уровне ее интеллекта.

– Так не забудьте, завтра вы обедаете у меня!

Он сообщил мне, где и когда, а я ответил, что до того мы еще успеем увидеться на скачках либо на торгах, а возможно, и там и там.

Он еще раз расплылся в улыбке и увел Марджи в бар. Побольше бы таких клиентов!

На следующее утро я купил для него кобылку хороших кровей за одиннадцать тысяч фунтов, обойдя на торгах одного из приспешников Вика Винсента. Поскольку никто из стаи не казался особенно расстроенным, я решил, что один из них или все вместе получат на лапу от заводчика. Даже если лошадь купят не они, им заплатят просто за то, что они набили цену.

К середине первой половины дня толпа сильно разрослась. Почти все места в амфитеатре были заняты. Около полудня с торгов должны были пойти два жеребчика великолепных кровей, и потому на аукцион сползлись и игроки по дороге на ипподром, и домохозяйки из городка со своими корзинками, и пьяницы из баров. Разумеется, никто из них не собирался покупать лошадей, но всем было любопытно поглядеть, как люди тратят такие громадные деньги. Я смотрел, как два гвоздя программы с достоинством вышагивают по выводному кругу, а потом движутся к арене. У двери свободных мест не было вообще. Я прислонился к одной из перегородок и увидел рядом с собой Паули Текса. Коротенький, крепенький, американец до мозга костей. В голубом пальто с накладными плечами.

– Привет! – сказал он. – Как дела?

– Нормально. А у тебя как?

– Все отлично… Я слышал, Николю Бреветту лошадь понравилась? Керри мне звонила…

– А она тебе говорила, что мы и эту едва не потеряли?

– Еще бы! Тут какая-то тайна…

Однако сейчас он был занят не Керри, и не мной, и не проблемой пропавших лошадей, а грядущими торгами. Клички знаменитых жеребчиков были жирно подчеркнуты, и рядом с ними красовались колонки подсчетов. Похоже было на то, что американец намерен увезти с собой хотя бы одного из британских чистокровок.

Двойные двери распахнулись, и ввели первого из жеребчиков. Толпа зашевелилась в предкушении зрелища. Вперед выступил самый опытный аукционист. Паули Текса прокашлялся.

Я посмотрел на него. Куда только делся благодушный толстячок! Черты его лица сделались резче, на скулах проступили желваки. Он был сама решимость. У Паули Текса были вьющиеся черные волосы, редеющие на висках, и дымчато-серые быстрые глаза.

– Первый из жеребчиков от Транспортера! – начал свою обычную речь аукционист. – Выставлен на продажу заводом «Бейлайт». Десять тысяч! Кто предложит десять тысяч?

Ему предложили пять. Когда цена поднялась до десяти, Паули Текса вступил в торг. Я подумал, что кое-чем обязан ему за то, что он свел меня с Керри Сэндерс, несмотря на то что эта сделка попортила мне немало крови.

– На твоем месте я не стал бы покупать этого жеребчика, – сказал я.

– Почему это? – Он движением бровей поднял цену еще на две тысячи.

– Мне его масть не нравится.

– А что такого? Нормальный рыжий жеребчик…

Еще две тысячи.

Я сказал:

– От Транспортера родилось около ста жеребят, и этот – единственный рыжий. Все прочие – караковые либо гнедые.

– И что?

Еще две тысячи.

– Так что я не поручился бы, что его отец – действительно Транспортер.

Паули сразу прекратил торг, обернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Я вижу, ты хорошо знаешь свое дело.

Я смотрел, как рыжий жеребчик ходит по кругу. Цена взлетела уже до сорока тысяч.

– Я видел многих потомков Транспортера, – сказал я. – Они не такие.

Аукционист вопросительно поглядел на Паули.

– Против вас, сэр!

Паули покачал головой, и торг продолжался без него.

– Один мужик из Новой Зеландии, – сказал он, – проезжая через Стейтс-Сайд, просил меня купить ему в Ньюмаркете жеребчика от Транспортера, если такие найдутся, и переслать ему. Он хотел добавить кровь Транспортера к своим лошадям.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Сколько я должен? – спросил Паули.

– За что?

– За информацию.

– Н-ну… Да ничего!

Паули взглянул на меня в упор.

– Ты дурак! – сказал он.

– Не все продается за деньги, – мягко ответил я.

– Неудивительно, что те парни объединились против тебя!

– А что ты слышал? – с любопытством спросил я.

– Почему бы тебе не объединиться с ними?

– Мне не нравится то, чем они занимаются.

Он снисходительно посмотрел на меня взглядом бывалого человека и сказал, что, если плыть наперекор общему течению, можно плохо кончить. Я ответил, что готов рискнуть. Паули добавил, что в таком случае я трижды глупец.

Рыжий жеребчик был продан за пятьдесят шесть тысяч фунтов, и на арене появился второй гвоздь программы. Этот выглядел так, как, должно быть, выглядел в его возрасте сам Транспортер: караковый, тонкая шея, выпирающие маклаки.

– А как насчет этого? – спросил Паули.

– Вот этот – настоящий.

– Ну ты даешь!

Он вступил в торг, но вышел из игры, когда цена поднялась выше назначенного ему предела в пятьдесят тысяч. Я подумал о том, как легко повлиять на ход торгов. Паули поверил мне два раза: в первый раз, когда я отсоветовал ему покупать рыжего, и во второй, когда посоветовал купить каракового. И не раздумывая последовал моему совету. Что же удивительного, что другие следуют советам Вика Винсента? Трудно винить человека, следующего совету того, кто отговаривает его покупать лошадь, когда на карту поставлены такие суммы.

Когда цена поднялась до пятидесяти двух тысяч, все крупные фирмы вышли из игры и торг превратился в состязание между Виком Винсентом и рыжим йоркширцем Файндейлом, работавшим на Уилтона Янга. Я внезапно заметил, что Константин Бреветт явился сюда со своими благородными сединами и очками в черной оправе и теперь стоит за плечом у Вика и что-то яростно шепчет ему на ухо.

Человек Уилтона Янга набавлял цену так стремительно, словно у него был собственный монетный двор. Константин выглядел уязвленным и решительным. Годовички, которые стоят больше шестидесяти тысяч фунтов, – не слишком выгодное вложение капитала, даже если это потомство Транспортера, и я догадывался, что, не будь его противником Уилтон Янг, Константин бы уже давно отказался от торга.

Когда цена дошла до семидесяти тысяч, он начал хмуриться. На семидесяти пяти он яростно замотал головой и ушел прочь. Рыжий Файндейл подмигнул Вику Винсенту.

– Недешевая, однако, лошадка! – заметил Паули Текса.

– Пожалуй, даже слишком дорогая, – согласился я.

– Что ж, гордость обходится недешево.

«Да, пожалуй», – подумал я. Любая гордость так или иначе обходится недешево.

Паули предложил выпить. Главные события дня завершились, и толпа хлынула к бару. Мы влились в общий поток.

– Нет, Джонас, серьезно! – говорил Паули, держа в руке стакан. Его черты снова были исполнены благодушия. – Отныне в игре нет места одиночкам. Тебе следует либо присоединиться к крупной фирме, либо же договориться с другими мелкими торговцами вроде тебя и действовать заодно. Это система, ее не переспоришь… тем более если ты рассчитываешь на прибыль.

– Ладно, Паули, хватит, – сказал я.

– Слушай, приятель, мне просто не хочется, чтобы ты вляпался в крупные неприятности!

– Да ничего со мной не случится! – сказал я. Но Паули потряс головой и возразил, что всерьез за меня боится. Я слишком честен, и мне это на пользу не пойдет.

Глава 8

Константин, Керри и Николь были на ипподроме: в этот день в скачках должен был участвовать жеребчик Константина, бывший фаворитом главного заезда. Константин был в таком дурном настроении, что им, пожалуй, было бы веселее в приемной у зубного врача. Поэтому вскоре после того, как они прибыли, Николь сбежал из атмосферы всеобщего уныния и с гримасой присоединился ко мне.

– Этот чертов Уилтон Янг…

Мы спустились к паддоку, чтобы посмотреть, как выводят двухлеток, участвующих в скачке для новичков.

– Скажи своему папе, пусть утешится тем, что Уилтон Янг скорее всего выбросил деньги на ветер.

– Ты думаешь?

– Многие ли лошади берут призы стоимостью в семьдесят пять тысяч?

– Папа убежден, что этот жеребчик выиграет Триумфальную Арку.

– Скорее утешительную скачку в Редкаре.

Николь расхохотался.

– Да, это его подбодрит!

Я спросил, как поживает Речной Бог. Николь ответил, что конь ест хорошо и выглядеть стал уже лучше. Он спросил, не узнал ли я, зачем Кучерявому понадобились его лошади, и я сказал, что еще нет. И мы еще некоторое время провели вместе, скрепляя неожиданно возникшую дружбу.

Вик Винсент это заметил, и ему это не понравилось: он воспринял нашу дружбу как еще одно покушение на его монополию на Бреветтов. Даже Николь ощутил направленную на меня вспышку злобы.

– Что ты такого сделал, что Вик на тебя злится? – спросил он.

– Ничего.

– Но что-то же ты сделал?

Я покачал головой.

– Дело не в том, что я сделал, а в том, чего я делать не собираюсь. И не спрашивай, что именно, потому что я тебе не отвечу.

Николь фыркнул:

– Что, профессиональная тайна?

– Ну да, вроде того.

Он искоса взглянул на меня и усмехнулся:

– Как тогда, когда я нечестно выиграл скачку, а ты не стал жаловаться на меня распорядителям?

– Н-ну…

– Ага, – сказал он. – Ты, может, и забыл, но я-то помню. Ты пришел четвертым. Ты слышал, как я наплел владельцу с три короба, и ничего не сказал.

– Но ты же выиграл.

– Ага… А если бы ты рассказал об этом, меня бы опротестовали.

– Так это когда было…

– Целых три года назад! – Он ухмыльнулся. – А клыки у леопарда прежние.

– Пятна.

– Клыки! – Усмешка мелькнула и исчезла. – Состязаться с тобой было сущим наказанием.

– Ну что ты!

– Ей-богу. Ты был милейшим парнем, пока не сядешь в седло, но уж тогда – берегись все!

Он помолчал.

– Я должен тебе сказать одну вещь… Я у тебя многому научился. Научился не ныть и не жаловаться, когда судьба к тебе несправедлива. Научился не обращать внимания на мелкие неприятности и стремиться вперед, вместо того чтобы пережевывать старые обиды. И не скулить, когда все идет не так, как хотелось бы. Так что, пожалуй, я тебе многим обязан.

– Ну, ты только что со мной расплатился, – ответил я.

Чуть позже я стоял, облокотившись на перила балкона на крыше трибун для избранных, и смотрел вниз. Внизу Вик Винсент переходил от группки к группке, болтал, хохотал, что-то записывал, хлопал людей по плечу. Он выглядел доброжелательным, осведомленным и компетентным. Он выглядел ребячливым, безобидным и в то же время надежным. На нем был плотный твидовый костюм и несколько щегольская темно-красная рубашка с белым воротничком и галстуком. Шляпы он не надел.

Хотелось бы мне знать, почему он вдруг в последнее время сделался таким агрессивно-алчным! Он всегда преуспевал и давно уже занял первое место среди барышников-одиночек. Он ежегодно проворачивал сделки на сумму около двух миллионов фунтов. При пяти процентах комиссионных это означало, что он каждый год зарабатывает по сотне тысяч. Даже если учитывать крупные расходы и большие налоги, у него все равно оставалось немало.

Работал он как поденщик. Во время зимних аукционов он целыми днями торчал на холодном ветру, подсчитывал, оценивал, давал советы, покупал, делился своим опытом – не бесплатно, разумеется. А теперь, когда он мотался по захолустным уголкам, запугивая коневодов на провинциальных фермах, работы у него прибавилось, пожалуй, вдвое. Видимо, случилось нечто, отчего жажда денег довела его до грани преступления.

Интересно, что именно?

Паули Текса исходил восторгами по поводу Ньюмаркета, утверждая, что этот ипподром лучше любого из виденных им в Америке от Саратоги до Гольфстрим-парка. Когда я выразил ему свое недоверие, Паули признался, что ньюмаркетский ипподром нравится ему тем, что он такой маленький, такой старомодный, такой удивительно английский… Трибуны в Ньюмаркете были сравнительно новые и комфортабельные; но я, усмехнувшись про себя, подумал, что, видимо, «маленький, старомодный и английский» ипподром непременно предполагает неудобные скамьи, толкучку в баре и отсутствие нормальной крыши над головой.

Паули говорил, что ему также очень понравилось поле. Ему нравилось смотреть, как лошади скачут по траве. Ему нравилась длинная и прямая правосторонняя скаковая дорожка.

– А ты в Ньюмаркете уже бывал?

– Конечно! Четыре года тому назад. Но только проездом.

Мы посмотрели, как заляпанный грязью маленький жокей выиграл скачку после пяти фарлонгов состязания с соперником с минимальным отрывом, а потом, спускаясь с трибун, столкнулись с Константином и Керри.

Она представила мужчин друг другу. Один – крупный бизнесмен с серебряной сединой, другой – крепенький коротышка-американец. Оба друг другу сразу не понравились. Обменялись вежливыми светскими фразами. Константин держался мягче, Паули – более жестко, но не прошло и двух минут, как оба кивнули и поспешили расстаться.

– Этот мужик слишком много о себе понимает, – заметил Паули.

Уилтон Янг прибыл на вертолете за четверть часа до большой скачки. У Уилтона Янга был свой собственный «Белл-Рейнджер» с личным пилотом, что было на порядок круче личного «Роллс-Ройса» Бреветта. Кроме того, Янг старался, чтобы его появление всегда производило как можно больше шуму. Константин Бреветт, конечно, ставил себя очень высоко, но Уилтона Янга ему в этом отношении было не переплюнуть.

Вертолет приземлился в дальнем конце загона, и Уилтон Янг прошествовал через ворота в паддок, где как раз выводили перед скачкой одного из его четырех лучших трехлеток.

Пронзительный голос йоркширца рассек сырой октябрьский воздух, подобно бензопиле. Слов издалека было не разобрать, но общий агрессивный тон слышался вполне отчетливо.

Константин стоял в другом конце паддока, как бы заслоняя собой маленькую группку, состоявшую из Керри, тренера и жокея, и пытаясь не обращать внимания на то, что все величие этой сцены только что было испорчено наглым паразитом, буквально свалившимся с неба.

– Теперь не хватало только, чтобы лошадь Уилтона Янга обставила папину! – сказал мне на ухо Николь.

Увы, именно это и произошло. Лошадь Янга пришла впереди на два корпуса. И даже без особых усилий.

– Папашу удар хватит, – заметил Николь.

Однако Константин умел сохранять лицо даже в поражении и мужественно утешал своего тренера, делая вид, что не замечает бесстыдного ликования, царившего всего в трех шагах, у места, где расседлывают победителя.

– Так всегда бывает, – сказал Николь. – Если ты не хочешь, чтобы какая-то лошадь выиграла, она непременно придет первой.

Я улыбнулся.

– Например, та, на которой ты отказался ехать…

– Чувствуешь себя последним идиотом.

– И так всегда.

Вечером я уехал с ипподрома, лежащего в миле от шоссе на Лондон. Я заехал в город и повернул направо, к аукционным загонам. Николь был со мной: Константин вернулся с Керри в гостиницу зализывать раны. Мы обошли конюшни и осмотрели с десяток годовичков, которых я предполагал приобрести. Николь сказал, что ему интересно, как выбрать себе лошадь, потому что он не хочет всю жизнь полагаться на мнение своего барышника.

– Если таких, как ты, станет больше, я останусь без работы, – заметил я.

Там была кобылка от Он-Сафари, которая мне понравилась: крупная широкогрудая гнедая лошадка с добрыми глазами. Ее предки славились резвостью, ее мать родила уже двух лошадей, которые брали призы в двухлетнем возрасте, и я подумал, что, если за нее не потребуют астрономической суммы, она вполне подойдет Эдди Инграму.

Ее должны были выставить на продажу примерно через час после начала вечерних торгов. Чтобы скоротать время, я купил пару средненьких жеребчиков, по тысяче каждый, для тренера в Чешире.

По-прежнему в сопровождении Николя, я вышел на улицу, чтобы посмотреть, как выводят кобылку от Он-Сафари. Она двигалась так же хорошо, как выглядела. Я начал бояться, что предоставленного Эдди Инграмом кредита в пятнадцать тысяч будет недостаточно.

И тут возник Джимини Белл. Он незаметно и ловко втерся между Николем и мной, когда мы стояли у изгороди.

– У меня к тебе записка, – сказал он. Сунул мне в руку сложенный листок бумаги и исчез прежде, чем я успел предложить ему выпить. Это было так же невероятно, как если бы назойливый гость удалился, не дожидаясь обеда.

Я развернул записку.

– Что случилось? – спросил Николь.

– Ничего.

Я засунул листок во внутренний карман пиджака и постарался согнать с лица нахлынувшую мрачность. Записка была написана крупными буквами и не оставляла сомнений относительно того, что имел в виду ее автор.

«НЕ ТОРГУЙСЯ ЗА 182».

– Джонас… Ты вдруг напрягся, как проволока под током.

Я рассеянно взглянул на Николя.

– Бога ради, что случилось? – повторил он.

Я заставил себя немного расслабиться и легкомысленно ответил:

– Взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– А за что ты взялся?

– Видимо, скоро узнаю.

– Не понимаю.

– Не обращай внимания, – посоветовал я. – Пошли посмотрим, как будут продавать эту кобылку.

Мы вошли в большое круглое здание и уселись недалеко от двери. Этот сектор, как всегда, был забит коневодами, барышниками и прочим людом, имеющим отношение к скачкам. Прямо за нами уселся Ронни Норт. Он наклонился, просунул голову между нами и сообщил:

– Говорят, что кобылка от Он-Сафари скорее всего бесплодна. Какая-то инфекция… Так что вряд ли она годится на племя. Такая жалость!

Николь встревожился и, похоже, разочаровался на мой счет. Он задал Ронни пару вопросов, но тот только печально покачал головой и сказал, что деталей он не знает, но слышал об этом от самых надежных людей.

– Ну, в таком случае она будет стоить не так уж дорого, – сказал Николь, повернувшись ко мне.

– Если это правда, то да.

– А ты думаешь, что это неправда?

– Не знаю.

На продажу был выставлен лот 180. Времени оставалось очень мало.

– У меня дело срочное, – сказал я Николю. – Увидимся позже.

Я бросился к телефону. Кобылка от Он-Сафари прибыла из Ирландии, с какой-то фермы, о которой я раньше и не слышал. Прошло целых две драгоценных минуты, пока справочная в Ирландии искала их номер. Я спросил, нельзя ли дозвониться туда немедленно.

– В течение получаса.

– Если я не дозвонюсь туда сейчас, потом будет слишком поздно!

– Подождите…

В трубке послышались щелчки, голоса, и внезапно женский голос с типично ирландским акцентом очень отчетливо произнес:

– Алло!

Я спросил, не болела ли кобылка от Он-Сафари какими-нибудь заразными заболеваниями и проходила ли она тест на фертильность.

– Ну-у, – ответила ирландка, нарочито растягивая слова, – этого я вам сказать не могу. Я сама в лошадях не разбираюсь. Я тут у них за детишками приглядываю, пока мистер и миссис О’Кири не вернутся из Дублина. Они будут где-то через часик. Вот тогда позвоните, они вам все скажут.

Когда я вернулся, кобылку уже вывели на круг и торг за нее начался. Место рядом с Николем было занято. Я встал в проходе, через который лошадей выводят на арену, и слушал, как аукционист заверяет покупателей, что здоровье у лошади отличное.

Человек, сидевший рядом со мной, недоверчиво покачал головой. Я посмотрел на него. Это был старший партнер одной из крупных фирм. Я угрюмо смотрел на кобылку, не спеша вступать в торг.

Двое людей в толпе подняли цену до шести тысяч пятисот, и на этой цифре торг застрял. Тот, кто предложил цену последним, выглядел озабоченным. Покупать кобылу ему явно не хотелось. Видимо, он работал на какого-то заводчика, и теперь ему придется расплачиваться за кобылу самому, если ее никто не перекупит…

– Шесть тысяч пятьсот… Кто даст больше? Торг продолжается!

Аукционист обвел взглядом ряды и заметил, что все сидят с каменными лицами.

– Ну, хорошо. Шесть пятьсот – раз! Шесть пятьсот – два! Других желающих нет?

Он снова поднял молоток – и я вскинул руку.

– Шесть шестьсот!

Предыдущий покупатель просветлел. Несколько человек обернулись в мою сторону, высматривая очередного участника, а мой сосед заерзал на месте и процедил углом рта:

– Говорят, она бесплодна.

– Спасибо, – ответил я.

Больше никто не шевельнулся. Аукционист еще некоторое время вызывал желающих, но безрезультатно, и наконец он покачал головой и опустил молоток в последний раз.

– Продано Джонасу Дерхему! – объявил он, записывая лошадь на мое имя.

Группка, толпившаяся около Вика Винсента, шевельнулась. Я не стал ждать, чтобы узнать, что они мне скажут, и вместо этого принялся поспешно пробиваться к конюшне, чтобы договориться о перевозке. Когда я через час возвращался обратно, успев выпить чашку крепкого кофе, я столкнулся лицом к лицу с Эдди Инграмом, который громко и без тени своей обычной улыбки сообщил, что ищет меня.

– Если вы купили эту кобылку от Он-Сафари для меня, – решительно заявил он, – можете об этом забыть.

Яркие прожектора с арены освещали его лицо. Куда делось все его добродушие! Очаровательная Марджи источала презрение.

– При ее родословной она должна быть очень резвой, – возразил я.

– Мне сказали, что она больная и бесплодная! – Веселый Эдди был в гневе. – Я не позволю, чтобы вы выбрасывали мои деньги на ветер!

– Эдди, – сказал я, – я еще ни разу не покупал вам плохих лошадей. Если эта кобылка вам не нужна – что ж, я продам ее кому-нибудь еще. Но шесть шестьсот за такую лошадь – это не деньги. Я был бы рад оказать вам услугу.

– Она бесплодная! И вы это знали, когда покупали ее! Вы действовали вопреки моим интересам.

– А-а! – вздохнул я. – Действовал вопреки вашим интересам? Неплохо сказано. И от кого же вы это услышали?

Эдди сверкнул глазами.

– Не понимаю…

– Зато я понимаю, – сухо ответил я.

– Во всяком случае… – он передернул плечами, отбрасывая проснувшиеся сомнения, – во всяком случае, я беру ту, которую вы купили для меня сегодня утром, и больше я с вами дела не имею.

Кто-то успел свернуть ему мозги. Впрочем, Эдди был дурак, и убедить его было совсем несложно. Интересно, а вдруг и все прочие мои клиенты разбегутся с такой же скоростью?

Тут Эдди пришла в голову мысль, которая заставила его окончательно ожесточиться.

– Вы думали, я не узнаю, что она бесплодна! Рассчитывали получить свои пять процентов за сделку, хотя знали, что от кобылы не будет никакого толку!

– Откуда вы знаете, что она бесплодна? – спросил я.

– Мне Вик сказал.

– И впредь лошадей для вас будет покупать Вик?

Он кивнул.

– Ну что ж, Эдди, – сказал я, – желаю удачи!

Он остановился в нерешительности.

– Вы ничего не отрицали…

– Я не стал бы покупать лошадь только затем, чтобы получить свои пять процентов.

Лицо у него сделалось несчастным.

– Вик сказал, что вы будете все отрицать и чтобы я вам не верил…

– Да, убеждать Вик умеет.

– Но вы купили мне четырех хороших лошадей…

– Разберитесь с этим сами, Эдди. Обдумайте все как следует и дайте мне знать, когда решите, – сказал я. И ушел.

Через час я снова позвонил в Ирландию.

– Че-го-о?!

Я отодвинулся от трубки и поморщился.

– С чего вы взяли, что она бесплодна? – Ирландец орал так, словно хотел докричаться до меня из Ирландии без телефона. – Да она вообще ни дня не болела с тех пор, как была жеребенком! Кой черт вам это наплел?

– Об этом говорили на аукционе.

– Чего? – К негодованию добавилась тревога. – А сколько за нее дали?

Я сказал сколько. Мне пришлось отодвинуть трубку от уха дюймов на десять. Слышно все равно было очень хорошо. Похоже, все жертвы Вика Винсента были наделены отменными легкими.

– Я же сказал соседу, чтобы он поднял цену до десяти тысяч, и обещал вернуть деньги, если ему придется ее купить самому!

– Ну, у него сдали нервы на шести пятистах, – сказал я.

– Убью мерзавца! – Судя по его тону, он не шутил. – Я сказал этому парню, Вику Винсенту, что я в его помощи не нуждаюсь, я и сам вполне способен позаботиться о том, чтобы моя лошадь пошла за хорошие деньги, а теперь смотри, как оно вышло! Нет, это ж надо!

Он заклокотал от ярости.

– А что предлагал вам Вик? – спросил я.

– Он обещал поднять цену до десяти тысяч и потребовал половину того, что получит сверх этой суммы. Половину! Представляете? Я предложил ему одну пятую. Это и так бешеные деньги. Он сказал, половину или ничего, а я ответил, что тогда ничего, и пусть катится к черту.

– А в следующий раз вы пойдете на его условия?

– В следующий раз!

Тут до него, видимо, дошло, что такое может повториться не единожды.

– Ну-у… – Он заметно притих. Наступило продолжительное молчание, и, когда он заговорил снова, стало ясно, что он успел прикинуть, какую выгоду может принести содействие Вика, и осознать, во что может обойтись новый отказ. – Ну, может, я и соглашусь…

Когда я снова увидел Эдди Инграма, он, как и его Марджи, широко улыбался Вику. Все трое стояли чуть ли не в обнимку.

Я злорадно подумал, что вовсе не обязан говорить Эдди, что с кобылкой все в порядке. Если она окажется лучшей племенной кобылой века – что ж, поделом дураку.

Вечером, ближе к концу торгов, когда Николь уехал обедать, меня схватил за руку какой-то человек.

– Мне надо с вами поговорить!

Мои нервы были так напряжены, что я готов был дать ему в морду и кинуться прочь, но тут сообразил, что сердится он не на меня. Он сказал, что он бывший владелец жеребенка от Транспортера, которого Файндейл, агент Уилтона Янга, купил за семьдесят пять тысяч фунтов. Он говорил, брызгая слюной, и был совсем не похож на человека, чья лошадь продана за астрономическую сумму.

Он настаивал на том, чтобы я выпил с ним и выслушал его.

– Ну ладно, – сказал я.

Мы стояли в углу бара, пили бренди и имбирное пиво, и он с горечью изливал мне свои невзгоды.

– Я слышал, что Вик Винсент на вас ополчился. Потому я вам это и рассказываю. Он явился ко мне на прошлой неделе и купил у меня жеребенка за тридцать тысяч.

– Ничего себе! – ахнул я.

Частные продажи до аукциона не поощряются. Каждая лошадь, заявленная в каталоге, должна быть выставлена на торги, разве что владелец предъявит справку от ветеринара. В противном случае продавцы и покупатели могут воспользоваться аукционным каталогом как источником бесплатной информации и рекламы и вовсе не посылать лошадь на торги, а устроителям аукциона это невыгодно. Они издают каталог и организуют аукцион, и хотят получать свои десять процентов за труды. На некоторых аукционах каталог вообще выпускают только в последнюю минуту, из-за того, что в противном случае половина сделок заключается частным образом до аукциона.

А каталоги, выпущенные с запозданием, сильно осложняют мою работу. С другой стороны, я знал, что некоторые заводчики, не желая платить комиссионные, продают лошадей за хорошие деньги частным образом и потом всячески сбивают цену на аукционе. Неудивительно, что устроители аукционов предпринимают ответные меры.

– Вик наобещал мне с три короба, – говорил заводчик, кусая губы. – Он говорил, что, если никто больше не будет торговаться за жеребчика, они не станут поднимать цену выше тридцати тысяч.

– Чтобы вам не пришлось платить комиссионные?

Он уставился на меня.

– А что такого? Бизнес есть бизнес.

– Ну-ну, продолжайте.

– Он обещал, что, если цена дойдет до пятидесяти тысяч, он отдаст мне половину того, что будет выше тридцати.

Он выпил бренди залпом, поперхнулся. Я ждал.

– А теперь… теперь… – Он был не в силах говорить от распиравшего его негодования. – Представляете, что он мне сказал? Хватило же наглости! Он говорит, что мы договаривались о пятидесяти тысячах, а все, что сверх того, он берет себе!

Да, в этом было своеобразное изящество.

– И что, вы подписали сделку на этот счет? – спросил я.

– Да!

– Что ж, очень жаль.

– Очень жаль! И это все, что вы можете сказать?

Я вздохнул.

– А почему вы не хотели рискнуть и выставить жеребчика на свободные торги, вместо того чтобы продавать его Вику?

– Потому что он сказал, что вряд ли за жеребчика дадут на торгах больше тридцати, но у него есть клиент, который согласен дать тридцать, и мне следует воспользоваться этим.

– А вы когда-нибудь раньше имели дело с Виком Винсентом? – с любопытством спросил я.

– Напрямую – нет. И, если честно, я был польщен, когда он лично явился ко мне домой… Польщен!

Он с грохотом опустил свой стакан на один из маленьких столиков, расставленных по бару. Сидевший за столиком человек поднял голову и махнул нам рукой.

– Присоединяйтесь к клубу, – сказал он.

Я немного знал его: мелкий тренер из одного из северных графств, который временами приезжал на юг, чтобы купить новых лошадей для своих владельцев. Он разбирался в лошадях не хуже любого барышника. Я считал, что его владельцам повезло: он всегда покупал лошадей сам, и им не приходилось тратиться на комиссионные барышникам.

Тренер был не столько пьян, сколько подавлен.

– Ублюдок этот ваш Вик Винсент! – сказал он. – Присоединяйтесь к клубу противников Вика Винсента!

– О чем это вы? – рассеянно спросил заводчик.

– Нет, вы представляете? – спросил тренер, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я много лет покупал лошадей для одного владельца. Очень хороших лошадей. И что? Он встречается с Виком Винсентом, и Вик Винсент убеждает его разрешить ему, Вику, купить для него лошадь. И покупает. И что же потом? Потом я тоже покупаю ему лошадь, как всегда. И что же? Этот Винсент жалуется моему владельцу и говорит, что я не должен покупать лошадей, потому что лошадей покупает он, Вик Винсент, и ему за это платят комиссионные. Можете себе представить? Тогда я жалуюсь своему владельцу и прошу, чтобы этот Винсент больше ему лошадей не покупал, потому что я предпочитаю тренировать лошадей, каких сам выбрал, а не тех, которых выбирает для меня этот Винсент. И как вы думаете, что было потом?

Он театрально развел руками, ожидая ответной реплики.

– И что же было потом? – вежливо спросил я.

– Потом мой владелец говорит, что я несправедлив к Вику Винсенту, забирает от меня своих лошадей и передает их другому тренеру, которого посоветовал ему Вик Винсент, и теперь Винсент с тренером вертят им, как хотят, а он этого даже не замечает и думает, что лошадь будет в два раза лучше, если она стоит в два раза дороже.

Заводчик слушал молча, потому что был слишком занят собственными горестями; а я слушал молча, потому что верил каждому слову в этой невероятной истории. Люди, покупающие скаковых лошадей, доверчивее, чем любая пенсионерка, отдающая все свои сбережения любезному коммивояжеру. Люди, покупающие скаковых лошадей, покупают мечты и готовы поверить любому, кто посулит им молочные реки с кисельными берегами. Золотые россыпи находят немногие, но все продолжают искать. Я с улыбкой подумал, что следовало бы организовать «Общество защиты легковерных владельцев». И Константин с Уилтоном Янгом могли бы стать его первыми клиентами.

Заводчик и тренер взяли себе еще выпивки и уселись считать раны. Я оставил их наедине с их печалями, вернулся на аукцион и принялся торговаться за рослого жеребчика, но безуспешно. Жеребчик ушел к Вику Винсенту за сумму, вдвое большую той, что мне разрешили истратить.

В торгах участвовал и Джимини Белл. Я видел, как Вик потом сунул ему десятку и похлопал по плечу. Вот и еще один «легковерный владелец» заплатит Вику вдвое больше, чем следовало бы. Прямо курам на смех!

* * *

Однако Вик не был расположен смеяться и шутить. Он поджидал меня на автостоянке.

Не успел я выудить из кармана ключи и отпереть дверцу машины, как в лицо мне ударил свет фонарика.

– Выключи эту штуку к чертовой матери, – сказал я.

Фонарик погас. Проморгавшись, я увидел, что вокруг меня на расстоянии трех шагов стоят человек семь.

Я оглядел их одного за другим. Вик Винсент и рыжий йоркширец Файндейл, Ронни Норт и Джимини Белл. И еще трое, с которыми я тоже каждый день встречался на аукционах.

Все серьезны, как на похоронах.

– Вы что, линчевать меня собрались, что ли? – поинтересовался я.

Никто не засмеялся. Да и мне было не до смеха.

Глава 9

– Мы тебя научим жить, Джонас! – заявил Вик Винсент.

– Вот как?

На стоянке были люди, которые рассаживались по машинам. Докричаться, в принципе, было можно. Я подумал, что в случае чего позову на помощь. Но еще не сейчас.

Все семеро одновременно, как по команде, шагнули вперед. Я стоял, прижавшись спиной к машине, и размышлял о том, как меня достали эти нападения на автостоянках. Может, лучше ездить на электричке?

– Ты будешь делать, как мы скажем, нравится тебе это или нет!

– Нет, не буду.

Они сделали еще шаг вперед и встали передо мной плотной стеной, плечом к плечу, на расстоянии вытянутой руки.

– Смотрите не споткнитесь друг о друга, – сказал я.

Им не понравилось, что я пытаюсь поднять их на смех. На лице Вика отразился гнев, который он до сих пор скрывал. Вряд ли кто-то из его клиентов признал бы сейчас своего доброжелательного кровопийцу. На лбу у него набухла и запульсировала толстая жила.

Йоркширец Файндейл выставил плечо, словно желая преградить Вику путь.

– От тебя больше неприятностей, чем ты стоишь, – сказал он мне. – Запомни раз и навсегда: не вступай в торг, когда мы говорим, что делать этого не следует. Понял?

Вик оттер его локтем. Ему не понравилось, что его подручный вздумал занять место главного громилы.

– Если мы обойдемся с тобой по-плохому, имей в виду, ты сам напросился! – заявил он.

– По-плохому? – переспросил я. – А когда меня огрели по башке в Аскоте – это было по-хорошему?

– Это не мы! – поспешно отрезал Вик и тут же пожалел об этом. Лицо его сделалось непроницаемым, как захлопнутая дверь.

Я обвел глазами стоявших вокруг меня. Некоторые действительно не знали о том, что случилось в Аскоте. Но Вик знал. И Файндейл знал. И Ронни Норт с Джимини Беллом знали…

– Кто это сделал?

– Не твое дело. Но имей в виду – это были еще цветочки. Так что лучше делай, что тебе говорят.

Все они выглядели такими суровыми и насупленными, что я чуть было не рассмеялся. Но когда они внезапно развернулись и молча направились к своим машинам, я обнаружил, что мне уже не смешно. Я остался стоять на месте, жадно глотая морозный воздух зимней ночи. Мысль о том, что группа самых обычных британских граждан обещает избить меня смертным боем, если я не присоединюсь к их нерушимому союзу, казалась мне совершенно идиотской. И все же угроза была нешуточной.

Внезапно мне ужасно захотелось курить.

Машин на стоянке оставалось немного, но соседняя машина, как оказалось, принадлежала Паули Текса.

– Джонас? – окликнул он меня, щурясь в потемках.

– Привет.

– Что, стоишь и куришь?

– Ага.

– Не хочешь заехать ко мне перекусить?

Мой обед с Эдди и Марджи, разумеется, отменился сам собой, по молчаливому согласию сторон. Там, где я остановился на эту неделю, меня тоже не ждали. Если я вообще собираюсь есть, почему бы не поесть в компании?

– Ничего против не имею.

Паули остановился в пабе на окраине Ньюмаркета, где подавали поздние обеды специально для тех, кто возвращается с торгов. Уютный бар и столовая были полны знакомых лиц, и говорили о том же, о чем обычно говорят в таких компаниях.

Крепкий, коренастый Паули легко пробрался сквозь толпу. Было в нем нечто такое, что заставляло людей расступаться перед ним, точно воды Красного моря перед Моисеем. Его тотчас обслужили в баре, хотя рядом было много людей, которые ждали дольше, и я видел, что остальные не возмущались, а признавали его превосходство. Интересно, каково это – быть таким Паули, бессознательно источающим ощущение природной силы?

Мы ели копченую лососину и жареного фазана и пили «Шато-О-Бадон» урожая 1970 года. Вино выбирал я – Паули сказал, что американцы перепробовали все французские вина и он не исключение. Хотя он предпочитает бурбон.

– Все эти люди, – сказал он за кофе, указывая на столики, за которыми было полно народу, – тебя вроде как уважают.

– Тебе кажется.

– Да нет, правда.

Он предложил мне сигару из портсигара крокодиловой кожи с золотыми накладками. Сигара была гаванская. Паули глубоко затянулся, вздохнул и сказал, что единственная хорошая вещь, которая есть на Кубе, – это сигары и что теперь, когда в Штатах ввели запрет на экспорт с Кубы, жизнь там не стоит ломаного цента. Паули сказал, что затоварился кубинскими сигарами в Англии и, когда будет уезжать, припрячет в багаже сотенку-другую.

– Там, на автостоянке, ты был немного не в себе, – заметил он.

– Что, правда?

– Те мужики, которые стояли вокруг тебя, когда я вышел из ворот, – они что, твои приятели?

– Деловые партнеры.

Он сочувственно улыбнулся.

– Что, давят на тебя? А я ведь предупреждал!

– Предупреждал, – сказал я и улыбнулся в ответ.

Паули взглянул на меня оценивающе.

– Похоже, на тебя не подействовало.

– Не подействовало.

– Ты поосторожней, приятель, – сказал он серьезно. – Вспомни, как тебя огрели в Аскоте.

– Те, что подкатили ко мне сегодня, сказали, что они этого не делали.

– То есть как? – удивился Паули.

– А вот так. Они заткнулись сразу, как это ляпнули. Впрочем, отчасти это действительно так: те люди, которые отобрали у меня Катафалка и пытались украсть Речного Бога, на скачках бывают нечасто. Я их раньше никогда не видел. Но, судя по всему, информацией их снабдили те, кого я видел сегодня.

– В смысле?

– Каждый из них знает часть того, что знали те двое.

– Что именно?

На его решительном лице отражалось внимание и искреннее желание помочь. Я рассказал ему о двухлетке, выбравшемся на шоссе, и о виски Криспина.

Паули был ошеломлен. Я сказал:

– Из тех, кто был сегодня, Джимини Белл знал о моем вывихе – ему не раз случалось видеть мой бандаж в раздевалке, когда мы оба были жокеями. Ронни Норт знал, что я купил Речного Бога, потому что сам мне его продал. Вик Винсент знал, что я держу у себя на конюшне транзитных лошадей. Любой из них мог знать, что у меня брат – алкоголик, я этого не скрываю. Все они были в Аскоте в тот день, когда я купил Катафалка. Разумеется, они при желании вполне могли поделиться информацией. Вся беда в том, что я не понимаю, к чему им это.

Паули аккуратно стряхнул полдюйма пепла, нагоревшего на кончике сигары, помолчал, потом не спеша произнес:

– Я тебе скажу, к чему им это.

– И к чему же?

– Чтобы заставить тебя сдаться.

– Чего? – Я расхохотался. – Да ты, наверно, шутишь!

Он пожал плечами:

– Вполне возможно. Сперва слегка вздуть. Ощутимо, но не настолько, чтобы ты обратился в полицию. Потом наделать пакостей. Потом начать угрожать. Либо ты присоединяешься к нам, либо…

– Так просто? – Я покачал головой: – Не может быть.

– Почему же?

– Не такая уж я серьезная угроза для них. Зачем бы им так утруждаться?

Он откинулся на спинку стула, улыбаясь сквозь дым своей сигары.

– Слушай, приятель, неужели ты не знаешь золотого правила захватчика? Выбери самого сильного и раздави его. Тогда те, кто послабее, сразу присмиреют.

– Да, конечно, этот Вик хуже татарского нашествия, – согласился я, – но с чего ты взял, что я самый сильный?

– Ты себя недооцениваешь, приятель.

– Не пори ерунды.

Паули покачал головой.

– Я привык выносить суждения. Я сам решаю. Сам покупаю лошадей. Раз – и готово! – Он щелкнул пальцами. – И ошибаюсь я очень редко.

Бродячий цирк покинул Ньюмаркет в субботу после скачек.

К тому времени наши отношения с Виком ухудшились еще больше, хотя, казалось бы, хуже некуда. Он пять раз приказывал мне не принимать участия в торгах. Трое из этих годовиков мне и так были не нужны, а двух других я купил. Шайка ожесточилась настолько, что я всерьез начал избегать пустынных автостоянок.

К субботе Вик предупредил Константина, что я – неподходящая компания для Николя. Константин предупредил Николя, а Николь за ленчем в баре, ухмыляясь, предупредил меня.

Уилтон Янг приобрел еще трех годовичков за астрономические суммы. Файндейл сиял.

Константин делал вид, что его это ничуть не трогает, и сильно повеселел, когда его лошадь обошла лошадь Уилтона Янга в скачках на приз Цесаревича.

Эдди Инграм изъявил желание взять кобылку от Он-Сафари: он независимо от меня выяснил, что она в порядке, – но я уже успел сплавить ее другому клиенту и, увы, не испытал ни малейшего сожаления, сообщая об этом Эдди.

Так что с деловой точки зрения эта неделя была для меня на редкость удачной, несмотря на все угрозы Вика. И тем не менее, выехав на магистраль А-11, ведущую к Лондону, я вздохнул с облегчением.

Облегчение длилось недолго. Ровно до тех пор, пока я не свернул к деревне.

Деревня стояла на ушах. Все жители выбежали из домов, и улица была запружена машинами, велосипедами, детскими колясками и ребятней. Было десять минут девятого. Причина суматохи была ясна: впереди на фоне ночного неба полыхало зарево пожара. И я сразу понял, что это горит мой дом.

Подъехать туда на машине было невозможно. Я вылез и пошел дальше пешком. Казалось, все до единого жители деревни, включая инвалидов в колясках, устремились туда же. Чем ближе я подходил, тем труднее становилось пробиваться через толпу. Толпу сдерживал переносной барьер, поставленный поперек ворот. Я протиснулся мимо него, и деловитый пожарник тут же приказал мне убираться вон.

– Это же мой дом, блин! – немногим вежливей возразил я. – Я только что приехал!

– А-а, – он ненадолго задумался. – Ветер мешает. Но мы делаем, что можем.

Я огляделся и понял, что он имеет в виду.

Конюшня полыхала. Ее было уже не спасти. Она целиком была охвачена ярко-оранжевым пламенем. Языки огня выстреливали высоко над крышей, ревя и грохоча, точно гром и молния, которые смешивают вместе в каком-то дьявольском миксере. Жара стояла страшная. Повсюду клубился дым и ел глаза. Это было похоже на гигантский костер. Присмотревшись, я увидел, при чем тут ветер. Ветер нес снопы искр в сторону все еще темного силуэта дома.

Половина пожарных тушили конюшню. Остальные, столпившись спина к спине, спасали то, что еще можно было спасти. Серебряные струи воды окатывали крышу и задний фасад дома и хлестали в разбитое окно моей спальни.

В дальнем конце двора, у самого загона, стояли две пожарные машины. Я поначалу удивился, почему это они стоят именно там, потом сообразил, что они качают воду прямо из ручья, бегущего за домом. «Ручей-то маленький», – с беспокойством подумал я. Длинный узкий двор превратился в море луж, по которым волочились пожарные шланги. Там было полно людей в черных касках, привычно и ловко выполняющих свою трудную работу, – добровольных пожарников, которые бросили свое субботнее пиво в баре и примчались сюда, чтобы помочь спасти мой дом. Конечно, глупо было в такую минуту думать о пиве, но я все же подумал.

Пожарный, с которым я только что разговаривал, сочувственно сказал, что да, неприятное получилось возвращение домой. Он сказал еще, что для таких строений, как конюшни и фермы, надежды обычно мало, потому что там почти всегда хранится сено или солома. «Горит как порох».

– Мы послали за помощью, – сказал он. – Они должны приехать с минуты на минуту.

Ему приходилось почти кричать, чтобы я мог его слышать.

– Дорога запружена почти до середины деревни! – крикнул я в ответ.

Он вздохнул и пожал плечами. Мне хотелось рвать и метать.

– Жалко вашу машину! – сказал он.

– Какую машину?

Он махнул рукой в сторону гаража, расположенного рядом с конюшней. Там догорали останки машины Криспина.

Я схватил пожарника за рукав.

– Где мой брат? – крикнул я. – Он здесь… Где он?

Пожарник покачал головой:

– В доме было пусто! Мы проверяли. Когда мы приехали, пожар еще не так сильно разгорелся и в доме было безопасно.

– Может быть, он спит!

– Да кто же может спать в таком шуме, парень!

Да, его можно было понять. Шуму действительно было немало.

– Мне надо проверить!

– Вернись! – крикнул пожарник. – Туда нельзя! Задохнешься!

Он силой остановил меня на полпути к кухонной двери. Я сказал, что мы должны найти моего брата.

Пожарник снова принялся уверять меня, что моего брата в доме нет.

– Он может быть мертвецки пьян! – Сейчас не время спасать репутацию Криспина. – Он без сознания!

А может, он опять поперся в бар и сейчас сидит там за шестой порцией двойного джина, но проверять было некогда.

– А-а!

Пожарный протащил меня через толпу людей и сплетение пожарных рукавов к ближайшей машине и сунул мне в руки кислородную маску.

– Надевай! – сказал он. – В доме сейчас темно, так что ты его найдешь быстрее моего. Если, конечно, он там.

Он дал мне каску и перчатки, и мы побежали к дому. Я на бегу лихорадочно пытался застегнуть амуницию.

В доме оказалось невероятно много дыма – густого, едкого, горячего и маслянистого. Помещения освещались только пламенем бушевавшего снаружи пожара, а это значило, что все дальние комнаты были заполнены непроглядной мглой. Дым ел глаза и заставлял их слезиться. Я поспешно натянул маску и попытался понять, где нахожусь и куда бежать.

– Где он мог быть? – прокричал пожарник.

– Может, в гостиной? Сюда!

Мы пробежали по коридору и ввалились в гостиную, где было не видно ни зги. Я ощупал диван, кресла, пол – это были те места, где обычно засыпал Криспин.

Его не было.

– Нету!

Мы бросились наверх. Наверху было очень жарко и дым был еще гуще, чем внизу. Деревянные косяки дверей местами обуглились, словно они уже горели, но пламени нигде не было видно.

Я обыскал всю спальню Криспина, потом свою – его нигде не было. В спальне Криспина было темно, в моей играли оранжевые отсветы пламени и в окно тропическим ливнем хлестала вода.

– Нету его! – крикнул пожарный.

– В ванной!

– Скорей, крыша тлеет!

Дверь ванной была закрыта, но не заперта. Я отворил ее, шагнул внутрь – и споткнулся о ноги Криспина.

Здесь воздух был почище. Пожарный протиснулся мимо меня, подхватил Криспина на плечо, точно младенца, и бросился наружу так быстро, что я и без ноши с трудом поспевал за ним.

Пожарный положил Криспина на сырую траву – больше его положить было просто некуда. Я сорвал кислородную маску и с тревогой уставился на брата.

– Он живой?

– Не знаю. Надень на него свою маску.

Пожарный сразу принялся делать Криспину искусственное дыхание, заводя ему руки за голову, а я натянул на него маску и проверил приток воздуха.

Пожарный, не останавливаясь, поднял голову и посмотрел на толпу зевак у ворот и на ряды лиц над изгородью, озаренных пламенем пожара. Я без слов понял, о чем он подумал. Третья пожарная машина, «Скорая», врач, полиция… Ни одна машина не доберется до нас, пока зеваки не расползутся по домам.

Половина крыши конюшни в ближнем к нам конце с треском провалилась. Пахнуло жаром. Пожарный ненадолго поднял глаза и ободряюще сказал:

– Ну вот, теперь, если и остальная часть крыши провалится, легче будет отстоять дом.

Я вскинул голову. Ливень искр и в самом деле уменьшился, но все же дом выглядел так, словно готов в любую секунду полыхнуть пламенем. Несмотря на все усилия пожарных, кровля в дальнем конце уже обуглилась.

Криспин по-прежнему не подавал признаков жизни, но, когда я пощупал ему пульс, пульс был. Слабый, медленный, но был.

Я с облегчением кивнул пожарнику, и он перестал делать искусственное дыхание. Он посмотрел на грудь Криспина. Она не шевелилась. Пожарный сунул руку ему под одежду, пощупал ребра. Ничего. Он покачал головой и снова стал делать искусственное дыхание.

– Давай я, – сказал я.

– Давай.

Я занял его место, и пожарник отправился помогать тушить пожар. Жаркий, ревущий, душный, дымный кошмар тянулся бесконечно.

Криспин выжил, и дом более или менее спасли.

В какой-то момент – я так и не понял когда – приехала полиция, и вскоре после этого «Скорая» увезла моего брата, все еще находившегося без сознания, в больницу, откачивать.

Первое, о чем пожарные сказали полицейским, это что здесь пахнет поджогом, и первое, о чем спросила меня полиция, – не я ли поджег свой дом?

– Меня тут не было.

– Были ли у вас денежные затруднения?

Я недоумевающе посмотрел на них. Они стояли посреди развалин, от сырых почерневших углей все еще валил густой горячий дым, а они как ни в чем не бывало вели расследование!

– И это все, чем вы можете помочь? – спросил я. Но их поведение давало понять, что они здесь вовсе не затем, чтобы помогать.

В ту сумасшедшую ночь казалось верхом нелепости, что они могли подумать, будто все это разорение я учинил своими руками.

К рассвету одна из пожарных машин уехала, но другая осталась у дома – пожарные мне объяснили, что со старыми домами следует быть начеку. Иногда какое-нибудь бревно тлеет чуть ли не сутками, а потом вспыхивает, и пожар начинается снова.

Пожарные зевали, скатывали рукава, закуривали сигареты и аккуратно тушили окурки в плоских жестяночках. Из деревни принесли несколько термосов с чаем, и вокруг начали робко, как цветы на развалинах, пробиваться первые шутки.

В девять я отправился в паб, чтобы позвонить по телефону, и мельком глянул на себя в зеркало. Лицо в полосах сажи, глаза красные от дыма, усталый, как собака…

Я сказал Софи, чтобы она не приезжала, ленча не будет. Она сказала, что все равно приедет, а у меня не хватило мужества отказаться.

В пабе я вымылся и позавтракал. Моя одежда жутко воняла, но это были пустяки по сравнению с тем, как воняло в доме и во дворе, когда я вернулся. Мокрое горелое дерево, мокрая горелая солома, застоявшийся дым… Вонь была резкой и противной, но уезжавшие пожарные сказали, что ничего не поделаешь, после пожара всегда так.

Приехала Софи. Золотого самолетика на ней не было.

Увидев царящее вокруг разорение, она наморщила нос, потом молча взяла меня под руку и поцеловала. Это утешило меня, как матушкин поцелуй в детстве.

– А что осталось? – спросила она.

– Немного мокрой мебели и банка орешков.

– Вот с них и начнем.

Мы обошли дом, комната за комнатой. Повсюду размокший пепел и застоялый дым. Моя спальня была зияющим черным провалом под открытым небом – крыша прогорела насквозь. Все вещи здесь погибли безвозвратно. Хорошо, что я взял кое-что из одежды с собой в Ньюмаркет!

В комнате Криспина валялась пустая бутылка из-под джина, еще одна – в ванной.

В кабинете все было покрыто густым слоем жирной золы. Стены закоптились и были исчерчены ручьями воды. Часть моих бесценных, дорогих и практически невосстановимых каталогов и племенных книг тоже погибла.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросила Софи, стоя на грязном полу в кухне и водя пальцем по столу, устеленному ровным слоем пепла.

– Эмигрировать.

– Что, серьезно?

– Ну, если серьезно… Через пять минут откроется паб. Пошли напьемся!

Глава 10

Мы прикатили домой в два часа и обнаружили там полицию. Один был констебль, другой – с погонами старшего инспектора.

– Развлекаетесь, мистер Дерхем? – с иронией осведомился старший инспектор. – Пропиваете страховку?

Однако, похоже, он начал разговор таким образом скорее по привычке, потому что оказалось, что они все-таки приехали не обвинять, а выяснять.

– Тут холодно, – заметил старший инспектор, выразительно указывая на сумрачное зимнее небо.

– Внутри тоже холодно, – ответил я. – Бак центрального отопления стоял в конюшне.

– Ах да, конечно!

Он все же предпочел пройти в дом. Я провел их в кабинет, достал тряпку, стер пепел со стульев. Тряпка только развезла грязь, поэтому пришлось достать еще несколько тряпок и постелить их на сиденья.

– Мистер Дерхем, – начал старший инспектор, – расскажите нам о своих врагах.

– О врагах?

– О врагах, сэр. У вас есть враги?

– Ну, я не знал, что есть люди, которые ненавидят меня настолько, что могли бы поджечь конюшню.

– Не знали? А теперь знаете?

Я молча кивнул.

– Их имена, сэр?

– Не думаю, что я могу вот так сразу назвать их имена. Но это уже не первый случай.

Я рассказал им о Катафалке и о сбежавшем двухлетке. Старший инспектор тут же спросил, почему я не обратился в полицию.

– О случае в Аскоте я в полицию сообщил, – ответил я. Спасибо Керри! – А что до лошади… Ваши люди приходили сюда, но тогда я не думал, что лошадь кто-то выпустил. Я решил, что просто позабыл запереть денник.

Поскольку полицейские тогда решили то же самое, спорить они не стали. Более того, старший инспектор прекрасно знал, что никто не стал бы объявлять общую тревогу, если бы я явился в полицию с расстегнутой попоной.

– Ну что ж, сэр, – сказал полицейский. – Похоже, на этот раз вам повезло. У нас есть свидетель. Четырнадцатилетний мальчик, который шел через лес по вашей дорожке. Он утверждает, что видел то, что видел, с дорожки, но я подозреваю, что он сам заходил сюда, чтобы стянуть что-нибудь, что плохо лежит. Он говорит, что знал, что вы в отъезде, в Ньюмаркете. Во всяком случае, мальчик видел человека, который зашел в кладовку в конюшне и звенел там чем-то металлическим, и мальчик еще подумал, как странно, что он не зажигает света. Мальчик, похоже, неплохо ориентируется на вашем дворе. Он видел, как человек чиркнул спичкой и наклонился. Потом тот вышел со двора и поспешно пошел по дорожке к деревне. Мальчик не попытался остановить его. Вместо этого он зашел в конюшню и включил свет.

Старший инспектор помолчал. Он, видимо, знал толк в театральных эффектах. Его зачарованная аудитория нетерпеливо ерзала на стульях, ожидая продолжения.

– Он увидел, что там внутри, и тут же убежал. Он говорит, что трубка топливного бака была сломана и солярка текла на пол. А в луже солярки стояла картонная коробка, и в ней был большой фейерверк. Золотой дождь, или что-то в этом духе. Он заметил, что упаковка фейерверка уже дымится. В кладовку он входить не стал – как он сам говорит, потому что любому, кто бы это сделал, следовало бы полечить мозги, если бы они, конечно, не сгорели со всем остальным.

Услышав этот дословный пересказ, Софи рассмеялась. Старший инспектор позволил себе чуть заметно улыбнуться.

– Как бы то ни было, сэр, мальчик со всех ног кинулся в деревню, сказать маме, чтобы она вызвала пожарных. Когда ему удалось ее убедить, что он не выдумывает, она так и сделала. Но когда пожарные приехали, топливный бак уже взорвался, и конюшню, выстроенную почти целиком из дерева, отстоять так и не удалось. Пожарные говорят, что, если бы их вызвали чуть попозже, им бы и дом спасти не удалось.

Инспектор криво улыбнулся.

– А то, что им удается отстоять, они обычно приводят в негодность.

– Ничего, – сказал я, – с домом все в порядке.

– Хорошо. Так вот, то, что видел юный Кеннет, еще не доказывает, что вы все это не подстроили сами. Люди часто нанимают кого-нибудь для поджога, обеспечив себе железное алиби.

Софи попыталась протестовать. Старший инспектор насмешливо посмотрел на нее, и она осеклась.

– Не волнуйтесь, мисс. На этот раз дело проще. Нам кое-что известно. Юный Кеннет описал человека, которого он видел.

– Но ведь темно же было! – удивился я.

– У этого человека была очень яркая примета. Кроме того, мы нашли машину, на которой он приехал. Прошлой ночью, когда все разъехались по домам, на улице остались две машины. Одна из них ваша. А другая – фургон «Зодиак». И люди видели, как человек, которого застал Кеннет, пытался завести его, не сумел, со злостью пнул колесо и ушел к шоссе, видимо, намереваясь уехать на попутной. Осмотрев фургон, мы обнаружили две вещи. Во-первых, у машины был сломан стартер, потому она и не завелась. А во-вторых – номера, которые не совпадают с номерами, указанными в водительских правах. Мы проверили права. Машина принадлежит мистеру Леонарду Уильямсону, который сказал, что машину у него одолжил один молодой человек. Мы спросили, знает ли он имя этого человека, и мистер Уильямсон в конце концов признался, что знает. Этот молодой человек – Фредерик Смит. Мы отправились домой к мистеру Фредерику Смиту и пригласили его сюда, чтобы помочь в расследовании.

– Или, иными словами, – усмехнулся я, – Леонард Уильямсон заложил Фреда Смита, и тот теперь ругается на чем свет стоит в одной из ваших камер.

– Мы хотели бы просить вас прийти и сказать, не сможете ли вы опознать его, – чопорно ответил старший инспектор.

* * *

Это был Кучерявый.

Он держался замкнуто, заносчиво и каяться явно не собирался. Наглая ухмылочка, с которой он смотрел на своих жертв, превратилась в наглую насмешку над полицейскими, и в том, как он развалился на стуле, раскинув ноги, отчетливо читался вызов.

Увидев его, нетрудно было догадаться, почему юный Кеннет без труда описал его. Левая рука была в гипсе по самое плечо.

Он дерзко уставился на меня, не узнавая.

– Привет, красавчик! – сказал я.

Старший инспектор смерил меня взглядом.

– Так вы его знаете?

– Знаю. Это он напал на меня в Аскоте.

– Брехня!

– Миссис Керри Сэндерс вас тоже видела.

Он поморгал. Вспомнил. Резко сузил глаза и метнул в меня такой взгляд, который сделал бы честь любому крокодилу.

– Ты мне, бля, локоть сломал!

– Брехня! – сказал я.

– Я слыхал, у тебя конюшня сгорела, – злобно выпалил он. – Жалко, тебя там не было!

Старший инспектор вернулся со мной в свой кабинет.

– У нас на него досье толщиной с кирпичную стену, – весело сказал он. – Этот Фред Смит – очень известная личность в своей области.

– Ему кто-то заплатил, – сказал я.

– О да. Но на то, что он признается, кто это сделал, нечего и надеяться. Фред Смит – стреляный воробей. Такие никогда не стучат, – инспектор произнес это таким тоном, словно восхищался им. – Он свой срок получит, но нипочем не расколется.

Мы с Софи поехали повидать Криспина. Он лежал в местной больнице и усердно жалел себя. Ему действительно было плохо. Кожа у него была бледная и потная, он кашлял, прижимая руку к груди, а судя по его взгляду, Криспин жестоко страдал от недостатка выпивки. Он однажды мне сказал, что ощущение такое, словно тебя топором по башке рубят.

Первое, что он сказал, увидев нас:

– Дайте выпить, блин! Они мне, блин, выпить не дают!

Я достал бутылочку апельсинового сока. Криспин злобно уставился на нее.

– Я сказал «выпить», а не «пить»!

– Угу, – сказал я. – Витамин С очень полезен при похмелье.

Вылил сок в стакан и протянул ему. Сиделка одобрительно смотрела на это с другого конца комнаты. Криспин угрюмо понюхал, попробовал и выпил. Потом снова откинулся на подушки и закрыл слезящиеся глаза.

– Черт бы побрал этот сок!

Пару минут он лежал, словно уснул. Потом, не открывая глаз, спросил:

– Ты мне, блин, вроде как жизнь спас?

– Ну, не то чтобы совсем…

– Ну, почти… Не думай, что я тебе за это благодарен.

– Не думаю.

Еще одна долгая пауза.

– Приезжай за мной завтра утром, – сказал он. – Говорят, меня выпустят около полудня.

– Ладно.

– А теперь катись в жопу.

Софи вышла вместе со мной из палаты, и ее негодование вырвалось наружу, как пар из чайника.

– Слушай, почему ты вообще его терпишь?

– Он мой брат.

– Ты мог бы просто выкинуть его за дверь!

– А ты бы выкинула?

Она не ответила. Да, говорить легко, а вот когда доходит до дела…

Я представил себе Криспина. Лежит и терзается своими выдуманными страданиями, одинокий, никому не нужный, в своем маленьком персональном аду. Когда-то у него были девушки, но это было давно. Теперь только я не давал ему окончательно скатиться в канаву. И я знал, что он чувствует себя за мной как за каменной стеной.

– Может, есть все-таки какое-нибудь лекарство? – спросила Софи.

– Есть, есть. Хорошее лекарство. Одно-единственное.

– Какое же?

– Захотеть вылечиться.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– По-моему, это бессмыслица.

– Если бы его желание вылечиться стало сильнее его тяги к выпивке, он бы тут же выздоровел.

– Но ведь иногда так и бывает, – возразила она. – Ты ведь сам говорил, что иногда он неделями не пьет.

Я покачал головой.

– Только затем, чтобы снова надраться. Он просто оттягивает удовольствие, как ребенок, оставляющий конфеты «на потом».

Мы сели в мою машину и поехали обратно к вонючему пепелищу.

– А я думала, это болезнь, – сказала Софи.

– Нет, это просто порочная тяга. Вроде футбола.

– Ты снова порешь чушь.

– Под влиянием футбола люди громят электрички и затаптывают друг друга насмерть.

– От алкоголя умирает больше людей! – запротестовала Софи.

– Да, наверно, ты права.

– Да ты мне просто лапшу на уши вешаешь!

Я усмехнулся.

– Но ведь вроде бы изобрели какую-то штуку, которая помогает.

– Ты имеешь в виду «антабус»?

– А это что такое?

– Какое-то вещество, которое придает алкоголю отвратительный вкус. Нет, оно, конечно, действует. Но только сначала все равно нужно захотеть бросить пить, а иначе ты просто не станешь его принимать.

– Криспин не стал?

Я кивнул.

– Вот именно. Криспин не стал.

– А как насчет «Анонимных алкоголиков»?

– Все то же самое. Если хочешь бросить пить, «Анонимные алкоголики» тебе помогут. А если нет, ты просто станешь держаться от них подальше.

– Я никогда не думала об этом с этой точки зрения.

– Везет тебе, старушка!

– Ты свинья!

Еще с милю мы проехали в дружеском молчании.

– Нет, все равно, – сказала Софи. – Мне ведь всегда говорили, что это болезнь. Нечто, с чем просто нельзя справиться. Одна рюмка – и запускается цепная реакция.

– Дело не в рюмке. Дело в желании выпить. Алкоголизм в голове.

– И в ногах.

Я рассмеялся.

– Да, на тело он тоже влияет. На самом деле организм застарелого алкоголика настолько приспосабливается к влиянию алкоголя, что, если его внезапно лишить спиртного, это может вызвать эпилептический припадок.

– А… а у Криспина тоже такое бывает?

– Нет. До этого еще не дошло. Но если он говорит, что ему, блин, нужно выпить… ему это действительно нужно.

Именно поэтому в той бутылочке, которую я принес, сок был наполовину разбавлен джином.

Мы немного постояли во дворе, пока закатный свет медленно угасал над остывающими угольями конюшен.

– О чем ты думаешь? – спросила Софи.

– Хм… О том, что я бы с удовольствием сломал Фреду Смиту второй локоть. А также колени, пальцы, лодыжки и шею.

– Именно в таком порядке, – кивнула она.

Я рассмеялся, но в душе по-прежнему пылал гневом. На этот раз это уже чересчур. Мелкие стычки переросли в открытые военные действия. Если Паули Текса все-таки прав и Вик или кто-то еще пытается запугать меня и заставить выйти из игры – что ж, они добились как раз противоположного. Им не удалось заставить меня играть по правилам Вика – напротив, они убили во мне терпимость, с которой я относился к ним раньше. Я по-своему не менее упрям, чем этот кучерявый Фред Смит. Вик еще пожалеет, что не оставил меня в покое!

Я отвернулся от руин. Я отстрою то, что погибло. Как можно скорее, и еще лучше, чем было раньше!

– А где ты собираешься ночевать? – спросила Софи.

Я посмотрел на нее в темноте. Гладкие серебристые волосы. Спокойные глаза, в которых отражается небо. Ничего, кроме дружеского интереса.

Для того, чтобы я поехал ночевать к ней, мне нужно что-то более серьезное…

– Нельзя ли воспользоваться твоим диваном? – спросил я.

Она помолчала.

– Диван короткий, – сказала она. И снова замолчала. Я смотрел на нее и ждал.

Наконец ее глаза улыбнулись.

– Ну ладно. Ты уступил мне свою постель… Я уступлю тебе свою.

– Вместе с тобой?

– Я надеюсь, ты не затем спалил свою спальню, чтобы оказаться в моей постели?

– Я хотел бы ответить «да».

– Ничего, ты и так выглядишь достаточно самодовольным! – сказала она.

И мы мирно отправились в Ишер, она на своей машине, я на своей. Мирно поужинали тем, что нашлось у нее в морозилке, посмотрели мирное старое кино по телевизору.

И в постели она тоже была удивительно мирной и спокойной. Ее внутренняя сдержанность никуда не делась. Казалось, она насмешливо вскидывает брови при мысли о том, как забавно это выглядит со стороны. Она была тихой и пассивной.

С другой стороны, она недвусмысленно дала мне понять, что я доставляю ей удовольствие. И удовольствие было взаимным.

Мы занимались любовью страстно и нежно. Это был не спорт, а легкие прикосновения. Восхитительные ощущения, остающиеся надолго. И она тоже не смущалась.

Потом она лежала, положив голову мне на плечо.

– Мне к шести надо в Хитроу на дежурство, – наконец сказала она.

– Нашла время об этом говорить!

Я почувствовал, что она улыбается.

– Ты предпочел бы, чтобы я сказала об этом десять минут назад?

Я хмыкнул:

– Велика разница!

Она лениво погладила мою грудь.

– Я об этом подумаю, когда буду в диспетчерской.

– Да ты же все самолеты посадишь не туда!

– Не бойся. – Она поцеловала меня в плечо. – Я распоряжаюсь взлетами. Говорю им, когда взлетать.

– Когда?

– И где. Но не как. Это они уж сами.

Я улыбнулся и закрыл глаза в теплой темноте.

– А ты не снимаешь бандаж, даже когда занимаешься любовью, – сказала она, водя пальцами по внутренней стороне мягкого бандажа, в котором я спал.

– Когда занимаешься любовью, бандаж особенно необходим, – сказал я. – Очень высокий риск вывихнуть сустав.

– Это по личному опыту?

– Ну, можно сказать, что да.

– Так тебе и надо!

И мы, удовлетворенные, медленно погрузились в сон.

Глава 11

В среду, на аукционе в Аскоте, Вик и его дружки, завидев меня, тут же сомкнули ряды и стройными колоннами двинулись в мою сторону.

Я встретил их на полдороге. «Прямо как на Диком Западе! – насмешливо подумал я. – Не хватает только «кольтов» и звезды шерифа!»

– Я тебя предупреждал, – сказал Вик.

Все смотрели на меня. Я смерил их взглядом одного за другим. Вик держался откровенно агрессивно, прочие излучали широкий спектр эмоций, от самодовольного презрения до легкого беспокойства.

– Играя с огнем, можно обжечься, – ответил я.

– Это не мы, – сказал Вик.

– Верно. Это сделал Фред Смит. И он не говорит, кто ему заплатил. Но мы-то знаем, да, Вик?

– Ты? – вскинулся он. – Откуда? – Он поразмыслил и покачал головой. – Да нет, ты не знаешь.

– Но ты знаешь, – медленно сказал я. – А если не ты – то кто же?

Вик захлопнулся, как улитка.

– Делай то, что мы говорим, и ничего больше не случится, – сказал он.

– Ты плохо разбираешься в людях, – сказал я. – Когда меня бьют, я даю сдачи.

– Я же тебе говорил! – заметил Джимини Белл, обращаясь к Вику.

Вик посмотрел на него, как удав на кролика. Джимини совершенно не умеет обращаться с людьми – зато ему замечательно удается терять друзей.

По одну сторону от вожака стоял Ронни Норт, по другую – рыжий Файндейл. Похоже, мои смутные угрозы не произвели особого впечатления ни на того, ни на другого.

– Почему бы нам не заключить соглашение? – предложил я. – Вы оставите меня в покое, а я оставлю в покое вас.

Все шестеро одновременно усмехнулись.

– Да что ты нам можешь сделать? – фыркнул Вик.

Я купил четырех лошадей для разных клиентов без вмешательства Вика и отправился домой. Криспин, трезвый и угрюмый, провел день, глядя на то, как рабочие загружают угли конюшни в грузовики. Во дворе по-прежнему воняло гарью, и в воздухе висели пыль и пепел, но бетонный фундамент местами был уже расчищен, и на месте пожарища проступали очертания будущей новой конюшни.

Криспин сидел в кабинете, пил шипучий лимонад и смотрел по телевизору детскую передачу. За два дня электрики успели по-быстрому заменить сгоревшую проводку и включить ток, а телефонисты восстановили мою связь с внешним миром. С помощью соседей я вычистил кабинет и кухню и одолжил у них же сухое постельное белье, так что я по-прежнему жил у себя дома, несмотря на то что часть крыши была затянута брезентом и внутри было сыро, как в ирландском болоте.

– Тебе человек двадцать звонили, – сказал Криспин. – Целый день только и делаю, что на звонки отвечаю.

– А что они просили передать?

– Ты думаешь, я помню? Я всем говорил, чтобы перезвонили вечером.

– Ты ел что-нибудь?

– Тут тебе из деревни пирог яблочный прислали. Я его съел.

Я сел за стол и взялся за обычную бумажную работу.

– Ты мне лимонаду не принесешь? – окликнул я Криспина.

– Обойдешься.

Сам я за лимонадом не пошел, и через некоторое время Криспин, тяжко вздохнув, отправился на кухню и налил-таки мне лимонаду. Прозрачная шипучка с синтетическим вкусом по крайней мере отбила стоявший во рту привкус кирпичной пыли и пепла, хотя я снова, уже в который раз, пожалел, что никто не изобрел безалкогольного напитка со вкусом сухого белого вина. Почему-то все безалкогольные напитки непременно приторно-сладкие.

За этот вечер, помимо того, что я отвечал на отложенные звонки и обсуждал детали сделок, я позвонил в три места по личному делу.

Бывшему владельцу жеребенка от Транспортера, которого Вик купил за тридцать тысяч и сплавил Уилтону Янгу за семьдесят пять. Николю Бреветту. И самому Уилтону Янгу.

В результате на следующий день владелец жеребенка встретился с Николем в Глостере, а утром в пятницу я вместе с ними отправился в Йоркшир, на свидание с почтовым магнатом.

Свара между Уилтоном Янгом и его рыжим барышником, имевшая место быть на скачках в Донкастере в ту субботу, была слышна, наверно, на пол-Англии. Я, как и все прочие присутствующие, жадно внимал их перебранке, более чем удовлетворенный.

Уилтон Янг долго не хотел поверить, что его обвели вокруг пальца. Ну, еще бы! Кому же хочется оказаться в дураках? Он говорил, что я ошибаюсь. Что его барышник Файндейл никогда бы не стал сговариваться с Виком Винсентом и вздувать цену на жеребчика, чтобы потом поделить между собой вытянутые из него, Уилтона Янга, денежки.

Я во время этой беседы почти не раскрывал рта. Говорить я предоставил владельцу жеребчика. Негодование, которым он кипел в Ньюмаркете, постепенно переросло в горестные сожаления, и, узнав о возможности подложить Вику крупную свинью, он ухватился за это предложение, как голодный кот за кусок мяса.

Николь тоже был ошеломлен и разгневан за отца. По дороге в Йоркшир он сидел рядом со мной и периодически повторял, что «это невозможно!». Я был уверен, что изумление Николя вполне искренне, но про себя сомневался, что Константин тоже будет удивлен. Отец Николя был достаточно ловок и хитер, чтобы заставить Уилтона Янга снова и снова платить за привилегию обойти на торгах «этого Бреветта». Хотя, с другой стороны, я не знал, доставила ли бы ему удовольствие такая, тайная, победа. Константин был слишком горд для тайных триумфов.

Уилтон Янг и Файндейл стояли на газоне перед весовой и орали друг на друга, не обращая внимания на окружавшую их аудиторию в пять тысяч человек. Уилтон Янг наскакивал на барышника, точно фокстерьер, а Файндейл полыхал ярким пламенем, как его шевелюра. На краю газона неуверенно топтались двое распорядителей – видимо, боялись, что спорящих придется разнимать, – а проходящие мимо жокеи поглядывали в их сторону и ухмылялись от уха до уха.

– Бесстыжий ублюдок! – орал Уилтон Янг со смачным йоркширским выговором. – Я те прямо говорю, я не позволю, чтобы всякая тварь безнаказанно дурила мне мозги! Я те прямо говорю, больше ты для меня лошадей не покупаешь! И я вытрясу из тебя все деньги, что ты у меня награбил за эти два года, все до единого пенни!

– А вот хрен тебе! – орал в ответ Файндейл, усердно заколачивая гвозди в собственный гроб, как это свойственно всем горячим головам. – Ты купил этих лошадей за настоящую цену, а если тебе это не нравится, так можешь удавиться!

– Для тебя и твоего проклятого Вика Винсента «настоящая цена» – это каждый пенни, который вы можете вытянуть из доверчивых простаков! Ладно, я и сам оказался в дураках, но теперь с этим покончено, я те прямо говорю! – Уилтон Янг потрясал в воздухе пальцем, как бы выделяя каждое слово. – Я на тебя в суд подам, вот увидишь!

– Попробуй! Все равно ни хрена не получишь!

– Зато заляпаю тебя грязью так, что вовек не отмоешься, чтобы всякие лопухи не доверяли тебе свои деньги! Я тебе прямо говорю, сударь, – я позабочусь, чтобы вся Англия знала: поручать тебе покупать лошадей – все равно что выбрасывать деньги в сточную канаву!

– Я на тебя в суд подам за клевету! – взвыл Файндейл.

– Давай-давай!

– Я тебя на миллионы нагрею! – визжал Файндейл, буквально подпрыгивая на месте от ярости.

– Уже нагрел!

Ссора набирала обороты и постепенно перешла в обычную ругань. Когда началась скачка, непечатные оскорбления перекрывали голос комментатора. Я, как и многие другие, ржал так, что не мог удержать в руке бинокль, через который смотрел на лошадей, когда они были на дальнем конце скаковой дорожки. У Николя, стоявшего рядом со мной, по щекам струились слезы.

– О гос-споди! – простонал он, задыхаясь. – Джонас, что значит «толстожопая траханая сучья гиена»?

– Мошенник, я полагаю.

– О-ох, не надо! У меня живот болит! – Николь согнулся пополам и действительно схватился за живот. – Это уже слишком!

Даже когда основное действие закончилось, мелкие отголоски его звучали весь день: Уилтон Янг и Файндейл оба, независимо друг от друга, во всеуслышание изливали свои горести и обиды. Уилтон Янг тыкал пальцем в воздух, словно намеревался пробить в нем дыру, а Файндейл оправдывался, как мог. Я старался держаться от них подальше, но в конце концов оба меня разыскали.

– Ну, парень, ты шустер! – сказал Уилтон Янг. – Я тебя все время вижу издалека, а только подойду – тебя уже опять нету!

– Извините, – ответил я.

– Ты был прав, а я ошибался. Ладно. – Он сделал широкий жест, давая мне понять, какое великодушие он проявил, признав свою ошибку. – Этот мерзавец меня надувал, как ты и говорил. И при этом все по закону! Мне сказали, что у меня нет никаких шансов получить свои денежки обратно.

– Увы! – сказал я.

– Я всегда говорил: надо сводить потери к минимуму! Вот у меня в почтовом бизнесе, если какое-то направление не приносит дохода, я его тут же ликвидирую. И со служащими так же. Понимаешь?

– Понимаю.

– Но не одобряешь. По морде видно. Мягкий ты, парень, вот что я тебе скажу. Так ты никогда ничего не добьешься.

– Ну, это зависит от того, чего именно ты хочешь добиться, – возразил я.

Он некоторое время удивленно смотрел на меня, потом расхохотался.

– Ладно! На той неделе поедешь на торги и купишь мне лошадь. Любую, которую сочтешь подходящей. А там поглядим.

– Подходящей для чего?

– Ну, такую, чтобы возместила расходы.

– Деньгами?

– Конечно, деньгами! А то чем же еще?

Ну, если он этого не понимает, я ему не объясню.

– Я не из Йоркшира, – заметил я.

– Ну и что с того, черт побери?

– Вы же нанимаете только йоркширцев.

– Ага, и гляди, к чему это привело! Нет уж, парень: если ты купишь мне хорошую лошадь, мне будет наплевать, что ты не из наших краев!

К нам подошел Николь, и Уилтон Янг смерил его злобным взглядом, как сына своего злейшего врага, несмотря на то что они с Бреветтом оказались жертвами одного заговора.

– И окажи мне еще одну услугу! – продолжал Уилтон Янг, снова пронзая пальцем безответный воздух. – Найди способ вытряхнуть из этого гребаного Файндейла все деньги, что он поимел с меня, все до пенни. Я те прямо говорю: я не успокоюсь, пока с ним не поквитаюсь!

Стоит ли рассказывать? Впрочем, я и так уже далеко зашел…

– Мне известно… – медленно начал я.

Уилтон Янг тут же за меня уцепился:

– Что? Что тебе известно?

– Ну… Помните тех трех лошадей, которых вы посылали на скачки в ЮАР?

– Такую уйму денег угрохал впустую! Тут они были в хорошей форме, а в Дурбане захирели. Климат впрок не пошел. А обратно вернуться они не смогли из-за карантина.

– Одна из лошадей пала вскоре по прибытии в Южную Африку, – сказал я. – А две другие так и не добрались до ипподрома.

– А ты откуда знаешь, черт побери? – удивился Уилтон Янг.

– Они плыли морем…

– Да что ты! – уверенно перебил он. – Они летели самолетом. Полет прошел неудачно…

– Они плыли морем, – повторил я. – Я тогда отправлял в Африку двух лошадей, и они плыли тем же рейсом. Со своими я отправил конюха и уйму фуража. А ваши трое путешествовали одни в течение трех недель, и никто за ними не присматривал. Вместо корма им дали на всех полтонны сена, причем сена некачественного. Ни овса, ни отрубей, ни комбикорма. Одно только дерьмовое сено, и того ровно столько, чтобы не умереть с голоду. К тому же некому было позаботиться, чтобы они получали хотя бы это. Мой конюх приглядывал за ними, как мог, и делился с ними кормом, который брал у моих лошадей, но в Дурбан они прибыли в таком плохом состоянии, что таможня не хотела впускать их в страну.

Уилтон Янг не верил своим ушам.

– Я же их самолетом отправил! – повторил он.

– Это вы так думаете. Я и в «Спортивной жизни» читал, что лошади отправлены самолетом. Но когда вернулся мой конюх, он мне рассказал, как все было на самом деле.

– Но я же платил за самолет… Больше четырех тыщ выложил!

– А кому вы платили?

– Клянусь богом! – Уилтон Янг снова воспылал яростью. – Я те прямо говорю, я его в стенку вколочу!

– Лучше обратитесь к вашему адвокату, – посоветовал я. – Я скажу ему, какой это был рейс, и дам имя и адрес конюха, которого я посылал.

– Клянусь богом, я так и сделаю! – воскликнул он. Развернулся на каблуках и почти бегом удалился, словно намереваясь сделать это немедленно.

– Когда ты разжигаешь огонь, ты делаешь это на совесть, – заметил Николь.

– Не надо было поджигать мою конюшню.

– Да, зря они это сделали! – согласился Николь.

Гнев Файндейла проявлялся совсем иначе. Он схватил меня за руку возле весовой. Я посмотрел на его лицо и решил, что мне лучше пока не удаляться от хорошо освещенных и оживленных мест.

– Я тебя убью! – пообещал Файндейл.

– Я ведь предлагал вам заключить мир.

– Вик тебя убьет.

Чушь собачья. Файндейл – да, Файндейл при случае убить может, а Вик не из тех, кто убивает.

– Не пори ерунды, – сказал я. – Вы двое даже конюшню сами поджечь не можете. А Фред Смит меня убивать не будет, он уже сидит.

– Не он, так другой!

– А кто? Джимини Белл? Ронни Норт? Вы все только грозить умеете, а чтобы привести угрозы в исполнение, вам нужен Фред Смит. А Фреды Смиты на дороге не валяются.

– Мы же тебе говорили! – яростно ответил Файндейл. – Это не мы заплатили Фреду Смиту! Это не мы велели ему поджечь твою конюшню! Это не мы!

– А кто же?

– Вик. Нет… Это не Вик.

– Так Вик или не Вик?

– Вик доложил, что ты не хочешь играть по нашим правилам. Он сказал, что тебя надо хорошенько проучить.

– Кому он доложил?

– А я откуда знаю?

– А стоило бы разузнать. Смотри, до чего он тебя довел! Ты потерял тепленькое место у Уилтона Янга, тебе грозит судебное преследование по обвинению в мошенничестве… По-моему, это верх глупости – позволить втравить себя в такие неприятности человеку, которого ты даже не знаешь.

– Это ты меня втравил во все это! – взвыл Файндейл.

– Когда меня бьют, я даю сдачи.

Когда он понял, о чем речь, это произвело на него точно такой же эффект, как на меня. Агрессия рождает ответную агрессию. Вот так и начинаются войны. Файндейл не выразил сожалений, не стал извиняться и оправдываться, а, напротив, еще решительней повторил:

– Я тебя убью!

– Ну и что ты будешь делать теперь? – поинтересовался Николь.

– Возьму пирожок с мясом и бутылку кока-колы…

– Зараза ты, Джонас! Я имел в виду – что ты будешь делать с Виком?

– Попробую притушить печку у него в кухне.

Николь посмотрел на меня вопросительно. Я пояснил:

– Вик мне однажды сказал, что если мне слишком жарко…

– Ты можешь выйти из кухни? – продолжил Николь. Он тоже знал эту поговорку.

– Вот именно.

Холод и сырость зимнего вечера пробирались под мой анорак, а ноги у меня вообще заледенели. У Николя лицо приобрело голубоватый оттенок. Пожалуй, сейчас мы оба с удовольствием очутились бы в жарко натопленной кухне.

– А как?

– Точно еще не знаю.

Нарушить согласие между Уилтоном Янгом и Файндейлом было не так уж сложно. Оба темпераментных йоркширца были словно начинены порохом – стоило поднести спичку, и все взлетело на воздух. Рассорить Константина с Виком будет куда сложнее. Константин не был так честен, прямолинеен и туп, как Уилтон Янг. Возможно, в данном случае он предпочтет спасти лицо.

– Здесь замешан кто-то еще, – сказал я.

– Кто?

– Не знаю. Кто-то, кто поддерживает Вика. Кто нанял Фреда Смита, чтобы тот делал всю грязную работу. Я не знаю, кто это… и не остановлюсь, пока не узнаю!

Николь посмотрел на меня задумчиво.

– Если бы он мог видеть тебя сейчас, он бы, пожалуй, поторопился замести следы.

Вся беда в том, что следы и так были заметены лучше некуда. Так что, чтобы его найти, придется заставить его наделать новых. Мы зашли в бар погреться и перекусить и пятую скачку смотрели по висящему на стене монитору.

Николь спросил:

– А какие еще махинации могли проворачивать Вик с Файндейлом?

– Ну, мало ли… – улыбнулся я.

– А например?

– Ну, например, фокус со страховкой.

– Какой?

– На самом деле не стоило бы тебе об этом рассказывать…

– Да ладно, все равно ведь теперь ты не на их стороне. Ты им ничем не обязан.

Я пожал плечами.

– Ну, скажем, ты покупаешь лошадь для заграничного клиента. И говоришь, что застрахуешь лошадь на время перевозки, если он вышлет страховой взнос. Он высылает взнос, и ты его прикарманиваешь.

– И все?

– И все.

– А если лошадь по дороге погибнет? Тебе ведь придется выплачивать страховку из своих денег?

Я покачал головой:

– Ничего подобного. Просто извиняешься, говоришь, что, к сожалению, не успел оформить страховку, и возвращаешь взнос обратно.

– О господи!

– К тому времени, как ты со мной расстанешься, ты будешь разбираться в делах лучше своего папы! – с улыбкой заметил я.

– Надеюсь, что да, черт возьми! Вик его раскрутил, как последнего сопляка!

– Caveat emptor, – ответил я.

– Что это значит?

– Пусть покупатель будет осторожен.

– Ну, я знаю по крайней мере одного покупателя, который будет осторожен до конца дней своих. Это я.

На следующей неделе на смешанных торгах в Ньюмаркете я приобрел для Уилтона Янга жеребчика-двухлетку.

Сам Уилтон Янг тоже был на торгах.

– А почему этого? – осведомился он. – Я смотрел его в каталоге. Он участвовал в трех скачках и приходил в лучшем случае шестым.

– Он выиграет на будущий год, в скачках для трехлеток.

– Откуда ты знаешь?

– Потомству Скорчмарка нужно время, чтобы вырасти и войти в силу. Если они не выигрывают в двухлетнем возрасте – не беда. Владелец продавал его потому, что ему не хватило терпения, и тренировал его тренер, который привык иметь дело с молодыми да ранними. Оба рассчитывали на немедленные результаты, а Синджелинг не из того теста. На то лето он начнет выигрывать.

– Он же стоил сущие гроши! – пренебрежительно сказал Уилтон Янг.

– Тем лучше. Один крупный приз – и ваши расходы будут оправданы.

Он заворчал.

– Ну ладно. Я сказал, чтобы ты купил мне лошадь, и ты купил. Я от своего слова не отступлюсь. Но, по-моему, от этого Синджелинга толку не будет.

Уилтон Янг привык говорить громко, и потому его мнение стало известно всем присутствующим. И вскоре он сам перепродал Синджелинга кому-то, кто был другого мнения на этот счет.

А потом со своей обычной прямолинейностью сообщил об этом мне.

– Он мне предложил куда больше, чем заплатил за жеребчика ты. Я согласился. По-моему, с него все же не будет толку, с этого Синджелинга. Ну, что ты на это скажешь?

– Ничего, – вкрадчиво ответил я. – Вы просили купить лошадь, которая принесет вам прибыль. Вот она и принесла…

Он уставился на меня, потом хлопнул себя по ляжке и расхохотался. Но тут ему в голову пришла новая мысль, и он посмотрел на меня с подозрением.

– А это, случаем, не ты отыскал нового покупателя и направил его ко мне?

– Нет, – ответил я, а про себя подумал, что чему-то он все-таки научился…

– Вот что я тебе скажу, – ворчливо начал он. – Тот мужик, которому я продал жеребчика… когда мы ударили по рукам и мне уже поздно было идти на попятный, он сказал… я те прямо скажу… он сказал, что любая лошадь, про которую Джонас Дерхем сказал, что у нее хорошие перспективы, его устроит.

– Это лестно! – ответил я.

– Ага… – Он поджал губы и прищурился. – Может, я и поторопился с этим Синджелингом. Так что купи мне еще одну лошадь, и я оставлю ее себе, даже если она будет на трех ногах и косоглазая.

– Вы прямо напрашиваетесь, чтобы я вас надул!

– Ты не надуешь.

– Откуда вы знаете?

Он пожал плечами и развел руками:

– Да это все знают!

Вик не был таким уверенным и веселым, как обычно. Большую часть дня он занимался тем, что отводил народ в уголки и в чем-то энергично убеждал. Со временем я узнал, что я так охочусь за клиентами, что готов выдумать все, что угодно, и оболгать такого честного человека, как Файндейл, и что я одержим идеей, что это он, Вик, поджег мою конюшню, хотя это глупо и смешно, потому что полиция уже задержала человека, который это сделал. Люди верили ему, видимо, в зависимости от того, насколько они вообще привыкли верить Вику: его преданные сторонники никогда в нем не сомневались, а даже если и сомневались, то держали свои сомнения при себе.

Вик и Паули Текса стояли вдвоем на дальнем конце выводного круга, и Вик, не переставая, что-то говорил. Паули покачал головой. Вик затараторил еще быстрее. Паули снова покачал головой.

Вик огляделся по сторонам, как бы затем, чтобы убедиться, что его не подслушивают, потом придвинулся к Паули вплотную, так что его рыжеватая челка едва не запуталась в черных кудряшках Паули.

Паули слушал его довольно долго. Потом отступил назад и некоторое время стоял в задумчивости, склонив голову набок. Вик продолжал говорить. Наконец Паули снова медленно покачал головой.

Вику это не понравилось. Оба пошли в сторону здания аукциона. Точнее, Паули пошел, и Вику, который безуспешно пытался остановить его, ничего не оставалось, как последовать за ним. На ходу он по-прежнему продолжал говорить, убеждать, протестовать…

Я стоял у них на дороге. Они увидели меня только с четырех шагов и остановились. Вик был зол, как никогда, Паули спокоен, как бетонный блок.

Вик в последний раз яростно взглянул на Паули и ушел.

– Я завтра домой уезжаю, – сказал Паули.

На следующей неделе в Америке должен был быть какой-то крупный аукцион.

– Ты здесь вроде уже месяц? – спросил я.

– Да нет, больше. Недель пять.

– Ну что, удачная была поездка?

Паули грустно улыбнулся.

– Да нет, не особенно.

Мы пошли выпить по чашечке кофе. Но Паули по-прежнему выглядел озабоченным.

– Жаль, что я не купил жеребенка от Транспортера, – сказал он.

– Ничего, на будущий год новые будут.

– Так-то оно так…

Он больше не говорил о том, что надо плыть по течению, а иначе плохо будет. Однако заметил, видимо, еще погруженный в мысли о предыдущей беседе:

– Не цепляй этого Вика Винсента сильнее, чем это необходимо.

Я улыбнулся.

Он правильно истолковал мою улыбку и покачал головой.

– Он в ярости, а люди в ярости опасны…

– Ну, значит, мы на равных, – сказал я.

Паули порылся в своей сокровищнице житейской мудрости и извлек оттуда очередное изречение:

– Не тронь дерьма – не будет вонять.

Глава 12

На следующий аукцион в Донкастере Уилтон Янг приехал не затем, чтобы покупать лошадей, а затем, чтобы посмотреть, как будут продавать лошадей, от которых он решил отказаться. Он выпалывал всех, которые за прошедший сезон гладких скачек заработали меньше, чем стоило их содержание. Уилтон Янг весело хлопнул меня по спине и «сказал мне прямо», что ленивые клячи едят не меньше чемпионов, а он, Уилтон Янг, не бесплатная кормушка для неудачников.

– Выгода, парень! – громыхал он. – Главное – выгода. Денежки, денежки!

Я приобрел одну из лошадей, от которых он решил отказаться, – трехлетнего жеребчика, который был в плохой форме и славился дурным нравом. Купил я его по дешевке, для фермера из Суссекса, который не мог позволить себе ничего более дорогого.

– А зачем это ты его купил? – тут же презрительно спросил его бывший владелец. – С него же никакого толку не будет! Если ты покупаешь таких лошадей, что же ты купишь для меня, а?

Я объяснил насчет небогатого фермера.

– Он его охолостит и будет использовать в запряжке. Или начнет тренировать для скачек с препятствиями. К апрелю этот конь уже сможет участвовать в барьерных скачках.

– А-а…

Доморощенные магнаты, чьи чековые книжки рассчитаны не меньше чем на победителей Дерби, второсортных лошадей, участвующих в скачках с препятствиями, попросту не замечают. Я понял, что, несмотря на все свои гневные инвективы против Файндейла, Уилтон Янг по-прежнему рассчитывает покупать исключительно дорогих лошадей. Возможно, ему это необходимо. Возможно, для него это зримое воплощение собственного богатства. Возможно, он жаждет, чтобы весь свет знал, как он богат. Засеять поле золотыми монетами, и никак иначе.

А это означало, что для того, чтобы угодить ему, мне придется купить лошадь, достоинства которой не вызывают сомнений, причем несколько дороже, чем она стоит на мой взгляд. Когда я устроил выгодную сделку с Синджелингом, Уилтон Янг немедленно от него избавился. Правда, потом пожалел, но в следующий раз он вполне может снова сделать то же самое. Поэтому я выбрал гвоздь сегодняшней программы, двухлетку, на которого возлагали действительно большие надежды, и спросил у Янга, устроит ли его эта лошадь.

– Ага, – сказал он. – Если эта лошадь – лучшая, то устроит.

– Но она обойдется вам по меньшей мере тысяч в двадцать. Сколько вы согласны заплатить?

– Это твоя работа. Сам решай.

Я купил жеребчика за двадцать шесть тысяч, и Уилтон Янг был очень доволен.

А Файндейл – нет.

Он смотрел на меня с противоположного конца арены, и глаза его казались черными дырами на белом, как мел, лице. Огненно-рыжие волосы полыхали, как горящий куст. Ненависть кипела в нем столь ощутимо, что, если бы я мог видеть его ауру, она наверняка была бы ярко-красной.

В пятницу Константин вывез Керри на аукцион, хотя в основном они приехали в Йоркшир затем, чтобы посмотреть, как Николь будет в субботу выступать на Речном Боге в скачке для новичков.

Константин безапелляционно сообщал всем, кто желал его слушать, что держать большое количество лошадей становится невозможно, потому что это безумно дорого, и что он счел благоразумным прекратить приобретать новых. Потом он доверительно сообщал, что только полные идиоты могут покупать лошадей по непомерно раздутым ценам последних месяцев.

Я увидел Вика Винсента, который направился им навстречу поприветствовать их, когда они прибыли. Дружеские рукопожатия. Улыбки во весь рот. Короче, делалось все, чтобы показать, что Константин в отличие от всех прочих своим барышником доволен.

Николь подошел ко мне и облокотился на ограду выводного круга.

– Я ему говорил, – сказал он. – Я ему рассказал, что Вик раскручивает его на тысячи. Что это Вик и Файндейл вздували цены и делили прибыли между собой.

– И что?

Николь пожал плечами. Он выглядел озадаченным.

– И ничего! Он вообще почти ничего не сказал. У меня было такое впечатление… я знаю, что это глупо, но… у меня было такое впечатление, что он уже все знает.

– Твоего папу одурачить не так-то просто, – заметил я.

– Да, конечно… Но если он все знает, почему он не остановит Вика?

– Спроси у него.

– Спрашивал. Он попросту не ответил. Я сказал, что думал, что он теперь Вика выставит, а отец ответил, что зря я так думал. Что Вик лучше всех прочих барышников разбирается в лошадях и он, то есть отец, не намерен лишаться его советов.

Мы смотрели, как на кругу выводят коней, которые должны были вот-вот пойти с молотка. Из тех, что были на кругу, стоящих я не видел ни одного.

Николь мрачно сказал:

– Они считают меня предателем из-за того, что я вообще с тобой общаюсь. Для моего папаши ты явно persona non grata.

Ну, это можно было предвидеть. Если Константин не намерен признаваться, что его надули, вряд ли он станет вешаться на шею человеку, который во всеуслышание заявил, что его таки надули и продолжают надувать.

– Он действительно решил избавиться от части своих лошадей? – спросил я.

– А бог его знает! Не то чтобы у него действительно стало туго с деньгами, но вроде бы у него действительно провалилась пара крупных сделок, и это его ужасно выбило из колеи. – Он искоса глянул на меня и усмехнулся. – Впрочем, похоже, моя новая мачеха без труда может помочь нам поддерживать прежний образ жизни.

– А почему бы тебе не сделаться профессионалом? – спросил я с легким упреком. – Ты достаточно хорош для этого.

Похоже, я задел больное место. Николь сердито ответил:

– Ты что, хочешь сказать, что я сам должен зарабатывать себе на жизнь?

– Вообще-то это не мое дело…

– Ну и молчи себе в тряпочку.

Он резко оторвался от ограды и отошел. Я не смотрел ему вслед. Через минуту он вернулся.

– Пропади ты пропадом!

– Постараюсь.

– Жаль, что кое-что совсем не тонет…

Его плечи под дубленкой ссутулились.

– Профессиональным жокеям не разрешается держать своих лошадей.

– А почему их не может держать твой отец?

– Заткнись, а? – попросил Николь. – Заткнись, пожалуйста!

Я заткнулся.

Мы столкнулись с Виком лицом к лицу чисто случайно. Он выходил из здания аукциона, а я входил. На его лице отражалось легкое торжество.

– Ну и чего ты добился? – осведомился он.

– Ты нашел, куда пристроить Файндейла?

Вик поджал губы.

– Я ни в чем признаваться не собираюсь!

– Очень разумно с твоей стороны.

Он метнул в меня яростный взгляд и ушел. На этот раз он уже не говорил о том, что я должен держаться вместе со всеми, а иначе… Быть может, потому, что теперь, когда Файндейл вышел из игры, коалиция распалась. Быть может, кампания отложена до лучших времен. Но, судя по его тону и поведению, война не кончилась.

Теперь, когда моим клиентом сделался сам Уилтон Янг, мой бизнес заметно оживился. За эту пятницу я получил столько же запросов и поручений, сколько за весь прошлый месяц, в основном от тренеров с севера страны, которым такие же акулы бизнеса, как Уилтон Янг, поручили приобрести для них лошадей.

Как выразился один тренер, на лошадях которого я когда-то ездил:

– В лошадях они ни хрена не смыслят, просто денежки им руки жгут. Все, чего они хотят, – это быть уверенными, что им продали самое-самое. Что их не провели и не обули. Так что просто купи мне десять хороших двухлеток, и дело с концом.

Вик с Файндейлом, разумеется, обратили внимание на поток клиентов и на то, как распух от заказов мой блокнот. Надо было быть слепыми, чтобы этого не заметить. И, разумеется, их обоих это не порадовало. Вик покраснел, Файндейл побелел, и оба они на некоторое время утратили способность вести нормальную светскую беседу.

В конце концов это начало меня тревожить. Конечно, очень приятно похвастаться перед врагами своим успехом, но, если успех может породить зависть и недоброжелательность даже в друзьях, во врагах он раздует ненависть круче Гималаев. Несколько моих новых клиентов перешли ко мне от Файндейла, а один или двое – от Вика, так что можно было считать, что я отомщен. Но месть приносит кислые плоды.

Отношения между Виком и Файндейлом были не лучше. Вик, укрывшийся под надежной защитой Константина, отрекся от своего бывшего помощника и теперь заявлял, что, если бы он знал, что задумал Файндейл, он бы, разумеется, нипочем не стал иметь с ним дела. Антонии Хантеркум и владельцу жеребенка от Транспортера, наверно, было бы очень интересно это услышать.

Возможно, то, что у Файндейла оказалось два врага вместо одного, ввело его в состояние ступора. Он бродил повсюду в каком-то трансе, совершенно ошарашенный, точно предательство Вика застало его врасплох. «Чему он удивляется? – думал я. – Вик всегда умел легко врать. И всегда этим пользовался. И всегда обладал даром хорошего лжеца: люди ему верили».

В субботу Речной Бог выиграл скачку для новичков, опередив своего соперника на голову исключительно благодаря искусству Николя. Я смотрел на торжествующую группку в паддоке и обратил внимание, что Вик тоже был там, лучась благожелательностью в адрес Николя и держась с Константином на короткой ноге. Его широкое мальчишеское лицо вновь приобрело нормальный цвет и выражение, и держался он так же легко и уверенно, как всегда. Керри Сэндерс похлопывала его по руке, и очки Константина в темной оправе то и дело поворачивались в его сторону.

«Как это мило! – подумал я без тени сочувствия. – Нет, Вику Винсенту все как с гуся вода».

Я по привычке отправился смотреть следующую скачку с жокейской трибуны, и Николь догнал меня на лестнице.

– Молодец, – сказал я ему.

– Спасибо.

Лошади вышли на дорожку и выстраивались перед трибунами. Восемь не то девять участников. На некоторых я когда-то ездил. Я снова ощутил приступ ностальгии… Наверно, это будет продолжаться до тех пор, пока не придет совершенно новое поколение лошадей. Пока мои прежние партнеры участвуют в скачках, мне будет хотеться ездить на них самому.

– Тебя и сейчас тянет снова оказаться в седле! – с удивлением сказал Николь, который только сейчас это понял.

Я мысленно встряхнулся. Что толку оглядываться назад?

– С этим покончено, – сказал я.

– Не будет больше жутких падений. Орущей толпы. Кровожадных тренеров, которые сообщают тебе, что ты никудышный жокей, и нанимают другого…

– Это верно.

– Такого и врагу не пожелаешь! – усмехнулся Николь.

Участники построились, лента упала, скачка началась. Это все были опытные прыгуны, ловкие и резвые. Они брали низкие препятствия на всем скаку. Несмотря на то что теперь мне чаще приходилось иметь дело с молодыми лошадьми, предназначенными для гладких скачек, мне все равно больше нравились скачки с препятствиями.

– Если я скажу отцу, что собираюсь стать профессионалом, его удар хватит.

– Особенно если ты упомянешь в связи с этим меня.

– О господи! Да.

Участники ушли в дальний конец ипподрома, и мы поднесли к глазам бинокли.

– У Вика что-то морда радостная, – сказал я.

Николь фыркнул.

– Папа после Рождества посылает его в Штаты. Он хочет купить для Керри какого-то жеребчика по имени Феникс Фледжлинг.

– На ее деньги?

– Почему?

– Он же вчера говорил, что решил экономить. Что, у него вдруг появилась лишняя сотня тысяч?

– Что, так много? – удивился Николь.

– Может, и больше.

– А папа об этом знает? – с сомнением спросил Николь.

– Вик точно знает.

Николь покачал головой.

– Я не знаю, что они задумали. Они теперь снова закадычные друзья.

Лошади вышли на финишную прямую. Позиции переменились. Фаворит обогнал всех и легко выиграл скачку. Жокей держался собранно, совершенно профессионально.

Николь резко обернулся ко мне.

– Вот если бы я мог ездить так, как он, я бы, пожалуй, обратился за лицензией.

– Ты можешь.

Он уставился на меня. Потом покачал головой.

– Можешь, можешь, – повторил я.

Со времени пожара Криспин не пил. Он был трезвым и подавленным.

– Моя жизнь – сплошной бардак! – говорил он.

Он, как обычно в такие периоды, каждый вечер сидел у меня в кабинете, пока я работал с бумагами и обзванивал клиентов и продавцов.

– Я на работу устроюсь.

Мы оба знали, что этого не будет. На тех работах, которые ему подходили, он надолго не задерживался. А те места, где были согласны его держать, он презирал.

– Если хочешь, можешь работать у меня, – сказал я. – Если так пойдет дальше, мне понадобится секретарь для работы с бумагами. Сам я со всем не управлюсь.

– Что я тебе, машинистка какая-то паршивая? – пренебрежительно бросил он.

– Ты не умеешь печатать на машинке.

– Ну да, конечно, я вообще ничего не умею. Мы оба это знаем. И напоминать об этом совершенно незачем.

– Но ты можешь вести счета. С арифметикой у тебя всегда было неплохо.

Криспин призадумался. Может, он был ненадежен, но отнюдь не необучен. Если он захочет взять на себя финансовую часть бумажной работы, он с этим справится.

– Я подумаю, – сказал Криспин.

Во дворе подходила к концу разборка развалин. На столе у меня лежали чертежи новой конюшни, сделанные местным архитектором по наброскам, которые дал ему я. Конечно, все это нужно еще утвердить в муниципалитете, но к лету я, наверное, все же смогу снова открыть лавочку.

На следующей неделе должны были начать ремонт крыши дома. Затем нужно было полностью заменить проводку, заново оштукатурить обвалившиеся потолки. Несмотря на то что в каждой комнате круглыми сутками работали обогреватели, накручивая астрономические счета за электричество, в доме по-прежнему было сыро и пахло плесенью. О том, чтобы заново выкрасить полы, и разговору не было. Пожалуй, потребуется целый год на то, чтобы ликвидировать последствия этой акции устрашения…

Вик не видел разрушений, которые он причинил. Может, он уже выбросил это из головы, но мне-то приходилось возвращаться сюда каждый вечер! Вик может забыть об этом, но он сделал все, чтобы я не забывал.

Софи две недели подряд работала в ночную смену, отправляла грузовые рейсы.

– Что ты делаешь завтра? – спросила она по телефону.

– Днем или ночью?

– Днем.

– Черт…

Она рассмеялась.

– Что, что-то не так?

– Ну, если оставить в стороне все прочее… Мне надо на аукцион в Аскот.

– А-а… – Она помолчала. – А можно мне с тобой?

– Ну, если ты ничего не имеешь против того, что я буду заниматься делом…

– Что ты, наоборот! Мне будет интересно посмотреть, как мелкие мошенники обделывают свои грязные делишки. А потом, Вик Винсент… я его увижу?

– Я тебя не возьму.

– Ну не съем же я его!

– А кто тебя знает?

– Честное слово!

Когда я заехал за Софи в девять утра, она все еще зевала. Она проспала всего пять часов и вообще уже привыкла вставать в двенадцать. На ней был свитер и джинсы, а в руке – кусок хлеба с медом.

– Заходи. – Она поцеловала меня чуть липкими сладкими губами. – Кофе хочешь?

Мы прошли в маленькую кухню. Софи налила две чашки кофе. В окно ярко светило солнце, создавая обманчивое впечатление, что на улице тепло. На самом деле снаружи дул ледяной, пронизывающий северо-восточный ветер.

– Надень теплые сапоги, – сказал я. – И вообще оденься потеплее. И замотай нос шарфом – или намажься кремом от обморожения.

– А может, мне лучше остаться дома, у телевизора?

Она закуталась так, словно собиралась в Сибирь, и пожаловалась, что в этой одежде выглядит толстой.

– А ты когда-нибудь видела тощего эскимоса?

Она убрала волосы под меховой капюшон.

– Да, везде свои проблемы!

Мы приехали на аукцион в Аскот. Софи была предупреждена заранее, и все же ее первая реакция была примерно такой же, как у Керри.

– И это Аскот?!

– Скажи спасибо, что сегодня хоть дождя нет.

Она поплотнее закуталась в меховую куртку.

– Слава богу, что ты настоял на этом эскимосском костюме!

Я повел ее к конюшням. Там было несколько лошадей, на которых я хотел взглянуть. Земля под ногами была твердой – бывшая грязь замерзла в камень. Софи добросовестно заглядывала в каждый денник и разглядывала их обитателей, хотя видно было, что она действительно разбирается в лошадях хуже, чем в квантовой механике.

– Послушай, а они действительно видят разными глазами разное, раз у них глаза по бокам головы?

– Ничего, они как-то разбираются.

– Наверно, это очень неудобно.

– У многих животных глаза расположены по бокам головы, – возразил я. – И у птиц. И у рыб.

– И у змей всяких, – добавила Софи.

При некоторых лошадях были конюхи. При некоторых не было. Некоторые конюхи были, но ушли перекусить. Повсюду царил обычный утренний хаос: ведра, мешки с навозом, скребницы, повязки, сетки с сеном, недоуздки, и все это свалено в кучки у входов в денники. Большая часть лошадей, которых должны были выставить на торги с утра, находилась здесь со вчерашнего дня.

Я попросил конюхов вывести нескольких лошадей, чтобы посмотреть, как они двигаются. Лошади послушно трусили по площадке перед конюшней вслед за конюхами, которые водили их под уздцы шагом и рысью. Я смотрел на них спереди и сзади.

– А что ты высматриваешь? – спросила Софи.

– В частности, выясняю, не бочат ли они.

– А что это значит?

– Ну, не выносят ли они ноги вбок.

– А это хорошо или плохо?

– Самые резвые обычно этого не делают.

Потом мы вернулись к круглой арене, над которой радостно свистел ветер. Жалкая кучка участников торгов переминалась с ноги на ногу и прятала руки под мышками. Ронни Норт тоже был там. Он выдыхал клубы пара и вытирал покрасневший нос. И Вик там был – он щеголял в блестящей белой куртке с поясом, под которой виднелась голубая рубашка.

Вик был занят беседой с клиентом. Я указал на него Софи.

– Надо же, такой приятный малый! – удивилась она.

– Ну еще бы! Многие его просто обожают.

Софи усмехнулась.

– Ирония судьбы!

Я купил двух кобылок-трехлеток для клиента из Италии. Вик угрюмо следил за мной с противоположного конца арены.

– Вот когда он так на тебя смотрит, – заметила Софи, – он совсем не кажется приятным.

Я повел ее в бар погреться и выпить кофе. Мне только сейчас пришло в голову, что, может, зря я притащил Софи в Аскот. Мне показалось, что Вик обратил на Софи не меньше внимания, чем на то, что я покупал. Может, он уже обдумывает, как добраться до меня через нее?

– В чем дело? – спросила Софи. – Что это ты вдруг притих?

– Пончик хочешь?

– Да, пожалуйста.

Мы жевали пончики, пили кофе, я просматривал каталог и делал заметки на полях по поводу тех лошадей, которых мы видели.

– И что, вот так весь день? – спросила Софи.

– Соскучилась?

– Нет… И что, ты каждый день так проводишь?

– В дни аукционов – да. В другие дни заключаю частные сделки, или езжу на скачки, или вожусь с транспортом и страховками. С прошлой недели мне и кашлянуть некогда.

Я рассказал ей про Уилтона Янга и мой внезапно разросшийся бизнес.

– А что, неужели в Англии продается так много лошадей? – недоверчиво спросила Софи. – Никогда бы не подумала, что так много людей может этим кормиться…

– Ну… В одной только Британии сейчас около семнадцати тысяч чистокровных племенных кобыл. Теоретически кобыла может приносить по жеребенку в год, но иногда они остаются холостыми, иногда жеребята гибнут. Так что каждый год на рынок поступает около девяти тысяч новых жеребят-годовичков. Кроме того, имеется около двадцати тысяч лошадей, которых тренируют для гладких скачек, и бог весть сколько еще стиплеров – во всяком случае, еще больше, чем для гладких. Лошади, которые всю жизнь остаются в руках одного владельца, скорее исключение, чем правило. Обычно лошадь переходит из рук в руки как минимум дважды.

– И каждый раз барышник получает комиссионные? – неодобрительно спросила Софи.

Я улыбнулся.

– Биржевые маклеры тоже получают комиссионные. Это более почтенное занятие?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Ты меня сбиваешь!

– Во Франции, Италии и особенно в Америке торговля лошадьми тоже процветает, – продолжал я. – На Британских островах около тысячи трехсот конеферм и конезаводов, а за границей их тоже тысячи.

– Такое мощное производство… и все это только ради того, чтобы люди могли играть на скачках!

Лицо ее сохраняло неодобрительное выражение. Я улыбнулся.

– Не хлебом единым жив человек!

Она хотела было что-то сказать, потом передумала и покачала головой:

– Никак не могу понять, то ли ты очень умный, то ли круглый дурак!

– И то и другое.

– Так не бывает.

– Легко! Большинство людей такие.

Мы вернулись к арене и стали свидетелями того, как Вик с Ронни Нортом вздули цену на худосочного четырехлетка вдвое выше, чем он стоил на самом деле, судя по внешнему виду. Вик наверняка получит от продавца солидный куш – это не считая комиссионных от клиента. А Ронни Норт был явно доволен жизнью вообще и своей новой ролью первого помощника в частности.

Да, видимо, Вик нашел замену Файндейлу.

Я заметил, что сам Файндейл тоже явился на аукцион – как раз вовремя, чтобы увидеть, что происходит. Он выглядел все так же: ошеломленный, исходящий бессильной ненавистью.

– Он выглядит словно паровой котел, который вот-вот взорвется, – заметила Софи.

– Если повезет, взрыв будет направлен в сторону Вика.

– Бессердечный ты! Он выглядит совершенно больным.

– Ну поди пожалей его, бедненького.

– Нет уж, спасибо!

Мы посмотрели нескольких лошадей, и я купил еще одну. Потом еще раз сходили выпить кофе. Ветер делался все холоднее. Однако Софи, похоже, была довольна.

– Мне надо напудрить нос, – сказала она в какой-то момент. – Где мне тебя потом искать?

Я заглянул в каталог.

– Мне стоит пойти посмотреть номер восемьдесят семь и девяносто два. Они еще в денниках.

– Ладно. Я тебя там разыщу.

Я посмотрел номер восемьдесят семь и решил его не брать. Слишком тонкая кость, и чересчур косит глазом. При нем никого не было. Я вышел из денника, запер на засов обе половинки двери и прошел к девяносто второму. Открыл верхнюю половинку двери, заглянул внутрь. Конюха там тоже не было. Терпеливый номер девяносто два без особого любопытства глянул в мою сторону. Я отворил нижнюю дверцу и вошел в денник. Дверцы у меня за спиной захлопнулись. Лот 92 был надежно привязан за недоуздок к кольцу в стене, но на улице было слишком холодно, чтобы оставлять двери нараспашку.

Это был пятилетний конь, участвовавший в скачках с препятствиями. Продавался он потому, что владельцам срочно понадобились деньги, но перспективы у него были неплохие. Я погладил его по гнедому боку, провел рукой по ногам, посмотрел зубы.

Дверь открылась и закрылась, но я не обратил на это особого внимания. Мало ли, может, конюх вернулся, а может, другой покупатель решил взглянуть на лошадь поближе…

Но это был не конюх и не покупатель.

Я отпустил губу коня, похлопал его по морде и отступил назад, чтобы еще раз окинуть его взглядом. И никакое шестое чувство не заставило меня оглянуться.

Я успел лишь заметить, как что-то блеснуло в воздухе. Ощутил удар в грудь. И, падая, увидел белое лицо Файндейла, который подскочил ко мне, чтобы довершить начатое.

Глава 13

Он метнул в меня, как копье, самое опасное оружие на конюшне: вилы.

Сила удара сбила меня с ног. Я лежал на боку на соломе, острые концы вонзились мне в грудь, и из-под меня торчала деревянная рукоятка.

Файндейл видел, что, несмотря на смертельную точность удара и на всю вложенную в него ненависть, я еще жив. И выражение его искаженного лица убедило меня, что он намерен исправить этот недочет.

Я знал, что вилы вонзились в тело, но не знал, насколько глубоко. Боли я почти не чувствовал. Я выдернул вилы из себя и перекатился на живот, придавив вилы своим телом. Файндейл упал на меня, ухватился за рукоятку и принялся тянуть, пытаясь выдернуть вилы из-под меня, а я просто лежал на них, как бревно, не зная, что еще делать.

Дверь снова отворилась, снаружи хлынул свет. Раздался крик. Женский крик.

– Помогите! Помогите, кто-нибудь!

Я смутно понял, что это Софи. Через некоторое время на выручку явились мобилизованные ею войска.

– Послушайте… – плаксиво протянул интеллигентный голос. Файндейл не обратил на него внимания.

– Это что такое?!

Этот, другой голос был покрепче, а владелец его еще крепче. Сильные руки принялись оттаскивать от меня Файндейла, потом к ним присоединились другие, и когда я наконец сумел оторвать нос от соломы, то увидел, что трое мужчин пытаются удержать Файндейла, а Файндейл расшвыривает их, точно тюки с сеном.

Он выскочил за дверь, мои спасители ринулись в погоню, и, когда я поднялся с колен на ноги, со мной осталась одна только Софи.

– Спасибо! – от души сказал я.

– Ты в порядке?

– Да… похоже.

Я наклонился и поднял вилы.

– А это что такое?

– Это он в меня бросил.

Софи взглянула на острые, как стилеты, концы вил и содрогнулась.

– Слава богу, что он промахнулся!

– Хм… – Я разглядывал две небольшие дырки на боку анорака. Потом медленно расстегнул его и сунул руку за пазуху.

– Он ведь промахнулся, да? – Софи внезапно обеспокоилась.

– Нет, попал. Интересно, почему я еще жив?

Я сказал это самым беспечным тоном, и Софи мне не поверила, но это была правда. Я ощущал боль от пореза, по боку ползла липкая струйка крови, но вилы не проникли ни в сердце, ни в легкие. А между тем они были брошены с достаточной силой, чтобы проткнуть меня насквозь…

Лицо мое само собой расползлось в дурацкой ухмылке.

– В чем дело? – спросила Софи.

– Слава богу, что у меня этот привычный вывих… Вилы попали в бандаж!

К несчастью для Файндейла, на аукционе зачем-то присутствовали двое полицейских в патрульной машине. Когда полицейские увидели, как трое людей ловят четвертого, они помогли отловить беглеца – чисто по привычке. Когда подошли мы с Софи, Файндейл сидел в патрульной машине с одним из полицейских, а другой слушал трех свидетелей, утверждавших, что если Джонас Дерхем сейчас не при смерти, то только благодаря им.

Я не стал с ними спорить.

Софи, не теряя своего обычного самообладания, рассказала им о вилах, полицейский заглянул мне под анорак и велел зайти к врачу, а потом явиться в участок для дачи показаний. Я подумал, что повторится тогдашняя история с Керри. Вряд ли полицейские так легко поверят, что один и тот же человек дважды в течение полутора месяцев подвергся нападению в одном и том же месте.

В ближайшем травмпункте выяснилось, что повреждения ограничились длинным порезом на ребрах. Доктор, девушка, которой не было еще тридцати, прозаично промыла рану и сказала, что десять дней тому назад ее вызывали к работнику с фермы, который пропорол себе вилами ногу насквозь. «Вместе с сапогом», – добавила она.

Я расхохотался. Девушка сказала, что не видит в этом ничего смешного. Ноги у нее были великолепные, но чувства юмора никакого. Впрочем, мое веселье тоже поутихло, когда она показала мне пряжку моего бандажа, который она сняла, чтобы добраться до пореза. Пряжка была сильно погнута, и на ней четко виднелся след зубца вил.

– Один зубец попал в пряжку. Другой попал в вас, но соскользнул вдоль ребра. Я бы сказала, что вам удивительно повезло.

– Да, пожалуй, – скромно согласился я.

Она залепила порез пластырем, сделала пару уколов от заражения, а денег не взяла.

– Нам платит министерство здравоохранения, – сказала она столь сурово, словно предлагать деньги аморально. И протянула мне бандаж. – А почему вы не сделаете себе операцию?

– Времени нет… А потом, у меня аллергия на больницы.

Она окинула взглядом мою голую грудь и руки.

– Но вам ведь уже приходилось бывать в больницах. У вас несколько переломов…

– Было дело, – согласился я.

Она вдруг позволила себе чуть заметно улыбнуться.

– А, теперь я вас узнала! Я вас видела по телевизору. Я однажды ставила на вашу лошадь в Большом национальном, когда была еще студенткой. Выиграла шесть фунтов и купила на них книгу о заболеваниях крови.

– Рад был помочь, – сказал я.

– Я бы на вашем месте пару недель походила без бандажа, – сказала она. – А то он будет бередить рану.

– Хорошо.

Я поблагодарил девушку-доктора, оделся, забрал из приемной Софи, и мы поехали в полицейский участок. Софи снова попросили подождать. Она со вздохом уселась на предложенный ей стул и спросила, надолго ли я.

– Возьми мою машину, – виновато сказал я. – Пройдись по магазинам. Или погуляй в Виндзорском парке.

Софи обдумала эту мысль и повеселела.

– Я вернусь через час.

Полицейские собрались меня допрашивать, но я попросил разрешения сперва поговорить с Файндейлом.

– Поговорить?! Ну… ни один закон этого не запрещает. Обвинение ему еще не предъявлено…

Однако полицейские с сомнением покачали головами.

– Он, знаете ли, очень агрессивен… Вы уверены, что вам это нужно?

– Конечно!

Они пожали плечами.

– Тогда вам сюда.

Файндейл был в маленькой голой допросной. Стол, два деревянных стула, и все. Но Файндейл не сидел на стуле, а стоял посреди комнаты, стараясь держаться подальше от стен. Он все еще дрожал, точно натянутая струна, и левое нижнее веко у него судорожно подергивалось.

Комната, стены которой до плеча были выкрашены коричневой, а выше – кремовой краской, была без окон и освещалась электрической лампочкой. На стуле у самой двери сидел бесстрастный молодой полисмен. Я попросил его и других оставить нас с Файндейлом наедине.

– Мне, блин, с тобой говорить не о чем! – громко провозгласил Файндейл.

Полицейские сказали, что это неблагоразумно с моей стороны, но в конце концов пожали плечами и удалились.

– Садись, – сказал я, взяв один из стульев, стоявших у стола, и указав на другой.

– Не хочу!

– Не хочешь – как хочешь.

Я достал сигареты и закурил. Рак легких, конечно, штука неприятная, но все же курить иногда полезно. Это успокаивает. Я глубоко затянулся.

Файндейл принялся расхаживать взад-вперед резкими короткими шажками.

– Я же говорил, что убью тебя!

– Но не получилось. Тебе повезло.

Он замер как вкопанный.

– Что ты сказал?

– Если бы ты меня убил – сел бы лет на десять.

– Оно того стоило! – Он снова принялся расхаживать взад-вперед.

– Я вижу, Вик нашел себе другого помощника, – заметил я.

Файндейл схватил стул и швырнул его в стену. Дверь немедленно открылась, и в комнату вбежал молодой полисмен.

– Подождите, пожалуйста, – сказал я. – Мы только-только начали.

Полисмен нерешительно посмотрел на Файндейла, на валяющийся стул, на меня – я спокойно продолжал курить – и наконец решил, что, пожалуй, можно снова оставить нас наедине. Дверь за ним бесшумно закрылась.

– По-моему, Вик подложил тебе свинью, – сказал я.

Файндейл остановился у меня за спиной. Мне стало сильно не по себе. Я еще раз затянулся и заставил себя не оборачиваться.

– Втянул тебя в неприятности, а потом бросил.

– Это ты меня втянул в неприятности! – глухо прорычал Файндейл.

Я знал, что мое напряжение может передаться ему и завести его еще больше, но для того, чтобы расслабиться, когда он стоял у меня за спиной, потребовалось немалое усилие воли. Я старался говорить медленно, задумчиво, убедительно, но во рту у меня было сухо, как в пустыне Невада.

– Вик начал все это, – говорил я. – Вик и ты. Теперь Вик работает с Ронни Нортом. Мы с тобой оба пострадали из-за Вика…

Файндейл внезапно снова появился в моем поле зрения. В электрическом свете его огненно-рыжие волосы казались совершенно апельсиновыми. Его глаза то вспыхивали маниакальным огнем, когда в них отражался свет лампы, то прятались в тени, когда Файндейл опускал голову. Мне снова вспомнилось, как Софи сравнила его с кипящим котлом. Похоже, сейчас он был ближе к взрыву, чем когда бы то ни было.

– Сигарету хочешь? – предложил я.

– Чтоб ты сдох!

Нет, сейчас, когда я мог его видеть, мне было куда спокойнее.

– Что ты сказал полицейским? – спросил я.

– Ни черта я им не сказал!

– Они тебя уже допрашивали?

– Нет.

– Хорошо, – сказал я. – Это сильно упрощает дело.

– Что ты имеешь в виду, черт побери?

Каждое его движение выдавало владевшее им напряжение и агрессивность. Мышцы Файндейла подергивались, словно через него пропускали электрические разряды.

– Что тебя злит больше всего? – спросил я.

– Больше всего? – заорал Файндейл. – Больше всего меня злит, бля, что ты жив и здоров, как огурчик! Я хотел убить тебя! Убить!!!

Он остановился, словно не в силах выразить то, что имел в виду. Но я его прекрасно понял. В своем стремлении отомстить мне он дошел до того, что утратил способность рассуждать разумно. Он видел только, что я сижу перед ним живой и здоровый, а значит, все было впустую. Видимо, ему было отчаянно необходимо убедиться, что его поступок не был абсолютно безуспешным. Я снял куртку и объяснил насчет бандажа и пряжки, которая спасла мне жизнь. Расстегнул рубашку, показал пластырь, объяснил, что там под ним.

– Болит, зараза! – честно признался я.

Файндейл прекратил метаться взад-вперед и заглянул мне в глаза.

– Болит?

– Да.

Он потрогал мой бок. Я поморщился.

Он отступил назад, подобрал стул, который швырнул об стенку, поставил его у другого конца стола и уселся напротив меня. Потянулся за сигаретами и зажигалкой, которые я оставил на столе, и закурил. Руки у него все еще тряслись от напряжения.

Я оставил рубашку расстегнутой и навыпуск. Файндейл курил, судорожно затягиваясь, то и дело поглядывая на полоску пластыря и снова отводя глаза. Похоже, это удовлетворило его. Вернуло ему уверенность в себе. Утешило. Файндейл выкурил всю сигарету молча, но дергаться постепенно перестал, и, когда бросил окурок на пол и раздавил его ногой, он выглядел куда более нормальным.

– Я хочу заключить с тобой сделку, – сказал я.

– Какую?

– Я скажу, что на вилы я напоролся случайно.

– Черт побери, ты же прекрасно знаешь, что это не так!

– Я знаю. И ты знаешь. И полиция знает. Но свидетелей-то не было… Если я поклянусь, что это вышло случайно, тебе не смогут даже предъявить обвинение в преднамеренном убийстве, не то что осудить.

Файндейл поразмыслил. Лицо его по-прежнему подергивалось, кожа туго обтягивала скулы…

– Ты ведь на самом деле не хочешь получить срок? – спросил я.

– Не хочу.

– Предположим, нам удастся отвести все обвинения. Нападение, мошенничество и все остальное…

– Не выйдет.

– Избавить тебя от тюрьмы удастся наверняка.

Длинная пауза. Наконец Файндейл сказал:

– Сделка… Это значит, что ты хочешь чего-то взамен.

– Угу.

– И чего же?

Я облизнул губы и ответил не сразу.

– Я хочу… – медленно начал я, – я хочу, чтобы ты рассказал, каким образом вы с Виком пытались заставить меня присоединиться к вашей шайке.

– И все? – удивился он.

– Для начала все.

– Но ты же сам все знаешь. Вик тебе говорил…

– Я не знаю, что он говорил тебе.

Файндейл недоумевающе пожал плечами.

– Он просто говорил, что, если ты не присоединишься к нам, мы тебя сломаем.

– Послушай, – сказал я, – цена твоей свободы – каждое слово, каждый обрывок разговора, который ты сможешь вспомнить. Особенно – любые сведения о союзнике Вика, который устроил поджог моей конюшни.

– Я же тебе говорил, что не знаю!

– Если хочешь выйти отсюда, постарайся вспомнить как можно больше.

Файндейл уставился прямо перед собой. Я видел, что он постепенно осознает значимость моего предложения. Он обвел взглядом голые стены тесной комнатенки, и его передернуло. Последние остатки безумной, убийственной ярости испарились. Файндейл как-то усох и уже больше не выглядел опасным.

– Ладно, – сказал он. – По-моему, я Вику ничем не обязан. Не хочу я садиться в тюрягу только затем, чтобы спасти его паршивую шкуру. Я тебе расскажу все, что могу.

Он выкурил еще три сигареты, то и дело умолкал, но тем не менее рассказал все, что знал.

– Началось это, наверно, месяца полтора назад. В смысле, незадолго до этого Вик что-то говорил насчет того, что ты – самый опасный для нас противник, потому что ты неплохой барышник, и при этом чертовски честен, и что ты можешь перебить у него кое-какие дела, которые он намеревался прибрать к рукам.

– Места всем хватит, – проворчал я.

– Видать, Вик считал иначе. Во всяком случае, месяца полтора назад он сказал, что пора тебя приструнить. – Он на некоторое время призадумался, глубоко затянулся. – Видишь ли, мы с Виком и еще кое-кто разработали эту штуку…

– Систему взяток, – подсказал я.

– Ага. Я знаю, такие чистюли, как ты, смотрят на это свысока, но в этом нет ничего противозаконного, и многие люди получают на этом неплохие барыши…

– Некоторые люди.

– Ну да, за все платит клиент, да? Ну и что? Вик всегда говорит, что устроителям аукционов тоже выгоднее, чтобы товар шел подороже, потому что тогда комиссионные выше, и они тоже стараются вздуть цены, ну и что с того?

«Зато аукцион имеет обязательства перед продавцом», – подумал я. Но сейчас было не время спорить.

– Ну и вот, мы раскрутили эту штуку, и дела с каждым днем шли все лучше и лучше, а потом однажды… по-моему, это было как раз перед первым аукционом годовиков в Ньюмаркете… – Он умолк, припоминая.

– Так что же произошло? – спросил я.

– Вик был какой-то… я не знаю… взбудораженный и напуганный одновременно.

– Вик – напуганный? – недоверчиво переспросил я.

– Ага. Вроде как напуганный. И при этом возбужденный. Словно кто-то предложил ему сделать что-то, что он и сам хотел сделать, но знал, что это нельзя.

– Как забраться в чужой сад за яблоками?

Файндейл отмахнулся от этого детского сравнения.

– Это тебе не яблоки. Вик сказал, мы заработаем такую кучу денег, что все, что мы получали до того, покажется семечками. Он сказал, что можно заключить сделку с заводчиком, у которого есть жеребенок от Транспортера – настоящая конфетка!

– Это была идея самого Вика? – спросил я.

– Я думал, что да… я не знаю… Во всяком случае, все вышло как по маслу. Вик дал мне пять тысяч только за то, что я участвовал в торге, а сам положил себе в карман штук двадцать…

– А по-моему, тридцать…

– Да нет… – Файндейл удивленно остановился, потом продолжал, уже медленнее: – Нет… Я помню, как он говорил… десять тысяч пошло тому парню, который составил соглашение между Виком и владельцем жеребенка. Я сказал, что это слишком дорого, а Вик ответил, что совет опытного человека стоит денег.

– И часто он платит за советы?

Файндейл кивнул:

– Постоянно.

– И охотно?

– Чего? Да, конечно.

– А его не шантажируют?

Файндейл брезгливо поморщился.

– Я бы сказал, что нет. Чтобы какой-то мелкий шантажист сел на шею Вику?!

– Нет… но похоже на то, что Вик получает огромные взятки от заводчиков и прочих продавцов и сам платит взятки кому-то другому «за советы».

Файндейл нахмурился.

– Да, пожалуй, можно сказать и так…

– А кому – ты не знаешь?

– Не знаю.

– И давно ли он получает эти советы?

– А мне-то откуда знать? Уже год, наверно. А может, и два.

– Так что переменилось полтора месяца назад?

– Вся эта история с тобой. Вик вдруг сказал, что пришло время от тебя избавиться. Либо избавиться раз и навсегда, либо заставить тебя присоединиться к нам и получать свой кусок от общего пирога. Мы все думали, что, если чуть-чуть на тебя нажать, ты присоединишься к нам. Понимаешь, тебе ведь не было смысла упрямиться. Тебе же хуже. Джимини Белл теперь кричит, будто с самого начала утверждал, что ты никогда не согласишься, но это все брехня. Этот мелкий ублюдок на самом деле тогда говорил, что ты человек довольно уступчивый. Настоящая тряпка, говорил он. Всегда готов расчувствоваться. А теперь говорит, будто предупреждал, что ты крепкий орешек! Тварь брехливая.

– А Вик с этим своим знакомым каждый день встречался?

– Не могу сказать.

– А ты подумай.

Он подумал.

– Я бы сказал, что он почти каждый день либо встречается с ним, либо говорит по телефону. Видишь ли, Вик всегда устраивает дела быстро, вот как тогда с той лошадью, которую ты купил в Аскоте…

– А как он это устроил?

Файндейл поморщился. Заерзал на стуле. Я подвинул к нему сигареты и постарался сделать вид, что этот вопрос меня лично совершенно не касается.

– Ну… Вик сказал, что ты покупаешь лошадь для миссис Сэндерс и он этого терпеть не намерен, потому что она выходит замуж за Константина Бреветта, а это его территория.

– Когда он это сказал?

– На аукционе в тот день, когда ты купил Катафалка.

– Он уже тогда нанял Фреда Смита?

Файндейл поколебался.

– Он знал, что Фред Смит отберет любую лошадь, которую ты купишь. Да.

– Вик нанял Фреда Смита сам?

– Понимаешь, я правда не знаю. Вик говорил, что это не он, но я не знаю: он скажет, что его бабушка была готтентотка, если ему понадобится.

– Ронни Норт, – медленно произнес я. – Он знал Фреда Смита?

Файндейл ехидно ухмыльнулся.

– О, они старые приятели!

– В самом деле?

– Ну… Ронни Норт – он ведь родом из Степни, так же как и Фред Смит. Ронни торговал лошадьми еще в те времена, когда лошадей продавали на ярмарках во всех крупных городах. Он начал еще мальчишкой, отцу помогал. Этот Ронни хуже любого цыгана, я тебе скажу. Все штучки знает досконально. Но ушлый, понимаешь? Голова у него есть, у Ронни то есть.

– Ронни продал мне другую лошадь, которую я купил для Керри Сэндерс.

– Ага. Они с Виком ржали до упаду. А потом Ронни говорил, что надо тебя проучить за то, что ты сломал руку Фреду Смиту.

– А ты сам с этим Фредом Смитом когда-нибудь встречался?

– Я его видел. В Аскоте видел, вместе с Ронни. Ронни показывал ему тебя. Мы все там были, понимаешь?

– Понимаю.

– Ну а с Речным Богом вообще все было проще простого. Ронни разузнал, в какую транспортную фирму ты обратился, вызнал у них, какие инструкции ты им дал, и просто послал Фреда Смита тебя перехватить.

– Ронни послал?

– Ронни… или Вик. – Файндейл пожал плечами. – Один из них.

– А не тот неизвестный приятель Вика?

– А может, и он. – Файндейлу, похоже, было все равно. – Речного Бога мы воровать не собирались, понимаешь? У Фреда Смита были деньги. Он собирался заставить тебя взять их, как тогда, в Аскоте.

– А Речной Бог должен был вернуться к Ронни Норту?

– Ага.

– Тогда почему он вообще согласился мне его продать?

Файндейл объяснил – терпеливо, словно бестолковому ребенку:

– Понимаешь, сперва Ронни вообще не собирался тебе его продавать. Потом он позвонил Вику и сказал, что ты ищешь другую лошадь взамен Катафалка. Потом Вик перезвонил и говорит: продай ему лошадь, будет еще один удобный повод его вздуть – тебя то есть.

– Ты сам слышал, как они разговаривали?

– Чего? – Файндейл покачал головой: – Ты что думаешь, я у Вика в кармане живу? Он мне сам рассказывал.

Я немного поразмыслил.

– Ладно, – сказал я, – а кому из вас пришла в голову идея поджечь мою конюшню?

Файндейл резко развернул стул так, что смотрел уже не на меня, а в стену.

– Понимаешь… Вик сказал… стоит как следует поднажать, и ты развалишься… Понимаешь… он видел, как ты говорил с владельцем жеребенка от Транспортера и с тем тренером, у которого он переманил владельца… в баре, помнишь?

– Помню.

– Ага. Ну вот, Вик и говорит, что время шуток миновало и пора с тобой покончить, потому что этот его опытный приятель выдумал штучку, по сравнению с которой эта история с жеребенком от Транспортера – детский лепет, но он не хочет говорить об этом Вику, пока на аукционах ошиваешься ты. Вик сказал, этот опытный мужик боится, что ты поднимешь шум и это может кончиться тем, что покупатели впредь будут осторожнее, а этого нам совсем не надо. И Вик сказал, что надо либо заставить тебя присоединиться к нам, либо избавиться от тебя, а ты недвусмысленно дал понять, что присоединяться к нам не собираешься, так что ты сам виноват, что твою конюшню сожгли.

– А потом что было? – глухо спросил я.

– Ну а потом ты, блин, явился на аукцион как ни в чем не бывало. Все провалилось, Фред Смит угодил в тюрягу, а Вик бесился, потому что никак не мог начать новое крупное дело. Он сказал, что придется просто продолжать раскручивать дело со взятками. Но в последние два года нам и так жилось неплохо, так что ничего страшного в этом не было.

Он снова развернулся ко мне – в нем опять пробудился гнев.

– А потом ты настучал Уилтону Янгу, и все полетело к черту!

– Успокойся, – сказал я ровным тоном. – А ты что думал, я буду послушно подбирать объедки с вашего стола?

– Н-не знаю… – неуверенно ответил Файндейл.

«Теперь знаешь», – подумал я.

– А Вик с этим его опытным приятелем по-прежнему замышляют в ближайшее время провернуть это новое крупное дело?

– Ага. Вот сегодня… Сегодня? – Файндейл внезапно удивился тому, что только сегодня утром он приехал на аукцион в Аскот… – Сегодня… я готов был убить Вика. Я ему сказал, что готов его убить… и тебя тоже… а он сказал, почему бы мне тогда не убить тебя, а он, Вик, смог бы провернуть ту штуку… и ржал, как сволочь… я теперь думаю, наверно, он меня просто подзуживал.

– Видимо, да, – сказал я.

– Ага. Хотел одним разом избавиться от тебя и от меня тоже. Тогда он остался бы полным хозяином.

Он положил локти на стол, взял мою зажигалку и принялся беспокойно чиркать ею.

– Слушай… Я должен сказать тебе одну вещь. Хочешь наколоть Вика так же, как меня?

– В смысле, уличить в мошенничестве?

– Ага… Перевозка лошадей морем вместо самолета – это еще детские игрушки.

– Ну так расскажи!

Файндейл поднял глаза.

– Ты это серьезно – насчет того, что вытащишь меня отсюда?

– Серьезно.

Он вздохнул.

– Ладно… Пожалуй, тебе верить можно. Смех, да и только!

Он бросил зажигалку на стол и откинулся на спинку стула.

– Так вот, – начал он. – Вик раскрутил страховую компанию «Хай-Пауэр» на сто пятнадцать тысяч фунтов.

Глава 14

– Ты уверен? – спросил я.

– Это точно.

– А доказать можешь?

– Ты – сможешь. Если захочешь.

– Как он это сделал?

– Видишь ли… это было года три тому назад… он отправил в Японию четырехлетнего жеребца. Полиграф его звали.

– Помню, – сказал я. – Он пал в дороге.

– Ага. Пал. А Вик его застраховал на время путешествия на сто пятнадцать штук, и в случае чего деньги должен был получить он.

– Ну, в этом нет ничего необычного.

– Ага. И застраховал он его за неделю до отправки. Потому фирма и раскошелилась. Потому что за неделю до отправки Вик точно не мог знать, что лошадь падет, ветеринар его осматривал от носа до кормы и сказал, что все в порядке. Этот ветеринар работал в самой компании, и они ему верили.

– Я не помню, от чего он умер?

– От столбняка, – сказал Файндейл. – До Японии на самолете три дня. Когда его грузили в Гатвике, он был здоров, тихо-мирно поднялся по пандусу в самолет, и все такое. Но к тому времени, как они добрались до Ближнего Востока, он был весь в мыле. На следующей остановке его вывели наружу. Он немного спотыкался. На следующей остановке вызвали местного ветеринара. Тот сказал: «Столбняк». Дали телеграмму в страховую компанию. Те хотели прислать своего человека – все-таки речь шла о куче денег, – но не успели. Конь пал, когда тот мужик был еще в Англии. Вик потребовал свои денежки, и страховой компании пришлось раскошелиться.

– А Вик сам сопровождал лошадь?

– Нет. Он был в Англии.

– Так в чем же тут мошенничество?

– А-а… Видишь ли, та лошадь, которая отправилась в Японию и по дороге сдохла от столбняка, была вовсе не Полиграф.

Он закурил сигарету, поглощенный собственным рассказом.

– Это был конь по кличке Нестегг.

Я уставился на него.

– Да ты что! Нестегг стоит на конезаводе в Ирландии.

– Ага, – сказал Файндейл. – Вот это и есть Полиграф.

На исхудалом лице появилось нечто вроде улыбки.

– Видишь ли, Вик купил Нестегга, потому что у него был клиент, которому он был нужен. Нестеггу было шесть лет, он выиграл несколько скачек на длинные дистанции, а у этого клиента была небольшая конеферма, и ему нужен был недорогой производитель. Так вот, Вик купил Нестегга за десять тысяч и собирался перепродать за пятнадцать, а тут этот клиент вдруг взял да и помер, а его вдова сказала, что ничего не знает и жеребца брать не собирается. Вик не сильно огорчился, потому что Нестегг был хороший конь.

Он несколько раз глубоко затянулся, припоминая.

– Однажды вечером я был у Вика, недалеко от Эпсома, и мы, как водится, обходили конюшню. Показывает он мне Полиграфа, которого на следующий день должны были отправить в Японию. Здоровый гнедой конь. Весь из себя. А через три денника стоял Нестегг. Тоже гнедой и вообще очень похож. Мы зашли, посмотрели на него, а он стоит, весь съежился, и в мыле. Вик его оглядел и сказал, что потом еще раз его осмотрит и, если не станет лучше, утром вызовет ветеринара. Потом мы зашли к Вику в дом, выпили по рюмочке, и я уехал домой.

Файндейл угрюмо взглянул на меня.

– А на другой день Вик отправил в Японию коня, который через два дня умер от столбняка. Когда мы с Виком увиделись в следующий раз, он мне вроде как подмигнул и сунул штуку наличными. Я посмеялся и деньги взял. А он этого гнедого, который якобы был Нестегг, а на самом деле Полиграф, потом продал на конезавод в Ирландию за семнадцать штук. Если бы он отослал в Японию Полиграфа и вызвал к Нестеггу ветеринара, он бы не получил ни гроша. А так ему повезло: он подменил лошадей и получил кругленькую сумму.

– И это приохотило его к легким деньгам в больших количествах?

– Ага… Вот после этого он и стал требовать крупные взятки. Попросил меня помочь… Честно говоря, я был рад.

– И нашел этого опытного мужика, – сказал я.

– Ага… – Файндейл поколебался. – Хотя, может, все было наоборот. Вик вроде как говорил, что этот мужик явился к нему и предложил несколько способов зашибить бабки.

– Ну, он и сам неплохо управлялся, – заметил я.

– Ну… Этот финт с Полиграфом во второй раз бы не прокатил. Вик сделал это только потому, что догадался, что у Нестегга столбняк и, если его не начать немедленно лечить, он умрет, а может быть, и лечение не поможет. А столбняк – штука довольно редкая. Вряд ли во второй раз может случиться так, что им заболеет лошадь, которая была застрахована на крупную сумму, даже если ты сумеешь заразить им лошадь нарочно – а это невозможно. Вик всю ночь гонял лошадь и скормил ей ведро транквилизаторов, чтобы она выглядела нормально. Но чтобы другая лошадь умерла во время перевозки, нужно подстроить какой-то несчастный случай. Страховая компания может что-то заподозрить, и даже если они и заплатят, то могут потом отказаться страховать твоих лошадей. Это слишком рискованно. Но этот опытный мужик тем и хорош, что все, что он предлагает, совершенно законно. Вик говорил, это все вроде торговли собственностью и земельных спекуляций. Можно сделать большие деньги, не нарушая закона, если знать, как его обойти.

Полиция, естественно, довольно кисло отнеслась к моему заявлению, что на вилы я напоролся случайно, а Файндейл невинен, как букетик фиалок. Они спорили, но я стоял на своем, и полчаса спустя Файндейл оказался на тротуаре, дрожа от холодного ветра.

– Спасибо, – коротко сказал он. Файндейл выглядел осунувшимся и подавленным. Он плотнее закутался в свою куртку, развернулся на каблуках и пошел в сторону железнодорожной станции. Рыжая голова выделялась удаляющимся апельсиновым пятном на фоне темной меди увядших листьев буковой изгороди.

Софи ждала меня на обочине, сидя за рулем моей машины. Я открыл дверцу и уселся на пассажирское место рядом с ней.

– Поведешь машину? – спросил я.

– Если тебе так угодно…

Я кивнул.

– Что-то у тебя вид дохлый…

– Да, с чемпионом мира по боксу я бы сейчас не справился.

Софи улыбнулась.

– Ну, как?

– Когда он раскачался, сведения хлынули потоком.

– И что ты узнал?

Я задумался, пытаясь выстроить полученные сведения по порядку. Софи вела машину аккуратно и временами поглядывала в мою сторону, ожидая ответа.

Я сказал:

– Года три тому назад Вик очень чисто раскрутил страховую компанию. Вскоре после этого некто, кого Файндейл называет «опытным мужиком», разыскал Вика и предложил ему союз: Вик должен был зарабатывать деньги более или менее законными путями и выплачивать «опытному мужику» его долю. Думаю, этот мужик догадался, что Вик надул страховую компанию, и счел, что у него хорошие перспективы к участию в законном грабеже.

– Грабеж законным не бывает.

– А как насчет грабительских налогов? – улыбнулся я.

– Ну, это другое дело…

– Когда отбирают в соответствии с законом, это и есть законный грабеж.

– Ну ладно… так что там насчет Вика?

– Вик с тем опытным мужиком занялись перераспределением богатств – в основном, разумеется, в свою пользу, но им удалось привлечь к этому делу еще шесть-семь других барышников.

– Файндейла? – спросила Софи.

– Да. Файндейла в первую очередь, потому что он знал о той истории со страховой компанией. Мне, видимо, просто не повезло, что я сделался барышником именно тогда, когда Вик с опытным мужиком начали раскручивать свое дело. У Паули Текса была теория, что Вик и его приятели решили убрать меня с дороги, потому что я угрожал их монополии, и, судя по тому, что говорил Файндейл, Паули, пожалуй, был прав, хотя, когда он мне это сказал, я счел это полной чушью.

Я зевнул. Софи вела машину ровно и гладко. Она и за рулем была так же спокойна, как во всем остальном. Она сбросила свой меховой капюшон, и серебристые волосы рассыпались у нее по плечам. Обращенное ко мне в профиль лицо было спокойным, решительным и довольным. Я думал, что, наверное, люблю ее и буду любить еще долго. Но я догадывался, что, сколько бы я ни просил ее выйти за меня замуж, в конце концов она откажется. Чем ближе я узнавал ее, тем больше понимал, что она по натуре одиночка. Она могла заводить себе любовников, но нормальная семейная жизнь для нее была чуждой и обременительной. Я понимал, почему ей удалось прожить со своим пилотом целых четыре года: именно благодаря тому, что он подолгу отсутствовал. Я понимал, почему у нее не сохранилось даже воспоминаний о безутешном горе. Его гибель попросту позволила ей вернуться к одиночеству, которое для нее было естественным состоянием.

– Так что там насчет Вика? – повторила она.

– А? Ну… они развернули эту кампанию против меня. Силой откупили у меня Катафалка в Аскоте. Подослали ко мне домой Фреда Смита, чтобы он навредил чем мог. Он подсунул Криспину виски и выпустил на шоссе того жеребца-двухлетку. Устроили так, чтобы я купил и потерял Речного Бога. Когда все это, плюс угрозы со стороны самого Вика, не сработало, они решили, что, если сжечь мою конюшню, это поможет делу.

– Это была их ошибка.

– Ага… ну… сожгли они конюшню… – Я снова зевнул. – Этот Фред Смит опять же. Вику с опытным мужиком требовался тупой исполнитель. Ронни Норт был знаком с Фредом Смитом. Вик, наверно, спросил у Ронни, не знает ли он кого-нибудь подходящего, и Ронни предложил Фреда Смита.

– Как все просто!

– Угу… А знаешь, что странно?

– Что?

– Страховая компания, которую надул Вик, – та самая, в которой когда-то работал Криспин.

Мы приехали домой к Софи, и она заварила нам чаю. Мы сидели рядом на диване, временами ласково касаясь друг друга, и прихлебывали горячий живительный напиток.

– Мне надо вздремнуть, – сказала Софи. – Мне к восьми на работу.

Я посмотрел на часы. Половина пятого, а уже темнеет. Зима… День казался таким долгим!

– Ну что, я поехал?

Она улыбнулась.

– Ну, это зависит от того, как ты себя чувствуешь.

– Секс – лучшее обезболивающее!

– Чушь собачья.

Мы легли и принялись осторожно проверять это утверждение на практике. Ну и, конечно, вскоре я забыл про свой порез на боку.

Все было как и в прошлый раз: сладкие, сильные, неторопливые ласки, тонкое наслаждение, пронизывающее с головы до ног… Она дышала ровно и глубоко и улыбалась мне одними глазами, такая же близкая, как моя душа, такая же отстраненная, как ее собственная.

Под конец она сонно произнесла:

– Ты всегда даешь женщинам то, чего им больше всего хочется?

Я удовлетворенно зевнул.

– Мне обычно хочется того же, что и им.

– Глас мудрости… – Она лениво улыбнулась, засыпая.

Меньше чем через два часа нас разбудил ее будильник.

Софи протянула руку, задавила звонок, потом повернула голову и поцеловала меня.

– Секс еще и лучшее снотворное! – сказала она. – Такое ощущение, будто я проспала целую ночь.

Она сварила кофе и по-быстрому пожарила яичницу с беконом – для нее это было время завтрака. На тротуаре она деловито подставила мне щеку для поцелуя, села в машину и уехала на работу.

Я смотрел на тормозные огни, исчезающие вдали. Мне вспомнилось – я когда-то читал, что у авиадиспетчеров самый высокий уровень разводов…

На следующий день Уилтон Янг приехал на скачки в Челтенхем, невзирая на презрение, которое он питал к стипль-чезу из-за его непрезентабельности. Он приехал сюда потому, что его соперник по бизнесу, который был спонсором главной скачки дня, его пригласил. И первым, кого он увидел, был я.

– А ты что здесь делаешь? – осведомился он.

– Меня пригласили.

– А-а.

Он не спросил почему, но я объяснил:

– Я несколько раз выигрывал скачки на лошадях нашего хозяина.

Он задумался и, как ни странно, кивнул:

– Ага. Помню.

Официант поднес нам серебряный поднос с бокалами шампанского. Уилтон Янг взял бокал, отхлебнул, поморщился и сказал мне прямо, что предпочел бы пинту темного.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказал я.

Он тут же встрепенулся, готовый немедленно ринуться в бой.

– Какие?

– Насчет Файндейла.

– А! – Глаза его сузились. – Плохие новости насчет Файндейла – это хорошие новости.

– Человек, которого я посылал в Южную Африку, сказал, что не мог бы поклясться, что те лошади, которые плыли вместе с ним, были ваши.

– А ты ведь говорил, что он был уверен.

– Он сказал, ему показалось, что это ваши лошади, но точно он не знает.

– Суд этого не примет.

– Не примет.

Уилтон Янг глухо заворчал.

– Ну что ж, тогда не стану подавать в суд. Это только даром деньги выбрасывать. Если дело не вполне надежное, суд – это сплошная лотерея.

Его прямота и честность заставили меня ощутить угрызения совести. Мой человек был абсолютно уверен, что лошади были его – он видел бумаги. Я про себя решил, что мы с Файндейлом квиты и впредь пусть он заботится о себе сам.

– Ладно, проехали, – сказал Уилтон Янг. – Надо сводить потери к минимуму! Верно, парень?

– Да, наверно, – согласился я.

– Ты уж мне поверь! А теперь слушай сюда. Я решил купить американскую лошадь. Американцы, они крепкие. Прямо как йоркширцы. – Он говорил совершенно серьезно. – Есть один конь, которого я хочу приобрести. Поезжай и купи его для меня. Его выставят на торги вскоре после Рождества.

Я уставился на него, уже догадываясь, о чем идет речь.

– Феникс Фледжлинг. Двухлеток. Слыхал о таком?

– А вы знаете, что Константин Бреветт тоже хочет его приобрести? – спросил я.

Уилтон Янг громко фыркнул.

– Черт возьми, а ты как думал, почему он понадобился мне? Я хочу натянуть нос этому проклятому пижону. Понял, парень?

В этот самый момент в ложе появился проклятый пижон собственной персоной: плотно сжатые губы, гладко зачесанные седые волосы, очки в толстой черной оправе – почтенный бизнесмен, явившийся прямо с какого-то важного заседания в Сити.

Его мощная фигура и звучный голос, казалось, тут же заполнили собой все помещение. Я подумал, что, похоже, прибывший последним всегда оказывается в более выгодном положении. Может быть, если бы Константин Бреветт и Уилтон Янг это осознали, оба так старались бы прибыть последними, что дело кончилось бы тем, что они бы и вовсе не появлялись. Оно и к лучшему… Константин обвел присутствующих властным взглядом и ненадолго задержался на нас с Уилтоном Янгом. Он немного нахмурился, чуть-чуть поджал губы, секунд пять пристально смотрел на нас, потом отвел глаза.

– А вам никогда не приходило в голову, – медленно спросил я, – что, возможно, нос натягивают именно вам?

– Не пори ерунды!

– Сколько раз вам случалось перехватывать у него лошадей на аукционе?

– Да я уж и не вспомню! – ухмыльнулся Уилтон Янг. – Я обходил его чаще, чем он продавал свои акции!

– Это обошлось вам в огромную сумму денег.

Ухмылка исчезла.

– Это все проклятый Файндейл с Виком Винсентом!

– Но что, если Константин это одобрял? Возможно, именно он все это и задумал…

– Я те прямо скажу, не в ту сторону ты смотришь.

Я закусил нижнюю губу.

– Ну что ж, как вам будет угодно.

– Во-во.

Николь выиграл скачку для любителей при помощи необычайно агрессивной тактики. Соперники осыпали его руганью, распорядители косились. После скачки Николь присоединился ко мне. Вид у него был самый вызывающий. Он сразу пошел в атаку:

– Ну как?

– Если бы ты был профессионалом на гладких скачках, тебя бы дисквалифицировали.

– Это верно.

– Ты настоящий спортсмен, – сухо заметил я.

– Я участвую в скачках не для развлечения.

– А для чего же?

– Ради победы.

– Прямо как Уилтон Янг, – заметил я.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы оба не задумываетесь о том, во что обходится победа.

Николь уставился на меня исподлобья.

– Тебе она в свое время обходилась в уйму переломов.

– Н-ну… наверно, каждый расплачивается тем, что его меньше всего волнует.

– А мне плевать, что думают обо мне другие!

– Вот это я и имел в виду.

Мы стояли молча, глядя, как мимо нас скачут лошади. Всю свою жизнь я стоял и смотрел, как мимо скачут лошади. Чем плоха такая жизнь?

– Ты будешь классным жокеем, когда подрастешь, – сказал я.

– Ублюдок! – выпалил Николь, стиснув кулаки со всей яростью двадцатидвухлетнего избалованного мальчишки. Но настроение у него менялось молниеносно. В следующую секунду он коротко и ядовито улыбнулся. – Ладно. Ладно. Ладно! Можешь считать, что сейчас я постарел лет на пять.

Он развернулся на каблуках и ушел. Потом я узнал, что он направился прямо к директору ипподрома и заполнил прошение о выдаче лицензии.

Вик на скачках в Челтенхеме не был. Но мне надо было с ним поговорить, и потому на следующее утро, покончив со срочной домашней работой, я отправился к нему. Жил он возле Эпсома.

Дом Вика был похож на его костюм – та же смесь классической изысканности и вызывающего модерна. Дом, расположенный в конце ухоженной короткой дорожки, сворачивавшей с проселка на окраине Оксшотского леса, был каменный, выстроенный в классической простоте ранневикторианского стиля. Сзади к нему примыкала россыпь подсобных помещений времен короля Эдуарда, а с одной стороны вытянулось просторное одноэтажное новое крыло, в котором были расположены бассейн, оранжерея и комнаты для гостей.

Вик был в конюшне, кирпичном прямоугольном здании, стоящем отдельно от дома. Он вышел из-под арки, увидел меня, стоящего у машины, и подошел, не проявляя ни малейшей радости по поводу моего появления.

– Какого черта тебе здесь надо?

– Поговорить с тобой.

Холодное небо было затянуто низкими облаками, и первые тяжелые капли говорили о надвигающемся ливне. Вик сердито сказал, что говорить ему со мной не о чем.

– Зато мне есть о чем, – возразил я.

Дождь полил не на шутку. Вик развернулся на каблуках и заторопился в дом. Я шел за ним по пятам. Когда Вик обнаружил, что я вхожу в его дом следом за ним, он разозлился еще больше.

– Мне с тобой говорить не о чем! – повторил он.

– Тогда выслушай.

Мы стояли в широком коридоре, ведущем из старой части здания в новую, и тепло выходило из дома наружу, в холодную суррейскую зиму. Вик поджал губы, затворил наружную дверь и дернул головой, приглашая меня следовать за ним.

Денег он явно не жалел. Бледно-голубые паласы уходят за горизонт. Повсюду огромные плюшевые диваны. Комнатные растения величиной с молодые деревца в вазонах в греческом стиле. Я подумал, что у него, наверное, круглая ванна с золотыми кранами и на постели – водяной матрац с подогревом.

Мне вспомнились дыры в обивке старинной мебели Антонии Хантеркум. Да, законный грабеж Вика зашел чересчур далеко…

Он провел меня в комнату в дальнем конце холла, служившую ему кабинетом. Одно окно кабинета выходило на бассейн и комнату для гостей, а другое, справа, в оранжерею. Ряды каталогов были такие же, как и у меня дома, но этим и ограничивалось сходство наших кабинетов. Стены, недавно выкрашенные в яркий цвет, бледно-голубой палас, три-четыре флорентийских зеркала, дорогая стереосистема и бар, полный хороших напитков.

– Ну, выкладывай, – сказал Вик. – У меня нет лишнего времени.

– Ты когда-нибудь слышал о коне по кличке Полиграф? – спросил я.

Он застыл. Несколько мгновений он стоял, как статуя. Потом моргнул.

– Конечно.

– Он пал от столбняка.

– Ну да.

– А ты когда-нибудь слышал о коне по кличке Нестегг?

Если бы я уколол его иголкой, он и то бы меньше дернулся. Удар попал в точку. Вик ничего не сказал.

– Когда Нестегг родился, – сказал я небрежным тоном светской болтовни, – было точно неизвестно, кто его отец. Было два жеребца, и оба они могли покрыть кобылу. Поэтому заводчик сделал анализ крови.

Вик был в точности похож на Лотову жену.

– Кровь Нестегга оказалась сходной с кровью одного из жеребцов и совершенно несходной с кровью другого. Результаты тестов сохранились.

Вик оставался безмолвен.

– Родной брат Полиграфа стоит сейчас на конюшне в Ньюмаркете.

Молчание.

– Я попросил сделать анализ крови коня, который сейчас известен как Нестегг, – невозмутимо продолжал я. – Мы с тобой оба знаем, что результаты теста окажутся отличными от тех, которые были сделаны, когда Нестегг был жеребенком. Кроме того, я заказал анализ крови родного брата Полиграфа. И его тип крови должен полностью совпасть с тем, что обнаружат у коня, который сейчас считается Нестеггом.

– Уб-блюдок! – выпалил Вик. Это звучало тем более странно, что он по-прежнему оставался неподвижен.

– С другой стороны, – продолжал я, – анализы еще не сделаны, и при определенных условиях я мог бы их отменить.

Вик снова обрел способность дышать и пошевелился.

– При каких? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты познакомил меня с одним человеком.

– С каким?

– С твоим приятелем. С тем самым, который составил соглашение с владельцем жеребенка от Транспортера. Который приказал поджечь мою конюшню.

Вик заерзал в кресле.

Я спокойно сказал:

– Либо это, либо я напишу в страховую компанию «Хай-Пауэр».

Он принялся машинально перебирать ручки, лежавшие на столе.

– А что ты собираешься делать, когда встретишься с этим моим… моим приятелем?

– Заключить мирный договор на вечные времена.

Вик взял со стола календарик, бросил на него невидящий взгляд, положил на место.

– Сегодня суббота, – сказал я. – Анализы крови назначены на понедельник. Если я встречусь с твоим приятелем сегодня или завтра, я их отменю.

Вик был скорее зол, чем испуган, но он знал не хуже меня, что эти анализы для него – первый шаг к скамье подсудимых. Чего я не знал – это согласится ли Вик, как и Фред Смит, проглотить пилюлю, так сказать, держа язык за зубами.

– Ты всегда будешь грозить мне этими анализами! – сказал Вик. – Это просто шантаж!

– Ну да, своего рода шантаж, – согласился я.

Вик сморщился, как от зубной боли. Я видел, что он лихорадочно ищет выход.

– Лицом к лицу с твоим приятелем, – сказал я. – Пяти минут за глаза хватит. Это не так много, если подумать, что ты потеряешь в противном случае. – Я жестом указал на веселенькую комнатку и великолепный бассейн. – Это ведь все выстроено на страховку Полиграфа, не так ли?

Вик стукнул кулаком по столу, так что ручки подпрыгнули.

– Это все этот чертов Файндейл протрепался! – рявкнул он. – Больше некому! Убью крысюка!

Я не стал отрицать. Просто сказал ровным тоном:

– Ты не учел одной мелочи. Мой брат Криспин работал в компании «Хай-Пауэр».

Глава 15

Когда я вернулся от Вика, Криспин стоял во дворе и выглядел угрюмым и несчастным. Я остановил машину и вышел.

– В чем дело? – спросил я.

– А!.. – Криспин безнадежно махнул рукой, указывая на ровную площадку на месте конюшни и на новенькие леса, взбирающиеся к обгоревшей части крыши. – Все это… Если бы я не напился, этого бы не случилось.

Я посмотрел на него.

– Не думай об этом.

– Не могу! Если бы я был здесь… если бы в доме горел свет… этот человек не полез бы поджигать…

– Ну, это еще неизвестно.

– Но ведь это кажется разумным?

– Нет. Пошли в дом, тут холодно.

Мы вошли в кухню. Я сделал кофе. Криспин, по-прежнему в покаянном настроении, смотрел, как я наливаю воду и кладу кофе в кофеварку.

– Лучше бы ты дал мне умереть.

– Хорошо, что ты отрубился в ванной, – сказал я. – Это единственная комната, в которой есть естественная вентиляция через пустотелый кирпич.

Это его не обрадовало.

– Лучше бы я задохнулся!

– Тебе хлеба поджарить?

– Прекрати болтать о еде! Я говорю, что тебе следовало дать мне умереть!

– Знаю, знаю. Все это ужасно глупо. Я не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу, чтобы ты был жив и здоров и спокойно жил в Суррее.

– Ты меня не принимаешь всерьез! – Его голос был полон обиды.

Мне вспомнились все наши прежние разговоры на эту тему. Мне следовало дать ему утонуть, когда он заснул в ванне. Мне следовало дать ему врезаться в дерево, когда я отобрал у него ключи от машины. Мне следовало позволить ему свалиться со скалы в Брайтоне, когда он по пьянке подошел к самому краю пропасти.

Обвиняя меня в том, что я не дал ему умереть, Криспин тем самым сваливал на меня все свои невзгоды. Ход рассуждений был следующий: это я виноват, что он все еще жив, следовательно, это я виноват, что он ищет утешения в выпивке. Его раздражение против меня служило оправданием для того, чтобы жалеть себя, любимого.

Я про себя вздохнул и принялся делать тосты. Сегодня либо завтра опять напьется.

Вик пропал. Я весь день работал у себя в кабинете либо смотрел скачки по телевизору, а Криспин добросовестно старался вникнуть в мои счета.

– Когда ты работал в «Хай-Пауэр», – спросил я, – не слышал ли ты чего-нибудь о лошади по кличке Полиграф? За нее выплатили большую страховку…

Криспин фыркнул.

– Ты же прекрасно знаешь, что я сидел в отделе пенсий, а не в выплатах!

– Я просто подумал – а вдруг ты слышал…

– Нет.

Мы пили кока-колу и кофе, я пожарил на ужин бараньи отбивные, а Вик так и не позвонил.

Наутро – то же самое. Ни слуху ни духу. Я грыз ногти и прикидывал, что будет, если мой рычаг не сработает. Если Вик ничего не скажет, а этот его приятель не пожелает его спасти. Анализы крови могут погубить Вика, но этот приятель останется на свободе и скоро найдет себе другого помощника, и все начнется снова, словно раковая опухоль.

Я бродил по тому месту, где стояла конюшня, машинально пиная попадавшиеся под ноги камушки.

Во двор завернула неизвестная мне машина, и из нее вышел человек, который тоже был мне совершенно незнаком. Молодой, высокий, белокурый. «Нет, вряд ли это тот приятель Вика», – подумал я и, как оказалось, был прав. В машине с ним было еще двое. С заднего сиденья вылезла Софи.

– Привет! – увидев мое лицо, она улыбнулась. – А ты кого ждал? Судебных приставов?

Она представила мне своих друзей, Питера и Сью. Они ехали в гости к родителям Сью, но, если я хочу, Софи может остаться у меня, а на обратном пути они ее заберут.

Я сказал, что, конечно, хочу. Друзья Софи помахали нам рукой и укатили, а Софи взяла меня под руку.

– Ну так как насчет свадьбы? – спросил я.

– Нет.

– Почему же нет?

– Потому что ты любишь устрицы, а я их терпеть не могу.

Я улыбнулся и повел ее в дом. Ответ как ответ, ничем не хуже любого другого.

Криспину не сиделось на месте, и он был совсем не рад видеть Софи.

– Я пойду прогуляюсь, – заявил он. – Вижу, я здесь лишний.

– Оставайся дома и свари нам кофе, – твердо сказал я. Мы посмотрели друг на друга. Оба мы знали, что, если он пойдет прогуляться, прогулка закончится в пабе.

– Ладно! – бросил Криспин. – Тиран проклятый!

Я приготовил ленч – бифштекс с жареными помидорами. Криспин заметил, что этим следовало бы заняться Софи, а Софи ответила, что никогда не следует хозяйничать на чужой кухне. Они недружелюбно смотрели друг на друга. Каждый явно желал, чтобы другого здесь не было. «Не самый приятный воскресный ленч», – подумал я. А когда мы сели пить кофе, позвонил Вик.

– Мой знакомый с тобой встретится, – сказал он. – Но только на пять минут, как ты и просил.

– Где? – спросил я.

– Здесь. У меня дома. В шесть вечера.

– Я приеду, – ответил я.

– Ты отменишь эти анализы? – спросил Вик. В его решительном голосе звучала тревога.

– Отменю, – сказал я. – Но только после встречи.

Я вернулся на кухню. Софи курила. Криспин смотрел на чашку с кофе с таким видом, точно это был его злейший враг. Когда мы бывали дома вдвоем, Криспин довольно часто брал на себя труд сложить тарелки в посудомойку, но я знал, что сейчас, при Софи, он этого делать не будет. Он считал само собой разумеющимся, что, когда в доме есть женщина, всю домашнюю работу должна делать она, даже если это гостья. Ну а Софи не видела причины заниматься грязной работой, которую она терпеть не может, только потому, что она принадлежит к женскому полу. Мой брат и девушка, которая никогда не будет моей женой… Я смотрел на них с печальной улыбкой.

Во второй половине дня позвонили Питер и Сью и сказали, что решили заночевать у родителей Сью и потому не смогут отвезти Софи домой. Не смогу ли я отвезти ее сам?

Я сказал Софи, что у меня назначена встреча неподалеку от Эпсома.

– Нормально, – сказала она. – Я подожду в машине, пока ты управишься с делами, а потом поедем ко мне.

Мне что-то стало не по себе.

– Я еду к Вику Винсенту, – предупредил я.

– Он что, может быть так же опасен, как Файндейл?

Я улыбнулся.

– Нет.

– Не забывай, я очень пригодилась тебе тогда, в Аскоте.

– Никогда не забуду!

– Ну и все.

И мы поехали вместе.

Криспин проводил нас до машины.

– Надеюсь, ты не застрянешь до утра, – проворчал он.

– Даже если и застряну, с тобой все будет в порядке.

Он угрюмо посмотрел на меня.

– Блин, ты же знаешь, что нет!

– Тебе стоит только захотеть, – твердо сказал я.

– А пошел ты на…, Джонас!

Я завел машину и выехал со двора. Криспин стоял и смотрел нам вслед. Я, как обычно, испытывал грызущее чувство вины из-за того, что снова оставил его бороться с собой в одиночку. И, как обычно, сказал себе, что, если он действительно хочет бросить пить, он должен справляться с собой сам, даже в мое отсутствие. Разве я сторож брату моему?

Мы подъехали к Эпсому. Я нарочно выехал заранее. Вик назначил встречу в шесть, но я решил, что предварительная разведка не помешает. Этот его приятель, кто бы он ни был, уже доставил мне массу неприятностей, и мне как-то не верилось, что впредь между нами будет мир, дружба, жвачка…

Я остановился в пятидесяти ярдах от поворота к дому Вика на заросшей травой обочине, так, что дверца, у которой сидела Софи, оказалась вплотную к зеленой изгороди. Выключил фары и обернулся к ней.

– Когда я уйду, запри дверцу изнутри, – сказал я. – И не выходи из машины.

– Джонас… Значит, Вик все же может быть опасен?

– Не Вик. Но он может быть не один… Я не знаю. Во всяком случае, мне будет куда спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности.

– Но…

– Никаких «но»! – Я чмокнул ее в губы. – Я вернусь где-нибудь через полчаса. Если в половине седьмого меня еще не будет, гони в Эпсом и зови полицию.

– Мне все это не нравится.

– Закутайся в плед, а то замерзнешь.

Я вылез из машины и проследил, чтобы она заперла дверцу. Махнул рукой. Улыбнулся так, словно иду в цирк. И ушел.

Ночь была не такой уж темной. Ночи редко бывают совсем непроглядными. Мои глаза вскоре привыкли к темноте, и я бесшумно прошел в ворота. Я шел не по дорожке, а рядом, по траве. Я специально надел черный свитер, темные брюки и черные ботинки на резиновой подошве. Я достал из кармана темные перчатки и надел их. Волосы у меня тоже темные, так что, если спрятать лицо, в темноте меня не увидят.

Перед домом Вика стояли две машины, обе незнакомые. «Форд-Кортина» и «Ягуар-XJ-12».

Я обошел вокруг дома к бассейну, надеясь, что Вик, как и я, обычно принимает посетителей в кабинете. Почти во всем доме было темно, и только окно кабинета Вика светилось. «Один-ноль», – подумал я.

Я осторожно обошел пруд и прокрался в тени темного карниза вдоль комнат для гостей, прижимаясь к стене. Ровная гладь воды в бассейне блестела в слабом свете, падавшем с неба. Ни ветерка, ни звука – только временами шум мотора с дороги. Я осторожно подобрался ближе.

Окно Вика было занавешено плотным бежевым тюлем, который свисал складками. Я обнаружил, что сквозь него можно что-то разглядеть, только если подойти вплотную, а так, издалека, ничего видно не было. Кроме того, вполне возможно, что, если подойти вплотную, изнутри тебя тоже будет видно. Крайне неудобно для шпионов.

Я подполз к самому окну по-пластунски, чувствуя себя полным идиотом. Окно кончалось дюймах в восемнадцати от земли.

Вик расхаживал по комнате и что-то говорил. Я рискнул поднять глаза на уровень подоконника, но почти ничего не увидел. Край стола, стоявшего у окна, и кусок флорентийского зеркала. Я прополз чуть дальше и снова поднял голову. Угол книжного шкафа и ножка стула. Еще дальше. Снова книжный шкаф и Вик, проходящий мимо.

Когда он приближался к окну, его голос слышался достаточно отчетливо. Я опустил голову и принялся вслушиваться в бессвязные отрывки фраз.

«…Полиграф и Нестегг… чертова бомба…»

«…Какая разница, как он узнал? А как ты сам узнал?..»

«…Мордобой все равно бы не сработал… Я тебе говорил… сожженная конюшня зацепила его куда сильнее…»

«…Нельзя давить на жену и детей, которых нету…»

«…От братца толку мало… пьянь беспробудная…»

Я прополз чуть дальше и снова заглянул в окно. Опять мебель.

Я не видел того, с кем говорил Вик, и не слышал ответных реплик – только отдаленное гудение, словно рокот большого барабана, на котором играют пианиссимо. Я наконец понял, что собеседник Вика сидит у стены с баром, так что в окно я его не увижу, пока он не встанет. Ну, ничего. Скоро я увижусь с ним лицом к лицу. А пока что надо узнать как можно больше. Может быть, удастся услышать что-нибудь, что пригодится в предстоящей беседе…

– …Я просто не вижу другого выхода, – сказал Вик.

Барабан коротко прогудел что-то в ответ.

Вик внезапно подошел к самому окну. Я спрятал лицо и насторожил уши.

– Слушай, – сказал Вик, – я вроде как обещал, что ты с ним встретишься.

Снова гудение, на этот раз, похоже, недовольное.

– Ну, знаешь ли! Я не собираюсь садиться за решетку только затем, чтобы он не узнал, кто ты!

Гудение.

– Я ему все равно скажу, черт возьми!

Продолжительное гудение.

«Вик хитрит, – подумал я. – Он не сказал своему приятелю, что я буду здесь в шесть. Он собирается поднести мне этого приятеля тепленьким, хочет он того или нет. Два-ноль…» Я улыбнулся в темноте.

– Плевал я на твою репутацию! – сказал Вик. – Подумаешь, репутация! Что в ней такого особенного?

Снова продолжительное гудение. Черт, как жалко, что я не слышу!

Ответ Вика прозвучал так, словно он впервые заколебался в своих намерениях.

– Да, конечно, наш бизнес основан на доверии, но…

Гудение.

Вик передвинулся левее, но я по-прежнему отлично его слышал.

– Ты куда? – Его голос вдруг сделался встревоженным. – Что ты делаешь? Нет… Нет! Господи! Подожди! – Он говорил все громче и пронзительнее. – Подожди!!!

В комнате послышалось нечто похожее на кашель, и в стекло ударилось что-то тяжелое. Я поднял голову и застыл в ужасе.

Вик привалился к стеклу, и тюлевая занавеска вокруг него сделалась алой.

У меня на глазах он развернулся и ухватился за занавеску, чтобы не упасть. На груди сиреневой рубашки расплывалась алая звезда.

Он не издал ни звука. Постепенно пальцы, сжимавшие занавеску, ослабели. Когда он упал, я на мгновение увидел его глаза.

Они были мертвые.

Не помня себя, я вскочил и опрометью понесся к выходу из дома. Теперь легко говорить, что это было безумием. А тогда я думал, что убийца Вика сейчас ускользнет, а я его даже не увижу. Я думал только о том, что это я вынудил Вика прижать своего приятеля к стенке, и, если я дам ему уйти, окажется, что Вик умер напрасно. То, что, если этот приятель увидит меня, он меня попросту пристрелит, мне в голову как-то не пришло.

Все произошло слишком быстро, чтобы соображать и просчитывать варианты.

К тому времени, как я обогнул пруд и оранжерею, мотор одной из машин уже взревел. Это был не большой «Ягуар», а «Форд». Машина резко подалась назад, в арку, чтобы развернуться к дороге.

Я бросился вперед и подбежал к машине сзади, слева. Внутри я увидел темный силуэт водителя, лихорадочно переключающего скорости. Я схватился за ручку задней двери, намереваясь открыть дверь, заставить водителя обернуться, увидеть, кто это, остановить его, набить ему морду, отобрать пистолет, отдать его в руки полиции… Бог весть, что именно.

«Форд» рванулся вперед, словно его хлестнули бичом, и вывихнул мне правую руку.

Глава 16

Я стоял на коленях, корчась от знакомой боли. Только вывиха мне сейчас и не хватало!

А по дорожке приближались чьи-то шаги.

Топ-топ-топ…

И деваться мне было некуда.

Что ж, надо быть готовым ко всему. Я подхватил правый локоть левой рукой и ждал. Сейчас я и идти-то едва мог, не то что бежать.

Из темноты возникла фигура. Подошла ко мне шага на три. Остановилась.

Знакомый голос спросил:

– Тебя что, машиной сбили?

Я едва сдержал улыбку.

– Я же тебе сказал, чтобы ты сидела в машине!

– Какой-то у тебя голос не такой, – сказала Софи.

– А это не я.

Она шагнула ко мне, протянула руку…

– Не трогай! – поспешно сказал я.

– В чем дело?

Я объяснил.

– О господи! – сказала она.

– Ты можешь его вправить.

– Чего?!

– Ты можешь вправить мне плечо на место.

– Но… – Эта просьба явно выбила ее из колеи. – Но я же не умею!

– Не здесь. Пошли в дом.

Она совершенно не знала, как и чем мне помочь. Не то что жены жокеев-стиплеров, для которых побитые и покалеченные мужья – суровая повседневность. Мне удалось подняться на ноги, потратив не более пинты пота. В голову мне пришло много разных слов и эпитетов, и не все они были печатными.

С помощью Софи мне потихонечку-полегонечку удалось добраться до двери, которую приятель Вика оставил открытой – двери, ведущей в холл и в кабинет. Из нее падал квадрат света. Интересно, есть ли где-то в доме телефон, кроме как в кабинете?

Мы медленно вползли в дом. Я был скрючен в три погибели, как Квазимодо.

– Джонас! – ахнула Софи.

– Чего?

– Я и не заметила… ты… у тебя такой вид…

– Ага, – сказал я. – Нужно, чтобы ты вправила мне руку.

– Надо позвонить в «Скорую»!

– Нет, в полицию… Вика Винсента застрелили.

– Застрелили?!

Она уловила мой взгляд, направленный в сторону кабинета Вика, и пошла посмотреть. Вернулась она с перекошенным лицом, таким же, как и у меня.

– Это… это ужасно!

– Поищи другой телефон.

Она включила несколько ламп. Телефон обнаружился в холле, на столике между диваном и деревом в горшке.

– Звони в полицию.

Софи набрала три девятки. Сказала, что произошло убийство. Там сказали, что приедут немедленно. Софи положила трубку и решительно обернулась ко мне.

– Я позвоню в «Скорую».

– Нет. Вправь сама. Это надо сделать сейчас. Немедленно.

– Джонас, не дури! Как я могу это сделать? Тебе нужна профессиональная помощь. Врач.

– Врач мне нужен, как вчерашняя газета. Понимаешь… врач не может вправить плечо. К тому времени, как приедет «Скорая», все мышцы будут схвачены спазмом, так что вправить сустав просто так будет нельзя. Придется ехать в больницу на мерзкой трясучей машине. Потом сидеть несколько часов в травмпункте. Потом тебя пошлют на рентген. Потом повезут в операционную. К тому времени придется делать общую анестезию. В лучшем случае все это займет часа четыре. А сегодня вечер воскресенья, так что понадобится как минимум в два раза больше времени. Если ты этого не сделаешь, я… я… я…

Я осекся. Перспектива всех этих долгих, мучительных часов и святого напугает.

– Я не умею… – сказала Софи.

– Я тебя научу.

– Надо вызвать врача! – в ужасе повторила она.

Я выругался сквозь зубы.

– Что ты говоришь?

– Я говорю… Я говорю: «Господи, пошли мне сильную женщину!»

– Это нечестно… – вполголоса произнесла она.

Я проковылял мимо нее в столовую и неловко уселся на жесткий стул с прямой спинкой. Сейчас мне было не до шуток.

Я закрыл глаза, думая о приятеле Вика. Я видел его лишь мельком, перед тем как машина рванулась прочь, вывихнув мне плечо. Из распахнутой двери падал свет. Этого было достаточно, чтобы разглядеть силуэт головы.

Всего лишь силуэт. Я не успел разглядеть его как следует и не мог быть уверен. Но чем больше я думал об этом…

– Джонас… – окликнула меня Софи.

Я посмотрел на нее. Она стояла передо мной, глаза огромные, вся дрожит…

Я не раз задавал себе вопрос, что нужно, чтобы сломить ее колоссальное самообладание. Теперь я знал. Убийство плюс человек, требующий оказать ему немыслимую услугу…

– Что мне делать? – спросила она.

Я сглотнул.

– Это займет минут десять.

Она была потрясена. От страха ее глаза сделались еще больше.

– Если ты действительно хочешь мне помочь…

– Да.

– Ну, во-первых… улыбнись.

– Но…

– Шесть глубоких вдохов и улыбка во весь рот.

– Ох, Джонас! – В ее голосе звучало отчаяние.

– Послушай, – сказал я. – Я вовсе не желаю, чтобы ты возилась с моим драгоценным телом, пока не сделаешься снова самой собой: уверенной, спокойной, деловой и мужественной.

Она изумленно уставилась на меня.

– А я думала, что ты уже и говорить не в силах! Мошенник.

– Вот, уже лучше.

Она исполнила мой совет буквально. Шесть раз глубоко вздохнула и улыбнулась. Не во весь рот, правда, но уже кое-что.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь возьми меня левой рукой под локоть, а правой держи запястье.

Я подвинулся на стуле на пару дюймов, так, чтобы упереться крестцом в спинку. Софи опасливо подошла ко мне и взялась за мою руку, как я сказал. Несмотря на все ее усилия, я видел, что она по-прежнему не верит, что у нее получится.

– Теперь слушай. Делай все очень медленно. Никаких рывков. Когда ты установишь мою руку в нужное положение, головка кости сама встанет на место. Понимаешь?

– Кажется, да…

– Ладно. Это делается в три этапа. Сперва распрями руку и отведи ее немного вбок. Потом оттяни запястье и тяни локоть вдоль тела. Это будет выглядеть странно, но так надо. Если будешь тянуть достаточно сильно, головка кости совместится с суставом и начнет вставать на место. Когда это произойдет, подними запястье вверх, к правому плечу – и рука встанет на место.

Это ее ничуть не успокоило.

– Софи…

– Да?

Я поколебался, потом сказал:

– Если ты сделаешь это, ты избавишь меня от нескольких часов мучений.

– Понимаю.

– Но… – Я остановился.

– Ты хочешь сказать, что сейчас я причиню тебе еще большую боль и это не должно меня останавливать.

– Умница, девочка.

– Ладно.

Она взялась за дело. Распрямила мою руку, медленно и осторожно. Я заметил, как ее удивило то, сколько усилий для этого потребовалось: рука куда тяжелее, чем людям обычно кажется.

Это заняло пять минут.

– Так? – спросила она.

– Угу.

– А теперь тянуть за локоть?

– Угу.

Это всегда самое неприятное. Софи еще только начала, когда я почувствовал, что она вся дрожит. Ее пальцы, сжимавшие мой локоть, тряслись от нерешительности.

– Если… ты… сейчас… выпустишь мой… локоть… я… я заору, – выдавил я.

– Ох… – слабо простонала она, но пальцы ее, слава богу, сжались сильнее. Пытка продолжалась. Оба мы не издавали ни звука, кроме тяжелого пыхтения. В какой-то момент всегда кажется, что рука больше не сдвинется ни на волос, а плечо по-прежнему не встает на место. Отчаянный момент.

И вот он настал.

– Бесполезно, – сказала Софи. – Не получается.

– Давай!

– Не могу!

– Еще… еще полдюйма.

– О нет!

Но она все же собралась с духом и продолжала трудиться.

Щелчок, раздавшийся, когда головка кости подошла к гнезду, застал Софи врасплох.

– Теперь поднимай запястье… только не очень быстро…

Еще два жутких щелчка, показавшиеся мне сладчайшей музыкой. Чертей загнали на место. Я встал и улыбнулся от души.

– Ну, вот и все. Спасибо тебе большое.

Она была ошеломлена.

– Что, боль действительно проходит вот так… вот так сразу?

– Да, вот так сразу.

Софи посмотрела на меня, увидела, как я переменился, и глаза ее наполнились слезами. Я обнял ее правой рукой и прижал к себе.

– Ну почему ты не сделаешь эту чертову операцию? – спросила она.

– Ну, без особой необходимости меня на операционный стол тягачом не затащишь.

Софи шмыгнула носом.

– Ты просто трус!

– Ужасный.

Мы прошли в кабинет Вика и остановились в дверях. Вик лежал у окна ничком, и спина его сиреневой рубашки была отвратительного блестяще-алого цвета.

Что бы Вик ни сделал мне, я отплатил ему гораздо худшим. Он погиб – из-за давления, которое оказывал на него я. Я подумал, что, наверное, никогда не избавлюсь от гнетущего чувства вины и раскаяния.

– Я почти разглядел того, кто его убил, – сказал я.

– Почти?

– Считай, что разглядел.

Неясный силуэт четко вписывался в общую картину. Мозаика сложилась.

Мы вышли из комнаты.

Снаружи раздался звук подъехавшей машины. Хлопнули дверцы, послышались тяжелые шаги двух или трех человек…

– Полиция! – с облегчением выдохнула Софи.

Я кивнул.

– Только не говори ничего лишнего. Если они начнут разбираться с нашими с Виком неурядицами, мы проторчим тут всю ночь.

– Ты беспринципная тварь!

– Нет, просто лентяй…

– Да уж, я заметила.

Полицейские держались, как всегда, равнодушно. Сочувствие они приберегают для старушек и потерявшихся малышей. Они заглянули в кабинет, вызвали по телефону подкрепление и довольно сурово принялись расспрашивать нас, что мы, собственно, тут забыли. Я подавил раздраженное желание напомнить им, что мы могли бы преспокойно уехать и предоставить найти Вика кому-нибудь другому. Доброе дело наказуемо.

И тогда, и позднее, когда прибыло начальство, мы старались давать минимум информации и вообще держали язык за зубами. В общем, сказал я полицейским примерно следующее:

– Когда я пришел сюда, в передней части дома света не было. Я немного знаю дом. Я обошел его, чтобы посмотреть, у себя ли Вик. Мы с ним вроде как договаривались встретиться в шесть вечера, минут на пять. Я вез мисс Рэндольф домой, в Ишер, и по дороге завернул к Вику. Машину я оставил на шоссе и к дому подошел пешком. В кабинете горел свет. Я увидел, как Вик привалился к окну, а потом упал. Я побежал к входу в дом, чтобы попытаться ему помочь. Перед домом стоял «Форд-Кортина» светлого цвета. Он умчался прочь, но я все же успел разглядеть того, кто сидел за рулем. Я его узнал.

Они спокойно выслушали меня, не проявив ни энтузиазма, ни скептицизма. Спросили, не видел ли я пистолета. В кабинете Вика пистолета не нашли.

– Нет, – ответил я. – Я видел только голову водителя.

Они хмыкнули и взялись за Софи.

– Джонас оставил меня в машине, – сказала она. – С дорожки, ведущей к дому, на большой скорости выехала другая машина. Я решила посмотреть, все ли в порядке. Пришла сюда и увидела перед домом Джонаса. Дверь дома была открыта, и мы вошли. Мы нашли мистера Винсента лежащим в кабинете и немедленно позвонили вам.

Мы часа три просидели в роскошной столовой Вика, пока прозаичные профессионалы, для которых убийства были повседневной работой, препарировали его смерть. Они включили все лампы в доме и принесли еще свои фонарики, и в этом ярком свете они выглядели еще более бесчеловечными.

Быть может, им необходимо думать об убитом как о предмете, а не как к человеке. Но я так не мог.

Наконец мне разрешили отвезти Софи домой. Я остановился перед ее домом, и мы поднялись к ней, унылые и подавленные. Она сварила кофе, и мы выпили его на кухне.

– Есть хочешь? – спросила Софи. – У меня, кажется, сыр есть…

Мы рассеянно поели сыру.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Ждать, пока его поймают, наверно.

– Он не станет скрываться. Он же не знает, что ты его видел.

– Да.

– Он ведь не знает? – с беспокойством уточнила Софи.

– Если бы он узнал меня, он бы вернулся и пристрелил нас обоих.

– Ты всегда скажешь что-нибудь приятное!

Под глазами у нее проступили мешки. Она выглядела не просто усталой, а взвинченной и перенапряженной. Я зевнул и сказал, что мне надо бы домой, и она не смогла скрыть охватившего ее облегчения.

Я улыбнулся.

– Тебе нормально будет одной?

– Да, конечно! – совершенно уверенно ответила она. Одиночество сулило ей убежище, исцеление и покой. А я нет. Я принес ей аварию, человека с вилами, вправление вывиха и убийство. Я предложил ей брата-алкоголика, полусгоревший дом и скоропалительную помолвку. Отнюдь не подарок для человека, который нуждается в порядке и покое башни из слоновой кости, именуемой диспетчерской.

Софи проводила меня до машины.

– Ты еще приедешь? – спросила она.

– Когда ты захочешь меня принять.

– Порция Дерхема раз в неделю…

– По-моему, этого довольно, чтобы напугать любую женщину!

– Ну что ты! – Софи улыбнулась. – Конечно, для нервов не полезно, но по крайней мере чувствуешь, что живешь по-настоящему!

Я рассмеялся и мягко, по-братски, поцеловал ее.

– Меня устраивает.

– В самом деле?

– Правда-правда.

– Но я же не прошу… – сказала она.

– А зря.

Она усмехнулась. Я сел за руль. Лицо ее оставалось по-прежнему измученным, но глаза смотрели куда спокойнее.

– Спокойной ночи, – сказал я. – Завтра позвоню.

Путь домой показался ужасно долгим. Плечо болело – слабое, но настойчивое эхо вывиха. Я с тоской мечтал о крепком бренди и подавил вздох разочарования при мысли о куда менее живительной кока-коле.

Когда я приехал, в доме было темно.

В окнах света нет, Криспина не слышно.

«Вот черт!» – подумал я. Машины у него больше нет, единственный его транспорт – это его собственные ноги. А единственное место, куда Криспин мог дойти на своих двоих, – это прямиком к источнику джина.

Я, как обычно, остановился у кухни, открыл незапертую заднюю дверь, вошел, включил свет.

– Криспин! – крикнул я на весь дом. Никто не отозвался. – Криспин!

Мертвая тишина.

Выругавшись себе под нос, я прошел в кабинет, собираясь позвонить в паб и спросить, в каком состоянии пребывает мой братец. Если он уже ужрался, надо поехать и забрать его. Я снял трубку и начал набирать номер, но тут дверь у меня за спиной скрипнула.

Значит, он все-таки не в пабе! Я обернулся с радостной улыбкой.

Но это был не Криспин. Я смотрел в дуло тяжелого пистолета с продолговатым глушителем, и мне, как Вику, хотелось заорать: «Нет! Господи! Подожди!»

Глава 17

– Положи трубку, – сказал он.

Я посмотрел на трубку, которую по-прежнему держал в руке. Я успел набрать только половину номера. Жалко. Я положил трубку.

– Я видел тебя у Вика, – сказал я. – Полиция знает.

Ствол почти не шелохнулся. Круглая черная дыра по-прежнему смотрела мне прямо в сердце. Я видел, что эта штука сделала с Виком, и никаких иллюзий не питал.

– Я догадался, что это был ты, – сказал он.

– Как?

– У изгороди стояла машина. Я видел ее, когда проезжал мимо. Миль через двенадцать сообразил, что машина твоя. Я вернулся… а там уже было полно полиции.

Язык у меня высох и распух. Я смотрел на пистолет и не мог придумать, что сказать.

– Вы с Виком… – продолжал он. – Вы решили, что загнали меня в угол. А зря. Это была ваша ошибка.

Я с трудом сглотнул.

– Я видел тебя, – повторил я. – Полиция знает.

– Может быть, – ответил он. – Но им придется попотеть, чтобы доказать это, когда я уберу свидетеля.

Я в отчаянии огляделся по сторонам, ища, чем бы его остановить. Хоть бы какое-нибудь оружие…

Он чуть заметно улыбнулся.

– Не дергайся, Джонас. Это конец.

Он распрямил руку движением опытного стрелка.

– Ты почти ничего не почувствуешь, – пообещал он.

Он уже начал давить на курок, когда дверь у него за спиной распахнулась. Я вышел из тошнотворного транса, в котором смотрел в дуло пистолета, откуда вот-вот должна была вырваться смерть. Мой противник это заметил, и этого хватило, чтобы рука его дрогнула.

Он чуть-чуть не попал в меня, но чуть-чуть, как известно, не считается. Пистолет изрыгнул пламя, но пуля прошла мимо.

Криспин стоял в дверях, с ужасом глядя на эту сцену. В одной руке он держал тяжелую зеленую бутылку с джином.

– Старый трюк! – отчетливо произнес он.

Я не поверил своим ушам. Криспин не пьян! Он советовал мне воспользоваться старым приемчиком, который мы разработали еще в школе, играя в регби. И я инстинктивно, не раздумывая, сделал ложный выпад, словно собирался броситься в ноги противнику.

Пистолет снова нацелился на меня, и в этот момент Криспин огрел врага по голове бутылкой.

Пистолет выстрелил в другую сторону, а я рванулся и схватил единственный доступный мне тяжелый предмет – свою пишущую машинку. Я изо всех сил опустил ее вслед за бутылкой, и незваный гость растянулся на полу. Из головы у него хлынула кровь, из машинки вылетела катушка с лентой, прокатилась по его лицу и ударилась о стену.

– Ах ты, старый алкаш! – задыхаясь, сказал я, обернувшись к Криспину. – Ах ты, старый бестолковый…

И осекся. Криспин полулежал на полу, зажимая бок рукой.

– Криспин!

– Я… я не пьян…

– Да, конечно…

– Он… он меня, наверно, застрелил…

Я молча опустился на колени рядом с ним.

– Этот он… это тот, который сжег конюшню? – спросил Криспин.

– Да.

– Надеюсь, ты его пришиб…

Тело Криспина осело. Я подхватил его. Мягко опустил на пол, одной рукой нащупал подушку, положил ему под голову… Его рука обмякла и упала на пол. На поясе брюк проступало разрастающееся пятно крови.

– Я… плыву… – выдавил Криспин. Он улыбался. – Хорошо… никакой выпивки не надо…

– Я вызову «Скорую», – сказал я.

– Нет, Джонас… не надо… Не оставляй меня… ублюдок…

И я не оставил его. Минуты через три, не сказав больше ни слова, он сам оставил меня.

Я бережно закрыл ему глаза и неловко поднялся на ноги, пытаясь ни о чем не думать, чтобы защититься от боли.

Пистолет лежал там, где упал. Я осторожно задвинул его ногой под низкое кресло, с глаз долой. Я не хотел, чтобы мой незваный гость снова ухватился за него, если вдруг очнется.

Гость не шевелился. Я присел на край стола и тупо уставился на двух лежащих на полу людей: один без сознания, другой убит.

Я подумал, что у меня еще будет время вызвать этих друзей человека – полицейских, деловитых и бесстрастных. Лишняя четверть часа погоды не сделает. Торопиться мне теперь некуда. Слишком многое потеряно безвозвратно.

Я не знал, сильный ли вред нанес мой удар машинкой. Лежавшая на полу голова выглядела скорее окровавленной, чем расколотой, а смотреть ближе мне совсем не хотелось. За всю свою жизнь мне никогда еще не хотелось убить человека. Я даже не думал, что вдруг когда-нибудь придется… Я не хотел убивать его этой машинкой – просто оглушить. А теперь я неподвижно сидел на столе и трясся от внутренней ярости. Мне хотелось ударить его снова, сильнее, чтобы наверняка убить его, чтобы отомстить за все…

Каким бы ни был мой брат, это был мой брат! И никто не имел права его убивать! В тот момент я, наверное, был таким же дикарем, как сицилийские мафиози.

Этот незваный гость задумал уничтожить меня исключительно из алчности. Не потому, что я ему что-то сделал. А просто потому, что я стоял у него на пути. Он предупредил меня: подчинись, или тебя растопчут. Ультиматум столь же древний, как сама тирания.

Я сам виноват, что предпочел быть растоптанным, но не подчиниться. Они неустанно твердили мне об этом.

Керри Сэндерс была только удобным поводом. Если бы ей не пришло в голову подарить будущему пасынку на день рождения лошадь, они нашли бы другой путь. Для них важно было продемонстрировать силу. Средства их не волновали.

Я вспомнил то, что Паули Текса сказал мне тогда, за обедом в Ньюмаркете. Я помнил все до последнего слова. Золотое правило захватчика: выбери самого сильного и раздави его. Тогда те, кто послабее, сразу присмиреют.

Я называл того человека, который сейчас лежал на ковре у меня в кабинете, абстрактным «некто», «опытным мужиком», «приятелем Вика», «водителем», «незваным гостем». Но «захватчик» – слово, которое употребил Паули, – подходило ему больше всего.

Он вторгся на аукционы Англии и насадил там гангстерскую этику. Вторгся в жизнь и бизнес Вика – он был опасным союзником. Он вторгся и в мою жизнь – и почти разрушил ее.

Правда, я не чувствовал себя достойным той роли, которую он мне назначил, но это не имело значения. В данном случае важна точка зрения захватчика. Мне просто не повезло, что он счел меня самым сильным.

Выиграть поединок с решительным захватчиком невозможно. Если ты сдашься сразу – ты проиграл. Если будешь стоять до последнего – ты все равно проиграешь, даже если выиграешь. Слишком велика цена победы…

Перед тем как вернуться в Америку, Паули Текса сказал, что дерьмо лучше не трогать. Он предупреждал меня, что если я отвечу Вику ударом на удар, то на меня могут свалиться куда большие неприятности, чем прежде.

Он был прав.

Но то же относилось и к нему самому.

Паули Текса, захватчик, лежал ничком на моем ковре, и рядом с его окровавленной головой валялась сломанная пишущая машинка.

Крепкий, коренастый, широкоплечий, он был похож на зарезанного быка. Курчавые черные волосы слиплись и окрасились алым. Мне была видна половина его лица: резкий, решительный профиль с твердым ртом, теперь полуоткрытым.

Руки его бессильно лежали на ковре. На них было два толстых золотых кольца. Браслет часов – золотой с платиной. Тяжелые золотые запонки. Это была лишь верхушка золотой горы, которую он выкачал через Вика.

Я подумал, что, возможно, его британские дела были лишь продолжением той деятельности, которую он вел у себя дома. Эта сверхагрессивная система взяток слишком хорошо продумана, чтобы быть пробным камнем. Возможно, агенты, подобные Вику, были у него и в других странах. Возможно, и в ЮАР, и в Италии, и в Японии такие же местные Вики по его наущению надували местных Константинов и Уилтонов Янгов и доводили до краха и отчаяния местных Антоний Хантеркум…

Вик и Файндейл по сравнению с ним были жалкими дилетантами. Файндейл довел себя до маниакального психоза. Вспыльчивый Вик был близок к апоплексии. А Паули всегда оставался холодным, смотрел во все глаза, принимал молниеносные решения и, когда увидел, что ему необходимо убить, сделал это без лишней театральности. Это была неприятная необходимость, с которой следовало управиться как можно быстрее.

Он даже пообещал мне с неким черным благодушием, что я почти ничего не почувствую. И я ему поверил. Я слышал, как люди, получавшие огнестрельные ранения, рассказывали, что поначалу ощущаешь лишь толчок и только потом понимаешь, что ранен. А если получить пулю в сердце, никакого «потом» не будет.

Он сам несколько раз советовал мне объединиться с Виком, не плыть против течения. Он предупреждал меня о грозящих мне опасностях. Он давал мне дружеские советы. И за его улыбкой прятался враг, холодный и жестокий, как бюрократия.

Постепенно до меня дошло, что он, возможно, даже пытался свернуть дела. Он отказался от какого-то предложения Вика и уехал домой, в Америку. Но к тому времени было уже поздно. Он сжег мою конюшню – и пробудил во мне жажду мести. Я решил дать сдачи. Вот так и начинаются все войны, великие и малые.

Лежавший на полу Паули зашевелился.

Живой.

В другом углу комнаты лежала бутылка, выпавшая из руки Криспина. Я слез со стола, подошел и поднял ее. Если Паули придет в сознание, я ему ни на секунду не доверюсь, как бы плохо ему ни было. Так что будет только разумно еще разок огреть его по голове бутылкой.

Я посмотрел на бутылку внимательнее. Она была полная. И запечатанная.

Я вернулся к столу, поставил бутылку и с невыразимой тоской посмотрел на брата. Я знал, что он нужен мне не меньше, чем я ему. Он был основой моей жизни…

Паули снова зашевелился. Я испытал почти непреодолимое желание довершить начатое. Никто ничего не узнает. Никто не докажет, что его ударили два или три раза вместо одного. А убийство в целях самозащиты – дело вполне законное. Кто догадается, что я убил его десять минут спустя?

Потом приступ прошел. Я как-то резко остыл и почувствовал себя ужасно старым, одиноким и усталым, как собака. Я протянул руку к телефону, чтобы вызвать полицию.

Но не успел я дотянуться до трубки, как телефон вдруг зазвонил сам. Я снял трубку и глухо произнес:

– Алло…

– Мистер Криспин Дерхем? – интеллигентный мужской голос.

– Это его брат, – ответил я.

– А можно поговорить с мистером Криспином?

– Он… я… боюсь, что нет.

– А, очень жаль! – В голосе прозвучало искреннее сочувствие. – Видите ли… я из организации «Анонимных алкоголиков». Ваш брат звонил нам сегодня вечером, просил помочь, и мы обещали ему перезвонить, чтобы поговорить подробнее…

Он говорил что-то еще, но я больше ничего не слышал.

Сноски

1

Прикуска – порочная привычка лошади прихватывать зубами край кормушки и заглатывать воздух; значительно снижает ценность лошади.

2

Deus ex machina – бог из машины (лат.).

Content

Дик Фрэнсис
Сокрушительный удар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Сноски