Эльвира Смелик

Нарисуй ее тень

В СЕРИИ «ЛИНИЯ ДУШИ» ВЫШЛИ КНИГИ:

Варя Еналь. «Напиши мне письмо»

Эльвира Смелик. «Серая мышь для королевы»

Анна Никольская. «Я уеду жить в „Свитер“»

Мария Евсеева. «Кроме меня, кроме нее»

Татьяна Богатырёва. «Загадай желание вчера»

Мария Евсеева. «Куда улетают самолеты»

Екатерина Горбунова. «Семь нот молчания»

Эльвира Смелик. «Нарисуй ее тень»

Глава 1

Женщину привезли на машине «скорой помощи» в очень тяжелом состоянии: с высокой температурой, тахикардией и нестерпимой болью. Она находилась на грани шока и потери сознания, поэтому ее сразу отправили в палату интенсивной терапии, поставили капельницу. А дальше – срочное обследование и, скорее всего, операция.

Инна Владимировна Баринова могла это предсказать и без анализов. Врачебного опыта хватало. Недаром именно ее поставили заведующей отделением гастроэнтерологии в областной больнице.

Звали пациентку Самойлова Светлана Михайловна, и вместе с ней «неотложка» доставила двоих детей: мальчишку лет семи-восьми и девочку гораздо старше. Наверное, ровесницу сына Бариновой – Кости, который сейчас учился в десятом.

С детьми было все в порядке, если не считать растерянности и страха за мать, которые без труда читались на их лицах, по-родственному похожих, и даже в позах и движениях. Они сидели на кушетке в больничном коридоре, тесно прижавшись друг к другу.

Видимо, они неспроста, хотя, возможно, и неосознанно, выбрали именно кушетку, а не ряд металлических дырчатых стульев, припаянных к одному основанию. Стулья разделяли промежутки – маленькие, но все же! – а эти двое сейчас хотели быть рядом и вместе. И никаких дистанций.

Девочка обнимала брата и что-то тихо нашептывала ему время от времени. Мальчик не ныл, не ерзал, а только следил за проходящими мимо людьми большими испуганными глазами. Его полный надежды взгляд спрашивал: «Как там мама? С ней ведь все хорошо, правда?»

Сестра вела себя еще сдержаннее, ни на кого пристально не смотрела, но при виде каждого человека в белом халате тревожно вскидывалась. Однако никто не торопился обрадовать ее приятными новостями.

Единственной, кто подошел к ним, оказалась медсестра из приемного покоя.

– Ну что вы тут сидите? – проговорила она обеспокоенно и ласково. – Шли бы домой. Врачи у нас хорошие, помогут вашей маме. Даже не сомневайтесь. А вам к ней все равно сейчас нельзя. – Потом протянула небольшой листочек бумаги. – Вот телефон. Можно звонить и справляться в любое время.

Девочка послушно взяла бумажку, поблагодарила и чуть слышно, но твердо произнесла:

– А можно мы еще посидим, подождем? Пока маме не станет лучше.

– Да сидите, конечно, – кивнула медсестра, вздохнула украдкой. – Только смысл-то какой? Да вы и проголодались уже, наверное.

Она жалостливо взглянула на мальчика. Тот отрицательно замотал головой и все же, не сдержавшись, сглотнул и облизал губы.

– Давайте я вас хоть чаем напою, – предложила сердобольная медсестра, но тут подошла Баринова.

– Чай – разве еда? Да и здесь сидеть вам действительно нечего. Маме вашей уже получше, но из интенсивной терапии ее все равно до завтра не переведут. Так что ждать больше нечего.

Девочка посмотрела недоверчиво. Не обманывает ли врач, пытаясь избавиться от их назойливого присутствия или успокоить благой ложью, чтобы не слишком переживали?

Инна Владимировна на мгновение поджала губы.

– Да честное слово, лучше ей. Вылечим мы вашу маму, обязательно. Так что не сидите здесь попусту. Вы до дома сами доедете или вас заберет кто?

– Мы сами, – опять негромко, но с прежними твердыми интонациями сказала девочка.

– А далеко живете? – вклинилась медсестра.

Девочка нехотя назвала адрес. Баринова прикинула – неблизко.

– Лучше бы за вами кто-нибудь заехал. Папа, например. – Тут Инна Владимировна осознала сразу и четко: был бы в семье еще кто-то, давно бы сидел рядом с детьми в больнице. Отец ли, бабушка. Но этих, похоже, всего трое: мама да двое деток.

И, не дожидаясь, когда старшенькая ответит хоть что-то или опять повторит свое: «Мы сами», Баринова предложила:

– Давайте-ка я вас довезу. Я на машине. – Она улыбнулась, не слишком широко, лишь чуть-чуть приподняв уголки губ. – И как главный в отделении начальник могу разрешить себе ненадолго удалиться.

Никто не откликнулся на ее улыбку. Девочка все еще сомневалась, стоит ли уходить, и внимательно посмотрела на брата. Тот явно устал и проголодался, к тому же хотел пить, но не решался заговорить о своих желаниях. Тогда девочка поднялась с кушетки, потянув братишку за собой. Так они и шли вслед за Бариновой до автомобильной стоянки, крепко держась за руки, молчаливые и поникшие. Забрались в машину на заднее сиденье.

Мальчик чуть оживился. Видимо, любил кататься на машинах, но делать это ему приходилось нечасто.

Инна Владимировна хорошо видела его в зеркале заднего обзора. Она развернулась, уточнила адрес.

Девочка помедлила, прежде чем ответить пустым и бесцветным голосом. И дома у них сейчас пусто и страшно.

Как они одни, без мамы? Без надежды, что вот заворочается ключ в замке и квартира сразу наполнится родным теплом и уютом, зато с черной мыслью, которую гонишь прочь изо всех сил, но она подло подкрадывается, подползает, набрасывается: «А вдруг мама никогда больше не вернется?»

Или Инна Владимировна ошиблась в своих предположениях?

– А вы с кем живете? Только с мамой?

Брат и сестра одновременно кивнули.

– Ну а родственники какие-то у вас есть?

Должны быть. Родственники у всех есть: и ближние, и дальние.

– Тетя есть, – сообщила девочка коротко. – И бабушка.

– Ну вот, – с облегчением выдохнула Баринова. – Или вы к ним перебирайтесь, или пусть кто-нибудь из них переедет к вам. Пока мама не поправится.

Девочка виновато опустила голову.

– Они очень далеко живут.

– Ничего страшного. Приедут, – заверила ее Инна Владимировна, но девочка произнесла весомо:

– Не приедут. – На мгновение она вскинула глаза и вновь виновато потупилась, объяснила, слегка запинаясь: – Бабушка… она… не совсем здорова. И тетя ее не может одну оставить.

Баринова тоже отвела взгляд, протянула растерянно:

– Понятно.

Значит, квартира действительно пуста и безжизненна. И, конечно, вернуться домой детям в любом случае придется, но, может, пока… хотя бы пока…

– Знаете что? А отвезу-ка я вас к себе. Накормлю, напою. Если захотите, и спать уложу.

Инна Владимировна посмотрела сначала на мальчика, потом перевела вопросительный взгляд на его старшую сестру.

– Мы… – начала та, но смутилась под уверенным и даже чуть повелительным взглядом: все-таки тоже не очень хотела в пустую квартиру, туда, где осознание внезапно обрушившейся беды особенно сильно.

Когда машина уже выезжала из больничных ворот, Инна Владимировна поинтересовалась:

– Зовут-то вас как?

– Женя, – ответила девочка.

Имя прямо какое-то «унисекс», и не совсем понятно, про кого она – про себя или про брата. Скорее всего, про себя. И точно: спустя несколько секунд прозвучало:

– А его – Илья.

* * *

Когда вошли в квартиру – гости, конечно же, робея и медля, – дверь Костиной комнаты распахнулась, и появился… ну да, сам Костя.

– Мам, ты чего это? С работы сбежала? – успел он спросить, прежде чем заметил нежданных визитеров.

– А ты, похоже, из школы, – в тон сыну отозвалась Инна Владимировна.

Костя озадаченно уставился на незнакомых мальчика и девочку, пытаясь разобраться, кого это привела мама и зачем, поэтому ответил без утайки: не получилось думать о двух вещах одновременно.

– Я совсем в школу не ходил.

Впрочем, он в любом случае не стал бы скрывать. Еще и подробно разъяснил:

– У нас же сегодня в школе пробный ЕГЭ пишут. Поэтому десятые отправили в библиотеку, смотреть «Войну и мир». А я пока не рехнулся, чтобы смотреть «Войну и мир», тем более в компании своих одноклассничков.

Женя с Ильей растерянно топтались на месте, не зная, как реагировать на внутрисемейные разборки.

– Вы не стойте, раздевайтесь, – мягко направила их Баринова. – И проходите. Вот, в комнату.

Она распахнула еще одну дверь, в гостиную, а сама удалилась с Костей в его комнату.

Пусть Самойловы думают, что она решила обсудить с сыном наедине его недостойное поведение. На самом деле же деле торопливо ввела Костю в суть дела: кто эти дети и почему оказались у них в квартире.

Инна Владимировна прекрасно знала, что ее сына нельзя назвать филантропом. Как бы он не ляпнул чего-нибудь неподходящего и не посмотрел косо. Сестре с братом и так сегодня досталось неприятных переживаний. И это даже хорошо, что Костя оказался дома, а не наткнулся на непонятных гостей внезапно, вернувшись из школы.

Баринова не планировала сидеть с ними до вечера, хотела побыстрее отправиться назад на работу. Накормила бы только и ушла, оставив их здесь одних.

За порядок в квартире и сохранность вещей она ни капли не переживала. Дети производили впечатление очень даже положительное, да и не думали они сейчас ни о чем, кроме состояния своей матери. Сидели бы спокойно, как мышки. Ну, телевизор бы посмотрели или книжки полистали. И тут бы явился Костя.

Он не то чтобы нелюдимый и совсем необщительный. И приятели у него есть, и с остальными он нормально контактирует. Но почему-то люди ему не особенно интересны, по натуре он одиночка. Так и хочется сказать «волк-одиночка» и провести параллели со звериными привычками. Потому что почти так и выглядит.

Костя трепетно относится к своему личному пространству и становится довольно агрессивным, когда в него вторгаются нежданно-непрошено.

Сын с мрачной физиономией выслушал коротенький рассказ Инны Владимировны. Она подумала: сейчас выскажет что-нибудь саркастичное и недовольное. Но Костя проговорил:

– Я понял. Не дурак.

Кажется, проникся сочувствием.

Конечно. У него тоже рядом никого нет, кроме мамы.

– Можешь спокойно возвращаться на работу. Все будет нормально. Клянусь.

Все-таки не смог без иронии.

Инна Владимировна бросила на сына короткий взгляд, полный любви и гордости, но заговорила о другом:

– Сейчас только накормлю их. Они с самого утра в больнице сидели – голодные наверняка.

Костя театрально вздохнул.

– Ой, мам! Ну что я – кастрюлю с супом на плиту поставить не смогу и на чайнике кнопочку нажать?

– Ну, поставить-то, может, и поставишь, – ехидно улыбнулась Инна Владимировна. – Главное, огонь под ней разжечь не забудь.

– Мам!

Костя гордо удалился на кухню и демонстративно загромыхал там посудой.

Вот и хорошо. Заодно и сам нормально пообедает. А то привык таскать из холодильника кусками, если мать не направит на путь истинный. Точнее, пока не приготовит или не разогреет, не разложит культурно по тарелкам. А вообще удивительно, что он сам вызвался кого-то накормить. Видимо, история ребят произвела на него впечатление. И не такой уж он мизантроп. Просто он самый замечательный сын на свете.

Инна Владимировна опять улыбнулась. Только теперь уже безо всякого ехидства.

Глава 2

Чайник грелся, суп тоже, а Костя задумчиво стоял возле обеденного стола, подперев подбородок столовой ложкой, которую держал в руке.

Мама ушла, и сразу стало не то чтобы напряженно, просто уверенность пропала. Не перед кем демонстрировать взрослость и самостоятельность. Те, кто сидит в комнате, Костино представление вряд ли заметят и оценят. Не до того им сейчас.

Костя не отказался бы пожить без матери, особенно столь авторитарной и чересчур заботливой, как та, что ему досталась. Но только недолго и уж точно не по причине маминого попадания в больницу. Это не свобода, а самая настоящая беда, которая занимает все мысли и чувства, и нет дела до кривляний кого-то постороннего. Так что и заморачивать-ся не стоит, думать, как произвести впечатление.

Никак. Быть самим собой.

Костя положил ложку на стол и направился в комнату.

Гости сидели на диване, скромно, на краешке, тихонько переговаривались друг с другом и совсем не заметили Костиного появления. А он не торопился о себе заявить. Даже через порог не шагнул, стоял, наполовину скрытый дверным косяком, и смотрел.

Пацаненок светловолосый, ушастенький, тощий. Шустрый, наверное, при обычных обстоятельствах. Учится классе в первом или во втором. Вряд ли старше. А сестра у него, скорее всего, Костина ровесница. Волосы не темные и не светлые, что-то среднее. Кажется, это называется – русые. У самого Кости точно такие же. Только гораздо короче. А у девушки – длинные. Как и у большинства девчонок сейчас. Рассыпаны по плечам. Одна прядь заправлена за ухо, чтобы не лезла в лицо.

И с первого взгляда понятно, что у этих двоих случилось что-то нехорошее: лица печальные, чересчур серьезные, и глаза потускневшие.

Пацаненок смотрит в пол, ладошки чинно лежат на коленках, и губы шевелятся едва заметно. А голоса почти не слышно.

Внезапно он вскинул глаза. Хотел посмотреть на сестру, но случайно зацепил взглядом Костю и окаменел. Девушка это моментально заметила, развернулась к двери.

Стоять и молчать стало глупо, и Костя воодушевленно воскликнул:

– Ну что, пойдем поедим?

Гости поднялись с дивана не сразу: сначала братишка медленно сполз с края, за ним встала сестра. Вдвоем они послушно проследовали за Костей на кухню.

Пацаненок сразу забрался на стул. Костя открыл шкаф с посудой.

– Тебе какую тарелку: большую или очень большую?

Мальчишка растерянно пожал плечами, и Костя выбрал сам. Обычную суповую. На любителя огромных порций тощий пацаненок явно не походил. Поставил тарелку на стол, а потом достал еще две, выложил ложки.

– Осталось найти поварешку, – вслух подумал он и принялся задумчиво озираться по сторонам.

Девушка немного понаблюдала за ним, потом протянула руку, сняла поварешку с крючка на блестящей металлической подставке для кухонных принадлежностей, предложила:

– Давай я сама налью.

– Ага! – согласился Костя, достал хлеб и тоже уселся за стол.

Девушка поставила наполненные тарелки сначала перед братом, потом перед гостеприимным хозяином и отошла к плите.

– А себе? – удивился Костя.

– Я не хочу. – Девушка мотнула головой.

Костя весело возмутился:

– Ну нет! Так не пойдет. Разве можно подавать плохой пример младшим? – И он обратился за поддержкой к пацаненку: – Правда… как тебя?

– Илья, – подсказал тот.

– Правда, Плюха? Старшие сестры должны подавать только положительный пример.

Пацаненок согласно угукнул.

– А мама моя готовит довольно прилично. Не сомневайся. Особенно… – Костя внимательно вгляделся в стоящее перед ним варево, пошевелил его ложкой, – фасолевый суп.

Девушка ничего не сказала, однако послушно налила себе одну поварешку, прошла с тарелкой к столу, села напротив брата.

– Кстати, я Костя, – доложил Костя.

– Женя, – коротко ответила девушка.

«Женя», – повторил Костя про себя. Кажется, у него еще не было ни одного знакомого с таким именем, и девичьим, и мальчишеским одновременно. Вовсе не экзотическим, просто не очень частым ни раньше, ни теперь.

Когда закончили обедать, Женя вызвалась помыть посуду.

– Да ну, не грузись, – остановил ее Костя. – У нас посудомойка есть. Потом затолкаю все туда и включу.

– Я лучше так помою.

Наверное, Женя еще хотела добавить: «Все равно делать нечего», но не решилась. А Костя и без слов понял.

– Ну, как знаешь! – и обратился к братишке: – Илюха, а ты что хочешь делать? Только не говори, что тоже посуду мыть! Пойдем лучше, я тебе телик включу. Или на планшете поиграем. Будешь?

Пацаненок с радостью согласился.

Маленький еще. Таких легче отвлечь от грустных мыслей. И в непременный счастливый конец они всегда верят. Что в жизни, как в сказке.

Костя всегда жалел, что у него нет ни братьев, ни сестер. Желательно младших, чтобы быть для них наставником и авторитетом. Но мама считала, что, родив одного ребенка, реализовала себя как женщина. Тем более его еще надо вырастить в любви и достатке, дать достойное образование и вообще поставить на ноги. А без этого, по ее мнению, пункт «родительство» не считался выполненным.

Дом она тоже построила. Точнее, купила квартиру. Вот только насчет посаженного дерева Костя сомневался. Но если считать торчащий из огромной кадки развесистый фикус Бенджамина, занимавший целый угол в гостиной, за полноценное дерево, то и тут мама справилась.

Пока Костя скачивал на планшет игры под Илюшкин возраст, Женя разделалась с посудой, вернулась в комнату, но задержалась в дверях. Ее губы шевельнулись. Наверное, она хотела сказать, что им уже пора домой, однако, увидев брата, увлеченно водящего пальцем по сенсорному экрану и довольно вскрикивающего, опять села на диван, взяла книжку с журнального столика.

– Справишься один? – спросил Костя у Илюшки.

Тот как можно убедительнее кивнул, не отрывая взгляда от экрана, и Костя тоже прошел к дивану, уселся недалеко от Жени.

Брата немного отвлек, теперь надо что-то сделать для сестры, чтобы уголки ее губ не изгибались вниз так безнадежно и глаза хоть чуть-чуть засветились.

– Ты в какой школе учишься?

Женя ответила неохотно, только из вежливости.

– Я не в школе.

– А где?

– В колледже, – сначала хотела ограничиться этим, но потом все-таки добавила: – Культуры и искусства.

– Ух ты! – пораженно выдохнул Костя по многим причинам. – На кого?

– Руководителя любительского творческого коллектива, – сухо произнесла Женя, словно прочитала фразу из какого-нибудь буклета для абитуриентов.

Костя задумался.

– Типа, кружком будешь руководить в каком-нибудь Доме культуры?

– Ну да. Как-то так.

Женя по-прежнему держала в руках книгу, перебирала пальцами страницы. Но не очень похоже, чтобы ей действительно хотелось читать. И неужели Костя ошибся с возрастом? Совсем не хотелось, чтобы Женя оказалась намного старше его.

– Так ты уже школу закончила? – не удержался Костя, хотя и опасался нарваться на резкий ответ в духе: «Ну что ты ко мне прикопался? Зачем тебе моя биография?»

Но, видимо, и Женю тяготило молчание, заполняемое невеселыми мыслями. Она тоже предпочитала разговор. Неважно о чем. О ней так о ней.

– Девять классов, – спокойно кивнула она. – А потом в колледж поступила.

– Почему?

Какие могут существовать объяснения того, что она не пошла в десятый? Плохо училась? Создавала проблемы? Школа постаралась от нее поскорее избавиться?

Не похоже. Абсолютно не похоже.

Костя, конечно, не психолог и не физиогномист. Но – как там говорят? – хорошего человека сразу видно.

– Там стипендия. И сразу специальность. И можно подработать на праздниках и всяких мероприятиях.

Про то, что первым представил Костя, услышав о подработках на праздниках и мероприятиях, лучше сразу забыть. Ему даже неудобно стало перед Женей, хотя она и не могла прочитать его мыслей.

Нет… ну, конечно, все бывает, но… нет. Лучше уж опять спросить.

– Кем?

– Аниматором, например. Нас охотно приглашают. У нас хорошая подготовка.

Костя окончательно запутался. Руководитель творческого коллектива, аниматор с подготовкой…

– Так на кого ты все-таки учишься?

Заметив Костино недоуменное замешательство, Женя едва заметно улыбнулась, только уголками губ, и опять словно прочитала с листа:

– Специальность «Народное художественное творчество». Вид «Театральное творчество». – А потом добавила: – Актерское мастерство мы тоже изучаем.

У Кости брови удивленно взлетели вверх. Женька – артистка. Хоть и среднеспециальная. Вот это да!

– И басни на вступительных экзаменах читаете?

– Ага.

Глава 3

Когда Инна Владимировна вернулась домой, там царила прямо-таки идиллия. Все трое ребят сидели за столом, и Костя развлекал Самойловых рисованием.

Да плюс ко всему сын был еще и творческой личностью – художником. И относился он к этому не как к хобби, а очень даже серьезно, надеясь сделать искусство своей профессией. Причем он не планировал в дальнейшем писать полотна и выставляться в галереях. Он хотел рисовать комиксы. Не мангу (благодаря сыну Инна Владимировна хорошо знала, что это такое), а именно классические комиксы. К тому же черно-белые.

Костя любил графику. Тушь, перо, кисть – обычный набор для творчества. Иногда к нему присоединялись фломастер и ручка. Множество тонких штрихов и тщательно прорисованных деталей. Инна Владимировна пораженно ахала: это же какое надо терпение? Это же сколько труда? И чуть размытые полутени, от едва заметных, почти сливающихся с белизной бумаги, через бесконечный ряд оттенков серого медленно переходящих к все скрывающей темноте мрака.

Правда, порой допускался еще один цвет. В основном синий, манящий глубиной неба или воды. Хотя синева воды – это ведь просто перевернувшееся небо.

Костя ни от кого не скрывал свой талант. А уж Инна Владимировна и подавно. Она хвасталась перед знакомыми работами сына и ревниво выслушивала отзывы. Но знакомые всегда вели себя правильно: пораженно ахали в унисон Бариновой, восхищались, хвалили. Сын снисходительно усмехался, когда мама рассказывала ему об этом, отвечал однозначным отказом на просьбу кому-нибудь что-нибудь специально нарисовать и только друзьям раздаривал всякие прикольные картинки.

Вот и гостей он развлекал чем-то подобным. Карандаш в его руке легко летал по листу бумаги, но стоило войти в комнату Инне Владимировне, как хрупкие идиллические стены мгновенно рухнули под натиском притаившихся до поры напряженности и тревожности.

Девочка вскинула голову. В одном движении – столько эмоций, столько вопросительного ожидания, и кажется, будто широко распахнувшиеся глаза занимают половину лица. Братишка отреагировал не так остро, ну да он и помладше. Его уже захватило привычное течение жизни. А во взгляде больше робости и смущения перед посторонним взрослым человеком, чем мыслей о маме. И Костя тоже спрашивал глазами: «Как там?»

И ничего уже не видишь, кроме тревожных детских глаз…

Инна Владимировна поинтересовалась в ответ:

– Как вы тут? – И только потом сказала: – А вашей маме уже лучше. И дальше будет еще лучше. Не переживайте так. – И добавила: – Ну что, отвезти вас домой?

Первым отозвался почему-то Костя:

– Мам, да ладно. Ты после работы. Отдыхай. А я провожу.

Какой же замечательный и заботливый у нее мальчик!

Хотя ребята и сами в состоянии добраться до дома. Девочка уже совсем взрослая.

Судя по всему, Женя и сама так считала.

– Мы и одни доедем. На автобусе. Мы же дорогу знаем.

Но Костя решительно возразил:

– Ну, нет уж! Я пообещал, значит, провожу.

Инну Владимировну немного смутила эта его решительность, хотелось сказать: «Костя, ну что ты навязываешься? Ребята же говорят, что справятся сами».

Но сын уже отправился собираться, и брат с сестрой вышли в прихожую, зашелестели одеждой.

Уже стоя в открытых дверях, девочка благодарно и чуть виновато посмотрела на Инну Владимировну.

– Спасибо большое!

Хотела добавить еще что-то. Судя по выражению лица: «Извините, что доставили вам столько беспокойства». Но не сразу подобрала подходящие слова, а Баринова не стала дожидаться.

– Да все нормально. Пожалуйста.

Она проследила за закрывающейся дверью, потом вернулась в гостиную, подошла к столу, на котором лежали Костины рисунки, сдвинула листы бумаги. Так она и думала: всякие забавные картинки. А вот и нынешний мальчик в виде супергероя. Сражается с какими-то странными чудиками. И девочка.

Инна Владимировна ожидала увидеть ее тоже в героическом облике. Что-то типа Женщины-кошки. Бесстрашная, эффектная, сексуальная. Ну да, и это тоже. А оказалось…

Грустная, какая и была сегодня, в шубке, с длинной косой и с милой зверушкой на руках. Судя по длинным ушам – зайчонком.

Неужели Снегурочка? Как странно.

Сейчас весна, апрель, и снег давно растаял, и уже встречаются на прогретых солнцем пригорках маленькие солнышки мать-и-мачехи. А на рисунке порхают снежинки – крошечные звездочки в несколько штрихов. Лицо девушки тоже прорисовано не слишком детально. Чуть тщательнее глаза, а нос и губы – просто черточки. Но похоже. И почему все-таки Снегурочка? Персонаж далекий от комиксов. Надо спросить у Кости.

Сын не возвращался долго. Конечно, Самойловы и жили неблизко, и с автобусами могла быть напряженка. Да и не слишком поздно еще. Но Инна Владимировна почувствовала неясное беспокойство, беспричинное, непонятное. Не выдержала, взяла телефон.

– Костя, ты где?

– Домой иду. Буду минут через десять, – доложил сын и уточнил с недоумением: – Мам, а ты почему звонишь? Что-то случилось?

– Нет, – Инна Владимировна и себе не могла толком объяснить, зачем ей понадобилась эта телефонная проверка, и на ходу придумала оправдание: – Просто ужин уже готов.

Да так оно и было на самом деле. А когда, уже после ужина, Костя собирал рисунки со стола, Баринова все-таки поинтересовалась, чисто из любопытства и вроде бы не совсем серьезно:

– А почему именно Снегурочка? Как-то не по сезону.

Костя улыбнулся в ответ, дернул плечом.

– Ну, просто она сказала, что на новогодних праздниках часто играет Снегурочку. Я и нарисовал. – И сын перевел разговор на другую тему, более значимую: – А что с их матерью?

– Состояние средней тяжести, но стабильное, – сказала Инна Владимировна весьма официально, решив обойтись без медицинских подробностей и точного диагноза. – И случай вполне ординарный. Поставим на ноги. Все нормально будет.

Глава 4

Костя в жизни представить не мог, что ему понравится девушка, с которой его познакомит мама. Конечно, не специально познакомит, а в силу сложившихся обстоятельств. Причем язык не повернется сказать о каком-то счастливом случае. Разве можно произнести: «Хорошо, что Женькина мама попала в больницу»? Но если бы не попала, мама не привела бы Женьку с братом к себе домой.

Запутано все как! И неопределенно. Ни черное, ни белое, а где-то там, в бесконечном хаосе оттенков.

– Баринов! – окликнула Костю историчка, о чем-то эмоционально вещавшая у доски. – Какое-то лицо у тебя сегодня чересчур задумчивое. Ты хоть слышишь, о чем я говорю?

Костя не слышал ни слова. Но не расстраивать же учительницу горькой правдой!

– Да, да, да, конечно! Все очень интересно и познавательно.

– Баринов, что познавательно? То, что в четверг родительское собрание? – Историчка, она же классный руководитель, вздохнула раздосадованно. – Или это интересно?

– Ну, наверное, – легко согласился Костя.

Спорить и оправдываться не хотелось. И учительница махнула на него рукой: хотя бы сидит тихо и не мешает. Но тут не удержался сосед по парте Игорь. Ткнул локтем и прошептал, указывая подбородком в открытую Костину тетрадь по истории:

– Костян, а это кто?

Костя опустил глаза, глянул под руки, на белый лист в клеточку, на запись про реформы 60—70-х годов XIX века и…

– С девушкой познакомился? – ухмыльнулся Игорь. – Это она?

– Да нет, – произнес Костя безучастно. – Просто в голову пришло.

– А-а-а, – разочарованно протянул Игорь, быстро потеряв интерес, а Костя опять глянул в тетрадь.

Надо как-то тщательнее контролировать руки. Этак они все мысли будут переводить в визуальный образ. Выставлять на общее обозрение. Костя ведь даже не заметил, что рисовал. Неужели так сильно запала в его сознание Женя?

Ерунда! Костя не верил в истории про единственный взгляд, и – как обычно рассказывают? – словно молния ударила или чем-то там прожгло. Так что с места не сдвинуться, и челюсть – в пол, и глаз невозможно отвести.

Бред!

Просто симпатичная девчонка. Очень грустная. Не от пустой скуки и надуманных переживаний – из-за настоящей беды. Не слишком-то заинтересовавшаяся Костей, а возможно, даже утомленная его навязчивостью.

Как было вчера?

Дошли до нужного подъезда, но Женя и не подумала задержаться. Только на секунду, чтобы сказать:

– Спасибо тебе.

Сейчас войдет в подъезд, дверь закроется, и – она сама по себе, Костя сам по себе. Больше не пересекутся. Надобности не возникнет, и мест таких нет, где они могут случайно оказаться одновременно. Ну, если только очень-очень случайно.

– Жень, слушай! А запиши мой телефон.

Она посмотрела озадаченно.

– Или нет. Лучше скажи мне свой. – Костя порывисто достал мобильник, разблокировал сенсорный экран. – Я тебе сразу позвоню, и у тебя будет мой номер. Все-таки моя мама – завотделением. Мало ли что понадобится.

Женя согласно кивнула, назвала номер. Костя вбил его в телефон и нажал кнопку вызова. И ничего, никакого отклика, хотя в ухо шли обычные длинные гудки.

Костя вопросительно глянул на Женю.

– Я телефон дома оставила, – запоздало спохватилась она. – Даже не вспомнила о нем.

– Ясно, – произнес Костя с пониманием. – Я тогда попозже перезвоню. Связь проверить.

И перезвонил. Услышал в трубке Женин голос.

– Ну вот. Работает. Если что, звони.

Но опять перезвонил сам. На следующий день после школы.

– Жень, вы как?

– Нормально, – коротко и спокойно ответила Женя.

– А мама ваша?

Ответ последовал после некоторой паузы, но зато подробный:

– К ней еще не пускают. И сказали, что без операции не обойдется. Завтра будут делать.

У Кости тоже не получилось мгновенно подобрать подходящие слова. Не специалист он был по подобным ситуациям, не знал, какие фразы тут полагается говорить. Не совсем же бессмысленные типа: «Не волнуйся. Все будет хорошо!»

– У моей мамы врачи отличные в отделении. Всё сделают, как надо. Ты в этом не сомневайся. Твоя мама обязательно поправится.

– Да. Я не сомневаюсь. Спасибо.

– А хочешь, я к вам приеду? – выпалил Костя и испугался.

Сейчас Женька спросит: «Зачем?» Или еще хуже – рассердится: «Что ты к нам привязался?» Но она лишь неуверенно протянула:

– Не знаю…

И Костя воодушевился:

– Ну что вы там одни будете сидеть? Все, еду! – сообщил решительно и отключился, пока Женя не успела придумать уважительных причин для отказа или просто без объяснений сказать «нет».

Самойловы жили в довольно новой панельной десятиэтажке, в квартире…

А вот номера квартиры Костя не знал. И пришлось опять звонить, сначала по телефону, а потом, узнав заветное число, по домофону.

Женя даже говорить ничего не стала, сразу нажала на кнопку «открыть». Костя вошел в подъезд и задумался.

Лифт был и даже работал, но этаж-то Костя не спросил.

Можно рассмотреть номер ближайшей квартиры и просчитать. Или пойти пешком, чтобы уж точно не промахнуться.

Костя так и сделал. Это ведь даже полезно для здоровья – подниматься по лестнице пешком. Хотя у него-то со здоровьем проблем нет. Но к седьмому этажу он слегка (и не более того!) запыхался, и Женя, отворив дверь, немного удивилась:

– Ты чего такой?

Костя независимо хмыкнул:

– По лестнице шел.

– Лифт сломался?

– Презираю лифты.

Женя не стала спрашивать о предполагаемой клаустрофобии, не высказалась про странность характера, только приподняла брови и предложила:

– Проходи.

Квартира была двухкомнатной, самой обычной, но Костя ничего экстраординарного увидеть и не ожидал. Даже особо не всматривался в интерьер.

Кажется, Женя не знала, что ей делать с незапланированным визитером. Она провела его в одну из комнат, не слишком большую. Шкаф, диван, два кресла, стол, а за столом сидел Илюша. Перед глазами тетрадь, в руке ручка. Уроки делал.

Сначала Костя подумал, что это детская комната, но потом понял – мамина. И диван один, да и обстановка довольно строгая, и порядок. Комнаты, где живут дети и подростки, выглядят совсем по-другому. А Илюшка здесь только потому, чтобы хоть так оказаться поближе к маме.

Женя заглянула в тетрадь к брату.

– Илья! – произнесла расстроенно. – Так ничего и не сделал. Долго еще?

Илюшка отвечать не стал, сердито засопел и показательно нацелился ручкой в пустой лист.

Костя взял за спинку соседний стул, придвинул его поближе к Илюшкиному, уселся.

– И на чем ты тут затормозил?

Не стал смотреть, как отреагирует Женя, а она чуть-чуть постояла за спиной и куда-то ушла.

Кое-как разделались с русским. Красивым почерком, судя по всему, первокласснику Илюшке обладать не дано.

Несмотря на то, что страница была расчерчена во всяких возможных направлениях, и в двойную линейку, и в косую, буквы никак не хотели выстраиваться ровно и ограничивать себя выделенной им полоской. Не сиделось им чинно. То подскакивали вверх, то проваливались под линию, то раздувались от важности.

К математике Костя слегка спекся. Хорошо, Илюшка заверил, что справится сам. Математику он любит и задачки щелкает как орешки.

Костя ободряюще, но осторожно хлопнул его по плечу, а сам отправился искать Женю.

Нашел на кухне.

Она стояла спиной к двери, перед кухонным столом, что-то держала в руках, но ничего не делала. Плечи печально опущены. И очень захотелось подойти и обнять, скользнуть ладонью вдоль по руке. Чтобы отогнать грусть и одиночество. Чтобы поделиться силой. Но Женя услышала его шаги, выпрямилась, обернулась.

– Будешь с нами ужинать? – спросила как-то чересчур официально, руководствуясь только законами гостеприимства.

Совсем как в Илюшкиной тетради: вот одна строчка, а вот другая – две узкие полоски, а между ними одна широкая, разделительная, на которую не рекомендуется выезжать.

– Я, конечно, не как твоя мама. Не специалист. Но есть можно.

* * *

Когда вернулся домой, мама спросила:

– Ты где был?

Костя, не раздумывая, ответил:

– У Женьки.

Зато Инна Владимировна задумалась:

– У какого Женьки?

– Да не у какого, а у какой, – поправил Костя, но, заметив прежнее непонимание в маминых глазах, разъяснил доходчиво: – Которую ты вчера к нам привозила. У нее еще брат, а мать лежит у тебя в отделении.

– И ты к ним ездил? – На лице у Инны Владимировны отразилось еще большее недоумение и, кажется, недовольство. – Зачем?

– Они же там одни. Представь. А их мама в больнице, в тяжелом состоянии, и неизвестно, когда вернется.

– Ну да, – неохотно согласилась Инна Владимировна, но сразу же добавила: – И все-таки я не понимаю, ты-то тут при чем. Зачем тебе к ним ездить?

– Мам, – Костя улыбнулся миролюбиво и чуть снисходительно, как будто был старше и мудрее. – Просто чтобы поддержать. Разве ты не поэтому их к нам вчера привела?

Глава 5

To, что сын вдруг решил навестить брата и сестру Самойловых, Инну Владимировну неприятно зацепило. С одной стороны, хорошо, что сын неравнодушен, способен сочувствовать и сопереживать. Ведь обычно он весьма сдержан и ироничен, а пофигизм Инна Владимировна не слишком приветствовала. Не хотела, чтобы Костя вырос циничным и черствым. Но с другой стороны, почему лучшие качества надо демонстрировать не по отношению к родной маме, которая этого заслуживает как никто другой, а по отношению к каким-то посторонним людям? И озаботила бы Костю судьба маленького мальчика, если бы к нему не прилагалась милая сестричка?

Она, конечно, не поразительная красавица, но очень даже симпатичненькая. Хотя девочки все хороши в этом возрасте своей юностью и свежестью. Личико приятное и рост подходящий.

Костя не слишком высок, слегка комплексует из-за этого, хочет казаться взрослым, могучим, сильным и обязательно примеряет, чтобы девчонка была хоть немного да ниже его. А эта подошла идеально. И к тому же грустная, несчастная, обиженная. Как за такую не заступиться перед суровой судьбой?

Все дело в обстоятельствах. И когда исчезнет этот яркий антураж мученичества, вряд ли девушка останется интересна Косте. Он художник, его привлекает все выразительное, необыкновенное. А девчонка – самая обычная: молчаливая, замкнутая и даже скучная.

Зря Инна Владимировна беспокоится.

У каждого время от времени случаются такие самоотверженные приступы благотворительности и волонтерства. Только мало кого надолго хватает. Пара выходов для утехи самолюбия и подтверждения собственной значимости для человечества. У кого-то – под влиянием минутного порыва, а у Кости – из-за примера матери, проявившей заботу о несчастных детях. Так что через неделю сын и не вспомнит про Самойловых.

Растает Снегурочка, улетит в неведомую страну легким облачком.

Пока Кости не было дома, Инна Владимировна зашла в его комнату. Рисунки, которыми Костя развлекал гостей, лежали на столе, в уголке, под тетрадями и учебником биологии.

Баринова вытянула их из общей стопки, торопливо просмотрела еще раз, потом отправилась на кухню, скомкала листы по одному и выбросила в мусорное ведро.

И так слишком много ненужных бумаг в доме. Только пыль собирают. А у Кости есть рисунки и получше: с продуманным сюжетом, тщательно выполненные.

Инна Владимировна вздохнула.

Нет, это замечательно, что Костя талантлив и можно перед другими похвастаться его работами. Но все же – разве это профессия, художник комиксов? Несерьезно.

Баринова очень надеялась, что до окончания школы сын еще передумает. Трезво взглянет на реальность и поймет: рисованием можно заниматься для души, а вот для жизни лучше выбрать нормальную профессию. И интересную, и достойную, и денежную. Например, врача. Как мама. Очень хотелось, чтобы Костя пошел по ее стопам. Тем более если у него такая тяга к спасению людей.

Как бы убедить его за оставшееся время: последние месяцы десятого и целый учебный год одиннадцатого классов? Посоветоваться со школьным психологом?

Ну а что? Как раз надо идти на родительское собрание. Последнее в этом году.

Школу своими визитами Инна Владимировна не баловала. А что ей там делать? У Кости нет проблем ни с учебой, ни с поведением. Пустая трата времени и сил, которые к концу рабочего дня и так на нуле. Еще и выслушивать однообразные отчеты и претензии классного руководителя по поводу оценок и подготовки к урокам, безумные идеи родительского комитета на тему массовых мероприятий и сплочения коллектива…

Но на последнее собрание в году надо бы сходить. Инна Владимировна уже пропустила два предыдущих. Побывала только на самом первом, исключительно, чтобы познакомиться с новым классным руководителем, который достался Косте после слияния двух классов. Ну и посмотреть на родителей учеников того, не Костиного, девятого. Впрочем, Инна Владимировна почти никого не запомнила, только одну мамашу, невероятно активную, которая сама вызвалась в родительский комитет и в попечительский совет школы.

Она без конца вносила предложения и задавала вопросы. Классная руководительница, учительница истории и обществознания, вежливо кивала ей: «Да, Людмила Борисовна! Слушаю вас, Людмила Борисовна!» с легким выражением обреченности на лице. Но та ничего не замечала, подскакивала на месте, словно прилежная ученица вскидывала руку: «А вот я считаю», «А мне кажется», и при каждом удобном случае упоминала сына: «А вот мой Алеша», «А у моего Алеши», «А как мой Алеша?»

Инне Владимировне тогда стало чрезвычайно интересно, что это за замечательный Алеша такой. Скорее всего, так себе мальчик. Если не хуже.

Хотела спросить про него у Кости, но забыла, как только вышла из школы.

И в этот раз мамаше Алеши опять не сиделось спокойно из-за бурлящих внутри нее идей и неуемного желания овладеть инициативой во всех направлениях.

– Как мы отметим окончание учебного года?

«Мы?»

Для родителей, конечно, завершение учебы тоже повод вздохнуть с облегчением, но устраивать общее мероприятие со взрослыми детишками…

Хорошо, нашелся кто-то решительный и разумный на задних рядах:

– Да они сами отметят, как захотят. Десятый класс все-таки.

Собрание закончилась, некоторые родители столпились возле учительского стола. И Алешина мамаша, конечно, среди них. А Инна Владимировна бросила в пространство «До свидания!» и зашагала к выходу.

Про Костю даже слова не прозвучало. По-прежнему все хорошо, все в норме. Вот и спрашивается – зачем Инна Владимировна в школу приходила?

Глава 6

В следующий раз Женя позвонила сама. Костя как раз заливал свои последние работы в Инстаграм. Очень хотелось написать в своем профиле: «Hi, I’m an artist, I draw comics, cartoons, illustrations, etc.», как пишут многие профессиональные художники. Скромность останавливала. Или не скромность, а ясное понимание того, что до профи он все-таки недотягивает.

Хотел еще добавить последние скетчи, которые рисовал при Самойловых. Не Снегурочку, а другие, где Илюшка в образе супергероев. Очень даже неплохо получилось. Но не нашел. Бумаг много на столе, а нужных листов нет. Собрался уже в стол лезть, а тут – звонок. От Женьки.

Костя не ожидал, растерялся, разволновался, чересчур долго смотрел на высветившееся на экране имя. А потом спохватился: она ведь может не дождаться, прервет звонок, обидится.

– Да?

– Костя, здравствуй! Это Женя, – прозвучало не слишком решительно.

– Ага. Я понял, – произнес Костя автоматически, а сам только и думал, почему она позвонила.

– Извини, – долгая пауза. – А ты сегодня вечером свободен?

Женя проговаривала фразы по-прежнему неуверенно и потому медленно, а Костя за это время столько успевал придумать и предположить. Мысли скакали, как обезумевшие белки. На каждое Женино слово по нескольку десятков.

Почему она спрашивает про вечер? Неужели хочет пригласить Костю на свидание? Сама? Устала дожидаться, когда он проявит инициативу? Но почему тогда извиняется? И голос какой-то виноватый. Переживает, что он может отказать? Но он… ну конечно, не откажется. Он бы и сам давно пригласил Женю куда-нибудь. Просто решил, что сейчас не самый подходящий момент. Мама у Самойловых в больнице, а он тут со свиданиями.

Из-за этого мельтешения мыслей Костя едва не пропустил следующие Женины слова.

– Я хотела к маме сходить. Потом мне на репетицию надо, и когда я с нее вернусь, точно не знаю. А Илью не хочется одного надолго оставлять. И соседи, как нарочно, сегодня не могут. Сами в отъезде. Ты с ним не посидишь? Хоть немного. Если, конечно, ты ничем не занят.

– Нет! – поспешно воскликнул Костя.

Он имел в виду, что не занят, но Женя, кажется, расценила его возглас по-своему, как отказ, и в трубке воцарилось молчание. Еще секунда, и, скорее всего, раздадутся гудки, и Костя торопливо зачастил:

– В смысле, не занят я ничем. – А дальше вылетело само собой, уж очень он любил когда-то мультфильм про Винни-Пуха: – До пятницы я совершенно свободен.

Поняла его Женя или нет, неизвестно. Вряд ли она наизусть помнила, кто в том мультфильме что говорит. Но заметила осторожно, а может, насмешливо – по телефону не разберешь:

– Пятница… сегодня.

– Вот и отлично! – с энтузиазмом подхватил Костя, а потом добавил серьезно: – Я, конечно, посижу. Не волнуйся. Могу хоть прямо сейчас приехать.

– Сейчас не надо, – охладила его пыл Женя. Она до сих пор испытывала неудобство оттого, что ей приходится кого-то обременять. – Часика через полтора. Хорошо?

– Без проблем! – отрапортовал Костя.

Примчался он, конечно, раньше. Не сиделось дома. Тем более Женя собиралась уходить, и, значит, с ней побыть долго не получится. А хотелось бы.

Женя сразу начала благодарить и каяться: «Спасибо, что согласился», «Извини, что побеспокоила» и все такое, а под конец добавила:

– Можешь не дожидаться моего возвращения. Илья и один посидит, если не очень долго. Он иногда один остается. Просто сейчас я не знаю, как он тут…

– Вот еще, – отмахнулся Костя. – Ты лучше позвони, когда у тебя репетиция закончится, и мы тебя встретим. Ребенку лишняя прогулка не помешает. А сейчас погода хорошая и тепло.

Раз с настоящим свиданием, о котором наивно размечтался, обломилось, то хоть какую-то видимость создать романтическую.

Весна, вечер, закат, на небе зажигаются первые звезды, а они идут рядышком…

– Да я на автобусе езжу, – разбила очередные Костины мечтания Женя.

Да что ж такое?

– Тогда мы тебя на остановке встретим, – ухватился он за последнюю надежду.

– Ну, как хочешь, – не стала возражать Женя, очень строгим голосом велела брату быстрее доделывать уроки и ушла.

Костя подошел к Илюшке, опять пыхтевшему над домашним заданием в маминой комнате, сочувственно похлопал по плечу:

– Да. Суровая у тебя сестра.

– Не, – возразил Илюшка. – Это она нарочно. Хочет, чтобы я ее слушался.

– А ты не слушаешься? – театрально изумился Костя.

– Обычно нет, – сознался мальчик, и тут же лицо его стало грустным. – Только сейчас. Так надо. Потому что мама в больнице.

Костя посмотрел в Илюшкины чересчур серьезные, печальные глаза.

– Она поправится. Вот увидишь. Все наладится.

Илюшка кивнул. Верил. Да иначе и быть не могло.

Пока сидели вдвоем, Костя вовсю пользовался возможностью вызнать у Ильи про их семейную жизнь. Точнее, про Женьку. Выяснил, что в колледже она учится уже на втором курсе. Значит, она старше Кости. На год. А возможно, и меньше. День рождения у Жени зимой, только Илюшка точно не помнит, до Нового года или после. Про свой-то он бы точно знал, а сестра пусть сама запоминает – ей же надо.

У Кости день рождения совсем скоро, в начале июня, и вполне вероятно, что разница у них с Женей не больше полугода. Можно считать, ровесники.

Мама у Самойловых работает в детском саду.

– Воспитателем, что ли? – уточнил Костя, но Илюшка замотал головой:

– He-а. Логопедом.

А еще ведет дополнительные занятия, уже не на работе, а частным образом. То есть подрабатывает. На одну детсадовскую зарплату им троим нормально не прожить. Потому Женька и не пошла в десятый, как Костя. А ведь ему даже в голову не пришло просчитывать финансовые возможности своей семьи, мысли никогда не возникало, что маме нелегко тянуть одной их двоих. Да и сама мама ни разу не заикнулась, что ей требуется помощь сына в делах материальных. Она без лишних вопросов отсчитывала Косте карманные деньги.

Он, конечно, не слишком наглел в своих запросах, но… всякое бывало.

Про отца Костя у Илюшки тоже не постеснялся поинтересоваться:

– А папа ваш где?

– Я не знаю. – Илюшка пожал плечами. – Он давно уехал. Я еще совсем маленьким был. И больше не приезжал. И мама сказала, что теперь уже неважно, где он, если все равно не вернется.

– Мой папа тоже далеко отсюда живет, – признался Костя.

Хотя приезжает. Раз в год. Или даже два. Мама не запрещает ему с Костей встречаться. Отец даже ночует у них, если остается на несколько дней. А вот к нему в гости мама сына не отпускает. Там у отца другая семья.

Нет, не другая. Настоящая. Единственная. Жена, а еще дочь и сын, которые гораздо старше Кости. У них уже свои дети. То есть у папы даже внуки есть. И никто из той семьи о Косте, скорее всего, и представления не имеет.

Вот кого-кого, а маму такая ситуация очень даже устраивала. Похоже, она изначально все распланировала, чтобы сложилось, как необходимо именно ей. Сознательно выбрала в отцы своему ребенку мужчину издалека, женатого, разумного, который ни за что не бросил бы свою семью ради мимолетного увлечения. Вполне возможно, она и условия перед ним заранее поставила: чтобы никаких пламенных чувств, разводов и предложений руки и сердца, а главное, никаких предъявлений прав на будущего малыша. И в свидетельстве о рождении в графе «отец» – прочерк. «Звонить и встречаться – ну хорошо, можно. Изредка. Но не забывай, что Костя только мой. И никаких претензий и требований. В помощи я тоже не нуждаюсь. Сама справлюсь». Сказать такое вполне в стиле мамы. И да, она справлялась, а в случае чего обращалась за поддержкой к собственным родителям. Бабушке с дедушкой в голову не придет оспаривать права на Костю.

Мама никогда не рассказывала об отце придуманных возвышенных историй, не врала про разбившегося летчика или героического сотрудника полиции, погибшего при исполнении.

«Конечно, папа у тебя есть. Живой и невредимый. Папы у всех бывают обязательно. Но только вот жить с нами он никогда не будет. Не потому, что тебя не любит, а потому, что так надо». Надо, и все. Как чистить зубы по утрам и вечерам и переходить дорогу только на зеленый свет.

Костя особо и не возражал. Отец звонил и иногда приезжал. Он был старше мамы на двенадцать лет. И пока Костя как следует не подрос, их с отцом часто принимали за деда и внука. Папа не находил тут ничего трагического, а Костя и подавно.

Отец, дед – какая разница? Ко второму даже ближе. Потому что эти его визиты раз в году очень напоминают появление Дедушки Мороза у праздничной елки. С мешком подарков и нежным кусочком, отрезанным от любви к своей семье.

Наверное, Костя – а уж мама тем более! – спокойно прожил бы без отца. Как жили сейчас Женя и Илюшка. «Уже неважно, где он, если все равно не вернется».

Зазвонил мобильный, и Костя подумал, что Женя, как договаривались, торопится сообщить об окончании репетиции. Но это оказалась мама, с порядком достававшим вопросом:

– Костя, ты где?

Ну какая разница? Время-то еще детское, девяти даже нет. А сыночку Костеньке уже почти семнадцать. Сколько можно его пасти?

Хотя, конечно, мама сегодня на дежурстве, и Костя ночует один. Но не в первый же раз. И за все прошедшее время никаких проблем не возникло. Тем не менее мама все равно будет названивать: раз пять как минимум. Пока наконец не решит, что он спокойно спит в своей кроватке.

– Мам, ну что ты меня проверяешь? Дома я, дома.

Илюшка, наблюдавший за Костей, изумленно округлил глаза, среагировав на явное вранье. А Костя сегодня не захотел честно признаваться.

Прошлый раз мама выглядела недовольной, узнав, что он ездил к Самойловым, хоть и пыталась это скрыть. Но Костя-то ее слишком хорошо знает. Вот и нечего маму зря напрягать, пусть дежурит спокойно.

– От голода я не умираю и уроки уже сделал. Почти.

К урокам Костя и не прикасался, но еще же будет время.

Похоже, маму успокоил его бодрый отчет, но от наставлений она все равно не удержалась:

– Костя, ты только слишком долго не сиди. Завтра же в школу.

– Мам, я в курсе. Пока.

Отбился от мамы, но тут же насел Илюшка:

– А ты почему сказал, что дома, а не у нас?

– Ну-у-у… – многозначительно протянул Костя, решая, что ответить.

Наверное, как-то надо оправдать свое вранье в глазах малыша, чтобы раньше положенного не сбить его правильные настройки на черное-белое, добро и зло. Считают же, что бывает ложь во спасение. Или ложь, чтобы зря не пугать или не беспокоить. Как раз подходящий вариант, можно о нем рассказать Илюшке. Типа, не хотел маму волновать, а то она будет нервничать, как ее Костенька доберется до дома, один, вечером, из дальнего района. А он ведь уже взрослый: что с ним случится?

Хорошо, что опять зазвонил телефон. И это была Женя.

– Я уже на автобус сажусь. Если вы еще меня встречать не передумали.

– Не передумали, – заверил Костя. – Мы уже собираемся.

Нажал отбой и велел Илюшке одеваться побыстрее.

Отчасти все-таки получилось, как представлял: весна, вечер, закат, на небе зажигаются первые звезды, а они идут рядышком… Весна и вечер – даже стопроцентно. Да и шли они рядышком, если не принимать в расчет болтающегося между ними Илюшку. Костя его держал за одну руку, Женя за другую. Все равно же связаны, и для начала – сойдет.

Глава 7

Больше про Женю сын не упоминал. Благотворительный порыв сошел на нет, воздушный шарик филантропии прохудился и сдулся, как и предсказывала Инна Владимировна. Печальная Снегурочка быстро наскучила. Можно теперь не волноваться.

Но на всякий случай Инна Владимировна проверила страничку сына в ВКонтакте.

Нет, она не добавлялась к нему в друзья. Зачем уж так прямо? Но разве проблема – забить в поиск «Константин Баринов», а потом из всех предложенных вариантов найти по городу и аватарке.

Костину аватарку ни с чем не перепутаешь. Конечно же, на ней его рисунок. А Инна Владимировна не доисторический динозавр, чтобы во всем этом не разбираться.

На стене ничего подозрительного. Как обычно: картинки, видеоурок по рисованию, новый альбом какой-то группы. Ни одной фотографии с Женечкой.

Так что – прощай, Снегурочка!

Баринова и сама бы с радостью о ней забыла, если бы не лежала в отделении мать Жени, состояние которой по-прежнему оставалось довольно тяжелым. Хотя операция прошла успешно, измученный организм не торопился восстанавливаться. Хорошо хоть, хуже не становилось, а ведь могло бы. Но пациентка волновалась не столько за себя, сколько за детей, оставшихся одних, без поддержки. Она бы прямо сейчас сбежала домой, если бы хватило сил. У нее и вопрос самый насущный был не «Как у меня дела?», а «Когда я смогу вернуться к детям?».

– Светлана Михайловна, уж не волнуйтесь, дольше, чем надо, держать не будем, – заверяла ее Инна Владимировна с улыбкой, но где-то внутри пряталось раздражение: не о том пациентка сейчас беспокоится. – Вам надо поправиться и окрепнуть как следует. А иначе долго вы дома не пробудете. Опять к нам вернетесь. Да и что ж вы себя до такого состояния довели? Терпели до тех пор, пока совсем невмоготу стало? Неужели думали, что само рассосется? Почему вовремя в больницу не обратились? Глядишь, и справились бы без операции. Капельниц, уколов да строгой диеты хватило бы.

– А с кем бы я детей оставила, пока в больнице лежала? – виновато пролепетала Самойлова.

Опять она о том же!

– Да вы же сами видите, справляются они. Девочка у вас совсем взрослая. Обратись вы вовремя, все быстрее бы решилось. Недели-то в больнице пролетят почти незаметно, а ведь могли и совсем детей оставить. Не на какое-то время, а навсегда. Если бы до перитонита дело дошло.

Кажется, Инна Владимировна перегнула палку. Лицо Самойловой окаменело и стало еще бледнее, хотя такое казалось невозможным.

– Но сейчас-то уж не волнуйтесь, поставим вас на ноги. Вернетесь домой к детям. Дочка к вам почти каждый день ходит, все рассказывает, все у них в порядке.

Женя действительно частенько попадалась на глаза. Хотя детей в больницу пускали не очень охотно, но в этом случае иных визитеров ждать не приходилось.

Девочка всегда здоровалась с Инной Владимировной. Баринова кивала в ответ, иногда бросала короткие успокоительные фразы.

Все-таки молодец эта Женя. К матери больной ходит и не жалуется, не ноет, что одним им никак, что устала она, и поскорей бы мама домой возвращалась. За братом присматривает.

Столкнувшись с Женей в очередной раз, Инна Владимировна остановилась и спросила:

– Ну, как у вас дела?

– Все хорошо, – коротко ответила девочка.

– И у мамы вашей все хорошо будет, – в очередной раз пообещала Баринова.

На том и разошлись. Женя скрылась в дверном проеме, ведущем на лестницу. Инна Владимировна посмотрела ей вслед, потом подошла к окну.

Непонятно, почему ее туда понесло, почему захотелось увидеть, как Женя выходит на улицу? Неужели сработало непонятное шестое чувство?

Сердце подсказало. А ведь ни разу мысли нехорошей в голове не возникало.

Баринова стояла у окна, ждала. Женя не могла мгновенно очутиться на улице. Минуты две прошло, прежде чем она вышла из здания. И сразу откуда-то со стороны ей навстречу бросился маленький мальчик.

Ага. Братишка дожидался. Вести его к плохо выглядевшей матери сестра не решилась. Да такого в больницу и не пустили бы, особенно к пациенту после операции. Разве что при крайних обстоятельствах. А все-таки оставлять малыша одного на улице – опрометчиво и опасно…

Женя ухватила братишку за руку и зашагала с ним по дорожке. И тут оказалось, что мальчик находился на улице не один. За несколько секунд до того, как Самойловы исчезли из поля зрения, к ним присоединился еще один человек. Мужчина.

Неужели блудный папаша объявился?

Инна Владимировна не успела разглядеть его как следует, но смутный образ вызвал приступ беспокойства. Не взрослый мужчина. Фигура скорее мальчишеская. Знакомая. На Костю похоже.

Ну, нет! Быть такого не может. Это все ее прежние опасения. Наверняка померещилось. Волнение и страх чуть преобразовали реальный образ.

Нужно просто успокоиться. А еще лучше – срочно найти убедительное доказательство того, что увиденное является ошибкой. Миражом. Галлюцинацией.

Баринова ринулась в кабинет, уселась за компьютер. Конечно, нехорошо использовать рабочий компьютер в личных интересах, тем более заходить с него в соцсети, но… Да бог с ним!

Ну вот же, вот! Костина страничка в ВКонтакте. Как с прошлого раза не было ничего подозрительного, так и не появилось. Даже намека. А ведь подростки все подряд сюда выкладывают. А уж фотографии с девушкой…

Фотографии.

Инна Владимировна отыскала нужный раздел. Как обычно: рисунки, рисунки, рисунки – можно больше не беспокоиться, – и…

Три забавные физиономии. Хотя Женина не слишком забавная. Всего лишь легкая улыбка на губах. Зато ее братишка постарался, такую рожицу скорчил. И Костя, Костя тоже. Совсем близко к девушке, чуть ли не щека к щеке. А фоном не уличный пейзаж. Часть стены, шкаф…

Они у Самойловых дома.

Это было настолько неожиданно, что поначалу Баринова не почувствовала ничего, кроме недоумения. Зато потом разом навалились и раздражение, и разочарование, и даже злость.

Почему эта девчонка не оставит Костю в покое? Воспользовалась его сочувствием и состраданием и вцепилась намертво, не отпускает. Как же – сыночек завотделением. Выгодно. Можно затребовать что угодно, пользуясь такой связью, осторожно воздействуя через Костю на его мать. И с материальным достатком в этой семейке наверняка не очень. А у Бариновых финансовых проблем нет. Подобным тоже можно умело воспользоваться.

А Костя! Молчит, ни о чем не рассказывает, а если Инна Владимировна спрашивает, где он был, чем занимался, либо отмахивается со скучающим видом, либо придумывает безобидные истории. А на самом деле бегает к этой девчонке, с братцем ее нянчится. Хорошо, если только с братцем.

Инна Владимировна вынула из кармана телефон, позвонила сыну.

Он ответил не сразу, гудки тянулись долго и нудно и раздражали еще больше, поэтому пришлось мгновенно собраться и взять себя в руки, когда Костя наконец-то откликнулся.

– Мам, чего?

Голос спокойный, хотя проскакивают нотки легкого недовольства.

– Ты где сейчас?

– Ну-у-у, где? – Костя нарочно тянул слова, выгадывал время, чтобы придумать очередное вранье. – Гуляю.

Не соврал.

– А с кем?

– Мам, зачем тебе? – сын удивился. Или насторожился? Но ответил, хоть и весьма неопределенно: – С друзьями. – А дальше попробовал отшутиться или перевести разговор на другую тему: – Детям же полезно гулять после школы. Свежий воздух, отдых и все такое.

Уточнять, с какими друзьями, Инна Владимировна все-таки не решилась, иначе уж слишком напомнило бы допрос, и Костя непременно бы возмутился. Он и так спросил:

– А ты чего хотела-то?

Теперь уже пришлось самой выкручиваться и быстро придумывать невинную причину:

– Я думала, ты дома. Хотела тебя в магазин отправить. Но ты ведь сейчас без денег, наверное.

Костя, кажется, усмехнулся:

– Если на хлеб и воду, то хватит.

– Да ладно, – отмахнулась Баринова. – Сама потом зайду.

От разговора остались смешанные чувства.

Костя вроде и не соврал, но и не сказал всей правды. Почему? Если ничего особенного, почему не признаться прямо: «Я сейчас с Женей»? Может, девочка запрещает ему об этом говорить? Действовать тайно сподручней. А возможно, самой стоило не выдумывать про магазин, а сказать как есть: «Костя, почему ты недоговариваешь? Я знаю, с кем ты сейчас. И мне это не нравится».

Да, не нравится! И скрытность настораживает.

Поэтому, вернувшись с работы домой, Инна Владимировна в первую очередь поинтересовалась у сына, вроде бы в шутку, вроде бы несерьезно:

– Не надоела еще благотворительность?

– Мам! Ты о чем? – Костя свел брови в недоумении.

– Все еще нянчишься с Самойловыми? – не получилось совсем без сарказма, и сын его сразу уловил, складочка между его бровями так и не разгладилась.

– А что в этом плохого? Им трудно одним, и они нуждаются в поддержке. Разве нет?

Пришлось согласиться, и нельзя было добавить разумное: «Для поддержки в таких ситуациях существуют родственники». Не тот случай. И смысла в продолжении разговора не осталось. Костя не посчитает действенным аргумент, что маме не нравится выбранная им девочка. Он и объяснений не примет, почему. Скажет, что не ее это дело, и не станет слушать даже самые разумные доводы.

Слова не помогут. А то и заставят делать наперекор. Тут нужен другой подход, продуманный и гибкий. Надо исподволь подвести сына к нужным мыслям. Или помешать их встречам, не в запретном порядке, а якобы в силу сложившихся обстоятельств.

Инна Владимировна прошла на кухню, устало опустилась на диванчик.

Глава 8

Костя ничего не говорил маме про Женю потому, что считал это сугубо личным делом, никого другого, даже близких родственников, не касающимся. В таких вопросах он как-нибудь сам разберется, без посторонней помощи и советов. Он же не маленький, чтобы подробно отсчитываться, с кем, где и когда бывает, чтобы посвящать маму во все свои тайны и переживания, и уж тем более спрашивать разрешения на собственные чувства. Костя и предположить не мог, что маме не понравятся его встречи с Женей.

Хотя слово «встречи» тут не особо подходило.

Так, видятся иногда. Точнее, он сам устраивает редкие свидания, пользуясь благовидными предлогами: «Помощь не нужна?» или «А не надо опять с Плюхой посидеть?»

А помощь действительно требовалась, и Женя ее принимала уже намного спокойнее, не так остро чувствуя вину за то, что приходится кого-то напрягать.

Нет, кажется, Костя уже не относился к группе «кого-то». Во всяком случае, его больше не считали совершенно чужим навязчивым мальчиком, не удивлялись, когда он звонил, но и никаких близких отношений пока не складывалось. Женька все равно держалась на расстоянии. Она, словно заведенная, крутилась между колледжем, больницей и домом, и у Кости язык не поворачивался даже намекать на настоящие свидания.

Потом еще появится время, а пока главное – не пропасть из виду, не выпасть из памяти, всегда оказываться рядом в нужный момент.

Самойловы на самом деле нуждаются в поддержке, и странно, что у мамы нашлись причины для негодования. Она же сама из-за сочувствия и желания помочь привела Женю в дом, познакомила с сыном! А теперь почему-то недовольна.

Костя и без лишних слов это понимал: по интонациям, с которыми мама произносила фамилию Самойловы, по выражению лица. Он сразу замечал и раздражение с примесью брезгливости, и досаду, и тщательно сдерживаемое желание высказаться жестко и категорично: «Я запрещаю тебе видеться с ней!» Слишком хорошо Костя знал свою маму. Только у него не получалось отыскать объяснения самому главному: что не так? Чем не устраивает маму Женька?

Вроде бы наоборот должно быть!

Мама же сама привела Женю в дом. Кого угодно она бы даже из очень большой жалости не притащила. Обязательно все возможные аспекты рассмотрела бы и со всех сторон оценила. А тут, видимо, пришла к выводу, что Самойловы – дети достойные. Разве ее больше не обеспокоило бы то, что Костя встречается с совершенно незнакомой ей девушкой? Она же обязательно должна быть в курсе всего, что родного сыночка касается. Все знать, во всем участвовать. Даже в мелком, а уж тем более в значительном. Взять хотя бы историю с военкоматом.

Вот еще одно доказательство, что Костя уже вырос: пришло время вставать на воинский учет. Обычно это происходило организованно. Снимали с уроков всех десятиклассников мужеского полу и вели в военкомат, заранее приучая к обязательности и строю. Но Костя не был бы Костей, если бы в каком-то массовом мероприятии поучаствовал.

Накануне великого похода его угораздило загреметь в больницу. Причем загреметь в прямом смысле слова. Навернулся с горки на детской площадке. Случайно. То ли сам движения не рассчитал, то ли Игорек ненароком подтолкнул. Скользко было. Зима, мороз. Костя не съехал, как все. Слетел с другого края. Очень неудачно. Грохнулся головой и боком о твердый как камень лед. И отключился.

Одноклассники, с которыми сидел на горке, жутко перепугались. Игорь позвонил Костиной матери, помнил, что она врач. Та примчалась быстрее «скорой», сама отвезла сына в «травму», уговорила положить в стационар на несколько дней, под наблюдение. Хотя Костя даже ничего не сломал, просто ушиб сильный и сотрясение. Рука стала кроваво-фиолетовой и распухла, физиономия отчасти тоже.

В школу Костя явился, как герой сражения. Рука на перевязи, на скуле засохшая ссадина и уже пожелтевший фингал.

Классная передала ему повестку из военкомата, сказала, пусть мама подпишет бумажку, что согласна. Сейчас с несовершеннолетними без разрешения родителей ничего нельзя делать. Мама бумажку подписала и заявила, что пойдет с Костей.

– Я сам! – решительно заявил Костя. – Тебе-то туда зачем?

– Знаю я их медкомиссии! – с негодованием воскликнула мама. – Лишь бы план по призыву выполнить. Ради этого и косого, и хромого готовы в армию отправить.

Костя ухмыльнулся. Это мама про него так? Ну, косой еще куда ни шло: один бок у него точно сейчас ущербный. А вот с ногами – все в порядке.

Видимо, мамы все на военкомат неадекватно реагируют.

– Какой призыв? Мне еще семнадцати даже нет. Да в таком-то виде. Мне же только на учет встать.

Они долго препирались, почти до ругани дошло. В какой-то момент Костя чуть было не уступил – устал спорить, – но вовремя представил, как идет в сопровождении мамочки. Только что она его за руку не держит. За ту самую, на перевязи. А он – недомерок хлипкий, с рожей побитой.

– Мам, или я один, или вообще не пойду.

Мама сдалась, но в ее выражении лица и взгляде явственно читалось: «Как же ты без меня, мой маленький, беспомощный мальчик?» И Костя ни капли удивился бы, если б узнал, что мама тайком кралась следом за ним, прячась за прохожими и деревьями, а потом караулила за углом военкомата, когда он выйдет.

А девушки – это ж еще серьезнее. Они для Кости пострашнее любого военкома. Но Женя вроде бы идеально подходила под все мамины требования. Была достаточно серьезной и самостоятельной, даже хозяйственной. Не вела себя вызывающе, никакого пирсинга и татуировок, одевалась прилично, не хихикала беспричинно, как слабоумная, но и не прикидывалась показательно несчастной.

Чего еще нужно? Вот пойми попробуй! Но в любом случае мамино отношение к Женьке не изменит Костиного. Нет, не изменит.

Костя поднес телефон к уху, услышал знакомое «Да!» и без всяких приветствий по-родственному сразу спросил:

– Как вы там?

– Нормально, – отозвалась Женя.

И вроде можно было ставить точку, заканчивать разговор, но Костя всегда старательно находил новые вопросы. А сегодня даже долго искать не пришлось. Фоном из телефона шел шум, звучали посторонние голоса, и вопрос вырвался сам:

– А ты где сейчас?

– На работе, – торопливо сообщила Женя, и Костя услышал, как она задорным громким голосом проговорила куда-то в сторону: – Открывается новый детский магазин. Приходите в следующую субботу. Будет лотерея и подарки первым покупателям. – А потом опять обратилась к нему: – Кость, сейчас как раз народу много идет. Я потом перезвоню. – Пообещала не задумываясь, только для того, чтобы Костя побыстрее отстал, но он успел уточнить:

– А где конкретно?

– У входа в «Проспект».

В спешке и снова не задумываясь, лишь бы скорее закончить разговор.

– Понятно. Ну пока.

– Ага.

Костя первым нажал на значок отбоя.

«Проспект» – это большой торговый центр недалеко от дома Самойловых, а Женька, судя по бодро продекламированному завлекающему тексту, раздает возле него рекламные листовки. Зачем?

Затем, что мама у них сейчас лежит в больнице, не работает и, значит, зарплату не получает, а Женькина стипендия – почти копейки.

Костя направился в сторону остановки.

Среди светлых, стройных, тянущихся к небу многоэтажек «Проспект» сразу бросался в глаза. Темный, блестящий, словно построенный из мрамора, он предпочел раздаться вширь. Такой крепко сбитый, основательный коротышка, предприимчивость и расчетливость которого подтверждали массивные вывески известных магазинов.

Женька мелькала в толпе перед главным входом, в огромной футболке с яркой надписью прямо поверх толстовки, с кипой пестрых глянцевых листочков в руках. Костя подошел уже близко, а она даже не заметила, поворачиваясь от одного прохожего к другому. И к нему была вполоборота, когда, не успев заглянуть в лицо, на автомате протянула рекламку.

– При… – удивленно застыла на полуслове. – А ты что здесь делаешь?

Честно сознаться, что очень хотел увидеть?

– Понимаешь, решил спросить, а вдруг и меня на работу возьмут. Тут же ничего особо уметь не надо.

– С чего это вдруг тебе работать захотелось? – поинтересовалась Женя, после того как отдала листовку молодой мамаше с малышом и произнесла дежурный набор фраз про открытие магазина и про подарки.

– А… – начал Костя, на ходу придумывая причины, но на его счастье одаренная рекламкой мамаша притормозила и заинтересованно уточнила:

– А детские товары – это какие? Игрушки?

Отлично! Женьке пока отвечать не обязательно, гораздо важнее привлечь потенциального покупателя.

– Если бы одни игрушки, – первым приступил к разъяснениям Костя, – то так бы и написали. А тут «детские товары». Значит, будет все.

Мамаша смерила Костю критичным взглядом. Вообще-то он должен был внушить доверие, всегда выглядел симпатично и положительно.

– Да-да! – торопливо подключилась Женя. – И одежда, и питание, и игрушки тоже. Приходите на открытие. Там и шарики будут, и аниматоры, и игры.

– Обязательно приходите, – добавил Костя, выхватил у Жени один красочный листочек и протянул малышу, а когда мама с ребенком отошли, гордо добавил:

– Вот видишь, у меня тоже получается. Возьмут меня?

Женька отвернулась, отдавая кому-то еще одну листовку.

– Зачем тебе?

Костя невозмутимо вскинул брови, пожал плечами и неожиданно для себя решил: «Хватит выдумывать причины, юлить и оправдываться!»

– Тебе же нужны деньги. А вдвоем мы больше заработаем.

Женька посмотрела ему прямо в лицо, напряженно и настороженно. Костя ожидал такого взгляда. И вопроса: «Почему ты это делаешь?» Но Женька не произнесла ни слова. Кажется, она догадывалась почему. И боялась подтверждения своей догадки? Или другого? Например, того, чего ждать дальше. Костя на секунду отвел глаза, а потом тоже посмотрел прямо и открыто.

– Жень, ты не бери в голову. Я просто помочь хочу. Без долгов, без условий. И не только тебе, еще Илюшке и вашей маме.

Как-то слишком торжественно получалось и значительно, и Костя иронично хмыкнул, развел руками:

– Это у меня наследственное, наверное. Мама же не случайно во врачи пошла. А бабушка учителем была. И до сих пор со всякими отстающими занимается, причем за так, бесплатно. Такие у нас в семье традиции. – И снова посерьезнел. – Жень, ну правда. Просто помочь.

Глава 9

Разговоры с Самойловой всегда заканчивались одним и тем же вопросом: когда ее выпишут. Честно говоря, Инна Владимировна и сама была не прочь с ней быстрее распрощаться, вот и предложила:

– Светлана Михайловна, есть одно очень хорошее лекарство. Только в нашей больнице оно не предусмотрено. Сами понимаете, насколько все в бюджет упирается. Но если хотите, можно приобрести его за свой счет. Хотя, не стану скрывать, стоит оно недешево. Очень даже недешево.

Реакция Самойловой оказалась предсказуемой. Сначала она воодушевилась, глаза заблестели, но постепенно выражение лица изменилось, как-то поблекло и скуксилось.

Лишних денег у семьи сейчас точно нет, а тут такой непредвиденный расход. Выбор не из легких: на несколько дней раньше выйти из больницы, но при этом, скорее всего, семья останется без копейки, либо…

Инна Владимировна без труда поняла, что сделает Самойлова. Никому ничего не скажет о дорогом лекарстве. Лучше выклянчит эти несколько дней под расписку, что в случае чего – без претензий к больнице. Потом кинется к домашним делам и подработкам и опять окажется в больнице под присмотром Бариновой.

Непутевая женщина. Смотрит на мир большими наивными глазами, словно не совсем понимает, где находится и что ей делать, словно постоянно ждет подсказки со стороны.

Что ж, Инна Владимировна в подсказке не откажет. Она дождалась, когда к Самойловой придет дочь, и сама рассказала девочке о лекарстве.

Даже бумажку заранее приготовила с разборчиво написанным названием.

– Конечно, это не обязательно, – под конец добавила Инна Владимировна, качнула головой сочувственно, мол, «я понимаю, что расходы большие для вашей семьи в данный момент, и будет непросто, и можно бы обойтись, сэкономить, если на этом дозволено экономить». – Но совсем не помешало бы. Очень хорошее лекарство. И маму быстрее на ноги поставит.

– Я поняла, – проговорила Женя. – Я куплю. Обязательно. Завтра.

Роняла слова и одновременно раздумывала, что предпринять, где взять деньги. Лицо серьезное и сосредоточенное. Пообещала и закусила губу.

Неужели и правда у них сейчас с финансами напряженно? Ничего не отложено на подобный случай? Как они живут?

– Спасибо, – сказала Женя на прощание, и Бариновой отчего-то стало немного не по себе.

Она проводила девочку взглядом, не сдержалась, и получилось неприязненно. Потому что хотелось сказать вдогонку: «Обойдусь я без твоего «спасибо». Лучше оставь в покое моего сына. Вот это будет настоящая благодарность. Разве у тебя других забот сейчас нет, кроме как любови крутить? Так я…» Но тут удалось взять себя в руки. Хотя к окну Инна Владимировна опять подошла, убедилась, что сегодня Женю во дворе больницы никто не ждет.

Не хватало еще!

Женя, само собой, не подозревала, что за ней наблюдают. Она прошагала по тротуару до угла здания. Сумка на плече, руки в карманах, смотрит под ноги. Одета в узкие джинсики и бесформенную теплую толстовку с капюшоном. Волосы рассыпались по плечам, свешиваются на лицо. Ну абсолютно невразумительно.

Не подходит эта девочка Косте, совершенно не подходит. Как бы яснее выразиться? Она совсем другого круга, другой судьбы. И даже внешнее сходство их семей – обе неполные, в обеих мать в одиночку воспитывает детей – не объединяет, а разделяет еще сильнее. Обстоятельства-то совершенно разные.

Инна Владимировна сделала свой выбор осознанно: не хотела ни от кого зависеть, не собиралась ни под кого подстраиваться. А Самойлова – сплошное недоразумение.

Ладно, был бы единственный ребенок, а то ведь – двое. Зачем? А отец их неизвестно где. И, возможно, даже не один отец, а разные. С Самойловой станется. Сама таких выбрала: ненадежных, легкомысленных. Зато, наверное, по большой любви.

Инна Владимировна усмехнулась.

Любила, любила, однако удержать не сумела. Один сбежал, она – ко второму. И девочка, надо думать, в мать. Но теперь-то у нее мысли другим заняты. Не до Кости. И сразу спокойнее стало на душе у Инны Владимировны, она теперь и сына не столь настойчиво выспрашивала, где он время вечерами проводит. И рисовал он не всяких там Снегурочек, а весьма нейтральные картинки. Старинный парусный корабль в море, уютный деревенский дворик, устремленные в небо вершины гор.

– Костя, а ты умеешь рисовать в этом… в векторе? – как-то вечером поинтересовалась Баринова.

Костя глянул сначала озадаченно: где мама таких терминов нахваталась? Потом ухмыльнулся снисходительно:

– Ну, умею.

– А это вообще что значит? – полюбопытствовала Инна Владимировна.

– Это в компьютерных программах специальных, – объяснил Костя. – А чего ты вдруг спрашиваешь?

– Сейчас, – довольно проговорила Инна Владимировна, сходила в прихожую за сумкой, выудила из нее бумажный лист и начала рассказывать: – Да знакомая попросила узнать. Она детский развивающий центр открывает. Ну, Любовь Геннадьевна… может, помнишь? И ей нужно символ этого центра нарисовать. То есть не совсем нарисовать. Она его сама набросала. – Баринова протянула сыну листочек, который держала в руках. На нем красовался лисенок, забавный, мультяшный: по-человечески стоящий на задних лапах, большеглазый, радостный, неестественно ярко-рыжий, в футболке с улыбающимся смайликом. – Его надо… как это правильно сказать? Перевести в вектор. Так называется?

Костя утвердительно кивнул, взял рисунок, а Инна Владимировна продолжала:

– Чтобы на… сайт поставить и можно было печатать на буклетах, на наклейках… на чем надо. И надо, чтобы он в разных позах был. В трех хотя бы. Чтобы не все одинаково. Ты можешь это сделать?

Сын еще раз посмотрел на лисенка, пожал плечами:

– Я-то могу.

Как-то чересчур загадочно прозвучало.

– Что-то не так? – насторожилась Инна Владимировна.

Костя опять повел плечами:

– Ну вообще-то обычно в таких случаях спрашивают: а сколько я за это получу?

– Костя! – В одно восклицание Баринова сумела вложить и изумление, и разочарование, и возмущение, и упрек, но сын не смутился, не устыдился, не пошел сразу на попятную.

– Нет, я, конечно, понимаю твою Любовь Геннадьевну. Почему бы не сэкономить на знакомстве? Раз есть возможность заполучить даром, зачем ее упускать? Но это, – Костя помахал в воздухе эскизом, – работа. И она стоит денег. И Любовь Геннадьевна в курсе, я уверен. Иначе бы к профессионалу обратилась, а не у меня попросила бы узнать.

Вот уж не ожидала Инна Владимировна от Кости такого. В ответ на просьбу матери выставлять расценки. Да столь безапелляционно и самоуверенно.

– Надо же, как ты заговорил! Резко же поменял отношение к своим художествам. С чего бы вдруг?

Ответа Инна Владимировна не особенно ждала и сама разобралась, что к чему. Не иначе как предприимчивая Женя успела поплакаться о своем бедственном положении. А Костя-то! Дождался подходящего момента, прицельно отбил недавний удар – причем мудрой материнской фразой.

– Ты же сама мне говорила, что благотворительность хороша в меру. Или твоя Любовь Геннадьевна собирается детей бесплатно развивать, по доброте душевной? Ну, тогда я тоже без вопросов за так нарисую.

– Да ладно, – сердито отрезала Инна Владимировна, – не надрывайся.

Сердилась она не только на Костю. На себя отчасти.

Молчать надо было про лекарство, не подкидывать девчонке новую заботу. Вон она как проблему легко решила, сгрузила на посторонние плечи. Недаром же заветную упаковочку на следующий же день притащила. Знала, что без денег не останется. Есть ведь у кого попросить. И кто не откажет. Потому что порядочный, потому что доверчивый, потому что влюбленный. Потому что в этом возрасте мысли у них на одном переклинены, даже у самых правильных. А у девчонки есть что предложить взамен. Такая точно не постесняется.

Инна Владимировна сжала губы, нервно втянула воздух.

– А вот интересно, зачем тебе деньги понадобились?

– Деньги никогда не помешают, – философски заключил Костя и добавил весьма миролюбиво: – Не все же у тебя просить. Не такой уж я маленький.

Выкрутился. Причем с помощью незамысловатых расхожих фраз, азбучных истин. Но Инне Владимировне хотелось спросить прямо: «Уж не для Жени ли ненаглядной?» Но от такой прямоты ничего, кроме скандала, не получится.

– Вот, Кость, ты подозреваешь в корысти Любовь Геннадьевну, – тоже миролюбиво, спокойно, сдержанно. – А не думаешь, что другие люди тоже так свои знакомства используют? Видят к себе хорошее отношение и начинают на этом играть. Ловят на сострадании и доверчивости. Еще и нарочно несчастными, обиженными прикидываются, чтобы побыстрей цели достичь. Или обещают все возможное и невозможное.

Костя смотрел ошарашенно.

– Мам, ты о чем это сейчас?

Не хочет понимать, не хочет. Нарочно отгораживается, театрально округляет глаза, делает удивленное выражение лица.

Еще и разговор умело перевел.

– Мам, ну почему ты не хочешь понять, что для меня это действительно серьезно? Для тебя «художества», а я к этому как к настоящему делу отношусь. Как к профессии. Моей профессии. Уже сейчас. И хочу, чтобы другие думали, что для меня рисование – не так просто. Не развлекуха, а работа. Которая – знаешь? – деньги приносит. Так же, как твоя. И если Любовь Геннадьевна согласна…

Баринова безнадежно махнула рукой.

Просчиталась она.

Эх, Костя. Как же тебе втолковать?

Глава 10

На то, что мать назвала его работы «художествами», не скрывая пренебрежения, Костя, конечно, обиделся. Всегда всем рассказывала, мол, сыночек у нее безусловный талант, почти что гений, а на поверку оказалось – пустые это слова, всего лишь хвастовство и приятное преувеличение. На самом деле, по маминому мнению, фигня все это, пустое баловство, которое совсем ничего не стоит.

Обычно родители детей чуть ли не насильно впихивают во всякие там дополнительные школы – музыкальные, спортивные, художественные. А Косте уговаривать пришлось. Мама морщилась, сомневалась и раздумывала. Несолидно это – художественная школа, она-то уже давно по-другому приоритеты распределила.

На первом месте, конечно, английский. Тут Костя не особо сопротивлялся, на него почти все ходили, а со временем еще и пришло осознание, что в России комиксами никто серьезно не занимается. Учиться придется ехать за рубеж, лучше всего в США. Там в университетах есть факультеты креативных индустрий и специализация – художник комиксов. Кое-где в Европе тоже есть.

Но можно и в Москву. В Высшую школу искусства и дизайна. В ней преподают по международным стандартам и есть возможность частичного обучения в Великобритании. Так что без английского не обойтись!

Правда, об этих своих планах Костя тоже старательно умалчивал, чтобы не пугать маму заранее. Понимал, что без ее финансовой поддержки никак не обойдется, но и намекать не пытался. Ну, разве совсем издалека.

В крайнем случае найдет поблизости вуз с нужным факультетом. «Арт-дизайн» или «Графический дизайн мультимедиа» – солидно ведь звучит. Даже для мамы. Не то что какой-то там «комиксист». И если постараться, можно подать заявку на грант для обучения за рубежом. Только придется очень сильно постараться. Тогда и от мамы не будет такой финансовой зависимости.

Хотя главная проблема не в деньгах. В Костином отъезде.

Мама его даже в лагерь не решалась отправлять, боялась: как он там один? Ведь не справится. Или обидят. А тут – другой город. Еще хуже – другая страна или вообще другая сторона земного шара.

Но английский нужен. Тут не поспоришь.

На второе мама определила что-нибудь спортивное, для здоровья и правильного физического развития. Самый оптимальный вариант – бассейн.

Костя и на это согласился. Хоть плавать научился. Но потом ближайший к дому бассейн закрыли, а возить сына на другой конец города у мамы времени не нашлось. И она опять подумала не о художественной школе, а о – жуть! – бальных танцах.

Костя уперся, но мама настаивала, уговаривала, обещала, что ему обязательно понравится, и все-таки притащила его на первое занятие. Хорошо, сразу выяснилось, что у Кости к бальным танцам вообще никаких способностей, а сплошные противопоказания, и организм никоим образом к ним не приспособлен: нет ни выворотности, ни чувства ритма, ни чего-то там еще очень важного. А вот к рисованию у него явные наклонности, о которых еще в детском саду преподавательница ИЗО говорила.

С «художкой» мама смирилась и вроде даже испытывала гордость за Костины успехи, но, похоже, очень сожалела, что они были в рисовании, а не в чем-то еще. И, наверное, хотя и поддакивала, когда сын заговаривал о будущем, на самом деле изо всех сил надеялась, что Костя одумается и выберет достойную профессию. Достойную, в смысле, за которую деньги не стыдно брать. А за «художества» – стыдно.

Да если бы действительно речь шла о хорошем знакомом, Костя бы без вопросов бесплатно сделал любые картинки. Но для какой-то непонятной Любови Геннадьевны, которую он вроде бы должен знать и которая решила заполучить необходимое на дармовщинку… Обойдется! Тем более Косте деньги на самом деле нужны. И не для ерунды. Для Самойловых. Для их больной мамы. И чтобы сами Женька с Илюхой голодными не остались. Если совсем честно, Костя раньше о многом даже не задумывался – мама бытовыми проблемами не напрягала, а самому и в голову не приходило, – что, например, нужно за квартиру платить, за электроэнергию и прочее, проездной на автобус покупать и много еще чего, к еде не имеющего отношения.

Из-за одной тысячи Любовь Геннадьевна точно бы не разорилась. Восполнила бы потом потерю из карманов доверчивых родителей. Все равно бесплатно ей никто не сделает. Сейчас вон в любой типографии за простейший макет карманного календарика деньги возьмут, хотя соорудить его любой дилетант сможет. В фотошопе или стандартной виндусовской программе PowerPoint.

Хотя всучить Женьке деньги тоже непросто. Она сразу мрачнеет, начинает бормотать, что это неправильно и нечестно, что ничего у Кости взять она не может, что справится сама. И Косте приходится тоже что-то придумывать в ответ, чтобы не сорваться на несвоевременное признание: «Бери и не думай. Все мое – твое. Потому что я тебя люблю. И ничего не потребую взамен. Ведь я могу что-то сделать для тебя – и это уже лучшая в мире награда».

Ну почему в словах получается столь пафосно и неестественно? Не ляпнуть бы ненароком.

В магазине детских товаров сообщили, что очень ждут их в субботу на открытие. И хотя оно запланировано на двенадцать, прийти лучше к десяти, чтобы осчастливить ранних посетителей торгового центра новостью о предстоящем торжественном событии.

Вообще-то Костя по субботам ходил в школу. Это у Женьки в колледже пятидневка, а у него – все серьезно. Подобные объемы знаний можно освоить и не свихнуться только за шесть дней. Но и прогулять можно. Уже май, конец года, с итоговыми оценками давно определились. По крайней мере у Кости с ними проблем никаких. Все-таки есть польза от добросовестной учебы.

Костя думал, опять придется бегать с рекламными листовками, только уже внутри центра, но руководство магазина решило поизощряться ради праздника: не просто раздавать листовки, а в костюмах популярных мультяшных персонажей. Женьку с Костей назначили Машей и Медведем.

Машин-то наряд выглядел порядочно: белая блузочка, малиновый сарафанчик и под цвет ему платок на голову, а Косте указали на коричневый мохнатый холм, который венчала, словно странный надгробный камень, огромная мордастая медвежья голова со слегка выпученными глазами.

Как-то и размером Костя с костюмчиком не совпали. Чересчур длинные меховые штанины собрались внизу в гармошку. И в целом мелковатый получился медведь, слишком игрушечный, зато мило неуклюжий.

Это снаружи. А внутри оказалось еще ужасней: жарко, душно, вонюче. Обзор сужен до минимума, благоразумно смотреть под ноги, когда идешь, невозможно, и никто тебя не слышит из-за большой каркасной башки. Даже если будешь орать, любые слова преобразуются в утробный и бессмысленный медвежий рев. Как раз к образу.

По второму этажу оставили бродить огроменного сиреневого Лунтика и его худосочного приятеля кузнечика Кузю, а Машу с Медведем отправили вниз, в атриум.

Женя свернула к эскалатору, но Костя понимал, насколько минимален у него шанс благополучно спуститься по движущейся лестнице, и тут же во всех красках (художник ведь!) представил, как это у него скорее всего получится: кубарем, теряя на лету части мехового тела. Вниз он уже летал, спасибо, хватит. Поэтому Медведь ухватил Машеньку за руку и потащил ее к лифту.

Народ постепенно прибывал. Женя раздавала рекламки, толкала призывные речи, а Костя приветственно махал лапами, пожимал руки детишкам и взрослым и позировал перед объективами телефонов в самых разнообразных компаниях.

Начиналось все примерно одинаково, с восторженных ахов и воплей:

– Смотри, какой Мишка!

Дальше обычно следовала просьба:

– А можно с вами сфотографироваться?

Можно! Конечно можно!

Пока Костя и не Костя вовсе, а Медведь, он способен на многое. Лезть с объятиями к незнакомым людям, бесконечно фоткаться с кем угодно, строить пластиковые глазки всем подряд девушкам, независимо от внешности и возраста. Да и посетители вряд ли воспринимали его как человека.

Милое, лохматое, безликое нечто, которого не стесняешься и не боишься. И не задумываешься о его внутренней, то есть истинной, сущности.

Кто там? Мужчина или женщина, молодой или старый, несчастный или бесконечно довольный жизнью, адекватный или больной на голову? Да ладно! Какие могут быть проблемы у мультяшного Медведя?

– Узнаешь, кто это? Умница. Мишка из мультика. А девочку как зовут, помнишь? Правильно, Маша. Вчера вечером про них смотрели.

– Ой, Мишка! Юль, смотри, какой классный Мишка! Хочу с ним сфоткаться. Давай вместе! Сфотографируешь нас?

И девушка протянула телефон Маше-Женьке, уверенная, что не получит отказа.

Этих-то как сюда занесло? Они же должны быть на уроках. Суббота и для одиннадцатых классов учебный день.

Юля – звезда Костиной школы. Всегда в сопровождении верной подруги, словно под присмотром телохранителя. Знающая себе цену, разборчивая, неприступная. А Медведю легко позволяется ее обнять.

Небрежно обхватил за плечики – чего мелочиться? – сразу обеих, самых популярных девушек в школе. Одна с левого боку, другая – с правого. Прильнули довольные, улыбаются.

Везет Мишке!

Перед началом торжественного открытия Женьке позвонили на мобильник и велели бежать назад на второй этаж.

Бежать – это хорошо сказано, но невыполнимо. Поэтому чинно добрались до дверей магазина, украшенных гирляндами воздушных шариков.

Из динамиков звучали веселые песенки, среди толпы детишек обреченно возвышались Кузя с Лунтиком, девушка в пышной юбочке что-то задорно выкрикивала в микрофон. Женька быстро влилась в действо. Профессионал. А Костя…

Ну, Костя тоже. Он раньше и представить не мог, что может вот так прыгать, кривляться и танцевать чудные танцы с детьми. Причем в полусознательном состоянии.

Почему-то никто не догадался встроить в костюм Медведя кондиционер. И баллон с кислородом тоже бы не помешал. С Кости уже сто потов сошло, волосы прилипли ко лбу, щекам и шее, безжалостно щекотали кожу, футболка промокла насквозь. Хорошо, что утром под школьный пиджак надел ее, а не рубашку, и когда залезал в костюм, опытные люди посоветовали не стесняться и снять брюки. Иначе было бы еще жарче и неудобней.

Снаружи глупый Медведь жизнерадостно улыбался приоткрытой красной пастью, а внутри его погибал замечательный парень Костя Баринов, преданный и бескорыстный друг.

Когда же этот чертов магазин откроют и взбудораженные покупатели ринутся в него, оставив в покое несчастных животных?

– А сейчас… – особенно громко выкрикнула девушка-ведущая.

Спасен!

Костя с облегчением выдохнул. Нет, приготовился выдохнуть, однако ведущая неожиданно нанесла коварный удар.

– Будет шуточная эстафета!

Костя напрягся.

– Разбиваемся на две команды. Одна команда – Лунтика и Кузи, другая – Маши и Миши.

Пока разбивали засуетившихся детишек на две команды, пока устанавливали на полу кегли и прочую ерунду, Костя мрачно пялился на ведущую. Но она, само собой, не замечала его негодующего взгляда и увлеченно объясняла правила:

– Миша и Лунтик, становитесь перед своими командами. Вы побежите первыми.

Бежать?

– Считаем вместе! – кричала ведущая. – Три, два, один, старт!

Костя почувствовал толчок в спину. Его команда не хотела проигрывать.

Ну что ж! Костя послушно качнулся вперед. Сейчас он дотопает до последней кегли и рухнет замертво. И никакие силы не сдвинут его с места. По доброй воле. Но если вдруг у кого-то появится желание оттащить медвежью тушку в любое укромное место – то это пожалуйста. Тушка возражать не будет.

Все-таки удалось добраться до финиша, после которого Костя просто выключился на несколько минут. В реальность его вернули восторженные вопли. Вокруг скакали довольные дети.

Неужели выиграли?

Костя тоже несколько раз победно взмахнул руками и, вроде как неосознанно, под воздействием радостного порыва, облапил Машу.

Хоть какая-то выгода от всех его мучений! Но если рассуждать трезво, все равно получалось, что на самом деле Женьку обнимал не совсем Костя, а Медведь.

Магазин наконец открылся, нетерпеливые покупатели хлынули внутрь. А Костя пробрался в подсобку, без сил рухнул на какие-то мешки, торопливо стянул медвежью морду и жадно втянул нормальный воздух.

– Кость, ты как? – встревоженно поинтересовалась Женя.

Он только головой мотнул.

Как? Это ж приличными словами не выразить.

Мокрый, липкий, надо думать, жутко провонявший. Все тело зудит. А во рту сушь, язык прилип к нёбу, и губы словно склеились.

Вошла менеджер, протянула Косте полотенце. А он руку, точнее, лапу поднять не смог, простонал:

– Пить.

Тут уже Женька подсуетилась, сбегала куда-то, притащила бутылку воды. Литровую. Костя влил ее в себя, кажется, за один глоток. Даже не заметил. И от второй бы не отказался.

Менеджер молча понаблюдала за ним и невинно выдала:

– Немного передохнете, а потом опять листовочки раздавать.

Что?!

– Я не могу, – чуть не всплакнул Костя. – Вот честно не могу. Лучше пристрелите.

Менеджер хихикнула и повернулась к Женьке:

– Хиловатый, Жень, у тебя мальчик.

Костя только сердито зыркнул, оправдываться сил не было. На счастье, менеджер не настаивала, благосклонно разрешила:

– Ладно, идите домой.

И направилась к выходу. Костя успел спросить ей вслед:

– А душ тут где-нибудь есть?

Хотелось снять не только костюм Медведя, но и кожу, прополоскать, отжать как следует и разложить на батарее для просушки.

– Откуда здесь душ? – дернула плечами менеджер, но опять вошла в положение, хоть как-то. – Могу тебе футболку чистую дать. Из тех, в которых продавцы ходят.

Белую, с логотипом и названием магазина. Костя знал, как они выглядят.

– Ага. Спасибо.

Пока менеджер ходила за футболкой, Костя поднялся с мешков, попытался вылезти из медвежьей шкуры. Хотя бы частично, до пояса. Женька пару секунд наблюдала за его бесплодными попытками.

– Подожди. Сейчас молнию расстегну.

Зашла со спины. Торопливо вжикнула молния, меховые плечи сами соскользнули с натуральных Костиных, которые облепила вонючая футболка.

– Ты совсем мокрый! – подтвердила Женя Костины ощущения.

– Ага. Я в курсе. – Абсолютно безрадостно получилось.

– Можно заскочить в душ у нас. Дом же рядом совсем.

– Жень, правда?

Опять навязался в гости, но до дома точно не дотерпеть, зудит невыносимо.

– Ну да, – спокойно подтвердила Женька и ушла переодеваться.

Прибыла чистая, сухая футболка. В сложенном виде она очень даже прилично смотрелась, но стоило ее расправить…

Костя любовался и думал: вот на кого она рассчитана? На работника шириной со стеллаж? Так его ж дети напугаются. Или это у менеджера взыграло чувство юмора?

Занятия в бассейне Костя давно бросил, развить косую сажень в плечах так и не успел. Да и вообще никогда не заморачивался на наращивании внушительной мышечной массы. Не в ней же сила. Худой он был. Ну, то есть весьма стройный. А футболка размера шестидесятого, наверное: L с большим количеством иксов. Два Кости запросто в нее влезут. Хотя если сверху школьный пиджак надеть, незаметно же будет, что футболка под ним собрана в складки, как шкура у шарпея.

Оказавшись в квартире Самойловых, Костя сразу ринулся в ванную.

Сначала встал под душ – последние мгновения еле дотерпел, – подставил лицо под тугие теплые струи. Вода побежала по плечам, животу, спине. Как же приятно! Но скоро понял, что стоять под душем – этого все-таки мало. Хорошо бы сесть, а лучше – лечь. Заткнул пробкой сливное отверстие, дождался, когда наберется достаточно воды, уселся. Над поверхностью остались только голова и плечи. А затем, скользнув по гладкому дну ванны, ушел целиком под воду. Согнутые коленки слегка вылезли. Но коленки ладно, перебьются.

Удивительно, на что он способен. Сам от себя не ожидал. Медведи, дети, танцы… Столько подвигов за один день! Прямо средневековый рыцарь. Только те ради своих возлюбленных парились в металлических доспехах, а Костя – в нелепом меховом костюме.

Кажется, пора было всплывать. Воздух закончился!

* * *

Костя не мог точно определить, сколько времени провел в ванной. Скорее всего, много. Лежал, блаженно расслабившись, начисто забыв, что не дома. Может, даже вздремнул. Но вода начала остывать, и стало неуютно. Пришлось вылезать.

Из ванной Костя вышел с перекинутой через плечо футболкой-чехлом и едва не налетел на Женю.

Смутился немного от неожиданности, Женька тоже неуверенно застыла напротив.

– А Илюха где? – решил хоть что-то сказать Костя.

Вопрос вроде бы простой и нейтральный, но голос почему-то прозвучал глухо, почти шепотом, словно Костя делился какой-то тайной.

– Он с одноклассником на дачу уехал, – ответила Женя. Тоже слишком тихо.

Костя выдохнул нечто неопределенное, то ли «у», то ли «о», означавшее, что услышал и осознал.

Еще как осознал!

Получалось, сейчас они в квартире одни. Совсем одни. Женька стоит перед Костей, смотрит в глаза. Достаточно сделать всего два шага, и можно обнять, притянуть к себе, поцеловать. Кажется, Женя думает о том же, и…

Тут запел мобильник. Заорал. Запредельно громко.

Ну… да что ж такое! Вот ведь…

Направляясь в ванную, Костя вынул телефон из кармана брюк и положил на полочку в прихожей, и теперь он усердно надрывался. Пожалуй, даже с некоторым злорадством, что подловил нужный момент и в мелкие осколки разбил его значительность.

Надо было запихнуть мобильник в пиджак. Или в школьную сумку, на самое дно, чтобы напевал там учебникам и тетрадям. А еще лучше утопить в ванной. Да. Жаль, сразу не додумался.

Костя все-таки сделал те заветных два шага, но не в сторону Женьки, а к полочке под зеркалом. К телефону.

Кто же мог так не вовремя позвонить? Впрочем, понятно кто. Мама!

– Костя, разве ты уже не должен быть дома?

– И что?

– Уроки давно закончились.

– И что?

Мальчик не вернулся вовремя. Он же такой маленький, наивный и беззащитный. С ним обязательно что-нибудь случилось. Ужасное.

– Костя, ты где?

Излюбленный вопрос, доставший до омерзения.

– Скоро буду.

Засунул телефон в карман, наконец натянул футболку.

– Я пойду.

Тоска!

– Конечно, – понимающе кивнула Женька и, когда Костя уже выходил из квартиры, добавила, улыбнувшись: – А медведь из тебя получился классный.

Костя тоже улыбнулся, но безрадостно и со вздохом констатировал:

– Видимо, это и есть моя судьба.

Потом перешагнул через порог, закрыл за спиной дверь. Как-то опрометчиво торопливо. Не ожидал уже ничего хорошего. А Женька, между прочим, произнесла вдогонку:

– Костя…

Зачем? Что хотела? Чтобы он, как полагалось, вежливо сказал на прощание: «До свидания!» Или…

Да неважно уже. Дверь-то все равно захлопнулась. И Костя медленно побрел к лифту.

Спасибо, мама, за неусыпную заботу!

Глава 11

Возвращаясь с работы, Инна Владимировна встретила Костиного классного руководителя.

Кажется, она преподает историю, а зовут ее – вспомнить бы! – зовут ее… Галина Григорьевна. Вроде бы так.

Учительница кивнула за несколько шагов, а вот поздоровалась первой Баринова. И чуть преградила дорогу.

– Как там дела у моего Кости?

– Все хорошо, – коротко ответила учительница, как-то чересчур безразлично. Во всяком случае, Инна Владимировна так подумала.

Наверное, Галина Григорьевна торопилась куда-то. Или считала, что на работе слишком устала и незачем тратить свободное время на разговоры с родителями. Но Баринова не отступила:

– А по-моему, Костя немного хуже учиться стал. Вам не кажется?

Учительница проговорила мягко, но уверенно:

– Нет, не волнуйтесь! Все в порядке у Кости. Все как обычно. – И улыбнулась с едва заметной иронией. – Конечно, он мог бы и лучше. Если бы постарался. Но Костя никогда себя в учебе не перетруждал. Двоек у него нет, да и троек почти не получает. Претензий к нему тоже ни у кого нет. Стабильно хороший уровень. Поэтому его устраивает. К большему он не стремится. Не считает нужным.

Инна Владимировна почувствовала разочарование. Может, оттого, что классный руководитель столь легко позволяла Косте учиться вот в таком полурасслабленном состоянии – разве не положено ей требовать от учеников максимальных результатов? А может, оттого, что сын оказался не слишком усердным и целеустремленным. Но скорее потому, что Баринова не услышала, чего ожидала. Например, такого: «Ваш Костя стал невнимательным, на уроках думает непонятно о чем. Не всегда домашние задания выполняет. Что с ним происходит?»

Однако, вполне возможно, Галина Григорьевна просто не хочет задерживаться для новых объяснений, вот и уверяет, будто все в порядке. Учебный год скоро закончится. Осталось перетерпеть пару недель, и не стоит надрываться. Может, она это о себе говорила, а не о Косте: «Претензий нет. Стабильно хороший уровень, меня устраивает. К большему стремиться незачем».

Разговаривать дальше не имело смысла, и Инна Владимировна сухо произнесла:

– Спасибо. До свидания.

Придя домой, она строго поинтересовалась у сына:

– Костя! А ты уроки сделал?

Тот хмыкнул:

– Мам! Какие уроки? Конец года, все важные контрольные уже прошли. Кому это надо, что-то задавать на дом?

Инна Владимировна задумалась на мгновение:

– А где твой дневник? Я же должна в нем расписываться.

Костя ошарашенно замер, даже не сразу нашелся что ответить:

– Мам, ну ты даешь! С чего вдруг вспомнила? Я уже давно сам за тебя расписываюсь.

– Но это же…

Какое слово лучше подобрать? Нечестно? Непорядочно? Не по правилам?

– Да все так делают. Ну что мы – маленькие, чтобы родители дневники проверяли? Или ты мне не доверяешь?

Сказать правду? Что не доверяет.

Инна Владимировна действительно не доверяет сыну. В последнее время. Потому что точно знает, Костя недоговаривает, скрывает, темнит. Совсем не допускает ее в свою жизнь. Словно они чужие.

На днях нашла в вещах сына странную футболку. Огромную, немыслимого размера. На слона, что ли, рассчитанную? На спине нарисованы игрушки – пирамидка, кубики, плюшевый медвежонок, – спереди красовалось название магазина детских товаров.

Откуда взялась? И зачем она Косте, с таким рисунком?

Спросила:

– Костя, а это что за футболка?

– А! – Тот беззаботно махнул рукой. – Рекламная акция была. Магазин раздавал. Ну, чтобы одни носили, а другие смотрели и потом за покупками бежали. Просто с размером не повезло. Там же не выбирали.

Правдиво и логично, но все равно до конца не верится. Не доверяется. Опять мерещится скрытый смысл, оберегаемая тайна. Слишком много их у Кости внезапно стало.

Всегда же было открыто. Вход свободный, перспективы ясные. И вдруг дверь захлопнулась перед самым материнским носом. Только случайно удается узнать, что за ней происходит.

И такое ощущение, что Костя уже не живет здесь, так, наведывается на время в гости. И опять убегает. Неизвестно куда.

А все из-за этой девочки. Женечки-Снегурочки. На вид кроткой и хрупкой, но холодной и расчетливой по сути.

И зачем Инна Владимировна привела ее в свою квартиру? Пожалела, хотела помочь, поддержать. И вот – получила награду. Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

И мамаша ее. Увидела новое лекарство, и, вместо того чтобы поблагодарить, спросила:

– Инна Владимировна, это вы Жене рассказали?

Баринова поджала губы, отозвалась встречным вопросом:

– Вы же хотите быстрее поправиться?

Мамаша Самойлова опустила глаза:

– Да, конечно. Только, пожалуйста, в следующий раз я сама буду дочери говорить, если что-то понадобится.

Голос вроде бы тихий, даже смиренный, а проскальзывают твердые, решительные нотки, почти возмущенные.

Ни на кого не угодишь.

Глава 12

Опять вдвоем с Женей раздавали рекламные листовки на улице. Сначала на разных сторонах перекрестка, потом Косте показалось, что проходящие мимо парни чересчур заинтересованно смотрят на Женю. Он перешел дорогу, встал поблизости, пояснив невозмутимо:

– Там народу почти нет. Все почему-то этой стороной идут. Даже странно.

Женька не возразила.

Костя отдал листовку супружеской паре средних лет. Те на секунду остановились, заинтересовавшись, наверное, вспомнили про внуков, а потом двинулись дальше, открыв обзор на улицу. И в этой перспективе Костя обнаружил своего одноклассника Лёху Метелькова.

Метельков не стоял на месте, но и не шел. Его несло. Подсознание или что-то там еще. Мозги у него сейчас явно находились в нерабочем состоянии. Лёху мотало от одного края тротуара к другому, иногда он взмахивал руками, пытаясь скорректировать траекторию своего движения, и что-то бубнил себе под нос. Не иначе как отдавал команды.

При виде знакомого человека сознание Метелькова слегка прояснилось.

– О, Костян! – радостно воскликнул он и выдал классическую фразу идиота: – А чё это ты тут делаешь?

Костя и не подумал отвечать, но поинтересовался сам:

– Метла, где это ты так набрался?

– У друга был, – честно доложил Метельков и, почувствовав, как его вдруг неудержимо потянуло в левую сторону, для надежности ухватился за Костю.

Очень захотелось стряхнуть его руку, но Костя сдержался: ведь и правда, унесет парня куда-нибудь не туда.

– Тебе же мать голову оторвет, – он постарался вернуть одноклассника в суровую реальность.

– Да пошла она, – с чувством выдал Лёха. – Достала уже. Туда не ходи, этого не делай. И шапочку не забудь надеть, а то уши застудишь.

Он хотел добавить еще несколько слов, более эмоциональных и менее приличных, но тут заметил Женю, с такой же, как у Кости, пачкой листовок.

– Привет!

Он старательно улыбнулся и заговорщически зашептал Косте – по крайней мере думал, что шептал:

– Костян, а это кто? Твоя девушка?

Костя опять проигнорировал его вопрос.

– Шел бы ты домой, Лёх.

– Да ни фига! – возмущенно возопил Метельков. – Сам же про мамашу мою говорил. Я лучше погуляю. – И пошловато-мечтательно ухмыльнулся, посмотрев на Женю. – Сколько девчонок кругом симпатичных. Сейчас найду…

Найдет, непременно. Разных приключений на свою…

– Метла, тут ментовка в десяти шагах. Смотри, как бы еще хуже не было.

– Ну, тогда я тут с вами постою, – порадовал Лёха Костю с Женей. – Проветрюсь немного.

Проветривание тут вряд ли поможет, да и стоять на месте у Метелькова не очень-то получалось без опоры. А потом он внезапно поменял цвет лица на инопланетный, то есть зеленоватый.

– Ой, че-то мне плохо, – проскулил он жалобно и, углядев поблизости аккуратно подстриженные кустики, ринулся к ним.

Костя с Женей как по команде отвернулись, уставились на проезжающие мимо машины. А со стороны кустиков раздался тяжкий стон.

Метельков не стоял, а уже сидел на свежей изумрудной травке и, похоже, не прочь был прилечь.

Костя обреченно вздохнул, подошел к однокласснику, взял его за шкирку и потянул вверх.

– Лёх, вставай давай. Еще баиньки завалиться тебе здесь не хватало.

Но Метельков слишком вошел в образ репки, которую тянешь-потянешь, а толку никакого, и не мог оторваться от земли. Костя же с упрямством сказочного дедки не оставлял попыток сладить с этим корнеплодом и думал.

Вот чего с ним делать? Надо бы, конечно, отвести домой. Но до дома далеко, да и точного метельковского адреса Костя не знал. В гостях не бывал. В одном классе они учатся только первый год.

Если к себе, то – опять же! – надо лезть в автобус, выслушивать сердитые вопли досужих пассажиров. И не факт, что водитель попадется сердобольный, впустит в салон, а не захлопнет двери перед самым носом. А вдруг Метелькову в автобусе станет совсем плохо?

Женька тоже подошла, посмотрела на Костю с сочувствием.

– Можно его к нам. Мы же здесь близко живем.

– Жень! – только и смог выговорить Костя.

– Да ладно, – отмахнулась Женя. – Ну правда, не бросать же его здесь.

На доставку Метелькова по нужному адресу ушли все силы. Женя отправилась забирать Илюшку от соседей, а Костя принялся устраивать Лёху на диване. Пытался посадить его прямо, привалив к широкой мягкой спинке, но Метельков все время норовил сложиться более компактно. Или уложиться? Голова его упрямо стремилась к земле, то есть к подушке, и Костя плюнул, угрожающе предупредив напоследок:

– Не вздумай здесь нагадить, Метла. Прибью.

Метельков очень выразительным мычанием пообещал вести себя прилично и вырубился.

Вернувшийся из гостей Илюшка удивленно уставился на него.

– Что с ним?

– Ничего страшного, – заверил его Костя. – Просто плохо стало дяде.

– Может, его в больницу надо? – взволнованно предположил мальчик, но Костя усмехнулся в ответ:

– Больница не поможет. Тут надо что-то более кардинальное.

Он устало опустился на стул:

– Есть хочется. Все калории на этого урода истратились.

– Я… – начала Женя, но Костя ее перебил.

Мало того, что притащил ей в квартиру в стельку пьяного одноклассника, еще и есть требует. А у Самойловых и так с финансами напряженка, самим бы на еду хватило.

– Давайте лучше пиццу закажем. Я угощаю. Нужно же как-то моральный ущерб вот от этого компенсировать.

Костя кивнул в сторону храпящего на диване Метелькова. Женя хотела возразить, уже и рот открыла, но Костя опять ее опередил, обратившись за поддержкой к младшему брату:

– Илюха, ты же пиццу любишь?

– Люблю, – воодушевленно откликнулся тот, и Костя сразу полез в карман за мобильником.

Пиццу пообещали в течение часа, к самому концу которого ее честно и привезли. А ведь могли уже прибыть к остывающим телам троих загнувшихся от голода несовершеннолетних.

Первые куски умяли чуть ли не мгновенно, а потом расслабились и неторопливо смаковали.

Опомнились уже в десятом часу. Срочно отправили Илюшку чистить зубы и готовиться ко сну.

Надеясь, что Метельков хоть немного протрезвел, Костя попытался его разбудить.

Безрезультатно. Лёха изо всех сил цеплялся за диван, отчаянно лягался и ни за что не хотел приходить в себя. На него не действовали ни уговоры, ни угрозы, ни довольно жесткие Костины тычки. И даже от холодной воды из пульверизатора он лишь недовольно отмахивался, не открывая глаз.

Если только тащить его на себе. Но Метельков покрупнее Кости, и далеко тот его не упрет. Опять же до ближайших кустов, и там они полягут уже вдвоем.

Костя и Женя стояли возле дивана и растерянно переглядывались.

Самый простой вариант – оставить Лёху у Самойловых на ночь, дать ему проспаться. Но кто знает, что он может учудить, проснувшись с похмелья в незнакомой квартире, в которой кроме него находятся только девчонка и маленький мальчик.

Вот уж ситуация!

– Жень, давай я тоже останусь. Я от него ни на шаг не отойду. Устроюсь здесь в кресле.

Женя посмотрела на Костю, прямо в глаза. Или даже в зрачки. Заглянула глубоко-глубоко.

Костя выдержал. Не прятал он никаких задних мыслей и не радовался тайно, что появился повод заночевать у Самойловых.

– А как же твоя мама? – напомнила Женя. – Она будет тебя искать.

– Я ей позвоню, – сухо произнес Костя, выудил из кармана мобильник и ушел на кухню, не желая врать и выкручиваться при свидетелях. Особенно при таких.

Мама откликнулась не коротким «да», как часто бывало, а строгим вопросом, обычным для нее и безмерно доставшим Костю:

– Костя, ты где?

– Я… – Костя запнулся, но тут же невозмутимо продолжил: – У Лёхи Метелькова. – И, не дожидаясь маминых расспросов, принялся подробно объяснять: – У одноклассника. Ну, у него еще мамаша – председатель родительского комитета. – Это Костя нарочно добавил, для благонадежности. – Можно я у него заночую? Мы тут еще не доделали, да и тащиться домой не хочется. И ты мне можешь в любой момент позвонить.

Костя переживал, что мама захочет узнать, что же такое важное они там не доделали, и лихорадочно перебирал в уме варианты, но мама спросила о другом:

– А как же завтра в школу?

– В школу… – растерянно повторил Костя, хотел уже пообещать, что обязательно проснется пораньше и забежит с утра домой, но… – Мам! Какая школа? Завтра же воскресенье.

– Ну да, – смущенно согласилась мама, и пока она вновь не стала уверенной и непреклонной, Костя торопливо забормотал:

– Тогда я остаюсь, хорошо? А завтра приду. Утром. Мам, спасибо. Целую. Пока.

И отключился. Потом вернулся в комнату, вдохновенно доложил:

– Все. Уладил.

В дверях детской возник Илюшка в пижаме.

– Жень, я уже готов. Ты мне почитаешь?

Костя посмотрел на него удивленно и чуть осуждающе:

– Илюх! А ты чего, сам читать до сих пор не умеешь? Ты же уже первый класс заканчиваешь.

– Умею, конечно, – гордо заверил Илюшка и опустил глаза.

– Но мама ему все равно перед сном читает, – выручила брата Женя. – Это важно. И не трудно.

– Ясно, – кивнул Костя. – Если…

Хотел сказать, что может тоже Илюшке почитать, раз так полагается, а Женя пусть отдыхает, но вовремя опомнился. Пусть знают, что комната брата и сестры для него под запретом, что Костя даже под благовидным предлогом не попытается туда проникнуть. Пусть Женька не беспокоится.

– Короче… я тут, возле Метлы. Как обещал.

* * *

Телефонный звонок раздался через полчаса.

– Костя! – Голос требовательный, а еще твердый и холодный, как кусок льда, причем за шиворотом, и вот-вот побегут мурашки по спине. – Скажи мне честно, где ты сейчас находишься!

– Мам, я же говорил. У Лёхи Метелькова.

Костя пытался отвечать убедительно, но уже чувствовал: не пройдет, мама в курсе.

– Я только что звонила Метельковым, – Инна Владимировна чеканила слова, словно ударяла молотом по железной заготовке, размеренно и точно. – Тебя у них нет. Да и Алексея тоже нет. Где вы находитесь?

– Мам, – Костя тоже решил быть твердым и бесстрастным, – только вот давай без трагедий. С нами все в порядке.

Женя, сидящая в соседнем кресле (уложив брата, она зашла в мамину комнату проверить, как дела у Кости и жив ли Метельков), посоветовала:

– Да ты скажи ей, что сейчас у нас. Все как есть.

Костя виновато отвел глаза.

От «все как есть» мама тоже не успокоится. Даже наоборот, чистосердечное сыновье признание подействует на нее как красная тряпка на быка.

Черт! Где она откопала метельковский номер? И зачем вообще позвонила туда? Проверяла слова сына? Почему?

С силой сдавив телефон, Костя пообещал:

– Я буду через полчаса. Максимум через час. Точнее, мы будем. Я и Лёха.

И сразу нажал отбой.

Конечно, бесполезное действие. Сейчас мама перезвонит, чтобы добиться конкретного ответа на свой вопрос, и будет перезванивать до тех пор, пока он не ответит и не сознается во всем без утайки. Поэтому Костя отключил мобильник совсем. Но тут же странный сигнал донесся откуда-то из Лёхи. То ли пожарная сирена, то ли воздушная тревога, то ли нечленораздельные вопли сумасшедшего.

Метельков так и подскочил на диване, глаза его распахнулись неестественно широко. Абсолютно трезвые глаза.

– Где мобила? – испуганно прохрипел он.

– Откуда я знаю, – огрызнулся Костя. – В кармане посмотри.

– Блин! Маман объявилась! – Лёха в смятении хлопал себя по бокам, по груди, по бедрам. – Да где эта зараза?

Последняя фраза, видимо, относилась к телефону.

– С чего ты взял, что это твоя мамаша?

Хотя Костя и не сомневался в правдивости Лёхиного предположения.

– Да по сигналу. Я специально на нее такой поставил. Чтобы сразу знать.

Наконец он отыскал телефон, с размаху мазнул по значку соединения.

– Чего?

Маман Метелькова красноречиво, страстно и очень громко обрисовала сыну чего. Даже Костя слышал все до последнего слова.

– Да! Сейчас буду! Через две секунды! – проорал в трубку Метельков и добавил после того, как отключился: – Вот ведь хрень! – Сердито уставился на Костю с Женей. – Чё вы меня раныне-то не разбудили? Теперь меня мамаша на части порвет! Костян, ну на фига…

– Заткнись, Метла! – оборвал его Костя. – Ты надрался как свинья, а мы виноваты. В другой раз валяйся спокойно под кустиком, мимо пройду.

– Мы тебя будили, – добавила Женя более спокойно и сдержанно. – Во всяком случае, пытались.

Метельков потер лоб, шевельнул губами, беззвучно высказывая все, что накипело в душе.

– Да ладно. Не обижайтесь. – Он поднялся с дивана, чуть покачнулся, но сумел взять себя в руки. – Костян, ты идешь? – коротко глянул на Женю. – Или остаешься?

– Иду, конечно! – поспешно вскочил Костя. – Только на чем поедем? Думаешь, автобусы еще ходят?

– Наверное, еще ходят, – предположила Женя. – Но редко.

А каждая минута – это минус один от терпения родителей и плюс один к их ярости.

– Может, такси вызовем? Метла, у тебя деньги есть?

– У меня есть, – откликнулась первой Женя, но Костя предпочел не услышать, и хорошо, что Метельков сразу произнес:

– Есть у меня. А не хватит, маман добавит. – Тут он во всей красе представил, кому и что добавит его маман, и обреченно вздохнул. – Все равно мне не жить.

Костя эти причитания всерьез не воспринял. Ну поорет его мамаша, выскажет все, что на душе накипело. Неприятно, конечно. Достает, но не смертельно.

Лёха назвал таксисту свой адрес, а когда подъехали к дому, маман Метелькова уже поджидала на улице. Бросилась навстречу машине, чуть под колеса не угодила. Водитель тормознул резко, выругался. Но маман Метельковой не было дела до его душевного состояния.

Она подскочила к нужной двери, распахнула ее, сунулась в салон. Честно, Лёха сжался. В какой-то совсем уж крохотный комочек. Костя даже не поверил, что подобное возможно. И то, что одноклассник в одно мгновение будто превратился в ничто, и что мамаша его – вот так, не стесняясь посторонних, – протянула руку, схватила сына за шиворот и в один рывок выдернула из машины.

Лёха мамашу почти на голову выше, а она управлялась с ним одной левой, легко тянула к подъезду. Хотя Метельков не особо и сопротивлялся.

Таксист опустил ручник, бросил через плечо Косте:

– Дверь закрой.

Тот скорее потянулся к двери. Мотор взревел, заглушая сердитые крики, машина рванула с места.

– Тебе куда? – поинтересовался таксист не слишком уверенно, даже с опаской, и хмыкнул – громко, многозначительно.

Костя наивно надеялся, что у него все сложится не настолько трагично. Но серьезного разговора ему однозначно не избежать: упреков, нотаций, дознания и того самого вопроса: «Где ты был?»

– Мам! Какая разница, где я был? Вот он я. Перед тобой. И все со мной в порядке.

– В порядке? – Инна Владимировна буравила сына взглядом, пытаясь добраться до самых тайников памяти и вытрясти оттуда все до мелкой крошки. – Тогда почему ты не хочешь сказать открыто?

Костя стиснул зубы, выдохнул:

– Потому что это – мое дело! Ничем таким ужасным я не занимаюсь. Поэтому только мое. Личное! Понимаешь?

Инна Владимировна утвердительно кивнула:

– Ты был у той девицы.

Даже не вопрос задала, а констатировала факт.

– У какой девицы?

– У этой… как ее? Жени.

Она прекрасно помнила имя, но нарочно делала вид, что Женьке нет места в ее мире. Случайно туда затесалась, и ее следует выуживать на свет с презрением и брезгливостью.

– Лихо она тебя охмурила.

– Не охмуряла она меня! И где ты только это слово откопала? – Костя скривился. – Мам, это я за ней бегаю. Я! А ей сейчас не до отношений.

– Ну да. Конечно. Знаю я таких, невинных. Сама в постель запрыгнет, а потом будет шантажировать внезапной беременностью.

– Мам! Ты чего несешь? Ты думай, что говоришь!

– Костя! Это ты как с матерью разговариваешь? А главное, из-за кого? Из-за какой-то девчонки!

– Вот именно, мам. Это ты точно сейчас сказала. Чего мы тут собачимся? Она мне нравится. Очень нравится. И ты тут ничего не сделаешь. Так давай не будем.

– Костя! – разнеслось грозно и раскатисто, как гром небесный, но сын не уступил.

– Все, я спать хочу. Устал. Весь вечер с Метлой возился.

Инна Владимировна осеклась:

– С какой еще метлой?

Нельзя упускать момент. Нужно воспользоваться ее секундной растерянностью.

– Я спать! – решительно заявил Костя и метнулся к ванной.

Не спать, конечно, а готовиться ко сну. А еще там дверь запирается. Как обычно, а не потому, что хочется от кого-либо отгородиться.

Не станет же мама караулить его под дверью. Хочется надеяться. И не намерена же пилить всю ночь. Тем более завтра (или уже сегодня) воскресенье и можно посвятить воспитанию сына целый день.

Наверное, впервые в жизни Костю не радовал грядущий выходной. Впасть бы в спячку на сутки и проснуться сразу утром понедельника, когда надо быстрее собираться и бежать в школу и на работу. Но нет, мама не позволит. Применит все известные ей методы реанимации, вплоть до дефибриллятора, вытряхнет из сына и сердце, и душу.

А вдруг успокоится за ночь? Вряд ли, конечно. Призрачные мечты. Но, по крайней мере, несколько часов передышки есть.

Костя выключил воду, открыл дверь ванной и внутренне усмехнулся.

Напрасно он надеялся. Мама не стала дожидаться, пока сын выспится. Действительно караулила под дверью и, не успел он выйти, обрушила на него прежний вопрос:

– Может, скажешь все-таки, где ты был?

Костя выдохнул раздраженно:

– С Метлой… Лёхой Метельковым. У его приятеля.

Вранье, но Косте наплевать. Он все равно не скажет про Женьку. А мама продолжала допрос:

– И что вы там делали?

– Что хотели, то и делали. Лёха, например, пил.

То, что не воду, мама поняла и просто пронзила взглядом. Костя не остался в долгу.

– Можешь опять позвонить метельковской мамаше, спросить, в каком виде ее сыночек домой приполз. Мне-то ты не веришь.

Не верит. Прекрасно заметно. И объяснения про Метелькова ее не устраивают. Ждет другого – чистосердечного.

– Что с тобой происходит? С тех пор как появилась эта девица…

Костя не стал дослушивать, какие еще грехи для него и для Женьки придумает мама.

– Вот именно, с тех пор! Только не она виновата, а ты!

– Костя!

Да сколько можно повторять его имя, каждый раз изощряясь в интонациях? Разочарованно, недоуменно, требовательно. Хочется заткнуть уши и заорать что-нибудь бессмысленное. Просто тянуть на одной ноте: «А-а-а!» Но мама и сквозь подобный заслон пробьется с ее упертостью и верой в собственную правоту. Поэтому лучше…

Костя рванул в прихожую, воткнул ноги в кроссовки, со шнурками возиться не стал, и они дохло задергались следом.

– Костя! Ты куда?

Много чего хотелось выкрикнуть в ответ. Но не стал. И лифта дожидаться не стал. Поскакал вниз по лестнице, рискуя из-за чертовых шнурков навернуться в любой момент.

Мама выскочила следом, ринулась вдогонку, и, обгоняя ее, катились по лестнице слова:

– Костя! Немедленно вернись! Слышишь? Костя, прекрати! Вернись домой! Костя!

Звуки отскакивали от стен, разносились гулким эхом.

В одной из квартир залаяла собака, зло и визгливо. Костя ударил руками в подъездную дверь и вывалился на улицу.

Куда идти? Да все равно куда. Главное, хорошо понятно откуда. А в спину ударило очередное гневное:

– Костя!

Как же это громко прозвучало в ночной тишине улицы!

Косте показалось, что ближайшие дома развернулись в их сторону и уставились на него, многоглазые, жадные до зрелищ. Каждое окошко смотрело, любопытно поблескивало в предвкушении. И деревья наклонились, прислушиваясь.

Ну? Что сейчас будет?

– Куда ты идешь? Быстро возвращайся!

Костя застыл, словно споткнувшись. Не потому, что проникся маминым призывом, а потому, что вдруг осознал: часто употребляемый словесный оборот «провалиться сквозь землю» – отнюдь не бессмысленное желание. И он согласен. Другого же выхода нет.

Мама не отступится. Она потащится за ним куда угодно. Но ни за что не скажет по-простому, спокойно: «Костя, пойдем домой», а будет командовать, словно дрессированной собачонке: «Стоять! Место! Рядом!»

Глава 13

Утром просыпаться не хотелось. Костя лежал в полудреме, старательно оттягивая момент полного перехода в реальность. Смысла особого не видел туда возвращаться. Но реальность вторглась сама. В образе мамы. Кто бы сомневался?

Та приоткрыла дверь, заглянула, поинтересовалась:

– Будешь завтракать? – Голос самый будничный, твердый, уверенный. Как обычно. – А я на работу. Вызвали. Там кого-то тяжелого привезли. Надо бежать.

А сама стоит в дверях. Еще что-то хочет сказать? Пусть не утруждается, Костя и так знает. «Веди себя как примерный мальчик. Дверь никому не открывай. Сам из дома ни ногой».

Он и не собирается. Так и будет сидеть в четырех стенах, чтобы маму не волновать. Сегодня, завтра, послезавтра. Всю жизнь.

Входная дверь хлопнула, и лежать стало просто невозможно. Костя встал, поплелся на кухню, не одеваясь. Налил остывшего чая, сделал бутерброд и опять отправился в свою комнату.

Прогулялся – достаточно.

Уселся на стол, надкусил бутер, запил чаем. Безвкусно как-то все. Поставил чашку, не глядя нащупал телефон. Позвонить или не позвонить – вот в чем вопрос.

Зашел ВКонтакт, открыл Женькину страничку.

На аватарке, тем более с телефона, ее толком не разглядишь. Фотография в полный рост на фоне каких-то пестрых декораций. В колледже, наверное.

Они уже в друзьях, но никогда еще не переписывались.

Костя раз двадцать прочитал слова на нужной кнопке: «Написать сообщение», но так и не стал.

Кто-то прислал запрос в друзья. Метла. Значит, живой. Костя попробовал улыбнуться собственному остроумию, не получилось. Такое чувство, что лицевые мышцы перестали работать. Хотел положить телефон, снес рукой чашку. Она полетела на пол, расплескивая чай во все стороны.

Вот черт! Ну надо же!

Не разбилась, зато на полу лужи. А как не хочется тащиться за тряпкой, вытирать.

Ладно, высохнет. Когда-нибудь. Главное, не забыть и не влезть в воду босой ногой. Но все-таки Костя соскочил со стола, нагнулся за чашкой, а когда развернулся, чтобы поставить ее – ну конечно же! ну как же иначе! – угодил пяткой прямиком в лужу.

– Да чтоб тебя!

Стыдно признаваться, но даже носом хлюпнул, не сдержался. Само вырвалось. Костя с досады доедать бутерброд не стал, затолкал его остатки в чашку, вытер руку о майку, плюхнулся на стул и потянулся к скетчбуку. Тоже само получилось.

Стол стоял напротив окна: вскинешь голову, и вся улица как на ладони. Привычный пейзаж. Сколько Костя здесь живет, почти ничего не менялось. Только в зависимости от сезонов. Детская площадка, но ее почти не видно, только самый край, дорожка и небольшая аллейка одинаковых деревьев.

Кроны уже зеленые, но они в вышине. А прямо перед глазами ряд темных стволов через ровные промежутки, в которые проглядывает далекая перспектива. Словно решетка на окне.

Надо же, первый раз такие ассоциации.

В открытую форточку слышно, как чирикают птички. Восторженно, неугомонно. Они же там, снаружи.

Костя вытянул из стакана гелевую ручку. Промахнулся. Хотел карандаш, но уж как сложилось. На белом листе появился первый штрих. Угольночерный. На полном контрасте. И дальше – отрывисто, торопливо, не останавливаясь, не задумываясь, пока не закончил.

Большая птичья клетка, а внутри…

Очень удачно вышло. Сразу и на взъерошенную птицу похоже, и на человечка, который сидит на корточках, обхватив руками колени. Клетку держит дородная мадам. Костя нарисовал ее не в полный рост, на листе уместилась только часть фигуры. И птица на ее фоне смотрелась совсем уж жалко.

Почти идеально. Ничего подчищать и исправлять не надо. Словно давно было придумано, не раз повторено в мыслях, выверено до последней черточки. Рука сама знала, что делать. Линия за линией, штрих за штрихом. Недаром ухватился сразу за ручку, а не за карандаш. Ни капли не сомневался.

Потому что, потому что… все так и есть. Костя давно знает и понимает. Нет смысла скрывать. Ни от себя, ни от кого бы то ни было.

Сфотографировал на телефон, запостил ВКонтакт – не в альбом, сразу на стену. И тут же выключил мобильник, отбросил в сторону.

Крик души? Дядюшка Фрейд в гробу перевернется. Ну и пусть. Мало кто поймет. Но почему-то очень хочется, чтобы поняли, посочувствовали. Только молча, ничего не говоря, не задавая вопросов. Костя все равно не станет отвечать.

* * *

В понедельник еще перед уроками в гардеробе подкатил Метельков, мрачный и смущенный. Вскинул руку, потер затылок:

– Костян, как дела-то?

Не хотелось с ним ничего обсуждать.

– Как обычно.

– У, – выдал Метельков неопределенно, качнул головой.

Костя рассчитывал, что он сразу отвяжется. Но Лёха плюхнулся на подоконник, ссутулился.

– Везет. А мне мать пообещала, что будет меня у школы после уроков встречать и домой отвозить. Блин, а! Но ведь… не станет же она каждый день с работы сбегать. – Метельков задумался, глянул поверх вешалок, словно надеялся увидеть свое далекое радужное будущее. Но увидел, похоже, совсем другое. – Хотя… запросто. Она и не на такое способна.

Последние его слова заглушила громкая трель звонка. Костя развернулся, но за спиной прозвучало:

– Да ладно, Костян. Чего ты рванул? По урокам соскучился? Давай лучше здесь посидим. Достало все.

Гардероб девятых, десятых и одиннадцатых классов располагался в отдельном закутке, в который выходили двери двух кабинетов технологии. Здесь довольно безлюдно, лишний раз никто не суется и не проверяет, все ли разошлись по классам. Между вешалками расстояние небольшое, так что куртки и пакеты со сменкой из соседних рядов почти соприкасаются. Еще и гардеробная стена сделана из плотной деревянной решетки. Обзор со стороны рекреации практически минимальный. А если сильно не орать, разговора никто не услышит.

По урокам Костя не соскучился, по алгебре особенно. И вообще все равно где сидеть, в классе или здесь. Тоже устроился на подоконнике.

Метельков оглянулся на окно, вздохнул и предложил:

– А может, совсем сроем? Тут невысоко, и никто не увидит.

И уже потянулся к ручке, открывающей раму.

Костя хмыкнул. Смешно. И тупо.

– А дальше что?

– Погуляем. В кино можно, – неуверенно проговорил Метельков, как будто девушку на свидание приглашал.

– А к концу уроков вернемся, чтобы твою маму на машине встретить?

Глаза Лёхи вспыхнули протестующим огнем.

– На фиг! Пошла она. Весь мозг уже вынесла. «Туда не ходи, с этим не связывайся. Уроки учи. Я тебе репетитора по математике нашла. Два раза в неделю на июнь-июль. Надо еще по английскому подходящие курсы поискать. Делай так, как я тебе говорю. Я лучше тебя знаю», – без пауз вылетало из Метелькова. – Не могу больше. Достала. Пусть тут хоть весь день караулит. Не буду я возвращаться.

Костя мог сказать: «Лёх, я тебя понимаю. Очень даже хорошо понимаю. Можешь не объяснять». Только…

– Метла, а дальше-то что? Совсем домой не пойдешь?

Лёха вскинулся. Кажется, собирался гордо выкрикнуть: «Да! Ни за что!» Но уже через секунду опять сник, огонь в глазах потух, словно Костя не вопрос задал, а снял со стены огнетушитель, нажал на рычаг и – прямо однокласснику в физиономию.

До того тоже наконец дошло: вот побегают они сейчас, поиграют в свободу, а вечерком огребут за это по полной. Потому что не смогут жить на улице. Домашние они, неприспособленные, зависимые. Хоть и не видно привязи, а держит надежно. Если не клетка, то веревочка на лапке.

Метельков посмотрел исподлобья и спросил. О том, о чем Костя никак не ожидал:

– Слышь, Костян. А та картинка ВКонтакте. Она про это? Да?

Уши стали медленно наливаться жаром.

И чего Костя так смутился? Будто Лёха застал его за чем-то таким, что для чужих глаз не предназначалось.

Удалить надо этот рисунок, и Костя удалит при первой же возможности. Но не прямо же сейчас, перед Метельковым.

Глава 14

Сестра из приемного покоя спросила у Инны Владимировны:

– Не выписали еще Самойлову-то?

– Нет пока, – раздраженно отозвалась Баринова. Не радовало ее лишнее упоминание об этой семейке. – Но скоро уже.

– Я так поняла, – продолжила медсестра, не заметив недовольства Инны Владимировны, – что они втроем живут. Мать, дочь и сын. И больше никого. Как же дети одни-то справляются столько времени? Или с ними все-таки есть кто-то?

Баринова с трудом сдержала новую волну раздражения.

Кто-то? Костя с ними. Ее Костя.

Или не ее уже?

Почти не разговаривает с матерью. Хотя не игнорирует демонстративно, не хранит целыми днями гордое независимое молчание, но отвечает коротко и односложно. Со всем соглашается, но такое чувство, будто не всегда слышит, о чем идет речь. Лишь бы не спорить, не объясняться. Лишь бы мама поскорее отвязалась. От этого дома неуютно и как-то студено. Так бывает по осени. На улице уже зябко, а отопление еще не включили. Вот и в квартире – вроде и не холодно, но и тепла нет.

Баринова задумалась о своем и тоже не слышала, что там медсестра бормочет. А та не думала останавливаться.

– Хотя девочка-то уже большая. Но мне кажется, еще школьница.

– Нет, – отрезала Инна Владимировна. – В колледже учится.

Медсестра не удивилась, откуда завотделением известны такие подробности. Не обратила внимания, но зато заинтересованно уточнила:

– Значит, ей уже восемнадцать?

– Вроде нет еще.

Да и какая разница? Словно к совершеннолетию обязательно прилагается стабильный финансовый доход и большой жизненный опыт. Ни ума, ни умения. Только одно хорошо получается: перед мужиками хвостом вертеть да за чужой счет жить. Что до восемнадцати, что после.

– А вообще удивительно, – с осуждением проговорила медсестра. – Никого даже не интересует, как они одни живут. Может, у них и денег-то нет. И есть нечего. Ведь даже взрослые дети сейчас такие неприспособленные. Привыкли, что все за них делают, а сами и готовить не знают как, и стирать, например. Или разве станут они без присмотра родителей уроки делать? Да просто в школу не пойдут.

Кто с них спросит? Кричат, кричат везде о защите детей, а на подобные ситуации даже внимания не обращают. А почему бы таким вот не помочь, пока мать у них в больнице?

– Действительно, – согласилась Инна Владимировна. – Никому дела нет. – Задумалась на мгновение. – А кто, интересно, подобными вещами занимается?

Медсестра тоже задумалась.

– Ну-у, я не уверена. Может, отдел социальной защиты, который всякие пособия назначает. – Она тут же сама засомневалась, оттопырила нижнюю губу, нахмурилась, словно озадаченный ребенок. – Или нет! Скорее всего органы опеки. Они детьми занимаются. Проверяют, как те живут, не обделили бы их. Помню, знакомые квартиру продавали, так разрешение в опеке брали, что права на собственность у детей соблюдены. Вот морока-то с ними была.

– Понятно, – сочувственно кивнула Инна Владимировна.

Глава 15

Женя опять позвонила сама.

– Кость, – только и успела сказать, а Косте уже стало не по себе от того, как она произнесла его имя. Столько всего уместилось в нескольких звуках.

– Что-то случилось?

– Я… не…

Женька явно не могла подобрать слова, пробовала то одно, то другое, но они не складывались, не получалась фраза. Или она звучала столь ужасно, что ее не удавалось выговорить?

– Так! – подвел итог Костя бесплодным Жениным попыткам. – Я сейчас приеду. Жди!

Видя лицо собеседника, веря, что ты точно не один, может, лучше выйдет.

Женя выдохнула в трубку что-то невнятное.

Костя выскочил из квартиры и рванул к остановке. Пока ехал на автобусе, много всего передумал, перебирал версии: что там могло у Самойловых случиться? Иногда мысли забегали слишком далеко, до самого страшного. А вдруг Женькиной маме стало плохо и…

Нет. Костя останавливал себя. Эту мысль лучше не заканчивать. Потому что быть такого не могло. Ни за что.

Женя открыла дверь, Костя торопливо скользнул по девушке внимательным взглядом. Чисто внешне вроде бы все с ней в порядке. Ну разве лицо встревоженное и растерянное как никогда.

Через открытую дверь в материнскую комнату Костя увидел Илюшку. Тот, совершенно обычный, спокойный, смотрел телевизор. Хотел пройти к нему, но Женя остановила, увела на кухню, закрыла дверь, а вот говорить не спешила.

– Рассказывай! – решительно потребовал Костя.

Женя зачем-то взяла тарелку с кухонного стола, секунду подержала в руках, поставила на место и только тогда произнесла, почти не разлепляя губ:

– К нам из опеки приходили.

– Зачем? – Костя, честно, очень удивился и отчасти успокоился: никому не хуже, никто не умер.

Подумаешь, какая-то опека! Что в ней ужасного?

А Женя будто и не услышала его вопрос, говорила дальше:

– Только нас дома не было. Тогда они к соседям зашли. Мне соседка про них и сказала. Та, у которой Илья иногда остается. Что они про нас расспрашивали. Правда ли, что мы сейчас одни живем, без взрослых? На какие средства? Ходим ли в школу? Не голодаем ли? И… – Женька неприязненно скривилась и с огромным трудом выговорила: – Не побираемся ли?

– Бред! – возмущенно воскликнул Костя. – Они совсем там двинулись?

Но Женя не торопилась с праведным негодованием, ее другое беспокоило.

– Тетя Таня, соседка, сказала, что они еще раз придут.

– Ну и пусть ходят, – хмыкнул Костя. – А вы им не открывайте.

Немного по-детски прозвучало, Женя даже отмахнулась.

– А если они в школу к Илье придут? Или в колледж? Они ведь легко могут узнать, где мы учимся.

– И что? – Костя по-прежнему не видел особой опасности в каких-то представителях опеки. – Ну, придут. Ну, спросят, как живете. Ответите, что все у вас хорошо.

Женька мотнула головой, словно хотела отогнать мучавшую ее мысль, но та крепко засела, просто так не отмахнешься.

– Кость, я боюсь, что они Илью заберут. В приют. Или в детский дом. Я-то уже взрослая. Меня не получится. А Илья маленький. Его могут.

Костя даже не сразу понял, о чем Женька говорит.

– Какой детский дом? Вы же не сироты. У вас мама есть. Просто сейчас она в больнице лежит.

– Вот они и заберут, пока мама в больнице. Понимаешь? – Женька опять неосознанно взяла со стола тарелку, заметила это и поставила на место, почти бросила. Тарелка жалобно брякнула. – Дети ведь не должны одни жить. Даже недолго. А я пока несовершеннолетняя. Не могу за Илью отвечать. А потом… вдруг скажут, что мама плохо за своими детьми присматривает. Или не способна… по состоянию здоровья. И совсем Илью заберут. Они же все могут. Сейчас же такое случается.

– Жень! Жень, ну ты уж загнула! – получилось не слишком уверенно, хотя Костя и старался.

Ведь действительно столько раз по телику показывали, как всякие органы опеки у нормальных родителей детей отбирают. Из-за надуманной ерунды. А на тех, кто на самом деле в беде, внимания не обращают. Женька права, такое случается.

Она стояла, совсем понурая, смотрела в пол.

Костя придвинулся ближе.

– Да как они Илью заберут? Вашу маму ведь скоро выпишут.

Скоро, да. Но не прямо же завтра.

Женька не реагировала на успокаивающие слова. Не верила им.

Как ее убедить? Доказать, что она не одна. Что вместе они справятся. Что-нибудь обязательно придумают.

Костя хотел взять ее за руку. Хотя бы пожать дружески, чтобы она сильнее прочувствовала его присутствие.

– И чего они вдруг вами заинтересовались? – бросил он в пространство, никому конкретно не адресуя вопрос, да и ответа особо не ожидая. Но он внезапно пришел сам.

А если не случайно заинтересовались? Если опеку кто-то намеренно заинтересовал? Вроде бы – кому это надо? Кому?

Даже в сознании не выговорить. Не хочется. Язык не поворачивается, разум не верит. Хотя и вертится ужасное предположение, пританцовывает со злорадной усмешкой.

Костя так и не посмел взять Женьку за руку. Зато решительно произнес:

– Жень! Ты не переживай. Я знаю, что делать. Только мне позвонить надо. Из дома.

Все по-честному объяснять придется. Поэтому не надо, чтобы Женька слышала.

– Вот поверь. Все нормально будет. Я тебе обещаю.

Женя посмотрела со смесью надежды и сомнения.

– Главное, вы домой сегодня никого не пускайте. А завтра пусть Илюха в школу не идет. И ты в колледж. Тогда они вас не достанут. А я все сделаю как надо. Поверь.

А что еще Женьке оставалось?

* * *

Существуют такие задачи, которые даже лучшие друзья не помогут решить. Заданные не у школьной доски, а самой жизнью. Но если у тебя есть нормальные родственники…

– Бабуль, привет! – воодушевленно выдохнул Костя в телефонную трубку.

– О-о-о! – театрально протянула бабушка. – Любимый внучок объявился. Не иначе что-то понадобилось.

Она всегда отличалась прямолинейностью, называла вещи своими именами и легко высказывала свое мнение, каким бы оно ни было. И Костя тоже не стал выкручиваться, оправдываться, врать. Рассказал, как есть. Про Самойловых, про опеку. А о его отношении к Женьке даже упоминать не пришлось. Бабушка сама догадалась.

– Ясно все с тобой, – заключила она иронично, но ласково. – А мама что? Не хочет помочь? Раз эта девочка для тебя так важна, вроде бы и она должна понять. У нее же полезных знакомств хватает.

Костя взял паузу – по-прежнему трудно было выговорить. Сжал крепко трубку, как будто в ней заключалась проблема, и, если очень захотеть, телефон сам скажет.

Не сказал. Значит, надо произносить самому.

– Я думаю, это мама на них опеку и натравила.

И пришлось дальше рассказывать. Опять как есть. О скандалах, ссорах и маминых обвинениях.

Бабушка слушала, не произнося ни звука. И непонятно было, как она услышанное воспринимает, кого поддерживает. Возможно, не сочувствует, а сердится и выход предложит совсем не тот, на какой Костя рассчитывает.

Наконец он замолчал. Бабушка не отзывалась. Лишь спустя несколько напряженных от ожидания мгновений раздалось:

– Да. Что мое, никому не отдам. Похоже на Инну. – Бабушка вздохнула и тут же обеспокоенно добавила: – Костя, только не вздумай возненавидеть мать.

– Да я стараюсь, – тихонько проговорил Костя. – Но… вот скажи, бабуль! Она меня, что, идиотом считает? Выходит, я совсем в людях не разбираюсь? Или настолько тупой, что мной кто угодно крутить может? А я только слюной капаю и ничего не соображаю.

Бабушка фыркнула в трубку:

– Ну, внучок, твои-то достоинства тут роли не играют. Знаешь такое чувство – ревность?

– А ревность-то здесь при чем? – изумился Костя.

Не ревнует же мама его к Женьке! У них же – как это? – статусы совсем разные. Мама – это мама и всегда ею будет, что бы ни случилось. Подобное не отменишь. А Женька – это девушка. Костина девушка. Точнее даже – предполагаемая Костина девушка. Тут еще все под вопросом.

– Ну да, – согласилась бабушка. – Но лучше мы всякие чувства обсуждать сейчас не будем. Главное, твоим знакомым помочь. – Она задумалась. – Знаешь что, Костенька? А давай-ка я приеду к вам. Завтра. Встретишь меня на вокзале?

Раньше бабушка не просила себя встречать. Если только везла много всего. Она же отлично адрес знала. Но Костя не раздумывая подтвердил:

– Без вопросов. Встречу. А ты во сколько приедешь?

– Думаю, часов в одиннадцать.

– Хорошо. Договорились.

Школу опять пришлось загнуть. Но сейчас это вообще казалось неважным.

Бабушка и мама внешне очень похожи: невысокие, но представительные. Всегда гордо выпрямленные, уверенные в себе. Сразу заметно, что профессии у них такие: повелевать людьми. Мама повелевает жизнями, бабушка – умами и судьбами. При одном взгляде на нее многие сразу понимают: учительница.

Бабушка всю жизнь проработала в школе, даже завучем была. Ясное дело, она уже настолько педагогическим духом пропиталась, что он из нее никогда не выветрится. Так и останется бабушка навсегда учителем – и характером, и действиями. Только Костя умел от этого отстраниться, да и бабушка особо в его школьные дела не вмешивалась и на его успехах в учебе свое внимание не акцентировала. Не пыталась сделать из внука отличника и показательно-воспитательной работой не увлекалась.

Она сошла с электрички с небольшим чемоданчиком на колесах и почти сразу же заявила:

– Ну, поехали к твоим Самойловым.

Костя слегка опешил:

– А домой?

Бабушка махнула рукой:

– Туда-то я всегда успею.

Вот и заявились они к Женьке в гости. Двойным сюрпризом, без предупреждения. Та, конечно, тоже сначала опешила, потом смутилась и разволновалась. Пока бабушка не видела, бросила на Костю суровый взгляд. Он сделал невозмутимое лицо: а что такого?

Тогда Женька вспомнила про беспроигрышный ход.

– Чаю хотите?

Наверное, решила ненадолго спрятаться на кухне, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями.

– Да не помешало бы, – согласно кивнула бабушка и двинулась следом за Женей. – Давай мы там вместе что-нибудь организуем.

Костя тоже хотел идти с ними, но его не взяли. Без объяснений. А вот чемоданчик взяли. Это за какие такие заслуги?

– Ты пока с Илюшей посиди, – твердо произнесла бабушка, направляя внука взглядом в нужную сторону.

Словно Илюха – младенец, и за ним нужен глаз да глаз. Чтобы один из кроватки не выпал или пуговицу не проглотил.

Чай готовился чересчур долго. Во всяком случае, Косте так показалось. Хотя на часы он не смотрел, а руководствовался исключительно личными впечатлениями, на которые очень влияло неуемное любопытство: что там, на кухне, происходит?

Наконец бабушка обрисовалась в дверях комнаты.

– Ну, чай-то идете пить?

Кроме чая Костю и Илюшку дожидались конфеты, печенье и даже пирожки.

– Ого! – воскликнул Костя с уважением и чуть-чуть с иронией. – Вы и пирогов успели напечь?

– А ты как думал? – подыграла бабушка, но тут же призналась: – Я их с собой привезла.

И конфеты, и печенье, наверное, тоже. Бабушки так устроены: никогда не приезжают без гостинцев, всегда считают, что у родителей дети живут впроголодь. Ну и просто – они мудры, деловиты и заботливы.

Только присутствующие принялись обеспечивать пирожкам достойное будущее, как раздался звонок в дверь. Илья единственный не обратил на это особого внимания, а вот Женя и бабушка замерли и напряглись.

До Кости не сразу дошло, что это за гости могли объявиться.

– Я открою, – сказала бабушка, неторопливо поднялась из-за стола, направилась в прихожую.

Костя прокрался за ней, но близко подходить не стал, устроился сбоку шкафа, слился со стеной.

Бабушка открыла дверь. Костя плохо видел тех, кто стоял за порогом, бабушка загораживала, да и угол обзора оказался неудачным. Но ведь Костя специально его выбрал, чтобы самому не очень отсвечивать.

Несколько секунд царила тишина, а затем с лестничной площадки донеслось гулкое и слегка изумленное:

– Это квартира Самойловых?

– Всегда была, по крайней мере, – откликнулась бабушка.

– А вы… – вопросительные интонации требовали продолжения.

– Я… – бабушка невозмутимо подхватила эстафету, – здесь гощу. То есть временно живу. Пока Светлана в больнице.

– Но нам сказали, что дети живут одни. Без матери.

Слова прозвучали с обидой и досадой.

– Конечно, без матери, – подтвердила бабушка. – Раз она в больнице. Но, как видите, не одни. – И тоже добавила обиженных интонаций: – Все-таки я не настолько плоха, чтобы меня не принимать в расчет.

Костя наблюдал за ней с восхищением.

Интересно, хоть что-нибудь на свете может сбить бабушку с толку, вывести из равновесия? Это богатый педагогический опыт помогает ей уверенно держаться в любой ситуации? Стоит показать слабость, и тебя съедят. Поэтому держись так, будто всегда на коне, а за спиной у тебя команда преданных друзей с шашками наголо.

– А вы что хотели? – теперь вопросы задавала бабушка. – Вы кто?

– Мы из районного органа опеки. – Заявление прозвучало весомо, значительно.

– А-а! – уважительно протянула бабушка и еще шире распахнула дверь. – Так вы проходите, не стесняйтесь. Сейчас чаю попьем. Я как раз пирожки испекла.

Костя чуть не сполз по стене, еле успев придушить лезущее наружу хихиканье. Хотел незаметно ретироваться на кухню, но опоздал. Его обнаружили и снова удивились. Взрослый юноша, как и бойкая старушка, в списке местных квартирантов не значился. И раз уж попался, Костя решил представить себя в лучшем свете и вежливо произнес:

– Здравствуйте, – и даже чуть наклонил голову.

– А это кто? – строго поинтересовалась одна из вошедших.

– Это… – бабушка оглянулась, увидела Костю в дверном проеме, ведущем на кухню, – мой внук. Сын моей родной дочери. – Не дожидаясь новых вопросов, пояснила: – А Женечка и Илюша – дети моей племянницы. Но мы же все равно одна семья. Друг друга поддерживать должны. Вы согласны?

Гостьи дружно кивнули, одна от души, другая еле-еле.

Теперь Костя смог их как следует рассмотреть.

Первая – довольно молодая и внешне приятная. Темные волосы не совсем короткие, но и не длинные. Чуть ниже ушей. Лицо круглое. А еще очки, изящные такие, не слишком заметные: узкие стеклышки, прикрепленные к темной металлической полоске. Вторая выглядела куда монументальнее. Гораздо старше, волосы неестественно белые, но тоже не слишком длинные, обрамляющие лицо крупными застывшими локонами. Губы ярко накрашены, но все равно чересчур тонкие и жесткие.

Они недовольно шевельнулись.

– А где дети?

– На кухне, – доложила бабушка невозмутимо. – Чай пьют с пирожками. – И тут же напомнила: – А вы-то к нам присоединитесь?

– Спасибо, нет! – холодно отрезала старшая, и Косте показалось, она с трудом сдержалась, чтобы не рявкнуть: «Мы при исполнении, а не чаи гонять!»

А молодая подкинула еще вопрос:

– Почему Илья сегодня в школу не ходил? Мы там были, и нам сказали, что вчера он присутствовал, а сегодня нет.

– А-а-а… – протянула бабушка, и Костя заволновался: вдруг у нее все идеи закончились, и хитрый выход из очередной непредвиденной ситуации быстро не найдется. Но нельзя бабушек недооценивать. – Что-то он плохо себя с утра чувствовал. Еле проснулся, а сам бледненький какой-то. Даже завтракать не смог. Вот я и решила: пусть денечек дома посидит, придет в себя. Целый учебный год ведь позади, естественно, что детишки устали. Я-то в этом хорошо разбираюсь. – Под конец она выложила главный аргумент, просто убийственный в своей значимости. – Как-никак почти полвека педагогического стажа, – проговорила она громче и четче, а потом опять стала скромной и мягкой. – Сейчас в себя окончательно придет, и я сама с ним позанимаюсь. А вот и он.

Из-за Костиной спины выглянул Илья, да так и застыл под устремленными на него взглядами трех взрослых, смутился и правда побледнел.

– Илюшенька, ты как себя чувствуешь? Уже лучше? – ласково обратилась к нему бабушка.

– Хорошо, – промямлил Илья, запинаясь.

– Значит, сейчас учительнице позвоним, домашнее задание узнаем и сделаем не торопясь.

– Ага, – согласился мальчик, но не факт, что понял, с чем, и попятился.

Кажется, старшая «опека» захотела еще о чем-то спросить: красные губы опять дернулись. Из-за яркой помады артикуляция получалась особенно заметной. Но бабушка опередила:

– Может, вы с детьми хотите поговорить? Костя, позови Женю!

– Спасибо, нет! – прозвучало во второй раз, еще холоднее. – Нам пора идти.

«Давно пора! – согласился про себя Костя. – И вообще могли бы не приходить!»

Бабушка проводила гостий, заперла за ними дверь и громко выдохнула, закатив глаза, потом глянула на Костю. Он так и не разобрал, с каким чувством – с осуждением или с иронией?

– Ну знаешь! В жизни не врала столько за один раз.

Костя улыбнулся:

– Но это было потрясающе! Честно. Бабуль, ты случайно в театре не играла?

Бабушка высокомерно поджала губы, прежде чем ответить.

– Играла, – проговорила гордо. – И не случайно! В театральном кружке при Дворце пионеров занималась. Когда в старших классах училась. А на елках обычно Снегурочкой была.

– Серьезно? – изумился Костя.

Раньше бабушка о таком не рассказывала.

Надо же, как много вокруг Кости Снегурочек!

Глава 16

Бабушка временно поселилась у Самойловых, и у Кости появился законный повод почаще бывать у Женьки в гостях. Имеет он право увидеть родную бабулю? Тем более к своим она так и не зашла.

Не сговариваясь, бабушка и внук решили пока не ставить в известность Инну Владимировну и не обсуждали почему. Тяжело было еще один раз высказывать подозрения вслух. Может, вовсе и не она про Самойловых в опеку сообщила. А если действительно она?

Костя старался уходить из дома, пока еще мама не вернулась с работы. Обязательно ведь начнет выяснять: «Ты куда?», а он все равно не станет докладывать. Скажешь, что к Женьке, – мама разбушуется, пожалуй, начнет грудью дверь загораживать. Скажешь, что с друзьями встретиться, – не поверит, даже если это правда, и закончится тем же самым. А короткое «скоро приду» маму точно не удовлетворит. Вот когда Костя возвращается и она спрашивает: «Где был?», тогда скандалить можно, ведь бросаться на дверь бессмысленно – сын и так уже дома. К тому же старается приходить вовремя. Даже чересчур вовремя. Словно маленький, до девяти.

Зато после школы, бросив сумку и переодевшись, Костя мог сразу спокойно исчезнуть из квартиры, чтобы – ну конечно! – как заботливая, дисциплинированная Красная Шапочка, навестить бабушку. Пока есть счастливая возможность встречаться чаще. Обычно же они видятся редко, в основном – по праздникам или особым выходным.

Бабушке нравилось у Самойловых, она любила кого-нибудь опекать и с удовольствием возилась с Илюшкой. И с Женей у них неплохо складывалось.

Однажды бабушка и Костя сидели у Самойловых на кухне. Илья в комнате доделывал уроки, а Женьки дома не было.

Бабушка многозначительно посмотрела на внука и заговорщически прошептала:

– Попыталась тут у Жени выяснить, как она к тебе относится.

У Кости суповая ложка выпала из руки прямо в тарелку. Хорошо, что супа только на дне было, фонтана брызг не получилось.

– Ну, ты прямо уж. – Бабушка взяла салфетку и вытерла те несколько капель, что сумели выскочить на стол. – Разволновался. Я же еще ничего не сказала. Хотя и говорить особо нечего. Отделалась твоя Женя общими фразами. Очень рада, что тебя встретила. Ты ей очень помогаешь, и она за это благодарна. А про самое важное – ни-ни.

Костя разочарованно взялся за ложку. Суп у бабушки вкусный, хоть какая-то радость в жизни.

– Но я думаю, она просто не знает, что говорить, – продолжила бабушка с оптимизмом. – То есть какой ответ меня больше устроит: что ты ей нравишься или что это у вас дружба и ничего более. Вот и не откровенничает. – Она посмотрела на уставившегося на остатки супа Костю. – Ты, внучок, не расстраивайся. Попробую я вызнать еще разочек. Как-нибудь потактичнее.

– Да не надо, – выдавил тот. – Сам разберусь.

И не сейчас, позже. Когда Самойлову-маму выпишут из больницы, когда Женька не будет так зависима от Костиного участия и от его родственников. Он же обещал ничего не требовать взамен.

На другой день опять шел проведать – ага! – бабушку и издалека увидел Женьку. Не одну. С парнем. Высоким и… В остальном вроде бы самым обычным. Костя же не специалист по определению мужской привлекательности для противоположного пола.

Они стояли возле Женькиного подъезда, оживленно болтали. Будто парень Женьку проводил до дома, но расставаться им не хотелось, оттягивали минуту прощания. Сначала словами, а потом…

Мощь внезапного озарения больше походила на чудовищный удар. Будто что-то рухнуло на Костю с небес, громоздкое и тяжелое, и сколько ни рыпайся, не вывернешься. Мышцы стали какими-то ватными, бесполезными. Зато мысли по-прежнему сверкали молниями и против всех законов статистики ударяли в одно и то же место.

Неужели мама была права и Костю только используют? Нашла Женька простодушного дурачка, который вовремя в нее втрескался. И как его к делу не пристроить, если он сам добровольно вызвался? Пусть лезет из кожи, пытается помочь, а она в освободившееся время будет с другим встречаться, более… каким? Да никаким. В меньшей степени идиотом. Который не станет торчать на перекрестках, раздавая рекламные листовки недовольным прохожим. Не станет париться в жуткой шкуре медведя, прыгая по этажам торгового центра, – хорошо, что Костю в костюме никто узнать не мог. И который не станет вдрызг ссориться с родителями.

Выходит, мама действительно понимала, что случится. И действительно пыталась защитить сына от разочарования и этого невыносимо унизительного осознания: какой же я наивный дурак! А Костя-то ее чуть ли не врагом считал. В чем только не подозревал. Но ведь на самом деле мама – единственный человек, которому он по-настоящему дорог, который его бескорыстно любит. И никогда-никогда не предаст. А подозревать нужно было другого. Другую. Вот эту, которая стоит сейчас рядом с высоким парнем, беззаботно щебечет и улыбается ему.

Хотелось бы посмотреть, как быстро полиняет ее улыбка, когда неожиданно появится Костя.

Вот и мышцы вспомнили о своем существовании, налились злостью, словно силой. Чуть ли не до дрожи. Даже походка стала какой-то подпрыгивающей и хищно неслышной. Подошел, как подкрался, и произнес нарочито громко и резко, почти выкрикнул:

– Привет!

И Женька, и парень одновременно повернулись. И не испугались, не растерялись. Парень посмотрел с любопытством, а Женька спокойно откликнулась:

– Привет! – и улыбнулась, едва заметно, но по-хорошему.

И кажется, разглядела в Костином лице нечто особенное, потому как указала рукой на собеседника и принялась объяснять:

– Это Саша. Мы с ним в одном классе учились. И живет он в соседнем доме. А уже сто лет не виделись. Даже удивительно. А это, – теперь Женька обращалась к бывшему однокласснику, – Костя.

И все? Вот так коротко и незамысловато – Костя. А где его титулы, регалии и прочие заслуги? Просто Костя? Это потому, что совершенно незначительно? Или… настолько всеобъемлюще, что в дополнительных эпитетах не нуждается?

– Ну, я пойду, – сказал Саша.

Умный мальчик. Сразу просчитал, кто здесь лишний.

Костя возражать не стал, да и Женька согласилась:

– Хорошо! – Только добавила: – Передавай от меня привет всем нашим. Вроде рядом живем, а никого не встречаю. И Верочке привет. – И опять объяснила Косте: – Это наша классная. Ну, для меня – бывшая.

– Понятно.

– Ей-то обязательно, – пообещал Саша. – Она как раз недавно про тебя спрашивала, а никто и не знал, что сказать.

– Скажи, что все замечательно, – посоветовала Женька.

– Ага! – согласно кивнул ее бывший одноклассник. – А еще жалко, что ты к нам на последний звонок не пришла.

Костя нахмурился. Кто-то же собирался уходить? Ну и… Сколько еще можно рот разевать?

И Женя не махнула безразлично рукой, а начала оправдываться:

– Ой, Саш! Если честно, совсем из головы вылетело, что у вас последний звонок в этом году. А то бы обязательно пришла.

– Тогда хоть на выпускной, – не унялся собеседник, и Женька пообещала, хотя и довольно неопределенно:

– Я постараюсь.

«Если опять не забудет», – мстительно подумал Костя и сурово посмотрел на чересчур прилипчивого Сашу. Тот, кажется, прочувствовал всю полноту эмоций, которую Костя вместил в свой взгляд.

– Ну ладно. Пока! – кивнул сначала Женьке, потом Косте – чуть более отстраненно и сухо. – Пока!

Костя не обиделся. Да по барабану ему всякие бывшие. Убрался – и ладно. А Женька спросила:

– Ты чего такой?

– Какой?

– Мрачный.

Правильнее было бы сказать – в припадке ревности. Но тогда и вопросы не нужны, все и без них понятно. А еще примешался стыд. Такое успел про Женьку надумать, в чем только не обвинил. Совсем как мама.

– А! Не бери в голову. Скоро пройдет.

Но Женька, кажется, особо и не брала. Имелись у нее заботы поважнее и порадостней.

– Маму завтра выпишут.

– Правда?

– Ага. С ней уже все в порядке. Только диету надо соблюдать. То есть почти не есть ничего. – Женька хмыкнула. – Твоя бабушка уже знает. Она там у нас уборку затеяла. А меня в магазин отправила. Пойдешь?

– Да не вопрос.

Чего там раздумывать про магазин? После услышанного-то.

Самойлову-маму выписывают. Она поправилась, и это, бесспорно, замечательно. Завтра она возвращается домой… а значит, все резко меняется. Действительно все.

Бабушке можно уезжать. У Женьки резко убавится забот. По крайней мере, не надо беспокоиться, кто присмотрит за младшим братом и приготовит поесть. И напрочь отпадает нужда в Косте.

Вот тут-то и станет ясно: нужен он был временно или… навсегда – не навсегда, но хотя бы на ближайшее будущее. Лет этак на пять… десять… двадцать…

Глава 17

Самойлову выписали. Инна Владимировна порадовалась бы и вздохнула спокойно, если это обстоятельство решило бы все ее проблемы. Но нет, проблем только прибавиться должно. Теперь у Жени свободного времени побольше появится, и она сможет целиком посвятить его тому, чтобы окончательно запудрить Косте мозги, привязать к себе, отобрать его у матери.

Нет, ну понятно, что сын хоть когда-нибудь да должен был влюбиться, но не в такую же девочку. Сомнительная семейка, непутевая мамаша. Учится в колледже. А это же, если по-старому называть, ПТУ, куда только самые отбросы шли. А Костя бегает за ней, как преданный щенок. Сам признался, что бегает.

Тут еще неожиданно мама заявилась. Баринова Софья Семеновна, педагог с более чем сорокалетним стажем. Это ж диагноз, а не профессия, со всеми вытекающими последствиями: наставлениями, нравоучениями, советами. И даже не предупредила.

– Здравствуй, дочка!

Приятно, конечно. Давно уже с мамой не виделась. Как-то все времени нет доехать, да и позвонить тоже. Когда они последний раз общались? Недели две назад. Или три? Странно, что Костя бабушкиному визиту не удивился.

Правда, позже выяснилось почему. Оказывается, уже больше недели Софья Семеновна жила у Самойловых.

Узнав об этом, Инна Владимировна застыла огорошенно, не нашлась, что сказать. А чувство, чувство такое, словно нож в спину воткнули. И, главное, кто? Самые близкие люди – мать и сын. А из-за кого? Из-за девчонки. Вот так она легко всех на свою сторону перетянула – и Костю, и маму Соню. А у Инны Владимировны, получается, теперь и не осталось никого.

– Ну, знаешь, мама! – постаралась она сдержаться, не показать, насколько сильны боль и обида, проговорила с усмешкой: – Прямо партизанская война за моей спиной.

Софья Семеновна не смутилась. Да ее вообще ничем в жизни не смутишь.

– Надо же было помочь детям. Кто-то же сообщил в опеку, что они тут беспризорные, голодные, сирые и босые.

И посмотрела Инне Владимировне прямо в глаза, пристально, строго, совсем как в детстве, когда пыталась определить, правду ли ей рассказывает дочка. Да только дочка выросла. Инна Владимировна уже не маленькая девочка – и не такие взгляды выдерживала. А мама продолжила, спокойно и отстраненно, словно о не слишком важном:

– А у опеки какой любимый метод? Очень простой. Детей из семьи изъять и в приют отправить. А этих-то разве нужно? Нормально жили дети, со всем справлялись.

– Ну да, и Костя им хорошо помогал! – дополнила Инна Владимировна с раздражением.

– Костя помогал, конечно, – невозмутимо подтвердила Софья Семеновна. – Что ж в этом плохого?

– И тебя позвать придумал? – не столько спросила, сколько констатировала Инна Владимировна.

– Кто же еще? Конечно, он, – опять согласилась мама, но потом добавила: – Только приехать я сама решила. И не факт, что осталась бы у кого попало-то. Сначала посмотрела, что да как, да стоит ли. – Софья Семеновна чуть-чуть помолчала. – Иннушка, оставила бы ты сына в покое. Не маленький уже, сам разберется, что ему делать.

Тут Инна Владимировна не сдержалась, и все накопившееся возмущение вырвалось наружу.

– Значит, я-то должна в покое оставить? Не вмешиваться? Ну да, еще бы. А что ж ты, мамочка, сама раньше так не делала?

Вот уж тут Софья Семеновна растерялась:

– Господи, Инна! Ты о чем?

– Ну да. Ты и не помнишь, – по-девчоночьи фыркнула Инна Владимировна, надула губы.

– Что не помню?

– Как сама мне запрещала с мальчиком встречаться, – напомнила Инна Владимировна матери, с каким-то сладостным злорадством смакуя слова. – Видите ли, не подходил он мне. Недостаточно надежный и воспитанный. И в голове у него не то.

Софья Семеновна честно задумалась, даже морщинка между бровей стала глубже, но, видимо, ничего похожего в тайниках своей памяти не откопала.

– Да про кого ты? Скажи нормально. Что ты мне загадки загадываешь?

Но нормально у Инны Владимировны не получалось. Напряглось все внутри, словно перед решительным броском. Нога под столом нервно постукивала по полу. Эта мелкая дробь раздражала еще больше, но остановиться Баринова не могла.

– Ну да, ну да! – театрально фыркнула она. – Я же говорю, ты даже не помнишь. Зачем тебе помнить какого-то недостойного Вадика?

– Вадика? – переспросила мать. – А, речь о том Вадиме? Твоей первой серьезной школьной любви?

– Именно! – отрубила Инна Владимировна.

Софья Семеновна вздохнула:

– Это я вряд ли когда-нибудь забуду. Только, Иннушка, дело не в Вадике было. А в тебе.

Инне Владимировне опять захотелось выдать ставшее для нее коронным за последние минуты «ну да». Тут и пауза подходящая была, но уж слишком глупым показалось бесконечно повторять одно и то же.

– Ты же до него на мальчиков никакого внимания не обращала. Совсем они тебя не интересовали. Учеба, подружки, книжки… И вдруг накрыло. Ты просто голову потеряла. Как это сейчас говорят – «крышу снесло»? Все мысли только о Вадике. И все разговоры. Больше ничего и никого не видела. Вот я и испугалась, что далеко ты слишком со своими чувствами зайдешь. Без тормозов-то. Все бросишь ради любви. А не сложится – и что потом? Все растеряла, все в сторону отодвинула. Так с чем останешься? А мальчику-то что? Не плохой и не хороший. Самый обычный. Ему приятно, когда девчонка для него на все готова. Он тоже такого не упустит.

– Мама!

Инна Владимировна ощутила, как внезапно огнем охватило щеки. Откуда это смущение? Истории-то уже далеко за двадцать лет. Но пока мама ее не пересказала, все ощущалось по-другому, а тут вдруг по-настоящему вспомнилось, что тогда чувствовала подросток Инна, осозналось через года. Вот это самое: «Больше ничего и никого не видела. Все мысли только о Вадике». И ведь правда, правда: на все была для него готова. Она ли это тогда была? Сейчас даже за одни такие рассуждения стыдно становится. «На все… для него?» Глупость-то какая!

– Да, Иннушка, – кивнула Софья Семеновна. – А у Кости с головой все в порядке. Он в своих действиях себе отчет отдает. Уж поверь. Да и девочка неплохая. Зря ты. Я с ней пожила бок о бок. Тоже знаю, о чем говорю.

Инна Владимировна мгновенно забыла про стыд и смущение.

Ну уж нет, мама. Тут ты не переубедишь. Может, с головой-то у Кости в порядке. Но ты же сама только что сказала: «Какой же мальчик такое упустит?» Даже самый холодный и разумный на доступность купится. Возраст у них такой, когда гормоны сильнее рассудка. У мальчиков. А девочки всегда хитрее и умнее.

Потому рассудительная Женя и старалась в лучшем свете себя перед Софьей Семеновной показать. Если бы бабушка от них сбежала, кто бы тогда от опеки отбивался? С опекой только вот такие справиться и способны. Потому что тоже могут действовать тяжелой артиллерией, все сметая на своем пути, давя тяжестью авторитета и педагогического опыта, с недюжинной выдержкой, закаленные в огненном горниле школы.

Девочка-то очень расчетливая оказалась, своего не упустит. Но Инна Владимировна ей сына не отдаст. Ни за что! Пусть даже поддержки близких Бариновой не дождаться.

Уезжай, мамочка, к себе поскорее, а Инна Владимировна одна справится. Ради Кости.

Вечером Инна Владимировна дождалась, когда сын уйдет в ванную, тихонечко приблизилась к дверям, услышала, как зашумела вода, и сразу направилась в прихожую.

Сначала проверила карманы Костиной куртки. Мобильника не было.

Ах да! Тепло же сейчас. Самый конец мая, несколько дней до лета. Костя ходит без куртки. Так зачем сыну в ней свой телефон хранить? С самого начала надо было идти в Костину комнату.

Дверь Инна Владимировна прикрыла, но не плотно, оставила небольшой проем, чтобы слышать, не выключилась ли в ванной вода. Ну и чтобы уйти быстро и тихо, не крутя ручку, не щелкая язычком замка.

Проверила школьный пиджак. Пусто. А брюки висят карманами вниз, из них все вывалилось бы.

А вдруг он с собой мобильник унес? Хотя в ванной-то ему зачем телефон? Тайком от матери с Женей разговаривать?

Из-за шума воды и не услышишь ничего.

Надо еще в портфеле посмотреть. Вон, валяется возле стола.

А время несется. Прямо чувствуется, как секунды летят. Каждая – да, каждая, как в том фильме про Штирлица, – свистит, словно пуля у виска.

Вот ведь вспомнилось!

Инна Владимировна приблизилась к столу, наклонилась даже и только тут осознала, что лезть в Костин портфель не нужно. Телефон лежал на столе, поверх учебника по алгебре, поблескивал серебристыми надписями, словно дразнил. Инна Владимировна подхватила его, и тут что-то громко то ли хлопнуло, то ли стукнуло за окном. Баринова вздрогнула, едва не уронила мобильник. И сердце испуганно дернулось, заколотилось раз в сто быстрее. Давненько с Инной Владимировной подобного не случалось.

Хорошо, что телефон на тетради упал. А если бы на пол? Если бы разбился? Как тогда с Костей объясняться?

Еще хорошо, что у них модели похожие и не надо долго раздумывать, разбираться, что нажимать и куда смотреть.

Иконка «Телефон», теперь журнал соединений. Женечка наверняка в первых рядах. И не просто в первых! Почти все звонки в последнее время к ней, к ней, к ней.

Подписано незамысловато – «Женя». Не какая-нибудь «зайка» или «солнце». Да, слава богу, Костя никогда бы и стал подобным образом свои контакты называть.

Сердце по-прежнему билось в бешеном ритме, никак не хотело успокоиться. А все из-за громыхания на улице. И что там только творится?

Номер…

Инна Владимировна торопливо вытянула из кармана ручку и листочек бумаги. Заранее приготовила, весь вечер с собой таскала, чтобы не отвлекаться в нужный момент. Она быстро переписала цифры, скомкала бумажку и сунула в карман. Потом переключилась на основной экран, чтобы никаких намеков не осталось на ее разыскные работы, и положила телефон на учебник алгебры. Вроде так и лежал. Когда Инна Владимировна отступала задом, едва не запнулась за школьную сумку, и все-таки наклонилась, чтобы поднять ее, подвинуть поближе к столу. И тут…

– Мам! Ты что здесь ищешь?

Вот честно, Инна Владимировна едва не подпрыгнула от неожиданности. Выпрямилась, развернулась, обиженно изогнула губы:

– Господи, Костя. Так же с ума свести можно.

Сын молча стоял в дверях и последнюю фразу комментировать не собирался. Ждал ответа на свой вопрос. А взгляд – замораживал.

– Да мне показалось, душно у нас, – выпалила Инна Владимировна первое, что пришло в голову, лишь бы не вызвать подозрений. – Зашла форточку открыть. А у тебя уже открыто оказалось.

– Открыто, – подтвердил Костя.

– А тут твой портфель под ногами валяется.

Ну нельзя же смотреть на мать с таким недоверием! В конце-то концов, почему Инна Владимировна должна оправдываться?

– Можно ведь и поаккуратнее с вещами.

Костя послушно кивнул в ответ. Или безразлично?

Глава 18

Последний день учебного года. Десятый класс закончился. Отучились положенные три урока. Точнее, отсидели, всеми возможными способами убивая время. Потом получили дневники с итоговыми оценками, и все – прощай, школа! До следующего первого сентября. Правда, еще потусовались немного возле крыльца, не торопясь разбегаться каждый в свою сторону. Но это так, для порядка, все равно что посидеть на дорожку, прежде чем радостно рвануть вперед, в три месяца летних каникул.

– Что будешь делать? – поинтересовался Лёха Метельков.

После памятного вечернего приключения он проникся к Косте горячей симпатией, ну и благодарностью, и включил его в разряд своих лучших друзей, не считаясь с тем, что думал по этому поводу сам Костя.

– Не знаю еще. Там посмотрим, – туманно отозвался тот.

Никаких определенных планов он еще не строил. Потому что не мог. Не от одного его эти планы зависели. Еще и от Женьки.

Домой Костя не пошел. Бродил по улицам без особой цели, выгуливал себя и свои мысли.

Говорят, на ходу лучше думается, вот он и экспериментировал. Шел и решал, шел и решал, что же ему все-таки делать.

Уверенность куда-то пропала. Раньше навязываться Женьке было очень даже легко, потому что ее отношение к Косте не имело особого значения. Неважно, терпела она его, по-приятельски нравился он ей или гораздо больше, чем нравился. Благородное желание помочь отодвигало на второй план личные симпатии. А теперь? Теперь для продолжения требовались взаимные чувства.

Со своими-то Костя разобрался легко, и давно уже. Осталось точно определить Женькины. И тут становилось крайне волнительно и тревожно. Вдруг Женька чувствует совсем не то, на что рассчитывает Костя?

Как она говорила бабушке? «Очень рада, что Костю встретила, и очень благодарна за то, что он ей помогает». А если это действительно все и как парень Костя Женьку абсолютно не интересует?

Почему-то совсем не хочется убеждаться в правдивости этого вывода. Совсем. Даже рука не тянется привычно к телефону, стоит только про Женьку подумать.

Позвонишь, скажешь: «Нам нужно встретиться» – и услышишь в ответ: «А зачем? Теперь-то какой смысл? Все, Костенька, без тебя обойдемся. Спасибо, конечно, за поддержку и участие, но…»

Размытым фоном для размышлений проплывали мимо дома и деревья. Иногда взгляд на чем-то фокусировался, на мгновение фиксировал картинку, словно фотокамера. Щелк. И подальше в память. Потому что неважное все это, неважное.

Машины проносились по дороге, но воспринимались не изображением, а звуком, шумом работающего двигателя, то нарастающим, то убывающим. Прохожие попадались редко. В разгар рабочего дня на улицах всегда пустынно.

Вот сколько можно ходить и страдать? Прямо сентиментальный роман: маялся Костя, убивался и чах, а выяснить до конца боялся.

Может, дать себе какую-то определенную установку? Например, пройти еще сто шагов и тогда уже непременно достать телефон и позвонить. И будь что будет. Сто шагов. Чтобы набраться решимости. Или окончательно струсить. Сто шагов.

А куда, кстати, он пришел?

Набережная. Витая чугунная ограда над крутым берегом. Блестяще-черная – покрасили, обновили к лету. Весна вообще пора обновления. Река голубая в цвет неба, и отражения в ней необыкновенно четкие. Словно и не иллюзия, а настоящий мир. Просто перевернутый вверх ногами и оттого таинственный и притягательный. Чайки парят. Изломанные белоснежные мазки на лазури небосвода.

Костя! Костя! Не отвлекаемся! А позвонить?

Кстати, подходящее место для личного звонка. Народу – никого. Здесь, на набережной, люди только к вечеру появляются в большом количестве. Как-никак любимое место для прогулок населения. А сейчас совершенно безлюдно. Или… нет?

Костя так и остался стоять на узкой тропинке между огромных старых лип, хотя до асфальтового тротуара, идущего вдоль набережной, осталась пара шагов.

Прямо перед ним возле нарядной ограды стояли мама и Женька.

Мама и Женька – какое невозможное сочетание. Оно сразу породило самые поганые предчувствия. Не могло в нем содержаться ничего хорошего. Абсолютно ничего хорошего.

Как они вообще встретились? Сейчас, вне больницы, в таком месте, где ни одной, ни другой делать нечего. И кажется, Костя болтался по городу вовсе не бесцельно. Ноги не зря вывели его сюда, а под влиянием какого-то неведомого рокового навигатора, и остановились здесь, в густой тени лип, достаточно близко, чтобы разобрать слова.

Мама и Женька разговаривали. Точнее, говорила в основном мама, в упор уставившись на Женьку, а та смотрела в сторону, на другой берег реки. Или на тот самый загадочный перевернутый мир, которым несколько секунд назад любовался Костя.

– Постарайся меня понять. Сейчас, конечно, тебе это сделать сложно. Но потому тебя будут свои дети, и ты вспомнишь мои слова. И прочувствуешь. А пока поверь мне на слово.

Женькино лицо выражало недоумение. Но не потому, что она не понимала, а совсем по другой причине. Она не знала, не знала, что Костя встречается с ней вопреки желаниям матери, через обиды и ссоры. И той совершенно не нравятся сложившиеся отношения, даже если они еще не любовь, а просто привязанность. Костя же ни разу и словом не намекнул, что его мама против. А сама Инна Владимировна при встречах в коридорах больницы разговаривала с Женей вежливо и деловито и вроде бы даже с сочувствием.

– Вот что между вами общего? По-моему, абсолютно ничего. Ты уже свой выбор сделала. Я профессию имею в виду. А у Кости как раз сейчас самый ответственный период, когда решается все. Когда в первую очередь надо думать о будущем. И работать на это будущее, ни на что не отвлекаясь. У него впереди выпускной класс.

«А он, как идиот, только рисует и влюбляется», – захотелось добавить Косте от себя. Но еще больше захотелось прервать этот унизительный мамин монолог. Но не получилось ни сказать, ни шагнуть вперед.

– Я тебя очень прошу, оставь моего сына в покое. Собственно, какая тебе разница? Ты девочка очень привлекательная. Уверена, с поклонниками у тебя проблем нет и вместо Кости ты легко найдешь другого. А с ним не надо.

Внезапно гладкая, словно заранее заученная наизусть и проникновенная речь прервалась. Инна Владимировна запустила руку в сумочку, вытянула оттуда небольшой белый конверт, протянула Женьке.

– Я знаю, у вас сейчас с деньгами напряженно. Вот.

Женька мгновенно забыла про красивый заречный пейзаж, вскинула глаза, огромные от изумления. И Костя наконец сорвался с места. Махнул эти два шага до тротуара, как один.

– Надеюсь, ты меня не слишком высоко оценила? А то ведь тоже разоримся.

– Костя!

Мамина рука дрогнула, конвертик с денежным эквивалентом Костиной значимости чудом удержался в ее пальцах. А мог бы спланировать необычайно крупной прямоугольной снежинкой прямо на сияющую поверхность реки.

Костя смотрел на маму. На Женьку не мог. Ну никак.

У мамы щеки пошли красными пятнами, губы сжались в тонкую твердую полоску. Конверт до рези в глазах светился невинной белизной на фоне сочной синевы, пока мама наконец-то не догадалась спрятать его в сумку. Не решилась при Косте дальше продолжать торги. Но и так понятно, что Женька денег бы не взяла. А еще сказала бы: «Не волнуйтесь. Не нужен мне ваш Костя. Особенно вот после этого».

Да, мама! Раньше надо было тебе до подобного додуматься: попытаться за сыночка цену назначить. И Женька давно бы от него отвернулась, потому что противно с такими, как Бариновы, дело иметь. Для самого же себя недостойно. За кого же они людей держат, если вот так запросто хотят все на свете купить и продать?

И Женька сказала примерно то, что Костя и предполагал, только смягчив немного по доброте душевной – пожалела мать и сына, они и без того ниже некуда:

– Мы все равно уезжаем первого июня. Мама в санаторий, а я в лагерь вожатой. И Илья со мной в лагерь.

Вот как? А Костя тут бегал по улицам в замешательстве, асфальт подошвами шлифовал, позвонить боялся.

– Я, кстати, тоже уезжаю, – вырвалось само: мысль еще до конца и не оформилась, но уже выразилась в словах, чтобы сомнения за ней не успели. – К бабушке с дедом. На все каникулы.

– Но… – вклинилась мама.

Костя не дал ей договорить и не смотрел больше в ее сторону. Наконец-то решился взглянуть на Женьку. Потому что – какая теперь разница?

– Так что прощаемся. Счастливо провести лето.

Женька не ответила. Совсем ничего. Даже не кивнула. Но Костя и не ждал, понимал, что бессмысленно. Развернулся и рванул той же тропинкой по газону между лип и дальше, к дому. Выудил из кармана мобильник, заждавшийся своего часа.

– Бабуль, привет. Это опять я…

* * *

Бабушка не стала возражать: хочет Костя приехать, пусть приезжает. Да хоть прямо сегодня. Но, может, все-таки подождет до завтра?

Ну, нет! Не пройдет это, бабушка: и про утро вечера мудренее, и про остыть, как следует подумать. И рассказывать он ничего не будет. Никак. Не получается.

Но бабушка причин и не спрашивала, по голосу, видимо, поняла, что бесполезно. Или задумала потом перезвонить маме. Пусть. Пусть она и объясняет, что случилось.

Дома Костя первым делом зашвырнул под стол школьную сумку и достал другую, большую, дорожную, натолкал в нее вещей, не забыв прихватить любимый скетчбук и принадлежности для рисования. Потом переоделся.

Вроде как и все – можно ехать. Хорошо, что в последнее время немного заработал, на билет точно хватит. Ну и там, у бабушки, куда-нибудь устроится. Не сидеть же на шее у двух пенсионеров, а на лето семнадцатилетнему работу найти – не проблема. Да хоть улицы подметать.

В дверях столкнулся с мамой. Она застыла на пути. Не нарочно, скорее всего. Выходила из лифта, увидела, как открывается дверь квартиры, и остановилась в замешательстве. Открыла рот, желая что-то сказать, но Костя опередил:

– Можно я пойду?

Голос прозвучал глухо, но твердо.

Поверь, мам, это самый лучший вариант: разойтись молча, не пытаясь ничего объяснять, доказывать и править. Иначе Костя сорвется, выскажет все, и последняя фраза может получиться такой: «Больше я сюда не вернусь!»

Мама все-таки не сдержалась, коротко выдохнула:

– Костя…

Но больше ничего добавлять не стала, отодвинулась в сторону, освобождая дорогу.

Лифт он ждать не будет, лучше снова по лестнице. Со ступеньки на ступеньку Тяжелая сумка врезалась в плечо. Ну и ладно.

Как доехал до вокзала, даже не заметил. Слишком много мыслей, которые заняли все Костино пространство и время.

Сбежал? Да, сбежал. Глупо, нелепо. Не столько от мамы, сколько от вопроса: «Что делать дальше?» Не хочется на него отвечать. По крайней мере, прямо сейчас. Выяснять отношения, искать приемлемые выходы… Да фиг с ними!

Хочется побыть хоть немного свободным, по-настоящему свободным, а не птичкой на ниточке. Вроде бы и есть иллюзия полета, машешь крылышками, радуешься простору, но далеко не упорхаешь. Ограниченная длина привязи не позволит. И в любой момент чья-то рука дернет за веревочку: «Все, налетался! Быстро на жердочку! И не чирикай».

Костя сам вернется, но только тогда, когда посчитает нужным. Все-таки это его дом, его мама. Тут уж ничего не поделаешь. Но его жизнь, между прочим, – только его. И ею он имеет право распоряжаться.

Нет, не думать, не решать сейчас. Просто ехать.

Костя купил билет на ближайшую электричку. Долго ждать прибытия не пришлось, всего десять минут. В вагоне выбрал совершенно свободную скамейку, затолкал под нее сумку, устроился у окна, засунул руки в карманы толстовки.

Мобильник. Лежит себе, полеживает. Якобы просто так, ни на что не намекая.

Да понял Костя, понял.

Нельзя пожелать счастливого лета и убежать, делая вид, типа я тут ни при чем, несчастная жертва домашней тирании. Да только позвонить по-прежнему не хватает смелости, и Женька вряд ли захочет слушать его. Но можно сделать так.

Костя торопливо набрал текст сообщения – всего два слова – и ткнул в надпись: «Отправить».

«Жень. Прости».

Все, ушло. Костя зачем-то перечитал сообщение еще раз. Зажмурился и едва не застонал.

Еще бы добавил: «Прощай!» Слезливая пафосная лирика. Отстой.

Никогда не надо следовать мимолетным порывам. Чтобы потом не чувствовать себя законченным идиотом.

Экран потемнел, Костя сжал телефон в руке. Вагон дрогнул, тронулся с места. Вовремя. Легкое покачивание и стук колес по нарастающей. Плюс еще какое-то странное ощущение.

Костя даже не сразу понял, что это затрепетал в ладони мобильник. Он же на вибровызов поставлен, звук отключен.

Мелкое нервное дрожание телефона перешло в пальцы и дальше. Забилось теперь где-то в середине груди. И стало немного не по себе. И Костя не сразу решился посмотреть, что за номер высветился на экране. Или надпись? Ну, скорее всего: «Мама».

Нет.

«Женя».

Content

Эльвира Смелик
Нарисуй ее тень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18