Кэтрин Уэбб

Опускается ночь

Katherine Webb

THE NIGHT FALLING

© Т. Шушлебина, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

* * *

Это слепое желание разрушения, это кровавое и самоубийственное стремление к уничтожению веками накапливаются под кротким терпением ежедневного труда. Всякое крестьянское восстание принимает эту форму, возникает из элементарной жажды справедливости, родится в черном тайнике сердца[1].

Карло Леви. Христос остановился в Эболи

Клэр, после всех событий

В Бари все пересаживаются на другие поезда, и платформа заполняется бесцельно топчущимися людьми, хмурыми и помятыми, словно они только что проснулись. В основном это итальянцы, по большей части мужчины. Клэр делает вдох, ощущает запах моря и тут же понимает, что ей непременно нужно его увидеть. Она идет одна неспешной походкой, оставив багаж и ни о чем не тревожась, а ведь раньше она извелась бы, опасаясь воров, краснея от косых взглядов или боясь опоздать на поезд. Это бесстрашие, не свойственное ей прежде, – одно из ее приобретений. Все то, что ей довелось увидеть и перечувствовать этим летом, все те ужасные события, что произошли на ее глазах, выжгли страх из ее души, но Клэр еще не знает, выиграла она в конечном счете или проиграла, возместят ли приобретения ее потери.

Улицы в Бари кажутся ей такими странными после многих недель, проведенных в Джое и массерии, они слишком просторные, слишком широкие и длинные. Но и здесь те же кучки возбужденных людей, то же ощущение затаившейся угрозы. В поношенном иностранном костюме, со светлыми волосами и отстраненным выражением лица, Клэр, идущая по улице, притягивает любопытные взоры. Должно быть, она никогда больше не увидит Апулию, ну и пусть, так тому и быть. Сегодня она сядет в поезд, уедет отсюда, и каждая секунда, каждая оставленная позади миля будет приближать ее к дому. Эта мысль заставляет ее замедлить шаг. Дома у нее больше нет. Еще одна перемена, еще одна потеря в череде прочих потерь, уравновешивающих приобретения. Она раздумывает над этим на ходу и решает, что это вовсе не плохо. Просто следующий шаг на пути к освобождению.

Блестит мостовая, истертая ногами, отполированная солеными брызгами; постепенно меняется цвет неба, оно кажется выше и шире. На какое-то мгновение взгляд Клэр устремляется ввысь, но тут открывается вид на пристань. Вот и море – прямо перед ней. Раннее утреннее солнце нежно поблескивает на поверхности воды, а ее цвет – настоящее откровение. Клэр подходит к самой кромке, пока ее взор не застилает синева. Синева, которая кажется живой, которая дышит. Это именно то, что Клэр искала, то, что хотела увидеть. Она растворяется в синеве, как растворилось в ней небо, и охватившая ее боль неожиданно приносит облегчение. Напоминание о том, что нужно двигаться вперед и не оглядываться. Она стоит долго, потому что знает, стоит ей повернуть назад, и этот цвет – чистейший ультрамарин – станет еще одним воспоминанием, самым дорогим и самым горьким.

Этторе

Во время долгого пути в предрассветной темноте он слышал, как кто-то сравнил голод с попавшим в башмак камешком. Поначалу ты пытаешься не обращать на него внимания, он раздражает, не причиняя серьезного неудобства. Но потом начинаешь хромать, идти становится трудно. Боль усиливается. Он глубже и глубже впивается в твое тело, ты уже с трудом ковыляешь, работаешь все медленнее, и надсмотрщик злобно косится на тебя. Потом камешек доходит до кости, вонзается в нее, становится частью тебя, и ты ни о чем другом уже не можешь думать. Он разрушает твой скелет, превращает мышцы в труху. Говоривший все развивал и развивал эту тему, пока они медленно брели, и в самом деле чувствуя, как крошатся их кости. И много часов спустя Этторе продолжал размышлять над этим сравнением, расцвечивая его новыми деталями, – ни с того ни с сего слетавшие с языка замечания озадачивали тех, кто утром шел слишком далеко от него и не слышал этих разглагольствований, – тем временем их руки равномерными движениями срезали пшеничные колосья, поднявшееся солнце жгло спины и под мозолями вздувались волдыри. На фоне скрипа и стука деревянных щитков о деревянные ручки по-прежнему нет-нет да и слышалось его бормотание. Он превратит твою кровь в пыль. Он свалит тебя с ног. Поползет по позвоночнику и засядет в мозгу. И все это время Этторе думал о том, что сравнение глупое, хотя вслух этого не сказал. В конце-то концов, кто мешает тебе снять башмак и вытряхнуть камень?

Но голод из себя он вытряхнуть не мог, как не мог проснуться, если его не растолкает Паола. Она не нежничает и колотит его что есть сил, когда он не встает сразу; ее острые костяшки больно бьют по ключице. В предрассветной темноте она двигается так же энергично и проворно, как вечером, и он не понимает, как ей это удается. Откуда у нее берутся силы и почему она так хорошо видит в кромешном мраке? Другие мужчины с детства умеют просыпаться по своей воле в три, в четыре, самое позднее в пять, но к этому времени шансы получить работу тают – кто раньше пришел, тот и первый в длинной-предлинной очереди. Других мужчин не расталкивают сестры, как это делает Паола, но без нее Этторе продолжал бы спать. Он спал бы весь день напролет, беспробудно, глубоко. Это была бы погибель. Несколько секунд он лежит без движения. Всего несколько секунд отдыха в темноте, такой густой, что он даже не понимает, открыты ли у него глаза. Он вдыхает спертый воздух, наполненный запахом земли и зловонием ночного горшка, который нужно опорожнить. Едва Этторе успевает подумать об этом, как снаружи слышится стук копыт и скрип колес – это приближается запряженная мулом повозка.

– Отбросы-нечистоты! – выкликает сборщик усталым и осипшим голосом. – Отбросы-нечистоты! Поторопитесь! Спускайтесь!

Паола проверяет, плотно ли прилегает к глиняному горшку деревянная крышка, поднимает его и вытаскивает на улицу. Зловоние усиливается. Паола говорит, что в темноте, по крайней мере, соседи не видят, как ты опрокидываешь горшок в огромную бочку сборщика. Но когда повозка удаляется, трясясь на камнях и ухабах, за ней по земле всегда тянется след человеческих испражнений, вонючий и скользкий.

Паола осторожно претворяет за собой дверь и ступает очень тихо. Не ради брата или Валерио, а чтобы не разбудить Якопо, своего сына. Она надеется, что мужчины уйдут до того, как малыш проснется, и она спокойно покормит его. Но такое случается редко. Чирканье и вспышка спички, неровное пламя единственной свечи будят ребенка. Издав тихий удивленный возглас, он недовольно хнычет. Якопо умненький мальчуган и потому не кричит. Крик – это тяжкий труд. Миазмы, наполняющие тесную комнату, отчасти исходят от ребенка. Без воды для купания и стирки пеленок невозможно избавиться от зловония; к нему примешивается кислый запах рвоты. Этторе знает, что, оставшись одна, Паола смочит тряпку и оботрет малыша, но она достаточно благоразумна, чтобы не делать этого в присутствии Валерио, который ревниво следит за их запасом воды.

Ливия. Этторе закрывает глаза, и оранжевые отблески свечи словно отпечатываются внутри черепа. Каждый день его мысли движутся по одному и тому же кругу: голод, нежелание вставать, Ливия. Даже не мысли – толчки; Ливия поселилась так же глубоко в его внутренностях, как голод и усталость. С его телом и инстинктами она соединена гораздо крепче, чем с сознанием. Ливия. Это даже не слово, а чувство, неразрывно связанное с воспоминаниями о запахе, прикосновениях, вкусовых ощущениях и потерях – хороших и плохих потерях. Краткий миг свободы от забот, обязанностей, страха и гнева, словно смытых волною радости встречи. Утрата сомнений и страданий. Какой аромат источали ее пальцы, после того как она проводила целый день за чисткой миндаля, аромат свежего зрелого плода, аромат, которым, казалось, можно насытиться. Она как будто питала его, и, когда они были вдвоем, он забывал о голоде. Только тогда. Этторе вспоминает шелковистую кожу ее икр, мягкую под коленками, словно абрикос. А потом он потерял Ливию, и это было как удар ножом, как рваная рана. Как крупный град, что приносит летняя гроза, – побивающий все, ледяной, смертоносный. Мышцы на ребрах Этторе напрягаются, по телу пробегает дрожь.

– Вставай, Этторе! Ты никак опять спишь! – Голос у Паолы тоже резкий, не только ее лицо и движения. Вся она – от плоти на ее костях до слов и самогó сердца – сделалась твердой как камень. Лишь когда она берет на руки Якопо, в ее глазах появляется мягкость, словно отблеск закатившегося солнца.

– Ты камешек в моем башмаке, который все время саднит, – говорит он, вставая и разминая затекшие мышцы спины.

– Тебе повезло, – отвечает Паола. – Если бы не я, мы все умерли бы с голоду, пока ты тут лежишь и мечтаешь.

– Я не мечтаю, – говорит Этторе.

Паола не удостаивает его взглядом. Она идет в дальний конец комнаты, к нише в каменной стене, где спит Валерио. Она не притрагивается к нему и только кричит ему в ухо:

– Уже четыре, папа.

Кашель извещает их о том, что Валерио проснулся. Он поворачивается на бок, подтянув колени к подбородку, словно дитя, и кашляет, кашляет. Затем бранится, сплевывает и свешивает ноги на пол. Паола пристально смотрит на него.

– Сегодня опять Валларта, если повезет, мой мальчик, – произносит Валерио, обращаясь к Этторе. Когда он говорит, в груди у него что-то дребезжит.

Паола и Этторе обмениваются быстрыми многозначительными взглядами.

– Тогда лучше поторопитесь, – говорит Паола. Она наливает им чашку воды из щербатой амфоры, и легкость, с которой Паола делает это, указывает на то, что сосуд уже больше чем наполовину пуст. Паола должна ждать их дня, прежде чем она сможет пойти к источнику. Или ждать, или покупать у торговца, а этого они не могут себе позволить. Не за такую цену.

Массерия Валларта – самая большая ферма в окрестностях Джои, около двенадцати сотен гектаров. Сейчас, во время жатвы, она одна из немногих, куда каждый день нанимают работников. До войны это было время гарантированных заработков – целые недели работы. Мужчины ночевали прямо в поле, не тратя сил на дорогу домой и обратно. Они просыпались перепачканные в земле, набившейся в складки одежды, с мокрыми от росы лицами и ссадинами от камней, на которых лежали. Наконец-то можно было отработать и отдать накопившиеся за зиму долги: внести деньги за жалкие лачуги, оплатить счета за еду, выпивку и игру. Теперь даже сезон сбора урожая не гарантирует работы. Землевладельцы говорят, что не могут позволить себе нанимать людей. Они говорят, что после прошлогодней засухи и послевоенной разрухи вынуждены отойти от дел. Если сегодня их наймут в массерию Валларта, им придется прошагать до фермы десять километров, чтобы начать работу с восходом солнца. С вечера не осталось никакой еды, они съели все до крошки. Если повезет, их чем-нибудь накормят на ферме, но это вычтут из заработанных денег, если, конечно, они их получат. Мужчины суют ноги в башмаки, застегивают свои изношенные жилеты. Они выходят на прохладный утренний воздух, минуют тенистый внутренний дворик и шагают по узеньким улочкам, ведущим к Пьяцца Плебишито, где встанут в очередь за работой. И Этторе дает клятву. Он повторяет ее каждое утро, вкладывая в нее всего себя: «Я найду того, кто сделал это, Ливия. И этот человек будет гореть в аду».

Клэр

Ее всегда поражало то, как сильно Пип вытягивается за время семестра, ведь его не бывает дома неделями, но на этот раз, кажется, изменилось что-то более существенное. Не только рост, овал лица и ширина плеч. Клэр пристально разглядывает его, пытаясь доискаться до причины. Он спит, прислонив голову к пыльному окну поезда и прижав к груди потрепанный экземпляр «Холодного дома». Тонкие пряди волос упали на лоб и колышутся в такт покачиванию вагона. Сейчас в спящем с приоткрытым ртом юноше Клэр опять видит ребенка. Маленького одинокого человечка, с которым когда-то познакомилась. Теперь его лицо сделалось более худым, челюсть стала массивнее, брови гуще, немного удлинился и заострился нос. Но темно-русые кудри все такие же непослушные, и он пока еще обходится без бритвы. Клэр всматривается внимательней, желая удостовериться. Над верхней губой не пробивается ни единого волоска. Облегчение, которое она чувствует при этом, смущает ее.

Она отворачивается и смотрит в окно. Пейзаж не меняется. Бесконечные мили возделанной земли: пшеничные поля, изредка перемежающиеся чахлыми оливковыми рощами или приземистыми миндальными деревьями с черными корявыми стволами. Когда Пип станет мужчиной, повзрослеет, когда закончит учебу и уедет из дома навсегда… Клэр испуганно сглатывает вставший в горле комок. Разумеется, она не может этому помешать. Она не будет его удерживать. Не позволит себе. Должно быть, именно это сейчас изменилось: она уже не в силах отмахнуться от мысли, что он повзрослел и в один прекрасный день покинет ее и заживет своей жизнью. Она ему не мать, и, возможно, боль разлуки будет не такой острой. Но мать связывают с сыном неразрывные узы, узы крови и родства, сознание того, что ребенок был когда-то ее частью и в каком-то смысле остается таковой всегда. У Клэр этого нет. Ее связывают с Пипом чувства более хрупкие, более тонкие; они такие же прекрасные, но могут исчезнуть без следа. И этого она боится больше всего. Ему только пятнадцать, уговаривает она себя. Он еще ребенок. Вагон качнулся, и голова Пипа ударилась о стекло. Он начинает просыпаться, закрывает рот, жмурится.

– Как ты, Пип? – спрашивает она, улыбаясь.

Он приветливо кивает.

– Должно быть, уже подъезжаем. – Пип зевает, как кот, без всякого стеснения. Его зубы начали смещаться вперед, расталкивая друг друга.

– Пип, ты меня сейчас проглотишь! – выговаривает она ему.

– Прости, Клэр, – бурчит он.

– Почти приехали. – Клэр окидывает взглядом поле с белесой травой, промелькнувшее за окном. – Должно быть, почти приехали.

Она чувствует неприятный привкус во рту, такой же несвежий, как помявшаяся одежда и липкая кожа. В поезде душно, просто нечем дышать, – неудивительно, что Пип продолжает клевать носом. Она и сама не прочь вздремнуть, но Бойд предупредил, что у итальянцев очень ловкие руки, и Клэр тревожится о кошельках и вещах и о том, что скажет Бойд, если их обворуют, несмотря на все его предостережения. Она мечтает размять ноги, помыть голову, но, когда в окне показываются первые разбросанные тут и там дома, у нее внезапно пропадает желание выходить в Джоя-дель-Колле. Есть в путешествии нечто чудесное – вас везут многие-многие мили и вы ни за что не отвечаете; чтобы достичь места назначения, вам нужно просто терпеливо ждать. А поскольку они с Пипом одни в купе, им легко и приятно вдвоем. Нет необходимости думать о манерах или силиться поддержать ничего не значащий разговор. Их задумчивое молчание исполнено приязни и не вызывает неловкости. К тому же Клэр побаивается того, что ждет ее в конце пути.

Бойд решил, что они проведут лето в компании людей, с которыми прежде она не была знакома и о которых почти ничего не знала. Никакие возражения не заставили бы его изменить планы; она даже не смогла написать о нежелании ехать в письме, как обычно делала, чтобы ясно и спокойно изложить свои доводы. Во всяком случае, когда Бойд из Италии давал им указания по хрипящему телефону, было уже не до писем. От безысходности она предложила ограничиться двумя неделями, но Бойд, казалось, даже не слышал ее слов. Исчезли надежды на тихое лето, которое она так ждала и которое хотела провести дома вдвоем с Пипом, наблюдая, как душистый горошек тянется вверх по бамбуковым палочкам, и играя в вист в тени высокой садовой ограды. Итальянцы, у которых они собирались жить, были клиентами Бойда; Кардетта, старый знакомый ее мужа по Нью-Йорку, и его очаровательная жена. Кроме этого, о будущих хозяевах ей было известно то, что они богаты.

Поезд пронесся мимо каменных домишек с коническими крышами, которые напоминают причудливые шапки, разбросанные каменными великанами. Мимо полей, где трудились жнецы; смуглые и худые, они даже не поворачивали головы вслед проходящему поезду. Мимо тележек, которые тянули ослы, и больших крестьянских возов, запряженных мулами. Но машин не видно. Ни одна деталь, помимо самого поезда, не указывает на то, что за окном 1921-й, а не 1821 год. Клэр пытается представить, как выглядят богачи на далеком юге. Она тревожится, что здесь не окажется электричества или уборной в доме, что они могут заболеть из-за местной воды. На севере говорили, что областей к югу от Рима лучше избегать, а уж к югу от Неаполя лежит и вовсе пустынная, заброшенная земля, где живут нелюди, безбожники, утратившие человеческий облик, которые влачат жалкое нищенское существование и обречены на вымирание. В школе Пипа охотно отпустили на летние каникулы раньше срока, когда она написала, что они собираются в Италию. «Что может быть лучше, чем закончить учебный год посещением подлинной сокровищницы искусства и колыбели цивилизации, которую он изучал все последние месяцы?» – ответил его учитель. Клэр не стала разуверять его и объяснять, что едут они не в Рим, Флоренцию или Венецию. Сама она никогда не слышала о каких-либо крупных городах здесь, на юге: Бари, Лечче, Таранто. А городок Джоя-дель-Колле, куда они направлялись, и на карте-то было трудно отыскать.

Через каких-нибудь полчаса поезд вползает на станцию, посреди двух пустых платформ. Клэр улыбается Пипу, пока они встают, разминаются и приводят себя в порядок, но на самом деле в ободрении нуждается она, а не он. Воздух обдает их горячей волной, как только они выходят из вагона. И в нем явственно ощущается металлический запах крови. Глубокий вдох, чтобы собраться с духом, и у Клэр пересыхает в горле, она хмуро оглядывается. Небо безукоризненно синее, желтое солнце клонится к закату. Они отходят от шипящего поезда, и их уши наполняет жужжание насекомых.

– Чем это пахнет? – спрашивает Пип, уткнувшись носом в рукав своего пиджака.

Тут до них доносится крик, и они замечают человека, машущего им из окна автомобиля.

– Эй, там, на корабле, дорогие мои! – Голос Бойда звучит возбужденно. Он машет шляпой и смеется, выходя из машины, выпрямляет длинные конечности и расправляет плечи, раскладываясь, словно подзорная труба. Высокий и худой, он двигается с нарочитым изяществом из вечной боязни выглядеть неуклюжим.

– Привет! – восклицает Клэр. Она привезла их в эту даль и теперь с облегчением перекладывает ответственность на мужа.

Они с Пипом быстро идут к машине, и Клэр оборачивается, чтобы махнуть носильщику с багажом.

– Проверь, все ли чемоданы на месте. Не удивлюсь, если мы недосчитаемся какого-нибудь и его увезут в Таранто, – говорит Бойд.

– Нет, всё тут.

Бойд крепко обнимает Клэр, поворачивается к Пипу и на какой-то миг застывает в растерянности. И это тоже внове – едва заметная неловкость, возникшая между ними. Клэр догадывается, что и Бойд заметил признаки подкрадывающегося взросления. Они пожимают руки, затем нерешительно обнимаются.

– Филипп, ты такой высокий! Гляди-ка, уже гораздо выше Клэр, – говорит Бойд.

– Я был выше Клэр с позапрошлого Рождества, папа, – обиженно отвечает Пип.

– Правда? – Бойд сконфужен, его улыбка делается растерянной, словно он забыл что-то важное, чего ни в коем случае нельзя было забывать.

Клэр спешит ему на выручку.

– Просто бо́льшую часть времени ты проводил сидя – на стуле, на велосипеде или в лодке. Трудно было определить твой рост, – говорит она. И тут порыв ветра снова приносит запах крови и насилия. Бойд бледнеет, улыбка окончательно сползает с его лица.

– Давайте полезайте в машину. Бойня отсюда меньше чем в полумиле, и я не выношу этого смрада.

Несмотря на толстый слой пыли, покрывающей кузов, видно, что автомобиль новой модели. Пип оглядывает его с почтительного расстояния, прежде чем сесть. Водитель со смуглым непроницаемым лицом едва кивает Клэр, вместе с носильщиком укладывая в багажник их вещи, но его взгляд возвращается к ней снова и снова. Она старается не обращать на это внимания. Этот парень был бы красив, если бы не заячья губа, обнажающая верхнюю десну и кривые зубы.

– Здесь на тебя будут засматриваться, моя девочка, – говорит Бойд, понизив голос, когда машина трогается с места. – Из-за светлых волос. В здешних местах это в диковинку.

– Ясно, – отвечает она. – И на тебя засматриваются?

Она улыбается, и Бойд берет ее за руку. У него тоже светлые волосы, но появившаяся седина делает их серебристыми, почти бесцветными. На макушке они поредели, а залысины становятся все глубже и глубже, открывая лоб и виски, словно отлив, обнажающий морское дно. После расставания – хотя сейчас он был в отъезде всего месяц – Клэр замечает, как он постарел. Он спрашивает, как прошло путешествие, что они видели, что ели, удавалось ли им высыпаться. Спрашивает, как выглядел сад в Гэмпшире перед их отъездом и о школьном табеле Пипа. Он задает вопросы с какой-то отчаянной, почти маниакальной настойчивостью, и это сразу настораживает Клэр, вызывая глубоко запрятанные тревоги и опасения. «Только не это, – молит она про себя. – Только не это». Она начинает быстро перебирать в уме все мелочи, которые могла упустить, – какой-нибудь знак, что-то сказанное им в телефонной беседе или даже что-то из забытых им вещей, любой намек на проблему. Она сделала все, как он велел, привезла с собой Пипа, но что-то явно не так. Они отъезжают от станции, окутанные облаком светлой пыли, и, хотя в окно дует свежий ветер, ее по-прежнему преследует запах крови.

Этторе

На Пьяцца Плебишито толпятся мужчины в черном. Это джорнатари, поденщики, у которых за душой ничего нет, и их единственное средство прокормиться – сила рук и спин. В предрассветном сумраке они являют собой скопище темных силуэтов на фоне светлых камней мостовой. Голоса звучат приглушенно; мужчины переминаются с ноги на ногу, покашливают, негромко перекидываются парой-тройкой слов. Стоит им с Валерио смешаться с толпой, как Этторе ощущает запах сальных волос и въевшегося в одежду застарелого пота, горячее несвежее дыхание. Этот запах неотступно преследует его, окружает повсюду с тех пор, как он себя помнит. Запах тяжкого труда и нужды. Запах людей с железными мышцами и костями, людей, превратившихся в скотину. Наниматели уже здесь, одни сидят верхом, другие стоят рядом с лошадьми, держа их за повод, третьи восседают в небольших открытых повозках. Они нанимают пять человек здесь, тридцать там. Одному скотнику требуется несколько помощников, чтобы обрезать овцам копыта. Работа легкая, но за нее почти ничего не заплатят, и мужчины смотрят на него с неприязнью, понимая, что кому-то все же придется потрудиться задарма.

Так было и до Великой войны. Те, кто искал работу, приходили на площадь; те, кто искал работников, нанимали их там. Оглашали плату и отбирали людей. Никакого торга. После войны ситуация изменилась. И в течение двух лет все было иначе – рабочие союзы и социалисты добились уступок. Во время войны таким людям, как Этторе и Валерио, у которых было так мало причин воевать, дали кое-какие обещания, чтобы удержать их в окопах. Им обещали землю, более высокую оплату труда, конец их бесконечных тягот, и, вернувшись домой, они начали бороться, чтобы заставить помещиков выполнить эти обещания. На несколько месяцев их охватил лихорадочный ажиотаж в предвкушении победы. Была организована биржа труда, где можно было нанимать только местных и только членов Союза трудящихся. Была установлена почасовая оплата. Имена членов союза занесли в списки, чтобы каждый был обеспечен работой по справедливости; на все фермы были отправлены представители союза, чтобы контролировать условия труда. Так было всего год назад, в конце 1920-го. Но теперь все вернулось на круги своя. Чаша весов в этой застарелой вражде, тлеющей поколениями – веками, – склонилась в другую сторону.

Эта вражда напоминала скалу, которую обтекает поток повседневной жизни. Ведь людям нужно есть, а чтобы есть, им нужно работать. Жизнь должна идти своим чередом, даже когда ее спокойное течение нарушают кровавые события, подобные бойне, устроенной прошлым летом в массерии Джирарди Натале, где хозяин и охранники верхом на лошадях расстреляли работников, вооруженных лишь мотыгами да своей яростью. Хозяева позабыли о подписанных договорах. Тех же, кто пытался протестовать, просто не нанимали. А теперь поползли слухи о новых бандах, шайках головорезов во главе с офицерами-фронтовиками – капитанами и лейтенантами, слетевшими с катушек в окопах, они помнили о нежелании крестьян воевать и презирали их за это. Крестьяне и сами, бывало, нанимали разбойников – мацциери (мацца – это дубинки, которыми те орудовали). Но эти новые бандиты иное дело. Их негласно вооружает и поддерживает полиция. Они называют себя фашо ди комбатименто и состоят в фашистской партии, в рядах которой царит устрашающее единомыслие.

Иногда вечерами Этторе отправляется в пивную и читает газеты вслух для неграмотных. Он читает статьи из «Коррьере делле Пулья», из «Ла конкиста», из «Аванти!». Он читает о преследовании сторонников синдикализма, о нападках на союзы трудящихся и социалистов в городских советах. В Джоя-дель-Колле прежний порядок найма постепенно вернулся на площадь, и две стороны смотрят друг на друга через непреодолимый барьер, разделяющий работников и работодателей. Каждый ждет, что другой моргнет первым. В феврале была общая забастовка в знак протеста против формирования и вооружения новых банд и нарушения договоров. Забастовка продолжалась три дня, но это была попытка заткнуть пальцем расширяющуюся течь в плотине, за которой неотвратимо поднимается прилив.

Этторе и Валерио протискиваются по направлению к человеку из массерии Валларта; это старик, которому сильно за шестьдесят, с белыми обвисшими усами и застывшим выражением лица, таким же твердым и непроницаемым, как древесный ствол. Пино уже здесь. Он ловит взгляд Этторе и кивает в знак приветствия. Джузеппе Бьянко; Джузеппино; для краткости Пино. Этторе и Пино живут бок о бок с колыбели. Они ровесники, их окружают одни и те же вещи, у них общие надежды и горести, они получили одинаковое, обрывочное, до предела урезанное образование. Оба веселились в дни почитания святых, больше походившие на языческие, чем на христианские праздники, оба прошли войну. У Пино внешность античного героя – огромные добрые глаза, светло-карие, а не черные, как у всех здесь, рот красиво очерчен, верхняя губа чуть выступает над нижней, вьющиеся волосы и открытое выражение лица, такое неуместное здесь, на площади. И сердце у него такое же открытое, он слишком хорош для этой жизни. Только одним отличаются молодые люди, и это различие вбило между ними клин в нынешнем году: Пино женился на своей возлюбленной, а Этторе свою потерял. Девчонки вечно ссорились из-за Пино. Так и вились вокруг него и мечтали всю оставшуюся жизнь, просыпаясь, видеть рядом это лицо. Даже теперь, когда он женат, некоторые не оставляют надежд, но Пино хранит верность Луне, своей маленькой женушке с крепкими грудками и волосами, которые широким потоком спускаются к самым ягодицам. Пино единственный человек из всех знакомых Этторе, способный искренне улыбаться, стоя на площади в предрассветном сумраке.

Он улыбается и сейчас и по-приятельски хлопает Этторе по плечу.

– Что нового? – спрашивает он.

– Ничегошеньки, – отвечает Этторе, пожимая плечами.

– У Луны есть подарок для малыша. Для Якопо, – сообщает Пино с гордым видом. – Она ему кое-что сшила – рубашку. Она даже вышила на ней его инициалы.

Луна иногда подрабатывает у швеи и тщательно собирает все лоскутки и нитки, что плохо лежат. Их, конечно, не хватает на вещь для взрослого, но зато у Якопо теперь есть жилетка, шапочка и пара крохотных пинеток.

– Ей бы стоило откладывать такие вещи до той поры, пока у вас будет собственный малыш, – говорит Этторе, и Пино ухмыляется. Он мечтает о детях, о куче детей, о целом выводке. О том, сможет ли он их прокормить, Пино, кажется, вовсе не заботится. Вероятно, он думает, что дети существуют сами по себе, как домашние духи, блуждающие огоньки или путти.

– Якопо к тому времени уже вырастет из них. Уверен, что Паола отдаст нам их обратно.

– Неизвестно.

– Ты думаешь, она захочет сохранить их на память о том, каким он был маленьким? – говорит Пино.

Этторе вздыхает. Он-то подумал, что Якопо вряд ли так скоро вырастет их этих вещичек. Его племянник слабенький и слишком тихий. Так много малышей умирает. Этторе тревожится за него и оттого хмурится, глядя на мальчика. Если Паола замечает это, она с бранью отгоняет Этторе. Она полагает, что его страхи каким-то образом материализуются и обернутся несчастьем для малыша.

Человек из массерии Валларта достает из кармана листок и разворачивает его. Ожидающие устремляют на него настороженные взгляды. Это странная церемония – наступило время урожая, который надо собрать, и работники это знают, но даже теперь они не доверяют этому человеку. Они будут уверены, что получили работу, только стоя в поле с серпами в руках. Они будут уверены, что получили плату, только когда управляющий вложит им в руку монеты в следующую субботу. Наниматель пристально смотрит Этторе в глаза. Этторе выдерживает его взгляд. Он был членом союза, и наниматель знает об этом, знает его имя, знает его в лицо. Люди делятся на тех, кто устраивает забастовки, возглавляет демонстрации, и на тех, кто просто следует за ними. Этторе из первых. Во всяком случае, так было раньше. В течение шести месяцев, что прошли с тех пор, как он потерял Ливию, Этторе не участвует в этом. Он работает упорно и бездумно, не обращая внимания на голод и усталость. За все это время ни одной мыслью не обращался он к революции, своим товарищам, голодающим крестьянам, вопросам вечной несправедливости. Но наниматели не видят этой перемены в его сердце. Они не могут знать, что сердца у него больше нет.

Его имя оказалось в черном списке, тем не менее он трудится без отдыха и набрасывается на землю с тяжелой мотыгой; для нанимателей он являет собой загадку – возмутитель спокойствия, работающий, словно Геркулес. Старик с белыми усами легким кивком дает понять, что Этторе нанят, отмечая его имя. Затем узловатым пальцем указывает на тех, кого выбрал, включая Пино. Работники собираются вместе, чтобы отправиться в долгий путь до фермы. Валерио не попал в их число. Годы работы согнули его спину, которая теперь походит на дерево, скривившееся под порывами ветра, и, хотя на площади он старается сдерживать кашель, время от времени спазмы сотрясают его тело. Вчера он сжал вполовину меньше пшеницы, чем другие, а у непреклонного нанимателя безошибочная память на такие вещи. Этторе на прощание похлопывает отца по плечу.

– Иди туда, к скотнику. Давай скорее, пока его денежки не уплыли к другим, – говорит Этторе. И Валерио кивает.

– Трудись как следует, сынок, – произносит он и заходится кашлем.

Этторе ничего не отвечает. В конце концов, другой работы нет.

К тому времени, когда они добираются до фермы, поднимающееся солнце окрашивает небосвод в нежные цвета. Пино на минуту поворачивается на восток, закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно надеется, подобно растению, напитаться от солнца энергией перед трудовым днем. Когда небо так полыхает, Этторе представляет, как Ливия поднесла бы козырьком руку к черным глазам. Когда идет дождь, Этторе видит Ливию, поглядывающую на облака и улыбающуюся каплям воды, которые падают на ее кожу. Когда темнеет, Этторе вспоминает их свидания под старинными сводами Джои. В кромешном мраке они могли наслаждаться лишь запахами и прикосновениями, она брала его ищущую руку в свои и целовала кончики пальцев, распаляя его желание. Этторе знает, что эти мысли отражаются на его лице, судя по глазам Пино, который замечает, как Этторе постепенно уходит в себя, все глубже погружаясь в омут горя и ярости; знает Этторе и то, что старому другу нечего ему сказать, нечем утешить. Перед началом работы им всем дают воды и хлеба. Хлеб свежий, что бывает очень редко, и мужчины вгрызаются в него, как собаки. А вода имеет привкус каменной цистерны, в которой она хранится. Сразу после этого они приступают к работе. Просовывают руки в деревянные щитки, которые должны предохранять от порезов, но ценятся фермерами за то, что с их помощью можно захватить больше колосьев. Один работник, повыше и покрепче, с более длинными руками, орудует серпом, позади идет второй, вяжет сжатые колосья в снопы.

Часами слышится лишь свист серпов и треск, с которым падает и собирается пшеница. Высоко над полем в раскаленном небе кружат черные ястребы, привлеченные запахом и движением. Издали кажется, что урожай хороший, – всюду раскинулись поля золотистых колосьев, которые колышет знойный южный ветер, алтина. Но вблизи видно, что стебли реже и короче, чем должны быть, в колосе мало зерен, и сидят они слишком далеко друг от друга. Вопреки ожиданиям урожай будет не столь богатым, а плата работникам снизится еще больше. В полдень зной становится невыносимым; он лишает людей сил, тянет к земле, словно железные оковы. Лошади смотрителей дремлют, опустив головы и закрыв глаза, им лень даже отгонять мух. Управляющий объявляет перерыв, работники отдыхают и получают воду, которой хватает лишь для того, чтобы смочить пересохшее горло. Едва их тени смещаются на две пяди в сторону, как управляющий смотрит на часы, поднимает их, и работа продолжается.

В какой-то момент, двигаясь параллельно, Пино и Этторе оказываются неподалеку друг от друга.

– Луна попробует купить сегодня фасоли, – доверительно сообщает Пино.

– Удачи ей. Надеюсь, бакалейщик ее не ограбит.

– Она умная, моя Луна. Думаю, ей удастся раздобыть хоть немного, тогда у нас будет чудесный обед.

Пино постоянно говорит о еде. Его преследуют гастрономические фантазии. Это помогает ему справляться с голодом, чего не скажешь об Этторе, у которого живот сводит от одной мысли о стручках фасоли, сваренных с лавровым листом, приправленных чесноком и перцем, политых ароматным оливковым маслом. Он сглатывает слюну.

– Пино, только не о еде, – умоляет он.

– Прости, Этторе, просто не могу удержаться. Все, о чем я мечтаю, – это еда и Луна.

– Тогда мечтай молча, черт бы тебя побрал, – говорит работник, идущий за Этторе.

– Пусть поговорит о своей женушке, я не против, но только без подробностей. – Это подает голос парнишка, ему не больше четырнадцати, и он криво улыбается Пино.

– Если будешь мечтать о моей жене, я тебя поймаю и отрежу яйца, – бранится Пино, грозя мальчишке серпом, но он говорит не всерьез, и парень только шире улыбается, сверкая обломками передних зубов.

Поднимается алтина, принося с собой запах далекой пустыни, проносится над серыми каменными стенами, огораживающими поле, шелестит в глянцевых листьях растущей в углу смоковницы. Земля под ногами иссушена в пыль, небо безнадежно ясное. Мужчины облизывают губы, но они все равно трескаются. Слепни нахально жужжат над головами и шеями и кусают, зная, что люди не станут тратить силы на то, чтобы отогнать их. Этторе работает, стараясь ни о чем не думать. Внезапно он набредает на пучок дикой рукколы, горькой и жесткой. Пока никто не видит, он срывает ее и запихивает в рот, чувствуя, как горло наполняется слюной и острым вкусом травы. Смотрители в конце дня особенно бдительны, они не спускают глаз с работников, чтобы те не вздумали снизить темп или самовольно передохнуть, опустив серпы. Человек, вяжущий в снопы колосья, которые срезает Этторе, сильно отстает – он то и дело выпрямляется, хватаясь за поясницу и морщась от боли. У смотрителя на боку висит свернутый длинный кнут. Рука так и тянется к нему, словно в нетерпении пустить его в ход. У Этторе еще сильнее сводит живот после того, как он съел траву; в голове возникает удивительная легкость, это часто бывает с ним к концу дня. Его тело продолжает работать, невзирая ни на что, рука делает взмах серпом, мышцы спины напрягаются, чтобы остановить ее движение, рука крепче сжимает рукоять перед новым взмахом. Он ясно ощущает, как трется о кость каждое сухожилие, но его мысли уплывают куда-то далеко, уносясь от жары, тяжкого труда, удушающего ветра.

Этторе как-то слышал об отверстии в земле, неподалеку от городка под названием Кастеллана, что в двадцати пяти километрах от Джои. Отверстие это широкое, и ничто из того, что попадает туда, не возвращается обратно, кроме летучих мышей, миллионами извергающихся из него, подобно клубам черного дыма. Иногда наружу вырываются клочья белого холодного тумана; говорят, это призраки людей, подошедших слишком близко к краю дыры и упавших вниз. Местные считают это место вратами ада; они ведут вниз, в самое сердце земли, в темноту такую плотную и тяжелую, что может раздавить. Этторе думает об этой дыре, а его тело продолжает трудиться, спина горит, словно в нее вонзили нож, внутренности сводят судороги от съеденной травы. Он представляет себе, как прыгнет в эту дыру и полетит сквозь белый туман, а потом сквозь прохладную вязкую темноту, он представляет, как свернется калачиком в древней черной бездне, в каменном сердце земли, где нет места ничему человеческому, и будет ждать. Не чего-то конкретного, а просто ждать; там, где холодно, покойно и тихо.

Внезапно он сознает, что кто-то произносит его имя. Он моргает и видит неподалеку встревоженного Пино. Этторе понимает, что его серп не движется, а сам он стоит, выпрямившись, уперев серп в носок своего башмака. Он, кажется, не может заставить себя сжать рукоять. Он замечает, как позади Пино два смотрителя переговариваются и обмениваются кивками, видит, как они понукают сонных лошадей и направляются в его сторону. Ему кажется, что он не в силах оторваться мыслями от дыры в земле и побороть наваждение. Собрав всю свою волю, он сжимает рукоять и поднимает серп, поворачивается вправо, замахивается так, чтобы срезать нужное количество стеблей. Но замах слишком силен, из-за тяжести серпа он теряет равновесие. Его тело разворачивается. Он проделывает это движение тысячу раз на дню, тысячи дней кряду; он не может остановиться, как не может прекратить биение своего сердца. Но он упадет, если не сумеет изменить положения; и хотя упасть не так страшно, как покалечиться, выбирать уже не в его власти. Тело ему больше не повинуется, оно действует по собственному произволу, ведь он сам приучил его к этому. Этторе шатается и подается вперед. Левая нога оказывается на пути у опускающегося серпа, и он уже ничего не может изменить, хотя отчетливо понимает, что́ сейчас произойдет. Металл легко и точно входит в его плоть. Этторе чувствует, как острие доходит до кости и застревает в ней. Пино вскрикивает, вскрикивает и работник, идущий позади Этторе. Алые капли крови окрашивают пшеничные стебли, кровь слишком красная и яркая, чтобы быть настоящей, и Этторе падает.

Клэр

В Джоя-дель-Колле царит тишина. Лучи вечернего солнца заливают улицы, отражаясь от гладких плит брусчатки и каменных стен. Они проезжают по аллеям, вдоль которых стоят элегантные оштукатуренные четырехэтажные виллы, с симметричными рядами закрытых ставнями окон; дорога покрыта слоем навоза – свежего, над которым роятся мухи, и старого, сухого. Женщины идут по своим делам с большими кувшинами или корзинами, которые несут на плече или на голове, никто не переговаривается. Их машина, единственная на улицах городка, медленно тащится позади груженной бочонками телеги. Клэр замечает, что нигде не видно мужчин, и, когда она говорит об этом Бойду, он только пожимает плечами:

– Они все за городом на сборе урожая, дорогая.

– А разве не рано? – спрашивает Клэр и тут же вспоминает, что видела из окна поезда жнецов, взмахивающих серпами с четкостью метронома. Она уже собирается сказать что-то о нехватке тракторов или уборочных машин, но осекается, не произнеся ни слова. Ей говорили, что юг беден. После войны бедность царит повсюду, но на юге это ощущается особенно остро. От нужды здесь скатились в беспросветную нищету.

В зеркале заднего вида она ловит на себе внимательный взгляд шофера. Клэр отодвигается и улыбается Пипу. Автомобиль сворачивает на Виа Гарибальди и движется между высокими, богато украшенными фасадами домов. Клэр еще не доводилось видеть таких красивых строений. Некоторые из них можно было бы назвать дворцами, думает она. Палаццо. Водитель снижает скорость, нажимает на гудок, и в стене перед одним из домов открываются ворота, пропуская автомобиль. Они проезжают под широким арочным пролетом и оказываются в открытом внутреннем дворе.

– Вот это да! – с удивлением восклицает Клэр. И Бойд, кажется, доволен ее реакцией.

– Многие большие дома имеют такую вот планировку – вокруг внутреннего двора. Но снаружи об этом даже не догадываешься.

Над их головами синеет квадрат чистого, без единого облачка неба.

– Я и не предполагала, что здесь есть такие дома. Ведь… – Клэр смущенно умолкает. – Ведь это же очень бедный край.

Водитель пристально смотрит на нее в зеркало.

– Крестьяне бедны, землевладельцы богаты, как везде, – отвечает Бойд. Он сжимает ее руку. – Не беспокойся, любимая, я привез тебя не в дикую Африку.

В крытой галерее, окружающей двор, показывается несколько расторопных слуг, готовых взять их вещи. Клэр чувствует, как колотится ее сердце, когда они втроем выходят из машины. Хозяева появляются из двустворчатых дверей – супружеская пара, мужчина, распростерший руки, словно приветствуя старых друзей, и женщина с ослепительной улыбкой.

– Миссис Кингсли! Мы так рады видеть вас здесь! – произносит мужчина. Он кладет ей на плечи тяжелые теплые ладони и целует в обе щеки.

– Вы, должно быть, синьор Кардетта. Очень приятно. Пьячере, – здоровается Клэр. Произнося итальянское приветствие, она смущается, не будучи уверена в своем произношении.

– Леандро Кардетта, к вашим услугам. Вы говорите по-итальянски, миссис Кингсли? Это же чудесно!

– О, совсем немного!

– Чепуха, просто она скромничает, Кардетта. Она говорит очень хорошо, – вступает в разговор Бойд.

– Но я не поняла ни слова из того, что водитель говорил носильщику на станции. Это меня совсем обескуражило.

– Ах, они же, наверное, говорили на местном наречии, дорогая моя миссис Кингсли. Это совсем другое дело. Для крестьян, живущих здесь, итальянский чужой язык, как для вас. – Кардетта мягко поворачивает ее к женщине с лучезарной улыбкой. – Разрешите представить вам мою жену, Марчи.

– Очень приятно, миссис Кардетта!

– О, зовите меня Марчи – просто Марчи! Когда люди вокруг называют меня миссис Кардетта, я себя не узнаю, – говорит она. Эффектная, элегантная, с узкими бедрами, мальчишескими плечами и неожиданно пышной, высокой грудью. У нее голубые глаза и волосы цвета спелого ячменя, подстриженные до подбородка и уложенные волнами. Слыша сильный американский акцент, Клэр делает усилие, чтобы не выдать своего удивления. – Как, неужели никто из этих парней не предостерег вас и не сказал, что я американка? – спрашивает Марчи, но вовсе не выглядит при этом огорченной.

– Предостерег? Это совсем не то слово, но я действительно была уверена, что вы итальянка, миссис Кардетта, – Марчи. Пожалуйста, извините меня.

– Извинить за что? А кто же этот прекрасный юноша? – Марчи протягивает Пипу руку, и, хотя он пожимает ее со своей обычной уверенностью и галантностью, на его щеках при этом выступает краска.

Так же краснеет и она сама, думает Клэр, стоит кому-нибудь из мужчин, да и вообще любому незнакомому человеку, оказать ей малейший знак внимания; она чувствует прилив нежности к Пипу. Он ждет, как и следует, когда синьор Кардетта протянет ему руку и представится, и затем отвечает на приветствие почтительно, но не подобострастно. Она гордится Пипом и бросает взгляд на Бойда в надежде, что он разделяет ее чувства. Но Бойд наблюдает за Леандро Кардеттой, как человек, который следит за спящим зверем, подозревая, что тот только притворяется.

– Спасибо, что вы послали за нами вашу изумительную машину, мистер Кардетта. Это ведь «альфа-ромео»? Она очень красивая, но я не понял, что это за модель, – восторженно говорит Пип.

Леандро скалится в ответ.

– Bene, bene[2]. У вас юноша, как я вижу, безупречный вкус, – произносит он. – Но модель вы не определите, она совсем новая, их выпустили всего несколько штук. Редкость, знаете ли, – вот ключ к подлинной ценности.

Вдвоем они подходят к темно-красной машине, чтобы полюбоваться на нее с разных сторон. Марчи улыбается и берет Клэр под руку, она такая раскованная, общительная, – Клэр хотелось бы почувствовать, каково это. Марчи одета во все белое, как невеста: на ней длинная юбка и туника из какой-то легкой, летящей материи, колышущейся в такт любому ее движению, струящейся и обвивающейся вокруг ее бедер. Пока они идут к дверям, Клэр ощущает запах ее духов – мускус и сирень и какой-то непостижимый намек на влагу. Исключительно интимный аромат, одновременно манящий и навязчивый. На ее губах алая помада, на щеках – пудра, вблизи Клэр смогла разглядеть тонкие линии подводки в уголках глаз. Ей лет сорок, может, чуть больше, но благодаря обаянию она кажется намного моложе, моложе, чем Клэр, которая внезапно ощущает сильную жажду, чувствует себя ужасно грязной и усталой. Только когда они оказываются в тени галереи, Клэр вдруг вспоминает, что Бойда оставили одного посреди двора. Она оглядывается, чтобы улыбнуться ему, но он стоит, засунув руки в карманы и хмуро потупив взгляд, словно раздосадованный пылью на своих ботинках.

Марчи увлекает ее дальше, без умолку тараторя:

– Дорогая Клэр, не могу выразить, как я взволнована тем, что вы приехали – вы и Пип, конечно, но главным образом вы, – бедный Пип! Нет, все в порядке, он меня не слышит. Наконец-то будет с кем поговорить, кроме мужа, да и что женщина может сказать мужчине? Я имею в виду, при помощи слов, ну вы меня понимаете, а не на том языке, которым мы все так хорошо владеем. – Она склонила голову к Клэр, многозначительно глянула на нее и слегка толкнула плечом. – Я имею в виду, поболтать обо всем. Итальянки, точнее говоря апулийки, поскольку едва ли можно сравнивать местный тип с жителями Милана или Рима, – так вот, они смотрят на меня так, будто я с луны свалилась! Ни слова по-английски, ни одна из них. А я пыталась учить итальянский – поверьте мне – и даже сделала кое-какие успехи, но когда тебя не хотят понимать, черт возьми, то будьте уверены, что и не поймут. Смотрят на тебя своими черными глазами – вы видели их глаза? Заметили, какие у них глаза? Словно антрацитовые пуговицы на плаще из дерюги, лица-то у них смуглявые. Мы должны быть осторожны, нельзя допустить, чтобы вы слишком долго находились на солнце, дорогая, – ваша кожа такая нежная… Как забавно, что здесь за полгода можно не встретить ни одной блондинки, а теперь нас целых две под одной крышей!

Марчи болтает и болтает, сопровождая Клэр наверх к ее комнате, которую она будет делить с Бойдом. Дом теплый, темный, гулкий. Солнце в него не допускается – с солнечной, западной стороны все ставни закрыты, так что лишь тонкие яркие лучи кое-где проникают внутрь. У Клэр уже начинают болеть щеки от необходимости непрерывно улыбаться, но напряжение, не отпускавшее ее с того момента, как они выехали из Бари, начинает постепенно спадать. Хотя она чувствует себя не совсем уютно в компании новых знакомых, впрочем, как всегда. Вечно ее терзает страх, что она не сможет поддержать беседу и наступит неловкое молчание, пока она будет мучительно искать способ возобновить разговор. Но, кажется, здесь таких неловких пауз будет немного. Скорее всего, здесь вообще не будет пауз.

Когда они доходят до комнаты, Марчи на секунду берет ее руку, весело пожимает и оставляет Клэр переодеться. С ее уходом воцаряется тишина. Клэр осматривается, видит книгу, которую читает Бойд, его очки, аккуратно положенные рядом с кроватью. Комната большая и квадратная, с выходящими на юг окнами. Клэр отворяет ставни, впуская знойный воздух и косые лучи заходящего солнца. Стены выкрашены в яркий охристый цвет, высокий потолок покоится на темных деревянных балках, пол выложен терракотовой плиткой. Над камином висит картина с изображением Мадонны, другая – с видом Парижа – над кроватью с изукрашенной медной спинкой и заметно продавленным посередине матрасом. Когда слуга вносит багаж, дверь протестующе скрипит. Она сделана из такого же старого дерева, что и потолочные балки, веса ей добавляют и массивные медные петли. Словно в замке, думает Клэр. Или в тюрьме. Она опирается на подоконник и смотрит на теснящиеся внизу красные крыши и узкие улицы. Прямо позади дома Кардетты разбит небольшой сад, где мощеных дорожек больше, чем цветочных клумб. Там можно укрыться от солнца в тени смоковниц и олив или на оплетенной виноградом веранде. В саду множество пряных растений, но мало цветов и вообще нет травы. Одну из смоковниц облюбовала стайка птичек. Клэр они хорошо видны, пташки шуршат листьями, скачут, словно блохи, и скорее щебечут, чем поют, но и это приятный звук.

Скрип и скрежет дверных петель возвещает о приходе Бойда. В его походке и манере стоять слегка сутулясь сквозит некое самоуничижение, словно он собирается просить прощения. Клэр улыбается и направляется к нему, чтобы его обнять, прижаться к гладкой ткани рубашки и небольшому треугольнику обнаженного тела в зазоре ворота. Она гораздо ниже его, и ее волосы касаются жестких уголков и пуговиц воротника. От него исходит кисловатый запах, и она не помнит, чтобы ощущала его прежде. Разве что однажды. От этого ей становится не по себе.

– Я так рад, – бормочет он ей в макушку. Затем отстраняет ее на расстояние вытянутых рук и внимательно оглядывает. – Ты же была не против приехать сюда?

Клэр пожимает плечами и не может заставить себя солгать. Ведь на самом-то деле она была против. Ей нравится размеренная домашняя жизнь в Хэмпстеде. Во время каникул она собиралась вместе с Пипом пройтись по их любимым местам в Лондоне. Ей не хотелось признаваться себе, что она обрадовалась, когда Бойд сообщил, что уезжает на все лето в Италию, но это было так. Для него было лучше заниматься делом, а для нее с Пипом – иметь дом в своем распоряжении и проводить время вдвоем. Шуметь и дурачиться, как им заблагорассудится. Говорить, о чем хочется. Она грезила о лете, таком чудесно длинном и безмятежном, но звонок Бойда развеял ее мечты.

– Я была удивлена. Обычно ты не просишь меня пускаться в путешествия, да еще в такие длинные. Но со мной был Пип, и мы прекрасно провели время. – Это, во всяком случае, было правдой.

– Я знаю, что это могло показаться несколько необычным. Но Кардетта настаивает, чтобы я остался здесь, пока не будет закончен проект, и я не могу… это слишком выгодный заказ, чтобы от него отказываться. И вообще, мне нравится эта работа. Проект интересный. – Он целует ее в лоб, не отнимая ладони от ее щеки. – Я не мог и помыслить о такой долгой разлуке, – говорит он.

Клэр хмурится:

– Но когда ты в первый раз позвонил, ты сказал, что это Кардетта захотел, чтобы мы приехали – Пип и я? Зачем? Чтобы составить компанию Марчи?

– Да. Возможно. В любом случае он только предложил и навел меня на мысль. Ведь приглашение должно было исходить от него. Я не мог обратиться к нему с подобной просьбой и тем самым вынудить принять вас.

– Понятно.

Клэр высвобождается из его рук и идет распаковывать сумки. Ей все представлялось иначе, когда он первый раз позвонил вскоре по прибытии в Италию. Даже искаженный и дребезжащий, голос на другом конце провода звучал напряженно, встревоженно, почти испуганно. Она поняла это по резкой, обрывистой манере разговора и сразу же ощутила страх и знакомую тяжесть в желудке, словно наглоталась мокрого песка. Они были женаты десять лет, и все это время она оставалась настороже, высматривая малейшие признаки подступающей депрессии. Последствия были ей слишком хорошо знакомы. И сейчас грозные признаки налицо – она заметила их сразу, едва только он помахал им из машины. Но иногда все сходило на нет само собой. Она не собирается опережать события или провоцировать неприятности, которых, возможно, удастся избежать.

Робкая от рождения, выросшая в семье, где никто и никогда не повышал голос, не спорил и не говорил о своих чувствах, Клэр всем своим существом стремилась к миру и спокойствию: никаких потрясений, неожиданностей или неловких ситуаций. С годами приступы, случавшиеся у Бойда, до предела обострили ее страхи. Целые дни, недели, иногда месяцы он бывал сам не свой, молчаливый, непредсказуемый, непроницаемый. Пил бренди в любое время дня и ночи, не работал, не выходил из дому, почти ничего не ел. Молчание сгущалось вокруг него подобно черной туче, а Клэр бывала слишком напугана, чтобы прорваться сквозь эту завесу. Она ходила вокруг его скорлупы, мучаясь от собственной робости, неспособности вытащить его на свет божий. Порой стоило ему посмотреть на нее, как он начинал судорожно рыдать. Порой он вовсе переставал ее замечать. Она помнила, что случилось, когда ей удалось уговорить его отправиться в Нью-Йорк несколько лет назад, и что могло бы случиться, не прими она мер. В такой ситуации она сама не могла ни спать, ни есть. Заложница его настроения, она была слишком напугана, чтобы подать голос. Когда все заканчивалось и Бойд наконец брал себя в руки, принимал горячую ванну и просил чашку чая, ее облегчение бывало таким огромным, что приходилось садиться и ждать, пока восстановится дыхание.

Бойд смотрит, как она вешает свои юбки и платья в громадный шкаф, стоящий у противоположной стены. Он сидит на краю постели, положив ногу на ногу и обхватив руками колено.

– Это могла бы сделать служанка, у Кардетты их, кажется, несколько сотен, – говорит он.

Клэр улыбается ему через плечо.

– Я вполне способна справиться и без горничной, – отвечает она. – Значит, он очень богат?

– Полагаю, да. Это один из старейших и самых больших домов в Джое, во всяком случае из тех, которые он мог получить.

– Да?

– Кардетта не всегда был богат – он двадцать лет прожил в Америке. У меня сложилось впечатление, что местные синьоры – высшее здешнее общество – относятся к нему как к выскочке.

– Что ж, думаю, их можно понять, – отвечает она. – Особенно учитывая его столь долгое отсутствие. Как он нажил свое состояние?

– В Нью-Йорке.

– Да, но…

– Оставь это и иди сюда, – говорит он, притворяясь рассерженным.

Клэр смотрит на мятую шелковую блузку, которую держит в руках, ее бледно-желтый цвет, точь-в-точь такой, как напоенное золотистым сиянием небо за окном. Ей бы очень хотелось откликнуться на его призыв не задумываясь, но она ничего не может с собой поделать. И все же она улыбается, нерешительно присаживаясь к нему на колени. Он обнимает ее за талию и приникает лицом к ее груди, отчего-то это получается несексуально, как если бы он хотел спрятаться.

– Клэр, – шепчет он, и она чувствует его горячее дыхание на своей коже.

– У тебя все хорошо, дорогой? – спрашивает она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал бодро и словно бы невзначай.

– Теперь, когда ты здесь, да. – Он сжимает ее в объятиях, так что часы упираются Клэр в ребра. – Я так люблю тебя, моя драгоценная Клэр.

– И я тебя люблю, – говорит она и тут замечает, какие сухие у нее губы. Сухие и скупые. Она на миг закрывает глаза, желая, чтобы он остановился, чтобы ничего больше не говорил. Но он не останавливается и не разжимает объятий.

– Знаешь, я бы умер без тебя. Клянусь. – Клэр хочется протестовать – как она пыталась делать и раньше. В надежде, что он поймет, насколько тягостны ей эти слова. – Мой ангел, – шепчет он. – Она чувствует, как от напряжения дрожит его плечо. А может, это дрожит она сама. – Ангел мой, я бы умер без тебя. – Ей хочется сказать: нет, не умер бы, но, когда он говорит так, что-то словно сжимает ей горло и наружу не вырывается ни единого звука. Она сама не знает, что это: вина, страх или злость. Она напоминает себе, что большинство женщин были бы благодарны мужьям за признание в столь сильной привязанности и ей тоже следует быть благодарной.

– Я пойду посмотрю, как там Пип, – наконец произносит Клэр.

После захода солнца они присоединяются к хозяевам в саду, где на оплетенной виноградом веранде стоит длинный стол. Молчаливая девушка с черными волосами, разделенными посередине пробором, в старомодной блузке с высоким воротом и оборками, приносит поднос с бокалами и кувшином какого-то темного напитка и начинает разливать. Маленькие плоды, словно камешки, с тихим плеском падают в бокалы.

– О, прекрасно – амарена, – говорит Марчи, хлопая в ладоши. – Это как раз то, что требуется нашим гостям после долгого путешествия. Сок дикой вишни. Нам не всегда удается ее достать, но, если везет, девушки на кухне делают из нее чудесный напиток. Кухарка никому не говорит рецепта, представьте себе – отказывается наотрез. Она добавляет какие-то травы, которые я никак не могу определить, и утверждает, что это секрет ее бабки. Ну не смешно ли? Делать тайны из какой-то ерунды, вроде рецепта?

– Это вовсе не ерунда, – спокойно возражает жене Леандро. – У нее так мало того, что она может назвать своим.

– Что ж, прекрасно, – продолжает Марчи, пропустив это мимо ушей. – Давайте же, пробуйте. Тут сахар, если хотите, но мне кажется, что лучше так. – Она подмигивает Пипу, и он следует ее совету.

Пип переоделся в чистую рубашку, жилетку и льняной пиджак песочного цвета, но его костюм кажется здесь неуместным. Он похож на школьника, наспех принарядившегося перед выходом в город и важно держащего себя по такому случаю. Словно поняв это, Пип со смущенным видом сидит на краешке стула. Клэр подносит к губам напиток.

– Очень вкусно, – произносит она машинально и внезапно понимает, что это правда. Она украдкой посматривает на Леандро Кардетту.

На вид ему лет пятьдесят, у него роскошные, седые, стального цвета волосы, зачесанные назад с висков и высокого, благородно очерченного лба. Его нельзя назвать красавцем, но все же он хорош собой. Его лицо не лишено значительности, даже определенной скульптурной выразительности, – подбородок, нос, брови. Кожа гладкая, приятного бронзового оттенка, словно хорошо выдубленная. По обеим сторонам рта залегают глубокие складки, под глазами – мешки, а сами глаза такие черные, что зрачки почти не выделяются на фоне радужки и оттого кажутся огромными. Возможно, именно это делает спокойное выражение его лица теплым и дружеским. Он не очень высок, намного ниже Бойда; у него сильные квадратные плечи и могучая грудная клетка, под рубашкой уже намечается небольшое брюшко – свидетельство хорошей жизни. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и держит маленький бокал амарены с неожиданным изяществом. Он наблюдателен, но без дерзости, и элегантен.

Перехватывая брошенный украдкой взгляд Клэр, он улыбается.

– Если что-то может скрасить ваше пребывание у нас, миссис Кингсли, только скажите, – учтиво произносит он.

– Конечно, если это не музыка, магазины, кино или поход в казино – в этом случае вам не повезло! – объявляет Марчи.

– Марчи, cara[3], не стоит говорить так, словно в Джое вовсе нет способов развлечься. У нас есть прекрасный театр… вы любите театр, миссис Кингсли?

– О да, очень. И Пип – тоже. Он показал себя прекрасным актером.

– Это правда, Филипп? – Марчи тянется через стол и сжимает его предплечье, устремив на Пипа пристальный взгляд.

– Да, я… – Голос его не слушается, и он вынужден откашляться. – В прошлом семестре я играл в пьесе, говорили, что я неплохо справился, я был Ариэлем в «Буре».

– Ты в самом деле играл блистательно, – говорит Клэр.

– Но я же актриса, вы этого не знали? Вернее, была в Нью-Йорке. Здесь это никому не нужно. Но как же я люблю театр! Люблю играть… Это что-то в крови, зов, на который нельзя не откликнуться. Ты это чувствуешь, Филипп? Игра заставляет твое сердце биться сильнее?

– Ну, я… я, конечно, хотел бы попробовать себя еще в какой-нибудь пьесе, – говорит он. – Но ведь это же нельзя сделать своей профессией?

Сейчас устами юноши заговорил Бойд, и Клэр охватывает тоскливое чувство. Пип воспарял на сцене. Она это видела.

– Почему нет? Я сделала.

– Пип хорошо учится. Он пойдет в Оксфорд, а затем в парламент, – вступает в разговор Бойд. Он делает глоток и слегка кривит губы.

– Добавь сахару, если для тебя слишком кисло, – предлагает Леандро, передавая ему сахарницу. Бойд слегка улыбается, не глядя на него, и кладет сахар. – Парламент? То есть юриспруденция? А почему сразу не в мавзолей? Бедный мальчик!

– Ничего подобного. Мой отец готовил меня к юридическому поприщу, но у меня не было для этого способностей. А у Пипа они есть. Глупо не воспользоваться такой удачей.

– А чего хочет сам Пип? – Марчи произносит это непринужденно, но Клэр замечает, что Бойд воспринимает слова Марчи как вызов.

– Он еще мальчик. Он не может знать, чего хочет, – говорит он.

Марчи хлопает Пипа по плечу и весело подмигивает:

– Я с ними поработаю, не беспокойся. Разве может юриспруденция сравниться с аплодисментами?

К немалому облегчению Клэр, Бойд ничего не отвечает.

Ужин состоит из множества блюд. Некоторые подаются одновременно, другие с небольшими паузами. Свежие белые сыры, разные виды хлеба, овощи, приправленные лимонным соком и оливковым маслом, паста с брокколи, рулеты из телятины, свежайшая фокачча, источающая оливковое масло и аромат розмарина. Пип ест так, словно в течение нескольких дней у него не было во рту и маковой росинки, но даже он в конце концов сдается. Он беспокойно ерзает на стуле, и тут Леандро внезапно начинает смеяться низким басистым смехом:

– Филипп, я должен был тебя предупредить. Извини. В этом доме еду будут приносить до тех пор, пока ты опорожняешь тарелку.

После стакана вина Пип уже не выглядит таким скованным.

– Кажется, мне здесь очень понравится, – говорит он, и Леандро вновь смеется.

– Может, стоит прогуляться перед сном, осмотреть город, как раз и еда немного уляжется? – предлагает Клэр. Она тоже переела, запах свежих продуктов пробудил дремавший голод, на который она в течение нескольких дней не обращала внимания. Марчи и Леандро переглядываются. – Мне казалось, в Италии это принято. La passeggiata?[4] – спрашивает Клэр.

– Да, миссис Кингсли, именно так. Но здесь, на юге, мы обычно выходим на пасседжиату раньше, около шести, когда садится солнце. Я имею в виду благородных господ. В такой поздний час на улицах… в основном батраки, которые поздно возвращаются с полей. Это, конечно, не обязательное правило, но, может быть, завтра мы выберем более подходящее время для прогулки, – объясняет Леандро.

– Хорошо, – отвечает Клэр.

Леандро одобрительно кивает, словно радуясь ее сговорчивости. А Клэр про себя удивляется такому резкому разграничению людей на крестьян и аристократию, так что среднему классу, к которому в Англии принадлежат она и Бойд, просто не остается места.

После ужина Марчи предлагает Клэр вместо прогулки экскурсию по дому. Бойд и Леандро остаются за столом, они пьют терпкий анисовый ликер, который Клэр не может заставить себя даже попробовать, а Пип от него морщится. Леандро набивает и закуривает длинную трубку, сделанную из какого-то светлого дерева и слоновой кости. Ее синеватый дым поднимается в воздух, словно призрак. Пип пребывает в нерешительности. Он уже не такой маленький, чтобы следовать за женщинами, но и недостаточно взрослый, чтобы оставаться с мужчинами. Его глаза покраснели и стали сонными.

– Ты выглядишь усталым, – замечает Клэр. – Почему бы тебе не лечь спать? Я тоже скоро лягу. – Ей кажется, что он с радостью побудет один, почитает, осмотрит свою комнату, и по выражению облегчения на его лице понимает, что угадала.

– Ты права, Клэр, – говорит он. – Вы меня простите, мистер Кардетта? Отец?

– Конечно, Филипп. – Леандро кивает и благожелательно улыбается. – Отдохни как следует. Завтра мы с тобой побеседуем об автомобилях, я хочу показать тебе кое-что интересное, думаю, тебе понравится.

Марчи уводит Клэр. Переходя из комнаты в комнату, она зажигает свет, не утруждая себя тем, чтобы его гасить, это она оставляет слугам. Ее ноги в кожаных сандалиях ступают почти бесшумно, одежда подчеркивает изгибы тонкого стана. Через библиотеку и череду строгих кабинетов с массивными письменными столами и громоздкими стульями они проходят в просторную гостиную, убранную гораздо богаче, а затем в столовую с расписной лепниной на потолке и обеденным столом, за которым могут свободно разместиться двадцать четыре персоны. Полы выложены полированным камнем или разноцветной, образующей сложные узоры плиткой; на всех окнах крепкие ставни и тяжелые портьеры, подвязанные плетеными золотыми шнурами. Все богато, с претензией на подлинную роскошь, но Клэр находит это гнетущим, мертвенным, словно застывшим на полвека. Она представляет, как скрипит воздух, когда они протискиваются сквозь него. Это место пахнет камнем, сухим деревом и пыльным дамастом.

Спустившись по мраморной лестнице, Марчи поворачивается к Клэр.

– Как вам все это? – спрашивает она. Она произносит слова слитно, на американский манер: каквамвсеэто?

– Просто великолепно, – отвечает Клэр после небольшой паузы.

Марчи удовлетворенно улыбается:

– Ох уж эти британцы, всегда так чертовски вежливы! Ну как можно вас не любить? Это же музей, мужской клуб восьмидесятилетней давности. Ну-ка, возразите мне что-нибудь!

– Но… кое-где интерьеры, возможно, несколько старомодны.

– Именно. Но я это так не оставлю, моя дорогая, я его расшевелю. Мой Леандро еще не свыкся с мыслью о женской руке в доме, но я его к этому подведу, вот увидите.

– По-моему, сейчас для этого самое подходящее время. Если Бойд переделывает фасад, то почему бы не обновить интерьер?

– Вот и я привожу тот же довод, Клэр. Тот же самый довод. Могу я задать более личный вопрос? – Это звучит так неожиданно, что Клэр моргает. На полутемной лестнице трудно разглядеть выражение лица Марчи. Она улыбается, но она всегда улыбается.

– Конечно, – произносит Клэр. Она надеется, что это не касается Бойда. Что он ей наговорил?

– Мне кажется, вам еще нет и тридцати. Не могу себе представить, что вы можете быть родной матерью этого милого мальчика.

У Клэр отлегло от сердца. Она медленно выдохнула:

– Мне исполнится тридцать в следующем году, и вы правы. Мать Пипа – первая жена Бойда, Эмма. Она была американка, из Нью-Йорка, как вы. Она умерла, когда Пипу было четыре года.

– О, бедное дитя. И бедная Эмма – умирать, зная, что оставляешь такого малыша! Но ему повезло, у него восхитительная и совсем не злая мачеха.

– Мы очень близки. Мне было всего девятнадцать, когда я вышла замуж за Бойда… – Клэр умолкла, не зная, стоит ли продолжать. Но глаза Марчи горят неподдельным интересом. – Я была Пипу скорее старшей сестрой, чем матерью. Конечно, он помнит Эмму.

– Отчего она умерла?

Клэр колеблется перед тем, как ответить. Вскоре после знакомства с Бойдом она задала тот же вопрос своим родителям, поскольку они дольше знали его и у них были общие друзья. Ей сказали, что Эмма умерла во время родов, когда они жили в Нью-Йорке, Бойд очень горевал, и потому не следует касаться этой темы. Она приняла это без вопросов и возражений, но через несколько месяцев после свадьбы выяснилось, что Пип помнит мать. Клэр уже не могла совладать с любопытством, и, поскольку расспрашивать маленького ребенка о смерти матери было бы жестоко, она собралась с духом и однажды вечером, когда Бойд пребывал в хорошем настроении, задала вопрос ему. Это так потрясло Бойда, словно он не предполагал, что она вообще может знать о существовании Эммы, а уж тем более интересоваться ее судьбой. Болезненная гримаса на его лице испугала Клэр, она тут же пожалела о сказанном. Она попыталась взять его руку и извиниться, но он отстранил ее, поднялся и вышел за дверь, не сказав ни слова. Но затем остановился, не глядя на нее.

– Это была… лихорадка. Инфекция. Внезапная и катастрофическая. – Он сглотнул, его впалые щеки были бледны. – Я не хочу об этом говорить. Пожалуйста, не заводи больше этого разговора.

В ту ночь он не притронулся к ней в постели, даже во сне не коснулся ни рукой, ни ногой. Клэр кляла свою бесчувственность и дала себе зарок выполнить его просьбу.

Стряхивая воспоминания об этой одинокой ночи, исполненной самобичевания, Клэр отвечает Марчи, в точности повторяя слова Бойда.

– Это была… лихорадка. Бойд никогда не говорил об этом со мной, во всяком случае подробно. Это слишком болезненно для него.

– Бедный, могу поклясться, что так оно и есть. Мужчины еще меньше способны справляться с такими вещами, вы не находите? Они должны быть сильными, им нельзя плакать, нельзя искать утешения у друзей, остается лишь закупорить все внутри, и пусть себе загнивает. У Леандро тоже есть секреты, которые он не хочет открывать, – шрамы, которые он не показывает. Может, во мне говорит актриса, но я думаю, надо вытаскивать все наружу. Посмотреть на это при дневном свете, вдруг окажется, что все не так уж плохо. Но он, конечно, не станет. Этот человек просто чертова крепость, когда он того хочет. – Марчи набирает воздуха, словно для того, чтобы продолжить, но останавливается. На ее лице вновь появляется улыбка. – Наверное, наше дело просто быть рядом, если вдруг им захочется поговорить.

– Да. Но вряд ли Бойду когда-нибудь захочется. Не об Эмме. Он… он любил ее слишком сильно. Иногда мне кажется, что он боится вызвать во мне ревность.

– А вы бы стали ревновать? Я – да. Я определенно очень ревнива. У меня с этим проще, поскольку и первая, и вторая жена Леандро устроили такой скандал во время развода, что он обеих теперь не выносит. А они, конечно же, ненавидят меня; у него от них трое сыновей, которые тоже умом не блещут. Тут я ничего не могу поделать. Но призрак первой любимой жены – ух! Как бороться с такой соперницей?

Они разворачиваются и неспешно поднимаются по лестнице, плечом к плечу. Клэр медлит с ответом. Она вспоминает эпизод, когда застала Бойда в гардеробной с дамскими шелковыми перчатками в руках. Перчатки были не ее, он медленно и напряженно водил по ним большим пальцем. Лицо Бойда искажала такая страшная мука, что Клэр едва узнала его. Перчатки дрожали в его руках, и когда он увидел ее, то выронил их, будто они жгли как огонь. Его лицо налилось кровью, вены на висках взбухли. Словно она застала его в постели с другой женщиной. Она сказала: «Все в порядке», но он не ответил.

– Я решила, что не стану даже пытаться. Ведь любовь – это не то чувство, которое можно исчерпать. У него хватит любви и на меня, даже если он до сих пор любит ее, – произносит она тихо.

– Это очень мудро и чудесно сказано! Клэр, вы гораздо взрослее, чем я, – говорит Марчи. Клэр молчит в ответ, понимая, что в устах Марчи едва ли это комплимент. – И вы вышли за него в девятнадцать? Так вы были совсем девочкой!

– Полагаю, да.

– А вот мне хотелось пожить, прежде чем остепениться. Хотелось, знаете ли, осмотреться, составить себе мнение о претендентах. Но, возможно, я была диковатой.

– Я выросла в тихой деревенской части Англии. Там было не так много женихов, из которых можно было выбирать. На самом деле первыми познакомились с Бойдом мои родители и решили, что он хорошая партия для меня.

При этих словах глаза Марчи округляются.

– Вы позволили родителям выбрать себе мужа?

– Ну, не совсем так…

– Конечно нет, простите, я не хотела вас обидеть. Просто я уехала из дома в тринадцать, в этом все дело. Мне даже не представить подобной опеки.

– Я очень… – Клэр не может подобрать нужного слова. Она была ребенком, а потом сразу вышла замуж за Бойда и стала его женой; она знает себя лишь в этих ипостасях, и в момент перехода она была счастлива – все шло своим чередом.

Она была единственным ребенком в семье и появилась на свет, когда родители уже почти потеряли надежду: ее матери было сорок, а отцу сильно за пятьдесят. Клэр едва исполнилось восемнадцать, когда мать стала не по летам болезненной, тщедушной и день ото дня делалась все более рассеянной. Отца мучили боли в груди, и он пил таблетки – по пять или шесть в день, решительно жуя их каждые несколько часов, – хотя они, кажется, не очень-то облегчали его состояние. Подобно тому как сейчас она наблюдает за взрослением Пипа, так и во время учебы в школе, возвращаясь домой после длительного отсутствия, она ясно видела, как старость и немощь подкрадываются к ее родным. Гораздо острее, чем ее одноклассники, она чувствовала, что может потерять их, остаться в этом мире одна, и пустынные просторы неизвестного будущего пугали ее. Все это делало ее замужество похожим на брак по расчету или же бездумным жестом отчаяния, что было совсем не так.

– Я была рада, что он пришелся по душе им, и они тоже, конечно, были рады, что он мне приглянулся. – Марчи какое-то время молчит, и Клэр понимает, как невыразительно это звучит. – И я полюбила его, конечно. Постепенно я его полюбила.

– Ну разумеется. Он просто ангел. Такой мягкий! Я даже представить себе не могу, чтобы он вышел из себя. Вам, должно быть, все сходит с рук. А мне приходится быть начеку. Если Леандро взрывается, это настоящий вулкан!

– Что ж… я никогда не видела, чтобы Бойд вышел из себя, – говорит Клэр. Вместо этого он молча уходит в какое-нибудь недоступное место, где она не может до него добраться, и тогда мир становится хрупким и ненадежным, и они с Пипом остаются вдвоем, брошенные на произвол судьбы, ожидая, когда он вернется к ним. И вернется ли вообще? С последнего такого случая прошло пять месяцев, и сейчас она снова чувствует, как сгущаются тучи. Можно только надеяться, что она ошибается. – Как вы познакомились с Леандро? – спрашивает Клэр, меняя тему разговора, поскольку на лице Марчи по-прежнему написано недоумение, граничащее с жалостью.

– О, он увидел меня на сцене как-то вечером и влюбился прежде, чем я успела спеть хоть ноту. – Марчи снова улыбается и берет Клэр под руку, пока они поднимаются по лестнице.

Оставшись одна, Клэр тихо стучит к Пипу и открывает дверь. Дверь издает тот же мрачный скрип, что и в ее комнате. Пип сидит на широком подоконнике, глядя в темноту. Небо цвета индиго усыпано звездами.

– Как ты, Пип?

– Хорошо, Клэр. Я пытался выяснить, какие еще созвездия можно увидеть так далеко на юге, но не взял карту и совсем запутался.

Он поворачивается к ней. На нем пижама и зеленый халат, перехваченный поясом. И пижама, и халат уже коротки, и Клэр улыбается. Она подходит к нему и тоже выглядывает в окно. От Пипа пахнет зубной пастой и лавандовыми саше, которые она положила в их вещи.

– Боюсь, Пип, тут я ничем не могу тебе помочь. Ты знаешь, что в астрологии я полный профан.

– В астрономии. Астрология – это гороскопы и все такое прочее.

– Ну вот, это только лишний раз подтверждает мои слова, – говорит она, и Пип улыбается.

– Никакой ты не профан. Просто притворяешься, чтобы я чувствовал себя увереннее, – добавляет он проницательно.

– Ох, по мне, так звезды и звезды, сияют и радуют глаз. Что еще я должна знать о них?

Пип начинает рассказывать ей, сколько времени нужно свету, чтобы достичь Земли, и сколько существует разных видов звезд, какие из этих светящихся точек – планеты, сверкающую булавочную головку Земли оттуда можно было бы увидеть такой, какой она была годы назад. Потом начинает нести всякую чепуху, как бывает всегда, когда он слишком утомлен. За окном на улице горит несколько фонарей, свет выбивается из-за закрытых ставен. Голосов не слышно, никто не гуляет. Жители Джоя-дель-Колле рано ложатся спать.

Комната Пипа очень похожа на их с Бойдом спальню, но меньше и выходит на запад. Клэр хочет посмотреть, распаковал ли Пип вещи, и выясняет, что, как она и думала, чемодан убран в шкаф нетронутым. Она бросает взгляд на прикроватный столик, заранее зная, что́ там увидит, – эту вещь он достает всегда, куда бы они ни поехали: фотографию своей матери в серебряной рамке. Это студийный снимок, Эмма стоит у высокой жардиньерки с какими-то экзотическими ползучими растениями, сомкнув перед собой тонкие руки. Фотография сделана в 1905-м, за год до рождения Пипа, на Эмме модное закрытое платье; Пип утверждает, что помнит именно это платье, и говорит, что оно было потрясающего цвета, темно-красное, словно листья плюща в осеннюю пору, но на снимке оно выглядит темным и строгим. Лицо у Эммы серьезное, но не мрачное, тонкий овал со светлыми глазами и облаком вьющихся волос, высоко подобранных и ниспадающих на правое плечо. И хотя лицо ее застыло перед камерой фотографа, Клэр всегда чудится отсвет веселой улыбки на ее губах и в изгибе бровей. Клэр поднимает фотографию и разглядывает ее с интересом, подогретым вопросами Марчи. Это единственная фотография Эммы, которую она видела. Возможно, единственная уцелевшая. Эмма так же застыла во времени, как и дом, где они сейчас находятся. Клэр ясно видит, что Пип похож на мать, и только это сходство заставляет думать об Эмме как о реальном человеке – о женщине, которая смеялась и плакала, сердилась и любила, а не просто была лицом на карточке или призраком, преследующим ее мужа.

Пип оборачивается и смотрит на Клэр. Он не ощущает ни малейшего противоречия между своей привязанностью к Клэр и памятью о матери, и Клэр признательна ему за это. Он никогда не сравнивал ее с Эммой; никогда не бросал ей в сердцах: «Ты не моя настоящая мать». Есть вещи, которые вовсе не нужно озвучивать. Он никогда не обвинял ее в том, что его мать умерла, как могли бы в горе и замешательстве поступить другие дети.

– Интересно, пришелся бы ей по вкусу наш обед? – спрашивает он.

– Наверняка. Особенно жареные цветки цукини – я помню, ты говорил, что она любила пробовать все новое. Они были такими легкими. И нежными. Понравились бы ей мистер и миссис Кардетта, как ты думаешь?

– Думаю, да. – Пип на мгновение умолкает. – Мне кажется, она вообще доброжелательно относилась к людям. А мистер и миссис Кардетта очень гостеприимны, ты не находишь?

– Очень.

Клэр и Пип иногда рассуждают подобным образом, особенно оказываясь в непростых ситуациях, – пытаются угадать, что подумала бы Эмма, что она предпочла бы, как повела бы себя. Это способ удержать в памяти ее живой образ, чтобы у Пипа не пропадало ощущения близости с матерью, хотя на самом деле у него сохранились о ней лишь обрывочные детские воспоминания: цвет платья, длина волос, голос и тепло рук, апельсины, которые она любила, и запах цедры, исходивший от ее пальцев. Иногда Пип таким образом дает Клэр понять, что́ он думает о тех или иных вещах – трудных вещах, о которых ему не хочется говорить прямо. Иногда он заявляет, что Клэр и Эмма непременно поладили бы и стали бы близкими подругами, и это еще одна великодушная фантазия – что обе женщины могли бы одновременно присутствовать в его жизни.

Какое-то время они смотрят на фотографию молча, затем Клэр ставит ее обратно. Она всегда следит за тем, чтобы на стекле не отпечатались ее пальцы.

– С папой… с папой все нормально? – спрашивает Пип, мучительно стараясь скрыть тревогу.

– Да. Думаю, да, – неуверенно говорит Клэр. Пип кивает, отводя глаза. – Надеюсь, теперь, когда мы рядом, ему будет лучше. Как ты считаешь?

– Наверное.

Пип не сводит глаз с фотографии Эммы. Внезапно Клэр понимает, что он растерян и несчастен в этой незнакомой обстановке, далеко от дома. Она ищет слова, чтобы ободрить его.

– Я понимаю, что наш приезд сюда кажется несколько странным. Наверное… тебе одиноко без друзей, – говорит она. Пип пожимает плечами. – Но мы найдем способ развлечься, обещаю. И могу поспорить, у тебя здесь появятся новые друзья… Выспись хорошенько, завтра отправимся на разведку. А мистер Кардетта снова покатает тебя в той машине, которая тебе так понравилась, – «альфред ромео».

– «Альфа-ромео», – с улыбкой поправляет ее Пип.

– Ну вот, я же говорила, что я полный профан. – Она обнимает его и быстро целует в висок. – Ложись спать, я тоже сейчас лягу.

Бойд по-прежнему беседует с Леандро. Из окна спальни двумя этажами выше Клэр видит дым от трубки, поднимающийся в свете масляных ламп, горящих на столе; она слышит приглушенные голоса, но слов разобрать не может. Несмотря на это, она стоит некоторое время, прислушиваясь, затем прикрывает ставни, стараясь не шуметь, хотя и не знает, с чего это она решила, что должна вести себя как можно тише. Матрас прогибается под ее весом, когда она забирается в постель; простыни имеют характерный затхлый запах лежалого белья – они чистые, но непроветренные. В комнате тепло и тихо, стоит ей закрыть глаза, как она слышит над ухом писк комара. Затем к нему присоединяются еще двое. Она была не совсем честна с Марчи, потому что у нее все-таки есть повод для ревности: Пип. Не потому, что она хочет быть его матерью, – без Эммы он не был бы собой, – а потому, что сама хочет ребенка; хочет носить его, чувствовать внутри себя зарождение новой жизни; хочет испытать муки родов и счастье материнства. Она хочет быть матерью, а не только мачехой или суррогатной старшей сестрой. Любовь – безгранична. Она будет любить своего ребенка, но не станет от этого меньше любить Пипа. К тому же Пип почти взрослый и скоро покинет ее.

Но Бойд не хочет больше детей. Он боится. И хотя он не облекает своего страха в слова, страх этот сидит где-то глубоко внутри. Всякий раз, когда они занимаются любовью, он пользуется презервативом и выключает свет. Порой Клэр кажется, что между ними никогда не было настоящей физической близости, ведь они не видят, не чувствуют друг друга. Она собиралась снова завести речь о ребенке во время этой поездки, но Бойд и без того на взводе, так что ее терзают сомнения. Она уже замечает скрытые признаки, которые всегда пугали ее, и догадывается, что это как-то связано с Кардеттой, а значит, и с Нью-Йорком. Комариный звон не прекращается, Клэр становится жарко под простыней. Она ощущает покалывание во всем теле. Их совместная поездка в Нью-Йорк была худшим временем в ее жизни, воспоминания об этом походят на странный и болезненный сон. Несмотря на ужасную усталость, ей не спится, и она знает почему. Она ждет. Ждет того, чем все это обернется.

Этторе

Этторе одиннадцать лет. На дворе март, серое небо, сплошь затянутое тучами, кажется, вот-вот разразится дождем, но дождя все нет; небо хмурится день за днем, и ничего не происходит. Крестьяне занимаются прополкой, освобождают от сорняков молодые ростки пшеницы, посеянной в октябре. В марте поля вокруг Джои приобретают особый мягкий зеленый цвет, какой не увидишь в другое время года. Поскольку эта работа не требует большой физической силы, на нее, наряду с мужчинами, нанимают и мальчишек. В те годы, когда сорняков бывает особенно много – например, после дождливой весны, – на поля выходят даже восьми-девятилетние ребята, которым платят сущие гроши. Но и гроши лучше, чем ничего, – мужчинам, которым приходится отрабатывать накопившиеся за зиму карточные долги, остается и того меньше. Это нудный и монотонный труд. Когда спина Этторе устает от работы в наклон, он опускается на колени, как научил его отец. Чтобы дать отдых одной группе мышц, пока напряжена другая. Через некоторое время он встает с колен и вновь гнет спину. Его руки перепачканы, пальцы ободраны и покрыты трещинами от борьбы с жесткими стеблями, которые крепко цепляются корнями за каменистую почву. У каждого мальчишки через плечо надет холщовый мешок, и от того, сколько раз он будет наполнен и опорожнен, зависит, какую плату получит работник в субботу.

У края поля Валерио вместе с другими мужчинами колет камень. Звонкие удары кирки отдаются гулким, словно оружейный выстрел, эхом. Этот звук сопровождает работающих на протяжении всего дня. Они будут слышать его и ночью во сне. Этторе двигается в направлении мужчин, останавливаясь так близко, как только осмеливается. Они колют туф, камень, залегающий по всей местности и то и дело выходящий наружу, словно земля хранит безграничные его запасы. Джоя-дель-Колле вся построена из туфа. Извлеченный на поверхность или отколотый, он имеет мягкий желтоватый цвет, но под воздействием времени и погодных условий становится серым, и капли дождя проделывают в нем отверстия, словно червяки в сыре. Этторе притягивают ракушки. В туфе полно ракушек. Часто это лишь острые обломки, но попадаются и целые, неповрежденные, формой напоминающие веер. Пино смеялся, когда школьный учитель говорил им, что этим ракушкам миллионы лет. Он не мог вообразить ни их древность, ни то, как раковины попали в камень, и потому смеялся. Этторе подобные вещи завораживали, словно видимое, осязаемое волшебство, и он пытался объяснить это товарищу, но внимание Пино было подобно бабочке, которая порхает тут и там, не в силах решить, где ей приземлиться.

Этторе все ближе и ближе подкрадывается к мужчинам, колющим камень. Он бросает вороватый взгляд на смотрителя, желая убедиться, что тот за ним не следит. Они работают в массерии Татео, и смотрителя зовут Людо Мандзо, во всей Джое его ненавидят и боятся за жестокость, деспотизм и страшную ненависть к джорнатари, которую может испытывать лишь тот, кто сам побывал в их шкуре и готов на все, чтобы не оказаться в ней снова. Самое большое наказание для людей – лишиться работы. Они должны работать, чтобы не умереть с голоду, а Людо Мандзо выгоняет батраков за малейшую провинность: за любым промедлением или выражением неудовольствия следует знакомый окрик, звенящий у всех в ушах: «Здесь нет работы для неблагодарных кафони». Кафони означает неотесанный мужлан, деревенщина, ничтожество. Иногда их бьют или охаживают кнутом. Но больше всех Людо боятся мальчишки. К ним он особенно придирчив и вовсю дает волю своей злобе. Кажется, что Людо радуется, замечая какой-нибудь проступок, ведь у него появляется повод обрушить на несчастного кару. Наверное, так он разгоняет скуку. Люди шепчутся, что он продал душу дьяволу в обмен на легкую жизнь. День тянется нестерпимо долго для одиннадцатилетнего мальчика, часы кажутся томительно длинными, а минуты и вовсе растягиваются в бесконечность, и Этторе продвигается к недавно расколотому камню, превращая выдергивание сорняков в своего рода игру и высматривая целые раковины, только что явившиеся из земли на свет божий. Если он заметит раковины в камнях, которые может незаметно свистнуть, он заберет их домой для своей коллекции. Раз или два Валерио пытался высвободить для него ракушки из туфа, но они всегда раскалывались.

Вдруг воздух начинает дрожать от дождевых капель. Люди, коловшие камень и занимавшиеся прополкой, останавливаются и поднимают лица к небу. Но за этими несколькими каплями ничего не следует.

– Вам платят не за то, чтобы вы наблюдали за погодой, дурачье, – кричит на них Людо Мандзо.

Все, как один, возвращаются к работе. Все, кроме Этторе. Вот там, всего в нескольких метрах, лежит прекрасный образец. Раковина гребешка размером с его ладонь, повернутая вверх, словно чаша. Омытая каплями дождя, она приобрела тот темный цвет, который, наверное, когда-то имела. Она находится как раз в таком куске туфа, который он мог бы утащить, завернув в кепку. Этторе подбирается к камню и запускает под него пальцы, приподнимая, чтобы определить вес. Едва ли ему удастся пронести такую тяжесть, и он раздумывает, не стоит ли попросить Валерио обрубить камень по краям, но отец не станет заниматься этим под бдительным оком Людо; или же лучше вернуться за раковиной позже, если припрятать ее сейчас; или все-таки взять в надежде на удачу.

– Этторе, что ты делаешь? Ты спятил? – раздается громкий шепот Пино над его ухом.

Этторе в тревоге вскакивает, ударяя макушкой Пино по подбородку, так что оба морщатся.

– Матерь Божья, Пино! Не подкрадывайся ты так!

– Я просто не хотел, чтобы Мандзо тебя засек! Что ты делаешь? О… только не ракушка… Она отличная, – признает он, подползая. – Но сколько еще тебе нужно?

– Они мне нравятся, – бормочет Этторе.

Он пожимает плечами, и друг смотрит на него, склонив голову набок, так что под подбородком у него образуется круглая складочка. Вопреки всякой логике, Пино в свои одиннадцать довольно пухленький. Все соседи рады потрепать его по щекам, говоря, что ему повезло с ангелом-хранителем, который, должно быть, кормит его медом во сне. Они лохматят его волосы, если только он не брит из-за вшей, в надежде, что удача перейдет на них и их худых, рахитичных детей.

Пино встает, хватает Этторе за рукав и тянет назад. Они проходят несколько шагов, затем нагибаются и начинают выдергивать чертополох с показным усердием. Этторе оглядывается на камень, стараясь заметить место на будущее.

– Давай же! Этторе, пожалуйста! – умоляет Пино.

Они все боятся Людо Мандзо, но Пино боится его больше других, поскольку Людо ненавидит его лютой ненавистью. То ли за улыбчивость и веселый смех там, где другие едва кривят губы, то ли за круглые щеки и сытый вид, хотя Пино голоден не меньше остальных. А может, за то, что никакая жестокость не способна выбить из парнишки жизнерадостность. Он быстро забывает обиды и вновь начинает улыбаться как ни в чем не бывало.

– Ладно, ладно, идем!

Этторе бросает взгляд в сторону смотрителей и видит, что все они внимательно наблюдают за ними. Трое, включая Людо, сидят верхом на поджарых лошадях. Они на дальнем конце поля, и Этторе не может разглядеть выражение лиц, но чувствует на себе их взгляды, и от страха у него слабеют колени. Он съеживается, ему хочется исчезнуть с глаз долой, он хватается за сорняки и принимается выдирать их с лихорадочной скоростью, пихая в холщовый мешок.

– Пино, не поднимай глаз, – шепчет он, и Пино бледнеет. Его глаза расширяются, словно вот-вот вылезут из орбит, рот приоткрывается, Пино начинает работать так, будто от этого зависит его жизнь. Они опускают головы, в надежде, что пронесет. Этторе до боли хочется обернуться, убедиться, что внимание смотрителей переключилось на что-нибудь другое, но он не смеет. Затем они слышат приближающийся стук лошадиных копыт, от страха Пино издает едва слышный всхлип.

Лишь когда лошадь приближается настолько, что они рискуют оказаться под копытами, мальчишки поднимаются и отскакивают. Они смотрят в черные глаза Людо Мандзо. У него длинное худое лицо с абсолютно круглыми глазницами, изрытые оспинами впалые щеки. Черная борода походит на спутанную проволоку, от него несет прокисшим вином.

– Вы, мальчики, думаете, что я слепец или дурак? – по-дружески обращается он к ним. – Ну так слепец или дурак? Говорите, а не то я вышибу из вас ответ.

– Ни то ни другое, синьор Мандзо, – отвечает Пино.

Этторе подозрительно смотрит на него. Пино кажется, что, если он будет вести себя честно, ему ответят тем же. Но Этторе не вступает в разговор с Людо. Никогда.

– У тебя всегда ответ наготове, жирняй? Ну может, тогда ты скажешь мне, почему вы решили, что я не увижу оттуда, как вы бездельничаете, вместо того чтобы работать? Или вы думаете, я буду платить вам за потраченное впустую время?

Теперь в ответ молчат уже оба мальчика. Кирки продолжают колоть камень со зловещим стуком. Этторе украдкой бросает взгляд в сторону отца, но голова Валерио опущена. Этторе хочется, чтобы отец узнал о его беде, даже если ничем не сможет ему помочь. Людо скрещивает руки над поводьями, сдвигает назад шляпу и некоторое время задумчиво смотрит на ребят.

– Может, вы забыли, чем должны заниматься? Может, вам трудно сосредоточиться на работе? – наконец произносит он. «Молчи, молчи, молчи», – мысленно просит Этторе, даже когда видит, что Пино делает судорожный вдох и открывает рот.

– Да, синьор, – говорит он.

Этторе пихает его локтем в бок, но слишком поздно. Людо выпрямляется в седле, насмешливо кривя губы:

– Ну что ж, давайте посмотрим, не можем ли мы освежить вашу память.

Другие смотрители подъезжают, чтобы поглядеть; один хмыкает и усмехается в предвкушении зрелища, другой хмурится и останавливается, словно намереваясь что-то сказать Людо. Но в итоге дергает поводья и неспешно удаляется на другой конец поля. Этторе надеется, что он вернется.

Вскоре к стуку инструментов добавляется еще один звук: Пино плачет, взвизгивая от боли. Этторе старается не смотреть, он не хочет быть свидетелем унижения друга, но один раз его глаза все же предательски скашиваются. Он видит Пино со спины с голым задом, его штаны болтаются у щиколоток, и он ковыляет между смотрителями. Этторе не может точно сказать, что делали с Пино. Пино спотыкается и падает, его щеки пылают от боли и стыда, а Людо хохочет так надсадно, словно пытается прочистить нос, это натужный и беззвучный смех, в котором нет радости.

Этторе оглядывается. Он должен быть свидетелем происходящего – это его наказание. Людо прекрасно разбирается в людях и знает, что для Этторе нет ничего хуже, что вина изгложет его изнутри, ведь все началось из-за ракушки, к которой он подбирался. Другие работники на поле стараются не смотреть. Лишь мальчишки порой бросают взгляд; некоторые бледны, другие напуганы, прочие смущены. Этторе отправили работать вместе с группой ребят, которые шикают на него, стоит ему оглянуться на Пино через плечо. Но он смотрит не на Пино, а на Людо Мандзо. Он хочет запомнить лицо Людо – каждую черту, каждую морщину – и то, как тот кривится, когда смеется. Этторе хочет запечатлеть его перед своим мысленным взором так же ясно, как видит сейчас, потому что, скорее всего, когда он убьет Мандзо, будет темно.

Гнев возвращает Этторе к реальности, воспоминание меркнет; зубы скрипят так, что болит челюсть, воздух с шумом вырывается из ноздрей. Это гнев, который невозможно подавить. В нем такая разрушительная сила, что она обратится против тебя же, если не найдет выхода. Этторе открывает глаза и пытается подняться, готовый броситься на Людо Мандзо с кулаками, рвать его ногтями и зубами, но с удивлением обнаруживает, что он дома один. Комната накреняется и начинает кружиться в медленном водовороте, он садится, охваченный дрожью. Только тут Этторе вспоминает, как поранил серпом ногу, вернее, нога напоминает ему об этом. Боль становится нестерпимой, словно в ногу вонзаются тысячи раскаленных игл, и он сжимает зубы с такой силой, будто это створки стального капкана. Этторе в ужасе опускает глаза, но ничего особенного не видит. Штанина закатана, и запекшаяся кровь покрывает кожу словно корка. Сама рана перевязана тряпкой, в которой он узнает одну из пеленок Якопо. Морщась, он стягивает повязку. Рана – темный зияющий порез, чистый, но глубокий; он видит серо-белую кость и черные сгустки свернувшейся крови. Стоит ему снять повязку, как тут же начинает сочиться свежая кровь, заливая пол. Этторе отупело смотрит на это. Его горло так пересохло, что он не может даже сглотнуть.

Дверь распахивается, и входит Паола с привязанным к спине Якопо. Она теряется, видя его сидящим, и на мгновение на ее лице отражается облегчение. Затем она замечает кровь и бросается к нему:

– Господи помилуй, Этторе, мне только-только удалось остановить кровотечение, и ты первым делом снова пускаешь себе кровь?

Этторе хочет попросить прощения, но голос его не слушается. Паола подтаскивает к нему маленькую табуретку и кладет на нее его ногу. Она снова повязывает тряпку и затем затягивает ее. Этторе задерживает дыхание и кряхтит от боли, Паола поднимает на него глаза.

– Прости, – говорит она. – Прости, что причиняю тебе боль.

Его кровь сочится у нее между пальцами, он видит, что ее лицо бледно, губы плотно сжаты. Якопо смотрит через ее плечо с загадочным выражением, и Этторе протягивает ему палец. Малыш хватает его ручонкой и открывает рот, готовясь его пососать. Сила, с которой Якопо сжимает палец, заставляет сердце Этторе биться от радости. Бывает, что хватка у малыша совсем слабая, и порой он даже не тянется к пальцу. Сегодня мальчуган спокоен и деловит, его пальчики сжимаются в крепкий кулачок.

– Со мной все будет хорошо. Со мной все будет хорошо, – удается выговорить Этторе.

– Неужто? – спрашивает Паола. И толкает его обратно на соломенный матрас, затем поднимает раненую ногу и бережно укладывает, затем сердито вытирает руки о тряпку, стараясь не встречаться с ним глазами. На голове у нее, как обычно, шарф, плотно повязанный и стянутый на затылке. Волосы собраны в узел так, что ни один волосок не выбивается наружу. Это делает Паолу строже и старше ее двадцати двух лет; испытания, выпавшие на ее долю после смерти отца Якопо, тоже не прошли бесследно. Она качает головой. – Если ты не сможешь работать – нам конец.

Этторе не припомнить, когда в последний раз слышал в голосе сестры испуг.

Стоит Этторе лечь, как комната вновь начинает вертеться у него перед глазами, и ему приходится сомкнуть веки, чтобы остановить эту круговерть.

– Ну конечно смогу. Как я сюда добрался?

– На спине Пино. Он волок тебя всю дорогу от Валларты.

– Пино – настоящий бык. Я могу вернуться и доработать день. Мне уже гораздо лучше.

– Вернуться сейчас? – Паола вычищает кровь из-под ногтей.

– Пока светло. Еще есть время. Я проработал девять часов или даже больше, перед тем как это случилось, наверное…

– Вчера. Это было вчера, дуралей. С тех пор ты спал. Кто знает, заплатят ли тебе за неполный день… Кровь лилась потоком, когда тебя принесли… Тебе нужен отдых. – Паола не может сдержаться, и в ее голосе проскальзывают нотки возмущения. На самом деле отдых нужен им всем.

– Значит, я потерял целый рабочий день? – говорит Этторе, и его глаза широко открываются. Паола кивает. С тех пор как ему исполнилось десять, он не пропускал ни дня работы, если только она была. Он чувствует себя опустошенным; предателем и одновременно преданным. Снова пытается сесть, но Паола сердито останавливает его:

– Сейчас уже слишком поздно! К тому же ты должен отдохнуть. Луна попытается раздобыть иглу с ниткой, чтобы зашить рану. – Паола разматывает перевязь и ловко перехватывает Якопо, беря его на руки. Она устало улыбается ему, и его личико сияет от удовольствия. – Как это случилось? – спрашивает она.

– Не знаю. Я… я потерял равновесие. Задумался… о чем-то. Наверное, просто оступился.

– Ты что-нибудь ел?

– Немного хлеба, но без вина.

– Жадные сукины дети! – неожиданно рявкает Паола, и глаза Якопо расширяются. Она быстро прижимает его к груди и начинает качать, уперев тревожный взгляд в потолок.

– Паола, пожалуйста, не волнуйся. Я могу работать. Со мной все будет хорошо.

Но Паола лишь качает головой:

– Ты должен пойти к дяде. Попросить какую-нибудь работу полегче, пока не поправишься.

– Не пойду.

Они смотрят друг на друга, и Паола первая отводит взгляд.

В течение нескольких часов Этторе просто лежит, удивленно оглядывая их комнату при дневном свете. Он видит, как солнечный луч, проникнув в единственное окно, медленно скользит по полу. Паола приходит и уходит. Она приносит ему чашку воды, потом чашку аквасале, жидкого супа, который готовится из черствого хлеба и соли, во времена изобилия в него добавляют немного оливкового масла или сыра. В супе, который она принесла, плавает моцарелла. Этторе поднимает взгляд на сестру, но не спрашивает о том, где она достала сыр, – Паола все равно не ответит. Мужчина по имени Поэте положил на нее глаз; он работает в маленькой сыроварне в дальнем конце Виа Рома. У него руки как лопаты и будто срезанное, лишенное подбородка лицо, от него вечно несет молоком. Работникам разрешается есть сколько угодно моцареллы, пока они в сыроварне, но выносить ничего нельзя. И новички объедаются сыром раз или два, а потом уже смотреть на него не могут. Несколько месяцев назад один мужчина хотел вынести кругляшок моцареллы размером с кулак. Испугавшись, что его застукали, он запихал его в рот целиком и попытался проглотить, но подавился и умер. Поэте готов сделать для Паолы почти все, в надежде на ее благосклонность. Она выбирала его весьма тщательно. Поэте сговорился с одним парнем, который привозит на сыроварню молоко с фермы в тяжелых бидонах, висящих на руле его велосипеда. Так что Паоле регулярно перепадает ворованное молоко для Якопо, поскольку своего у нее не хватает. Ясно, что Поэте нашел способ выносить сыр. Моцарелла великолепна, у нее такой богатый, насыщенный вкус. Этторе корит себя за то, что проглотил все, как волк, не поделившись с сестрой.

Паоле трудно найти работу из-за ребенка и ее репутации. Если в Джое вспыхивают беспорядки, скажем, бьют окна в булочной, где пекарь подмешивает в муку пыль и продает хлеб по завышенной цене, – Паола в первых рядах. Она кричит громче всех, и ей плевать на власти и на церковь. Когда ей было пятнадцать, разразился скандал из-за священника, который совращал приютских девочек, вверенных его попечению. По слухам, именно Паола бросила факел, от которого загорелся его дом. Крестьянам от церкви мало проку: священники твердят, что засухи и прочие тяготы – наказание за грехи, и втридорога дерут за отпевания, венчания и крещения, хотя им известно, что крестьянам нечем платить. В прошлом году, когда правительство ввело карточную систему, чтобы справиться с послевоенным дефицитом, и женщины ради талонов на муку, масло и фасоль были готовы на все, Паола сумела за себя постоять. Днем один из охочих до женских прелестей чиновников прямо сообщил ей о своих намерениях; она дала отвести себя в укромное местечко и там приставила нож к его глотке, забрав все талоны, которые он ей обещал, и даже сверх того. Она смеялась над этим случаем, говоря, что чиновник постыдится болтать об этом. Но Этторе тревожится за сестру. Ее знают в лицо, и он опасается, что в полиции ее возьмут на заметку и арестуют. Рано или поздно. Она ходит с Якопо за спиной, словно с оберегом, но, когда дойдет до дела, на это никто не посмотрит.

К полудню Этторе встает. Он не может ступать на раненую ногу, и ему приходится прыгать, держась за стены, чтобы не потерять равновесия. От их двери небольшая каменная лестница ведет в маленький дворик, точнее закоулок, который образует узкая улица Вико Иовия, поворачивая под прямым углом. Под их комнатой находится хлев, где спит сосед рядом с мулом и старой козой. Этторе берет палку, на которую на ночь запираются двойные двери, и использует ее как костыль. У Паолы нет воды для стирки, и она по очереди вывешивает вещи на веревку, натянутую на улице, чтобы проветрить их. Мухи облепляют материю, как облепляют все вокруг. Паола идет по улице, прижимая к бедру корзину с соломой – корм для соседской козы, в надежде при случае получить чашку молока. Она уже открывает рот, чтобы разбранить его, но Этторе ее опережает:

– Валерио нашел сегодня работу?

– Не знаю, – отвечает она.

– А вчера – он ведь помогал скотникам? Сколько он получил?

– От него несло овцами, так что, скорее всего, работал. Он пришел затемно, лег спать, ничего мне не сказав. Он… – Паола умолкает, перехватывая корзину. – Он кашляет все сильнее.

– Я знаю. – Этторе ковыляет по направлению к замку.

– Куда ты?

– Проверить, работает ли он, пока я прохлаждаюсь, и не пропивает ли вчерашний заработок.

Как только Этторе сворачивает с Вико Иовии, открывается вид на замок. На его крыше сидят вороны, переругиваясь и поглядывая вниз на городскую толчею. Замок здесь кажется неуместным, даже нелепым сооружением. Опустевший памятник богатству и могуществу; и крестьянам Джои, живущим по десять, двенадцать, пятнадцать человек в комнате, трудно вообразить, что он принадлежит этому миру, а не какой-то волшебной стране. Этторе все сильнее ощущает пульсацию в ноге. Она так громко отдается в его ушах, что ему кажется, будто прохожие тоже должны ее слышать. Нога снова начинает кровоточить, и на мостовой остается след, к которому принюхивается пристроившийся за Этторе бездомный пес. Когда он подбирается слишком близко, Этторе грозит ему палкой. У собаки голодный изучающий взгляд. На Виа дель Меркато находится таверна, простецкое заведение с табуретками напротив стойки и большими бочками вина позади. Этторе заглядывает туда и бранится сквозь зубы, когда в дальнем конце помещения видит Валерио. Он сидит ссутулившийся, небритый и играет в дзеккинетту[5] с человеком, вид у которого значительно более довольный.

Этторе ковыляет внутрь и хлопает ладонью по стойке прямо у них перед носом. Никто из мужчин не вздрагивает и не пугается, так что Этторе понимает, что они пьяны. Игральные карты – желтые, с загнутыми углами, кругом липкие темные лужицы пролитого вина, в воздухе – кислая вонь. Валерио поднимает на сына глаза, и Этторе видит, что он совершенно пьян. Потрясение, чувство вины, гнев, возмущение сменяют друг друга на его лице за несколько секунд. Валерио сглатывает, и его лицо делается болезненным и апатичным.

– Ты хочешь мне что-то сказать, мой мальчик? – спрашивает он.

– Вчерашние деньги… От них что-нибудь осталось? – произносит Этторе. Он слышит свой голос, который звучит холодно и жестко, но чувствует лишь одно – желание сдаться и прекратить борьбу; это желание готово завладеть всем его существом, поглотить, словно темный колодец, словно дыра в Кастеллане, в которую он ринется, чтобы никогда не возвращаться.

– Мои деньги, ты хотел сказать? Мои деньги, сынок?

– Теперь-то, по правде, уже мои, – говорит его товарищ, которого Этторе никогда прежде не видел. Мужчина ухмыляется, скаля редкие черные зубы, и Этторе хочется выбить их из его рта. Он сразу же понимает, что этот человек вовсе не так пьян, как отец.

– Он все тебе проиграл? – спрашивает он.

– Все, кроме того, что залил себе в глотку, – отвечает хозяин, держащий эту лавочку, сколько Этторе себя помнил. – И он еще должен мне двадцать восемь лир с зимы.

Двадцать восемь лир – это хороший месячный заработок летом.

– Почему ты не трудишься? – спрашивает Валерио, бросая взгляд на сына.

– Я поранил ногу. Я буду работать завтра, а… почему ты не работаешь? Что будет сегодня есть Паола, если ты все спустил?

– Не вини меня, мальчик! Не суй нос не в свое дело, черт побери! – Валерио стучит кулаком по столу и чуть не валится с табуретки. От крика он заходится кашлем.

– Почему бы тебе не оставить в покое старика. Не так у него много радостей в жизни, чтобы не дать ему выпить и сыграть со старым другом, – подает голос человек с черными зубами.

Старик. Этторе грустно смотрит на отца, ссутулившегося, опустившегося и кашляющего; его волосы седые и сальные, в уголках глаз собрался гной. Он и правда старик. Ему сорок семь. Этторе берет стакан со стола и опустошает его.

– Ты ему не друг. И если я увижу тебя с ним снова, ты об этом очень пожалеешь, – отвечает он.

Ночью, пока Валерио храпит в своей нише, Этторе просыпается, слыша, как зашевелилась Паола. Она может двигаться бесшумно, словно кошка, если этого пожелает, но он спит очень чутко из-за ноги, которая зудит и саднит. Этторе слышит, как она шарит в поисках башмаков, шарфа, ножа и спичек. Этторе хотел бы спросить сестру, куда она собралась, но она не станет отвечать, и он только закусывает губу. Когда она уходит, он протягивает руку и осторожно нащупывает рядом племянника. Он легонько касается груди малыша и чувствует, как она поднимается в такт дыханию. Оно кажется учащенным, но, поскольку Якопо такой маленький, Этторе в этом не уверен. Его щечки слегка шершавые – сыпь или раздражение. Паола не взяла малыша с собой, и Этторе догадывается, куда она могла отправиться.

Лежа без сна в ожидании сестры, Этторе начинает думать о Ливии. Ее отец привез семью в Джою шесть лет назад из деревни на побережье, где они работали на винограднике, пока его не уничтожила тля. Ливия приехала с родителями и двумя братьями, и тут им пришлось столкнуться с ненавистью и негодованием трудового люда Джои. У местных жителей не было ни времени, ни охоты привечать чужаков, приехавших на заработки. Около года они жили на улице, укрываясь то под сводами древних развалин, то в галерее у церкви, то в крытых подъездах богатых и пустующих домов, пока отец Ливии не свел какие-то знакомства в крестьянском союзе и не получил работу, которая позволила им снять комнату. Этторе впервые увидел Ливию, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать два.

У нее были волнистые темные волосы – каштановые, а не черные, что очень шло к цвету ее кожи и глаз, создавая единое гармоничное целое, и этому мягкому очарованию нельзя было не поддаться. Ямочка у нее на подбородке сводила его с ума. Обыкновенно она сидела на рыночной площади с корзиной между колен и ножом в руках, снимая кожицу с миндаля, луща горох или фасоль, меля кофе – делая все, что требовалось. Когда работы на фермах бывало мало, в ноябре, январе, феврале, Этторе находил свободную минутку, чтобы прийти повидать ее. Когда она улыбалась, то показывались и нижние зубы, не только верхние, которые отличались необычной формой – клыки и соседние с ними зубы были длиннее, чем резцы, что заставляло ее чуть-чуть шепелявить. Она была далеко не самой красивой лицом или фигурой, не отличалась она и завлекательной походкой. Этторе не мог сказать почему, но для него она была словно ангел небесный, и он не смел приблизиться к ней, словно боясь разочароваться и очнуться от своих мечтаний. Ее лицо в форме сердечка казалось смышленым, глаза сияли, и у нее была привычка, когда она слушала, склонять голову набок, словно птичка – кулик или золотистая ржанка.

В конце концов Пино заставил его подойти и заговорить с ней, хотя Этторе вовсе не хотелось, чтобы во время знакомства рядом с ним маячил его друг – высокий, красивый, обаятельный Пино. Но если бы друг не пихал его локтем в бок, сам он ни за что не решился бы на этот шаг. К тому же оказалось, что Ливия смотрела только на Этторе. Только на него с самого начала. Она не покраснела, не стала ни жеманничать, ни подшучивать над ними. Она поднесла руку к губам и внимательно глянула на него, затем сказала, что его глаза цвета моря напоминают ей о доме, чем сразу озадачила Этторе, поскольку он никогда не видел моря. Он быстро понял, что она всегда говорит лишь то, что думает, и в ней нет ни лукавства, ни расчетливости, чтобы флиртовать или водить за нос. За все то время, пока он присматривался к ней, он ни разу не видел, чтобы она беседовала с мужчиной, и потому решил, что она застесняется, когда он заговорит с ней и откроет свои намерения. Но в конце концов вышло так, что это она первая поцеловала его, с той простотой и прямодушием, которых он от нее ждал. Ливия ни разу не дала ему повода усомниться в том, что она ангел небесный. И с первой же беседы она обрела власть над ним и право распоряжаться его жизнью и смертью.

Часа через два возвращается Паола. Слышится тихое ворчание, и что-то тяжелое падает на пол. Она заталкивает свою ношу под кровать, и Этторе чувствует запах крови, идущий уже не от его раны. Паола тихо ложится рядом с ним, и он слышит, как постепенно замедляется ее дыхание. От нее пахнет дымом и гарью. Теперь он уверен, что она участвовала в налете на массерию. Они резали скот, грабили, поджигали, и ее доля спрятана под кроватью – мясо, небольшую часть которого они съедят, а остальное продадут, чтобы купить другие продукты. Лишь одно чувство обуревает Этторе – чувство вины: он виноват в том, что она вынуждена подвергать себя опасности, он виноват в том, что ей пришлось взвалить на свои плечи все заботы. Но он еще и зол на сестру, ведь ее могли убить или арестовать, и что тогда сталось бы с Якопо? Охрана не задумываясь открывает огонь по ворам и грабителям, а ведь есть еще и собаки. Люди часто гибнут, пытаясь силой взять то, что не могут купить. Но злость лишь обостряет чувство вины, Паола прекрасно понимает, чем рискует, и, разумеется, никто не тревожится за ребенка больше нее. Тем не менее она идет на это. Этторе лежит в темноте, и его отчаяние растет и терзает его сильнее, чем рана. И когда сестра начинает трясти его за плечо, Этторе, которому так и не удалось уснуть, в ярости отдергивает руку, не обращая внимания на ее раздраженное состояние. Они не говорят ни о ее ночной отлучке, ни о куске мяса под кроватью, ни о запахе дыма, ни о том, что оба выглядят одинаково усталыми и измученными.

На площади Этторе старается не попасться на глаза управляющему из массерии Валларта, знающему о его увечье. Он отбрасывает самодельный костыль и старается стоять как ни в чем не бывало, правда перенеся весь свой вес на здоровую ногу. Его нанимают вместе с группой работников на маленькую ферму. Но без костыля или палки Этторе не может ступить и шагу, и ему тут же дают отворот. Валерио, тоже оставшийся без работы, сидит на ступенях крытого рынка с непроницаемым лицом. Этторе не имеет ни малейшего понятия, что ему делать весь день, чувство безысходности не дает ему пойти домой, лишает покоя. Некоторое время он сидит рядом с отцом, солнце поднимается все выше, его лучи заливают площадь, и становится жарко. Этторе размышляет о том, что главное – дождаться начала молотьбы, тогда он сможет рассчитывать на работу, где нужно стоять, а не двигаться, засыпать снопы в молотилку или орудовать цепом, используя главным образом силу рук. Он ощущает дрожь и ломоту во всем теле. Солнце жарит вовсю, но Этторе начинает бить озноб, в то время как отец покрывается испариной; Этторе кажется, что он слышит свист серпа. Он с силой трясет головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Если бы Мария был жива, она бы вылечила твою ногу, – внезапно произносит Валерио. – И мой кашель тоже. – Валерио с благоговением вспоминает о целительских способностях жены несмотря на то, что однажды Марию Тарано постигла неудача. Как-то она сделала припарку соседу, поранившему ногу, рана почернела, кожа вокруг стала жирной и блестящей, и бедолага вскоре умер. После этого Этторе потерял веру в ее магию, в ее непогрешимость. По тому, с какой неохотой она бралась за дело, когда ее просили о помощи, он понял, что и она больше не верит в свои силы. Но за ее услуги люди приносили продукты, так что она продолжала заниматься этим делом. И разумеется, она не сумела исцелить себя, когда заболела холерой одиннадцать лет назад. – Я все еще тоскую по ней, Этторе. Страшно тоскую, – говорит Валерио, и Этторе внезапно понимает, что горе объединяет их, его и отца. Ему делается грустно оттого, что эта мысль до сих пор не приходила ему в голову.

Паола потихоньку продает куски краденого мяса – жилистую баранью лопатку – соседям, знакомым и незнакомым. Крестьяне не болтают о таких вещах, но полиция и помещики иногда подсылают шпионов, которые выслеживают и вынюхивают, кто из крестьян разжился чем-нибудь, что ему иметь не пристало. В течение трех дней у них есть хлеб, и фасоль, и оливковое масло, и даже немного вина, чтобы сдобрить все это. Паола готовит бобы в горшке, называемом пиньята, тушит ее в бараньем бульоне, добавляет несколько пригоршней черной пасты и сыра пекорино. Они едят вместе из одного большого блюда, потрескавшегося и скрепленного проволокой (Этторе помнит его столько же, сколько себя), сидя на табуретках вокруг шаткого стола, предмета зависти многих соседей, у которых нет и такой мебели.

– Ты слышал о Капоцци? – спрашивает Паола, пока они едят.

Этторе кивает. Когда он целыми днями работал на полях, она была его глазами и ушами в Джое. Теперь он бывает в городе в дневное время и сам все видит и слышит.

– Что с ним? – интересуется Валерио.

– Его снова арестовали. Зверски избили в придачу, как я слышала. Он пытался убедить людей не уезжать с захваченной общинной земли и не дать сжечь посевы. Он только говорил, но его сочли возмутителем общественного спокойствия. Возмутителем спокойствия!

Все трое разделяют одни и те же взгляды, и Этторе понимает, что Паола ждет их реакции: ярости, гнева, страха.

Никола Капоцци – уроженец Джои, основавший в 1907 году местную ячейку социалистической партии. Крестьяне, устраивающие забастовки и поднимающие бунты, ничего не смыслят в политике, да им и не нужно, они знают, что Капоцци отстаивает их интересы. Он их человек. С тех пор как в Джое появились фашисты, которых сразу поддержали синьоры и землевладельцы, никто не сомневается, на чью сторону встанет полиция. И никогда не сомневался. Теперь все ждут вестей о смерти Капоцци. Это назовут убийством по политическим мотивам, и никто пальцем не шевельнет, чтобы его расследовать. Власти охотно закроют на это глаза.

– Будет митинг. Будет забастовка, пока его не освободят. Сегодня я узнаю, когда она начнется, – говорит Паола, глядя брату в глаза. Весь гнев, страх и злость за столом исходят от нее одной. Валерио продолжает есть так, словно ничего не слышит, Этторе, лишившись Ливии, потерял способность сопереживать. Он утратил волю к борьбе.

Благодаря хорошему питанию лихорадка у Этторе почти проходит, и он чувствует себя лучше, хотя еще не вполне здоровым. Но через три дня еда заканчивается, а Валерио кашляет так, что его слышно на площади; и на рассвете Этторе стоит перед управляющим из массерии Валларта прямо, на обеих ногах и объявляет, что готов работать. Порезанная нога пульсирует, словно отбивая барабанную дробь; кость беззвучно взывает к нему. Подходя к группе работников, отправляющихся на ферму, он чувствует на себе взгляд управляющего; он сжимает зубы так, что кажется, челюсть вот-вот треснет, но он не хромает. Проделав половину пути по пыльной дороге, ведущей из Джои, он чувствует, как из открывшейся вновь раны течет струйка теплой крови. Кровь льется ему в ботинок, который становится скользким внутри. Пино нет рядом, его наняли куда-то в другое место, и Этторе оглядывается в поисках дружественного лица, знакомого, кто мог бы дотащить его до дому, если он не сможет идти. Он видит Джанни, одного из старших братьев Ливии, и старается держаться поближе к нему.

Джанни смотрит на ногу Этторе, но ничего не говорит. Он старше Этторе всего на два года, но выглядит взрослее своих лет. У него суровое, даже мрачное лицо. Если Ливия была золотой ржанкой, то Джанни – коршун, молчаливый и зоркий. Он не замедляет шага, чтобы Этторе было легче поспевать за ним.

– Как твои родные, Джанни? – спрашивает Этторе.

Джанни пожимает плечами:

– Выживают. Мать все тоскует по Ливии.

– И я тоже, – осторожно говорит Этторе. Ему трудно представить себе, чтобы Джанни мог тосковать. Для этого необходима мягкость, необходимо сердце, которое будет ныть и болеть от полученной раны. – Ты ничего не слышал? – Он не может удержаться, чтобы не спросить, хотя знает, что Джанни разыскал бы его, если бы что-то выяснил.

Джанни мотает головой:

– Во время жатвы невозможно подслушать, что болтают надсмотрщики.

– Знаю.

Это проще сделать во время молотьбы. А сейчас жнецы разбредаются по полям, тут не поговоришь и не посплетничаешь. Не услышишь, о чем беседуют надсмотрщики или аннароли – те, у кого есть постоянная работа в массериях. Другого пути узнать, кто сделал это с Ливией, не существует. Этторе категорически запрещает себе думать о подробностях этого страшного злодеяния – это невыносимо, это свело бы его с ума. Для крестьян нет иного правосудия, кроме личной мести, так было всегда. Этторе сам не раз слышал, как охранники хвастались своими грязными делишками, и он всегда старался запомнить лицо человека, если не мог выяснить его имени, и передавал услышанное тем, кому следовало. Не исключено, что рано или поздно кто-нибудь окажет подобную услугу и ему. Но прошло уже шесть месяцев, и никто и словом не обмолвился об этом случае. О ней. О тех, кто мог напасть на молоденькую девушку, когда та возвращалась в город с охапкой раздобытого хвороста в переднике. К стыду жителей Апулии, насилие по отношению к женам, дочерям и сестрам здесь повсюду. Бесправные мужчины, раздавленные нуждой и отчаянием, вымещают свой гнев на тех, кто еще бесправнее, даже если они ни в чем не повинны, даже если они любимы, даже если мужчина еще больше ненавидит себя после этого. Но все это остается внутри семьи и никого не касается. Но преднамеренное нападение за пределами дома, да еще такое жестокое, – это касается всех.

– Я все время спрашиваю. Я все время пытаюсь выяснить, – отвечает Джанни, словно оправдываясь перед Этторе.

– Знаю, – повторяет он.

– Когда-нибудь правда откроется. – Джанни смотрит на лежащую перед ним дорогу, его глаза прищурены, хотя солнце только начинает подниматься. В одном не приходится сомневаться: когда они найдут негодяев, те заплатят своей шкурой. Некоторое время они шагают молча, и вскоре Джанни уходит вперед, а Этторе отстает. Он презирает свою слабость.

Мучительный день тянется долго. Слишком поздно Этторе догадывается перевязать штанину шнурком от башмака, пыль и грязь уже успели набиться в рану. Тряпка, которой она была перевязана с самого начала, не менялась и теперь смердит. Он надеется лишь на то, что зловоние исходит от тряпки, а не от самой раны. На этот раз он не жнет, а вяжет снопы; в каком-то смысле это проще – не нужно орудовать тяжелым серпом, не нужно то и дело переносить вес с ноги на ногу. Но зато приходится больше нагибаться, и всякий раз, когда Этторе наклоняется, голова у него идет кругом, подступает тошнота, и он с трудом удерживается на ногах. Когда приходит время обеда, он смотрит на свой кусок хлеба с удивлением: хотя его желудок пуст, есть ему почему-то не хочется. Он кладет хлеб в карман, чтобы забрать с собой, и в три глотка выпивает воду. Мухи так и вьются вокруг него. К полудню его снова начинает знобить, хотя день выдался жарким, и по взглядам, которые бросают на него другие работники, Этторе понимает, что выглядит он неважно. Какой-то незнакомый человек подходит к нему и, похлопав по плечу, говорит, что сегодня ему стоит отдохнуть. Прикосновение заставляет Этторе отшатнуться. В его кожу словно вонзаются иглы и булавки, внутренности начинают вибрировать.

На обратном пути он остается один, поскольку плетется еле-еле и то и дело останавливается передохнуть. Солнце заходит, и небо делается светло-бирюзовым. Его цвет так красив, что Этторе садится на каменную стену у дороги и некоторое время любуется небом, он уже не очень понимает, где он и как сюда попал. Он закатывает штанину и снимает с раны промокшую повязку. Порез стал черным, а кожа вокруг – жирной и блестящей. Глядя на это, Этторе ухмыляется, обнажая зубы, но его усмешка не имеет ничего общего с весельем. Преодолевая боль, он поднимается и бредет дальше, кажется, что скоро совсем стемнеет. Он видит впереди огни и думает, что это, должно быть, Джоя, но никак не может приблизиться к ней. Ноги его больше не слушаются; его охватывает какое-то странное чувство – внезапная утрата чего-то самого простого, словно он вдруг забыл, как дышать.

Он вновь останавливается, чтобы отдохнуть, на этот раз сидя, прислонившись спиной к каменной стене, вытянув перед собой ноги. Он хочет вытянуть их как можно дальше от себя, но зловоние, исходящее от раны, слишком сильное, чтобы можно было от него отделаться, оно напоминает окопы. На фоне серой полосы неба вдали кружат и порхают летучие мыши, зажигаются маленькие звездочки. Этторе смотрит на них и уже не может вспомнить, куда он идет и зачем. Вдруг раздается рев, грохот и треск. Из темноты, слепя фарами, появляется автомобиль, едущий из Джои. Он темно-красного цвета, и за ним в небо поднимается десятиметровый столб бледной пыли. Машина без остановки проносится мимо Этторе, и в этот миг сквозь шум двигателя он ясно слышит переливы высокого женского смеха. Он с удивлением смотрит вслед. У землевладельцев, по их утверждению, нет бензина для тракторов и сельскохозяйственной техники, но по крайней мере у одного богача нашелся смеющийся автомобиль и топливо, чтобы заставить его лететь.

Этторе прислоняется головой к стене. Воздух прохладный, но совершенно неподвижный, дышать трудно, как будто он слишком густой и оседает во рту и горле, словно пыль. Некоторое время Этторе сосредоточен на том, чтобы наполнить легкие этой бесполезной субстанцией, он понятия не имеет, сколько времени на это уходит – минуты или часы. Затем из темноты появляется фигура и опускается на корточки рядом с ним, Этторе не понимает, что это может значить.

– Porca puttana![6] Этторе, что это за вонь? Это от тебя? – говорит незнакомец и кладет руку ему на плечо, чтобы поднять его.

Этторе хмурится, пытаясь сосредоточиться, но мысли разбегаются в разные стороны, словно своенравные коты. Он различает темный силуэт, копну вьющихся волос, которые, кажется, шевелятся, словно змеи.

– Пино? – Его друг представляется великаном, выросшим до огромных размеров. – Почему ты такой большой?

– Что? Паола послала меня разыскать тебя, когда ты не вернулся. Это твоя нога так ужасно пахнет? Ты можешь встать? Давай. – Пино подхватывает его под мышки, кладет руку Этторе себе на шею и поднимает его. Это слишком большое усилие, тело Этторе протестует, его выворачивает наизнанку, рвет, но ничего не выходит наружу. Внезапно Этторе понимает, что, если он сейчас умрет, так и не отомстив за Ливию, ярость будет жечь его вечно, он попадет в свой собственный ад и никогда уже ее не увидит. Какой-нибудь другой счастливый дух повстречает ее на небесах и останется с ней навсегда. С ее смерти Этторе не плакал ни разу, но теперь он плачет.

На некоторое время его сознание словно отключается. Порой ему кажется, что он парит, и это приятно, а порой кажется, что он тонет. Он слышит, как Валерио и Паола спорят о враче, об аптекаре, о том, что предпринять; вроде и Пино стоит тут же, все такой же огромный, и ждет их решения. Этторе не понимает, как могут они разговаривать, когда воздух горячее пламени. Он внутри дома, потом на улице, и вновь в каком-то доме, но в другом. Солнце встает, и свет режет ему глаза. Его несут, это змееголовый великан Пино несет его, обливаясь потом и тяжело дыша. Время от времени над ним парит лицо Паолы, ее черты расплываются, тают: ее глаза – капли мягкого воска, стекающего со свечи-черепа; она пугает его и говорит какую-то бессмыслицу.

Этторе долго несут. Теперь вокруг него стены, места он не узнает. Ему уже лучше, он даже чувствует землю под ногами, вот только ноги его совсем не держат, он даже руку сжать не в силах, чтобы опереться о Пино. Прямо Этторе держится лишь благодаря другу, который одной рукой обхватил его под мышкой, а другой стиснул руку, перекинутую вокруг шеи. Он слышит голоса, их звук сливается в оглушительное крещендо, грохочущее громче летнего грома. Ему кажется, глаза его открыты, но то, что он видит, не может быть реальностью. Он видит мерцающий свет, белую кожу и золотые волосы: ему кажется, что это ангел. Он хмурится, борясь с наваждением, вызвавшим из глубин его памяти далекий образ. Может ли это быть Ливия? Могут ли эти невероятные, болезненные всполохи быть Ливией? Он всматривается все напряженнее, делает усилие. Вспышки – это глаза, и они устремлены на него, кажется, они горят огнем. Он хочет протянуть руку и ощупью проверить, не обманывает ли его зрение, но рука не двигается, он чувствует, как проваливается куда-то, и свет меркнет.

Клэр

Утром Леандро сообщает, что им с Бойдом необходимо обсудить деловые вопросы. У Бойда есть несколько эскизов нового фасада дома, которые он закончил незадолго до приезда Клэр и Пипа, и мужчины исчезают в просторном кабинете Кардетты. В такие минуты пара глубоких складок залегает у Бойда между бровей, и Клэр с сожалением отмечает, что он не умеет скрывать волнение – как это делает она. Он слишком многое выставляет напоказ. Закрывая дверь, Леандро бросает на нее доверительный взгляд, но она не знает, как это расценить. Клэр опасается, что Леандро не принимает в расчет душевный склад Бойда. Не понимает, насколько тот раним.

– О, не волнуйтесь, – говорит Марчи, когда Клэр отводит взгляд от двери кабинета. – Леандро – просто душка, в самом деле. И я уверена, ему очень нравится стиль Бойда. Вы бы слышали, как он восторгался тем зданием в Нью-Йорке, которое построил ваш муж.

– Правда?

Тем самым зданием, которое Бойд проектировал в полубезумном состоянии. Клэр даже на фотографию не может смотреть без того, чтобы ее не охватывал ужас.

– Конечно! Он восхищен талантом вашего мужа. Ведь он мог бы нанять любого архитектора, чтобы проектировать этот фасад. Но он выбрал Бойда, другие кандидатуры даже не рассматривались, насколько мне известно. В этом весь Леандро. Он знает, чего хочет. Ну а сейчас как вы смотрите на то, чтобы мы все – я, вы и Пип – отправились на небольшую прогулку?

К тому времени, когда Марчи наконец выбрала наряд и подходящие к нему туфли для выхода, солнце стояло уже довольно высоко.

– Кто бы мог подумать, что одежда, купленная в Нью-Йорке, так мало годится для Италии? – произносит она, когда они выходят из дома и направляются на Виа Гарибальди. – И что здесь негде – я имею в виду, абсолютно негде, – что-нибудь купить. – Ее наряд не очень отличается от того, в котором она вышла к завтраку, – салатный, цвета весенней зелени, и высокие ботинки, охватывающие лодыжку. – Готовы, мистер Пип? Вы будете защищать нас от диких итальянцев.

– Вы всегда жили в Нью-Йорке, до того как переехали сюда, миссис Кардетта? – интересуется Пип.

– Марчи – прошу тебя! Да, я там родилась и выросла. И я очень люблю Нью-Йорк. Но я ухватилась за шанс поехать в Италию. Я, конечно, думала, что Леандро привезет меня в Рим, или в Милан, или в Венецию. Знаете, как он все это представил, – Бойд вам рассказывал? Он заявил, что хочет вернуться домой, в Италию, но он не поедет, если я не выйду за него замуж и не соглашусь отправиться с ним. Он сказал, что я его недостающая половина, – вы когда-нибудь слышали что-нибудь более заманчивое?

– Звучит очень романтично, – соглашается Клэр.

– О, ужасно романтично. Кто тут устоит? С другой стороны, мне всегда делали предложения, перед которыми трудно устоять, – говорит она. Мужчина с заячьей губой, который вез их со станции, открывает дверь на улицу, залитую светом. С подчеркнутой почтительностью кивая Марчи, он все так же, как и раньше, поглядывает на Клэр. – Спасибо, Федерико. Ух, сегодня будет жаркий денек.

– Вам делали предложения и до этого? – спрашивает Клэр.

– О, дважды или трижды. – Марчи машет рукой и умолкает, стоя на мостовой и оглядываясь, словно не может решить, в какую сторону им двинуться. – Я же говорила, что была диковатой, но мне всегда удавалось вовремя улизнуть!

– Мистер Кардетта говорил, что здесь есть замок, – с воодушевлением произносит Пип.

– Тебе хотелось бы на него взглянуть? Это уродливая старая развалина. Ну что ж, если вам так хочется, следуйте за мной. Но должна вас предупредить, он стоит в центре старой части города. Там живут крестьяне, и, честно говоря, зрелище это не из приятных.

Узкие поля шляпки не защищают лицо Клэр от солнца, и свет бьет прямо в глаза. Она чувствует, как ей печет шею, и вскоре начинает покрываться испариной. На улицах царит странная тишина, на которую она обратила внимание еще раньше, никакой суматохи южного города; в этот час людей больше, но все разговаривают вполголоса и, кажется, никуда не спешат. Некоторые мужчины стоят, подпирая стены или дверные косяки, другие выглядывают из дверей таверн, где они выпивают, несмотря на ранний час. Марчи, Клэр и Пип идут медленно – из-за жары и необходимости внимательно смотреть под ноги, чтобы не вступить в навозную кучу. Небо такое яркое, что можно лишь быстрым взглядом окинуть фасады зданий, поскольку свет начинает резать глаза.

– До замка можно было бы добраться и быстрее, но мы идем долгой дорогой, потому что сначала я хочу показать вам Пьяцца Плебишито, – говорит Марчи, когда они оказываются на обширной площади, которая окружена симметричными фасадами с закрытыми ставнями, и Клэр догадывается, что это постройки восемнадцатого и девятнадцатого веков. На площадь выходят и ряды балконов, все, как один, с ажурными решетками; есть там и приземистое здание крытого рынка, откуда доносится запах гниющих овощей; восьмиугольные подмостки, живописно раскоряченная средневековая церковь, примостившаяся рядом с высокой колокольней, и круглые фонари, висящие на элегантных витых столбах. Марчи рассказывает обо всем, что они видят. – Это старинный бенедиктинский монастырь. Не правда ли, он чудесный? Вот сюда каждое утро приходят мужчины, чтобы наняться на работу. Это место, где бурлит жизнь, – здесь проходят процессии, политические митинги и все такое. Мы еще должны, разумеется, зайти в Кьеза Мадре.

На Пьяцца Плебишито тоже есть мужчины, которые ничем не заняты: они стоят, ссутулившись, с мрачными лицами, курят, иногда перекидываются парой слов. У них терпеливый, остановившийся взгляд людей, которым некуда идти и нечем заняться. Многие из них поворачивают головы и провожают взглядом двух светловолосых женщин с их робким спутником, чьи наряды так отличаются от черных одеяний жительниц Джои. Мужчины тоже одеты в черное, коричневое или темно-серое, почти у всех черные, непроницаемые глаза. Они смотрят на мир с прищуром, сквозь завесу табачного дыма, и под их испытующим взором у Клэр словно почва из-под ног уходит и она теряет связь с реальностью. Она здесь не гостья, а просто случайная диковинка. Словно капля воды на вощеной ткани, она может лишь кататься по поверхности, но ей никогда не проникнуть внутрь. И стряхнуть ее легко, так что не останется и следа. Ничего общего с другими местами в Италии, где она бывала, где иностранцы совершенно обыкновенное явление. Ей то и дело хочется обернуться, и она действительно несколько раз оборачивается. Улицы Джои замерли в ожидании, словно затаив дыхание; весь город будто ищет возможности выдохнуть, и выдох этот может вырваться вместе с грозным рычанием. Клэр вспоминается быстрый взгляд, которым обменялись Леандро и Марчи, когда она первый раз предложила пойти на прогулку. Клэр косится на Пипа, но он рассеянно смотрит по сторонам, обхватив руками плечи.

Только на Виа Рома, куда они направились, чтобы осмотреть просторное палаццо одной знатной семьи, носящей фамилию Казано, им стали встречаться лучше одетые люди, явно принадлежащие к более высокому классу, идущие с какой-то целью, а не слоняющиеся без дела. Марчи улыбается и приветствует их, но в ответ получает лишь сдержанные кивки. Ее улыбка меркнет, но Марчи не сдается. Из чувства солидарности Клэр подходит к ней ближе.

– Должно быть, непросто завести друзей в новом месте, да еще не зная языка, – сочувственно произносит Клэр.

Марчи с благодарностью берет ее под руку.

– Знаете, они зовут меня американской шлюхой, – говорит она, понижая голос, чтобы не услышал Пип. Но он слышит – Клэр замечает, как он смущается и отводит взгляд, словно водосточный желоб на другой стороне улицы и ожидающие около него женщины приковали его внимание.

– Маленькие города порождают маленькие умишки.

– Воистину так. Знаете, почти никто из местных землевладельцев не желает тут жить. Никто из знатных семейств – правда, есть тут один граф, у которого большой дворец за городом. Все нанимают управляющих, чтобы присматривать за поместьями, а сами отправляются в Неаполь, Рим, Париж. Всякий, у кого есть деньги, чтобы уехать отсюда, не преминет это сделать. Разумеется, кроме моего Леандро. Поэтому те, кто здесь остаются, – это кучка заносчивых неудачников, которые всячески пестуют свою манию величия. – Марчи по-прежнему улыбается, но даже она не может сдержать досады и злости.

– Мне никогда не доводилось слышать о Джоя-дель-Колле, пока Бойд не позвонил и не сказал, куда мы отправляемся, – говорит Клэр.

– Никто не слышал о Джоя-дель-Колле, моя милочка. Всего через несколько дней вы поймете почему.

Чтобы попасть к замку, они сворачивают на неширокую улицу, пересекающую старый город ровно посередине. И здесь встречаются большие дома, но они выглядят более запущенными и менее модными, чем те, что стоят на улицах, окружающих старую часть. Окна покрыты слоем грязи, пристроенные лестницы ведут вверх и вниз к деревянным дверям, щербатым и местами прогнившим. Сточные канавки забиты мусором и грязью, в воздухе стоит запах отбросов и нечистот, и им приходится еще внимательнее смотреть, куда поставить ногу. Клэр становится ясно, что современные улицы окружают и словно заслоняют собой гораздо более убогий и бедный центр.

– Пахнет так, словно канализация засорилась, – говорит Пип.

– Канализация? Пип, здесь нет никакой канализации, – отвечает Марчи.

– О… – Пип морщится, явно жалея, что заговорил об этом. – А люди от этого не болеют?

– Конечно болеют. Временами тут вспыхивает холера. Но у нас в доме вы в безопасности, все продукты доставляются из массерии, а воду мы покупаем, в ее чистоте можно не сомневаться. Вот слева стоит дом, который построил Наполеон для своего младшего брата, когда тот был здесь по службе. А если вы поднимете глаза, то увидите замок.

Клэр и Пип послушно поднимают взгляд и видят три высокие квадратные башни с плоскими крышами, четвертая, вероятно, была разрушена. Стены – грандиозные, вертикально уходящие ввысь, несокрушимые; кое-где их прорезают маленькие окна и бойницы.

– Можно попасть внутрь? – спрашивает Пип. Громадная дверь выглядит так, словно ее не открывали лет десять. – Кому он принадлежит?

– О, наверное, какому-нибудь знатному старому маркизу, – говорит Марчи, непроизвольно взмахнув рукой. – Никогда не видела, чтобы он был открыт. Но зато там обитает привидение. Ты веришь в привидения?

– Не знаю. Наверное, нет, – отвечает Пип, но Клэр замечает, что он заинтересовался. – Чей же это призрак?

– Молодой особы, которую звали Бьянка Ланция. Она была одной из жен короля, который выстроил этот замок сотни лет назад, – самая красивая из его жен, – и он запер ее в каком-то из этих донжонов, когда до него дошли слухи о ее неверности. И знаете, что она сделала, чтобы доказать свою любовь к нему?

– Сбросилась с укреплений?

– Близко. Она отрезала свои… В общем, важную часть женского тела. Обе.

– И что, король вновь ее полюбил?

– Да что ты! После того, как она отрезала то, что наверняка нравилось ему больше всего? Ну, он кинулся к ней, чтобы помириться, но она умерла. Так что смысла ее поступка я никогда не могла понять.

– Ну, она восстановила свое доброе имя, – произносит Пип с чувством.

– Доброе имя трупу ни к чему, – неожиданно резко отвечает Марчи. – Глупая девчонка, вот что я всегда думаю, когда слышу эту историю. Надо было найти другой выход. Или другого мужа.

– А может, она действительно была неверна и решила себя наказать?

– Тогда еще глупее.

Клэр хочет отвлечь их от этой щекотливой темы, но внезапно, стоя под стенами замка, она теряет ясность мыслей, на нее накатывают смятение и паника. Она поднимает глаза на крепость, пытаясь понять, откуда исходит опасность, – старинные стены словно грозят обрушиться; она вновь оглядывается через плечо и затем поворачивается на каблуках, но никого поблизости нет. Затем из переулка напротив замка показывается человек, который куда-то спешит, и их взгляды встречаются. Мужчина хромает, опираясь вместо костыля на деревянную палку, но это просто палка, без перекладины или ручки для опоры, поэтому ему приходится неловко изгибаться, чтобы держать палку обеими руками. Он направляется на юг так быстро, как только может, не глядя ни вправо, ни влево, а только прямо. Он худой, темноволосый, зубы его крепко сжаты, это заметно по бугоркам, вздувшимся на челюсти. Бродячая собака бежит через улицу, затем опускает голову, принюхивается и поворачивает, чтобы следовать за ним, и в ее повадке Клэр видится что-то угрожающее, так что она даже порывается предостеречь хромающего человека. Он продолжает двигаться по улице и исчезает из виду за повозкой, груженной искореженным металлом и мотками ржавой проволоки.

– Что там, Клэр? Кого ты там увидела? – спрашивает Пип.

– Никого, – отвечает она.

Солнце близится к зениту. Ни на улице, ни под стенами замка нет тени. Внезапно на нее накатывает тоска по Лондону, по тихой улочке, на которой они живут, по запаху свежей зелени в воздухе и полной предсказуемости всего, что происходит.

– Что ж, идем обратно? Не знаю, как вам, а мне нужно сесть и чего-нибудь выпить, – говорит Марчи.

Все они кажутся сникшими; такую опустошенность ощущаешь тогда, когда отправляешься на поиски приключений, а сталкиваешься лишь с такими прозаическими вещами, как вспотевшие ноги, жажда и неприятное чувство, что тебе здесь не рады.

Когда они подходят к дому, Федерико открывает им дверь, и Клэр невольно отводит глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Ее беспокоит, что он может подумать, будто она не желает смотреть на него из-за уродства, тогда как причина в его испытующем, вопросительном взгляде; какой бы вопрос его ни интересовал, Клэр отвечать не собирается. У него такое выражение, словно он стремится что-то выведать, и это вызывает недоверие. Когда они оказываются во дворе, Леандро окликает их с одной из террас на верхнем этаже:

– Присоединяйтесь скорее! Мы собираемся выпить перед обедом.

– О, прекрасно! Мы умираем от жажды, – говорит Марчи.

Леандро и Бойд сидят в плетеных креслах за низким столиком. Над двором сверкает квадрат лазурного неба, но терраса укрыта в тени. Бойд тянется к руке Клэр, когда она садится рядом, и пожимает ее. Его улыбка кажется искренней, и она успокаивается.

– Ну и как вам понравилась Джоя? – спрашивает Леандро. На нем костюм песочного цвета с фиолетовым шелковым галстуком – не то джентльмен из колоний, не то денди; он откидывается на спинку кресла и улыбается – сама непринужденность.

– Мы видели несколько действительно красивых зданий, – говорит Клэр. Она хочет сказать что-нибудь еще, но ничего не может придумать. Повисает пауза. Марчи смотрит на нее испуганно. – Очаровательный город, – произносит Клэр, но голос ее звучит тихо и неубедительно. Она не любит врать и предпочитает отмалчиваться. Леандро улыбается снова и отводит взгляд. Клэр понимает, что задела его. Она не смеет поднять глаз на Бойда. – Скажите, почему люди носят черное? Мне кажется, им должно быть ужасно жарко, – говорит она.

– Вы имеете в виду крестьян? – уточняет Марчи. – Наверное, на черном грязь не так заметна. По-моему, они не очень-то любят утруждать себя стиркой.

– Марчи, – останавливает ее Леандро с мягким укором, но взгляд его делается суровым, – у них нелегкая жизнь. Эти люди бедны, им не хватает еды, они не могут позволить себе оплатить услуги врача. Их дети часто вырастают больными. А сейчас, когда война только закончилась… они носят черный в знак траура, миссис Кингсли. Большинство из них потеряли близких.

– Понятно, – говорит Клэр, чувствуя замешательство Марчи и стараясь не смотреть на нее.

После обеда Леандро с Пипом спускаются во двор, с ревом и кашлем в ворота въезжает еще один автомобиль. Леандро стоит в вальяжной позе, засунув одну руку в карман и слегка сутулясь. Он наблюдает за Пипом, и Клэр видит, что реакция юноши доставляет ему удовольствие – как Пип просит разрешения посмотреть двигатель, проводит ладонью по кожаному сиденью, отступает назад и, склонив голову набок, любуется пропорциями машины.

– Тебе хотелось бы сесть за руль, Филипп? – спрашивает Леандро. Лицо Пипа озаряется недоверчивой радостью, и Леандро смеется. – Эта улыбка значит «да»?

– Не опасно ли это? Он еще недостаточно взрослый, – говорит Бойд.

– Это нисколько не опасно. Мы поедем за город, где врезаться не во что, и там он сможет попробовать. Ну что, парень, доволен?

– Очень!

– Ну так едем. Но – мягко, для начала. Если ты врежешься в какое-нибудь дерево или стену, я с тебя три шкуры сдеру за причиненный ущерб.

– Я не врежусь, – радостно обещает Пип. Он машет им, забираясь в машину, и Клэр поражена, с какой легкостью отметаются доводы Бойда, его разрешения вовсе не требуется. Когда машина трогается, щеки Бойда багровеют от негодования.

В тишине, наступившей после рева двигателя, раздается скрип и стук ворот, которые за ними закрывает и запирает Федерико. Клэр спешит повернуться к нему спиной, прежде чем он закончит возиться с замком, и вместе с Бойдом направляется на веранду. Там стоит небольшой диван, и Бойд садится рядом с ней так, чтобы их плечи, бедра и ноги соприкасались, несмотря на жару.

– Мистеру Кардетте понравился твой проект? – спрашивает Клэр.

Бойд улыбается, и недавнее напряжение рассеивается. Он кладет локоть на спинку и перебирает пальцами волосы на ее виске.

– Да. Думаю, да. Он хочет чего-то более… Я не совсем уверен, чего именно. Он рассказал мне длинную историю о заброшенном замке неподалеку отсюда…

– О том, что в центре города?

– Нет, о другом, он называется Кастелло-дель-Монте. Но его построил тот же человек. У этого замка восемь восьмигранных башен вокруг восьмиугольного двора. Там нет ни кухонь, ни конюшен, никаких функциональных помещений… И тем не менее он явно был спроектирован с большим тщанием, сделан из дорогого и редкого камня. Он стоит высоко на холме, и в ясную погоду его видно за многие мили. Но нет никаких признаков того, что когда-либо там кто-то жил.

– Это безумие.

– Это загадка. Именно то, чего он хочет.

– Ему нужны восьмигранные башни, которые будут видны за мили вокруг? – спрашивает Клэр в шутку, но Бойд едва улыбается в ответ. Он погружается в размышления, его мысли вновь возвращаются к поставленной задаче.

– Он хочет символизма. Он хочет, чтобы люди смотрели на его творение и удивлялись.

– Но для чего? Разве недостаточно следовать моде и продемонстрировать свое богатство?

– Ему хочется чего-то такого, что заставит крепко задуматься жителей города, которые полагают, что им все о нем известно. – Бойд качает головой.

– Чтобы показать, что он не такой, как они, и не боится этого?

– Думаю, да.

– А ты можешь это сделать? Можешь создать для него загадку?

– Будем надеяться, – говорит Бойд и целует ее в висок. – О, мы тут надолго застряли. – Бойд улыбается, и Клэр тихо смеется, но оба они прекрасно понимают, что в этих словах лишь доля шутки. Просто невозможно отказать Леандро Кардетте в чем бы то ни было.

Некоторое время они сидят так, и единственный звук, который доносится до них, – это скрип колес проезжающих время от времени повозок и стук лошадиных копыт. Он кладет руку ей на колено, затем ведет выше к бедру, касаясь мизинцем ее промежности. Другой рукой он притягивает ее голову и целует в шею. В таком положении говорить неудобно, но, когда Клэр пытается поднять голову, он удерживает ее, положив свою руку ей на лоб, так что ее шея беззащитно выгибается, словно подставленная для жертвоприношения. Вдруг Клэр становится нехорошо, и она закрывает глаза, чтобы справиться с подступающей дурнотой.

– Дорогой, – произносит она наконец. – Не здесь. Кто-нибудь увидит.

– Никто не увидит. Вся прислуга отдыхает, как и Марчи.

Его голос звучит глухо, рука, лежащая на ее бедре, сжимается крепче. Такая пылкость в дневное время для него совсем не характерна, и ей хочется знать, чем это вызвано. Уголком глаза она замечает движение внизу, во дворе около ворот. Она вскакивает в мгновение ока.

– Тот слуга, водитель, он следит за нами! – восклицает она с жаром и тут же меняет тон, видя, как поник Бойд. – Правда, здесь невозможно уединиться.

– Возможно. Но если хочешь, пойдем внутрь, – говорит он, вставая. – Ты кого имеешь в виду – того парня с заячьей губой? – Бойд берет ее за руку, оглядывая через плечо пустой двор. – Ты уверена?

– Да. Он мне не нравится. Он… – Но она не может сказать, в чем именно дело. Однако при мысли о том, что он смотрит на них, ей становится дурно. Бойд обнимает ее за талию и притягивает ближе к себе. – Прости, дорогой, я как-то не настроена, – спешно говорит она.

– Но прошло так много времени, Клэр. – (При их разнице в росте трудно идти, тесно прижавшись друг к другу, то и дело сбивается шаг.) – Неужели ты совсем не соскучилась?

– Конечно соскучилась.

– Так в чем же тогда дело?

Клэр улыбается, встряхивает головой, но внутренне презирает себя за эту готовность сдаться.

Стеклянные двери веранды ведут в библиотеку с большим темным письменным столом в центре, за которым работает Бойд. Его карандаши и ручки педантично разложены по коробкам. Клэр подходит и перебирает их, гладит жесткую кожу столешницы. Иногда она так делает – притрагивается к разным предметам, пробуждая свою чувственность, перед тем как заняться сексом. Бойд обнимает ее сзади, целует, крепко прижимается к ней. Она хочет откликнуться на его порыв, а вместо этого думает о том, как странно, что сейчас день и что они не заперлись как обычно, в каком-нибудь темном помещении. Но когда его пальцы погружаются в ее промежность, а его язык оказывается у нее во рту и он расстегивает ей блузку, высвобождая из бюстгальтера соски, она подается к нему и приникает к его плечам, охваченная волнением и желанием. Такой способ заниматься любовью ей непривычен. Возможно, именно такое соитие – спонтанное и нетерпеливое – даст начало новой жизни, и через многие годы, когда малыш станет озорничать, они нежно улыбнутся друг другу и скажут в шутку, что ребенок не может быть тихоней, ведь он был зачат в таком бурном порыве страсти. Но Бойд внезапно останавливается на пике эрекции. Он вздрагивает меж ее бедер, закатывает глаза и тяжело дышит.

– Подожди здесь, – говорит он, застегивая брюки, и выходит из комнаты.

Клэр остается стоять, вымазанная его слюной, холодящей кожу, наедине со своим угасающим возбуждением. Она скрещивает на груди руки и слушает, как замедляется ее пульс. Он отправляется за презервативом, и когда возвращается, то заканчивает акт, отгородившись от нее резинкой. Клэр, у которой угасли последние искры желания, замечает, что у него поредели волосы, и что столешница больно врезается ей в ягодицы, и что глаза у него все время плотно закрыты. Он кончает беззвучно, она узнает об этом лишь потому, что он задерживает дыхание на три или четыре удара ее сердца. В отличие от его учащенного пульса, ее сердце бьется медленно.

Затем Бойд настаивает, чтобы они пошли отдохнуть в спальню, хотя Клэр хочет одеться и посидеть где-нибудь в тени на свежем воздухе. Водой из кувшина он смывает в раковину содержимое презерватива. Клэр противно на это смотреть. Однажды она даже подумывала о саботаже – она вертела презерватив в руках, оценивая его на прочность и прикидывая, как просто было бы проделать в нем с помощью булавки или брошки несколько дырочек. Но она понимает, что это нечестно. Если она хочет победить, если хочет избавиться от этой ненавистной резинки, она должна сделать это открыто, убедив мужа. Однако у нее остается все меньше и меньше пыла для борьбы – постепенно ненависть сменяется вялой неприязнью и унылой покорностью. Эти изменения, произошедшие в ней, не остаются незамеченными и тревожат Клэр. Пока она еще не готова сдаться. Она представляет предстоящую жизнь с Бойдом, когда он отойдет от дел и перестанет ежедневно ходить в контору; когда Пип уедет из дома и будет звонить от случая к случаю, если вспомнит. Она представляет медленный ход времени и ужасный груз тяготеющего над ней одиночества. Все эти мысли, слившиеся воедино, побуждают ее вернуться к разговору.

Повесив презерватив сохнуть на вешалке рядом с льняным полотенцем, Бойд ложится рядом, обнимая ее сзади.

– Как тебе понравилась Джоя? Только честно, – спрашивает Бойд.

– Она меня пугает, – отвечает Клэр. – У меня такое ощущение, что нам тут не место. Этот город не для туристов.

– Мы не туристы.

– А кто же мы тогда? – спрашивает она, но он не отвечает. – Марчи ненавидит Джою, – добавляет она.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверена. Бойд, – начинает она осторожно, – неужели у нас никогда не будет ребенка? Я так хочу ребенка.

– Но ведь у нас есть Пип.

– Да, но… это не совсем одно и то же. Для меня. Ведь я Пипу не мать.

– Ты заменила ему мать. Ты его воспитала. – Он целует ее волосы. – И справилась с этим превосходно.

– Бойд, ты знаешь, о чем я прошу. – Она делает глубокий вдох, чтобы совладать с нервами. – Почему ты не хочешь, чтобы у нас был ребенок?

– Но, дорогая, ведь мы уже закрыли эту тему.

– Нет же, нет. Ты говорил, что боишься, но чего бояться? Я все ждала и ждала… Я думала, что со временем ты будешь готов. Но ведь прошло десять лет, Бойд. Мне почти тридцать… У меня осталось не так много времени. Ты ведь не можешь до сих пор бояться?

– Клэр, дорогая… – Он умолкает; она ждет.

– У Эммы… были тяжелые роды? Неужели она… так и не оправилась после этого?

– Нет. – Его голос звучит сипло от напряжения. – После этого она уже никогда не была прежней. Ничего уже не было прежним. Я… я начал терять ее в тот самый день, когда Филипп появился на свет. Я не могу потерять и тебя, я этого не вынесу.

– Со мной все будет хорошо. Я знаю. И я…

– Нет, Клэр, – произносит он, и теперь в его голосе звучит металл. – Нет, я просто не могу этого допустить.

– Ты не можешь этого допустить? – в отчаянии повторяет она. Но Бойд больше ничего не говорит.

Сквозь закрытые ставни Клэр смотрит на полосы раскаленного неба, и ей кажется неправильным изгонять из помещения дневной свет. Внезапный приступ клаустрофобии гонит ее на улицу, несмотря на жару и палящее солнце; ей чудится, что в комнате не осталось воздуха. Ей жарко в объятиях Бойда, пот пятнает ее блузку у поясницы, его дыхание горячит ей шею. Она потихоньку отстраняется, осторожно перемещая голову на подушке, но Бойд лишь крепче удерживает ее.

– Я решила пойти прогуляться. Ненадолго, – говорит она.

– Прогуляться? Сейчас? Не глупи – сейчас самое пекло. Это невозможно.

– Но мне не хочется лежать.

– Ерунда. Тебе нужно отдохнуть. – Он целует ее волосы, тянет прядь, прилипшую к губам. – Почему ты вышла за меня, Клэр? – спрашивает он.

Этот вопрос она слышала сотни раз, и ей так не хочется отвечать на него. За ним кроется презрение к себе, превращающее вопрос в осуждение. Она знает, какого ответа он ждет, и торопливо произносит положенные слова, поскольку молчание здесь не поможет:

– Потому что полюбила тебя. Полюбила сразу.

Возможно, это лишь наполовину ложь. Она и правда влюбилась в него, он был старше, высокий, красивый, окруженный аурой печали. Ей так захотелось облегчить его боль, вызвать улыбку, вернуть ему радость жизни. Ее родители представили их друг другу во время дневного чаепития в саду их скромного дома в Кенте. Это был один из тех благословенных июньских дней, когда пчелы гудят в живых изгородях и вокруг порхают белые бабочки. Ее заранее предупредили о постигшем его горе, о несчастье с Эммой. Словно это единственное, что было достойно упоминания. Клэр увидела в нем человека, у которого за плечами долгая жизнь, богатый и глубокий опыт, человека, на которого можно положиться и которому можно довериться. Залогом этого был его возраст. Он показался ей добрым и грустным, и ей захотелось сделать его счастливым. Горе было доказательством его чувствительности, и она мечтала исцелить разбитое сердце. Бойд не отличался экспансивностью, но в ее семье не было принято открыто проявлять чувства, и Клэр очаровала его сдержанная печаль и нежность, с которой он смотрел на нее. Отец сказал Клэр, что Бойд хочет жениться вторично на молодой женщине, не знавшей горя и не израненной жизнью. Чистой душой и телом, чтобы начать жизнь заново.

Она не знала о существовании Пипа до того момента, как приняла предложение Бойда. Поскольку ей сказали, что Эмма умерла родами, Клэр решила, что не удалось спасти и ребенка. «Ты не обязана с ним возиться, если тебе самой не захочется, – сказал Бойд. – Я это пойму, у него есть няня». Мысль о том, что ей придется стать мачехой, настолько ошеломила Клэр, что она даже не расстроилась из-за того, что Бойд не посчитал нужным сказать ей об этом раньше. Она хотела отложить свадьбу, но газеты уже напечатали объявление о дате их бракосочетания, и первый раз в жизни Клэр почувствовала, что кидается в омут и несется куда-то очертя голову с закрытыми глазами. Но когда в Мерилебоне она впервые увидела Пипа за чаем в гостинице, все ее страхи рассеялись. Пятилетний мальчик молча сидел, устремив взгляд на свой пирог, от которого он отщипывал по малюсенькому кусочку. Клэр была уверена, что он сразу же возненавидит ее, но ничего подобного не произошло. Он выглядел таким испуганным и потерянным, что она, повинуясь инстинкту, дотянулась под столом до его руки; выражение его лица зеркально отражало ее собственные чувства. Ей просто была невыносима мысль, что этот ребенок может бояться ее или того, чем обернется ее вторжение в их жизнь. Пип не отдернул руки, но посмотрел на нее с молчаливым смущением – и она в тот же миг захотела остаться с ним. Она сразу же ощутила родство с этим маленьким существом и одновременно пропасть, разделявшую его и отца, и решила, что перекинет через нее мостик. Все встало на свои места, и она успокоилась.

После обеда Клэр находит Пипа в той самой библиотеке, где днем они с Бойдом предавались любви. Она рада, что он выбрал кресло и не сидит за столом, на который ей неприятно смотреть. Они не занимались ничем постыдным, разве что выбрали не очень подходящее место, и все же ей стыдно – не при мысли о мгновениях близости, а при воспоминании о том, как она стояла здесь одна с голой грудью, пока Бойд ходил в комнату за презервативом. Ей стыдно при мысли о том, насколько он способен контролировать себя на самом пике возбуждения, и при мысли о собственной холодности. Пип держит на коленях определитель птиц, который рассеянно перелистывает.

– Как дела, Пип? Скучно до слез? – спрашивает она.

Он уже слегка обгорел, и его кожа поблескивает в свете лампы. Под рубашкой его плечи и локти образуют острые углы.

– Скучновато. Но день был отличным. Леандро говорит, что научит меня водить, пока мы здесь.

– Для тебя мистер Кардетта.

– Но он просил называть его Леандро.

– Даже если… – Она хочет продолжить, но ее прерывает шум, доносящийся снаружи. Крики и топот. Клэр и Пип быстро переглядываются и вместе подходят к окну, выходящему на улицу.

Клэр поворачивает жалюзи, и они выглядывают в щелку. Крики становятся громче, один голос перекрывает остальные, но слов она разобрать не может.

– Открой их, Клэр, иначе мы ничего не увидим, – говорит Пип.

Она распахивает створки, и они высовываются из окна, оглядывая Виа Гарибальди по всей длине до мощенной плитами дороги. По улице свободной колонной маршируют мужчины, одетые в черное. Рукава их рубашек закатаны; у некоторых на поясе огнестрельное оружие, у других короткие крепкие дубинки. Солнечные лучи вспыхивают тут и там, отражаясь от их значков, но с такого расстояния разглядеть, что там изображено, невозможно. На мужчине, идущем впереди, – фуражка как у полицейского, и в первый момент Клэр решает, что это полиция. Но зачем полицейским ходить по вечерам строем да еще без формы, вырядившись в похожие рубашки? Это зрелище тревожит ее. Лица по большей части молодые, чисто выбритые, в глазах лихорадочный блеск, как у мальчишек в предвкушении приключений.

– Кто это, Клэр? – громко спрашивает Пип.

– Тихо! – цыкает она, хотя шансы, что их услышат, невелики. Внезапно она ясно сознает, что совсем не хочет, чтобы кто-нибудь из этих парней поднял взгляд и увидел их. – Не знаю, – тихо добавляет Клэр.

Вновь раздаются крики, ругань, тут и там на теневой стороне в проулках мелькают какие-то силуэты. Колонна продолжает маршировать, и только успевает повернуть, как падает камень – во всяком случае, Клэр кажется, что это камень, – и приземляется у самых ног предводителя, вздымая клубы пыли. Мужчина в фуражке вскидывает руку, призывая остановиться, затем делает знак; внезапно все, как один, поворачивают и исчезают в переулке. Они напоминают стаю птиц или рой насекомых, кинувшихся на что-то съедобное, думает Клэр.

Пипу тоже становится не по себе. Они молча ждут, хотя ничего не происходит, только женщина в длинной юбке, с подвязанными шарфом волосами быстрым шагом выходит на угол и внимательно смотрит вслед марширующим. Через некоторое время доносятся громкие звуки повторяющихся ударов, звон битого стекла и женский визг. Вновь крики – снова тот же голос, мужской, громкий и гневный. Затем он обрывается, и наступает тишина. Клэр сознает, что задержала дыхание и слишком далеко высунулась из окна.

– Давай обратно, Пип, – говорит она, хватая его за рукав. Она вновь поворачивает жалюзи, возвращая их в прежнее положение, проверяет, что все сделала правильно.

Глаза Пипа широко открыты, лицо бледное и взволнованное.

– Что все это значит? Это полицейские? – спрашивает он. – Давай пойдем спросим Леандро? Он еще не лег, я совсем недавно видел его во дворе.

– Мистер Кардетта, Пип. И сейчас мы не будем его беспокоить. Наверное, ничего особенного не произошло.

– Непохоже во всяком случае, если судить по звукам, – обиженно возражает Пип.

Клэр поднимает брови, и он хмурится, но отправляется вместе с ней к спальням. Она не может сердиться на него, потому что он прав. Это не похоже на невинные развлечения молодежи. Клэр внезапно вспоминает ощущение, охватившее ее под стенами замка, – ту же угрозу она почувствовала и сейчас, когда испугалась, что ее увидят марширующие мужчины. «Нам не следует тут оставаться», – думает Клэр.

В течение двух дней Клэр возвращается мыслями к марширующим людям в черном, но ничего не говорит. В течение двух дней она думает о бурном проявлении страсти со стороны Бойда и об отказе подарить ей ребенка, но ничего не говорит. Она начинает гораздо острее, чем раньше, переживать невысказанное, ее вновь и вновь охватывает смятение, как в тот раз, когда дыхание Бойда горячило ей шею, а его рука, обнимавшая ее, не ослабляла хватки и он не давал ей подняться с постели. Чувство, будто что-то копится, нарастает. Никто больше, кажется, ничего не замечает, и дни идут своим чередом. Внезапно Клэр пронзает мысль, что, если так пройдет целое лето, ее чувство выльется во что-то нехорошее, в истерику или депрессию.

Бойд час за часом просиживает в библиотеке, рисует, стирает, снова рисует, пока он по-прежнему неудовлетворен результатом и с головой погружен в работу. Пип обучается вождению, а в промежутках катается на велосипеде, который он нашел в одной из полутемных комнат, где обитает прислуга. Он, словно маленький мальчик, колесит по двору, лавируя между колоннами крытой галереи. Когда он проколол колесо, Федерико обнаружил дырку при помощи наполненного водой таза, и заклеил шину. Клэр видит, как они обмениваются несколькими словами и улыбками. Раздвоенная губа шофера не так заметна, когда он улыбается, – она выравнивается, а рот он держит закрытым, словно стесняясь выставлять напоказ зубы. После починки велосипеда молодые люди пожимают друг другу руки, прежде чем Пип вновь садится в седло, и Клэр думает, не была ли она несправедлива, так невзлюбив Федерико.

Она много времени проводит за чтением. В библиотеке полно изданий на итальянском, пыльных, с выцветшими корешками; ясно, что они достались новому владельцу вместе с домом и что к ним не прикасались целую вечность. На английском нашлось всего несколько книг, которые Кардетта привез из Нью-Йорка, и Клэр пожалела, что ничего не захватила с собой. Когда ей станет нечего читать, часы будут тянуться еще дольше и все труднее будет справляться с чувством, что ей не хватает воздуха. Марчи перешивает одежду на новый лад, пишет длинные письма друзьям в Нью-Йорк, болтает и смеется, проскальзывая из комнаты в комнату, словно суетливая кошка, и Клэр хочется ее успокоить, приласкать. Но она не знает, как приласкать человека, внешне такого жизнерадостного, который готов смеяться по малейшему поводу.

– Расскажите мне о Лондоне, – просит как-то днем Марчи. – Я там никогда не бывала. Это, наверное, чудесный город? Иначе и быть не может.

– Да, я очень люблю его. Мы живем в Хэмпстеде, тихом и зеленом местечке, совсем не похожем на центр Лондона. Там есть высокий холм, с которого открывается вид на южную часть города. И много маленьких кафе, где можно перекусить; дети катаются на осликах и плещутся в прудах. Там милый…

– Но разве вы не выезжаете в город? Вы ходите танцевать?

– Ну… да. Не очень часто – Бойд проводит целый день в городе, на работе. Ему нравится возвращаться по вечерам в наш тихий дом. И потом, он никогда особенно не увлекался танцами. Мы довольно часто ходим в театр.

– А по магазинам? Там, должно быть, чудесные магазины.

– Да. Магазины чудесные, – говорит Клэр. Она не вдается в подробности, несмотря на то что Марчи явно разочарована ее немногословностью. Клэр не хочется объяснять, что жена скромного архитектора не так уж много может себе позволить, а если куда и ходит, то в небольшие дамские магазинчики, а не в «Либерти» или «Харродс».

– Но, Клэр, что же вы делаете целый день?

– Я…

Клэр умолкает. Ее первое побуждение – защитить их тихую жизнь, но внезапно она ощущает отголоски паники, всякий раз накатывающей на нее при мысли о том, что Пип уедет из дома и ей не о ком будет заботиться. При мысли об одиноких, безмятежно скользящих днях в ожидании Бойда и о смутном разочаровании вечеров, проведенных вдвоем. При мысли о том, что ей придется оставаться один на один с приступами мужниной хандры, когда его молчание и самоистязание доводят ее до безумия.

– Иногда приходится поскучать, – говорит она. – Но по своему складу я предпочитаю однообразие бурным событиям.

– Правда? Черт возьми, а я – бурные события! – говорит Марчи. – Но если любишь мужа, всегда можно весело провести время, и еще как. Я права? – Она озорно улыбается и подмигивает Клэр, и Клэр может лишь смущенно кивнуть в ответ, поскольку слово «весело» никогда не ассоциировалось у нее с Бойдом.

Все дни, как один, стоят жаркие и ясные. К полудню порой появляются облака, но ночью они рассеиваются, и утром небо вновь чистое. Чем именно Леандро Кардетта заполняет свое время, Клэр может только гадать. Он приходит и уходит, редко подолгу задерживается в одной комнате. На третий день, когда зной начинает спадать, Леандро предлагает совершить с ним пасседжиату, как принято среди синьоров в Джое. Марчи отказывается, сославшись на головную боль, она лежит на длинной кушетке в тени, словно опавший лист; Бойд поднимает взгляд от письменного стола, когда Клэр приходит позвать его, и мотает головой.

– У меня тут начинает что-то вырисовываться, дорогая. Отправляйтесь без меня, – говорит он.

– Пойдем, ну пожалуйста, Бойд. Мне совсем не хочется идти без тебя.

– Не глупи. Конечно, ты должна уважить Кардетту.

– Но я… так мало знаю его. Я бы очень хотела, чтобы ты тоже пошел. Пожалуйста. – Мысль о том, что она останется один на один с их хозяином, внушает ей беспокойство; правда, он всегда внимателен и безупречно вежлив, но все же чересчур проницателен, словно видит собеседника насквозь.

– Не сейчас, Клэр. Возьми Пипа, если тебе нужна компания. – Клэр спускается к Леандро, который стоит, поджидая ее, и улыбается так, словно чувствует ее настороженность.

В сопровождении Пипа они прохаживаются по Виа Гарибальди сначала в одну сторону, потом в другую. Люди не решаются выказывать пренебрежение к Леандро так открыто, как к Марчи. Приветствуя знакомых, он встает, преграждая им путь ровно настолько, чтобы протиснуться мимо него, не остановившись, было бы откровенной грубостью. Клэр почти удается следить за беседой на итальянском, но южный говор непривычен для нее, некоторых слов она не понимает и, пока вникает в суть сказанного, упускает дальнейшее. По лицу Пипа видно, что он ничего не понимает, но, когда Леандро представляет его собеседнику, Пип пожимает руку, уверенно произнося buona sera[7].

– Это доктор Анджелини, один из наших выдающихся докторов здесь в Джое, – говорит Леандро, пока Клэр пожимает руку низенькому толстому человечку, чье лицо и седые волосы лоснятся от жира. – Я сказал «выдающийся доктор», подразумевая отвратительный шарлатан. Этот человек обирает здешних бедняков, продавая поддельные лекарства, которыми снабжает его брат-аптекарь; и еще осматривает женщин со слишком большим тщанием – в подробности вдаваться нет необходимости. Не думаю, что у него имеется диплом, и стоит разразиться холере, как он первым сбегает отсюда в Рим, бросая больных на произвол судьбы. Не волнуйтесь, он ни слова не знает по-английски. – Все это Леандро произносит ровным дружелюбным тоном, пока доктор Анджелини улыбается и подобострастно кивает.

Клэр изо всех сил старается не выказать удивления, а Пип, не сдержавшись, издает хохоток. Глаза доктора подозрительно прищуриваются, и Кардетта что-то говорит ему совершенно невозмутимо, без тени насмешки. Доктор вновь наклоняет голову, но провожает глазами Пипа, когда они расходятся.

Клэр искоса посматривает на Леандро Кардетту, пока они прогуливаются, и в ответ он заговорщически улыбается.

– Это было смешно! – говорит Пип, и Клэр едва сдерживает себя, чтобы не цыкнуть на него, сознавая, что это может быть расценено как проявление неуважения по отношению к Леандро.

– Вы не одобряете моего поведения, миссис Кингсли? – спрашивает он.

– Просто я несколько… словом, вы застали меня врасплох, – говорит она.

Они идут в западном направлении навстречу солнцу, и его сияние слепит ей глаза.

– Я надеялся вас позабавить. К тому же малоприятные люди заслуживают того, чтобы над ними смеялись. – Он пожимает плечами. У него необычный говор: чуть заметный нью-йоркский акцент, совсем не сильный для человека, который учил там английский, и итальянская интонация, слышная в каждом слове.

– Зачем же поддерживать знакомство, если вам они так несимпатичны?

– Увы, миссис Кингсли, чтобы быть кем-то, нужно поддерживать знакомство со всеми.

– А кем вы хотите быть? – интересуется Пип. Он стал гораздо свободнее общаться с их хозяином с тех пор, как начались уроки вождения. И Леандро Кардетта, кажется, не имеет ничего против. Клэр уже начинает думать, что все ее опасения – насчет Джоя-дель-Колле, насчет Федерико и Леандро – лишь плод ее воображения, возбужденного тем напряжением, которое передалось ей от Бойда. Что, если она пугается собственной тени?

– Я хочу, чтобы со мной считались, Филипп, – говорит Леандро Кардетта. – Я не идеалист. Мне хорошо известно, что уважение к таким терроне[8], как я, здесь можно только купить. Но я должен его получить, и я его получу. – Клэр промолчала, и он снова посмотрел на нее. – Вы этого не одобряете, миссис Кингсли?

– О, я слишком мало в этом понимаю.

Его улыбка становится натянутой.

– Я вижу, вам близка старая британская максима – подлинное уважение можно только заслужить, – говорит он. – Ваш муж уже высказывался в подобном роде, но это не всегда так. Если люди, с которыми мне приходится иметь дело, понимают только деньги и силу, значит на этом языке с ними и нужно разговаривать. Жизнь в Нью-Йорке научила меня, что подход можно найти ко всем. Я не для того прошел весь путь от полнейшего ничтожества до нынешнего моего положения, чтобы терпеть презрительное отношение людей, которые ничего не сделали в жизни, а только занимались мотовством, жирели, предавались лени и тупели.

– Но зачем же тогда вы вернулись, если вам приходится водить дружбу с людьми, которые вам неприятны? – спрашивает Пип.

– Дружбу? Здесь я ни с кем не вожу дружбы. Но это мой дом. Я помню эти улицы с раннего детства. Этот запах… – Он сделал глубокий вдох. – Этот вкус. Можешь ли ты понять, что это значит, Пип? Наверное, ты еще слишком юн. Я долго прожил в Америке, но каждый день – каждый божий день – я думал о том, как вернусь сюда. Теперь я здесь, и мне здесь не рады. Что ж, пусть так. Но я дома, и дома останусь.

– Что за бизнес у вас был в Нью-Йорке, мистер Кардетта? – спрашивает Клэр. – Здесь вы занимаетесь тем же?

– Утилизация отходов. – Он улыбается, довольный тем, что удалось ее удивить. – Не то, что вы ожидали? В Нью-Йорке чертова уйма людей, производящих чертовски много мусора. Но это в прошлом. В Джое почти нет отходов, вы заметили? То, что остается у бедняков, съедают собаки.

Они проходят еще немного и оказываются рядом с группой из трех человек, одетых так же безукоризненно, как Леандро, стоящих на углу улицы в безупречно начищенных ботинках, в застегнутых на все пуговицы жилетах, на которых в солнечных лучах поблескивают цепочки от часов.

– Buona sera, signori, – приветствует он их, наклоняя голову, но не останавливаясь.

Клэр начинает улыбаться, но от их открытой враждебности улыбка замирает у нее на губах. Один из мужчин сплевывает – в сторону, не в них, но явно с намерением оскорбить.

– У тебя нет права заговаривать с нами, кафони, – мрачно говорит мужчина по-английски. – У тебя нет права носить эту одежду и жить в этом доме.

– Хорошо выглядишь, Коццолино. Лето тебе на пользу, – спокойно отвечает Леандро.

Когда они удаляются, Клэр чувствует на себе их взгляд и не осмеливается обернуться.

– Этот человек был очень груб… что означает кафони? – спрашивает Пип.

– Кафони означает крестьянское отродье. Не пугайтесь так, миссис Кингсли. Коццолино не заслуживает того, чтобы его уважали и уж тем более боялись. Это худшая разновидность местных синьоров. Он считает, что его Богом данное положение оправдывает любые выходки. Но все это ему еще аукнется, раньше или позже.

– Не знаю, как вы можете терпеть такое обращение. Это ужасно, – говорит Клэр.

– Раньше или позже – им придется ко мне притерпеться. У них не останется выбора. – Когда они идут назад к Пьяцца Плебишито, он снова обращается к Клэр: – Я и не подозревал, что британцев может так шокировать столкновение с классовыми предрассудками.

– Ничто не извиняет дурных манер. И я считала… Я никогда…

– Не испытывали на себе всю их остроту?

– Да. Я категорически не хотела бы иметь ничего общего с подобными людьми.

– Вы бы стояли в стороне и позволили бы им победить? Я толстокожий, миссис Кингсли, иначе нигде не пробьешься, ни здесь, ни в Нью-Йорке. Но я не забываю подобных выходок. – Он стучит пальцем по виску. – Однажды Коццолино придется пожалеть о том, что он говорил со мной таким тоном. Или, может, вы думаете, что он прав? И что в высшем обществе нет места для таких arriviste[9], как я?

– Нет, – отвечает Клэр, дрожащим от волнения голосом. – Я вовсе так не думаю.

– В таких маленьких местечках, как Джоя, политика делается именно так, миссис Кингсли. Все зависит от того, с кем ты знаком и кому ты платишь. Представьте, что в один прекрасный день я стану членом городского совета! Тогда я действительно смогу здесь что-то изменить. Но это произойдет лишь в том случае, если я сделаюсь одним из них, по крайней мере внешне. Это долгий процесс и, возможно, довольно неприятный, но таковы правила игры.

– Разве демократия – это игра? – говорит Клэр.

– Не я создавал этот мир, – пожимает плечами Леандро. – Политика всегда была грязным делом.

– Тогда, мне кажется, лучше оставаться в стороне.

– Но, миссис Кингсли, это не решение! В вашей стране женщины теперь могут голосовать, не так ли? Не говорите мне, что вы не воспользуетесь этим правом.

– Когда мне исполнится тридцать, я получу право голоса. Но я совершенно не в курсе, за кого мне голосовать. Думаю, в этом вопросе я буду полагаться на мнение Бойда. Политика никогда меня не интересовала. Лучше я оставлю это тем, кто в ней разбирается, – говорит она.

Леандро хмыкает. Некоторое время он молча шагает, сцепив за спиной руки и разглядывая свои модные ботинки.

– Для вас политика – это газетные статьи. Решения принимаются где-то далеко и никак не влияют на вашу жизнь. Не так уж сложно их игнорировать. Здесь же, в Апулии, политика – это то, что делается на вашем пороге; это то, что происходит с вами, интересуетесь вы этим или нет. Политика может вынуть кусок у вас изо рта, довести вашу семью до нищеты. Она может отнять у вас возможность работать и отправить вас в тюрьму. Ее невозможно игнорировать или не интересоваться ею.

Почувствовав в его словах упрек, Клэр не находится с ответом; повисает неловкое молчание.

– Я надеюсь, вы станете мэром, – говорит Пип, и Клэр ему благодарна. – И тогда этот человек не осмелится грубить вам.

Леандро усмехается.

– Забавно будет наблюдать, как он станет учиться вежливому обхождению. – Он одаривает Пипа своей хищной улыбкой.

И тут они замечают какое-то волнение впереди на Пьяцца Плебишито, прямо перед ними. На краю площади, к которой они подходят, неплотным кольцом стоят люди, остановившиеся поглазеть; они переминаются с ноги на ногу, тревожно, неуверенно. Одетые в черное, как крестьяне, это могут быть те же бесцельно слонявшиеся горожане, которых Клэр приметила раньше; один или двое выкрикивают что-то на местном наречии, но мужчины, на которых все смотрят, не обращают на это внимания. Трое из них, в черных рубашках, с полицейскими дубинками в руках, стоят наготове, в них нет и тени неуверенности, присущей столпившимся зевакам. Четвертый уперся плечом в дверь, выходящую на площадь; его зубы скрипят, он сопит и хрипит от напряжения всякий раз, как наваливается на дверь. Как и прочие зрители, которые, прогуливаясь перед сном, забрели на площадь и случайно стали свидетелями происходящего, Клэр, Пип и Леандро застывают на месте, не в силах оторваться от зрелища.

– Это полицейские? Они собираются кого-то арестовать? – спрашивает Пип.

– Нам лучше уйти, – говорит Клэр и чувствует, что в горле у нее пересохло, но Леандро не двигается и не отвечает. Он наблюдает за событиями с непроницаемым выражением. Клэр и Пип тоже смотрят, и она уверена, кем бы ни были эти люди, они не полицейские. Деревянная дверь с треском поддается, и мужчины оказываются внутри. Где-то наверху женщина выкрикивает какие-то непонятные слова; слышится шарканье и глухой звук шагов по деревянным ступенькам. Стоящие кольцом зрители все, как один, невольно подаются вперед, но их словно что-то останавливает. Клэр понимает, что они напуганы. Ужасно напуганы. Нужно уходить, думает Клэр.

Через тридцать секунд появляются люди в черном, которые тащат еще одного человека. Это мужчина средних лет, в его аккуратной бородке поблескивает седина. Он хрупкого сложения, в круглых проволочных очках, растрепанные волосы падают ему на лоб. Он явно идет против воли, но не оказывает никакого реального сопротивления. Держится он с достоинством, и Клэр переводит дух, ей кажется, что худшее позади.

– Вы знаете, кто эти… – спрашивает она, но умолкает на полуслове.

Выведя мужчину из дома, сопровождающие отпускают его. Указательным пальцем правой руки он поправляет очки, и один из людей в черном с яростью бьет его дубинкой по лбу. Раздается жуткий звук, утробный и при этом странно глухой. Очки слетают, в голове зияет рана; Клэр слышит звон, с которым они ударяются о мостовую. Мужчина мешком оседает на землю, брызги крови разлетаются во все стороны. Левый глаз у него сильно поврежден, но человек, должно быть, еще в сознании, поскольку он подтягивает к груди колени и закрывает локтями голову, пытаясь защититься от ударов, которые вот-вот на него посыплются. Четыре дубинки поднимаются и опускаются, вновь и вновь, зажатые в руках с побелевшими костяшками. Еще долго после того, как он перестал шевелиться, его бьют ногами, целясь носками ботинок в мягкие части тела; закончив, мужчины тяжело дышат. Клэр не видит, как они уходят, не видит, идут ли они неспеша или бегут, словно преступники. Ее взгляд прикован к поверженному, изувеченному человеку, лежащему на камнях мостовой, и его маленьким разбитым очкам. Она садится на землю, не сводя с него немигающих глаз, словно он всецело завладел ее вниманием, а Пипа рвет неподалеку.

Много часов спустя Бойд будит ее, за ставнями уже темно. Он включает лампу у кровати, и свет отдается острой болью в ее голове.

– Как ты? – Он берет ее руку в свою, а пальцами другой проводит по щеке.

– Я хочу, чтобы мы уехали. – Клэр осторожно садится. Она ловит себя на мысли, что ей трудно говорить; мир вдруг изменился, он уже не тот, что был прежде, – он стал опасным и непостижимым; в тени прячутся убийцы. Внезапно Клэр остро осознает свою хрупкость. Понимает, как тонка грань, отделяющая ее от смерти. На ней все та же одежда, в которой она ходила на пасседжиату, и, опуская глаза, она боится, что увидит кровь. Ее трясет. – Мы все, ты, я и Пип. Я хочу, чтобы мы поехали домой.

– Клэр… – Бойд мотает головой.

– Пожалуйста, Бойд. Здесь творится что-то ужасное, и я не хочу при этом присутствовать… Я не хочу, чтобы Пип был здесь! Умоляю тебя, Бойд, – твой пятнадцатилетний сын только что видел, как человека забили до смерти!

– Надеюсь, он не умер. Он еще был жив, когда его несли…

– Это как-то меняет ситуацию…

– А разве нет?

– Ну, если он жив, то… я рада. Но это ничего не меняет, Бойд. Мы здесь чужие. – Она хочет унять дрожь, но все ее нутро неудержимо трясет.

– Мы не можем уехать, дорогая. – Бойд вновь мотает головой грустно, но непреклонно. Лампа освещает его лицо снизу. Он сидит на краю кровати, длинный, сутулый, сгорбив плечи. Клэр хочет достучаться до него, хочет, чтобы он прочувствовал ее потрясение.

– Почему нет? У тебя было время изучить это здание… Ты можешь делать свою работу в Бари или в Риме. Или в Лондоне – дома, Бойд.

– Это невозможно. – Он встает, отпускает ее руку, идет в другой конец спальни, затем обратно.

– Но почему?

– Потому что я дал слово, Клэр! Леандро попросил меня приехать сюда и поработать с ним над проектом, и я согласился. Я не могу отступиться.

– Почему нет? Я уверена, он поймет, – всякий разумный человек понял бы.

– Клэр, это невозможно! – кричит он, стоя напротив нее, опустив глаза и сжав кулаки.

Клэр смотрит на него долгим взглядом. И когда она начинает говорить, то произносит слова почти шепотом:

– Почему ты так боишься его, Бойд? Что было между вами? Ведь что-то было – что-то произошло в Нью-Йорке, так?

Бойд смотрит на нее, и глаза его блестят от навернувшихся слез.

– Ничего, – отвечает он резко, и оба знают, что это ложь. – Все, хватит. Ты моя жена, и мне… нужна твоя поддержка. Я принял решение.

– Но мне и Пипу незачем оставаться – я не связывала себя обещаниями, и наверняка Кардетта от нас этого не ждет. Поедем с нами, Бойд, – просит она.

– Клэр, нет. Тебе нельзя уезжать. Я не смогу здесь без тебя.

Клэр чувствует, что ее решимость слабеет; но если она отступится, то застрянет в Джое на все лето, и от такой перспективы ком встает у нее в горле. Превозмогая страх, ей нужно отстаивать свою позицию, ей нужно говорить с ним прямо, даже если это и выведет его из душевного равновесия.

– Я пойду… проведаю Пипа. – Она осторожно встает, опасаясь, что пол уйдет у нее из-под ног, и направляется в комнату Пипа, оставив Бойда в глубокой задумчивости стоять у кровати.

Пип опять сидит на подоконнике, плотно завернувшись в халат, как будто он замерз. У кровати на подносе стоит нетронутый ужин и чашка кофе латте с опавшей пенкой. Лицо Пипа пепельно-серое; Клэр подходит и обнимает его, прижимая его голову к своему плечу, через несколько секунд он обнимает ее, и она чувствует, как его тело начинают сотрясать рыдания.

– Он даже не пытался вырваться, – говорит он глухо и гневно.

– Я видела.

– Почему они на него напали? Где была полиция?

– Не знаю, Пип. Я тоже ничего не понимаю. Скоро мы будем дома. Мы не останемся здесь, ни ты, ни я. Хорошо? Мы едем домой. – При этих словах она вздрагивает; никогда прежде она не смела ослушаться Бойда.

– Ладно, хорошо. – Пип кивает и отстраняется от нее, и Клэр проводит рукой по его волосам, распрямляя их, и пытается улыбнуться. Его глаза расширены. – Я чувствую себя так, словно я соучастник, я смотрел, как все, и ничего не сделал, чтобы помочь. Бедняга. Он даже не пытался защищаться. Как ты думаешь, это те же люди, которых мы видели прошлым вечером? Может, тогда они тоже шли, чтобы с кем-то вот так расправиться?

– Тсс… Пип, постарайся поменьше об этом думать. Мы ничего не могли сделать. Это было… ужасно. Это было просто ужасно, я понимаю. Мы скоро уедем, обещаю.

– Обещаешь? – повторяет Пип. Он слишком расстроен, чтобы стесняться бегущих по щекам слез. Клэр кивает, целует свои пальцы и прикладывает к его лбу. – Ты дрожишь, – говорит он, и Клэр улыбается.

– Не могу унять дрожь. Я словно полная миска желе, – говорит она.

– Меня вырвало на ботинки мистера Кардетты, – произносит он без всякого выражения. – Помнишь, те черные с белым, с модной прошивкой?

– Ой-ой-ой, – бормочет Клэр и замечает на его лице слабый намек на улыбку. Но ее по-прежнему душит горловой спазм, и она чувствует, как сильно бьется под ребрами ее сердце.

Утром Клэр пьет кофе у себя в комнате, сидя у окна, чтобы можно было смотреть на небо. Ей не хочется спускаться, не хочется есть, не хочется видеть Леандро, и, когда Марчи входит и начинает порхать вокруг в своей обычной манере, взволнованная, воркующая, Клэр не может поддержать беседу. У нее кончились силы, в ушах все еще стоит дребезжание проволочных очков, падающих на мостовую. Бойд погрузился в зловещее молчание, которое ее так страшит, и она понимает, что сама подтолкнула его к этому. Но она не может заставить себя сказать, что остается; она так же боится расстроить Бойда, как и остаться в Джое. Она разрывается на части, и ей так хочется, чтобы он сказал им, что они могут уехать домой. Читая, она не вникает в слова, вздрагивая всякий раз, как с улицы доносится шум. Она стала свидетелем преступления, и у преступников есть повод наведаться к ней и к Пипу. Но свидетелей было много. Если бы преступники опасались свидетелей, они не стали бы избивать этого тщедушного человека в очках среди бела дня. Они хотели, чтобы люди видели их в деле. Клэр опускает книгу, когда эта мысль приходит ей в голову, и чуть не роняет ее, услышав стук в дверь. Она не отвечает, но через секунду-другую дверь все равно отворяется, и к ней медленно подходит Леандро.

Несколько мгновений он стоит и смотрит на нее, и Клэр жалеет, что не может прочесть его мысли. Она делает усилие, чтобы выдержать его взгляд, хотя ей так хочется потупиться, спрятаться. В конце концов он вздыхает и качает головой:

– Миссис Кингсли, мне так жаль. – Он умолкает, словно ждет от нее ответа, но ей нечего сказать. – Я хорошо понимаю, как тяжело было вам и мальчику стать свидетелями подобной сцены.

– Сцены? Это не сцена, мистер Кардетта. Это убийство. – Ее голос начинает дрожать на последнем слове.

– Человек жив…

– Пока, и по чистой случайности.

– Я понимаю, что вы расстроены, но, пожалуйста, не спешите уезжать – не теперь, вы ведь только-только приехали.

– Я полагаю, нам вообще не следует здесь находиться, мистер Кардетта. В городе явно… творится что-то неладное, здесь какой-то кризис. Может, никто не хочет этого признавать, но это так. Ни Пипу, ни мне здесь не место, что бы ни говорил мой муж. – Она перевела дух, чтобы успокоиться. – Кто был тот человек? Которого они избивали?

– Его зовут Франческо Молино. Он ратовал… вернее, ратует за реформы; это ключевая фигура в крестьянской лиге.

– А люди, которые на него напали?

Тут Леандро замолкает, и Клэр видит, что он раздумывает, какой ответ стоит ей дать. Она выдерживает его взгляд.

– Миссис Кингсли, вы правы. Здесь – кризис, а если точнее – война. Никто, правда, не произносит этого слова, но это война. Между крестьянами и землевладельцами. И я полагаю, что события принимают новый оборот. После окончания Великой войны победа, казалось, была на стороне трудового люда. Гнев и тяготы раскалили ситуацию, перемены назрели. Но теперь у землевладельцев есть новое оружие.

– Эти люди? – спрашивает Клэр, и Леандро кивает:

– Члены недавно созданной фашистской партии… им платят богачи, чтобы вновь повернуть ситуацию в свою пользу. Они срывают забастовки, ставят палки в колеса социалистам. Вам, разумеется, их нечего бояться. Вы не причастны к этим событиям.

– Как вы можете говорить так после того, что произошло вчера? И почему они вот так запросто… творят, что хотят, не боясь ни ареста, ни осуждения?

– Это не Британия, миссис Кингсли; это даже не Италия. Это Апулия. Местное отделение фашистской партии появилось здесь только в июне, его учредили сами полицейские.

– Вы хотите сказать… что им позволено вот так поступать? Что у них официальные полномочия – закон на их стороне?

– Нет. У них неофициальные полномочия, и на их стороне деньги. Здесь это гораздо важнее.

Из сада, куда выходит окно, до Клэр доносятся голоса Бойда и Пипа, которым вторит эхо, приглушающее звуки. Леандро пододвигает стул и садится напротив Клэр.

– У меня есть к вам предложение, – говорит он, сплетя пальцы и глядя на нее поверх них. – Останьтесь в Апулии, но не в Джое. Не в городе.

– Нет, мистер Кардетта. Я хочу уехать домой, и Пип тоже. Может, и Бойд отправится с нами, если я сумею его убедить. Вы прекрасно нас приняли, но я не понимаю, почему мой муж не может работать над проектом вашего нового фасада в другом месте. Он не говорит мне… он… – Она встряхивает головой, внешне она уже справилась с дрожью, но все еще чувствует ее внутри. – Он настаивает, что должен остаться здесь с вами, хотя и не объясняет причин. Так, пожалуйста, отпустите его. Дайте ему уехать со мной и с Пипом.

– Останьтесь ради его же блага и ради… Марчи. Пожалуйста. У меня здесь есть массерия, в пригороде Джои, – ферма в сельской глуши, тихое местечко, где никакие проблемы вас не коснутся. Вы, и Марчи, и мальчик можете пожить там, а мы с Бойдом будем ездить туда-сюда по мере необходимости. Миссис Кингсли, я понимаю, что моя жена здесь несчастлива. Я не слепой. Если бы вы только знали, как благотворно для нее ваше общество! В эти три дня она впервые с нашего приезда сюда стала похожа на себя прежнюю – какой она была в Нью-Йорке. Пожалуйста. Поезжайте в массерию. Вы нужны моей жене, вы нужны своему мужу, а ваш муж нужен мне.

Леандро не сводит с нее своих черных глаз до тех пор, пока ей не начинает казаться, что они пробуравили ее насквозь и, сколько бы она ни извивалась, ей не вырваться. На нее находит знакомое состояние: ей не хватает воздуха, словно что-то сдавливает горло. Это помогает ей не поддаться его нажиму; тишина, кажется, вот-вот зазвенит от напряжения.

– Это очень важно, – произносит Леандро неожиданно мягко, но не отводя взгляда. – К сожалению, я не могу объяснить вам всего открыто и прямо и прошу простить меня за это. Но пока я не отпускаю вас. Боюсь, я не позволю вам уехать. – Клэр смотрит на него, онемев. Она просто не верит своим ушам, но ей очевидно, что Леандро говорит совершенно серьезно. – Вы понимаете, миссис Кингсли? – Выражение его лица и тон голоса не оставляют ни малейших сомнений. Она находится в полной его власти; все они – в его власти. Когда Леандро выходит из себя, это как извержение вулкана, говорила Марчи. На шее у Клэр начинает пульсировать жилка, ей приходится сглотнуть, прежде чем у нее получается заговорить.

– Очень хорошо, – произносит она. И в ответ Леандро тепло улыбается, тень угрозы бесследно исчезает.

Весть об их прибытии отправлена на ферму Леандро под названием массерия Дель-Арко, чтобы там все было готово к их приезду. Оставшийся день они проводят в Джое. Клэр и Пип заново пакуют вещи, а Марчи набивает чемодан одеждой, обувью и косметикой, она с таким энтузиазмом отнеслась к перемене планов, словно речь идет о поездке на пикник или о каком-нибудь торжестве.

– Тебе наверняка понравится массерия, Пип, – заявляет она, когда они садятся обедать.

А Клэр не в силах отделаться от мысли, что это пир во время чумы. Она обводит взглядом лица, пытаясь понять, ощущает ли кто-нибудь, кроме нее, неестественность происходящего, но все ведут себя так, словно ничего не случилось, и она не может взять в толк, кто из них утратил чувство реальности. Только Пип не скрывает своей тревоги. Он оправился от потрясения с легкостью, свойственной юности, после четырнадцати часов сна, но он по-прежнему молчалив, и его глаза устремлены куда-то вдаль.

– Массерия чем-то напоминает замок, – продолжает Марчи. – Она построена, чтобы отбиваться от мародерствующих бандитов, вечность назад. Там есть на что посмотреть, к тому же там много животных. Ты любишь животных?

– Да, я люблю собак – я бы хотел иметь собаку.

– У нас там полно собак! – Марчи подмигивает ему. – Полно коров, лошадей и мулов, но они совсем не такие забавные.

– Собаки сторожевые, учти, – предостерегает Леандро. – Это не домашние питомцы, так что не пытайся с ними играть, пока они тебя хорошенько не узнают.

– Дорогой, ну конечно он не станет, он же не глупенький, – говорит Марчи. – А звезды! Вы не представляете, сколько там звезд!

Когда приносят подносы с кушаньями, все принимаются за еду, включая Пипа, но Клэр все кажется безвкусным; ее язык словно омертвел, и, несмотря на то что в желудке у нее пусто, стоит ей проглотить кусочек, как подступает тошнота. Бойд крепко сжимает под столом ее руку. Она не смотрит на него и слишком быстро выпивает свое вино.

Федерико отвозит женщин и Пипа на ферму в красном «альфа-ромео». Мужчины должны присоединиться к ним через несколько дней. Когда машина трогается, Клэр оборачивается на заднем сиденье, бросая взгляд на Бойда, и видит его мрачное лицо. Он стоит ссутулившись, в его прощальном поцелуе было что-то настолько лихорадочное и неистовое, что прикосновение его губ чуть не заставило ее отпрянуть. Свет фар прорезает темноту, сзади остаются пыль и дым. Клэр думает об обещании, которое она дала Пипу, и гадает, помнит ли он об этом. Что она ответит ему, если он спросит? Пока что его вниманием завладела Марчи с ее непрерывной болтовней. Она сидит впереди, рядом с Федерико, и то и дело оборачивается назад, обращаясь к Пипу:

– Знаешь, в одной из старых спален в массерии есть возвышение, на таких обычно стояли кровати, но сейчас мы не пользуемся этой комнатой, потому что угол крыши там прохудился и с чердака туда забираются летучие мыши! Можешь себе представить! – Ее передергивает от омерзения. – Я бы их всех выкурила оттуда, но Леандро говорит, пусть себе живут. Пусть себе живут! Нам не нужна эта комната. У него иногда очень странные идеи. Что скажешь, Пип, если мы с тобой проведем там пару уроков актерского мастерства, а может, даже что-нибудь поставим? Как ты на это смотришь?

– Хорошо. Это будет отлично. Какую пьесу выберем?

– Какую хочешь. У нас, конечно, нет текста, но мы можем разыграть версию любого сюжета на твой выбор. А можем даже сами написать сценарий.

– Может, «Дракулу»? Тогда мы включим в нашу труппу мышей в качестве приглашенных актеров, – предлагает Пип, улыбаясь, и Марчи смеется:

– А как насчет «Макбета» – тогда у нас в сцене с ведьмами будут настоящие летучие мыши!

– Или «Виндзорские кумышки»?

– Или «Укрощение Мышильды»?

Марчи откидывает голову и заливается смехом, Клэр благодарна ей, поскольку Пип смеется тоже, довольный тем, что ему удалось ее развеселить. Он, кажется, забыл про вчерашнее происшествие. А Клэр даже не может найти в себе силы улыбнуться. Ей словно нож приставили к горлу, и она едва смеет шелохнуться. Прижимаясь лбом к прохладному стеклу, она смотрит на ограды и низкорослые деревья, мелькающие за окном. Пока машина едет по пыльной дороге, ее фары придают миру какой-то ущербный вид. Вот они проезжают мимо человека, сидящего прислонившись к каменной стене и запрокинувшего голову к небу. Через секунду он остается позади, и Клэр оборачивается, провожая его глазами, но он исчезает в темноте. Уже поздно, и они далеко от города, что-то в его позе подсказывает ей, что он не просто присел отдохнуть или полюбоваться звездами – он явно попал в беду. Перед ее мысленным взором вновь поднимаются и опускаются дубинки, и ей делается страшно за него, она набирает в грудь воздух, и слова уже готовы сорваться с ее губ: «Остановите машину. Сдайте назад». Но она продолжает молча сидеть на заднем сиденье. Страшно усталая и напуганная. Она чувствует, что сдается, но не знает, на чью милость и что это за сражение. Вскоре они приезжают в массерию и сразу отправляются спать. Клэр запоминаются массивные каменные стены и запах коровьего навоза. Она так утомлена, что с трудом одолевает лестницу, но спит лишь урывками, скользя меж сновидениями и сознавая, что стоит ей забыться более глубоким сном, как они превратятся в кошмары.

Все стены в массерии белые, и в утреннем свете эта белизна режет глаза. Здание образует квадрат вокруг просторного двора, плоские очертания крыши напоминают плечи сгорбленного великана, отвернувшегося от мира; и единственный путь наружу или внутрь – это сводчатый проход, давший название ферме, он тянется футов на пятнадцать или больше под верхними комнатами и упирается в деревянные ворота двенадцати футов в высоту. Полторы стороны этого четырехугольника занимают зерновые амбары, подсобные помещения для хранения сельскохозяйственных инструментов и стойла для скота; а сверху располагаются комнаты для работников. Помещения эти закрыты мощными воротами, выходящими наружу. Другую сторону занимает сыроварня, за ней три этажа жилых комнат, окна и двери которых, наоборот, выходят во двор. Если бы такая ферма подверглась нападению, эти комнаты были бы самым безопасным местом.

Еще рано, и Пип пока спит; Клэр и Марчи, которая в первой половине дня гораздо тише, сидят на террасе над сыроварней, куда ведет каменная лестница. На рассвете Клэр слышала негромкое постукивание копыт и доносящееся время от времени недовольное мычание – это приводили и уводили с дойки коров. Поверх амбаров открывается вид на выжженные коричневые поля и огораживающие их серые стены, ветерок шелестит в неприступных зарослях опунции. Где-то неподалеку лают собаки, и глянцевые листья смоковницы шуршат, задевая внешнюю стену сыроварни; кроме этих звуков, ничто не нарушает удивительной тишины.

– Как вы, Клэр? Вы спали? – спрашивает Марчи. В ответ Клэр удается лишь покачать головой. Она чувствует на себе долгий взгляд Марчи. – Бедная мышка, – говорит она. И неясно, то ли это сочувствие, то ли обвинение в трусости.

Клэр по-прежнему не в силах заставить себя поесть, хотя знает, что это необходимо. После двух суток, проведенных без еды и почти без сна, Клэр перестает понимать, спит она или бодрствует, и даже если глаза ее открыты и она слышит голос Марчи, то уже через несколько минут не может вспомнить, о чем шла речь. Должно быть, о погоде или о планах на предстоящий день. Когда она делает глоток кофе, то с удивлением обнаруживает, что он успел остыть. Когда она поднимает глаза на Марчи, чтобы спросить, нельзя ли принести еще кофейник, то обнаруживает, что сидит за столом одна, и почему-то ей вдруг хочется от этого плакать. Она смотрит вдаль, туда, где земля исчезает за плавным изгибом горизонта, и старается сообразить, какие действия ей следует предпринять. Она должна взять себя в руки, ведь Пип сумел совладать со своими переживаниями. Но для нее слишком многое изменилось в одночасье, все стало ненадежным и зыбким, и она не может заставить себя мыслить рационально, она перестала понимать, чего от нее ждут и чего ожидать от окружающих. Внезапно внизу поднимается какая-то суматоха, раздается скрип открывающихся ворот, но она не обращает на это внимания. Только когда в поле ее зрения появляются какие-то люди, она моргает и пытается сфокусировать взгляд.

Перед ней стоят двое мужчин и женщина, высокий мужчина с лицом и фигурой кинозвезды поддерживает не столь высокого и мощно сложенного товарища. Их сопровождает тошнотворный запах, запах гниения и разложения.

– Signora Cardetta, signora Cardetta, scusi… Ettore…[10] – произносит «кинозвезда» и говорит что-то еще, чего Клэр не может разобрать.

Они ищут Марчи, эта странная троица. У женщины худое лицо и властный взгляд. Ее волосы спрятаны под шарфом, на рубашке у сосков темнеют два мокрых пятна. «Где ее ребенок?» – недоумевает Клэр. Колени худого невысокого мужчины подгибаются, голова склоняется на плечо товарища. Он делает вдох, открывает глаза и устремляет их на Клэр. И тут она словно пробуждается ото сна. У него черные волосы, смуглая, как у всех жителей Апулии, кожа обтягивает скулы, но глаза ярко-синие – невероятно, неправдоподобно синие, как океанская отмель в солнечный день. Их цвет действует на нее как пощечина, и в течение нескольких секунд она не видит ничего, кроме этих глаз, их выражение одновременно растерянное и удивленное, и ей безумно хочется знать почему. Его глаза закатываются, и он теряет сознание, а у нее в голове что-то начинает разрастаться, стремительно набухать и готово вот-вот взорваться.

Этторе

Любовь или чувственное влечение рассматривается крестьянами как могущественная сила природы, которой не может противостоять никакая воля. Если мужчина и женщина находятся вместе… ничто не может остановить их – ни протесты, ни целомудрие… Всемогущество этого божества так безусловно и так естественно это стремление, что в этой области не может существовать настоящей морали и даже никакого общественного порицания незаконной любви.

Карло Леви. Христос остановился в Эболи

Этторе просыпается оттого, что ему хочется пить. Горло дерет. Когда он открывает глаза, все вокруг начинает вертеться, из этого головокружительного водоворота постепенно проступают стены, окно, потолок, пол; все вокруг залито ослепительно-ярким солнечным светом. Он моргает и пытается сесть, и комната вновь кренится. Он слышит тихий вздох и шевеление, чьи-то руки удерживают его плечи, маленькие руки с чистой светлой кожей.

– Полегче, Этторе. Ложись-ка. Добро пожаловать обратно в мир живых, дорогой.

Он не сразу улавливает значение слов – они произнесены не на том языке, который он впитал с материнским молоком, и ему приходится с усилием его разбирать.

– Марчи? – спрашивает он.

– Да, я здесь. А вот ты чуть нас не покинул. Господи! Ну и напугал же ты нас. Ради всего святого, почему ты не пришел за помощью раньше? Только честно.

Он чувствует, как матрас прогибается в том месте, где она сидит на краю постели, поворачивает голову, чтобы взглянуть на нее. На лбу виднеются тревожные морщинки, под глазами легкие тени. Этторе пытается подобрать слова, чтобы ответить ей. Это усилие изматывает его.

– Воды. Пожалуйста. Как долго я здесь?

– Вот. Пей маленькими глотками, не залпом. – Она протягивает ему стакан, и он пьет так быстро, что чуть не захлебывается. Заходится кашлем так, что вода выливается у него через нос. – Что я говорила, – произносит Марчи и, качая головой, снова наполняет стакан. – Твой красавец-друг притащил тебя сюда три дня назад. Как его зовут? Пенно? Твоя сестра тоже приходила, но они вернулись в Джою – они не хотели тебя оставлять. И ушли только после того, как тебя осмотрел доктор и сказал, что твоя жизнь вне опасности. Прости, я говорю слишком быстро? Всегда забываю.

– Сколько я здесь? – вновь пытается выяснить Этторе, когда Марчи прерывает свой маловразумительный лепет.

– Три дня. – Марчи показывает три пальца, и Этторе кивает:

– Леандро?

– Он будет завтра. Завтра – домани. А теперь отдыхай. Не геройствуй, пожалуйста, не надо бежать впереди паровоза. – Она говорит что-то еще, но Этторе ее уже не слышит. Наполнив желудок водой, он погружается в забытье.

Когда он просыпается вновь, в комнате, залитой оранжевым послеполуденным светом, никого нет. Комната невелика, но с высоким сводчатым потолком, выкрашенным в белый цвет, как и стены, пол выложен рыжей и белой плиткой, два окна в два его роста выходят на разные стороны. Он осторожно встает, чувствуя, что нога беспокоит не так сильно. Она по-прежнему болит, но теперь боль уже не единственное, что занимает все его мысли. Ступать на раненую ногу он пока не решается. На нем чужие свободные штаны, он закатывает левую штанину, чтобы взглянуть на порез, рана кажется шире, но она сухая и не такая воспаленная. Окопное зловоние исчезло. У стены возле кровати стоит настоящий деревянный костыль, и Этторе дотягивается до него. Голова продолжает кружиться, он выпивает еще воды, затем добирается до окна и выходит на маленький балкон, чтобы осмотреться. Он знает, что это массерия Дель-Арко, ферма его дяди. Он сразу чувствует себя в ловушке, и ему хочется удрать. Он думает о трех потерянных рабочих днях; беспокоится о том, сумели ли Паола и Валерио раздобыть еды. Чем пришлось Паоле расплачиваться с Поэте за ворованные молоко и сыр, которыми она его кормила. Руки Этторе с яростью сжимают балконные перила, и он устремляет взгляд на пыльную дорогу, которая идет от фермы.

Перед главным строением находится просторный, окруженный стенами двор, называемый айа. Здесь на мощеном участке уже высятся кучи зерна, которое сохнет перед тем, как будет насыпано в мешки. Вход преграждают железные ворота, рядом с которыми выстроен трулло, каменный дом, где днем и ночью сидит человек, охраняющий вход. Этторе известно, что на крыше тоже расставят людей, чтобы сторожить пшеницу. Шесть косматых, светлого окраса пастушьих псов сидят на цепи по разным сторонам айи. С высоты Этторе видны ровные четырехметровые круги, оставленные в пыли их цепями. На псах металлические ошейники с острыми шипами, которые должны защищать их горло. Этторе смотрит на заходящее солнце, пока не начинают слезиться глаза. Он в пятнадцати километрах к юго-востоку от Джои. Его нога гораздо лучше, но он по-прежнему чувствует слабость, мышцы сводит, пока еще он не в силах преодолеть такой путь.

И тут во дворе появляется женщина вместе с долговязым подростком; в первый момент Этторе решает, что это Марчи, но женщина ниже ростом и тоньше. Ее волосы более нежного светлого цвета собраны в подобие узла у основания шеи, а из-под узких полей шляпки выбиваются волнистые локоны. Мальчик выше ее, он идет чуть сутулясь, словно за что-то извиняясь. Почему-то у Этторе вдруг возникает уверенность, что он уже видел эту женщину раньше. Они проходят мимо одной из собак, и она рвется им навстречу с яростным лаем. Женщина кладет руку на плечо мальчика, словно желая его защитить, как сделала бы мать, но она явно слишком молода для этого. Хотя вполне вероятно, что у этих бледнокожих иностранцев, как и у Марчи, имеются всякие уловки, чтобы выглядеть моложе своего возраста, к тому же и жизнь у них легкая. Собака перестает лаять, но, натянув цепь, без остановки ходит кругами, несколько шагов назад, вправо, влево. Мальчик садится на корточки и протягивает что-то собаке, но та не подходит достаточно близко, чтобы взять подачку. Он придвигается к псу, и женщина произносит какое-то предостережение. Она держит мальчика за рукав так крепко, что костяшки ее пальцев белеют. В конце концов парнишке приходится бросить угощение, и пес ловит и проглатывает его зараз. Он ходит туда-сюда, не сводит с них глаз, но не приближается – и поступает вполне разумно, не доверяя им, думает Этторе.

Этторе находит свою одежду, выстиранную и сложенную в сундуке у двери. Он одевается, выпивает еще воды из кувшина и спускается вниз. Марчи сидит на террасе над сыроварней; она пьет амарену, закусывает оливками, подцепляя их серебряной вилочкой, и делает какие-то заметки на листе почтовой бумаги.

– Этторе! Иди сюда, мой милый, присаживайся! Чудесно видеть тебя на ногах. Садись, садись, – говорит она.

Марчи все еще привлекательна, думает он, но ее безысходная, начинающая увядать красота навевает грусть. Однажды Этторе слышал, как его мать говорила, что красивые женщины, старея, ненавидят себя, и он задается вопросом, так ли это. Способна ли Марчи испытывать к себе ненависть. У корней ее волос виднеется более темная с серебристым отливом полоска, ее улыбка – ослепительная вспышка алого и белого; она одета в шелка. Этторе думает о Паоле и Якопо, и в нем поднимается волна гнева. Улыбка Марчи меркнет.

– Ну же, Этторе, – произносит она. – Тебе нужно поесть. Смотри, какой ты худой! Как ты так исхудал в летнее-то время? Сейчас я попрошу Анну принести тебе чего-нибудь. Скоро будем обедать. – Она встает и кричит в темный лестничный пролет, теряющийся в густой тени: – Анна! Анна!

– Я не хочу есть. Я хочу пойти в Джою, – говорит Этторе. Но Марчи делает вид, что не слышит этих слов. – Спасибо, – холодно добавляет он.

Марчи, садясь на свое место, говорит, не глядя на него:

– Конечно хочешь. К тому же тебе нужен покой. И ты просто не можешь уйти, не повидавшись с дядей. Ты знаешь, как… он расстроился бы. Пожалуйста, Этторе, сядь. – Она наливает ему бокал вишневого напитка, темно-бордового, словно венозная кровь. Помедлив, он все же принимает из ее рук бокал, и она вновь улыбается.

У него за спиной раздаются шаги на открытой лестнице, ведущей из двора, и к столу подходят женщина и мальчик. Глаза женщины большие и ясные, они смотрят со странным прямодушием, которое поражает Этторе; в них какая-то избыточная откровенность. Из-за этого она кажется чуть ли не дурочкой, но Этторе понимает, что это не так. Мальчик с трудноуловимым, неопределенным выражением лица изучает его с нескрываемым любопытством.

– А вот и вы! Познакомьтесь с нашим поправляющимся раненым. Клэр, Пип, это Этторе Тарано, племянник Леандро. Этторе, это Клэр и Пип Кингсли. Муж Клэр – архитектор, проектирует новый фасад для дома в Джое, а Клэр и Пип – наши гости, они скрашивают мои дни и останутся здесь на все лето, пока мистер Кингсли работает.

Филипп первый с горячностью пожимает руку Этторе, затем Клэр – словно против воли. Этторе гадает, что именно ей не нравится, может, прикосновение грубых, шершавых мозолей к ее нежной коже.

– Филиппо. Кьяра. Кингсли, – произносит он, чтобы запомнить имена, и мальчик улыбается еще шире.

– Филиппо! Ну конечно – мне и в голову не приходило, как чудесно звучит твое имя по-итальянски, Пип! Теперь я тебя так и буду называть, – объявляет Марчи. Бо́льшую часть слов, которые произносит Марчи, Этторе не понимает. Он хмурится, глядя на свою тетку, затем отводит глаза; одним глотком осушает бокал амарены и закашливается. Кроме вишни и сахара, там присутствует спирт. Тут Кьяра Кингсли неуверенно начинает говорить по-итальянски, и он удивленно поворачивается к ней.

– Очень рада знакомству, синьор Тарано. Я не знала, что у мистера Кардетты в Джое осталась семья.

– О, я и забыла – как чудесно! Вы же говорите по-итальянски, Клэр. Я немного учила его английскому прошлой зимой, но дела шли туго у нас обоих, поскольку я почти не знаю итальянского. – Марчи радостно хлопает в ладоши. Анна, работающая на кухне, появляется с корзинкой хлеба, блюдом сыра и оливками. Вид еды заставляет Этторе покачнуться, и даже испарина выступает у него на лбу.

– Вы не сядете? – спокойно предлагает Кьяра. – Вам было очень плохо.

Без слов Этторе бухается на стул. Его рука сама собой тянется к хлебу.

Некоторое время они пьют и говорят по-английски. Этторе понимает, что на него сознательно избегают смотреть, пока он жадно поглощает хлеб и сыр. Их тактичность ему претит; он противен сам себе, потому что сидит тут и ест, в то время как его родные в Джое, скорее всего, голодают. Кусочек хлебной корки царапает его воспаленное горло, и он заходится кашлем. Филиппо передает ему воду, Этторе берет, не благодаря. Он смотрит на Кьяру, подавшуюся к нему, ее лоб морщится от напряжения.

– Врач давал вам воду по веревке. По… шнуру. В рот… – Она запинается.

– При помощи трубки? – спрашивает он, и она кивает:

– У вас, наверное, повреждено горло. – Он не отвечает, и она продолжает: – Он прочистил вам ногу спиртом. Вырезал что-то плохое. Он не стал закрывать ее. Она должна подсохнуть. Он вернется, чтобы закрыть ее, – говорит она все тем же ученическим тоном, отчетливо выговаривая каждое слово.

Этторе кивает:

– Я заплачу за визит врача. Пожалуйста, скажите это Марчи. Я заплачу за визит врача и за свое пребывание тут.

– Марчи, мистер Тарано говорит, что он намерен возместить вам расходы на лечение и на его пребывание, – послушно переводит она.

– Чушь собачья! Господи, он же нам родня! Ох, ну почему крестьяне так чертовски горды? Да и чем он собирается расплачиваться, у него нет за душой ни гроша. Дорогая, пожалуйста, не переводите это, – говорит Марчи. Она уже выпила несколько бокалов амарены, над губой виднеются два липких следа, глаза лихорадочно блестят.

Этторе понял достаточно из того, что она сказала. Он догадался, что она отвергла его предложение, и в нем вскипают ярость и стыд. Он не поднимает глаз от тарелки, пока разговор не переходит на другие темы.

– Я хочу уйти, – в конце концов произносит он тихо, словно говоря сам с собой. Но Кьяра его слышит, он чувствует, что она все время наблюдает за ним краем глаза. Это приводит его в смущение, и он не понимает, нравится ему это или нет.

Стол накрывают к обеду, появляются различные блюда, он ест, но угощение чересчур роскошное, и у него сводит живот. Мясо, кажется, колом стоит в груди, алкоголь делает его медлительным и туповатым; он уже не может разобрать ни слова из их быстрой английской речи, так что перестает и пытаться. Небо чернеет, появляются россыпи звезд. Белые стены массерии, залитые желтым светом факелов, оживляют скачущие тени. Сквозь густой запах, доносящийся из сыроварни, пробивается сладкий аромат жасмина, растущего у стены около стола. Ножи и вилки позвякивают и стучат по китайскому фарфору; все жуют, режут, зачерпывают. Эти странные движения, это изобилие кажутся какой-то безумной пантомимой. Марчи говорит, и говорит, и говорит, и смеется, запрокидывая голову, так что зубы сверкают и видна гортань. Юный Филиппо иногда смеется вместе с ней, явно смущаясь при этом, только Кьяра хранит молчание. Она – единственный спокойный уголок этого мирка, поглощающий звуки, вместо того чтобы издавать их. Когда Этторе не в силах съесть больше ни кусочка, он поднимается на ноги, опрокидывая стул и сотрясая стол, так что проливаются напитки, и Кьяра первой протягивает руку и подхватывает его под локоть.

– Идем со мной, – тихо говорит она на языке, который он понимает. Она ведет его вверх по лестнице, через двери, обратно к его кровати.

Без Паолы, которая его будит, Этторе просыпается, когда солнце уже сияет высоко в небе, и кидается вниз по лестнице с таким чувством, будто проспал все на свете, пропустив что-то важное. Иностранцы завтракают на террасе, и ему кажется, что они вовсе не вставали из-за стола, ели и пили всю ночь напролет, словно это их единственное занятие. Чувствуя отвращение, он направляется на кухню и просит у Анны хлеба и стакан молока, затем выходит во двор. Теперь, когда Этторе привык к костылю, он двигается гораздо быстрее. Он минует железные ворота и, обойдя двор снаружи, направляется к нескольким большим трулло, первым зданиям, которые были построены на этом месте за сотни лет до массерии. Они примыкают к задней стене фермы и походят на чудной бородавчатый вырост на коже. Здесь спят сторожа и прочие работники на деревянных настилах над стойлами – конюхи и скотники, дояр и его жена, делающая сыр.

Отдельно от этих строений на некотором расстоянии стоит еще один трулло с тремя сросшимися крышами-конусами. Там живет управляющий фермой, который распоряжается здесь в отсутствие дяди. Этторе останавливается. Он мог бы пойти и попросить работу на полдня, пока ждет Леандро. Он мог бы вернуться в Джою хоть с какой-то суммой денег. Но его рука, сжимающая костыль, дрожит от напряжения, голова болит, а в ноге ощущается пульсация. Он пытается опереться на нее, но его тут же пронзает острая боль, от которой слезы наворачиваются на глаза. В этот миг дверь дома управляющего распахивается, на пороге появляется человек, и все мысли просить работу улетучиваются. Это не тот управляющий, который был здесь зимой, когда Этторе последний раз гостил в Дель-Арко. Того низенького толстого человечка с всклокоченной рыжей бородой звали Аральдо. Сейчас же перед ним стоит Людо Мандзо. Постаревший, седой, но все еще узнаваемый. Тот самый человек, который однажды мучил их с Пино, как и бессчетное число других мальчишек. Этторе не сводит с него глаз, его захлестывает волна ненависти, и начинает стучать в висках. Людо замечает его, обводит ленивым взглядом и не узнает. И почему он должен его узнать? Этторе был мальчишкой, одним из многих, таким же ничем не примечательным, несформировавшимся юнцом, как Филиппо. Людо отводит взгляд и направляется к амбарам, а Этторе некоторое время неподвижно стоит на одной ноге, словно аист.

Леандро Кардетта появляется только после полудня, он приезжает с еще одним человеком, высоким и сутулым, их привозит в машине слуга с уродливым лицом. При виде Этторе, стоящего в углу двора, опираясь на костыль, Леандро улыбается. Высокий иностранец – должно быть, архитектор, муж Кьяры. Он направляется к ней и обнимает ее так, словно она соломинка, а он утопающий. Этторе замечает, как напрягается при этом ее тело, принимая тяжесть его объятия или же пытаясь от него отстраниться. Муж гораздо выше ее, и то, как он налетает на нее сверху, делает его похожим на стервятника, устремившегося к своей жертве.

– Этторе! Как я рад видеть тебя на ногах, – говорит его дядя, распахивая объятия. Они коротко обнимаются; изысканный костюм скрывает грубую силу его рук, шляпа заломлена с веселой лихостью.

– Дядя, спасибо за помощь и гостеприимство.

– Не надо благодарить меня. Просто обещай, что в следующий раз, когда тебе потребуется помощь, ты не будешь тянуть до последнего. Ты мог умереть, мой мальчик. Что скажет мне сестра, когда мы встретимся в следующей жизни, если я дам тебе умереть, когда в моих силах спасти тебя?

– Она скажет, что ты не в ответе за мою судьбу, – отвечает Этторе, и Леандро печально качает головой:

– Мария всегда была гордой и упрямой. Слишком гордой и слишком упрямой, и она передала все это тебе вместе с этими синими глазами. Она не послушалась моего совета поехать в Нью-Йорк, найти себе стоящего мужа, вместо этого транжиры Валерио.

– Валерио мой отец. Тебе не следует пренебрежительно говорить о нем при мне, дядя.

– Да, ты прав. – Леандро встряхивает головой, затем хлопает Этторе по плечу. – Прости меня. По мне, так ни один мужчина не был достоин сестры. И все же отложи свою гордость и оставайся, пока не поправишься. Я не буду настаивать, но советую тебе прислушаться к голосу разума, Этторе. Ты – обуза для сестры с малышом, пока снова не сможешь работать в поле. Останься здесь. Поправляйся. Прими мою помощь, которую я сам тебе предлагаю.

– Я не принимаю милостыни. – Этторе сжимает зубы, перехватывает костыль.

– Не делай глупостей, сынок, – тихо произносит Леандро. Двое мужчин смотрят друг на друга. В темных глазах Леандро ничего нельзя прочесть. Они непроницаемые, словно черное стекло.

Они стоят рядом с закрытым крышкой колодцем, он соединен с одной из подземных цистерн, расположенных вокруг массерии, куда потоками стекает дождевая вода. Анна подходит, чтобы наполнить кувшин. У нее округлые бедра, платье подпоясано под пышной грудью, и, проходя мимо них, она заливается краской. Леандро отрывает взгляд от Этторе и провожает ее глазами: под тяжестью кувшина с водой ее бедра начинают соблазнительно покачиваться. Он ухмыляется и вновь переводит взгляд на племянника. Но Этторе не смотрит на девушку. Она ему безразлична, и улыбка Леандро меркнет.

– Ты все еще горюешь, сынок. По той своей девочке.

– Ее звали Ливия. – Произнося ее имя, он всегда ощущает какое-то холодное покалывание.

– Ливия, да. Это ужасно потерять того, кого ты любишь. Тем более вот так… Ты еще не узнал, чьих это рук дело?

– Если бы узнал, он был бы уже мертв.

– Конечно, конечно. – Леандро кивает. – К сожалению, я тоже ничего не смог выяснить. Если мне станет что-то известно, я сразу сообщу. Видишь, все знают, что я твой дядя. При мне остерегаются трепать языком. – Он смотрит вниз на свои ноги в начищенных до блеска ботинках.

– Наверняка так и есть. Но все равно спасибо. – Этторе хмурит брови. – У тебя новый управляющий, – говорит он.

Леандро тут же настораживается.

– Да, – отвечает он.

– Как ты можешь давать такому человеку работу, дядя? Ведь он избил тебя однажды. Я был маленьким, но я это помню. Он избил тебя, а потом помочился на тебя на глазах у всех за пригоршню пораженного головней зерна, найденного у тебя в кармане в конце того дня. Как можешь ты смотреть на него и не хотеть его убить? Как можешь платить ему? – спрашивает он.

Лицо Леандро становится бледным и каменеет от гнева. Этторе не понимает, вызвана ли эта вспышка ярости его обвинительной речью или воспоминаниями, которые он разбередил. Но Леандро уже улыбается жутковатой змеиной улыбкой. Этторе уверен, что именно такая улыбка стала для некоторых несчастных последним воспоминанием.

– Ах, Этторе. Да, Людо Мандзо – животное. Но, видишь ли, теперь он мое животное. Он прекрасный управляющий, и разве забрать над ним власть – не лучший способ отомстить?

– Я не хотел бы быть рабом и не хотел бы быть рабовладельцем, – парирует Этторе. – Марчи научила меня этому прошлой зимой. Так говорил один из твоих президентов.

– Моих президентов?

– Ее президентов. Американских президентов, – быстро поправляется Этторе. Может, они и родня, но Этторе остерегается называть своего дядю американцем.

– Я слышал это изречение в Америке. – Леандро снова улыбается, напряжение спадает. – Не можешь побороть, тогда возглавь. – Он смеется и качает головой. – Этторе, ты сам прекрасно знаешь, что здесь нет места великодушию. – Леандро делает несколько шагов, выходя из тени под палящее солнце, и оборачивается. – Не встречайся с ним, если тебе это неприятно. Проблемы никому не нужны. И оставайся, прошу тебя. Позволь мне оказать эту услугу моей любимой сестре. Если не хочешь у меня работать, то хотя бы погости, пока не перестанешь хромать.

Леандро скрывается в доме, окликая Марчи, и Этторе слышит ее щебетание в ответ на зов мужа, эхом разносящееся внутри. Кьяра со своим сутулым мужем куда-то скрылась, и мальчишка в одиночестве сидит на террасе и читает, закинув ногу на ногу, пальцы его свободной руки бесцельно теребят шнурки ботинка. Этторе выжидает, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Солнце медленно скользит по двору, ветер, сухой, как пыль, обжигает, словно жар из печи. Шофер с заячьей губой выходит из кухни, размахивая руками. Он ложится в тени резервуара с водой, надвигает шляпу на лицо и засыпает. Едва он устраивается, как несколько взъерошенных воробьев вспархивают обратно на щербатый край резервуара и принимаются чистить перышки.

Этторе не может уйти и не может остаться. Он присаживается на ограду. Зимой он провел здесь несколько недель, когда подхватил воспаление легких. Работы все равно не было, так что он ничего не упустил, но Паола выдворила его из дому, чтобы он не заразил Якопо или ее. Иногда Паола дает слабину и говорит, что им нужно больше пользоваться щедростью их богатого дяди; она слишком практична, чтобы упустить возможность заработать хоть что-то, когда им нечего есть. Но Тарано и Кардетта теперь по разные стороны баррикад, и пропасть между ними непреодолима. Этторе помнит, как однажды мать все читала и перечитывала одно из писем, которые Леандро время от времени присылал из Америки, иногда с вложенными деньгами, иногда без. В тот самый конверт были вложены крупные купюры, и мать крепко сжимала их в руке, пока вновь и вновь читала письмо. Потом, в угасающем свете дня, она подняла глаза, полные горечи, и произнесла: «Мой брат забыл, кто он есть».

Этторе встает с ограды, заходит в арочный проем, закрытый массивными железными воротами, отворяет маленькую дверку в одной из стен и осторожно поднимается по внутренней винтовой лестнице. Ступени крутые, и ему неудобно взбираться по ним с костылем. Свет проникает внутрь сквозь узкие бойницы, из которых когда-то можно было пускать стрелы, а теперь пули. Он останавливается у одной из таких бойниц, проводя рукой по ее неровному краю. Делает глубокий вдох и закрывает глаза. Перед его мысленным взором встает клуб дыма, появившийся из такой вот бойницы. Выстрел и испуганный возглас рядом с ним, глухой удар и облако мельчайших, словно утренний туман, красных брызг. Давид рухнул как подкошенный, испустив последний вздох еще до того, как коснулся земли. Никакого оружия в руках; застывшее изумление на лице. Возлюбленный Паолы, отец Якопо. Прошел почти год после бойни у массерии Джирарди. Почти год с тех пор, как Этторе пришлось пробираться домой под покровом ночи, чтобы сообщить сестре, что второй человек, которого она решилась полюбить, мертв. Якопо был тогда едва заметным бугорком под ее рубашкой, и Паола обхватила его руками, чтобы поддержать, пока она рыдала. Наверное, она знала, как неуютно ему было там.

Этторе взбирается по лестнице на крышу. Охранник, должно быть, задремал, прислонившись к парапету и поджав колени. Услышав шаги, он торопится вскочить на ноги и вскинуть винтовку, но, узнав Этторе, растерянно улыбается и машет рукой. Это юноша с добродушным лицом, светлыми волосами и приплюснутым носом. Этторе не может припомнить его имени – Карло? Пьетро? Этторе кивает и ковыляет по скату крыши к самому краю, чтобы обозреть окрестности. Насколько хватает глаз простирается каменистая равнина Мурдже – горное плато, уходящее вглубь страны и тянущееся через всю Апулию с севера на юг, словно гигантский палец. Плато достаточно высокое, и температура здесь ниже, чем на побережье, а зимой иногда выпадает снег. Но ни рек, ни проток, ни озер не видно. Этторе стоит над западной стеной фермы, и внизу зеленеет ухоженный и обильно политый огород, выделяясь ослепительно-ярким пятном среди серых и коричневых красок окружающей равнины. Маленькие томаты краснеют на раскинутых по земле ветках; есть тут и тыквы, кабачки, еще незрелые округлые баклажаны. Посередине проходит аллея, обсаженная абрикосами и миндальными деревьями, ведущая к каменной скамье в беседке, увитой розами, роняющими от жары лепестки. Этому саду сотни лет, Марчи оживила его, когда приехала сюда с мечтами о романтичной Италии, которые, впрочем, быстро рассеялись. Скамья треснула ровно посередине. Мало-помалу она обратится в прах. Воздух сегодня прозрачный, кажется, что даже у пыли нет сил кружиться на таком солнцепеке; Этторе видит, как со стороны Джои к ферме приближается фигура, облаченная в темные одежды. Задолго до того, как он может разглядеть лицо, Этторе узнает сестру, ее медленную поступь, когда она несет на спине сына. Он спешит вниз, чтобы встретить ее.

Паола ждет у ворот, обвив пальцами железные прутья, словно узница, но, увидев идущего к ней Этторе, она улыбается. Улыбка быстро гаснет, но все же успевает преобразить ее лицо, и Этторе вдруг чувствует прилив радости. Он так давно не видел, чтобы сестра улыбалась. Он притягивает к себе ее голову и прижимается губами к ее лбу, ощущая соленый вкус ее кожи.

– Ты на ногах. Ты здоров, – произносит она с явным облегчением.

– Да, скоро мне не понадобится эта штуковина. – Он улыбается и постукивает концом костыля по воротам.

– Не спеши. Пусть нога заживет.

– Хорошо, матушка.

– Брось свои шутки, просто делай, как я сказала, – велит она, но ей не удается напустить на себя строгий вид. Этторе тянется к ней и поворачивает ее за плечи, чтобы взглянуть на племянника. Малыш крепко спит, прижавшись к спине Паолы, его щеки в красных пятнах, и он начинает что-то бормотать, когда Этторе касается его лба. – Не буди его. Он проплакал полночи.

– Он заболел?

– Нет. – Паола вновь улыбается. – Два зуба режутся. Еще два, и он будет зубастей Валерио, – говорит она.

Этторе тихо смеется, в этот миг его переполняет простая радость за растущего малыша. Лицо Паолы вновь делается серьезным. Она смотрит на стены массерии, белеющие за спиной у Этторе, и в ее глазах появляется тревога.

– Входи, повидаешься с дядей и с Марчи. Ты знаешь, как она любит нянчиться с Якопо, – говорит Этторе, но она качает головой:

– Она любит его так сильно, что кажется, готова проглотить.

– Не будь такой жестокой.

– Мы успели пообщаться, когда притащили тебя сюда. Я и Пино. Леандро предлагал тебе работу?

– Любую, самую легкую на мой выбор, – раздраженно отвечает он.

– Соглашайся, – говорит она ровным голосом.

– Нет, Паола! Неужели мы будем снова и снова заводить тот же спор? Идет война, и тебе это известно лучше многих. Леандро сделал свой выбор, а мы…

– Поэте попался. У него нашли бутылку молока, спрятанную под плащом, и его уволили.

– Ну и черт с ним… идиот несчастный. – Несмотря на ее тревогу, Этторе рад, что Паоле больше не придется иметь дело с этим мужчиной.

– Валерио не может найти работу. Он стоит там, кашляя, отплевываясь и дрожа как осенний лист, и ни один сукин сын его не нанимает – и правильно делает. Он ноги-то еле таскает, не говоря уже о серпе или цепе. У нас ничего не осталось, Этторе. Ты должен согласиться.

– Я могу наняться на другую работу, на настоящую работу…

– Не валяй дурака! У тебя одна здоровая нога, а если рана снова откроется… Этторе, я чуть тебя не потеряла. Мы не можем тебя потерять. Не валяй дурака. – Ее голос звенит от страха. Этторе прижимается лбом к горячим металлическим прутьям ворот и чувствует, как они врезаются в его кожу. Он стоит молча. – Ты должен это сделать, Этторе. Твоя щепетильность не накормит моего ребенка. Пожалуйста.

Он не может заставить себя ответить, поскольку знает, что она права. Внезапно ворота превращаются в тюремную решетку, за которой он себе не принадлежит. Здесь он не волен собой распоряжаться. На несколько мгновений она сжимает его руки своими огрубевшими пальцами, прежде чем повернуться, чтобы двинуться в обратный путь. У нее внутри стальной стержень, под стать этим воротам. Ничто ее не согнет.

– Подожди, – кричит он ей вслед. – Я принесу какой-нибудь еды, чтобы ты взяла с собой. Если это наша родня, то пусть кормят нас, – говорит он с горечью. Паола больше не улыбается, но на ее лице видно облегчение, она кивает.

В течение четырех дней Этторе послушно делает все, что советовал дядя, и судорожно размышляет над словами сестры. Она просит его о том, чего бы не сделала сама. Но вознаграждение за женский труд столь ничтожно, что оно не стоит сделки с совестью. Этторе ждет, пока заживет нога. Ест, спит, чувствуя себя выкинутым из жизни. Он рвется на волю, мечтает лишь о том, чтобы окончательно поправиться и уйти. Он не ест за одним столом с дядей и Марчи и их гостями, если только его не просят об этом; он мало говорит, а их английская речь журчит у него в ушах, не проникая в сознание. Количество пищи, которое они поглощают, беспрестанное жевание, привычка отсылать назад блюда, к которым едва притронулись, вызывает в нем такую ярость, от которой перехватывает дыхание. Мышцы на ребрах напрягаются, заключая грудную клетку в стальные объятия. Он старается разжиться провизией на кухне и идет есть на крышу, так что сторожа уже успели к нему привыкнуть. На четвертый день дядя возвращается в Джою вместе с архитектором, и он остается с женщинами и мальчиком, теперь ему легче держаться особняком. Этторе видит, что Марчи уязвлена, он оказался неблагодарным гостем и сам это понимает, но он не чувствует себя гостем. Он чувствует себя предателем. С помощью своего костыля он нарезает круги вокруг массерии, ощущая, как его руки и плечи наливаются силой, как твердеют разогретые мышцы. Рана все еще ноет. Когда он пытается ступать на ногу, то ощущает жгучую боль где-то в самой кости, и, поскольку ему нужно уйти отсюда здоровым, он старается ее не нагружать. У него больше не кружится голова, тело окрепло. С каждым днем он просыпается все раньше, заслышав голос пастуха, который приводит на дойку коров.

На пятый день Этторе ждет до сумерек, пока в трулло управляющего не зажигается свет, затем он собирает волю в кулак, ковыляет к двери и стучит, прежде чем успевает передумать. Когда Людо Мандзо появляется на пороге, Этторе содрогается от отвращения. Долгие годы работы под открытым небом избороздили его лицо глубокими морщинами, верхнюю губу пересекает шрам, зубы кажутся еще длиннее и чернее, но взгляд проницательных глаз все так же буравит собеседника. Некоторое время он изучает Этторе и затем начинает громко хохотать.

– По твоему лицу вижу, что ты работал на меня раньше, – говорит он. У него сиплый грудной голос, словно в горле песок. В следующий мучительный момент Этторе слишком потрясен, преисполнен ненависти и страха, чтобы говорить. Он кивает. – Босс говорил, что ты придешь просить работу. Полагаю, ты здесь за этим, вряд ли ты хотел просто со мной поболтать?

– Да. Нет, – отвечает Этторе.

– Ладно, я тебя не помню, Этторе Тарано, но я навел в городе справки и понял, что ты – головная боль. И поскольку ты племянник босса, теперь ты – моя головная боль.

– Я только хочу получить поденную работу. Пока не заживет нога и я снова не смогу работать в поле.

– Да ты просто чертов придурок, парень. Если бы у меня был богатый дядюшка, я бы сделался его правой рукой и ходил бы сыт, пьян и нос в табаке.

– Мне нужна поденная работа.

– Я понял и уже сказал тебе, что ты чертов придурок. – Людо смотрит на него, скривив в раздумье губы. Этторе изо всех сил старается унять нетерпение, борется с желанием повернуть назад или ударить его. Сделать хоть что-нибудь, только не стоять перед Людо Мандзо, вновь ожидая его милости. Если бы он последовал совету и воспользовался расположением дяди, ему не пришлось бы тут стоять. Не пришлось бы зависеть от этого человека. – Ладно. Ты не можешь ходить, не можешь носить. Не можешь жать пшеницу. Не слишком ли многого ты не можешь? Но все-таки ты можешь сидеть на своей заднице и смотреть, ведь так? В полночь сменишь Карло в трулло у ворот. Будешь сторожить. Винтовка остается там, возьмешь ее у Карло и отдашь тому, кто утром придет тебя сменить. Все понял?

– Да.

Это покорное стояние отняло у Этторе массу сил. Когда Людо кивает и захлопывает дверь, из груди Этторе вырывается вздох и он совсем сникает. Сторож с ружьем. Стоя внутри, мочиться наружу, как однажды сказал ему дядя. А если из Джои явятся налетчики? Ему что, стрелять в них – в людей, которые могут оказаться его знакомыми, с которыми он работал, с которыми живет по соседству. Этторе ковыляет восвояси.

До полуночи он ждет в огороде, где прохладно и приятно пахнет свежей зеленью. По привычке он выдергивает несколько сорняков и складывает их в кучку, затем срывает и съедает пару маленьких томатов. Летучие мыши бесшумно кружат над аллеей, обсаженной фруктовыми деревьями. Когда становится совсем темно, Этторе садится на треснувшую скамью, смотрит на небо и думает о Ливии. После нападения она сумела пройти часть пути до дома. Добралась до окраины города, где ее нашли. Синяки, по форме и размеру походившие на отпечатки мужских пальцев, на шее, груди и бедрах; небольшие порезы, видимо сделанные острием ножа, охватывали ее шею, словно ожерелье; по всему телу следы зубов. От шока она лишилась дара речи и ничего не могла рассказать. Через два дня она умерла; причиной ее смерти стали не раны, а занесенная инфекция. Загноились раны внутри ее тела, которые мать не могла увидеть и обработать. У нее началась страшная лихорадка, кожа сделалась горячей, сухой и глянцево-красной. По комнате поползло зловоние, и когда ее глаза были открыты, они смотрели в никуда. «Скажи, что ты без ума от меня, – повторяла она снова и снова. – Скажи, что ты без ума от меня». Этторе крепко сжимал ее руку, целовал костяшки пальцев и говорил, что любит ее, что без ума от нее, от этого она слегка хмурилась, словно досадуя на что-то. Ближе к концу она уже не подавала знаков, что слышит его, и лишь снова и снова повторяла свою просьбу: «Скажи, что ты без ума от меня». И он повторял и повторял, что без ума от нее, хотя раньше они не говорили друг другу таких слов, и это его озадачивало; он говорил ей, что любит ее, что принадлежит ей, и прикладывал руки к ее горячей коже, словно это могло унять жар. А потом она умерла.

Звук тихих шагов возвращает его к действительности, и он обнаруживает, что глаза его мокры от жгучих слез. Он быстро вытирает лицо ладонью и застывает, в надежде остаться не замеченным прислугой или сторожем. Но шаги сворачивают на аллею, и на фоне освещенной массерии он различает силуэт Кьяры Кингсли. Кажется, ее глаза устремлены прямо на него, но он скрыт в густой тени деревьев. Она останавливается, роняет голову на грудь и обхватывает себя руками, словно ей больно. Он думает, что раздадутся всхлипывания, но она не издает ни единого звука. Он даже не слышит ее дыхания. Она кажется человеком, который хочет вырваться отсюда, а может, и вообще исчезнуть. Бледная кожа, белесые волосы, легкость, тихость и босые ноги. Этторе она представляется невесомой, словно пушок чертополоха, эфемерной, мимолетной. Кажется, что налетевший ветер может унести ее с собой. Что она исчезнет без следа. Если у Паолы внутри сталь, то у этой англичанки – воздух или еще какая-то неосязаемая субстанция.

Некоторое время она стоит, вся сжавшись в этой странной позе, потом опускает руки, вскидывает голову и начинает смотреть на небо. Кажется, она никуда не торопится, и Этторе не может больше таиться. Он тянется к своему костылю, медленно поднимается и слышит быстрый вдох.

– Кто здесь?

– Этторе, – отзывается он. Он выходит и становится перед ней, так что теперь они оба оказываются в полутени. Он понимает, что нужно что-то сказать, но не находит слов. Кьяра смотрит на него так, словно ждет чего-то, и от этого ему хочется поскорее уйти.

– Вы не обедали сегодня, – в конце концов говорит она по-итальянски.

– Я обедал, просто не за общим столом.

– Вы предпочитаете одиночество? – спрашивает она, но он не отвечает, поскольку это слишком простое объяснение. – Вы хорошо себя чувствуете? – Он пожимает плечами, затем кивает. Указывает на костыль. – Вам здесь не нравится, – добавляет она, и это не вопрос.

Этторе качает головой, чтобы не накликать неприятностей. Его тетушка весьма обидчива, не говоря уже о дяде.

– Я не люблю неволи.

– И я, – тихо говорит она. Он хмурится, не понимая ее: разве жена богатого мужчины не невольница? – Вы ведь и сами дядя, – говорит она. – Я видела вашу сестру, она приходила сюда с вами. Я знаю, что у нее ребенок.

– Его зовут Якопо.

– У вас есть дети? – спрашивает она. Он мотает головой. – И у меня нет.

– Филиппо?

– Он мой… – Она не может найти нужного слова по-итальянски. – Сын моего мужа. Сын его первой жены. – Она хочет улыбнуться, но улыбки не получается. В темноте ее глаза кажутся огромными и удивленными, словно она плохо видит. – Ненавижу это место, – говорит она. – Это то слово? – Затем произносит что-то по-английски, чего он не может разобрать, что-то горькое и сердитое.

– Вы свободны, – говорит Этторе озадаченно. – Вы можете уехать.

– Нет. Не могу. – Она глубоко вздыхает. – Синьор Кардетта сказал, что местные крестьяне не говорят по-итальянски, только на местном наречии. Почему же вы меня понимаете?

– На итальянском говорили в школе. Я быстро усваиваю языки.

– Вы ходили в школу? – В ее вопросе слышится удивление, и тут же лицо ее принимает виноватое выражение.

– Всего несколько лет.

– А зимой вы выучились по-английски у Марчи.

– Мне нужно идти. Я сегодня сторожу. – Говоря это, он невольно кривит губы, он сам себе противен. – Вам не следует находиться снаружи после наступления темноты. Это небезопасно.

Ее глаза снова расширяются, она обхватывает себя руками, словно обороняясь.

– Я хотела бы ускользнуть… улететь, – говорит она.

– Убежать, – подсказывает он правильное слово, и она кивает. И вновь тот же прямой, открытый взгляд, та же прозрачность и абсолютная незащищенность. Почему-то это беспокоит его, задевает за живое. Пушок чертополоха, думает он. – Возвращайтесь внутрь. Вам не следует здесь находиться. – Он уходит и не оборачивается, чтобы проверить, последовала ли она его совету.

Карло, тот румяный юнец, которого он уже видел на крыше, улыбается, когда Этторе приходит сменить его у ворот. Он встает, позевывая, передает винтовку и потягивается, закинув руки за голову.

– Три ночи назад был налет на Валларту, – говорит он, проходя мимо стоящего на пороге Этторе. – Увели трех волов и подожгли амбар. Не засни. Колокол вот здесь. – Он показывает на большой медный колокол в нише стены. – Звони, если что-нибудь увидишь или услышишь, мы все тут же прибежим.

Бойкой походкой он направляется к своему спальному месту. Этторе проводит ладонью по винтовке. Гладкая поверхность деревянного приклада; холодный, мертвый металл ствола. Как давно ему хотелось взять в руки ружье; стоит Этторе сжать винтовку в руках, как на него накатывает приступ ярости, ощущение собственного могущества, бездумная тяга к насилию. В окопах с винтовкой он чувствовал себя увереннее, защищеннее, сильнее, хотя прекрасно понимал, что это лишь иллюзия. Это было чувство, идущее от сердца, не от разума. Он всматривается в темноту за воротами, затем поворачивает голову, чтобы окинуть взглядом ферму, кое-где освещенную светом факелов. Он сам не может понять своих желаний.

В трулло нет света, хотя лампа заправлена и коробок спичек лежит рядом. Но если зажечь ее, он сделается мишенью и совсем перестанет видеть что-либо в ночном мраке. Ночному сторожу положено оставаться в темноте. Этторе опускается на каменную ступеньку у двери и кладет винтовку себе на колени. Она холодит кожу сквозь ткань штанов, хотя все вокруг напоено теплом – камни, земля, воздух. Сердце она тоже холодит, потому что он перешел черту. Теперь он для всех предатель. Он не знает, что станет делать, если появятся налетчики, и молится, чтобы этого не случилось. Вдали у восточного горизонта видны вспышки молнии. Он сидит и прислушивается к вышедшим на охоту гекконам, и непрошеной является мысль о Кьяре Кингсли – бледной и бесплотной.

Он ловит себя на том, что пытается представить, каково это – коснуться ее белой кожи, может, она просто растворится, исчезнет. Она не может иметь ни вкуса, ни запаха, как вода. Она бесплотна, словно дыхание ветра. И ему вспоминается свежее дуновение прохлады, которую осень приносит с севера, бодрящее, покалывающее кожу, как электрические разряды. Она прозрачна. И он думает о первом глотке воды после длинного трудового дня, когда пыль набилась в горло, в ноздри, в глаза. Он бы тоже кинулся к ней, как ее сутулый муж, если бы надеялся, что она утолит его жажду. Воздух и вода; пушок чертополоха. Я хочу улететь, сказала она, обхватив себя руками. И ей следовало бы улететь. Апулия – страна земли и огня, думает он. Созданию из воздуха и воды здесь не место.

Клэр

Первая и единственная поездка Клэр в Нью-Йорк пришлась на конец весны 1914 года, когда угроза надвигающейся войны расползалась по Европе, словно зараза. В Америке богачи по-прежнему строили, по-прежнему танцевали, по-прежнему изобретали коктейли и смеялись так, как теперь смеется Марчи, беспечно и безудержно. К тому времени Клэр была замужем за Бойдом уже три года и чувствовала себя счастливой, наслаждаясь своей безмятежной и тихой жизнью. Как-то раз Бойд вернулся с работы хмурым и встревоженным; в Нью-Йорке намечался новый проект, и босс хотел, чтобы он сделал эскизы. Клэр стала убеждать его поехать и взять ее с собой, не сразу вспомнив, что Эмма была родом из Нью-Йорка, что там он встретил ее, женился и там же ее потерял. Когда скорбное выражение на лице Бойда напомнило ей об этом, она сконфуженно умолкла. Но, поразмыслив, попыталась скрыть свое смущение и убедить его. Она сказала, что ему, возможно, стоит помириться с этим городом, дать покой призракам прошлого, встретиться с их общими с Эммой друзьями. При этих словах он вскинул голову:

– Но я не хочу видеть никого из них! Это будет… слишком тяжело. Это будет ужасно.

– Ну ладно… ладно, дорогой, Нью-Йорк – большой город, никто не узнает, что ты там, если ты сам того не захочешь, – сказала она.

– Верно, – согласился Бойд. Ее слова слегка ободрили его, будто он и не догадывался об этом. Так что Клэр решила продолжить свои увещевания:

– Нам вовсе не нужно ходить туда, где вы… бывали. Бойд, я никогда в жизни не путешествовала – по-настоящему. Это может быть наш второй медовый месяц, интересное приключение. И ведь тебе это важно? Я имею в виду, с профессиональной точки зрения.

За месяц до того старшие партнеры обошли его уже во второй раз. Он провел рукой по волосам и некоторое время мерил шагами ковер в гостиной.

– Поедем, пожалуйста. Мне кажется, это будет чудесно.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Хорошо, поедем.

Теперь-то это будет настоящий медовый месяц, решила Клэр, поскольку первый был насквозь пронизан робостью двух застенчивых людей, которые впервые занимались любовью. Они ездили тогда на неделю на остров Уайт, но ее воспоминания об этом времени были омрачены тягостным непониманием, недоразумениями и маленькими разочарованиями. Бойд отправился в Нью-Йорк первым и пробыл там несколько недель к тому моменту, как приехала Клэр, оставив Пипа дома с няней. Он делал проекты для нового банка – это, конечно, должен быть не гранд-отель, но все же что-то монументальное. Именно это слово – монументальное – использовали заказчики. У такого здания люди должны останавливаться и запрокидывать головы, чтобы его обозреть. Бойд сделал эскизный проект, но это было не совсем то, – она многократно слышала эти слова, пока они жили в маленькой съемной квартире неподалеку от Центрального парка. Не совсем то. Они ни разу не упоминали об Эмме; Клэр внимательно наблюдала за мужем, высматривая малейшие признаки горя или тягостных воспоминаний, и, к своему облегчению, не замечала их вовсе.

Она нервничала из-за того, что поездка может принести ему скорее вред, чем пользу, но постепенно ее опасения рассеивались. Первый год их брака Бойд пугался собственной тени, и порой эти страхи одерживали над ним верх. Как в тот раз, когда Клэр застала его с шелковыми перчатками Эммы в руках погруженным в свои мысли. Первым делом он по утрам проверял почту, вздрагивал от каждого звонка в дверь. Иногда Клэр заставала его стоящим засунув руки в карманы и вперив невидящий взор в окно или в огонь камина. Однажды она увидела, как он смотрел на Пипа, когда тот играл со своими паровозиками на ковре в детской; она вошла к ним с улыбкой, но застыла на месте, потому что Бойд глядел на своего сына так, словно не узнавал его. Но постепенно дело пошло на лад, и он стал менее отстраненным. Клэр говорила об Эмме с Пипом, но ни словом не обмолвилась о ней с Бойдом. Ей хотелось, чтобы муж сосредоточился на будущем, а не на прошлом, и в те первые недели, которые они провели в Нью-Йорке, ей казалось, что именно это и происходит.

Бойд выглядел сосредоточенным, но вполне счастливым. Он потратил много времени на изучение небоскреба Флэтайрон и нового здания компании Вулворт-билдинг, а также отеля «Сент-Реджис». Ему было известно, что банк заказал предварительные проекты трем фирмам и что он единственный европеец. Он понимал, что от него ожидают чего-то роскошного в викторианском стиле или чего-то в стиле боз-ар, традиционного, грандиозного, имперского. Бойду хотелось сделать для них что-то совершенно неожиданное, что-то доселе невиданное, но в то же время не шокирующее. Часовую башню, ломающую линию крыши и украшенную с каждой стороны египетскими барельефами и изящными островерхими обелисками по углам, которые напоминали бы горные пики. Он таился и не показывал Клэр чертежи, над которыми, ссутулившись, просиживал часами. Ближе к вечеру он позволял Клэр оторвать себя от работы и вывести на прогулку в Центральный парк, где неумолчный рев города превращался в отдаленный гул, а воздух был наполнен сладким ароматом молодой листвы и аппетитными запахами готовящейся на огне еды. Владелец банка устраивал прием по случаю обнародования трех проектов. Ожидалось, что там будет присутствовать сам мэр Джон Перрой Митчел. Услышав эти новости, Клэр поняла, над каким важным проектом работает ее муж. Но через день после этого случилось происшествие, от которого Бойд до конца так и не оправился.

Клэр вернулась домой после ланча с женами коллег Бойда и увидела его у окна, он стоял словно окаменев. Ей сразу стало ясно, что он получил какие-то ужасные вести. Все внутри у нее похолодело, и первая ее мысль была о Пипе.

– Бойд, дорогой, что случилось? Что? – спросила она, но он не шевелился. Она подошла к нему и увидела в его руке стакан и бутылку бренди на тахте, отовсюду несло алкоголем. – Бойд? – прошептала она, но ответа не было.

Он казался мертвым. Его лицо посерело и неприятно блестело, словно что-то силилось просочиться изнутри. Если он и дышал, то движений груди не было заметно и он не издавал ни звука. Его пустые, лишенные выражения глаза уставились в пространство. Если бы она нашла его лежащим, то закричала бы. Она попыталась взять его за руку, но в ней было что-то крепко зажато, и тут она заметила какие-то белые кругляшки на ковре. Хмурясь, она смотрела на них, пока не сообразила, что это. С яростным усилием она разжала его руку и обнаружила в ней пузырек успокоительных пилюль, которые он принимал, чтобы снять нервное напряжение или от бессонницы. Пузырек был пуст.

В ответ на ее прикосновение Бойд медленно повернул к ней голову, и так же медленно лицо его словно расплылось; губы дрогнули, открылся рот, бесформенный, трясущийся. У Клэр перехватило дыхание.

– Бойд, скажи мне! Скажи! Это Пип? Что-то случилось с Пипом?

– Они были здесь. Они приходили сюда, – сказал он. – Они знают… знают, где я. – Говорил он настолько нечленораздельно, невнятно, что она едва разбирала слова.

– Кто знает? Кто приходил сюда? Бойд, я не понимаю.

Бойд качнулся, сделал шаг и упал на колени. Клэр нагнулась к нему и обхватила его руками, принялась успокаивать. Он был тяжелым, и она изо всех сил пыталась удержать его, чтобы он не рухнул на пол; внезапно она почувствовала, как он содрогнулся и его начало рвать, она ощутила горячие брызги на своих икрах, запах бренди усилился; и когда, что-то бормоча, она попыталась подтащить его к ванной, то увидела, что его вырвало пилюлями. Их было много. Его снова стошнило, потом вырвало в третий раз, но она так и не сумела сдвинуть его с места. Он показался ей совершенно незнакомым, в его длинном, бессильно обмякшем теле, потерявшем выражение лице и закатившихся глазах не было ничего от того человека с печальным достоинством, за которого она выходила замуж. Клэр оставила его лежать на боку, пока вызывала врача; из-за накатившей паники она вначале не могла сообразить, как воспользоваться телефоном, чтобы позвонить хотя бы консьержке.

Врач пробыл у них долго. Он дал Бойду рвотное, чтобы полностью очистить желудок, спазмы сотрясали его до тех пор, пока из его тела не стали извергаться лишь слюна и жуткие сдавленные звуки. Клэр то и дело ходила в ванную и обратно, опустошая таз и пытаясь хотя бы частично отмыть ковер. Запах от него шел невыносимый. За окном солнце опустилось за крыши, и небо сделалось сизым. Клэр взглянула на голубей и подивилась тому, как сумерки стирают все краски. Ей казалось, что все это происходит с кем-то другим, ничего общего с ней не имеющим. Она отстранилась, она ничего не понимала, да и не хотела ничего понимать. Лишь страх вернул ее к реальности, когда появился врач, и ее сердце бешено застучало.

– Сколько таблеток он принял? – спросил он резко.

– Я… я не знаю. В пузырьке было около пятидесяти, наверное, и… и… пригоршня – на ковре. И затем, когда его стало рвать… – Она нервно сглотнула.

– Ему очень повезло, что началась рвота. Правда, очень повезло. Миссис Кингсли, раньше ваш муж уже пытался покончить с собой таким способом?

– Покончить с собой? Но я не думаю… Я имею в виду, я уверена, он не собирался… – Клэр умолкла. Врач смотрел на нее в упор. – Я уверена, это не то. Он принимал таблетки от нервов. Иногда он… он не мог заснуть. – Ее голос дрожал.

– Нельзя игнорировать подобные вещи, это не приведет ни к чему хорошему, миссис Кингсли. Я уверен, что сейчас его жизнь вне опасности. Пусть отдыхает, давайте ему много жидкости, через несколько часов я зайду его проведать.

Прошло немало времени после ухода врача, прежде чем Клэр нашла в себе мужество войти к мужу. Она боялась увидеть того бескостного незнакомца с серым лицом, но не меньше страшила ее и встреча с Бойдом. Она понятия не имела, о чем с ним говорить и что предпринять. Тихо, словно мышка, она прошмыгнула в комнату, стакан у нее в руке трясся так, что вода готова была выплеснуться. Она надеялась, что он спит, но он сидел с открытыми глазами, опираясь на гору подушек, в лице у него не было ни кровинки.

– Ну как ты? – спросила она, словно он подхватил легкую простуду. При взгляде на нее на глаза у Байда навернулись слезы. Он крепко смежил веки, словно не мог вынести ее вида. Клэр поставила стакан с водой рядом с ним и взяла его руку, собираясь с духом. – Ты расскажешь мне о том, что случилось, дорогой? Пожалуйста, не молчи, – попросила она так мягко, как только могла.

Бойд поднял на нее взгляд, набрал в грудь воздуха. Но после минутного размышления отрицательно покачал головой:

– Я не могу, Клэр. Ты из всех людей… Не могу. Прости меня. Прости. – Его голос звучал сипло. Ты из всех людей. Какое-то время она размышляла над значением этих слов.

– До этого ты говорил, что «они» приходили сюда. Кого ты имел в виду, дорогой? Это были… были твои старые знакомые? Друзья Эммы? – Она не представляла, что еще могло до такой степени расстроить Бойда, воскресить старое горе, заставив его всплыть из глубин сознания. После того как они поженились, она часто удивлялась, что он никогда не касается этой темы. Словно оберегая Клэр, не желая, чтобы тень первой жены заслонила вторую. Возможно, такая сдержанность была губительна, и этот внезапный взрыв был неизбежен. Ей бы следовало догадаться, что раньше или позже это обострится, как болезнь, свалит его с ног. И она сама убедила его отправиться в то единственное место на всем свете, где такое обострение было наиболее вероятно. Ее охватило чувство вины. – Прости меня, – сказала она и поцеловала его руку. – Тебе следовало больше говорить о ней. На самом деле я сама должна была побуждать тебя к этому. Говори, если тебе от этого легче, не нужно бояться, что это меня как-то заденет. Нет, правда.

Бойд ничего не сказал в ответ.

Жизнь потекла дальше, но что-то изменилось. Вечером Клэр задернула занавески, зажгла свет и заварила чай. Она гнала от себя чувство, что земля уходит у нее из-под ног. В течение следующих нескольких дней она старалась поймать мужнин взгляд, улыбнуться ему, а он, казалось, вовсе ее не замечал, и сердце Клэр сжималось от мысли, что он никогда не сможет любить ее так же, как Эмму. Но она решила, что ее любовь к нему и его сыну – это главное, остальное не так уж важно. И он тоже ее любил, она была уверена в этом, пусть после Эммы ей достались лишь остатки его любви. Но и этого было довольно. Спустя три дня, поздно вечером, Бойд наконец решился заговорить, и в темноте его голос звучал по-другому, непривычно.

– Я… я бы умер без тебя, Клэр. Ты ангел. Я бы умер без тебя.

Клэр машинально улыбнулась, хотя он и не мог этого видеть. Никогда еще он не был с ней так откровенен, никогда не говорил ей о своей привязанности. Она улыбнулась, ожидая, что на нее нахлынет счастье, и не могла понять, отчего этого не происходит. Возможно, из-за того, что говорил он так убежденно, так категорично, ей не хотелось, чтобы это было правдой, не в буквальном смысле, ведь и с ней может что-то случиться, как с Эммой. Внезапная болезнь, внезапная смерть. Она все думала, думала и думала, чувство вины заставляло ее снова и снова прокручивать в голове события – что было бы, если бы она не уговорила его поехать в Нью-Йорк, что было бы, если бы она не пошла в тот день на ланч, если бы сумела убедить его раньше не таиться со своим горем, – хотя внутренне она понимала, что этот кризис все равно случился бы. Она понимала, что это еще не конец.

Все остальное время их пребывания в Нью-Йорке Бойд был еще более отстраненным, чем в первые дни знакомства. Она пристально следила за ним, стараясь не дать ему это почувствовать. Замечала малюсенькие капли пота на лбу у корней волос и над верхней губой. То, как неловко вертит он в руках вещи, словно пальцы его не слушаются. Она видела, как при разговоре с людьми он отводит глаза и как их слова проскальзывают мимо его сознания. Как он часами просиживает над своими чертежами, не изменив ни единой линии. Когда подошел срок подачи проекта, она застала его за тем, что он просто стоит, уставившись в пространство. Она не могла придумать способа снять заклятие, вызволить его. Она чувствовала себя так, словно стоит на краю обрыва, заглядывая в пропасть, и ее сердце начинало колотиться всякий раз, когда она заговаривала с ним.

– Мы можем просто уехать домой. Ведь так? – тихо произнесла она за завтраком. – Если проект готов, мы можем уехать. Нет необходимости задерживаться дольше. Нам незачем присутствовать на приеме… – Она вдруг поняла, как истосковалась по дому, ей до боли захотелось вернуться. Она мечтала оказаться в Хэмпстеде, в их доме с террасой и маленьким квадратным садиком, чтобы из школы вернулся Пип, пахнущий карандашной стружкой, и попросил обнять его. Она мечтала о понятных вещах, в отличие от их поездки в Нью-Йорк, которая уж точно не походила на медовый месяц.

– Уехать? Я не могу уехать! – ответил Бойд, переходя почти на крик. Он отчаянно затряс головой. – Я не могу уехать домой. Я должен быть здесь.

– Ладно, – пробормотала она, и в этот момент он вновь был совсем чужим. В глубине его существа пряталось нечто такое, чего она не узнавала. – Можно мне посмотреть на твои эскизы? – спросила она.

Он вздохнул и отвел взгляд.

– Да, если хочешь. Они забавные, – сказал он. Но они не были забавными. Бойд спроектировал здание величественное и одновременно элегантное, простое, но приковывающее внимание. Чего в нем не было, так это новаторства. Это был превосходный образец европейской архитектуры в стиле боз-ар, он прекрасно смотрелся бы где-нибудь на Елисейских Полях. Там не было ни египетской часовой башни, ни остроконечных обелисков, никакой экзотики. Клэр попыталась скрыть свое замешательство, если не сказать разочарование. Казалось, ему нет никакого дела до ее мнения, но все же она высказала его, стараясь, чтобы ее слова прозвучали как можно увереннее.

– Я думаю, это прекрасно, Бойд. Просто великолепно.

– Правда? – спросил он. Но подтверждение ему не требовалось. Вопрос прозвучал насмешливо, и слова одобрения замерли у нее на губах.

Когда они вошли в просторный холл отеля «Астор», где был устроен прием, Клэр почувствовала, как по телу Бойда пробежала дрожь, его бил озноб, словно он мерз в этот теплый майский вечер. Клэр было совершенно безразлично, что на ней гораздо меньше украшений, чем на других дамах, что платье у нее совсем не модное. Ей было безразлично то, что на нее смотрят свысока и называют странной. Ей даже было безразлично, выберет ли банк проект Бойда. Ей хотелось лишь уехать, уехать из Нью-Йорка, вернуться домой с надеждой, что человек, за которого она вышла замуж, вновь станет прежним. У того человека на сердце лежала грусть, и это ей было хотя бы понятно. Но она ничего не знала о его безымянном ужасе, о трещине в его душе, которая, казалось, все ширилась. Он ни с кем не говорил, просто пил с мрачным упорством, и его взгляд скользил по лицам, по углам, словно он опасался, что за ним следят.

Молодой мэр произнес речь об их стремительно развивающемся великом городе и об успешной борьбе с коррупцией. Слушая его, Бойд побледнел. Он излучал напряжение и, когда вечер подходил к концу, пересек зал, чтобы поговорить с мэром, который беседовал с двумя другими мужчинами. Потом они вернулись в свои апартаменты и на следующий день отплыли домой; неделю спустя они узнали, что Бойд выиграл конкурс и здание будет построено по его проекту. Тогда он крепко обнял Клэр, в первый раз за долгое время.

– Спасибо тебе, Клэр. Ангел мой, спасибо тебе, – прошептал он. – Я бы не вынес этого без тебя.

К этому времени Клэр была слишком изнурена, чтобы догадаться или спросить, чего именно он бы не вынес.

Теперь, как ей кажется, она знает, во всяком случае отчасти. То обстоятельство, что в Италию их пригласил нью-йоркский знакомый мужа, о существовании которого Клэр даже не подозревала, не могло быть простым совпадением, к тому же у Бойда стали появляться те же симптомы стресса, что и в Нью-Йорке. В первый раз за все время она злится на мужа за то, что он многое от нее скрывает. За то, что заставляет ее гадать о том, о чем не желает говорить. «Я не позволю вам уехать», – сказал Кардетта, и у нее не осталось никаких сомнений, что без его согласия ни она, ни Пип не могут покинуть это место. Злость была так же внове для нее, как и чувство небывалой бодрости, как после долгого сна, которое она ощутила с появлением в массерии Этторе Тарано. Она вслушивается в это новое состояние, заставляющее ее делать более резкие движения и производить больше шума, чем она привыкла.

Все, что так долго было немо, теперь обретает голос, выходит наружу. Ее завораживают собственные ощущения. Она проводит рукой по пыльной штукатурке стен в спальне, по гладкому дереву спинки кровати, по камням лестницы, по туго накрахмаленным и наглаженным до блеска льняным салфеткам за столом. Она растирает хлебную корку в пальцах, запускает пальцы в свои волосы. Щели между рыжими и белыми плитками пола врезаются в ее ступни, песок попадает в туфли и при ходьбе трется о кожаные стельки; она слышит меняющийся стук своих каблуков по плитке, камню или земле. Поначалу она ощущала лишь смешанный запах приходящих на дойку коров, молока и цветущего жасмина. Теперь же она различает запах известняка; запах пота сторожей, въевшийся в их рубахи. Она чувствует и запах собственного пота, и запах грязных волос Пипа. Запах пудры на лице Марчи. И запах пыли на отороченных кистями занавесках.

Пип вознамерился приручить одну из сторожевых собак. Он провел два дня, наблюдая за ними и решая, какая из них наиболее восприимчива, и назвал своего избранника Бобби.

– Бобби? – эхом повторяет Марчи, когда он рассказывает им об этом за завтраком. – Может, ему стоит дать итальянское имя? Его трудно будет приручить, если он не сможет понять тебя.

– Его полное имя Роберто, – говорит Пип с усмешкой, и Марчи смеется.

– Не забывай об осторожности, Пип, – говорит Клэр. – Мистер Кардетта предупреждал, что это не те собаки, к которым ты привык.

– Я знаю, но Бобби другой. Идемте со мной, и вы сами увидите. Я могу взять для него кости от моих отбивных?

– Конечно, бери что хочешь, – говорит Марчи. – Только не проси меня пойти и погладить эту тварь. Собаки мне никогда не нравились.

– Бобби не тварь! Пойдем, Клэр.

Собаки поднимают лай, стоит Пипу и Клэр пройти через главные ворота массерии. Псы рвутся с цепи, вздымая лапами клубы пыли; лай у них низкий и сиплый. Клэр ожидала увидеть здесь поджарых гладкошерстных собак, которых разводят в жарких странах и которым подошел бы климат Апулии, вроде тех, чьи изображения можно встретить на древних гробницах, а не этих белых, здоровенных и мохнатых созданий. Шерсть на их животах – грязная и свалявшаяся. Пип подводит Клэр к одному из псов, который, судя по всему, и есть Бобби. Он припадает на лапы и скалится; он рычит, даже виляя хвостом, подбегает к ним и тут же отпрыгивает. От жизни на привязи пес озверел и не знает, как вести себя с чужаком, предлагающим пищу. Клэр и боится, и жалеет его. Это смятение таит угрозу, Пип не может знать, что собака сделает в следующее мгновение, потому что она сама этого не знает. Клэр кладет руку на плечо Пипу, чтобы он не приближался к собаке.

– Осторожно, дорогой. Пожалуйста. Я знаю, он тебе нравится, но ему нужно время, чтобы привыкнуть к тебе, а если он испугается, то может укусить.

– Он не укусит меня, – говорит Пип, но Клэр с облегчением замечает, что он не подходит ближе. Бобби тоже держится на расстоянии и не берет свиные кости, и в конце концов Пип бросает их. От пса плохо пахнет, Клэр чувствует его зловонное дыхание, когда тот лает. – Ведь он мог бы стать отличной собакой, как ты думаешь? – спрашивает Пип.

– Он уже отличная собака – и у него есть работа, возможно, это не очень честно сбивать его с толку и мешать выполнять ее.

– Я не сбиваю его с толку, – обиженно протягивает Пип. – Я просто хочу с ним подружиться.

– Я знаю, дорогой. Давай пойдем прогуляемся?

Позже, когда за обедом к ним присоединяется Этторе, Клэр пребывает в совершенной растерянности. Она не может сосредоточиться ни на еде, ни на болтовне Марчи. Клэр замечает любопытство в глазах Пипа и легкую взволнованность хозяйки; она догадывается, что племянник Леандро является участником некой семейной драмы, которой еще предстоит разыграться. Она остро чувствует нерешительность Этторе, его отчаяние. Сидя напротив, она напрягается, не зная, чего от него ожидать. Как с Бобби – она понятия не имеет, что он сделает в следующее мгновение, и он тоже этого не знает. Он ест так, словно голодал неделю, и ей хочется успокоить его, чтобы он не подавился. Он тощий как жердь. Кожа на плечах и руках обтягивает рельефные мышцы, ничего лишнего, под ребрами – впадина живота. Она обращается к нему в надежде, что он ее поймет. Беглый английский, на котором они говорят, не принимая его в расчет, кажется оскорбительным, и ей это очень неприятно. Она напрягается, чтобы подобрать нужные слова на итальянском, и, когда она произносит их, он вроде бы немного смягчается. Ей хочется узнать о его необычных глазах, но что она может спросить? Такие вещи случаются; результатом смешения кровей предков бывают порой странные аномалии.

Этторе держится от них в стороне. На следующий день Марчи и Пип начинают свои уроки актерского мастерства в пустующей угловой комнате на юго-западной стороне, откуда окна выходят на айа и на запад, где солнце садится за горизонт. Клэр поднимается посмотреть, в надежде чем-нибудь себя занять, мысли теснятся в ее голове, ей нечего читать, не на что отвлечься, не на чем сосредоточиться, чтобы то и дело не искать его глазами. В комнате нет никакой мебели, кроме пыльного дивана – продавленного и подранного, – который они притащили из соседней комнаты и поставили перед возвышением, предназначавшимся для кровати, а теперь превратившимся в сцену. Над этим возвышением сохранились остатки стенной росписи в неглубоком полукруглом алькове. Там еще можно разглядеть пятна синих и красных туник, изображения собачьих лап, человеческих лиц, поврежденных временем и осыпавшихся вместе со штукатуркой. Великолепно сохранившийся карий глаз парит среди едва различимых контуров лица. Он большой и добрый, и все же у Клэр появляется тревожное чувство, что он заглядывает ей прямо в душу.

Голоса Марчи и Пипа гулко отдаются от высоченного потолка; занавески опущены, остальные стены голые. На плитках пола в том углу, где течет крыша, скопился мышиный помет, а на стене видны следы плесени и потеков воды.

– Значит, рано или поздно здесь пойдет дождь, – говорит Клэр.

– О да. Давно пора. Представьте, в прошлом году здесь было настоящее бедствие – такая засуха! Все только и бубнили про урожай, все время. Это было ужасно. Этот год в сравнении с прошлым гораздо более дождливый, – говорит Марчи. – У нас тут была страшная гроза – это надо видеть, иначе такого даже не вообразить. Вы видите вон там небольшой овраг, вот там впереди? – Она указывает на окно, и Клэр кивает. – Там было полно воды. Она неслась, словно речной поток. Это было удивительно. Я чуть с ума не сошла от этого зрелища, я бы ринулась туда, если бы Леандро меня не остановил. Все стояли и глаз не могли отвести – все работники. Словно они никогда ничего подобного не видели, и, скорее всего, действительно не видели. Но наутро ничего этого, конечно, уже не было.

– Взгляните на летучих мышей! – восклицает Пип, показывая вверх. На одной из потолочных балок, словно черные гроздья, висят существа тихие и неподвижные.

– Ой, не надо! – Марчи вздрагивает. – Будет гораздо, гораздо лучше, если я сделаю вид, что их там нет. Ну а теперь для начала несколько упражнений, чтобы мы смогли раскрепоститься и правильно поставить дыхание. Филиппо, присоединяйся ко мне. – Она встает на подмостки и расправляет плечи.

Почти час Клэр наблюдает за тем, как Пип и Марчи делают дыхательные упражнения и распеваются; вертят головами, трясут руками, выпячивают грудь. Каждый из них декламирует любимое стихотворение, а потом несколько реплик из пьесы, Марчи делает замечания, одновременно не упуская случая похвалить, и Клэр думает, что из нее вышел бы прекрасный педагог, если бы она не завершила свою карьеру на одинокой ферме в итальянской глуши. От запаха мышиного помета у нее начинает болеть голова, диванная пыль вызывает кожный зуд. Тем не менее она продолжает тихо сидеть, борясь с желанием вскочить и броситься со всех ног куда глаза глядят. И тут все собаки разом начинают лаять, раздается скрип железных ворот, и во дворе слышится шум мотора. Марчи умолкает, ее лицо озаряется ослепительной улыбкой, и она хлопает в ладоши:

– Конец съемки, Пип, – вот и твой папа и мой Леандро! – Она выпроваживает их, покусывая губы и поправляя прическу, чтобы волосы легли красивой волной.

Волосы Клэр выбились из узла, лицо лоснится от жары, но ей это безразлично. Ей безразлично, что Бойд увидит ее такой, и Клэр не может решить, завидует она или жалеет Марчи за ее преданность красоте и, что очевидно, не меньшую преданность мужу. Клэр не хотелось бы, чтобы Этторе Тарано увидел ее накрашенной. Ей не хочется подчеркивать очевидное – что их жизни и их миры бесконечно далеки друг от друга. И пока они спускаются во двор, она с тревогой сознает, что старается смотреть на себя глазами Этторе, а вовсе не глазами Бойда.

После беседы с племянником и ланча Леандро предлагает экскурсию по ферме. И они вчетвером послушно следуют за ним, осматривая амбары, сыроварню, запыленную оливковую рощу, простирающуюся на несколько акров перед массерией. Марчи накинула на шляпу прозрачный шарф и повязала его под подбородком и то и дело отмахивается от мух.

– Эта чертова пыль проникает всюду – вы скоро убедитесь в этом, Клэр. Подождите, когда будете ложиться спать, еще обнаружите ее под сорочкой, – говорит она.

– Моя Марчи городская девочка, – отвечает Леандро с улыбкой. – Это честная грязь, дорогая, не то что гарь и гниль Нью-Йорка.

– Я как-то уживалась со всей этой гарью и гнилью, – говорит Марчи. – И там не было этих мерзких мух.

– Мой друг Джон просто с ума сходит по насекомым, – вступает в разговор Пип, шагая впереди Бойда и Клэр, рядом с Леандро и Марчи. – Он ловит их, сажает в банки и изучает; когда они умирают, он прикалывает их булавками к картонкам и хранит. Даже малюсеньких комаров и трипсов. Но их он сажает на клей, поскольку они слишком малы для булавок.

– Уф. – Марчи вздрагивает. – И ты дружишь с этим мальчишкой, Филиппо?

– Лучше странные увлечения, чем их отсутствие, – говорит Леандро. – Я сам странный человек. Хоть кого здесь спросите. Многие из тех, кто уезжает из Апулии в Америку, никогда не возвращаются. А те, кто возвращается и покупает здесь клочок земли, не помнят, что такое местное земледелие, и разоряются в считаные месяцы.

В дальнем конце оливковой рощи стоит заброшенный трулло, встроенный в огораживающую участок стену, заросший кругом и внутри сорняками. Пип тотчас ныряет в маленькое строение, прокладывая себе путь между обвалившимися камнями.

– Тут не очень много интересного, – выкрикивает он. – Ящерицы и чертополох.

– Остерегайся змей, – предупреждает Леандро и смеется, когда Пип замирает. Клэр бросает на него опасливый взгляд. – Ничего страшного. Просто надо смотреть, куда ставишь ногу.

– Это ведь какая-то разновидность иглу? – спрашивает Марчи.

Бойд медленно обходит строение кругом, изучая каменную кладку.

– В том смысле, что форма блоков и свода позволяет строению держаться без раствора или дополнительных подпорок для крыши? Да, очень похоже, – говорит он.

– Да, именно. – Марчи взволнованно улыбается. – Это именно то, что я имела в виду.

– Тут настоящий дымоход, – говорит Пип, и эхо подхватывает его слова. Клэр заглядывает внутрь, а Пип сует голову внутрь очага.

– Обычные лачуги, – отвечает Леандро с пренебрежением. – Идемте, нам еще есть что посмотреть.

Пока они идут, Клэр обнаруживает, что ее любопытство пересиливает страх перед Леандро. Он такой спокойный, мягкий, что она перестает доверять своему впечатлению, которое оставила их беседа в Джое.

– И как дела на ферме, мистер Кардетта? Вы говорили, что большинство вернувшихся из Америки земледельцев терпят неудачу, – интересуется она.

– Я здесь настоящая диковина, миссис Кингсли, в том смысле, что я живу на своей земле. Бóльшая часть Апулии – это латифундии, крупные поместья, наследственные владения богатых знатных семейств, и некоторые из этих господ не бывают здесь десятилетиями. Они сдают фермы в аренду на короткий срок людям, которые на самом деле часто даже не фермеры и не имеют ни малейшего опыта. Это спекулянты, и у них нет стимула что-то улучшать, заботиться об этой земле. Они извлекают всю возможную прибыль и исчезают. – Он пожимает плечами. – Они применяют допотопные методы, истощающие почву. Без полива, без эффективных удобрений, без надлежащего чередования посадочных культур. Мы каждый год стоим на краю бедствия. Чего стоила, к примеру, прошлогодняя засуха? Всеобщий кошмар. Люди на улицах умирали с голоду. Землевладельцы ходят по краю пропасти – тут нет права на ошибку. Они постоянно на грани разорения, и единственное, что они могут контролировать, – это оплату труда работников. Я надеюсь разорвать этот порочный круг. Это моя земля, и я хочу видеть ее неизменно благоденствующей. Я хочу передать ее моим сыновьям цветущей. – Он разводит руками, показывая на лежащую перед ними сухую каменистую землю. – Насколько это, конечно, возможно, – добавляет он.

Марчи просовывает руку под его локоть и сжимает его.

– Мой муж – мечтатель, – говорит она.

– Большинство помещиков в Апулии, сдающих землю в аренду, ненавидят это место и ждут не дождутся, чтобы уехать отсюда, но только не я. Власти отправляют сюда попавших в немилость чиновников в качестве наказания, – произносит он с гордостью. – Но я готов подобрать все, что Апулия мне бросит.

Они сделали большой круг и подходят к зданиям массерии сзади. Приблизившись, они видят нескольких мужчин, стоящих вокруг привязанного мула, один из них склоняется над переносной жаровней, с его лица течет пот. Рот мула открыт и зафиксирован в таком положении с помощью деревянных блоков, скрепленных веревками, обвязанными вокруг головы животного. Его верхняя губа зажата в каких-то ужасных металлических тисках, напоминающих гигантские щипцы для орехов. Всякий раз, как животное пытается шевельнуться, человек с суровым лицом дергает за веревку, и мул застывает, закатывает глаза и прижимает к голове уши.

– Что они делают с бедным мулом? – спрашивает Пип, когда они подходят ближе.

– У этого животного шишка во рту, – говорит Леандро. – Нёбо за верхними зубами вспухает, а затем твердеет. Это из-за грубой пищи, которой его кормят, – соломы и тому подобного. Если эта шишка вырастет слишком большой, животное не сможет полноценно питаться. Это приспособление, которое держит Людо – мой управляющий, Людо Мандзо, – не так ужасно, как кажется. На самом деле оно помогает животному расслабиться.

– А выглядит устрашающе, – говорит Бойд.

Человек, склонившийся над жаровней, вытаскивает острый железный инструмент, раскаленный на конце.

– Не стоит на это смотреть, – говорит Марчи. – Давайте, Пип, Клэр. Идемте внутрь. – Та резкость, с которой она произносит это, заставляет Клэр последовать за ней еще стремительнее, но Пип застывает сзади, повернув голову, чтобы посмотреть.

Леандро и Бойд поворачиваются, чтобы идти за женщинами, и тут мул начинает реветь. Слышится запах паленой плоти, и Пип бледнеет.

– Пусть они прекратят это, – глухо просит он.

– Идем, Пип, – зовет его Клэр, когда вновь обретает голос. Но Пип словно окаменел от ужаса, не в силах отвести взгляд.

– Кардетта, это же страшно жестоко, – говорит Бойд. Он тоже шокирован, его лицо становится серым. – Должен быть более гуманный способ вылечить бедное создание.

– Так это делается. – Леандро пожимает плечами.

– Пип, идем же, – зовет Клэр. Рев животного заставляет ее морщиться, ей хочется зажать уши руками.

– Это ужасно! – кричит Пип. В его испуганных глазах стоят слезы.

С трудом сглотнув, Клэр обнимает его за плечи и с усилием поворачивает, чтобы он не мог дальше наблюдать за этим зрелищем. Леандро оглядывает их с загадочным выражением:

– Это ужасно, Пип, но это необходимо. Как многое в жизни. Отворачиваться бессмысленно. Это ничего не меняет.

– Ну же, Кардетта, он ведь еще ребенок. В нашей жизни все иначе – он не привык к таким вещам, и ему не нужно к ним привыкать, – сухо говорит Бойд.

Леандро едва заметно улыбается Бойду, и на лице Бойда мелькает отвращение. То ли от этой улыбки, то ли из-за реакции Бойда у Клэр мороз пробегает по коже.

– Правда? А мой опыт подсказывает, что мерзости и насилию находится место во всякой жизни. Весь вопрос в том, насколько надежно они скрыты, – спокойно произносит Леандро. Здесь мы не прячемся от этого.

Клэр сморит на Бойда, но тот ничего не отвечает. Он поворачивается спиной к Леандро и с опущенной головой, нахмурившись, шагает к дому. Пип осторожно высвобождается из-под руки Клэр и вытирает слезы.

– Со мной все хорошо, Клэр, правда, – говорит он.

– Надо покрепче быть, парень, так ведь? – говорит Леандро, присоединяясь к ним и хлопая Пипа по плечу. Пипу удается кивнуть, хотя на его лице по-прежнему лежит печать страха.

Даже во дворе массерии до них доносится рев мула, и в голове Клэр еще долго пульсируют отголоски его мучений. Пип умолкает, замыкается, отчасти, как она подозревает, стыдясь своей слабости. И ей хочется заверить его, что не было ничего постыдного ни в его испуге, ни в слезах. Все мальчишки стремятся походить на окружающих мужчин, но Клэр не желает, чтобы Пип относился к подобным вещам с такой же бессердечностью, как Леандро. Она ждет, что Бойд постарается убедить Пипа в том, что его реакция естественна, но он тоже молчит и при первой возможности удаляется в свою комнату, отговариваясь тем, что должен работать. Клэр хочется обнять Пипа и поговорить с ним, как она поступила бы дома, но здесь произошли какие-то едва уловимые изменения, и при Марчи и Леандро она на это не решается. Когда они уходили от несчастного животного и Пип высвободился из-под ее руки, он в первый раз отверг ее прикосновение.

В их комнате после ужина Клэр никак не реагирует на объятия Бойда. Злость, которой она не давала выхода при хозяевах, сейчас вновь начинает вскипать. Они не спеша раздеваются и вешают вещи, свет лампы порождает в углах глубокие тени. Под лямками бюстгальтера Клэр замечает грязные полосы, как и предрекала Марчи. Стоя в трусах, майке и носках, Бойд разглядывает себя в зеркальной дверце старинного шкафа и причесывает свои светлые волосы, хмурясь, словно чем-то недоволен. После этого они выглядят точно так же – мягкие, тонкие и легкие. Словно у младенца. Удовлетворившись результатом, он подходит и целует ее, она откликается на его поцелуй, но через мгновение опускает подбородок и отворачивается. Он смотрит на нее, состроив шутливо-удивленную гримасу, но в ответ она не улыбается, и он отходит с растерянным выражением и начинает стягивать носки.

– Что с тобой, Клэр?

– Я не знаю, – отвечает она, и это почти правда.

– То… то, что ты видела в Джое? Это все еще тревожит тебя?

– Это будет тревожить меня до конца моих дней. – Она пристально смотрит на него, наблюдая, как он суетливо двигается по комнате, словно не может выдержать ее взгляда, – от тумбочки к буфету, затем к окну и обратно.

– Да, конечно. – Он влезает в пижамные штаны, застегивает кофту и присаживается на край матраса. – Ты идешь в постель? Я так соскучился по тебе за эти дни. – Говоря это, он смотрит на свои ноги. Пальцы ног у него длинные, костлявые и белые, как и все остальное; живот слегка выпячивается из-под кофты, теперь он стал заметнее. За последние несколько недель Леандро хорошо его откормил.

– Мне совсем не хочется спать, – говорит она и подходит к окну. В их комнате оно обращено на запад, и смотреть там не на что, кроме темной полосы земли и более светлого поля с оставшимся жнивьем, освещенного луной.

– Я… я чем-то обидел тебя, Клэр? Ты такая холодная, – говорит он, делаясь при этом жалким.

Ее тут же накрывает знакомое чувство вины, но одновременно она ощущает злость; эта смесь старых и новых чувств уже не парализует ее. Она уже не та бессловесная тень, которой была раньше.

– Я хочу знать, кто такой Леандро Кардетта. Я хочу знать, почему мы должны повиноваться его воле.

– Клэр…

– Пожалуйста, окажи мне уважение, которого я заслуживаю как твоя жена и как человек, прошедший с тобой через несколько… кризисов, – говорит она, поворачиваясь к нему при слове «кризис» так, чтобы у него не осталось сомнений, что́ она имеет в виду. Речь идет о Кристине Хаверз. Жене его лондонского заказчика, с которой у Бойда случился короткий роман. Он вздрагивает и опускает глаза. Она обладает властью причинить ему невыносимую боль, властью, которая ей не нужна. – Пожалуйста, скажи мне правду. Кто он?

Долгое время Бойд не отвечает. Он сглатывает, сплетает пальцы, но она не дает ему уйти от ответа; она ждет.

– Леандро Кардетта… – в конце концов произносит Бойд и умолкает, закрывая ладонью глаза. – Леандро Кардетта – очень опасный человек.

У Клэр мурашки бегут по коже; волоски на руках встают дыбом. Бойд бросает на нее затравленный взгляд, и она закрывает глаза.

– В каком смысле опасный? – спрашивает она.

– Во всех смыслах, Клэр. – Бойд переходит на шепот, словно боясь, что его услышат.

Откуда-то из дальних комнат внезапно доносится взрыв смеха Марчи, и теперь, когда опасения Клэр подтверждаются, ее вновь охватывает чувство нереальности происходящего.

– Он… он преступник?

– Он… да. Был, когда я с ним познакомился. Теперь… не уверен. Я так не думаю. Кажется, ему хочется стать… уважаемым человеком. Вроде он хочет заниматься сельским хозяйством.

– Господи, Бойд… Господи, чем он занимался? – шепчет Клэр.

– Чем занимался? – Бойд повторяет ее слова, словно вопрос поставил его в тупик. – Полагаю… я полагаю, можно было бы назвать его гангстером.

– Гангстером? Что ты имеешь в виду?

– Банда… В Нью-Йорке. Я… я не знаю. Воровство… вымогательство… Не уверен. Я не знаком с этим миром, но это темный мир, и жестокий. Я не могу сказать, чем он занимался и чем не занимался. – При этих словах Бойд закрывает глаза рукой, а другой рукой обхватывает себя за пояс. Прячется. Клэр смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова. – Прости, Клэр. Прости, что… ты вынуждена находиться с ним под одной крышей…

– Он киллер? – с испугом спрашивает Клэр.

– Я не знаю. Может, и был.

– А Марчи знает?

– Понятия не имею.

– Как… Каким образом ты познакомился с ним?

– Я… он… – бормочет Бойд и умолкает. Он мотает головой, и в его глазах стоят слезы.

Клэр не знает, как ко всему этому отнестись, но Бойд выглядит таким подавленным, что она подходит и садится рядом с ним, приникает лицом к его плечу.

– Такие люди… если только ты однажды попал в поле их зрения, понимаешь… если однажды они узнали, кто ты есть, как тебя зовут и как тебя можно использовать, они найдут способ добиться своего. Они будут шантажировать тебя самым дорогим…

– Он угрожал тебе? – спрашивает она, и Бойд кивает. – И когда он попросил, чтобы мы приехали развлечь Марчи, ты согласился?

– Да. Я всеми силами пытался его отговорить и несколько раз повторял, что не хочу браться за эту работу. Не хочу больше иметь с ним никаких дел, но… он настоял. – Бойд растерянно качает головой. – Он настоял, а я трус, Клэр. Он поклялся, что это будет в последний раз, а я… я видел, на что он способен. Он знает, где я работаю, так что он может выяснить, где мы живем, в этом не приходится сомневаться. Я просто не мог рисковать, отказывая ему. Мне очень жаль. Поверь мне.

– Господи Иисусе, Бойд! – На минуту абсурдность ситуации даже смешит Клэр – добряк Леандро с легкомысленной и темпераментной женой. – Она не знает – Марчи наверняка не знает. Не могу в это поверить.

– Возможно, ты права. Она, кажется… другого типа.

– Значит, он оставил все это в прошлом? – говорит Клэр. – Теперь, когда у него есть Марчи и когда он вернулся домой в Джою… Должно быть, нью-йоркский бизнес, каким бы он ни был, позволил ему разбогатеть.

– Я никогда не встречал богача, который не хотел бы стать еще богаче, – говорит Бойд и качает головой. – Пожалуйста, пожалуйста, не пытайся его испытывать, Клэр. Обещай мне! – Он берет ее руку и сжимает так сильно, что она морщится.

– Обещаю. – Она делает глубокий вдох и ощущает острый кисловатый запах, запах его страха. – Но, Бойд, как вы с ним познакомились? Почему из всех архитекторов на свете именно ты должен был ехать в Италию, чтобы переделывать этот несчастный фасад?

– Думаю… – Бойд встряхивает головой и смотрит на нее каким-то плавающим взглядом. – Господи, Клэр, я думаю, что ему в самом деле понравилось то здание, которое я спроектировал в Нью-Йорке.

Они обмениваются взглядами и смеются, всего несколько секунд. Нервный смех, вызванный напряжением и адреналином. Вскоре он стихает, и Бойд вновь качает головой.

– Ведь это на самом деле не смешно? – произносит он.

– Нисколько, – соглашается Клэр.

– Но как иначе должен был я поступить? Скажи. Что бы ты сделала? – вопрошает он.

Клэр встает, она ощущает легкость, собранность и готовность дать отпор. Эти чувства ей внове, это тревожит ее и одновременно придает энергии, она чувствует себя полной сил. Подойдя к окну, она смотрит на плоскую равнину, посеребренную лунным светом, и ей кажется, что она так далека от всего привычного, словно очутилась на Марсе. Всего несколько дней назад она бы стала уверять Бойда в том, что он поступил правильно, хотя слова вязли бы у нее во рту словно вата. Теперь все иначе.

– Что бы я сделала? – Она скрещивает руки, чувствуя, что они покрыты мурашками. – Я посоветовала бы ему повеситься на его чертовом фасаде, – говорит она. – Но ты этого не сделал. И вот мы здесь, ты, я и Пип, торчим в этой дыре, где каждый день может разразиться гражданская война, в доме гангстера и актерки, в полной их власти. Что ж тут плохого? – Она говорит словно в шутку, но слова ее не вызывают ни улыбок, ни смеха.

– Ты стала другой, Клэр… что произошло? Что изменилось? – говорит Бойд.

– Я проснулась, – тихо отвечает она.

После длительного молчания она поворачивается к кровати и ложится на свою половину.

– Будем надеяться, что ему понравятся твои эскизы, иначе всем нам конец.

Бойд хмурится в ответ и лежит рядом, не делая попыток прикоснуться к ней. Он оставляет свет на тот случай, если разговор продолжится, но долгое время они молчат. Клэр поворачивается на бок, спиной к нему.

– Ты такая сильная, Клэр. Гораздо сильнее, чем я. Мне повезло, что ты у меня есть… я это понимаю. Я не смог бы без тебя, дорогая, – говорит Бойд. – Я не знаю, что буду делать, если потеряю тебя.

Клэр лежит очень тихо и ничего не отвечает. Его слова не требуют ответа, но он явно ждет ее реакции, признательности. Клэр бросает в жар, она вся напряжена и взвинчена, но ничего говорить ей не хочется. Она вперяет взор в тяжелую дверь комнаты и большой железный замок со вставленным в него старинным ключом, который как будто просит, чтобы его повернули. Но она-то, конечно, давно уже в западне, в которую ее загнал Бойд.

На следующий день за завтраком царит молчание, словно все чего-то ждут; это ощущение, кажется, передалось даже Марчи, которая хотя и много улыбается, но, против обыкновения, молчалива. Через некоторое время Клэр сознает, что не она одна ожидает появления Этторе, – и ее хозяева тоже. Чем дольше он не показывается, тем напряженнее кажется Марчи и суровее лицо Леандро.

– Возможно, ваш племянник снова занемог. Может, мне стоит проведать его? – говорит Пип.

Все взгляды обращаются к нему, и он краснеет, а Клэр удивляется его интуиции. Некоторое время Леандро не сводит с Пипа суровых черных глаз, и у Клэр сжимается сердце, но затем лицо Леандро смягчается, и он слегка пожимает плечами:

– Я уже видел его сегодня. Ковыляет на своем костыле. С ним все в порядке, Пип, просто он не хочет сидеть за столом и есть как джентльмен.

– Но почему? – спрашивает Пип.

– Филипп, невежливо быть таким любопытным, – делает замечание Бойд, не отрывая глаз от лежащего перед ним куска хлеба и лужицы меда, куда норовит сесть муха. Он сидит лицом к утреннему солнцу и щурится; женщины сидят к солнцу спиной.

– Просто мой племянник считает, что я продался, – говорит Леандро, не обращая внимания на Бойда.

– Что это значит?

– Это значит, он думает, что я предал свой народ – свой класс – из-за того, что разбогател и стал хозяином этого места, вместо того чтобы оставаться простым крестьянином и трудиться здесь, как все.

– Мне кажется, он должен этому радоваться, – говорит Пип. – Особенно теперь, когда он нездоров и может здесь поправляться. Разве это плохо?

– О, Пип, дорогой, все это очень сложно, – говорит Марчи. – Здешние крестьяне, они… все они как отдельная страна. Как будто это другая порода людей, понимаешь? У них свои правила, свои понятия и… – Она взмахивает рукой, не закончив объяснения.

– Я что, другой породы, чем вы? – вопрошает Леандро. Его голос звучит ровно и спокойно, но вопрос задевает Марчи.

– Нет, конечно нет, милый. Я просто пыталась объяснить…

– Лучше оставить объяснения тем, кто в этом разбирается, – говорит он. Марчи улыбается и кивает, сосредотачиваясь на чашке с кофе. Щеки Пипа заливаются краской, и, видя это, Леандро улыбается: – Этторе рад за меня. Это правда. Его возмущает не мое богатство – дело не в этом. Столько мужчин уезжают отсюда в Америку, и так мало возвращается. Муж его сестры уехал и исчез. В течение пяти лет они не получали от него вестей. Я пытался его разыскать, все время пытался, но не сумел. Он копал тоннели для метро, это последнее, что о нем слышали. Может, он умер, а может, и жив… – Леандро пожимает плечами. – Как я уже говорил, те, кто возвращается, обычно растрачивают свои небольшие накопления и оказываются там, откуда начинали.

Сейчас трудные времена; и богатые-то не богаты. Крестьяне смотрят на такую ферму, как эта, и думают, что ее владельцы должны быть богачами. Но мы не богачи, во всяком случае за пределами Апулии. Урожай скудный, бензина не достать, во время войны правительство реквизировало бо́льшую часть техники и здоровых животных; здесь никогда не бывает достаточно этих чертовых дождей, почва истощена за многие поколения варварского хозяйствования… Мы не можем позволить себе платить всем, кто хочет работать. Часть земли остается невозделанной, потому что хозяева не в состоянии нанять людей, чтобы обрабатывать ее. И что они делают? Они идут и все равно работают там – Союз трудящихся объявляет им, что они имеют на это право, и они идут и работают, а потом приходят к владельцам требовать плату за свой труд! Так что вначале мой племянник был счастлив, что я разбогател. Он решил, что я буду давать им работу, ведь я знаю об их трудностях не понаслышке, – много работы за хорошую плату, круглый год. Но я не могу этого сделать, и теперь он решил, что я такой же, как все помещики, и ненавидит меня. – Леандро разводит руками, качает головой. – Я неверно сказал, не ненавидит, – тихо добавляет он. – Просто злится. Злится за то, что я не смог разыскать в Нью-Йорке мужа Паолы. Злится, что я не могу изменить для него мир. За то, что случилось в Джирарди в прошлом году. За то, что его женщина мертва.

Эти слова заставляют Клэр вздрогнуть, она не в силах скрыть волнение. Бойд кладет ладонь на ее руку, но она не смотрит на него. Его женщина мертва. Сухой ветерок проносится по двору, задувает внутрь строений, хлопает дверью. Края скатерти трепещут. Никто не произносит ни слова, ожидая, что Леандро поведет беседу, их глаза опущены, и внезапно Клэр становится противно от своей трусости и от трусости окружающих. Она устремляет взгляд на Леандро.

– Невеселая тема для беседы за завтраком, – говорит она.

– Мир вообще место невеселое, миссис Кингсли, – отвечает Леандро. Она замечает, что он очень редко моргает. Затем он улыбается. – Вы правы. Эти проблемы не решить за утренним кофе. Во всяком случае, парень идет на поправку; мне вовсе не хочется видеть его несчастным калекой. Я предлагаю ему работу здесь, в массерии, – я предлагаю ему это постоянно. Но аннароли в глазах джорнатари ничем не лучше землевладельцев.

– Кто такие аннароли? И что случилось в Джирарди? – спрашивает Пип.

– Аннароло – это человек, который имеет постоянное место и работает круглый год, – управляющий, скотник или смотритель. И никогда не заводи речь о Джирарди. Давайте-ка сменим тему. Сегодня я побеседую с племянником, и мы постараемся до чего-нибудь договориться. Расскажите мне лучше о пьесе, которую вы ставите.

Клэр хочется расспросить о женщине, которая умерла, но она не осмеливается. Внезапно это становится для нее важнее, чем прошлое Леандро, важнее компромата, который есть у него на Бойда, и важнее той лжи, которой ее пичкали. Она сосредотачивается на дыхании; ветер приносит запах скотного двора и неизвестно откуда запах леса и грибов. Она различает еще запах псины и ржавых цепей. Поднимаясь, она задевает стол так, что приборы звякают о фарфор.

– Как ты, Клэр? – спрашивает Бойд.

Она бросает на него взгляд сверху вниз, и ей кажется, что она смотрит на него откуда-то издалека.

– Хорошо. Я пойду прогуляюсь, мне нужно подышать свежим воздухом. – Она понимает, что это звучит глупо, поскольку они сидят на открытой террасе, но ее это не заботит.

– Я пойду с тобой, – говорит Пип, забирая последний кусок хлеба со своей тарелки. Никто больше не выражает желания к ним присоединиться, и Клэр этому рада. Пип – единственный человек, чья компания ей сейчас не в тягость.

– Когда вернешься, будем репетировать, Филиппо, – бросает им вдогонку Марчи, потом поворачивается к Бойду и добавляет: – Я тут голову сломала, но, честно говоря, так и не нашла никакого итальянского эквивалента для имени Бойд.

Клэр не слышит, что бормочет в ответ Бойд.

Пип останавливается, чтобы поздороваться с Бобби, который лает уже не так свирепо, но все же проявляет беспокойство, натягивая цепь. Они выходят сквозь главные ворота и идут назад мимо трулло, где спят работники. Несколько человек стоят неподалеку и курят. Клэр чувствует, как они провожают глазами ее и Пипа. Она вызывающе смотрит на них, но, заметив среди них Федерико, поспешно отводит глаза, успевая поймать на себе все тот же пытливый взгляд; и, возможно, Пип тоже его замечает, поскольку он хмурится, хотя и машет им рукой. Мул, которому удаляли нарост на нёбе, стоит в стойле с опущенной головой, являя собой жалкое зрелище. Клэр ничего не говорит в надежде, что Пип его не заметит.

В отдалении они замечают пастуха со стадом на выгоне и двигаются в том направлении, радуясь, что нашли хоть какую-то цель прогулки и нечто такое, за чем можно понаблюдать. Помимо дороги, ведущей из ворот, здесь нет других заметных тропок. Дорога петляет и скрывается за пологим холмом; Клэр не имеет ни малейшего понятия, где Джоя – на севере, юге, востоке или западе. Она даже не может отчетливо определить, где именно в Италии они находятся, знает лишь, что они далеко-далеко на юге. Эта мысль пугает ее – она полностью оторвана от мира и целиком зависит от Бойда и Леандро.

– Тебе не очень нравится мистер Кардетта? – спрашивает Пип словно бы невзначай. Он поднимает с земли оливковую ветвь и начинает очищать кору.

Он говорит «мистер Кардетта», а не «Леандро», в точности так, как она ему велела. Клэр приходит в голову, что у нее, вероятно, очень строгий вид, раз он вдруг решил ее послушаться. Она пытается смягчить выражение лица, но у нее не очень получается.

– Я не думаю, что успела узнать мистера Кардетту достаточно хорошо, чтобы судить о нем, – отвечает она, и ее слова, кажется, расстраивают Пипа.

– Но ведь Марчи тебе нравится?

– Да, конечно. Трудно вообразить, что кому-то может не понравиться Марчи.

– Значит, и мистер Кардетта достоин уважения. Ведь если симпатичный, приятный человек выбирает себе спутника жизни, значит оба они чего-то да стоят. Так ведь?

– Думаю, да. Как правило. Но люди меняются, – говорит Клэр. – Видно, что он очень любит ее.

– Ты придешь сегодня на нашу репетицию?

– А ты этого хотел бы?

– Конечно. Но только если ты будешь присутствовать на всех репетициях, у нас ничего не получится. Я хотел сказать, что мы готовим сюрприз.

– Давай я посмотрю до того момента, пока будет можно, чтобы не испортить сюрприз?

– Хорошо. – Он резко взмахивает веткой, со свистом рассекая воздух. – А ты видела здесь других де… – Он умолкает на полуслове, не желая называть себя ребенком. – Молодых людей? В массерии?

– Нет. Боюсь, что нет, – говорит Клэр, понимая, как ему здесь одиноко и скучно.

– Что ж поделаешь, у меня есть Бобби, – произносит он с решимостью.

Она кладет руку ему на плечи и притягивает к себе.

– Знаешь, собака моей тетушки с ума сходила по корочкам от тостов. Особенно если на них оставалось немного джема. Она готова была на что угодно – крутиться, притворяться мертвой, давать лапу. Может, корочки от тостов – ключ к сердцу Бобби? – говорит Клэр.

Они доходят до края выгона и присаживаются на ограду. Ящерицы разбегаются у них из-под ног и скрываются из вида; сразу же налетают мухи и начинают кружить у них над головами. Коровы жуют побуревшую стерню и пыльные сорняки. Колокольчик быка издает печальный звон, равномерный, заунывный; животные беспрестанно машут хвостами, отгоняя мух. Рядом с несколькими коровами лежат телята, они то и дело пытаются пососать материнского молока. Издали трудно определить, почему им это не удается, но, когда они подходят, Клэр видит надетые на них металлические ошейники с длинными шипами, еще более длинными, чем на собачьих. Всякий раз, как теленок приближается, чтобы дотянуться до вымени, мать, чувствуя укол, взбрыкивает и отходит подальше. Телята худые и заброшенные, их впустят в стойла, когда матерей подоят.

– Почему им не дают пить молоко? – спрашивает Пип.

– Чтобы нам досталось, – после секундного размышления отвечает Клэр.

– Но ведь это жестоко, – говорит Пип и смотрит на них, нахмурившись.

Клэр хотелось бы подняться и уйти подальше от грустного зрелища, отвлечь Пипа от этого открытия, но что-то останавливает ее. Они оба пили молоко за завтраком и ели свежую моцареллу.

– Люди часто жестоко обращаются с животными. Да и с людьми тоже, – говорит она, и сама удивляется своим словам. Не в ее привычках говорить Пипу подобные вещи, да еще после жестокой сцены с мулом, которую они наблюдали вчера. Не у каждой коровы есть теленок, и она вспоминает телятину, которую они ели в Джое.

Пип встает и поворачивается спиной к животным.

– Мне кажется, это совершенно неприемлемо. Они же малыши! Я поговорю с Марчи – попрошу, чтобы с них сняли ошейники.

– Думаю, не стоит, Пип. Так ведется хозяйство на ферме… Это не твое дело. И наверное, даже не дело Марчи.

– Ты всегда говорила, что я должен при всякой возможности противостоять несправедливости, – произносит он с вызовом.

– Да.

– Ну вот. – Он пожимает плечами.

– Пип…

– Ты говорила, что мы уедем домой. – В его голосе слышится детская обида, и она понимает, что он несчастен. Ее охватывает чувство вины; она кладет ладонь на его руку:

– Прости. Это… это не в моей власти. – Некоторое время они молчат. Пип игнорирует ее прикосновение, пиная камень величиной с кулак. – Ты ведь понимаешь это? Твой отец настаивает, чтобы мы остались, – говорит Клэр.

– Надолго?

– Не знаю. Наверное, пока не закончит работу. Мистер Кардетта тоже хочет, чтобы мы побыли здесь и составили компанию Марчи.

– Марчи сказала, что мы первые, кто у них гостит, первые за все то время, пока они здесь живут. Ты можешь в это поверить?

– Ну тогда нет ничего удивительного в том, что они просят нас остаться, – говорит Клэр.

Пип пожимает плечами и кивает. Досада переполняет его, и он пинает камешек, машет оливковой веткой, рассекая воздух налево и направо. Клэр смотрит на горизонт за обширной равниной, иссушенной, словно старые кости, под раскаленным металлом неба. Ей вовсе не кажется удивительным, что первых своих гостей Кардетта заставил приехать сюда насильно и держит здесь против их воли.

После этого разговора Клэр стала часто уходить на долгие прогулки. Она гуляет по утрам и по вечерам, когда жара не такая изнурительная. Ее руки и лицо потемнели от загара, а вокруг крыльев носа появились веснушки. Заметив это однажды, Марчи испуганно вскрикнула и одолжила Клэр белый шарф, чтобы повязывать вокруг шляпы наподобие вуали. Но от этого делается слишком жарко, кроме того, Клэр раздражает пелена перед глазами, так что она носит шарф с собой, но не надевает. Как-то раз Бойд напрашивается ей в попутчики, но его попытки завязать беседу не увенчиваются успехом, и они идут молча, отчего ему явно не по себе. Клэр же не ощущает дискомфорта. С некоторых пор ей стало нечего сказать мужу и ничего не хочется от него услышать. Когда он берет ее за руку, их ладони становятся скользкими от пота. После этого случая он позволяет ей гулять в одиночестве. Леандро предлагает ей брать с собой Федерико, но это предложение она сразу отвергает:

– В этом нет никакой необходимости.

– Не думаю, что вы можете об этом судить, – говорит он.

– Но я бы предпочла гулять в одиночестве.

– Тогда не выходите за пределы моих владений. Пожалуйста, миссис Кингсли. – Произнося это, он берет ее руку в свои ладони и сжимает. У Клэр перехватывает дыхание. Его руки большие, и в них совсем нет гибкости, словно они сделаны из дерева.

– Хорошо, – обещает она.

Определить, где заканчивается земля Кардетты и начинается следующая ферма, очень трудно. Вокруг лишь поля, огороженные каменными стенами, тянущиеся одно за другим. Там и сям попадаются сады с низкорослыми плодовыми деревьями и отдельно стоящие трулло, некоторые уже превратились в развалины, а над крышами других вьется дымок. Клэр обходит их стороной. Если она видит впереди крестьян, то меняет маршрут, стыдясь подглядывать за тем, как они работают. Однажды она наталкивается на группу сидящих верхом мужчин: лошади стоят кругом, взгляды наездников устремлены вниз. На земле у лошадиных копыт Клэр замечает какое-то шевеление. Она различает нелепо белеющее пятно обнаженной плоти. Вглядывается пристальнее. Мужчина, стоя на четвереньках, зубами вырывает из земли короткое жнивье. Он голый, и на спине виднеются следы от ударов хлыста. Он уже не молод, ему, должно быть, лет сорок или пятьдесят, между его ребер залегают темные тени. Потрясенная, Клэр узнает в одном из сидящих верхом мужчин Людо Мандзо, управляющего фермой; в его руках длинный хлыст, свисающий точно змея. Завидев ее, все поднимают глаза, мужчины на лошадях, Людо Мандзо, даже стоящий на четвереньках человек. Клэр полагает, что они остановятся, разъедутся, устыдятся, попытаются объяснить, что происходит, или станут как-то оправдываться, но Людо только усмехается. Он указывает на человека на земле и произносит какие-то слова, которых Клэр не может разобрать, и остальные мужчины начинают хохотать. Она смотрит на жертву, на лице которой выражение злости и унижения застыло, словно маска, скрывающая абсолютное отчаяние. Его рот перемазан грязью, смешанной со слюной, стекающей на подбородок. Клэр не может вынести его взгляда и чувствует чуть ли не облегчение, когда Людо поднимает хлыст и человек вновь начинает вырывать из земли стебли. Она спешит прочь, ее тошнит от них и от себя, и она никому не рассказывает об этой сцене. У нее нет слов, чтобы ее описать.

Возвращаясь на закате после одной из своих прогулок, Клэр застает во дворе Федерико; он тряпкой протирает красную машину, и там, где тряпка касается кузова, мгновенно вспыхивает солнце. Завидев Клэр, Федерико расплывается в улыбке, и она вновь отмечает его уродство, которое в этот момент становится более заметным. Несмотря на раздвоенную губу и кривые зубы, улыбка его красит. Клэр вежливо улыбается в ответ и собирается пройти мимо, но он протягивает руку и останавливает ее, касаясь плеча кончиками пальцев.

– Signora, prego[11], – говорит он. Клэр опускает взгляд на его протянутую руку. Букетик колючего чертополоха – прелестные нежно-голубые цветы среди шипов. Она не может отвести от них взгляд. – Это вам, – с сильным акцентом произносит он по-английски. Он слегка кланяется ей, не переставая улыбаться, и Клэр уже протягивает руку, чувствуя при этом большую неловкость. Ее не перестает тревожить то, как он смотрит на нее, и она не может решить, насколько оправданны ее опасения и неприязнь. После мгновенного колебания она заставляет себя отдернуть руку.

– Спасибо, – говорит она по-итальянски. – Боюсь, я не могу их принять. Я замужняя женщина.

От этих слов его улыбка становится еще шире.

– Я ему не скажу, – отвечает он.

Клэр внимательно смотрит на Федерико, пытаясь прочесть его мысли. И затем качает головой:

– Лучше подари их какой-нибудь девушке. – Она поворачивается и идет в дом, не оглядываясь, даже когда слышит что-то похожее на смешок у себя за спиной.

Перед тем как вновь уехать в Джою, Бойд крепко обнимает Клэр и целует ее в лоб.

– До скорого, – говорит он скорее с надеждой, чем с уверенностью. И ей передаются его сомнения и растерянность. Клэр вспоминает Франческо Молино, которого вытащили из дома и публично избили; она дотрагивается до лица Бойда, проводит по твердому и уязвимому ободу глазниц.

– Заканчивай свои проекты, чтобы мы могли поехать домой. И будь осторожен, Бойд, – тихо произносит она. – Будь осторожен.

– Буду, – обещает он.

– Я говорю серьезно.

– И я – и к тебе это тоже относится. Почему ты не соглашаешься, чтобы тебя сопровождал слуга? Он может идти сзади, если ты не хочешь разговаривать.

– Нет, нет. Я буду чувствовать себя так, словно за мной следят. Кто может мне угрожать, раз я почти никогда не встречаю тут ни единой живой души?

Клэр вместе с Пипом и Марчи ждут, пока мужчины усядутся на заднее сиденье и Федерико повезет их в Джою. Клэр чувствует облегчение, глядя им в спины. Прежде чем захлопываются ворота и они скрываются из вида, Клэр обводит взглядом айу, затем поднимает глаза на окна комнат и террасу. Сегодня Этторе Тарано не показывался.

– Теперь, когда Леандро уехал, он выйдет из своего убежища, – говорит Марчи. Клэр перестает озираться и устремляет на Марчи вопросительный взгляд. – Я имею в виду нашего Этторе. Наверное, он так самоутверждается. Мужчины! Гордость – их самый страшный враг, как вы думаете?

– Думаю, есть кое-что похуже гордости, – произносит Клэр.

Марчи бросает на нее удивленный взгляд, но воздерживается от расспросов.

Перед обедом Клэр идет в свою спальню, чтобы полежать в тишине и покое. Она оставляет окно открытым, несмотря на неумолчное жужжание насекомых, наполняющее комнату. Разглядывая тени на потолке, она размышляет о том, сколько еще сможет выдержать здесь – в заточении, в глуши, в состоянии нервного напряжения, в близости к Этторе, сводящей с ума. Снаружи несколько раз тявкают собаки, скорее по привычке, чем предупреждая об опасности. Дверь резко хлопает, и раздается звук шагов, стремительно поднимающихся к ее комнате.

– Клэр! – Голос Марчи кажется приглушенным из-за закрытой двери. Клэр с бьющимся сердцем стремительно садится. – Клэр! – снова зовет Марчи, барабаня в дверь спальни и одновременно распахивая ее. – О Клэр, идемте скорее! Пип!

– Что? Что случилось? – спрашивает Клэр, хватая Марчи за протянутые руки. Вместе они выбегают из комнаты. – Что случилось, Марчи?

– Эта проклятая собака! Я не должна была подпускать его к ней, – говорит Марчи, и у Клэр внутри все сжимается.

– Это Бобби, тот пес, набросился на него?

– Это должно было случиться – должно! Мне следовало положить этому конец! Простите меня, Клэр!

Клэр не может больше произнести ни слова. Она врывается в комнату Пипа с клокочущим в груди ужасом и видит его сидящим на кровати и наблюдающим за тем, как Анна промывает его руку в тазу с водой. Несмотря на то что рука лежит на подушке, она заметно дрожит. На запястье виднеются две глубокие ранки, из которых струится темная кровь.

– Ох, Пип! – восклицает она, бросаясь к нему. – Милый мой, как ты? Ой, твоя рука!

– Все нормально, Клэр, правда. Бобби не виноват…

Клэр подсаживается к нему и чувствует, что он дрожит точно так же, как дрожала она после сцены избиения в Джое. Лицо у него белое, словно полотно.

– Пип…

– Я принес ему корочек с джемом, как ты мне советовала, и они ему ужасно понравились! Он подошел, чтобы взять их у меня с руки. И тут одна из собак гавкнула, и он испугался…

– О, Филиппо! Ты ведешь себя безрассудно, ну посмотри на свою бедную руку! – говорит Марчи. – Клэр, мне послать за доктором? Может, стоит наложить на раны швы?

– Не думаю. – Клэр наблюдает, как Анна промывает водой два глубоких отверстия, и вода в тазу окрашена в ярко-красный цвет. От этого зрелища у нее начинает кружиться голова – это кровь Пипа, и ее так много. – Наверное, это ни к чему. Думаю… достаточно тугой повязки. – Она старается, чтобы ее голос звучал спокойно и ровно. Притягивая к себе голову Пипа, она целует его кудри.

– Клэр, со мной правда все в порядке, – смущенно говорит он, но голос его не слушается. Наверное, он расплакался бы от обиды и боли, если бы не Анна и Марчи. Его останавливает желание вести себя как мужчина, которое недавно у него появилось.

– Ты должен держаться подальше от собак, Пип, – говорит Клэр.

– Но Бобби не виноват, Клэр, это…

– Нет уж, Пип, извини. Он тебя укусил, какова бы ни была причина! Держись от него подальше. Обещай мне, – настаивает Клэр. Она представляет себе огромную псину – стальные мышцы под мохнатой шкурой, шальной взгляд. Если бы он как следует вцепился в Пипа, то порвал бы его, как бумажную куклу.

– Но, Клэр…

– Нет, Пип! Просто сделай так, как я говорю!

Пип сердито отворачивается от нее. У изножья кровати стоит, заламывая руки, Марчи. Она не может смотреть на рану.

– Слава богу, Пип, ты легко отделался, это все, что я могу сказать. Как насчет бренди, чтобы успокоиться, а? – Она беспокойно улыбается ему и отправляется за бокалом. У Клэр не хватает духу возразить, что Пип еще слишком мал, чтобы пить алкоголь. Когда Марчи приносит бренди, Пип делает глоток, стараясь не уронить себя в ее глазах и изо всех сил сдерживая подступающий к горлу кашель.

Клэр остается рядом с Пипом, пока тот не засыпает с туго забинтованной рукой, покоящейся у него на груди. Она уменьшает огонь в газовой лампе, чтобы та перестала шипеть, и комнату наполняет темнота. Пол под босыми ногами Клэр теплый, она хлопает себя по предплечью, убивая комара и размазывая его по нежным волоскам на коже. Ей по-прежнему мерещится запах крови. Анна унесла таз с красной от крови водой, но металлический привкус во рту у Клэр остался. На повязке Пипа виднеется темное пятно, которое постепенно становится больше. Клэр вспоминает об обнаженном мужчине, которого заставили пастись, словно скотину; вспоминает о боли в обращенном к ней взгляде. Внезапно она с такой остротой осознает окружающее ее повсюду насилие, скрытое и явное, что с силой стискивает зубы. Это как электричество в воздухе перед ударом молнии. Она чувствует, как хрупко все вокруг, хрупко и обреченно; что-то надвигается, и буря непременно грянет. Больше всего на свете ей хочется быть подальше отсюда, где угодно, только не здесь.

Тихими и решительными шагами Клэр пересекает двор, двигаясь от тени к тени между островками света, падающего от ламп и фонарей. Из кухни, где едят работники, доносятся голоса, говорящие на местном наречии, громкие и насмешливые. Ей приходится несколько раз настойчиво потребовать, чтобы сторож отпер ворота, и ближайшая собака в айе угрожающе рычит. Здесь царит темнота, густая, непроницаемая, в которой скрываются сторожевые псы. Клэр рисует в своем воображении зубы, вонзившиеся в руку Пипа, с легкостью прорезавшие мягкую, податливую кожу и нежную красную плоть. Она вспоминает о Бойде, оставившем ее полуобнаженной в библиотеке, о том, как нахлынувшая волна стыда унесла вспыхнувшее желание, и о том, что теперь, когда они прикасаются друг к другу, она не чувствует ни единой нити, которая бы их связывала. С тех пор, как на ее глазах до полусмерти избили Франческо Молино, с тех пор, как она увидела Этторе Тарано. Она бежит вдоль стены, боясь из-за собак пересечь внешний двор. Без туфель она движется почти бесшумно. Пыль набивается между пальцами, стебли и камешки колют ступни. В какой-то момент ей приходит в голову безумная мысль, что она может убежать – скрыться в ночи и никогда больше не видеть ни своего мужа, ни Леандро Кардетту. В Джою, а там на поезд, в Бари, Неаполь, Рим, домой. Она поворачивается, чтобы пуститься в это безрассудное бегство, но стоит ей отойти от массерии, как ее охватывает такая непроницаемая темень, что она теряет всякую способность ориентироваться. Все вокруг исчезает. Когда она поднимает глаза, то не видит ни луны, ни звезд. Свет, падающий от строения позади нее, не способен рассеять мрак; ночь чернеет сплошной стеной. Она останавливается. Несколько шагов – и побег заканчивается. Несколько шагов – и она сдается. Ее руки бессильно повисают, и каждый нерв в теле словно обнажается. Услышав впереди какое-то движение, она судорожно вздыхает. Спрашивая, кто там, она уже знает ответ. Что-то едва заметно меняется в ее состоянии: хотя степень напряжения остается прежней, но оно словно выплескивается наружу, вместо того чтобы клубком свернуться внутри. Она всматривается в темноту, пытаясь разглядеть Этторе, но он больше походит на призрак, пока не встает прямо перед ней и в слабом свете, идущем от стены у нее за спиной, не вырисовываются его плечи, волосы, поднимающиеся углом брови. Глаза Этторе затуманены печалью. Клэр хочет поведать ему обо всем, но в следующий миг она уже не знает, что сказать.

И лишь когда он собирается уходить, она обретает дар речи и спрашивает его о здоровье, о ребенке сестры, о его английском. Она сама сознает всю глупость этих вопросов, но ей так хочется, чтобы он побыл с ней в этом саду, так хочется разобраться в своих ощущениях. Почему ее глаза ищут его повсюду, отчего все ее чувства – зрение, обоняние, вкус – обострились до такой степени, что это повергает ее в панику. Она говорит ему, что ей ненавистно это место и что ей хочется бежать отсюда. Слова изливаются, и она не в силах совладать с собой, тут же сожалея о сказанном, несмотря на то что говорит правду. Она не может найти нужное слово, и он приходит ей на помощь.

«Убежать». Он произносит это тихо, и она какое-то мгновение ждет, что он попросит объяснить, надеется на продолжение разговора. Но он лишь советует ей вернуться под защиту стен массерии, в его голосе звучит нетерпение, и Клэр чувствует разочарование. Она смотрит на себя его глазами и понимает, что ведет себя нелепо. Она для него пустое место, и ей никогда его не понять. Это настоящая пытка, которая становится еще мучительнее, когда он оставляет ее, ковыляя прочь на своем костыле. От него исходит легкий запах пота и чистой одежды. Она задерживает дыхание, прислушиваясь к затихающим звукам его шагов, пока не воцаряется тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчка среди листвы, едва слышным шорохом, доносящимся из массерии, и стуком ее собственного сердца, громко отдающимся у нее в ушах. Она не слушается совета и долго стоит за стенами в темноте, пытаясь разобраться в своих мыслях.

На следующее утро Этторе приходит к завтраку; он уже за столом, ждет, когда спустятся Клэр и Пип. Его глаза покраснели, под ними залегли тени, и Клэр, которая сама не сомкнула глаз в эту ночь, угадывает усталость в его тяжелом медленном взгляде. При виде Этторе Марчи лучезарно улыбается:

– Ох, Этторе, доброе утро. Милый мой мальчик, ты ужасно выглядишь! Ради всего святого, что с тобой? Ты болен?

– Этторе теперь работает сторожем, наверное, он после ночной смены, – говорит Клэр, вспоминая слова, сказанные им накануне. Искушение взглянуть на него очень велико, но она предусмотрительно не поддается ему, боясь, что не сумеет отвести от него глаз. Она ощущает покалывание в щеках и опасается, что вот-вот зальется краской.

– Он работает? О, это же чудесно, Этторе! Я так рада, что ты наконец согласился! – восклицает Марчи так громко, что Этторе вздрагивает. Он вопросительно смотрит на Клэр, и она делает судорожный вдох.

– Она рада, что вы согласились работать, – переводит она на итальянский; Этторе хмурится, опускает глаза и кивает.

– О дорогая, он не выглядит довольным. Может, мне не следовало ничего говорить, это все мой длинный язык! Ладно, давайте сменим тему. Как твоя рука, Филиппо?

– Прекрасно, правда. Спасибо за беспокойство. Почти не болит, – говорит Пип. Но правая рука у него забинтована, и он пытается есть левой.

– Давай я намажу тебе джем? – предлагает Клэр и тянется к его тарелке, но он решительно мотает головой:

– Я сам могу, Клэр.

– Хорошо, – говорит она, выпрямляясь.

– Что у него с рукой? – спрашивает Этторе, кивая в сторону Пипа.

Солнце заставляет его жмуриться, пока глаза не превращаются в узкие щели, вокруг которых кожа собирается морщинками, и радужки лишь посверкивают меж черных ресниц. Говорит он так же медленно, как Клэр, тщательно выбирая и обдумывая каждое слово. Она вспоминает, что итальянский для него не родной язык, как и для нее.

– Он играл с собакой, и она его укусила, – отвечает она.

– С какой собакой? С одной из тех, что здесь, в айе? – Он качает головой, когда она кивает в ответ. – Ему повезло, что он остался жив. Я видел, как такой пес убил паренька. Вцепился ему в горло, – говорит он, хватая себя для наглядности за шею. Руки у него темно-коричневые, иссеченные шрамами, покрытые мозолями, ногти широкие, обломанные. Рука Клэр тоже невольно тянется к горлу, повторяя его движение.

– Эти собаки здесь? Это произошло здесь? – спрашивает она, затаив дыхание.

Этторе кивает:

– Он пришел за мотыгой. Та, что была у него, сломалась. Он просто не знал… куда идти.

– Я должна знать, о чем вы говорите, – улыбаясь, вступает в разговор Марчи.

– Он говорит… он говорит, что собаки уже нападали раньше, когда к ним по ошибке подошел паренек. И они… загрызли его насмерть. – Произнося это, она смотрит на Пипа, сомневаясь, что это стоило переводить. Он вертит в пальцах кончики повязки, и на скулах его вздымаются желваки.

– Что! О, я уверена, он ошибается, никогда не слышала, чтобы здесь произошло нечто подобное! Я бы об этом знала. Наверное, он имеет в виду другую ферму, – возражает Марчи.

– Он говорит – здесь, – отвечает Клэр.

– Ты все это выдумала, чтобы напугать меня и чтобы я не подходил к ним, – говорит Пип.

– Нет же, – тихо оправдывается Клэр. – Пип, пожалуйста…

– Хорошо! Я все понял! – Он выбирается из-за стола, неловко орудуя перебинтованной рукой, и направляется к лестнице.

– Филиппо, солнышко, – кричит Марчи ему вслед, но он скрывается из вида, голова опущена, раненая рука прижата к груди.

– Он испугался? – спрашивает Этторе.

Клэр качает головой:

– Нет. Он злится на меня. Это моя вина, что мы тут очутились, – он так считает. Он хотел подружиться с этим псом.

– Ему следует выбирать друзей более осмотрительно.

– Ему здесь особенно не из кого выбирать.

– А почему вы здесь? – спрашивает Этторе. И она не может понять, то ли он проявляет любопытство, то ли негодует на их присутствие. Ей хочется объяснить ему, но она не может найти нужных слов. Она не знает, как будет по-итальянски заложники.

– Не знаю. – Это все, что она может сказать. – Только ваш дядя может ответить.

Этторе смотрит на нее долгим взглядом.

– Вы откровенны, – говорит он, и Клэр нечего ему на это ответить.

– Что нам сейчас необходимо, так это слегка разрядить атмосферу и повысить настроение, – заявляет Марчи. – Этторе, как ты думаешь, Паола сможет прийти к нам на чай и принести своего сынишку? Боюсь, я не могу пригласить твоего отца, чтобы не выводить из себя Леандро. – Она не ждет, что Клэр переведет или ответит, и продолжает: – Музыка, вот что нам нужно. Веселая вечеринка с музыкой, чтобы бедняжка Пип взбодрился и вы, Клэр, перестали бы так нервничать. Я раздобуду граммофон, чего бы мне это ни стоило. Где бы нам его разыскать? Должен же быть в Джое хотя бы один, который мы могли бы одолжить или купить. Еще мы можем позвать доктора с женой и дочкой поужинать вместе. Что вы по этому поводу думаете, Клэр? Сколько Пипу лет? Мне кажется, их девочке лет шестнадцать. Они могут потанцевать! Как вы полагаете, рука не будет его сильно беспокоить? Или через пару недель, когда рана заживет? Музыка! Я не слушала музыки уже тысячу лет. Знаете, ведь раньше я пела, а не только играла на сцене. Я могу исполнить какие-нибудь популярные песенки, если бы только было фортепиано или какой-нибудь другой аккомпанемент…

Марчи говорит и говорит, пока Этторе пьет кофе, наполовину разбавленный горячим молоком, и ест белый сыр с хлебом, похрустывая корочкой. Теперь он ест гораздо медленнее, без прежней маниакальной сосредоточенности. Внезапно Клэр кое-что вспоминает.

– Марчи, а Пип говорил вам что-нибудь об ошейниках, которые носят телята? – спрашивает Клэр, прерывая ход мыслей Марчи, изливающихся бурным словесным потоком.

– Об ошейниках? О, это ужасно! Не могу на них смотреть. Их, конечно, иногда снимают в течение дня, чтобы телята могли пососать, но не менее чем за три часа до дойки или что-то в этом роде. Бедняжки! Но Пип ничего такого не говорил. Почему?

– Он сказал, что хочет поговорить с вами об этом. Но я объяснила, что вы, вероятно, не занимаетесь подобными вещами.

– О да, я тут совершенно ни при чем. Тут всем заправляет Людо, и он отчитывается непосредственно Леандро. Скажите Пипу, чтобы не смотрел, – вот мой совет. Не можешь смотреть – не смотри. Людо, Людо – мне нравится, как звучит это имя, а вам? Скажите Пипу, чтобы он не подходил к скотине, если это его огорчает. Я сама ему скажу. – Она взмахивает рукой. Когда она произносит имя Людо, взгляд Этторе впивается в нее. Марчи поднимает на него глаза и улыбается. Но ни она, ни Клэр не понимают, почему он вдруг делается мрачнее тучи. На его лице застывает такое страдальческое и суровое выражение, что на некоторое время все умолкают.

Позже, после урока актерского мастерства с Марчи или репетиции – Клэр не знает, как это можно назвать, – она заходит к Пипу в комнату. Он читает, лежа на боку. Клэр присаживается на матрас у его поясницы, и по тому, что он не поворачивается к ней и не садится, она понимает, что он все еще сердится. Она не знает, что ему сказать, и потому долгое время сидит молча. Из окна доносится звон колокольчика и приглушенный стук копыт, это стадо идет на дневную дойку. Наконец Пип со вздохом опускает книгу.

– Трудно сосредоточиться, когда ты вот так тут сидишь, – говорит Пип нарочито бесцеремонно.

– Прости, Пип, – произносит она.

Спустя несколько секунд он поворачивает голову и смотрит на нее, затем приподнимается на локте:

– Клэр, с тобой все в порядке?

– Да, я… я просто хотела удостовериться, что и у тебя все хорошо. Ты злишься на меня из-за собак?

– Ты не виновата. Ты сказала мне держаться от них подальше, я тебя не послушал. Ты не обязана за мной присматривать. Я ведь уже не маленький.

– Я знаю, но… ты не единственный, кому здесь одиноко. Мне просто захотелось прийти повидаться с тобой, – говорит она.

Пип задумчиво хмурится.

– Марчи предложила устроить музыкальный вечер, пригласить кого-нибудь, – говорит он.

– Да. Наверное, это будет весело, – отвечает Клэр.

Пип пожимает плечами:

– Джеймс отправился в поход в Альпы со своими двоюродными братьями и с Бенджамином Уолби из школы. Вот это весело.

– Я знаю. Может, у тебя еще останется время, чтобы предпринять что-нибудь вроде этого с друзьями, когда мы вернемся. Надеюсь, твой папа скоро закончит проект для мистера Кардетты.

– Держу пари, что нет. Держу пари, что каникулы закончатся. – Некоторое время оба молчат, и Пип вновь теребит свою повязку.

– Как ты думаешь, Эмме понравилось бы здесь? Что она сказала бы о бедных телятах с этими жуткими ошейниками? – спрашивает Клэр.

Пип вздыхает и отворачивается от нее, вновь открывая книгу.

– Моя мама умерла, Клэр. Я понятия не имею, что она сказала бы.

На следующий день Клэр уходит далеко от массерии; небо хмурится, с севера и с запада надвигаются тучи, темно-серые и синие, цвета индиго, словно свежий синяк. Сверкают молнии, ветер внезапно становится таким холодным, что после двух недель непрестанной жары Клэр начинает дрожать. Она взбирается на низкую каменную ограду, чтобы посмотреть на это небесное явление, ощущая, как струится сквозь пальцы воздушный поток, набирающий силу настоящей бури. У нее в кровь сбиты ноги, кожа стерта от ходьбы в сандалиях, куда забиваются пыль и мелкие камешки. Болит спина между лопатками, мышцы от постоянного напряжения горят. Когда над пустынной землей раздается раскат грома, Клэр вспоминает, что Марчи говорила о потоках воды, которые превращаются в настоящие реки, если начинается сильный дождь. Ей хочется остаться и посмотреть на это, но сгущающаяся темнота пугает, и Клэр поворачивается спиной к ветру и направляется к массерии. Без палящего апулийского солнца все вокруг внезапно мертвеет, делается плоским, нереальным. Ее глаза так привыкли к слепящему сиянию, что она несколько раз моргает, чтобы видеть все более четко. Она чувствует, как неистовствует буря у нее за спиной, и ей хочется бежать от нее. Глупая, это же просто гроза. Снова раздается раскат грома, на этот раз ближе, громче. Клэр ускоряет шаг.

По дороге есть лишь одно место, где она может укрыться, – это оливковая роща, но, помедлив в нерешительности, Клэр все-таки минует ее в надежде добраться до массерии. На ее плечи падают первые капли дождя, на удивление холодные, – она-то представляла себе тропический ливень с теплой, словно в душе, водой; ей хочется запрокинуть голову, подставляя под струи лицо, глаза, чтобы дождь смыл пыль с ее волос. Но капли больше походят на уколы, а следующая вспышка молнии оказывается такой ослепительной, что кажется, будто полыхнуло прямо у нее в голове; в воздухе разносится запах гари. Следом почти сразу раздается удар грома, сотрясающий ее до самых костей. Вскрикивая, Клэр хватается за плечо, ее ударило что-то твердое. Начинается град – градины размером с каштан. Одна попадает ей по голове, причиняя резкую боль. Опустив голову и стараясь не обращать внимания на град, она бежит к ближайшему укрытию. Льдинки покрывают землю вокруг, одна бьет ей по лицу, задев губу в уголке рта, и Клэр вскрикивает. Она видит, что ворота оставили для нее открытыми, а за ними дверной проем. Она устремляется туда, забегает внутрь и стоит, тяжело дыша, в обступившей ее темноте. Мокрые волосы свисают по плечам, словно крысиные хвосты, ноги забрызганы грязью, туфли безвозвратно погибли. Она проводит руками по лицу и вздрагивает – в уголке рта, там, куда ударила последняя градина, – небольшая ранка. Тут она понимает, что в сторожке кто-то есть, она поворачивается и видит Этторе, который улыбается, глядя на нее, и она с облегчением смеется.

Он снимает шляпу и стряхивает на пол градины. Несколько минут они стоят бок о бок, глядя на грозу. Стук градин по каменной крыше выбивает из головы все мысли, не дает разговаривать. Земля покрывается белыми льдинками, от серого марева в воздухе все вокруг теряет четкость, дневной свет меркнет, словно солнце уже закатилось, но в хижине темень еще гуще. Небо затянуто грозовыми облаками, принимающими форму огромных скульптур. Клэр чувствует на себе взгляд Этторе, и сердце у нее в груди сжимается. Она поворачивается к нему, и он прикасается большим пальцем к ссадине у нее на подбородке, Клэр чувствует, как от соли на его коже ранку начинает щипать. От этого простого движения внутри у нее что-то прорывается. Она вдруг ясно осознает, что им суждено стать любовниками. Наконец она становится собой, все ее прошлые представления о себе оказываются ошибкой. Та, другая Клэр кажется ей незнакомкой. Влечение к Этторе у нее в крови. В его глазах она читает желание, но она видит, что он ждет, и от этого у нее перехватывает дыхание. Она берет его руку и подносит к губам, ощущая вкус собственной крови у него на пальце. Этторе подается вперед и приникает губами к ранке, прижимает к ней язык, от него исходит невероятный жар. Это ощущение опускается по ее телу, подобно брошенному в воду камню. Пульсация в ее лоне заглушает стук сердца в груди. Она обвивает руками его плечи, прижимается бедрами к его ногам и целует его. Поцелуй жесткий и болезненный. Это не ласка, исполненная любви и нежности, а страсть и жажда. Из-за больной ноги Этторе теряет равновесие, делает шаг и поворачивается, прижимая ее спиной к стене с такой силой, что из ее груди вырывается вздох, он входит в нее так быстро, что боль, подобно грому, подобно граду, пронзает ее прежде, чем на нее обрушивается поток наслаждения. Она не может сдержать крик, но звук тонет в грохоте бури, и лишь по рокоту в груди, по дрожи губ, сомкнутых с ее губами, она понимает, что он тоже кричит.

Град кончается, и воцаряется звенящая тишина. Клэр поправляет одежду и ждет, что вот-вот на нее навалятся стыд и чувство вины. Она ждет, когда нахлынет страх из-за содеянного, но ощущает лишь блаженство. Она понимает, что Марчи и Пип будут волноваться за нее, застигнутую грозой. Теперь, когда град кончился, Марчи может послать на ее поиски людей. Этторе стоит рядом, прижавшись переносицей к ее шее. Она не знает, можно ли принять это за ласку, или же ему просто не хочется на нее смотреть. Его запах кажется ей на удивление родным, на удивление соблазнительным и бесконечно любимым. Те места на ее теле, которых он касается, – теплые, остальные покрыты мурашками.

– Я и не знала, что так бывает. Со мной никогда такого не было, – говорит она. Этторе молчит. Нежно, неохотно она отстраняет его. – Мне нужно идти в дом. Они будут волноваться.

– Нет. Останься, – просит он по-английски. Он берет ее руку и улыбается.

– Я должна идти. К сожалению. – И это так. Ей хотелось бы остаться с ним. – Этторе, – произносит она только для того, чтобы почувствовать его имя на своих губах.

– Кьяра, – говорит он, давая ей новое имя, и это кажется так естественно, ведь она уже не Клэр, не тот человек, которым себя считала. В его устах это звучит почти как вздох ки-ара. Она прижимается щекой к его щеке, чтобы ощутить его жесткую щетину и твердый выступ скулы. – Ты придешь еще? – спрашивает он.

– Да. Скоро.

Несколько мгновений Этторе удерживает Клэр за руку, и затем она быстро выскальзывает из трулло. Клэр идет по усыпанной льдом земле к белым стенам массерии; градины хрустят у нее под ногами. Когда она входит в гостиную, Марчи вскакивает, приветствуя ее:

– О! Слава богу! Вы нашли укрытие? Вот это был высший класс. Но ведь вы насквозь промокли! Да еще и поранились.

– Я в полном порядке, Марчи, правда, – это единственная ссадина, меня ударило градиной, – говорит Клэр, хотя на самом деле все ее тело – потаенная карта синяков, боли и нежности.

– Вас должно было искромсать на кусочки, где вы укрылись? – спрашивает Марчи, и внезапно Клэр настораживается и медлит с ответом.

– Э-э-э… как вы это называете? – Она взмахивает рукой, выигрывая время. – В трулло. В одном из пустующих старых трулло.

– О, отличная мысль – повезло, что вы оказались неподалеку! Я попрошу Анну приготовить вам ванну. Анна! И потом приходите к нам, выпьете чего-нибудь прохладительного, чтобы восстановить силы, – смотрите! Смотрите, как мы делаем это в Апулии! – И Марчи довольно смеется, опуская гладкую круглую градину в бокал с амареной.

Этторе

Когда смена Этторе заканчивается, он отправляется посмотреть, как градины засыпают в невиру, ледник, представляющий собой выложенное камнем хранилище в земле, куда в зимнее время слоями укладывают снег, перемежая его соломой; там он не тает неделями, даже месяцами, и используется, чтобы хранить там мясо и молоко в жаркое время года. Градины укладывают точно так же, но долго им не пролежать, поскольку сейчас, в середине лета, воздух слишком разогрет. Однако в течение нескольких дней Анна сможет взбивать мороженое для Марчи и ее гостей.

При мысли о них, о Кьяре Этторе чувствует на себе взгляд чьих-то глаз из окна позади него. Ему кажется, что все наблюдают за ним: вечернее, теперь уже ясное небо, низкорослые деревья, люди, собаки, воробьи, старательно чистящие перышки в лужах талой воды. Его словно сжимают чьи-то руки, и он знает, что это взгляд Ливии; это она пристально всматривается в его виноватое лицо, в каждое обремененное виной движение. Раскаивается он не в том, что занимался любовью с другой женщиной, а в том, что на какое-то мгновение целиком растворился в ней и в этот краткий миг был счастлив. Она именно такая, какой казалась, – вода для жаждущего, умиротворение для смятенной души. Полное умиротворение. А ведь он клялся Ливии, что не успокоится до тех пор, пока человек, изнасиловавший и убивший ее, не будет мертв. Его гнев на себя растет и постепенно перекидывается на Кьяру, когда она не приходит к нему ночью, он злится еще больше. Злится потому, что она не пришла, злится потому, что так страстно хочет ее.

Этторе не может заснуть в течение дня, несмотря на то что всю ночь бодрствовал в сторожке у ворот. Его смены чередуются со сменами Карло и еще одного сторожа, так что за ночной сменой следуют две дневные. Ему никак не удается приноровиться к этому распорядку, и к концу ночной смены он не спит уже двадцать четыре часа. Этторе лежит на крыше в тени низкого парапета или в своей комнате, куда сквозь занавески льется солнечный свет и доносится не только яростное жужжание насекомых, но и хлопанье дверей, шум шагов и крики прислуги, из-за чего невозможно ни сосредоточиться, ни расслабиться. Его гнев медленно вскипает, вместо того чтобы остыть, а мысли становятся вязкими от бессонницы. Он вновь перестает есть за хозяйским столом, мысль о притворстве ему нестерпима. Он спустился к завтраку лишь однажды, наутро после своей ночной смены, чтобы увидеть ее. Чтобы увидеть Кьяру Кингсли и внимательнее в нее всмотреться; а теперь ему кажется, что он уже не сможет увидеть ее и не ударить. Или не поцеловать.

На второй день после этого, выходя из трулло, он видит смотрителей, которые топчутся у лестницы в кухню, докучая Анне и требуя еды у поварихи Иларии, бурные протесты которой раздаются изнутри:

– Если хоть еще один бездельник подойдет к кухне и спросит, что на обед и когда он будет, вообще ничего не получите! Ясно вам?!

– Что происходит? – спрашивает Этторе у одного из незнакомых смотрителей, с нависающим над ремнем пузом.

Он пожимает плечами и сплевывает:

– Эти говноеды крестьяне опять бастуют – хотят, чтобы какого-то подонка-коммуниста выпустили из тюрьмы. Так что нам остается только ждать, пока все это закончится. Или пока они не начнут дохнуть с голоду. – У него акцент жителя побережья – он не из Джои, и он понятия не имеет, кто такой Этторе. В мгновение ока Этторе хватает его за рубашку, костыль с грохотом падает на землю, и наблюдающие за этой сценой начинают смеяться.

– Ты бы лучше держался за свою палку, сынок, или уж пустил бы ее в ход, – советует Людо Мандзо, выходя из тени, отбрасываемой стеной. Он говорит, не вынимая из зубов тонкую папиросу, окидывая хмурым взглядом Этторе. – Тебе не удастся завалить эту жирную свинью, стоя на одной ноге. – Толстяк багровеет, но решает промолчать. Этторе отпускает его рубашку, хромая отходит, чтобы поднять костыль. – Держи себя в руках, Этторе Тарано. Я не посмотрю на то, что ты хозяйский племянник; будешь выступать, я тебя высеку своими руками, как любого здесь.

– Попробуй, – произносит Этторе сквозь сжатые зубы. – Давай попробуй.

Людо ухмыляется и хмыкает. Он приставляет руку к груди Этторе и толкает его быстро и резко. Этторе отступает на шаг, теряя равновесие. Но не падает.

– Эй, вы, слушайте все. Эти чертовы крестьяне вознамерились бунтовать и еще не знают, что дело их дрянь. Но мы им поможем в этом разобраться. Раньше или позже они это поймут. Поймут или умрут. Одно или другое. – Он не отрывает пристального, жесткого взгляда от Этторе, который не отводит глаз и не двигается. – Перемены грядут, синьор Тарано, и эта заварушка в Джирарди в прошлом году – только начало. Скоро, если ты и твои дружки захотите получить работу, вам для этого придется очень постараться и вы будете благодарны за любую работу на любых условиях.

– Ты прав в одном, – говорит Этторе. Он выпрямляется, от клокочущей ярости у него начинают болеть сжатые челюсти. – Перемены грядут. Может, и не те, на которые ты надеешься, Мандзо, но все-таки перемены. – Он сплевывает и поворачивается к ним спиной. Вслед ему несутся свист, брань и насмешки.

Этторе полагал, что Паола придет в массерию, чтобы взять у него деньги или продукты, и, когда она не пришла, решил, что Валерио сумел найти какой-нибудь заработок. Известие о забастовке, скорее всего с требованием освободить Капоцци, сильно тревожит Этторе. Во время забастовки в Джое будут проходить демонстрации и митинги с призывами сплотить ряды, опасные протестные настроения с легкостью перерастут в массовые беспорядки, бунт вспыхнет, словно сухая трава. И Паола будет в гуще событий, возможно, что и с Якопо, привязанным к спине. Оставаться в неведении невыносимо. Скрывшись на крыше от посторонних взглядов, Этторе осторожно ступает на левую ногу. Боль по-прежнему сильная, не прошло и тянущее чувство, но это уже терпимо. Держа в руке костыль, но не опираясь на него, он делает пять маленьких шагов. Если не шагать широко, мышцы больной ноги будут задействованы не так сильно, он пробует и чувствует себя победителем.

– Браво, браво! – восклицает Карло со своего поста у парапета. Он от души улыбается Этторе, и Этторе улыбается в ответ. – Только посмотри, как быстро тело приходит в норму, когда есть возможность отдохнуть и набить живот хорошей едой.

– Чем быстрее, тем лучше, – говорит Этторе. – Мне нужно домой. – Но скоро икроножная мышца начинает дрожать, затем ее пронзает острая боль, словно от ножевых уколов, и Этторе вынужден резко остановиться, морщась от боли. Он закатывает штанину и видит пунктирную линию из красных капелек, выступивших вдоль шва, стягивающего рану. Он стирает их большим пальцем, но они появляются вновь. Его сердце падает.

– Давай полегче, – говорит Карло, и Этторе кивает. Если бы он попытался сейчас прошагать до Джои, все лечение пошло бы насмарку. Он прикидывает, смог бы он преодолеть эти пятнадцать километров на костылях и нельзя ли одолжить лошадь, – Марчи бы ему позволила, Людо – нет. Не трудно догадаться, за кем из них останется последнее слово. Марчи печально разведет руками, но решение Людо для нее закон. А если он возьмет лошадь без разрешения, то его сначала застрелят, а уж потом будут выяснять, что к чему. И сможет ли он забыть Кьяру Кингсли, если покинет массерию, думает Этторе.

Ночью Этторе лежит без сна, натруженная нога пульсирует болью. Он смотрит на тени, которые лампа отбрасывает на потолок; ставни он оставил открытыми, чтобы его разбудил свет восходящего солнца, и ночные бабочки влетают в комнату и кружатся вокруг лампы, наталкиваясь на стекло и оставляя крохотные следы пыльцы, осыпающейся с их крыльев. Она стучит не громче, чем мотылек; он даже не уверен, что слышит ее стук, пока она не проскальзывает в дверь, бесшумно притворяя ее за собой. Лицо Кьяры оживлено чувством, словно замершим где-то посередине между страхом и счастьем. Видя, что ставни открыты, она издает испуганный вздох и поворачивается, вновь берясь за дверную ручку.

– Подожди! – говорит он громче чем следовало и морщится, вставая с постели.

– Никто не должен меня здесь видеть! Пожалуйста, закрой ставни, – быстро произносит она по-английски, так что он едва понимает ее. Она продолжает стоять, отвернувшись к двери, словно со спины ее можно с кем-то перепутать.

Этторе сдерживает улыбку.

– Все спят, никто тебя не увидит, – говорит он. – Сторожа на крыше следят за окрестностями, они не смотрят во двор. – Тем не менее он хромает через комнату, чтобы закрыть ставни, едва касаясь пола пальцами больной ноги. Когда он выглядывает, ему чудится какое-то шевеление в одном из окон – быстрое, вороватое движение наверху в неосвещенной комнате, – но уверенности у него нет, и больше в окне никто не появляется. Он закрывает ставни и останавливается, чувствуя, что сердце колотится слишком быстро. Настолько быстро, что пальцы начинают дрожать. Собственная слабость приводит его в ярость, и когда он поворачивается, то видит, как она вздрагивает, глядя на него.

Она делает шаг от двери и затем замирает в нерешительности, и на лице ее отражается глубокое разочарование. Она ничего не утаивает, все ее чувства как на ладони. Этторе не знает, как она выживает в этом мире, будучи такой открытой, такой прозрачной. Ему хочется предостеречь ее.

– Хочешь, чтобы я ушла? – неуверенно произносит она, вспомнив, что нужно говорить по-итальянски.

Он не идет к ней и присаживается на кровать, пытаясь вновь вызвать в душе гнев, но, хотя он помнит о своих чувствах, гнева он больше не ощущает. Во всяком случае, теперь, когда она стоит здесь. Ее светлые волосы заплетены в косу, которая перекинута через плечо, на ней длинная белая сорочка, должно быть ночная рубашка. Он представляет себе, как она неслышно крадется к его комнате по темным коридорам, то и дело замирая, словно мотылек. Он качает головой. Какое-то время никто из них не двигается, но потом он поднимает руку и протягивает к ней, и она идет к нему без колебаний, чтобы взять ее.

– Почему ты пришла только сейчас? – спрашивает он, не в силах удержаться, хотя ему стыдно за этот вопрос. Вновь вспыхивает искра гнева. Он не будет ее игрушкой, которую можно взять или бросить по своей прихоти.

– Я… я не могла. Сторожа увидят меня, если я пойду в трулло ночью или днем. Собаки будут… возмущаться… кричать?

– Лаять.

– Лаять. Собаки залают. Я уже приходила к тебе сюда. Но тебя не было в комнате.

– Мальчишка не должен знать? Он скажет отцу?

– Пип не должен знать! Не должен, – произносит она с чувством. – Он… он не поймет. – Произнося это, она выглядит несчастной и виноватой, и Этторе кивает. Он знает, что такое вина, знает, каково это, когда за тобой следят.

– Но ты хочешь быть со мной, – говорит он.

– Да, хочу. Я хочу быть с тобой, – отвечает она.

– Почему?

– Я… – У нее нет готового ответа, и слова, которые она затем произносит, неожиданно оказываются очень важными. Она не хочет с его помощью опозорить мужа; он не развлечение, не лекарство от скуки. – Я сама точно не знаю. Просто… все, что окружает меня здесь, не кажется мне реальным. Только ты. Все, что здесь… – Она ищет слово. – Когда я увидела тебя, то словно проснулась. Впервые. – Она внимательно смотрит на него, чтобы удостовериться, что он ее понимает. – Тут так много опасного, так много безобразного… Меня гложет страх с того самого дня, как я приехала сюда. Кроме тех моментов, когда я с тобой. Только с тобой я чувствую себя в безопасности. – Натянутая струна внутри у Этторе лопается, и концы свободно разлетаются. Он дотрагивается тыльной стороной руки до ее щеки, и она прижимается к ней лицом, и сладость этого мгновения почти невыносима. Он едва осмеливается отдаться чувству. – Твой дядя сказал… Леандро сказал, ты потерял кого-то. Свою возлюбленную. – Она говорит так быстро, что он едва разбирает слова. Этторе роняет руку и кивает.

– Ливия, – произносит он отрывисто.

– Что с ней случилось?

– Ее убили. Изнасиловали. Отняли у меня, – произносит он, не в силах поднять глаз на Кьяру. Горе захлестывает его почти с той же силой, как сразу после ее смерти; волна жара прокатывается по телу, оставляя во рту привкус ненависти. Он слышит дыхание Кьяры, частое и неглубокое. Под тонким шелком рубашки вздымаются и опускаются ее ребра, и от этого она кажется такой уязвимой, такой хрупкой… Он знает слишком много о том, как можно изуродовать женщин.

– Когда?

– В начале года.

– А тот, кто это сделал?

– Я найду его и убью. – Он видит, что она принимает это и не отбрасывает как пустую угрозу, его слова не вызывают в ней ни страха, ни презрения. Она вдумчиво кивает.

– Я понимаю, что я не она. Я знаю, что значит… быть второй. Я не Ливия, и я знаю, что ты любишь ее, – произносит она. И поскольку ей это известно, Этторе кажется, что она берет на себя половину его бремени, разделив с ним ответственность за дальнейшее, и он ей за это благодарен.

Он кладет ее на постель, внимательно разглядывая, ведь прежде у него не было такой возможности. Белизна ее кожи поражает не меньше, чем ее безупречность – ни шрамов, ни синяков, ни одного изъяна. Никогда еще не приходилось ему видеть ничего подобного; при взгляде на такое совершенство у него вдруг возникает искушение его разрушить – он разрывается между желанием сохранить ее в неприкосновенности и желанием оставить на ней свой знак. Знак, что она принадлежит ему. На его взгляд, она слишком тонка; груди – два маленьких мягких бугорка, чуть выступающие над ребрами, изгибы бедер едва намечены, кустик волос – такого же золотистого цвета, что и ее брови. Маленькие родинки пересекают живот по диагонали, выстроившись строго по линии, словно созвездие на юго-западе небосклона. Она не пахнет ничем, разве что чистотой и свежестью, как вода; его поражает то, как быстро он растворяется в ней, какое целительное и пьянящее чувство охватывает его внутри нее. Он не в силах двигаться медленно, не в силах быть нежным, как бы ни старался. Стоит ему допустить ошибку, посмотрев ей в глаза, как он кончает слишком быстро и, возмещая это, приникает к ней ртом и руками, и она утыкается лицом в подушку, чтобы не застонать. Потом он засыпает, а ее длинные волосы покрывают его лицо; ему жарко, их кончики щекочут его, но он не хочет отбрасывать их. Он знает, что ему не следует привязываться к ней слишком сильно, не следует лежать с ней в постели, прижавшись к ней и ощущая боль в мошонке, говорящую о том, что утром он снова захочет ее. Он знает, что это не может длиться долго, это неожиданное чувство защищенности и покоя.

Этторе не просыпается, когда Кьяра уходит, и утром, садясь и опуская голову на руки, он ощущает ее запах на своей коже. Он склоняется над раковиной и выливает на себя целый кувшин воды такой холодной, что у него перехватывает дыхание. Он не в силах ни на чем сосредоточиться. Он чувствует оцепенение и пустоту; он опустошен ею, он сгорает от желания. Этторе небрежно бреется, ранит себя бритвой, затем натягивает брюки, рубашку, безрукавку и отправляется на поиски Марчи. Вначале он заглядывает в гостиную, а затем стучится в несколько жилых комнат, которые она делит с Леандро. Спустя некоторое время Марчи сама открывает дверь, вместо того чтобы пригласить его войти, и он смутно припоминает, что мать когда-то предупреждала его о том, что не стоит доверять тому, кто так поступает.

Марчи улыбается, когда видит его, и затем начинает тихо смеяться:

– Этторе, дорогой, ты что, бреешься серпом? Ты же всего себя изрезал! – Она легонько касается пальцами запекшейся крови у него на подбородке, и он понимает, над чем она смеется. Он пожимает плечами и входит вслед за ней в комнату. Она одета и накрашена, но не причесана – ее волосы в беспорядке, они еще не уложены той идеальной волной, и это делает ее одновременно и старше, и моложе. На окне синие занавески из дамаста, которые нежно колышет ветер, и стеганое покрывало им в тон на кровати. Марчи приспособила под туалетный столик старинную резную тумбочку – поставив на нее зеркало, разложив косметику, духи, шпильки на серебряных подносиках и свои драгоценности. Массивный бриллиант в обручальном кольце, которое купил ей Леандро, излучает радужное сияние, отражающееся на стене. Есть у нее и золотые цепочки, и серьги, сверкающие, как ее кольцо. Этторе наступает на что-то скользкое и, опустив глаза, видит, что его потрескавшиеся башмаки пачкают блестящую темно-желтую воловью кожу. Он вспоминает комнату в Джое, которую делит с Паолой и Валерио. Он думает о Ливии и ее семье, неделями, месяцами ютившейся в подворотне.

– Что с тобой? – спрашивает Марчи. Она садится у своего туалетного столика лицом к Этторе. В зеркале сзади он может видеть ее длинную спину.

– Я ухожу, – говорит он.

– Уходишь? – Ее глаза расширяются. – Ты же не хочешь сказать, что уходишь совсем?

– В Джою. Отдать деньги Паоле. Чтобы у них была еда. – Он смотрит на нее пристально, пока тень смущения не пробегает по ее лицу.

– Если бы только они пришли сюда, если бы только были чуть ласковее с Леандро, он бы вас всех принял – ты же сам это знаешь! И у них была бы еда.

– А Валерио? – резко спрашивает он.

Марчи опускает глаза и начинает рассматривать свои руки, сдвигая кутикулу с ногтей.

– Но ты еще хромаешь – тебе не наняться на поденную работу, ведь так? – говорит она. – Да и как ты туда доберешься.

Из всего этого Этторе улавливает несколько значимых слов.

– Я пойду. Я вернусь завтра.

– Теперь ясно! – говорит Марчи. – Ты просто хочешь их навестить! Послушай, не вздумай идти пешком, ради всего святого. Я пошлю в город Анну с каким-нибудь поручением – поезжай с ней в повозке. А завтра Леандро приедет сюда с Бойдом Кингсли, и ты сможешь вернуться с ними на машине. Ты меня понимаешь? О, где же Клэр, когда она нужна мне? Отправляйся с Анной, Этторе. Не нужно идти пешком.

– Да, – наконец произносит он, думая о волдырях, которые натрет костылем за время пятнадцатикилометровой прогулки.

– И вот еще, – говорит она. – Подожди минуту.

Она достает что-то из шкатулки, встает и идет к гардеробу. На ней прямое и узкое платье из тонкого белого льна, доходящее ей до лодыжек, не позволяющее делать большие шаги, на бедрах оно перехвачено поясом, расшитым бирюзовыми бусинами. О чем она думает, глядя на иссушенную землю, истощенных животных, грязных голодных людей, хочется знать Этторе. Марчи опускается на колени, чтобы отпереть металлический сейф в шкафу, и Этторе заглядывает внутрь. Сейф доверху набит деньгами, туго перевязанными пачками банкнот. Тысячи и тысячи лир. От этого зрелища его охватывает странная внутренняя дрожь; никогда в жизни не доводилось ему видеть ничего подобного. Поворачивая голову, Марчи оглядывается на него через плечо:

– Забавно, правда? Леандро говорит, что не доверяет человеку, который держит здесь банк, – какому-то флорентийцу. Все сделки в Америке он по-прежнему проводит через банк в Нью-Йорке. Я как-то спросила почему. Но он только пожал плечами. Думаю, я знаю ответ – он не доверяет богатым. Он сам богатый человек, но никому не верит. В глубине души он все тот же бедный крестьянин, каким родился. И если ты скажешь ему, что я тебе это показала, он шкуру с меня сдерет. Ты понимаешь? – Она улыбается, и Этторе молчит в ответ. Он сглатывает слюну, не в силах выразить того, что чувствует. Марчи достает несколько банкнот и вкладывает ему в руку. – Не говори Леандро, что я дала их тебе, поверь, так будет лучше. Возьми это для Паолы и малыша. Я знаю, как ты волнуешься. Возьми. – Она отдергивает руки, когда он пытается вернуть ей деньги. – Просто возьми! Черт-те что, Этторе, не будь ты таким гордым! Возьми их.

Он знает слово гордый; она часто использует его, говоря о нем, ругая его. Она не в силах понять, что гордость – это единственное, что у него есть. Но он берет деньги, хотя это похоже на насмешку. Это в десять раз больше того, что он заработал, дежуря на крыше прошлую неделю, и она дает ему их будто невзначай, улыбкой одобряя его послушание.

Анна ждет его во дворе, чинно сидя в маленькой повозке, держа в руках вожжи и повязав волосы шарфом. Она смотрит на него украдкой, когда он усаживается рядом в повозку, запряженную мулом. Торчащие у мула мослы, покрытые шрамами колени свидетельствуют о годах тяжкого труда. Мул стоит, прижав уши и ни на что не глядя, он даже не обмахивается хвостом, чтобы отогнать облепивших и жалящих его мух. Марчи машет с террасы, когда они трогаются, у дальнего конца арочного проема стоят Кьяра и Филиппо, возвратившиеся с прогулки, и пыль покрывает их ноги до колен. Она поднимает на него глаза, и он читает в ее взгляде недоумение и боль. Он хочет сказать ей, что вернется, но у него нет ни времени, ни возможности, так что он делает безразличное лицо, позволяя взгляду задержаться на ней всего на мгновение. Филиппо машет ему здоровой рукой, Этторе машет в ответ. Собаки за воротами провожают их лаем, рвутся с привязи, чтобы схватить мула, который не обращает на них ни малейшего внимания. От града и луж талой воды не осталось и следа, о потопе напоминают лишь более яркий цвет листьев смоковниц и прозрачный воздух, который вскоре вновь станет знойным, пыльным, наполненным ровным ослепительным сиянием, под которым он будет раскаляться до следующей грозы.

Когда они выезжают за пределы массерии и перед ними открывается дорога к Джое, Этторе становится легче; он по-прежнему напряжен, но уже по другим причинам. Этторе оглядывается, надеясь увидеть работников на полях, но забастовка, кажется, еще продолжается. Мул идет ровным шагом, и вскоре они уже приближаются к окрестностям Джоя-дель-Колле. Настроение у Этторе улучшается. Здесь он чувствует себя дома, он знает, кто он и как ему вести себя. Он знает это место.

– Я сойду тут, – говорит он Анне, прежде чем они добираются до центра, и она натягивает узду, врезающуюся мулу в пасть, чтобы остановить его. Повозка Леандро совсем непрезентабельна, но все же Этторе не хочет, чтобы соседи видели, как он подъезжает на ней.

– Ты вернешься со мной? Сколько ты здесь пробудешь? – спрашивает Анна.

– Нет, я не вернусь сегодня, не жди меня.

– Хорошо. – Она кивает, слегка ударяет вожжами и едет дальше.

Этторе делает глубокий вдох и замечает то, на что раньше обыкновенно не обращал внимания, – зловоние Джои. Запах нечистот и гнилых овощей, болезней, немытых тел, конского навоза, папиросного дыма. Запах этот до того знакомый, что действует почти успокаивающе и в то же время словно застревает в горле. Этторе направляется к Пьяцца Плебишито, он уже наловчился ковылять на своем костыле и идет довольно быстро. Площадь заполнена народом – все это работники без работы; черная толчея, среди которой там и сям мелькают более светлые женские блузки. Некоторые молодые люди влезли на фонарные столбы, чтобы лучше видеть сцену, увешанную социалистическими лозунгами. По краям площади стоят группы людей, которые держатся вместе и больше разговаривают друг с другом, чем слушают. Они кажутся озабоченными и настороженными, словно чего-то ждут, и, глядя на них, Этторе начинает ощущать беспокойство. На некоторых полицейская форма, на других – военная, третьи – в черных рубашках с приколотыми или пришитыми эмблемами. Этторе всматривается в толпу, но почти не надеется отыскать здесь Паолу.

Он обходит площадь с внешней стороны, на всякий случай оглядываясь вокруг. С трибуны говорит старый солдат, пехотинец; Этторе тоже был пехотинцем. Как и все крестьяне. Его голос доносится из репродуктора с металлическим отзвуком.

– Мы спрашивали их, почему мы должны воевать за Италию, где у нас нет даже самого маленького клочка земли? Почему мы должны воевать за Италию, где у нас нет никаких прав? Где с нами обходятся хуже, чем со скотиной? Где нас оскорбляют? Хотели знать, когда нас отпустят? Почему мы должны идти и умирать по приказу тех, кто нас презирает? – выкрикивает оратор. Его голос разносится по всей площади, вызывая бурю гнева среди слушателей. Во время забастовки, когда нет работы, возбуждение среди народа растет; все напряжены и подавлены. Люди словно сухая трава, которая может вспыхнуть от одной спички. Этторе чувствует: что-то грядет, словно шум, доносящийся откуда-то издалека, но неуклонно приближающийся. Он ковыляет быстрее, тревожно оглядываясь по сторонам. – Но Кадорна[12] гнал нас все вперед и вперед при Изонцо, снова и снова; смотрел, как мы умираем в муках. И все же строил целые полки и приказывал расстреливать каждого десятого, если мы смели выказывать неповиновение. Мой брат оказался в их числе, а он был храбрейшим в своей части. Его застрелили, как собаку. Как собаку!

По рядам собравшихся пробегает возмущенный ропот, упоминание об Изонцо заставляет Этторе остановиться. Он ждет, пока схлынет волна ужаса, ибо это слово наполняет его сознание воспоминаниями о пережитом страхе, который чуть не свел его с ума. Двенадцать сражений было дано на берегах Изонцо австро-венгерским войскам. Двенадцать сражений в течение двух адских зим, после которых три четверти из миллиона солдат остались лежать в мерзлой грязи, и тем не менее линия фронта не сдвинулась ни на дюйм. Почти все это время Этторе был пьян. Оставаться трезвым было слишком страшно и слишком голодно. Трезвым ты рисковал свихнуться, навсегда остаться с зияющей дырой в мозгах. Пьянство было единственным способом выжить в тех окопах, и Валерио был далеко не единственным, кто после пережитого не желал трезветь, никогда. Мысли Этторе ненадолго обращаются к Леандро, который был все это время в безопасности в Нью-Йорке; достаточно богатый и беспринципный, чтобы откупиться от службы.

Он делает глубокий вдох и продолжает свой путь по площади. В голосе оратора звучат горечь и ярость:

– И все это время благородные синьоры-уклонисты сидели по домам, в безопасности, под защитой стен своих ферм. За что мы должны воевать? Мы спрашивали их, и они дали нам обещания. У вас будет земля, говорили они. Вы будете любить и уважать свою страну! У вас будет возможность кормить свои семьи, выращивать собственный урожай и работать для будущего! Вы больше не будете голодать! Вы больше не будете сгибаться под бременем долгов, накопленных за зиму, или платить грабительскую плату за вшивую подвальную каморку за год вперед! Я спрашиваю вас, братья мои, получили мы хоть что-нибудь из того, что нам было обещано? Получили? – (И, как один, толпа загудела: нет!) – В России народу удалось взять то, что ему было обещано!

Среди всего этого шума и гама Этторе слышит, что кто-то зовет его по имени:

– Этторе! Этторе!

Он поворачивается на месте и видит Пино, протискивающегося к нему сквозь людскую толчею.

– Пино! Друг, как я рад тебя видеть. Как ты?

Они коротко обнимаются, хлопая друг друга по спине.

– Я-то ничего, а ты как?

– Рад видеть тебя дома и на ногах! Ты вернулся? Ты поправился? – Пино с сомнением смотрит на костыль.

– Еще не совсем, но скоро поправлюсь. Я пришел проведать Паолу, принес ей денег. Ты ее видел?

– Она была здесь, но ушла – не хотела приносить малыша и не хотела оставлять его надолго. Пойдем, я тебя провожу.

– Как долго продлится забастовка?

– Не знаю. Она идет уже сорок восемь часов… люди голодны и злы, но никто не решается совершать набеги на фермы из-за чернорубашечников. Их становится все больше и больше. Но если хозяева хотят, чтобы зерно было убрано и обмолочено, они должны уступить… наверно, они в ярости. Капоцци и Сантоиемма по-прежнему в тюрьме, так что… – произносит он, пожимая плечами.

– Этот митинг может плохо кончиться. Чувствуешь? – говорит Этторе, и Пино кивает:

– Лучше тебе поскорее уйти отсюда с твоей больной ногой.

Они сворачивают в маленький старинный переулок, ведущий к Вико Иовиа, звучные слова оратора и вторящий им рев толпы постепенно стихают позади. Дома и домишки, неоднократно перестроенные и частично переделанные, с разными пристройками и надстройками, теснятся с каждой стороны улочки; лестницы, водосточные трубы, покосившиеся ставни. Там и сям попадаются заросшие пылью каменные розетки, через которые воздух поступает во внутренние помещения. Здесь лежит глубокая тень, в водосточных канавах скопился мусор.

– Пино, я должен поблагодарить тебя, – говорит Этторе.

– Неужели должен? – усмехается в ответ Пино.

– Если бы ты не приволок меня в массерию Дель-Арко, я потерял бы ногу. Или умер бы. Спасибо тебе.

– Я сделал это не ради тебя, – серьезно отвечает Пино. Этторе бросает на него быстрый взгляд. – От твоей ноги шла такая вонь – Матерь Божья, такая вонища! Я просто не мог этого выносить. Я должен был поскорее от тебя избавиться, – говорит он. И Этторе смеется.

– Ну, все-таки спасибо, Пино, – произносит он, и Пино дружески хлопает его по спине, так что Этторе едва не падает.

– Не нужно благодарить за то, что и ты сделал бы для меня. Перестань. Это выводит меня из себя. Ну как там? Твоя тетушка по-прежнему живет как королева.

– Да. И это… немыслимо. Кажется, она не замечает ничего вокруг. Словно смотрит по сторонам и по-прежнему видит Нью-Йорк, продолжая жить так, как жила бы там.

– Ну, может, и не совсем так. Наверное, просто не хочет замечать. Да и что она может изменить?

– Ничего. Но она могла бы, по крайней мере, осознать это… Это какое-то окаменелое бесчувствие. Я не могу понять, глупа она или просто… – Он пожимает плечами.

– Что?

– Чокнутая. – Этторе останавливается, перехватывает костыль и разжимает пальцы, чтобы облегчить боль в запястье. – Она выставляет напоказ свои драгоценности, чтобы всякий мог их видеть, – золото и бриллианты. У нее в шкафу сейф, набитый купюрами, там больше денег, чем мы с тобой видели за всю жизнь, Пино! Она говорит, мой дядя не доверяет банку. Поэтому он просто складывает их там. Она вынула оттуда и дала мне вот это. – Он достает из кармана жилета свернутые купюры. – Протянула мне, словно мелочь на карманные расходы. Пино, она чокнутая.

– Господи Иисусе! – восклицает Пино, и глаза его округляются. – Может, она все еще сходит по тебе с ума. Не размахивай бумажками, Христа ради. Кто-нибудь перережет тебе глотку за эти деньги.

– Знаю.

– Может, не такая уж она и чокнутая. Живет в доме за пятнадцатиметровыми стенами, окруженном собаками и сторожами. Почему бы ей не носить бриллианты? Чем она нам поможет, если спрячет их подальше?

– Она могла бы продать их. Тогда Леандро повысил бы плату работникам или нанял бы больше людей, – с горечью говорит Этторе. – Все время сбора урожая он поет ту же песню, что и остальные, Пино. «Я на грани краха, этот урожай не принесет мне никакой прибыли, я плачу вам больше, чем выручу за продажу зерна». – Этторе качает головой. – А сам сидит на деньгах, на которые можно купить всю Джою вместе со всеми ее обитателями. И Марчи говорила, что у него еще деньги в Нью-Йорке – деловые интересы. Я думаю, там на него работают сыновья.

– У богатых иные представления о том, каково быть бедным, чем у тех, кто действительно беден.

– Но это же дядя Леандро, Пино! Он знает!

– Он знает, но он нажил состояние, Этторе. Деньги меняют человека. Возможно, мы стали бы такими же, если бы разбогатели.

– Нет. Никогда. Я бы не смог забыть, откуда я и что я видел, как забыл он. Или каково это – не есть четыре дня кряду…

– Остынь, Этторе! – Пино улыбается. – Что он должен сделать? Раздать все свои деньги и вновь стать бедняком? И что это изменит?

– Возможно, он вернет свою душу.

– С каких это пор ты стал святошей? – вопрошает Пино, и Этторе чуть улыбается. – Не будем торопить события и лезть на рожон. Сегодня ты при деньгах. И все, кого ты любишь, будут сыты. Довольствуйся этим.

– Возьми, – говорит Этторе, вынимая из свертка две банкноты и протягивая их Пино.

– Нет, оставь себе. Тебе нужно кормить больше ртов.

– Мне хватит. Возьми, это тебе и Луне, и не спорь.

– Спасибо, Этторе, – кротко говорит Пино.

– Не благодари за то, что ты сделал бы для меня, – отвечает Этторе.

И тут сзади раздаются выстрелы, и их грохот разносится по переулку; мужчины мгновенно приседают на корточки, закрывают головы по старой солдатской привычке и затем в наступившей тишине оборачиваются, словно думая увидеть пули или врагов. В глазах Пино Этторе видит отражение собственного инстинктивного страха. Мы не солдаты, думает он. И никогда ими не были. Мы хотели быть фермерами.

– Начинается, – говорит Пино.

Этторе поднимается, хватает костыль и ковыляет дальше.

– Это началось давным-давно. Давай шевелись!

Сзади снова гремят выстрелы, быстрой очередью, словно пригоршня камешков, с силой брошенная в стекло. Слышатся крики, нарастающий гул голосов и приближающийся топот ног. Этторе и Пино бегут дальше, в лабиринт улочек и затем в тупик, заканчивающийся двориком, где живет Этторе.

– Я должен идти домой. Луна одна, – задыхаясь, произносит Пино.

– Да, иди! Я зайду к тебе, перед тем как поеду обратно, – говорит Этторе.

Пино хлопает его по плечу и бежит вниз по переулку.

Этторе взбирается по ступенькам к своей двери, врывается внутрь и внезапно останавливается. Лезвие ножа застывает на волосок от его горла; он моргает в темноте и видит сверлящие его глаза сестры.

– Паола! – вырывается у него сдавленный возглас; с облегчением выдыхая, Паола опускает нож, ее плечи ссутуливаются.

– Матерь Божья! Я чуть не перерезала тебе горло, Этторе! – говорит она, прикрывая глаза свободной рукой.

– Я заметил.

– Я слышала выстрелы – и подумала, что ты грабитель! Или один из этих подонков в черных рубашках. – Она коротко обнимает его, не выпуская ножа, и Этторе чувствует под ее одеждой твердые кости. От нее исходит резкий запах страха и детской рвоты.

– Якопо здоров? А ты?

– Да, с ним все в порядке. Сегодня утром он всю меня облевал, а потом смеялся над этим. – Она пожимает плечами, и ее взгляд невольно обращается к деревянному ящику, где спит сынишка.

Этторе обводит глазами свой дом. После света и простора массерии он кажется норой. В темноте в противоположном конце комнаты тихо кашляет Валерио в своей каменной нише.

– А как отец? – тихо спрашивает Этторе.

Паола вновь пожимает плечами, тревога набегает на ее лицо.

– Все слабее и слабее. Почти ничего не ест, хотя и дать-то ему нечего. Мне кажется, у него лихорадка. Не очень сильная, но уже несколько дней.

– Эй, вы, двое, перестаньте говорить обо мне так, словно меня тут нет, – ворчит Валерио.

Этторе подходит к отцу, встает рядом с ним, и Валерио поднимает на него затуманенный взгляд. Запавшие щеки покрыты седой щетиной, под глазами коричневые круги.

– Может, стоит послать за доктором, чтобы он осмотрел тебя, отец? У меня есть деньги – от дяди Леандро.

– От него! – Глаза Валерио сверкают. – Что же, теперь он подает нам милостыню, этот заносчивый сукин сын? – Вспышка гнева вызывает новый приступ кашля.

– Я отработал их. Ну, часть из них, – говорит Этторе. – Так позвать доктора?

– Какой смысл? Он ничем не поможет, только пошлет к своему брату купить лекарств, которые не действуют. Сделай милость, оставь меня в покое. А лучше пойди и купи на эти деньги вина. Но я знаю, такой услуги ты мне не окажешь. – Валерио устремляет безразличный взгляд на тени. Дыхание вырывается из его груди с тихим свистом, ребра при этом едва поднимаются. Этторе сжимает зубы.

– И тогда ты сдашься и умрешь, так ведь? Когда меня нет дома, то некому помочь твоей дочери и внуку, некому заработать денег им на хлеб? И некому защитить их? – спрашивает он.

Валерио переводит взгляд на Паолу, которая стоит, все еще сжимая в руке нож.

– Моя дочь всегда умела постоять за себя лучше, чем мог бы это сделать я, – шепчет он, и, хотя он говорит это с гордостью, в его словах проскальзывает и жалость к себе. Со вздохом Валерио закрывает глаза.

Паола слегка вздрагивает и некоторое время стоит молча. Она наконец кладет нож, подходит к Якопо и гладит его по щеке.

– Ты говоришь, у тебя есть деньги? – спрашивает она.

– Да, много. Я…

Этторе прерывает звук выстрела, раздавшийся совсем рядом, и топот бегущих ног. До них доносятся сердитые крики и скрип дверных петель.

– Они близко! – шепчет Паола. Она бросается к двери и приникает глазом к щели в досках.

– Мне уйти? Может, так будет лучше для вас? – Сердце в груди Этторе сильно бьется от испуга и ярости.

– Возможно… возможно. – Паола поворачивается к нему, ее лицо тоже искажено страхом и гневом. – Ты выбрал не самое удачное время, чтобы наведаться домой, Этторе! Если они войдут сюда, я перережу им глотки, Богом клянусь, я это сделаю!

– Нет, Паола! Только если у тебя не будет выбора. Только если тебе будет грозить верная смерть. Я иду – я ухожу.

– Тебе нельзя показываться на улицах! Иди вниз, и спрячься там, в хлеву. Иди, иди! Скорее. И не смей вылезать и ввязываться в драку. Обещай мне! Они пристрелят тебя, как только увидят.

– Что это за люди? – спрашивает Этторе, берясь за ручку двери.

– Все те же, брат, и хотят они того же – растоптать нас, потому что они нас ненавидят. Иди скорее.

Этторе бросается в соседский хлев, расположенный под комнатой, где они живут с Паолой, и затворяет за собой шаткие ворота. Там стоит такой аммиачный дух, что Этторе едва может дышать. Тощая коза, которая обитает в хлеву, поворачивает к нему голову на окостеневшей шее и с беспокойством мотает ею. Ее глаза смотрят отчужденно, без всякого выражения, она издает негромкое горловое блеяние и подходит к нему в надежде, что он принес корма. Этторе приседает на корточки, глядя в щель между жердин. В течение нескольких минут ничего не происходит. Его дыхание приходит в норму, коза пощипывает рубашку, и он чувствует себя довольно глупо. И тут группа мужчин, человек шесть или семь, заходит во двор, явно с какой-то целью; у их предводителя на груди патронная лента, надетая крест-накрест, пистолеты с каждой стороны и серебряный значок в форме фасции у ворота рубашки. Его силуэт и темные вьющиеся волосы кажутся Этторе смутно знакомыми, но, глядя в щель, да еще сбоку, он не может разобрать, кто это. Чернорубашечник поднимает кулак и велит своим людям остановиться, затем поворачивается, чтобы подняться по ступеням. Этторе видит его красивое лицо, обезображенное раздвоенной губой и свирепым выражением. Федерико Мандзо; сын Людо и слуга Леандро. Этторе охватывает приступ ярости; он чувствует, как она душит его, лишает возможности дышать, думать, соображать. Его пальцы сжимают край ворот, и лишь в последний момент он останавливает себя, чтобы не распахнуть их и не наброситься на этого человека.

Федерико Мандзо с силой колотит в дверь.

– Этторе Тарано! – громко выкрикивает он.

Этторе сдерживает дыхание, коза снова издает гнусавое блеяние.

Он слышит, как со скрипом отворяется дверь и Паола произносит: «Что вы делаете…» – прежде чем ее под локоть выводят по ступенькам во двор и пихают к ожидающим мужчинам.

– Держите ее и не сводите глаз с этой суки, это опасная стерва, – говорит Федерико и ухмыляется, глядя на искаженное яростью лицо Паолы. – Она наверняка прячет нож у себя между ног и, судя по тому, что я слышал, не замедлит пустить его в ход. Где твой братец?

– На ферме своего дяди, уже две недели. И тебе это должно быть известно, – произносит она холодно.

– Мне кажется, ты лжешь. – Федерико улыбается и идет в комнату.

– Там нет никого, кроме ребенка и моего больного отца! Оставь их в покое!

– Закрой рот, – сурово велит один из мужчин. – Или ты хочешь неприятностей? Мы уйдем, как только проверим. Тебе нечего бояться за свою добродетель, если она у тебя есть. Я предпочитаю женщин с сиськами, – говорит он, расплываясь в улыбке, и его товарищи смеются. Один из них протягивает руку и хватает Паолу за грудь, заставляя ее вздрогнуть.

– Да у меня самого титьки больше! – сообщает он, вызывая новый взрыв смеха.

Из комнаты доносится шум и приглушенный вскрик, затем раздается плач Якопо. Паола бросается вперед, но ее крепко держат.

– Якопо! Только тронь его, и я тебя прикончу! Я убью тебя! – кричит она.

Этторе тоже не может совладать с дыханием, все его тело сотрясается от прилива адреналина; он мысленно умоляет Паолу не терять спокойствия. Ему слышно, что происходит, но не видно, Федерико говорит с верхней ступеньки лестницы, и по громкому плачу Якопо становится понятно, что он вынес ребенка из дома. Дрожь ужаса пробегает по телу Этторе.

– Ну и дыра. Неудивительно, что твоему братцу так нравится в массерии. Говори, где он, – рявкает Федерико.

– Не тронь его! Не тронь моего ребенка, ты, сукин сын!

– Скажи, где твой брат, или я брошу его на эти ступени.

– Он в массерии! Если нет, я не знаю, где он! Я не видела его с тех пор, как он туда отправился. Отдай мне ребенка! Отдай его мне!

Федерико медленно спускается по лестнице, и Этторе видит, что тот нежно укачивает ребенка на согнутой руке, подходя к Паоле, которую мужчины держат под руки с двух сторон. Федерико улыбается при виде смешанного чувства ужаса и надежды на ее лице.

– Дай его мне, – снова повторяет она.

Федерико смотрит на нее, склонив голову набок.

– Красивый малыш. Ты, должно быть, гордишься им, – обращается он к ней по-дружески. Затем вздыхает, вытаскивает один из пистолетов и приставляет к голове ребенка.

– Нет! – выкрикивает Паола. – Нет! Нет!

Этторе не может пошевелиться, дыхание замирает у него в груди. Вставай. Вставай, приказывает он своему телу, но оно ему не повинуется. Эти люди намереваются убить его, это совершенно ясно. Никто не будет приставлять пистолет к голове ребенка ради того, чтобы кого-то арестовать или избить. Он не сделает этого, Паола, мысленно уверяет он ее. Он не сделает этого: Якопо – внучатый племянник Леандро.

– Где он, Паола? Мне известно, что сегодня он поехал в Джою, – говорит Федерико.

Паола с немым ужасом смотрит на сына и наведенное на него дуло. Она качает головой.

– Я… я не знаю, – произносит она почти шепотом.

Этторе закрывает глаза от внезапно накатившей на него муки. Он знает теперь, что нет на свете человека храбрее его сестры. Федерико смотрит на нее еще несколько мгновений, затем пожимает плечами и убирает пистолет:

– Видимо, и правда не знаешь. Должно быть, отсиживается на ферме – и правильно делает, если у него есть мозги. Здесь его нет. Во всяком случае, сейчас. – Он кивает своим людям, и они отпускают ее.

Она хватает Якопо из небрежных рук Федерико и начинает укачивать его, пока они уходят со двора.

– До скорого, шлюха, – говорит, проходя мимо, тот, который хватал ее за грудь. – Я, может, еще наведаюсь к тебе.

Но Паола, не обращая на него внимания, укачивает сына, прижав губы ко лбу ребенка. Некоторое время слышен лишь плач Якопо, и Этторе думает, сможет ли он набраться мужества, чтобы выбраться из зловонного и грязного стойла. Сможет ли он хоть когда-нибудь оправиться от стыда.

Через некоторое время Паола идет внутрь, не глядя на ворота. Этторе не двигается до тех пор, пока не слышит, как она зовет его на помощь, и тогда он выбирается наружу, пропахший хлевом, снедаемый ненавистью, чтобы помочь ей поднять с пола Валерио.

– Паола… – произносит он, но ему нечего сказать.

– Возвращайся в массерию, Этторе. Ты слышал его – там ты в безопасности, – говорит она, укрывая Валерио одеялом и прикладывая руку к его пылающему лбу.

– Я не могу вернуться сегодня – мне не на чем. Анна, наверное, уехала, как только начались беспорядки. Паола, послушай, он… он не может тронуть Якопо. Леандро его хозяин…

– Я знаю. Я знала это – вот почему я молчала. – В ее голосе звучит ужасная усталость. – Что же это такое, Этторе? Слуги нашего родного дяди приходят сюда и угрожают нам. Он бы убил тебя. Почему? Ты его чем-то разозлил? Что все это значит?

Внезапно слезы наворачиваются ей на глаза, первый раз с тех пор, как погиб Давид, отец Якопо, Этторе видит ее плачущей. Он не может этого вынести, обнимает сестру, кладет подбородок ей на макушку, и она не отталкивает его, что случалось не часто. Дрожь сотрясает ее тело.

– Не знаю, – говорит он. – Я не знаю, что это значит. Но я выясню.

Паола отстраняется, вытирает глаза.

– Тебе нельзя здесь оставаться. Они могут следить, они могут вернуться и обыскать все снова. Иди к Пино и Луне.

– Им известно, что Пино мой друг. – Качает головой Этторе.

– Тогда иди к Джанни и Бенедетто, иди к семье Ливии. Не задерживайся здесь.

– Хорошо. – Он отдает ей деньги, которые у него были, и она молча берет их. – Паола, – произносит он, сжимая ее руку с деньгами. Ему трудно говорить. – У тебя сердце львицы. Ты в два раза храбрее меня.

В городе повсюду неспокойно, тут и там случаются стычки. Улицы патрулируют несколько фашистских отрядов, трудовой люд Джои тоже сбился в кучки, их больше, но они слабы и безоружны. Фашисты атакуют профсоюзные здания и дома известных агитаторов, а рабочие громят полицейские участки, муниципалитет и новые штаб-квартиры фашистской партии. Мать Ливии, Бьянка, открывает дверь, на ее лице – страх, при виде Этторе она щурится. Со смерти дочери она держится с ним отстраненно и холодно. Возможно, она винит его в том, что он не уберег Ливию, и он это принимает. Он и сам не может себя простить, а теперь к этому прибавилось еще одно прегрешение – новая возлюбленная. Ему кажется, что Бьянка почувствует это, догадается о появлении в его жизни другой женщины. А может, из-за того, что Ливия подверглась насилию, ненависть Бьянки перекинулась на всех мужчин, смотревших на ее дочь с вожделением. На всех, кто испытывал к ней влечение.

– Я могу войти? Меня разыскивают, – говорит он.

Бьянка колеблется секунду, прежде чем кивнуть и отступить в сторону, впуская Этторе в их комнату, такую же тесную и сырую, как коморка Тарано. Она возвращается на свое место на трехногом табурете у очага. Выглядит она в два раза старше своего возраста.

– За тобой не следили? – спрашивает Джанни, внимательно наблюдающий за ним из угла комнаты.

– Нет. Я бы не стал вас беспокоить, но они уже наведались ко мне домой.

– Они разыскивают всех активистов, организаторов забастовок и членов союза, – говорит Бенедетто, старший брат Ливии, медведеподобный гигант с шишковатыми плечами и густой черной бородищей. – Всех, чьи имена им известны. Входи, конечно, я слышал, ты был у дяди.

Все подвигаются, освобождая Этторе место на соломенном тюфяке, лежащем на полу в дальнем конце комнаты. Садясь, он морщится, каждое движение снова стало причинять ему боль в ноге.

– На обед у нас только немного черной пасты с анчоусами, – говорит Бьянка, ставя на решетку жаровни жестяной котелок.

– Спасибо… – произносит Этторе. Затем в нерешительности замолкает. Его живот урчит от голода, хотя он плотно позавтракал в массерии, – к своему стыду, он вдруг сознает, что привык есть досыта. – Я уже обедал. Мне не нужно от вас того, без чего я могу обойтись.

Джанни кивает, и атмосфера немного разряжается.

– Хорошо, – говорит Бьянка, и в ее голосе звучит облегчение. Законы гостеприимства велят накормить пришедшего, но никто не рад лишнему рту.

Глубокой ночью раздаются одиночные выстрелы, возмущенные, гневные крики, удивленные возгласы, презрительный хохот. Этторе не спится, стоит ему закрыть глаза, как он видит Федерико Мандзо, держащего пистолет у головы Якопо, и ужас на лице Паолы. Он встает и сквозь щель в ставнях выглядывает наружу: в небо поднимается оранжевое пламя пожара и дым. Джоя построена из камня, и огонь здесь хозяйничает редко, но нет тут и воды, чтобы его потушить. Если вспыхивает пожар, дом обычно выгорает изнутри. Этторе долго смотрит на оранжевые всполохи и завихрения искр, кружащихся с нечеловеческой скоростью. Внезапно его пронзает мысль, что и картина разрушения может быть прекрасна.

Его мать Мария верила в трех ангелов, появляющихся на закате, чтобы охранять каждый дом, – ангелы, в ее представлении, были подобны духам или волшебным существам, не имеющим отношения к Богу. Она никогда не оставила бы на ночь мусор за дверью дома, чтобы не оскорбить ангела, сторожащего вход; перед каждым приемом пищи она слегка кланялась тому ангелу, который садился за стол; и каждую ночь перед сном благодарила того, кто охранял постель. С наступлением утра эти духи растворялись в лучах восходящего солнца, но Мария Тарано спала крепко, веря, что ни злые силы, ни проклятия не потревожат их в темноте. Глядя на пожар, Этторе некоторое время размышляет о том, что происходит с этими ангелами, когда дом охвачен пламенем. Может, они пугаются и исчезают, или прячутся, стыдясь своего недосмотра, или же остаются и пытаются бороться с огнем? Может, это их страдание видит он в кружащихся искрах, в поднимающихся спиралью кольцах дыма? Ночь тянется долго, и это тот редкий случай, когда Этторе радуется, что матери нет с ним рядом, чтобы встретить наступающий день. Груз одиночества причиняет ему не меньшую боль, чем физические страдания, и ему хочется оказаться в массерии Дель-Арко, крепко прижаться к Кьяре Кингсли, так чтобы чувствовать ее волосы на своем лице, тепло ее кожи и, обвив ее рукой, ощущать тихий стук ее сердца.

Утром Этторе ждет новостей от Джанни и Бенедетто. Первым возвращается Джанни, и его ястребиное лицо омрачают тяжелые мысли.

– Завтра мы приступаем к работе. Капоцци и Сантоиемму сегодня отпустят, но… Биржи труда больше нет.

– Нет? – переспрашивает Этторе, и Джанни кивает:

– Сгорела, три человека погибли, защищая ее. Все журналы, все списки, все подписанные контракты с нанимателями – уничтожены. Мы вернулись к тому, с чего начинали сразу после войны.

Сердце Этторе устало сжимается.

– Можно найти новое помещение, составить новые списки. Ди Ваньо проследит за этим, – говорит он, надеясь, что Джанни поддержит его. Ди Ваньо их депутат, член парламента и социалист.

Джанни смотрит на Этторе с легким презрением.

– Можешь мечтать, если тебе от этого легче, – угрюмо бросает он. – Всякому дураку ясно, куда дует ветер здесь, в Джое. Да и во всей Апулии.

– Так что, ты готов расстелиться перед ними, позволить вытирать о себя ноги, Джанни? – тихо спрашивает Этторе.

Лицо Джанни мрачнеет еще больше.

– Мы боремся и боремся, но все время проигрываем, теша себя пустыми надеждами. Сколько бы речей ни произнес Ди Витторио, сколько бы ни было у нас таких депутатов, как Ди Ваньо, ничего не изменится. Все бесполезно. Я хочу работать, и я хочу есть. Вот и все. – Он идет к тюфяку и ложится. Этторе благодарит их и поднимается, чтобы уйти. Их уныние заразительно, Этторе чувствует, как оно пробирает его, словно холод в январский день, и ему это не по душе. Он хочет добраться до Федерико Мандзо и его отца Людо. Он хочет наказать их. Он не может позволить им победить.

Жажда мести заряжает его, обостряет все его чувства, и он направляется к дому Леандро на Виа Гарибальди. Ему приходится помедлить, чтобы восстановить дыхание и взять себя в руки, прежде чем постучать в дверь. Крестьянам давно известно, что в полицию не стоит обращаться ни по какому поводу, а теперь полиция более пристрастна, чем когда-либо; если Этторе накинется на Федерико, то его арестуют, и никакие смягчающие обстоятельства не будут приняты во внимание при вынесении приговора. Поэтому, когда Федерико открывает дверь и улыбается так, словно они старые друзья, Этторе стирает все следы ярости со своего лица и сдерживает гнев с таким чувством, будто глотает золу.

– Синьор Тарано. Очень приятно, – говорит Федерико и слегка кланяется ему, вышколенный слуга. – Ваш дядя будет рад видеть вас.

Этторе проходит мимо Федерико в затененный арочный проем, не спуская с него глаз. Он одет в темные брюки, серую рубашку и выцветшую, но еще вполне крепкую жилетку; никаких следов патронташа и значков.

– Эта ночь в Джое выдалась неспокойной. Я полагаю, синьор Леандро тревожился, узнав, что вы вернулись в город.

– Возможно, у него больше поводов тревожиться, чем он думает, – отвечает Этторе.

Федерико вновь улыбается:

– Возможно, и так. Но за этими стенами вы в безопасности. Да и ваш дядя могущественный человек.

– Это правда.

Тут с одной из верхних террас раздается голос Леандро.

– Мой племянник вернулся целым и невредимым? – кричит он.

– Да, синьор, – отзывается Федерико, и, когда он поворачивается, чтобы идти в свою каморку у ворот, Этторе останавливает его.

– Если ты еще раз приблизишься к моей сестре, клянусь, я выпущу тебе кишки, – шепчет он. – Попомни мое слово.

Улыбка бесследно исчезает, и лицо Федерико кривится от ярости.

– Посмотрим, – говорит он. Затем проходит мимо Этторе и исчезает внутри.

– Этторе! Поднимайся, нужно поговорить, – зовет Леандро. – Ради всего святого, зачем тебе понадобилось возвращаться в город в такое время? Если тебе нужно было передать что-нибудь Паоле, послал бы со мной. Или я мог бы отправить слугу.

– В массерии мы не знали, что творится в Джое, я хотел сам их проведать, дядя, – Этторе взбирается по лестнице на террасу. – Отец очень болен. Паоле некому помочь.

– А, – произносит Леандро, грустно кивая. – Надо сказать, она всегда была своенравной и весьма находчивой девчонкой. Если какая-нибудь женщина и может за себя постоять, так это Паола… – Он разводит руками.

– Может, но это не значит, что она должна это делать.

– Так пусть приходит и работает на кухне, если не хочет, чтобы к ней относились как к члену семьи. – Леандро произносит это с легкостью, поскольку знает, что Паола на это не согласится.

– Вероятно, она могла бы, если Валерио… – Этторе чувствует, что, произнося это, совершает предательство, воображая при живом отце, как все сложится после его смерти. Затем ему приходит мысль, что стоит Паоле оказаться в доме Леандро, как она первым делом перережет ночью горло Федерико. Он мотает головой. – Пока я ее единственная опора.

Небо затягивает белесыми облаками, когда Федерико везет их обратно в массерию; эта толстая облачная завеса, удерживающая зной, настолько неподвижная и тяжелая, что воздух кажется вязким. На кривой ветви сухой оливы сидят семь сорок и следят за проезжающей машиной, даже не делая попыток взлететь, глаза у них похожи на свинцовые пули. В птицах нет страха, но нет и энергии, нет живости. Они выглядят мертвыми, и Этторе вновь вспоминает о матери, принимая их за предостережение. Он размышляет о том, как подступиться к дяде с вопросами о Мандзо, как расспросить об участии Федерико в фашистских патрулях и о том, известно ли Леандро, что Этторе, его родной племянник, значится в их расстрельном списке. Знает ли он, что этот сытый молодой человек, сидящий сегодня за рулем автомобиля, еще вчера держал дуло пистолета у головы его внучатого племянника. Если сороки действительно предостережение, то это знак не трепать языком, но Этторе не уверен, сумеет ли сохранить все в тайне. Не должен ли дядя сделать выбор между узами крови и политикой? Между своим народом и теми, кто угнетал его из поколения в поколение? «Мой брат забыл, кто он есть» – так сказала мать Этторе. Этторе прикусывает язык и устремляет взгляд на мужа Кьяры.

Бойд Кингсли сидит ссутулившись на пассажирском сиденье впереди, ноги согнуты, голова опущена. На коленях он держит плоский кожаный портфель, и пальцы беспрестанно теребят его пряжки. Ему явно не по себе, однако вполне вероятно, это его обычное состояние. Этторе может разглядеть лишь одну сторону его лица – слегка подрагивающее ухо, тонкую шею с морщинистой кожей, как у ощипанной птицы, пучки тонких, словно у младенца, волос. Он по крайней мере лет на пятнадцать старше жены. Этторе вспоминает, как, впервые приехав на ферму, он сжал в объятиях Кьяру, словно не видел ее много недель, и от этого воспоминания ему делается дурно. Она его жена, разумеется, они делят постель. У Бойда Кингсли на это есть полное право, а у Этторе никакого. Но стоит этой мысли закрасться ему в голову, как он уже не в силах освободиться от нее. И к тому времени, когда они въезжают в ворота Дель-Арко, Этторе одинаково презирает обоих мужчин, сидящих на переднем сиденье, одного вполне оправданно, другого несправедливо. Он думает, придет ли к нему Кьяра, пока муж будет в массерии, и тут же бранит себя за глупость. Конечно не придет. Может, она лишь использует его в отсутствие мужа, чтобы потешиться и удовлетворить свою похоть. Взяла и бросила, словно игрушку. Какое бы сочувствие ни нашел он в ней, какое бы влечение ни почувствовали они друг к другу, все это могло оказаться игрой его воображения, вызванной горем и одиночеством. Этторе стискивает зубы. Массерия Дель-Арко не имеет отношения к реальному миру, как и Кьяра Кингсли.

Поскольку Этторе не может сказать ничего из того, что накипело, он просто молчит. Вместе с Леандро он заходит внутрь, поскольку не хочет оставаться на ферме, где может натолкнуться на Людо или Федерико; в этом случае он за себя не ручается. Трое мужчин, Леандро, Бойд Кингсли и он, направляются в длинную гостиную на первом этаже массерии, где благодаря высокому потолку сохраняется прохлада, а белые прозрачные занавески не дают залетать тучам мух. Мужчины садятся на мягкий, видавший виды диван, и Этторе думает о своем, не вслушиваясь в разговор, который ведется на английском. Когда появляются женщины, он внимательно наблюдает за Кьярой, хотя Марчи болтает без умолку, расспрашивая его о новостях, о ноге и о Якопо. Ему хочется узнать, на кого из них Кьяра посмотрит первым – на своего любовника или на своего мужа; на ком она остановит взгляд. Он пытается заверить себя, что ему все равно, но это не так. Она предусмотрительно отводит от него глаза и, словно почувствовав его взгляд и его гнев, заливается краской. Она приветствует мужа с тенью улыбки на губах, и он пожимает ей обе руки и нагибается, чтобы поцеловать ее. Она подставляет ему щеку. Когда они снова садятся, она украдкой смотрит на Этторе, и на какую-то долю секунды их глаза встречаются. Мельком брошенный взгляд словно испуганная птица, но Этторе читает в нем безысходность и что-то еще. Может ли это быть радостью? Радостью оттого, что он вернулся. Какая-то пружина внутри него разжимается. Она снимает нитку со своей бежевой юбки, проводит руками по бедрам, разглаживая ткань, и ни на кого больше не поднимает глаз.

Анна приносит на подносе прохладительные напитки с бережно сохраненными градинами в каждом бокале. Ставя поднос на стол, она бросает напряженный взгляд на Этторе, и это приводит его в замешательство, он сразу догадывается о том, откуда Федерико Мандзо узнал, что он вернулся в Джою. Видимо, уродство не мешает Федерико ладить с женщинами, он знает способы подольститься к ним. А может, он просто заплатил ей. Этторе берет себе на заметку, что с ней нужно быть осторожным. Он наблюдает за своим дядей, который говорит что-то по-английски, сопровождая свою речь экспансивными жестами. Трудно поверить, что этот человек в новом голубом костюме, в жилете, застегнутом на все пуговицы, несмотря на жару, этот человек, у которого собственный шофер и жена, сияющая и смеющаяся, усыпанная драгоценностями, – брат его матери, Марии Тарано, которая верила в порчу и в ангелов и каждый день сражалась с бедностью, уча своих детей, что лишние деньги – это яд. И Этторе все больше чувствует, как ослабевают кровные узы, связывающие его с этим человеком. «Мой брат забыл, кто он».

Этторе вдруг резко подается вперед, прерывая беседу, за ходом которой не следил.

– Дядя, тебе известно, что вчера произошло в Джое? Что там на самом деле произошло? – Он говорит на диалекте, на лицах всех собеседников, кроме Леандро, выражается недоумение. – Ты знаешь, что эти патрули нападают теперь на простых людей в их собственных домах? Тебе известно, кто у них в командирах?

– Ах, Этторе. – Леандро качает головой, выражая сожаление, но его глаза остаются бесстрастными. – Все это грязные дела. Тебе следует оставаться здесь, подальше от этого всего.

– Это помещики вооружают их и набивают им брюхо?

– Я не считаю нужным совать нос в это дело.

– Я не верю тебе, дядя, – говорит он, и Леандро стукает кулаком по низкому столику перед ним так резко, что глаза не успевают за движением его руки, а бокалы со звоном подскакивают. Все умолкают, и Этторе чувствует на себе их встревоженные взгляды.

– Это мой дом, Этторе, – тихо произносит Леандро и наставляет на племянника палец. – Ты здесь не гость, а наемный работник. Пусть будет так, раз ты этого хочешь. Но ты будешь проявлять уважение или уйдешь отсюда. Это твой выбор. Я не для того рвал задницу, выбиваясь в люди, и вернулся сюда из Нью-Йорка, чтобы выслушивать от тебя оскорбления. Ты меня понял?

– Твой шофер приставил пистолет к голове Якопо. Федерико Мандзо – он командует одним из отрядов. Об этом ты тоже предпочитаешь ничего не знать? Он искал меня и приставил пистолет к голове ребенка, – произносит Этторе сквозь стиснутые зубы.

Некоторое время Леандро молчит. Затем откидывается на спинку дивана и делает глоток из своего бокала. Свободная рука лежит спокойно; Этторе приходится сжать кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Мне известно, что он присоединился к фашистам, как и большинство смотрителей. Но я не знал, что они охотятся за тобой. – Теперь Леандро говорит спокойно, но в его голосе слышится угроза. – Я побеседую с обоими Мандзо.

– Но ты их не прогонишь?

– Что это даст? Как я смогу их тогда контролировать?

– Я не могу работать под началом этого человека или его сынка. Я не могу находиться с ними рядом.

– Тогда уходи. – Леандро вновь невозмутим, взгляд его черных глаз тверд и непроницаем. – Моя обязанность как твоего дяди – предложить тебе ту помощь, которую я могу предложить и которую ты посчитаешь возможным принять. Но я не собираюсь выполнять твои требования, Этторе. Или выслушивать оскорбления.

Этторе проводит рукой по рту, сжимает пальцами челюсть. Ему хочется так много сказать, хочется так много выкрикнуть. Ему хочется вскочить и опрокинуть стол, перебить все стекло. Ему хочется рычать. Но он не делает этого. Марчи нервно хихикает, они возобновляют прерванную беседу; натянутый, неестественный разговор, который ведут люди, ощущая присутствие какой-то угрозы, но не понимая, откуда она исходит.

– Зачем здесь эти люди, дядя? Эти англичане. Зачем ты удерживаешь их здесь в такое время? Ведь это опасно для всех, – говорит Этторе.

– У меня есть на то причины, – отвечает Леандро. – Почему ты решил, что я удерживаю их здесь?

– Женщина говорит по-итальянски.

– Ах да. Это так. – Леандро кивает. – И она так много тебе рассказала? Не думал, что англичане болтливы. Они этим не славятся. А уж от нее и подавно не ждал ничего подобного, трусливая как заяц.

– Ее муж чем-то тебе обязан? – спрашивает Этторе.

– Обязан мне? М-да, возможно, не в обычном смысле, но… Скажем так, мне нужно кое-что у него выяснить, прежде чем я смогу отпустить их домой. Но не волнуйся, здесь они в полной безопасности. Охрана верна мне, и ружья у них наготове; и если тебе нужны деньги, то оставайся и работай. Проще простого. Но не устраивай проблем, Этторе. И не заставляй меня повторять тебе это, – говорит Леандро.

Этторе взъерошивает себе волосы и чувствует пыль Джои на своих пальцах. Он бормочет извинения и покидает комнату.

Он отправляется на поиски Людо Мандзо; выбора у него нет, если он хочет снова начать работать. Федерико пробудет в массерии столько же, сколько и Леандро, чтобы отвезти его в город, и Этторе надеется, что не встретит их вместе. Он не в состоянии смириться с их вопиющей безнаказанностью. В конце концов ему приходится спросить, где найти управляющего, и отправиться в долгий путь на одно из самых дальних полей, где оставалась еще не сжатая пшеница. Часть пути он проходит без костыля и решает воспользоваться им лишь тогда, когда с непривычки ногу начинают сводить судороги, затрудняя движение. Ковыляя, он поднимает облака пыли, медленно оседающие позади. Он видит смотрителей верхом на лошадях и небольшую артель, работающую под их скучающим взглядом; ритмичные взмахи серпов, согнутые спины тех, кто вяжет снопы. Жатва подходит к концу; вскоре эти люди будут проводить день за днем, закладывая снопы в молотильные машины – на тех фермах, где они есть, на тех фермах, где для них есть горючее. Там, где этого нет, молотить будут цепами, как это делалось многие сотни лет. К концу июля зерно будет засыпано в амбары или продано; солома пойдет на корм скоту. В августе начнется пахота; мулы, тягловые лошади и редкие тракторы медленно потащат плуги по каменистой почве. Затем начнется сев, прополка, дробление камня, починка разрушившихся изгородей. А зимой ничего вообще не будет, никакой возможности заработать. Стрелки этих вечных часов двигаются неумолимо, и прав Джанни – они боролись и боролись, но все перемены, которых они добились, оказались недолговременными.

Этторе останавливается и видит, как внимательно Людо следит за работой двух пареньков, держа одну руку на кнуте, торчащем у него за поясом. Словно не было всех этих лет, и перед ним вновь Пино и Этторе, которые ищут древние ракушки в обломках камней, а рядом маячит фигура из ночных кошмаров, сеющая ужас в мире, где и так хватает трудностей. Этторе идет к нему.

– Тарано, ты никак вернулся живым и здоровым, – говорит Людо, криво усмехаясь.

– Почему бы мне не быть живым и здоровым?

– Нынче неспокойные времена, но ты юркнул обратно под крылышко своего дяди.

– И твое попечение, Мандзо, – с сарказмом отвечает Этторе.

Управляющий смеется:

– Никто из работников еще не жаловался на мою опеку. Спроси этих жалких бедолаг. – Он кивает на людей в поле.

Этторе смотрит на них – худых, согбенных и грязных. Он хмурится и вглядывается в каждое лицо. Ни одного знакомого, к тому же у них другая одежда и иной покрой шапок.

– Эти люди не из Джои! – восклицает он.

Людо смотрит на него сверху вниз:

– Ты можешь определить это по их виду? Господи, по мне, так они все на одно лицо. Мы наняли их в Базиликате. Что же оставалось делать, если местные не хотят работать? Урожай ждать не может.

– Вы сорвали забастовку? Это штрейкбрехеры?

– А что, была забастовка? – интересуется Людо с невинным видом. – А я-то решил, что эти голодранцы из Джои решили устроить себе каникулы.

– Ты… ты не можешь! Договор… Леандро подписал – все землевладельцы подписали. Биржа труда…

– До меня дошли слухи, что никакой биржи больше нет. – Людо не скрывает своего торжества. Он кладет руки на луку седла, подаваясь вперед.

– Может, полиция и на вашей стороне, но Ди Ваньо добьется выполнения соглашений! Нельзя безнаказанно попирать закон…

– Здесь, в Апулии, действует лишь один закон, тот самый, что действовал всегда. И чем скорее вы поймете, что ваша карта бита, тем лучше.

На некоторое время Этторе лишается дара речи, задыхаясь от гнева, который не может выплеснуть.

– Я хочу опять сторожить, – удается ему выдавить из себя.

– Ну так проваливай в сторожку и заступай в ночную смену. Только держись от меня подальше. – Людо выпрямляется и поворачивает лошадь, давая понять, что беседа окончена.

Когда Этторе приближается к арочному проходу в массерию, мимо проносится красная машина, слишком быстро входя в поворот, так что ее заносит и пыль летит из-под колес. Он щурится в клубах пыли и видит за рулем юного Филиппо, сосредоточенного, но улыбающегося, и Леандро на пассажирском сиденье, который смеется, крепко держась за ручку. Они с ревом подъезжают к воротам, которые Карло успевает вовремя распахнуть. Этторе остается стоять, моргая и облизывая покрытые пылью губы. Он вытирает лицо и сплевывает. Когда он входит во внутренний двор, то застает Клэр одну на террасе; она просто сидит, не пьет, не читает. Этторе стоит посреди пустого пространства, не заботясь о том, кто его увидит, кто пройдет мимо; он стоит молча, снедаемый яростью, пока она не замечает его. Ее рот удивленно приоткрывается, она подается вперед, словно собираясь подняться, но замирает в нерешительности. Этторе поднимает руку и указывает вверх и за спину, на окно своей комнаты. Убедившись, что она его поняла, он поворачивается и идет внутрь. Он стоит в своей комнате лицом к двери и ждет, не имея понятия, придет она или нет. Если она не придет, дает зарок Этторе, он больше не взглянет в ее сторону. Через несколько мгновений она проскальзывает внутрь без стука и, не останавливаясь, идет к нему, пока не подходит так близко, что он ощущает ее учащенное дыхание на своих губах. Она такая храбрая, такая уверенная, он удивляется ее решительности, и тут сомнения вдруг охватывают его.

– Где твой муж? – спрашивает он.

Она прикасается пальцами к его щеке, проводит ими около его рта, словно хочет ощутить движение его губ, когда он говорит.

– Мне все равно, – отвечает она.

После того как они отрываются друг от друга, все тяжелые мысли, все проблемы, ждущие его решения, вновь проникают в его сознание, погружаясь в глубину, словно камни в воду, и разрушая изумительные покой и ясность и совершенную пустоту, которые воцаряются в его голове после близости с этой женщиной. Ему так не хочется ни о чем думать. Он открывает глаза, смотрит на ее белую кожу и проводит по ней своими темными пальцами; он вдыхает запах ее пота, запах ее волос, приглушенный ароматом мыла. Кьяра не спит, он чувствует это по ее дыханию. Этторе лежит, спрятав лицо у нее на груди и дыша в такт ее поднимающимся и опадающим ребрам, но, когда думы наваливаются и он больше не в силах лежать без движения, он приподнимается на локте и смотрит в сторону, чувствуя на себе ее взгляд. Ветерок из открытого окна ласкает ему спину; резкий белый свет снаружи смягчается, делаясь сероватым. Коровы мычат в ожидании дойки, теснясь у доильной комнаты, и тут раздается шум мотора. Он становится все громче и громче, превращается в настоящий рев и затем замирает. Голоса Леандро и Филиппо доносятся в комнату Этторе, счастливые и беззаботные, и его вновь охватывает чувство, что это не реальный мир.

Услышав шум машины и их голоса, Кьяра настораживается.

– Мне нужно идти. Наверное, Пип будет меня искать, – произносит она.

– Я не думал, что ты будешь приходить ко мне, когда тут твой муж, – говорит Этторе. Упоминание о нем повергает ее в трепет, и она нервно вздыхает:

– Но я буду приходить. Буду приходить. Моя… ложь? Мое вероломство?..

– Измена.

– Но мне не кажется это изменой. Быть замужем за ним… за Бойдом – это измена.

– Но ты замужем за ним. И изменяешь ему. – Почему-то ему хочется внушить ей это. Он хочет, чтобы она почувствовала себя виноватой, как и он – теперь, когда умиротворение исчезло и вернулись тяжелые думы. Но ее слова нравятся Этторе. Они словно утверждают его в правах. – Мой дядя позволяет мальчику кататься на машине?

– Да, он учит Пипа водить. А Марчи учит его играть. Так что у него остается не так много свободного времени. Он больше во мне не нуждается; во всяком случае, не так, как раньше.

– Тебе грустно от этого?

– Да, я… – Она подтягивает колени к груди, обхватывает руками и кладет на них подбородок. – Когда я не с тобой, я одинока. Когда ты уходишь… Теперь мне одиноко даже с Пипом. Это меня печалит. – Ее взгляд становится жестким, и он отстраняется, встает и тянется за рубашкой.

– Я не задержусь здесь надолго. Я уйду, как только смогу. И ты уедешь, когда мой дядя вас отпустит. Вместе со своим мужем и мальчиком, обратно… – Вдруг до него доходит, что он не имеет ни малейшего представления, где она живет и как выглядит это место. Какова ее жизнь. Уж точно совсем не похожая на его жизнь. – Обратно в свой мир.

Этторе приближается к окну, выходящему во двор. Федерико сидит на краю сточного желоба и лениво курит, наблюдая за тем, как Анна черпает воду. От одного взгляда на него в сердце Этторе вскипает ярость. Этторе стискивает подоконник, отступая от окна, когда Анна уходит на кухню и Федерико, кажется, вот-вот вскинет голову, чтобы осмотреться. В это мгновение на террасе в противоположном конце двора появляется Филиппо и останавливается в поисках Кьяры. Этторе поворачивается к ней, но она не двигается и не одевается. Она ушла в себя, сжалась, и он знает, что причинил ей боль.

– Дядя сказал мне, что он должен кое-что выяснить у твоего мужа, прежде чем отпустит вас. Ты не знаешь, что это может быть? Вы сможете уехать быстрее, если ты ему скажешь. – (В комнате повисает тишина.) – Мальчик тебя ищет, – говорит он.

– Да, я иду. Но я не хочу. Не хочу возвращаться в свой мир с мужем. Я не люблю его.

– Зачем ты вышла за него?

– Я была еще девочка. Мне было восемнадцать, когда мы познакомились, и девятнадцать, когда поженились. Я только окончила школу… нас познакомили мои родители. Он казался… казался вполне подходящей партией.

– Из-за денег?

– Нет, нет. Не из-за денег. Скорее из-за… надежности. Казалось, он подходил для жизни, той жизни, которая соответствовала моим представлениям. Представлениям, в которых я была воспитана. И из-за Пипа. Я вышла замуж также из-за Пипа.

– Потому что ты любила мальчика?

– Да. Он был таким маленьким и таким потерянным без матери. И я любила Бойда… Вернее, думала, что люблю. Теперь я думаю… думаю, что просто не знала, что такое любовь. Не знала о том, что бывает между мужчиной и женщиной. – Она бросает на него быстрый, неуверенный взгляд, словно сказала что-то лишнее. Этторе по-прежнему молчит. – Но откуда я могла знать? Я была такой юной… – Она встряхивает головой, словно хочет, чтобы он простил ей ее ошибку. – Я была школьницей, а потом сразу же стала миссис Бойд Кингсли. Вот и все, что я знала до сих пор.

– Ты и сейчас миссис Кингсли. И тебе нужно вернуться к своей жизни, к той, что ты выбрала. К той, что тебе подходит. Тебе придется это сделать. Такова жизнь. Она полна вещей, которые мы должны делать, хотим того или нет, – резко произносит он, распаляя в себе гнев на нее и на ее наивность, но он не может на нее сердиться.

Она судорожно втягивает воздух, словно всхлипывая, и затем быстро вскакивает и начинает одеваться; пальцы у нее дрожат, и ей не удается совладать с пуговицами, застегнуть лифчик, заколоть шпильки. Этторе не в силах спокойно смотреть на это. Он подходит и обнимает ее, прижимает ее голову к изгибу своей шеи. В какой-то момент он хочет сказать ей, что она словно глоток прохладной воды в конце изнурительно жаркого дня, но он не делает этого.

– Ты ведь еще не уходишь? – спрашивает она, глотая слова. – Ведь твоя нога еще не зажила до конца. Ты ведь еще не уходишь?

– Еще нет, – отвечает Этторе, но мысленно он уже в Джое, в каморке, где умирает его отец, где его сестра укачивает ребенка, сжимая нож в свободной руке. На полях вместе с людьми, с которыми работал плечом к плечу, на пьяцце, на пепелище, оставшемся от биржи труда, лицом к лицу с убийцей Ливии, сжимая в кулаке камень, он – средоточие гнева.

Он работает в течение недели. И не упускает возможности задействовать ногу, рана при этом больше не открывается, не возвращается и мучительное тянущее ощущение в кости. Теперь боль вполне терпима, она ничуть не сильнее пожара в спине, который разгорается после дня с мотыгой или серпом в руках. Жители Джои вернулись к работе, началась молотьба; глухой шум машин, стоящих в отдалении от жилых помещений, сделался постоянным фоном, напоминающим неумолчный стук гигантского сердца. Леандро Кардетта, кажется, покупает горючее без всяких проблем. Этторе ждет Кьяру, когда заканчивается его дежурство, он уходит из массерии и ждет. Они встречаются в развалинах трулло, брошенных домах бедняков, крестьян, мертвецов. В стенах массерии он избегает ее общества; его по-прежнему снедает нетерпеливое раздражение, но когда Этторе видит, как она идет к нему легкими, быстрыми шагами, то чувствует, что губы помимо его воли растягиваются в улыбке. Они изучают тела друг друга, изучают язык прикосновений, приносящих наслаждение; их соитие теперь напоминает танец, предсказуемый и одновременно неожиданный. Этторе сознает, что все чаще обращается к ней мыслями, вместо того чтобы думать о возвращении, о поисках убийцы Ливии, о Паоле и доме, о войне, которую они проиграли. Последний раз, неизменно говорит он себе, видя, как она приближается. Еще один раз.

В одну из душных ночей он дежурит в трулло у ворот. Собаки скулят и грызутся, перед тем как угомониться до утра; гекконы попискивают друг на друга, извиваясь на теплых камнях, и замирают, устремив на Этторе черные бусинки глаз. Он сидит с винтовкой на коленях, позволив мыслям свободно витать. За все время своего пребывания в Дель-Арко ему не доводилось видеть ни налетчиков, ни воров, и сторожа расслабились. Дважды Этторе заставал Карло крепко спящим на крыше. Один раз он слегка побранил юношу, и только потом до него дошло, что он натравливает Карло на своих же собратьев по несчастью. Это так его потрясло, что он чуть не расхохотался. Один за другим гаснут огни, пока массерия не погружается в полную темноту, и глаза Этторе по привычке щурятся от напряжения. Тихий звук заставляет его насторожиться, вот он уже на ногах, палец на курке, сердце бьется. Один из псов угрожающе рычит, но кругом тишина, и Этторе думает, что ему послышалось, пока у самых ворот не появляется фигура, не дальше чем на расстоянии вытянутой руки от него. Делая резкий вдох, Этторе вскидывает ружье, дуло со звоном стукается о металл, заставив пса нервно залаять. Затем Этторе опускает ружье, с облегчением закрывая глаза.

– Боже правый, Паола! Не подкрадывайся так! – шепчет он, замечая мимолетную улыбку у нее на губах.

– Я стояла с подветренной стороны от собак, – довольно сообщает она. – Я могу подкрасться очень тихо, когда хочу, правда?

– Тише тени. Зачем ты пришла?

– Я хотела тебе кое-что сказать и попросить тебя кое о чем. Когда ты вернешься?

– Скоро. Он ставит ружье на землю, оборачивается на ферму. – Скоро. Что случилось – что-то с Валерио?

– Нет, ему, кажется, даже лучше. Я хотела сказать тебе… есть план.

– План?

– Да. Дать отпор, но на этот раз по-настоящему. Больше никаких забастовок, которые сводят на нет штрейкбрехеры. Никаких политических дебатов. Если это война, так пусть это будет открытая война. – В сгущающейся темноте ее глаза кажутся огромными, и они сверкают. В них нельзя прочесть ничего, кроме непоколебимости, и от этого ему делается не по себе.

– Так что за план?

– Знаешь… – Она в нерешительности замолкает, подбирая слова. – Знаешь, брат, вряд ли он придется тебе по душе.

Клэр

Но когда после бесчисленных, покорно снесенных ими тягот коснутся глубины их существа и разбудят элементарное чувство справедливости и самозащиты, тогда их возмущение не знает ни меры, ни границ. Это – не человеческое возмущение, оно возникает в смерти и знает только смерть; в нем жестокость родится от отчаяния.

Карло Леви. Христос остановился в Эболи

Чем больше Клэр разговаривает с Этторе, чем больше времени проводит с ним, тем свободнее становится ее итальянский. Последнее слово, которое она выучила, – это tradimento[13]. Предательство. Она была так уверена, что Бойд сразу же обо всем догадается, что первые несколько дней всякий раз при виде мужа ее терзал страх. Она думала, что он прочтет обо всем в ее глазах, что он ощутит запах – запах Этторе на ее коже, – но он ничего не говорил и не выказывал недоверия. С тех пор как он рассказал Клэр о Леандро Кардетте и о странных, подозрительных отношениях, связывающих его с этим человеком, Бойд стал вести себя с ней неуверенно и осторожно, словно не зная, чего от нее ожидать. Возможно, эта нервозность помешала ему заметить, что все изменилось: мир уже не тот, каким представлялся Клэр, и они не те, и этой новой Клэр, словно воздух, необходим Этторе Тарано. Ее пугает быстрота, с которой он выздоравливает, раненая нога становится все крепче, и Клэр страшится его ухода из массерии.

Однажды днем из комнаты Этторе она идет прямо в кабинет в задней части массерии, где работает Бойд. Волосы растрепаны, блузка расстегнута, на лбу выступила испарина, но все это может объясняться жарой. Бойд вздрагивает, когда она входит, его длинное тело склонилось над работой, письменный стол завален бумагой и карандашами; он поднимает взгляд, и при виде нее хмурая сосредоточенность на его лице сменяется радостью и надеждой. В комнате витает его запах, а также запах дерева и чернил, как в классной комнате.

– Здравствуй, милая, – улыбаясь, приветствует ее Бойд.

Сердце Клэр стучит, словно вот-вот выпрыгнет из груди, она вся на взводе, но какая-то ее часть хочет, чтобы он догадался, хотя последствия ее пугают. Неужели то же самое побуждение заставило его признаться в романе с Кристиной Хаверз за год до этого? Клэр ни о чем не догадывалась, она не видела и не чувствовала никакой перемены, пока он сам не выдержал и не разрыдался, заставив ее сесть и выслушать его исповедь, которую он произнес, стоя на коленях. Возвращался ли он домой со следами, оставленными на его теле Кристиной? Хотел ли он, чтобы она что-то заподозрила, и был ли, как она сейчас, разочарован ее недогадливостью? Ничего не изменилось. Он повторял это снова и снова. Ничего не изменилось, моя дорогая, я клянусь. Но на этот счет он ошибался, поскольку Клэр, мельком заглянув в свое сердце, не смогла найти там даже отзвука тех чувств, с которыми выходила замуж. Исчезли они вовсе не из-за его измены, просто это стало поводом для проверки. И поскольку не было любви, то не было и раны, не было и страдания. Не было почти ничего.

Роман с Кристиной показал Клэр те грани личности ее мужа, которых она не видела прежде. Еще со времен поездки в Нью-Йорк ей было известно, что у него есть тайны, которые она и не надеялась понять. Его горе после смерти Эммы казалось ей таким же бездонным и непостижимым, как и его любовь к первой жене. Она знала, что в его прошлой жизни было нечто такое, что он не хочет или не может облечь в слова. Но то, как он обрушился на Кристину Хаверз – молодую, скучающую жену его клиента – после их романа, стало для Клэр настоящим откровением. У Кристины были густые темные волосы, томные глаза и красные чувственные губы. Она была примерно того же возраста, что и Клэр, когда она выходила замуж за Бойда, – лет восемнадцати-девятнадцати. В ее фигуре еще оставалась какая-то детская пухлость, круглые груди покоились между полных рук. Бойд утверждал, что она его соблазнила. Напоила на какой-то вечеринке и стала решительно с ним заигрывать. Он называл ее шлюхой, потаскухой, проституткой, выплевывая эти ужасные слова, словно они были противны ему на вкус; стало ясно, что он ненавидит ее со всей страстью, на которую способен. Но он не просто переспал с ней однажды, он воспользовался ее благосклонностью раза четыре или пять, прежде чем вина и отвращение переполнили его, заставив вверить себя милости жены.

Клэр поверила в искренность его раскаяния – да и невозможно было усомниться в этом, видя, до какого состояния он себя довел. Его приступы самоуничижения заставили ее вспомнить Нью-Йорк, его рвоту, белые таблетки на ковре и пугающее лицо незнакомца – совершенно чужое в тот момент и с тех пор так и оставшееся отчасти чужим. Поэтому она стала инстинктивно успокаивать и утешать его. Она верила, что он ее любит, что его поступок ему мерзок и что он боится ее потерять. Но ей также была очевидна его ненависть к Кристине, и это тревожило ее больше всего. Она не понимала толком, что это значит; она не могла представить себе, как можно было заниматься любовью с молоденькой девочкой, а потом обвинить ее во всех смертных грехах и люто возненавидеть. Ведь секс предполагает взаимное согласие. Пребывая в замешательстве, Клэр мало высказывалась обо всем произошедшем, и Бойд принял ее молчание за проявление терпимости к его прегрешению, за которым вскоре должно было последовать прощение и возвращение жизни в нормальное русло. «Эта сука» называл он маленькую Кристину, его губы белели, когда он произносил это слово, слезы выступали на искаженном лице. «Эта шлюха».

Клэр ловит себя на мысли о том, каково будет услышать от Бойда эти же слова в ее адрес. Она не может себе этого представить – после того как он совсем недавно называл ее ангелом, говорил, что не может жить без нее, и клялся, что она его спасла. Но то была Клэр до Этторе. Бойд протягивает к ней руки, и Клэр идет через комнату и пожимает его пальцы, содрогаясь при мысли о том, что этот жест может ее выдать, что прикосновение поведает ему всю правду.

– Как продвигается работа? – спрашивает она. Ее рот пересох, дыхание учащено.

Бойд оборачивается, бросая взгляд на свои эскизы, и слегка пожимает плечами:

– Они почти готовы, их скоро можно будет показать. Но как он их воспримет… – Бойд поднимает на нее глаза с молчаливой мольбой. – Мне остается лишь надеяться, что он будет доволен, и мы сможем уехать домой.

В душе Клэр поднимается паника. За двухнедельный срок ее желания изменились, и теперь она не хочет уезжать. Она вспоминает слова Этторе о том, что Леандро нужно кое-что выяснить у Бойда, прежде чем он позволит им отправиться домой. Это может значить всего-навсего, что Леандро желает видеть законченные проекты, а может значить и нечто другое. Нечто большее. Стоило Этторе упомянуть об этом, как она подумала о Нью-Йорке, и этот вопрос, эта мысль вертится у нее на языке, но она останавливает себя. Если Бойд еще не догадался, то она не станет ему подсказывать. Он может очень быстро понять, о чем идет речь, и это положит конец их итальянским каникулам. Все эти невысказанные мысли тревожат ее – она не может даже предположить, какой интересующей Леандро информацией располагает Бойд.

Бойд пожимает ее руку, прерывая ее размышления.

– Ну, что ты на это скажешь? – спрашивает он.

В течение минуты или даже больше Клэр смотрит на эскизы невидящим взглядом. Она моргает и пытается сосредоточиться. Новый фасад дома на Виа Гарибальди украшают трулло. Четыре стилизованных домика, очень похожих на настоящие, но из совершенно одинаковых, гладко отшлифованных каменных блоков, идеально пригнанных друг к другу; по своей форме эти трулло ближе к пирамиде, чем к конусу, каждый заканчивается высоким шпилем, наподобие маленького минарета. Но в целом фасад простой, изысканный, можно сказать, строгий, с четырьмя дорическими колоннами, обрамляющими выходящие на улицу массивные ворота. У Клэр внутри все сжимается.

– Это просто… прекрасно, Бойд, – честно говорит она. – Это ни на что не похоже и вместе с тем не будет в диссонансе с окружением… В этом есть и некая недосказанность, и нечто поразительное. На мой взгляд, это одна из лучших твоих вещей. Кардетта должен быть доволен. – После этих слов Бойд словно выдыхает.

– Я счастлив, что тебе понравилось. Я надеялся… что это так, под грифелем карандаша здание, казалось, обретало форму, словно само подсказывало, как оно должно выглядеть. Это всегда хороший знак. Трулло – очень характерные строения для этой местности. Я никогда не видел ничего подобного, пока не попал сюда. Тебе не кажется, что они весьма точно представляют мистера Кардетту? Символически, конечно. Ведь в конце концов, это крестьянские жилища, но они могут стоять веками. Он вышел из крестьян и, благодаря своей твердости и умению приспосабливаться, выстроил совершенно иную жизнь, богатую и прочную. – Бойд умолкает, окидывая свою работу озабоченным взглядом. – И в общем-то, не важно, на чем он ее построил, – бормочет он.

– Конечно, – говорит Клэр, и между ними повисает напряженная тишина, исполненная ожидания, что будет произнесено дальше.

Они еще не условились между собой, в какой тональности обсуждать все, что связано с Леандро Кардеттой и прошлым Бойда, его проектами и тем, что он привез их сюда, выполняя указание Кардетты. Клэр больше всего тревожит то обстоятельство, что она до сих пор не знает, каким образом ее муж познакомился с Кардеттой; Бойд так и не ответил ей на этот вопрос. Бойд берет карандаш и принимается затачивать его ножичком, лежавшим на столе. Клэр отходит от него якобы для того, чтобы рассмотреть на стене картину с изображением святого Себастьяна, откинувшего в предсмертных муках голову, ощетинившегося стрелами. Tradimento. Вот они здесь, разговаривают так, словно ничего не изменилось, словно они по-прежнему вместе, в то время как они многого не знают друг о друге.

– Когда ты покажешь ему эти эскизы? – спрашивает она в конце концов.

– Скоро. Я не знаю… скоро, – говорит Бойд. Он вновь хмурится, глядя на свою работу. – Я хочу убедиться, что они безупречны.

– Совершенство недостижимо. Ты же сам говорил мне раньше, что нужно уметь вовремя останавливаться, чтобы не переусердствовать. – Клэр не верится, что это говорит она. Ей следует советовать ему повременить, подождать или даже самой как-нибудь испортить его работы. Она должна использовать любую возможность, чтобы продлить свое пребывание здесь. Но стоит ей подумать о Пипе и его печальном одиночестве, и она приходит в замешательство, раздираемая противоречивыми чувствами.

– Ты права, моя дорогая, – говорит Бойд.

И тут из дальнего конца здания доносятся какие-то странные звуки, и Клэр некоторое время прислушивается, прежде чем ей удается определить, что это. Затем она безошибочно улавливает размер три четверти и пронзительные звуки скрипки.

– Это же Штраус? – спрашивает она, и Бойд улыбается.

– Забыл, что собирался тебе сказать, – тебя ищет Марчи. Она говорила что-то о вечеринке.

– Пойду узнаю.

Бойд собирается сказать что-то еще, но не успевает, поскольку Клэр выходит из комнаты. Она идет наверх в мышиную комнату, репетиционный зал, пустующую комнату – они называют ее по-разному, – с каждым шагом звуки вальса становятся громче, эхом разносясь по каменным коридорам. С тех пор как Клэр слушала музыку, прошло так много времени; звуки влекут ее. Здесь, в массерии, в Апулии, это так странно. Музыка из другого времени, из другого места, из другого мира, и в этой бедной стране, среди этих суровых людей, она кажется такой чуждой. Но это, конечно же, Марчи, она еще меньше принадлежит Апулии, чем Клэр.

Клэр открывает дверь и видит кружащиеся фигуры, они вальсируют по комнате – Марчи и Пип. Пип робеет и не попадает в такт, но Марчи, кажется, не обращает на это внимания и следует за ним, иногда останавливаясь. Она прекрасно держит себя, голова немного запрокинута, брови надменно подняты, улыбка безмятежна. Она чуть выше Пипа на каблуках, ему приходится поднимать подбородок, чтобы нивелировать разницу, и он предельно сосредоточен.

– Клэр! – восклицает Марчи, когда замечает ее в дверях. – Только представьте себе, Федерико сумел починить этот старый граммофон! Я думала, он безнадежно испорчен – он несколько месяцев пролежал в чулане.

Вальс звучит все медленнее и медленнее по мере того, как заканчивается завод, и Клэр подходит к граммофону, чтобы покрутить ручку и сжать пружину.

– Господи, теперь это слишком быстро для меня! – восклицает Пип, пытаясь не запутаться.

Марчи смеется, и они танцуют все быстрее, пока у Клэр, смотрящей на их вращение, не начинает кружиться голова. Внезапно ее захлестывает любовь к Пипу, гордость за него, и она вдруг сознает, что он танцует наперекор всему тому странному и мрачному, что их окружает. Ее глаза наполняются слезами, а сердце раскаянием, ведь и его она тоже предала, не только Бойда. К чему может привести ее любовь к Этторе? К отчуждению, к разрыву с Пипом? Вдруг на нее нисходит совершенно ясное предчувствие будущих страданий.

– Не могу больше! Умираю! – выдыхает Марчи, разжимая руки. – Моя мама говорила, что леди не должна потеть, но при такой жаре – как можно этого избежать?

Клэр поднимает иголку граммофона, и комнату наполняет тишина.

– Мы могли бы продолжить. Хочешь потанцевать, Клэр? – предлагает Пип.

– Знаешь, нам стоит сберечь оставшиеся иголки для вечеринки, Филиппо, – говорит Марчи.

– Вот мы с тобой и станцуем, – говорит Клэр, утирая глаза кончиками пальцев. – Ты выглядишь очень элегантно, Пип. Любая молодая леди почтет за честь танцевать с тобой.

– Ты что, плачешь? – улыбается Пип.

– О Клэр, что случилось? – спрашивает Марчи.

– Не беспокойтесь – вы бы видели ее на моем последнем школьном спектакле. Она проплакала всю пьесу, – говорит Пип шутливо, но в его словах чувствуется легкое пренебрежение. Это задевает Клэр, так что она откашливается и пытается улыбнуться, чтобы не показать обиды.

– Я отправила Федерико передать приглашения. Илария приготовит праздничный ужин. Мы все как следует напьемся и будем танцевать до рассвета. О, я просто сгораю от нетерпения! – говорит Марчи, подходя к Клэр и беря ее за руки. Сквозь пудру на ее лице проступает румянец, глаза блестят. – Как вы полагаете, не присоединится ли к нам Этторе? Мне кажется, в его жизни не очень-то много праздников. Это подняло бы ему настроение.

– Не думаю, что нога позволит ему танцевать, – говорит Клэр.

– Вы видели его недавно? Когда Леандро здесь, наш мальчик имеет обыкновение прятаться.

– Я видела его, кажется… на дежурстве. И его едва ли можно назвать мальчиком, вы не находите? – Клэр нервно сжимает ручку граммофона, кончики ее пальцев немеют и одновременно кажутся лишенными кожи, как и вся она, снедаемая смущением и чувством вины.

– О, здесь, в Апулии, все они выглядят старше своих лет, обветренные, опаленные солнцем. Этторе только двадцать четыре, хотя вы наверняка так не думали, правда?

– Нет. – На несколько мгновений у Клэр перехватывает дыхание. Она полагала, что он старше ее; он кажется старше во многих отношениях. Внезапно она сознает, как он был юн, когда невзгоды начали оставлять свои следы на его лице и теле. – А вы покажете на этом вечере свою пьесу? – выдавливает она из себя.

– О боже, не думаю, что мы готовы, – как ты считаешь, Пип? Готовы ли мы? Нет, полагаю, несколько позже.

– Я просто жду не дождусь этого события. Не можете ли вы хотя бы сказать, о чем она? – спрашивает Клэр.

– Нам не хотелось бы испортить сюрприз, верно, Пип? – Марчи обращает к Пипу одну из своих ослепительных улыбок, и он улыбается в ответ, не разжимая губ и переминаясь с ноги на ногу.

– Это правда, мы готовим сюрприз, – говорит он.

Клэр задерживает на нем взгляд, поскольку такого выражения лица у него она еще не видела.

На следующий день небо плотно затягивает облаками, воздух напоен влагой; тишина настолько полная, что ни один лист на смоковнице не дрогнет, ни единая сухая травинка не колыхнется и не согнется. После обеда Клэр отправляется на прогулку, и ей кажется, что воздух расступается, пропуская ее, и плотно смыкается за ее спиной. Она встречает Этторе в развалинах трулло, над которым вместо крыши виднеется небо. Вначале они занимаются любовью, а потом разговаривают, как всегда. До того как основная потребность плоти не будет удовлетворена, они не в силах думать ни о чем другом, и после дня, двух дней, иногда трех дней эта потребность становится все острее, она наэлектризовывает тело, словно статический заряд. У Клэр остается горящая ссадина на позвоночнике от грубой каменной кладки стены и переполняющее ее чувство надежности и уверенности.

– Тебе только двадцать четыре, сказала мне Марчи, – произносит она.

Этторе кивает. Они сидят бок о бок на каменном пороге за дверью трулло, и Клэр думает обо всех тех людях, которые сидели здесь до них в течение столетий: о мужчинах, которые курили, размышляли и чего-то ждали; о женщинах, которые отдыхали, разговаривали, лущили бобы. О любовниках, которые, возможно, тоже искали место, чтобы скрыться, и жесткое каменное ложе, чтобы лечь.

– А тебе? – спрашивает он.

– Двадцать девять, – отвечает Клэр, стыдясь свежести своего лица, отсутствия шрамов, того, что она словно не тронута, не отмечена этим миром.

– Тебе никогда не приходилось голодать, – говорит он.

– Нет, мне не приходилось голодать. – Клэр берет его руку и сплетает свои белые пальцы с его, смуглыми.

– Я не могу себе этого представить, – говорит он, окидывая ее удивленным, но беззлобным взглядом.

– И я не могу представить твою жизнь. Твой мир, – грустно отвечает она.

– И не пытайся. Радуйся тому, что тебе это не нужно. – Этторе хмурится.

– Но я хочу. Я хочу знать… понять.

– Зачем? И как? Что это тебе даст?

– Из-за тебя. Чтобы узнать, кто ты. Вот зачем, – говорит Клэр.

Этторе поднимает взгляд на низко висящие тучи и не отвечает.

– Скоро пойдет дождь, – говорит он.

– Ты думаешь, что я не смогу, ведь так? – произносит Клэр. Это скорее печальное утверждение, чем вопрос, и Этторе поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и едва заметно улыбается. Его глаза, искрящиеся светом, – самое яркое из всего, что она видит вокруг.

– Со стороны никто не сможет. Это не твоя вина.

– Я хочу… Я хочу сделать тебя счастливым.

– Ты только сделаешь несчастной себя. – Он качает головой. – Нам следует прекратить это.

– Не хочу.

– Но это необходимо. Раньше или позже кто-нибудь догадается, и тогда твой муж узнает. Мы должны остановиться, – говорит он, и Клэр задерживает дыхание, пока ей не становится ясно, что он имеет в виду не прямо сейчас. Он проводит большим пальцем по ее щеке и целует ее.

Когда начинают падать первые тяжелые дождевые капли, Этторе поднимает Клэр и подталкивает ее по направлению к массерии. Она пускается в путь, но шум двигателя заставляет ее бегом вернуться в их укрытие в то время, как в отдалении проносится красная машина, тоже в сторону фермы.

– Я не знала, что дорога так близко! – говорит она. Этторе не шевелит ни единым мускулом. – Думаешь, он нас увидел?

– Может, и не увидел бы, если бы ты не стала удирать, словно заяц, – отвечает он, улыбнувшись. – Ничто так не обличает виноватого.

– Прости. Я не смогла совладать с собой. Надеюсь, что это был слуга, ездивший по какому-нибудь поручению, а не Пип или Леандро.

– Если бы это был Пип, то было бы больше вихляний, шума и пыли, – говорит Этторе, и Клэр улыбается. – Заяц. Мой дядя назвал тебя так однажды, но он был не прав… Ты боишься, но это тебя не останавливает. А это храбрость.

– Он назвал меня зайцем? – спрашивает Клэр. Почему-то ей становится обидно. – А Марчи как-то назвала меня мышкой. Вот что они обо мне думают – слабовольная. Трусиха.

– Какое имеет значение, что они думают? – На лице Этторе проскальзывает улыбка. – Нам лучше знать.

– Я так устала… – Клэр качает головой. Ей не удается сформулировать свою мысль. – Я так устала делать то, что мне велят. Проявлять покорность, устала идти туда, куда меня ведут.

Этторе хмурится, глядя на нее.

– Это словно входит в твою плоть и кровь. Верно? – тихо произносит он. – Когда тебе не выказывают никакого уважения; когда ты не властен над собственной жизнью.

Клэр пристыженно опускает глаза:

– Прости. У меня нет причин жаловаться, я знаю. Должно быть, я кажусь тебе избалованной… Я сама во всем виновата. Мной командуют, потому что я всегда сама это позволяла, – говорит она. Клэр сидит на корточках, прижавшись лбом к древней туфовой стене, уперев в нее ладони. Этторе зажигает сигарету, выпускает дым высоко над своей головой и ничего не отвечает. Она встает и подходит к Этторе, чтобы сесть рядом. По ее щиколоткам ползают муравьи, и она наклоняется, чтобы стряхнуть насекомых; их укусы – жгучие уколы. Вдали окончательно улеглась поднятая машиной пыль. – Если даже это был слуга, нам следует быть осторожными. Он, кажется, весьма дружен с Марчи. Федерико, вот как его зовут. Возможно, он сказал бы ей про нас, если бы узнал.

– Он подонок, – отрезает Этторе. – Если бы Марчи знала, что происходит, если бы она открыла глаза и посмотрела вокруг, то не стала бы терпеть его рядом. Ни одной секунды.

– Но почему? Что же все-таки происходит? Твой дядя сказал мне, что здесь… кризис, война, – говорит Клэр.

Этторе молча думает, перед тем как ответить. Он всегда так делает, и Клэр нравится эта его манера говорить лишь тогда, когда он точно сформулирует то, что хочет высказать.

– Это война, Кьяра. Мы сражаемся не один десяток лет, эта война то затухает, то вспыхивает с новой силой. И теперь мы подходим к развязке. – Он глубоко затягивается своей сигаретой и качает головой. – До конца этого лета прольется много крови. Ты видела человека, избитого в Джое, ты говорила мне. На него напал отряд чернорубашечников.

– Да. Да, видела. Его звали Франческо Молино. – Клэр передергивает при этом воспоминании.

– Федерико Мандзо командует одним из таких отрядов. Он один из них, он – фашист. В нем очень много агрессии. Так же, как и в его отце Людо Мандзо, – для того чтобы агрессия выплеснулась, не нужны причины, нужен лишь повод.

Клэр пристально смотрит на него. Его слова заставляют ее похолодеть. Она думает о букетике нежно-голубых цветов, который протягивал ей Федерико, его милой улыбке, не очень сочетающейся с выражением его глаз. Она думает о том, как он заклеивал велосипедное колесо для Пипа и чинил граммофон для Марчи. Она думает о сломанных и залитых кровью очках, падающих на каменные плиты в Джое, и вновь ее охватывает чувство, что все это одновременно не может быть правдой, чувство нереальности этого места и того, что здесь происходит.

– Он пытался подарить мне цветы, – бормочет она по-английски.

– Che cos’ hai detto? – говорит Этторе. – Что ты сказала?

Клэр слегка опускает голову.

– Твой дядя знает об этом?

– Да, знает.

– Тогда… – Клэр сглатывает. – Леандро тоже один из них? Он фашист?

– Это я и пытаюсь выяснить, – мрачно произносит Этторе. – Почти все другие землевладельцы уже присоединись к ним. Они нанимают отряды, кормят их, вооружают, покрывают их. Они готовят армию, чтобы смести таких, как я и моя семья. Но и Леандро моя семья. – Он поднимает одно плечо. – Или был моей семьей. Многие помещики отказывались вести какие бы то ни было переговоры с крестьянскими союзами. Пока их не вынудили силой – а некоторые и после этого. Они говорили, что скотине место на полях, а не за их столами. Они говорили, что у нас нет права голоса. Вот как они на нас смотрят – как на бессловесных животных, – говорит он.

Клэр смотрит на него, глубоко потрясенная услышанным.

– Но… твой дядя не может так думать. Не может. Я видела, как в Джое с ним обошлись другие богачи. Его… унизили. Над ним глумились. Он не может быть таким, как они.

– Что у моего дяди в голове – для меня сейчас полная загадка. Он хочет быть принятым в их круг. И я не знаю, насколько далеко он готов ради этого зайти.

– Но… бороться с этими бандами… Разве это выход? Будут жертвы… ты можешь пострадать. Должен же быть другой путь.

– Кьяра, – говорит Этторе. Словно почувствовав внезапную усталость, он откидывает голову, прислоняясь к стене, чтобы посмотреть на нее. – Вопрос в том, что мы будем делать, когда они не оставят нам выбора?

– Не знаю, – смиренно произносит она. – Но мне невыносима мысль о том, что тебе грозит опасность. Неужели нет… политического решения?

– Нам всем грозит опасность. – Он бросает окурок в пыль и тушит его при помощи камня. – А что до политики? Давай я тебе расскажу. В тысяча девятьсот восьмом в Джое были выборы. Если бы мы избрали кандидата-социалиста, то могли бы надеяться, что нас услышат, но голосование было анонимным, и победил Никола Де Беллис. Де Беллис, который считал, что он король, а все мы его рабы. Анонимное голосование, Кьяра. Каждый, кто собирался голосовать против него, был избит, убит, арестован или где-нибудь заперт. На всякий случай Де Беллис присвоил себе и голоса своих соперников. Вот так политика делается здесь, в Джое. Так что, если у тебя есть идеи по поводу какого-нибудь мирного решения, пожалуйста, расскажи мне. – Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на нее; его лицо сурово, глаза прищурены, но ее беспомощное молчание, кажется, остужает его пыл, и он смягчается. – Тебе нужно идти, прежде чем дождь польет по-настоящему. Я пойду другим путем, – говорит Этторе, и Клэр кивает.

Незаметно белые облака сменились серыми тучами, низкими и плотными; крупные капли разбиваются о землю, оставляя в пыли темные неровные углубления. Клэр хочет сказать ему: я люблю тебя, но чувствует, что делать этого не стоит; она понимает, что ему будет неприятно это слышать и что он знает это и так.

Когда Клэр подходит к главным воротам, дождь уже льет вовсю, и Карло, молоденький сторож, впускает ее, дружески улыбаясь сквозь потоки стекающей с полей его шляпы воды. Это теплый, питающий землю водой дождь, который давно ждали; ни грома, ни града, просто мощные струи, соединяющие небо и землю, приклеившие волосы Клэр к плечам и сбегающие по икрам прямо в туфли. Собаки свернулись под своими жалкими навесами и печально выглядывают оттуда. Они уже почти не реагируют на Клэр, они привыкли к ее запаху. Проходя мимо открытой цистерны в айе, она слышит стук падающих капель ниже уровня земли. Клэр медленно обходит массерию, улавливая звуки льющейся воды, журчание скрытых от глаз струй, текущих по подземным желобам у нее под ногами. Она останавливается в огороде, прислушиваясь к шороху капель в листве миндального дерева и их стуку по треснувшей каменной скамье. Подняв глаза, она видит сторожей, вышедших на крышу и мокнущих под струями, как и она. В Англии люди стремились бы укрыться от дождя, а здесь это такая же редкость, как в доме снег, – почти чудо. Но даже такого дождя недостаточно, чтобы между полями побежали ручьи, хотя бы на короткое время. Через полчаса дождь прекращается, словно кто-то одним движением перекрывает кран, и уже через минуту солнечный диск появляется из-за туч, и все вокруг начинает парить.

Федерико полирует во дворе машину куском замши. Увидев его, Клэр волнуется еще больше, чем прежде, ее будто что-то удерживает, не давая приблизиться к нему, словно чья-то невидимая рука упирается ей в грудь, толкая подальше от этого человека. Она невольно отступает на шаг и, бросив быстрый взгляд на его расплывающееся в улыбке лицо, опускает глаза. Но чтобы попасть внутрь, нужно пройти мимо него, ей ничего не остается, как шагать вперед, глядя себе под ноги. И тут до нее доносится шиканье, низкое и ритмичное, полное затаенной угрозы. Она поднимает глаза и видит, что это Федерико шикает на нее сквозь щель в передних кривых зубах, улыбка его сделалась хитрой и злой, а в глазах затаилась насмешка, и теперь она знает наверняка, что он видел. Что ему все известно о ней и Этторе. Он не прекращает шикать даже тогда, когда она на него смотрит. Он хочет дать ей это понять. Клэр отворачивается и спешит внутрь, чувствуя отвращение, и одновременно она ощущает себя униженной.

Она устремляется в длинную гостиную на первом этаже, но находит ее пустой. Поднимается по лестнице и заглядывает на террасу, но не видит там ни Марчи, ни Пипа. Проверяет и мышиную комнату; дверь открыта, комната залита светом и пуста. Легкими гулкими шагами Клэр направляется к окну и выглядывает во двор. Она наблюдает за тем, как Федерико полирует машину, щурясь от солнечного света, его рука выписывает ритмичные круги. Он закатал рукава рубашки, так что видны твердые бугры мускулов на его предплечьях, и ей вспоминается Франческо Молино – то, как он корчился под пинками и ударами, после того как полетели на мостовую его очки, и его изуродованная глазница. Она чувствует, как к горлу подступает тошнота. Ей не верится, что Федерико может жить вполне обычной жизнью и выглядеть как обыкновенный человек, а не звероподобное чудовище, это кажется ей каким-то вопиющим обманом. Ее ужасает необходимость находиться рядом с таким человеком, и теперь он не просто вызывает опасения, а по-настоящему пугает ее; ей хочется рассказать кому-нибудь об этом, раскрыть его тайну. Но Этторе сказал, что Леандро все известно, и она не знает, с кем еще можно об этом поговорить.

Клэр неуютно и тревожно, и ей не хочется быть одной. Она идет в комнату Пипа, но и она пуста. В комнате прибиралась одна из горничных – простыни тщательно разглажены, графин на ночном столике наполнен и закрыт, том «Холодного дома» и фотография Эммы на своих местах. В окно задувает ветерок, свежий и теплый после дождя, и Клэр подходит, чтобы постоять там, глядя на заднюю стену массерии. Она видит Пипа у трулло управляющего, рядом с Людо и Леандро. Он более хрупкого сложения, чем эти двое, но почти не уступает им в росте. Пип стоит, расправив плечи, и обсуждает что-то с ними, указывая на одинокую оливу неподалеку. Клэр с интересом наблюдает за ними, хотя ей и не очень нравится видеть Пипа в их компании. И тут она замечает, что все они держат оружие – и Пип тоже. С замирающим сердцем она поворачивается и сбегает по лестнице. Ей не хочется вновь пересекать двор, но другого пути нет, и она быстрыми шагами проходит мимо Федерико, не глядя на него. На этот раз он молчит, он продолжает работать, но она чувствует на себе его взгляд.

Когда она подходит к Пипу, он стоит, широко расставив ноги, вытянув руку, и, зажмурив один глаз, смотрит вперед. Вид пистолета в его руке заставляет Клэр с отвращением содрогнуться, словно он держит живую змею, – ей хочется, чтобы Пип немедленно бросил его и отошел подальше. На стволе оливкового дерева белой краской поставлена отметина, и Людо, стоя рядом с Пипом, направляет его руку и смотрит вдоль нее, проверяя прицел. Леандро, видя Клэр, спешащую к ним, берет ее под руку и останавливает.

– Подождите минутку, – говорит он. – Пип сейчас будет стрелять.

– Я не хочу, чтобы он стрелял, – отвечает она не задумываясь.

Леандро прикладывает палец к губам и продолжает удерживать ее руку. Спустя несколько мгновений Клэр высвобождается, но остается стоять рядом с ним. Вид Людо Мандзо, обучающего Пипа, почти столь же омерзителен, как и вид пистолета. Отступая назад, Людо вновь проверяет прицел и коротко кивает. Его глаза прищурены и внимательны, он не вздрагивает при звуке выстрела, когда рука Пипа резко дергается, прежде чем он успевает ее остановить.

Пуля ударяется о каменную стену ограды в двух метрах слева от ствола оливы, взметая тучу пыли и камешков, и Людо ухмыляется. Он что-то произносит и затем хохочет, щеки Пипа заливаются краской. Он тяжело дышит, глаза его расширены от возбуждения.

– Людо говорит, что в первый раз, когда он стрелял из ружья, он поставил себе фингал, так что ты неплохо справился, Пип, – ободряет его Леандро, и Пип поворачивается к нему с улыбкой. Он с удивлением замечает Клэр, стоящую рядом, но, кажется, рад ей.

– Ты видела, Клэр? – спрашивает он.

– Да, видела, – отвечает она, но не может улыбнуться.

– Вы этого не одобряете? – бурчит Леандро.

– Он еще только школьник. Ему незачем учиться стрелять из пистолета.

– Никогда не знаешь, в какой момент это может пригодиться, – возражает Леандро. – Особенно здесь. – Клэр бросает на него пристальный вопросительный взгляд, но Леандро проходит вперед, прежде чем она успевает спросить его, что он имеет в виду. Он кладет руку на плечо Пипа и сжимает его. – Теперь ты понял, какова сила удара, так что будь готов к этому. Попробуй снова. Нажимай на курок плавно и напрягай руку, чтобы ослабить отдачу.

– Хорошо, – говорит Пип.

Клэр набирает в легкие воздуха, но не знает, что сказать. Для Пипа это развлечение, и она не хочет лишать его удовольствия, но ей вспоминается нагой человек, жевавший жнивье у ног ухмылявшегося Людо. Она думает о Федерико, командующем отрядом в Джое, и о Леандро, не позволившем ей уехать. Она окружена людьми, привыкшими к насилию, и ей не хочется, чтобы это хоть как-то коснулось Пипа, затронуло его, отразилось на его мировосприятии. Жестокость словно яд, словно болезнь, и мысль о том, что и Пип может ее подхватить, ужасает Клэр.

Его второй выстрел оставляет рваную отметину в стволе дерева, еще далеко от мишени, но все-таки уже гораздо ближе.

– Браво! – восклицает Леандро, кивая.

Пип улыбается, скромно пожимает плечами:

– Я могу стрелять более метко, я уверен. Мне просто нужно больше тренироваться. Леандро, вы попросите его позаниматься со мной?

– Конечно. Конечно можешь; ферма – идеальное место для тренировки. К концу лета ты станешь метким стрелком.

– Может, пока достаточно? – говорит Клэр. Она тоже подошла ближе. Она хочет привлечь внимание Пипа, хочет, чтобы он почувствовал ее озабоченность и не нужно было ничего объяснять.

– Но мы только начали! – возражает Пип. Он по-прежнему сжимает в руке пистолет, но держит его с осторожностью, отведя в сторону, словно не желая, чтобы оружие касалось его. – Мне нужно больше тренироваться. А потом Людо будет учить меня стрелять из винтовки, и тогда я смогу пойти и пострелять крыс в амбаре.

– Но только предупреждаю – в них чертовски трудно попасть, – говорит Леандро. – Ты даже не представляешь, какие они шустрые. Если ты сможешь попасть в крысу, то поразишь любую цель.

– Я не понимаю, зачем тебе нужно стрелять в кого-то, – произносит Клэр с почти умоляющей интонацией. Но Пип, кажется, вовсе не слышит ее.

– Я хорошо стреляю из лука, – говорит Пип. – Думаю, научусь неплохо стрелять и из пистолета.

– Оружие – это просто инструмент, мистер Кингсли, – хладнокровно произносит Леандро. – Это просто инструмент, как серп или мотыга, особенно здесь, на ферме.

– Пип не входит в число ваших сторожей, мистер Кардетта.

– Но это правда здорово, Клэр. Отец сказал, что это хорошая идея, – говорит Пип, отходя от нее. Вновь поднимает пистолет и смотрит в прицел. – Знаешь, тут полно бандитов. Шаек бунтовщиков. Так я смогу защитить нас, если понадобится. – Он прищуривается, наклоняет голову, целясь.

Клэр смотрит на него в глубоком потрясении.

– Мальчика расстроило кое-что из того, что он здесь увидел, – тихо произносит Леандро, чтобы слышать его могла только Клэр. – Это способ помочь ему почувствовать себя сильным, храбрым.

– Нет, это способ ожесточить его, – отвечает она с дрожью в голосе.

– Так мы становимся сильнее. – Леандро пожимает плечами. – Никакого вреда от этого не будет, даю слово.

Клэр наблюдает еще некоторое время и понимает, что проиграла. Ей хочется сказать Леандро и Людо: вы его не получите. Но Пип больше не ребенок, а ее ребенком никогда и не был. Людо поднимает взгляд и встречается с ней глазами, и на этот раз никакой улыбки, никакого веселья, лишь холодный, пристальный, испытующий взгляд. Клэр уходит, и тут раздается третий выстрел. От этого звука у нее звенит в ушах, и она слышит довольный смех Пипа и аплодисменты Леандро.

На другой день Клэр сидит на крытой террасе вместе с Пипом, они играют в рамми пожелтевшими картами, которые нашли в пустующей спальне. Клэр по-прежнему напряжена, ей так много нужно сказать ему, но, когда доходит до дела, она не в силах облечь в слова ничего из того, что накипело у нее в душе, и поэтому продолжает молчать. Она не может объяснить ему, почему ее так тревожит то, что Людо и Леандро учат его стрелять, и почему она не доверяет им обоим. В первый раз повисшее между ними молчание становится тягостным. Это еще одно обстоятельство, вызывающее у нее внутренний протест, но слова только еще сильнее все запутают. Когда во дворе внизу слышатся резкие возгласы, эхом отдающиеся от стен, они обмениваются тревожными взглядами и прекращают игру. Все снова плавится от жары, но небо темно-синее и дует легкий освежающий ветерок. День кажется слишком прекрасным для такой вспышки ярости. Это голос Леандро – его невозможно спутать ни с кем, – его тирады время от времени прерываются, словно кто-то отвечает ему, голосом слишком тихим, чтобы его можно было услышать с террасы. Это может быть один из слуг, это может быть Марчи или Бойд. Наступает пауза, и кажется, вся массерия замирает, напряженно вслушиваясь в тишину, и затем раздается крик Леандро:

– Это что, чертова шутка?

Слышится хлопанье двери, и затем наступает тишина, воробьи во дворе вновь начинают скакать и чирикать, словно они затаились на время, не смея издать ни звука.

– Как ты думаешь, что значит все это? – нервно спрашивает Пип. Он всегда терпеть не мог крик, разговоры на повышенных тонах и всяческие конфликты.

– Наверное, мне стоит пойти и узнать… убедиться, что все в порядке, – говорит Клэр, вставая. – Побудешь здесь? – спрашивает она Пипа, и он кивает, тасует карты и начинает раскладывать пасьянс.

Она спускается вниз в длинную гостиную. Кто-то в состоянии сильного возбуждения захлопнул ведущую туда дверь, но она не знает кто: сам Леандро или тот, на кого излился его гнев. Заглянув в щелку, Клэр видит бумаги, разбросанные по стоящему в середине комнаты дивану, тихо шелестящие на сквозняке. Она видит седую голову Леандро, его опущенные плечи и могучую грудную клетку и затаивает дыхание. Она уже собирается ускользнуть, как вдруг понимает, что лежащие перед ним бумаги – это эскизы Бойда. Ее пальцы с силой сжимают дверной косяк, в какое-то мгновение ногти тихонько царапают по дереву, и Леандро тут же поворачивает голову.

– Миссис Кингсли, – угрюмо произносит он. Лицо его мрачнее тучи. – Заходите, присоединяйтесь. Вы, должно быть, слышали небольшой взрыв. Уверен, что его было слышно даже в Джое.

– Все ли в порядке, мистер Кардетта? – задает она бессмысленный вопрос. И нервно присаживается на краешек дивана напротив него.

– Наверное, да. Боюсь, я устроил вашему мужу разнос, которого он не заслужил. Возможно, он не имел в виду ничего дурного. Непонимание, только и всего. Вряд ли он относится к тому типу людей, которые стали бы намеренно кого-то провоцировать.

– Разумеется, мистер Кардетта, и уж точно он не стал бы сознательно провоцировать вас.

Хозяин бережно раскладывает эскизы перед собой, беря их исключительно кончиками пальцев, и хмурится в глубокой задумчивости.

– У нас у всех есть свои слабости, миссис Кингсли, – бормочет он. – Моя – это темперамент. Понимаете, у меня в сердце огромный запас ярости. – Для наглядности он прикладывает палец к груди. – Такой огромный запас. Он есть у всех, кто здесь родился. Не важно, что ты станешь делать потом и как изменится твоя жизнь. Ярость никуда не денется.

– Вам… не понравились эскизы? – спрашивает Клэр.

Леандро пронзает ее взглядом, словно даже теперь подозревает издевку, и качает головой:

– Вы ведь тоже этого не видите? Это лишний раз подтверждает, что намерения Бойда были вполне невинны. – Леандро взмахивает рукой, словно собираясь смести листы. – Трулло. Он положил в основу трулло. Я работал и работал; я проделывал вещи, которые вам, миссис Кингсли, даже не представить, чтобы стать тем, кто я есть. И все же землевладельцы обращаются со мной как с крестьянским отродьем, и я не в силах это изменить. Подумайте только, после всего этого ваш муж хочет опять засунуть меня в трулло! – Внезапно он начинает хохотать. – На всякий случай! – Он наставляет на нее палец. – Чтобы, не дай бог, кто-нибудь не забыл о моем происхождении и по ошибке не принял меня за синьора! – Он снова разражается издевательским хохотом, который вскоре умолкает.

Клэр нервно сглатывает вставший в горле комок; ей тут же приходит в голову мысль, что, если эскизы не годятся, Бойду придется пробыть здесь дольше. Значит, и она пробудет здесь дольше.

– Я… я совершенно уверена, что у Бойда и в мыслях не было оскорбить вас, мистер Кардетта.

– Весьма вероятно, что вы правы. – Леандро вздыхает и откидывается на спинку кресла. – Наверное, мне стоит отказаться от этой идеи и сберечь деньги. Очень может быть, что все здесь перевернется вверх дном, прежде чем удастся реализовать мою затею.

– Так… вы не хотите, чтобы он переделал их? – спрашивает она с замирающим сердцем.

– Вам не терпится вернуться домой? – говорит Леандро. – Возможно, все это было ошибкой, – тихо добавляет он, и она не понимает, что он имеет в виду.

– Нет, я… это… – Клэр даже под страхом смертной казни не могла бы придумать, как ответить на этот вопрос. В какое-то мгновение ей пришла в голову безумная мысль – спросить, что именно хотел он выяснить у Бойда.

Она поднимает глаза и встречает его задумчивый взгляд.

– Вы совсем не такая, какой я ожидал вас увидеть, миссис Кингсли, – говорит он. – Британцы обычно очень консервативны. Они мыслят стереотипами. Вы кажетесь мне, не в обиду вам будет сказано, совершенной противоположностью этому. Если честно, я часто не могу догадаться, что вы думаете по тому или иному поводу.

– Я и сама порой не знаю, – говорит она, и Леандро улыбается:

– Я вижу, что ваш муж рассказал вам кое-что о моей прошлой жизни в Нью-Йорке. – Он произносит это словно невзначай, и Клэр тут же настораживается. Она ничуть не верит в его легкомыслие.

– Да, – отвечает она.

Леандро откашливается и кивает:

– Могу поспорить, что вы проявили настойчивость, расспрашивая его. Он не тот человек, который стал бы по собственной воле рассказывать о подобных вещах. И мне хотелось бы дать вам совет: не верьте всему, что вы слышали, миссис Кингсли. У вашего мужа и у меня было… непростое прошлое. Я уверен, что он никогда не откроет вам всей правды. Возможно, он ничего и не сказал вам.

– А вы скажете?

– Я? Господи, нет. – Он снова посмеивается. – Но я скажу вам другое. В жизни мне приходилось делать вещи, которыми ни один человек в здравом уме не может гордиться. Я был вне закона – и так далеко вне закона, что порой вообще забывал о нем. Забывал о его существовании. Все это теперь в прошлом; я уже не тот человек. Но это позволило мне подняться до того уровня, о котором я мечтал, а многие ли могут сказать о себе это? Вы знаете, о чем я мечтал, когда был маленьким мальчиком, миссис Кингсли? – Он резко подается вперед, уперев локти в колени. – Я часто наблюдал за синьорами, которые вечером направлялись в Театро Комунале в Джое. Я смотрел на их прекрасные костюмы и платья, на драгоценности, которые носили женщины, на кареты, в которых они приезжали, на заливавший все вокруг свет фонарей. Их горячие лошади лоснились, они совсем не походили на тех еле живых, жалких кляч, к которым я привык. Я мечтал стать одним из этих господ – прогуливаться под руку с красавицей, смеяться над тем, над чем обыкновенно смеются богачи, быть сытым, проводить вечер в театре, смотреть пьесы. На самом-то деле я и не знал толком, что такое пьеса. Я не мог себе этого вообразить – оборванный, голодный, жалкий крысеныш, как и все в том мире, где я жил. Но я смотрел на них и мечтал. Вы знаете, сколько лет мне было, когда я впервые стал работать в поле целый день, а, миссис Кингсли? – (Клэр только молча качает головой.) – Восемь. Мне было восемь лет, – говорит Леандро, и лицо его вновь мрачнеет при этих воспоминаниях. – Вы даже не представляете, что мне пришлось проделать, через какое дерьмо продраться, чтобы оказаться там, где я сейчас. И я сотру в порошок любого, кто попытается меня этого лишить. Сотру в порошок. – Он произносит это абсолютно спокойно, абсолютно уверенно, и Клэр чувствует неодолимое желание бежать прочь. Внезапно Леандро расплывается в улыбке: – Я потерял нить рассказа. Простите меня.

– Я не представляла себе, какова здесь жизнь бедняков. Может быть, мне говорили, но я не могла себе это вообразить, – отвечает Клэр.

– Никто из нас не может по-настоящему влезть в чужую шкуру. Но пусть это вас не слишком огорчает, миссис Кингсли. Скоро вы вернетесь в Лондон вместе с вашим мужем и сыном, так словно ничего этого и не было. Вам не придется больше думать о бедной Апулии. Ведь вы этого хотите? – Она пристально смотрит на него, поскольку в этом вопросе таится невысказанный подтекст.

– Я никогда не забуду эту поездку, – говорит она.

– Да. Наверное, не забудете, – подтверждает он вполне серьезно.

– Вы расскажете мне о том, что произошло в массерии Джирарди? – Она решается задать этот вопрос, поскольку их беседа получается вполне откровенной. – Вы говорили, что Этторе злится на вас из-за этого.

– Злится на меня – нет. Хотя, может, и должен. Мой племянник злится из-за тех событий. У него есть много причин злиться. Это правда. Он был одним из таких же голодных ребятишек, как и я, и ему не удалось вырваться из нищеты.

– Что же это были за события?

– Это печальная история, миссис Кингсли.

– Я хочу ее услышать.

– Это случилось около года назад, и весь этот… беспредел только начинался – уже тогда ходили разные слухи. Был страшный неурожай – фермеры поджигали собственные посевы, потому что по страховке они надеялись получить больше, чем могли выручить за пшеницу! Этого крестьяне не могут понять! – Леандро бьет кулаком по своей ладони. – Если они не дадут нам вести дела, то некому будет платить им даже эти гроши! Но они голодали, и у них было право работать – вот что изменилось после войны. Они считали, что у них было право, и на массерии, где отказывались нанимать их, совершались налеты. Ферма Джирарди подверглась нападению и была разграблена. А потом пришли люди работать на невозделанных полях и стали требовать платы, и Джирарди утверждал, что среди них видел по крайней мере одного налетчика. И он приготовился нанести ответный удар. Он позвал соседей, а также своих охранников и аннароли. Все они взяли ружья. И когда работники пришли в конце дня, чтобы вернуть инструменты, и Неттис – человек, который говорил от их имени, – попросил заплатить им… они открыли огонь.

Одна из собак в айе начинает лаять, слышится хлопанье крыльев испуганных голубей, которые поднимаются в небо. Клэр чувствует, что у нее засосало под ложечкой.

– Они открыли огонь по безоружным людям? – спрашивает она.

Леандро тяжело кивает:

– Это постыдный поступок, но Джирарди говорит, что его довели до этого. Ситуация была безвыходная… ее невозможно было решить миром.

– Сколько народу было… убито?

– Шесть человек. Только шесть. И это на самом деле чудо. Очень-очень многие были ранены. Они бежали, а сторожа гнались за ними верхом. Самому молодому из убитых было шестнадцать, самому старшему – семьдесят. Это был ужасный день. Печальный день для этой страны.

– И Этторе был там? Он был одним из тех работников?

– Он там был. – Леандро снова кивает. – Его не ранили, но он потерял друзей. Погиб его друг Давид, любовник его сестры Паолы. Они бы поженились, но они понятия не имели, жив ли еще ее муж. Он сгинул в Нью-Йорке.

– А люди, которые это сделали? Те, что открыли огонь?

– Никто точно не знает, кто был внутри массерии, – кроме тех, кто там был. Одних арестовали, другие пустились в бега. Третьи стали жертвами вендетты брачианти[14]. Потом арестовали мстителей…

– Крестьяне знают, кто там был?

– Думают, что знают. Во всяком случае, им было известно достаточно для того, чтобы помышлять о мести. Людо Мандзо знает; я уверен, что он был там. Я вижу, что его так и подмывает что-то мне рассказать, бесцеремонно, как он это любит, но он еще не вполне уверен, на чьей я стороне. Я плачу ему хорошие деньги, чтобы он управлял фермой, но он по-прежнему видит во мне кафони. Ему не хватает ума, чтобы понять, что теперь он в моей власти. Он и его сынок. Здесь еще нужно свести столько счетов, миссис Кингсли, что ни одно поколение будет разгребать всю эту кашу.

Клэр поворачивается и смотрит на ясное синее небо и солнечный свет на высоких белых стенах. Ее охватывает предчувствие, что она вот-вот увидит какое-то знамение кровавых событий, вроде дыма в небе, и ощутит, как земля сотрясается от тяжелой поступи горя, ненависти и смерти.

– Должно быть, находиться здесь небезопасно. Я была напугана тем, что видела в Джое, – тихо произносит она.

– А сейчас вы не боитесь?

– Не знаю почему, но нет. Я чувствую себя бессильной, слабой. Но я не боюсь. Во всяком случае, не за себя. Возможно, в каком-то смысле это капитуляция.

– Внутри этих стен вы в безопасности, миссис Кингсли.

– Марчи собирается устроить вечер. Предполагается, что мы будем пить, танцевать и веселиться.

– Марчи напугана. Я ограждаю ее от всего, что здесь происходит, насколько это в моих силах, и она предпочитает не замечать остального. Я хочу только одного: чтобы она была счастлива. И я бессилен, миссис Кингсли. Бессилен. Она забрала мое сердце, все целиком. Я не слепой – я понимаю, что она вышла прежде всего за богатого человека, а потом уже за Леандро Кардетту. Но я женился по любви. – Он грустно улыбается. – Как дурак.

– Так почему бы вам не уехать вместе с ней? Пока все здесь не утихнет? Куда-нибудь, где вы будете в безопасности!

– Никто из людей и никакие обстоятельства не вырвут меня отсюда. Я могу ненавидеть это место, я могу ненавидеть людей – тех, кто за десять поколений не стал ни на грош лучше, тех, кто, живя в праздности, презирает бедняков за то, что те якобы ничего не делают, чтобы вырваться из нищеты, – я ненавижу все это, но мое место здесь. Нигде больше я не могу пустить корней. В другом месте все, что бы я ни сделал, не будет иметь цены.

– А Марчи? – произносит Клэр растерянно. – Где ее место?

– Место Марчи рядом со мной, – твердо заявляет Леандро.

– Как может кончиться эта война? Разве она вообще может кончиться? – спрашивает Клэр.

Леандро пожимает плечами:

– Возможно, мы скоро это узнаем, миссис Кингсли.

Бойд сидит на своем рабочем месте, ссутулившийся и жалкий, склонившись над пустым столом, поскольку все его эскизы остались в гостиной. Стружки от карандаша, его резак и полосатая тень, падающая от окна. На этот раз, когда Клэр входит в комнату, он не поднимает головы. Он ведет ногтем большого пальца по длинной щели в дереве, выковыривая извивающуюся змейку многолетней пыли и грязи.

– Он остыл, – говорит Клэр, стоя в дверях позади Бойда. Почему-то она не может подойти ближе, не может прикоснуться к нему. Теперь он стал ей совершенно чужим. «У вашего мужа и у меня было непростое прошлое». – Он понял, что ты не хотел его оскорбить.

– Хорошо. Это хорошо. – Голос Бойда звучит до странности пусто, безнадежно. Клэр внезапно охватывает желание подойти и тряхнуть его. Вытрясти из него что-нибудь. – Но мне придется начать все заново. Это может занять недели. Недели, Клэр.

– Он сказал мне, что, скорее всего, откажется от этой затеи.

– Что он сказал? – Бойд поворачивается к ней; его щеки покрыты пятнами, тонкие волосы прилипли к черепу.

– Из-за всех этих проблем в Джое он, вероятно, отложит проект. Он сказал, что скоро мы сможем уехать, – говорит Клэр, думая о том, какие выводы может сделать Бойд из ее бесстрастного тона. Но его лицо проясняется, а потом начинает лучиться надеждой.

– О, как я надеюсь на это! Это же чудесно, Клэр… – Он быстро моргает, затем обводит взглядом комнату и улыбается. – Если бы я только знал, что нужно просто сделать проект, который ему не понравится… Мы могли бы уехать домой еще несколько недель назад.

– Возможно, нам стоит дождаться его окончательного решения, прежде чем мы начнем паковать вещи, – произносит она с ледяным спокойствием. – В конце концов, он же босс. И кажется, даже больше чем босс.

Бойд снова падает духом.

– Клэр, что с тобой? Что не так? Мы никогда еще не были так далеки друг от друга…

– Неужели? Никогда?

– Клэр, пожалуйста, поговори со мной! – умоляет он, жалкий, сгорбленный за своим столом. – Пожалуйста, не отдаляйся от меня. Ты… ты так нужна мне.

Его вид невыносим – она хочет пожалеть его, но даже этот порыв вызывает у нее внутренний протест и раздражение. Бойд подобен муравью, кусающему ее за щиколотки, которые хочется расчесывать. Она не может объяснить своих чувств, она даже не знает, он ли их вызвал, или они захлестнули ее независимо от него.

– Мне нечего сказать тебе. Правда, – тихо произносит Клэр. Она оставляет его в комнате, притворяя за собой дверь, и некоторое время продолжает сжимать ручку, словно таким образом может удержать его там внутри, подальше от нее.

Иногда по ночам Клэр оставляет спящего мужа, чтобы проскользнуть по темным коридорам к Этторе, зная, что страх рассеет накопившуюся от длительного недосыпания сонливость. Риск велик, но велика и награда: когда она с Этторе, ее охватывает чувство, что все – мир, ее жизнь, она сама, все-все – преобразится и станет лучше. Они стараются не нарушать тишины во время этих ночных встреч, почти не говорят друг с другом. Клэр не думает о том, как будет оправдываться, если Бойд проснется до ее возвращения. Что скажет, если встретит кого-нибудь по пути туда или обратно. Она вообще ни о ком не думает и обыкновенно никого не видит. Один раз Клэр едва не наталкивается на Пипа, идущего из кухни с кувшином воды, его босые ноги тихонько шлепают по каменным ступенькам. Клэр вжимается в темный дверной проем в надежде, что он не услышит отчаянного стука ее сердца. Его лицо в тени, волосы, взъерошенные после сна, придают ему странные очертания. Когда дверь в его комнату захлопывается, ей приходится ждать две, три, четыре минуты, чтобы быть уверенной в том, что у нее не подогнутся колени и что Пип, ее любимый Пип, не появится вновь. И тут ее осеняет мысль, что два ее любимых человека принадлежат разным мирам и что она никогда не сможет сохранить их обоих. Эта мысль пронзает ее, как холодный острый клинок. Но не останавливает Клэр на пути в комнату Этторе.

В другой раз она застывает у подножия лестницы, которая ведет в спальню Марчи и Леандро на третьем этаже. Их голоса доносятся сверху, заставляя ее замереть вначале от страха, что ее обнаружат, а потом от непреодолимого искушения проникнуть в чужую тайну, оставаясь незамеченной. Слова произносятся вполголоса, негромко, но, без сомнения, это ожесточенный спор – то разгорающийся, то затухающий, накатывающий волнами, когда всплеск чувств сменяется напряженным молчанием. Волоски на руках Клэр становятся дыбом. Она не хочет слушать, но все-таки слушает, всего несколько секунд. До нее доносится голос Леандро:

– Марчи! Я говорил тебе, что это совершенно невозможно.

– Нет! Невозможно запереть меня здесь, в этой богом забытой пустыне, на недели, чтобы я окончательно свихнулась! – отвечает Марчи. Клэр еще никогда не слышала, чтобы голос Марчи так дрожал от возбуждения, был так переполнен эмоциями.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? Ну? – рявкает Леандро. И Марчи издает что-то похожее на вой, тоненький звук, жалобный, словно детский плач. Дрожа, Клэр уходит и больше ничего не слышит.

Так идут дни за днями, исполненные томительного, щемящего ожидания, такие скоротечные и бесконечно длинные. Иногда Клэр и Этторе встречаются на самом далеком поле, где пшеницу уже убрали, а солому сожгли, где все работы прекратились до пахоты, которая начнется в первые недели осени. Однажды они находят пристанище у стены с видом на почерневшую землю, под раскаленным молочно-белым небом. Слышится усыпляющий звон цикад и посвист парящего в вышине коршуна, в воздухе стоит едкий запах гари. Этторе сидит, прислонившись спиной к стене, подтянув к себе квадратные худые колени; Клэр примостилась сбоку, прильнув к нему, и Этторе держит ее, положив одну руку ей сзади на шею, а другой чувствительно сжимая ее плечо. Кажется, что он делает это почти неосознанно; он где-то далеко, целиком погружен в свои думы. Они молчат, мысли Этторе заняты теми вещами, о которых Клэр ничего не известно. Ему больше не требуется костыль для ходьбы; он еще хромает, но с каждым днем все меньше и меньше.

– Расскажи мне о Ливии. Какой она была, – просит Клэр.

Это имя исторгает из груди Этторе судорожный вздох. Он моргает и поворачивает голову, чтобы посмотреть вдаль, на поля.

– Какой она была? Она была… – Он встряхивает головой. – Трудно ее описать, хотя, казалось бы, должно быть просто. Это как рассказывать сон.

– Попытайся. Мне хочется знать.

– Она была совсем юной. Моложе меня. Улыбчивая, даже когда жизнь обходилась с ней жестоко. Она была как Пино – такое доброе сердце, которое ничто не может сокрушить. Понимаешь меня? Тебе встречались такие люди?

– Нет, – честно призналась Клэр.

– У нее были темные волосы, темные глаза; совсем не похожа на тебя. У нее была такая певучая манера говорить… Мне всегда нравилось слушать, как она говорит, звук ее голоса. Она ничего не боялась. Она не боялась голода, не боялась нужды. Не боялась того, что скажут люди. Она испугалась только… – Он умолкает, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок. – Она испугалась только в конце. После того… как на нее напали. Мне кажется, ей было страшно умирать, и мне было страшно. Лучше бы я не видел ее страха.

– Этторе, мне так жаль. Я уверена… уверена, что она была рада, что ты рядом. Должно быть, это было очень тяжело, но она была рада. Я была бы рада.

– В конце она едва ли узнавала меня. – Этторе обвивает рукой ее голову и притягивает ближе к своей груди. Клэр кажется, что это непроизвольный, инстинктивный жест при воспоминании о девушке, которую он потерял. – У нее… у нее была ужасная лихорадка. Она никого не узнавала.

– Ты пережил такую потерю. Ты и Паола. Твой дядя… Леандро сказал мне, что она потеряла мужа, который пропал в Америке, а затем возлюбленного, который тоже был убит. Она сильно любила его?

– Да. Думаю, так же сильно, как я Ливию. Но она… храбрее меня. Сильнее. Она не показывает своего горя. Ты думаешь, это неправильно? Ведь мужчина должен быть сильнее?

– Нет. Не всегда. Я видела ее только мельком, но именно такой она мне и показалась – сильной. Словно она одета в доспехи. Наверное, человек может быть… слишком жестким.

– Не здесь. Здесь ты не можешь быть слишком жестким. Ты должен быть жестким.

– И потом, у нее есть сын. В нем частичка ее потерянного возлюбленного, у нее есть кого любить и о ком заботиться, это помогает отвлечься от страданий.

– Да, это правда. Многие женщины ждут – ждут весточки от своих мужей, или отцов, или братьев, которые уехали в Америку. Иногда они пишут, иногда присылают деньги, иногда нет. И все же они ждут. Но не Паола. Она дала своему мужу два года после того, как он уехал туда. Два года, чтобы написать ей письмо или подать какой-то знак, что он жив и, если жив, что она еще нужна ему. Ничего не пришло. И тогда она сказала мне: «Жизнь слишком коротка» – и сумела полюбить вновь. Она исцелилась, она… не позволила унынию завладеть своим сердцем. А я, похоже, не могу.

– Прошло только полгода с тех пор, как ее не стало, – мягко говорит Клэр. Она садится, отстраняясь от него, и Этторе поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Он кажется усталым и уязвимым, словно он сдался, отказавшись от борьбы, и ей очень хочется найти способ поддержать его.

Она окидывает взглядом выжженные поля вокруг, ощетинившиеся обгорелым жнивьем; это бедная земля, опустошенная, словно разбитое сердце.

– Я начинаю понимать, насколько сильным нужно быть, чтобы выжить здесь. Работать на таких людей, как тот управляющий, Людо Мандзо… – Она качает головой. – Я видела… как он ужасно обошелся с одним человеком. Он заставил его вытаскивать зубами жнивье из земли, словно тот животное.

– Людо Мандзо любит унижать людей. Мальчишек особенно, да и всех, кого только может. – В голосе Этторе звучит металл. – Любой предлог… Он будет выискивать любой предлог, чтобы подвергнуть человека наказанию.

– Но почему? Откуда в нем эта жестокость? И почему ему позволено делать такие вещи?

– Он плоть от плоти этого места и кровь от крови здешней многовековой ненависти. Других причин не существует. Многие пытались свести с ним счеты, но он чертовски живучий. Говорят, ему помогает сам дьявол. Давид, любовник Паолы, которого убили на ферме Джирарди, однажды темной ночью приставил к его горлу нож, но нож каким-то образом проскользнул у него в руке и не вошел глубоко. Давид утверждал, что Мандзо охраняют злые чары. – Этторе вскидывает голову, и Клэр непонятно, верит ли он в это.

– Нет ничего удивительного в том, что ты злишься.

– Злюсь? – Этторе качает головой. – Осы злятся. Избалованные дети злятся. То, что чувствуем мы, гораздо глубже. Гораздо хуже.

– Думаешь, это Людо Мандзо выстрелил в Давида на ферме в Джирарди? Думаешь, он узнал его и… застрелил намеренно?

– Что ты говоришь, Кьяра?

– Я спросила Леандро о том, что случилось на той ферме… Он сказал, что Людо был там в тот день, что он был одним из тех, кто открыл огонь…

Этторе подается вперед, и она умолкает. Он отстраняет ее от себя, держит на расстоянии вытянутых рук, моргает.

– Он сказал, что Людо Мандзо был в тот день у Джирарди? Ты уверена? – Его пальцы впиваются в ее тело, причиняя боль. Она молча кивает. В одно мгновение Этторе встает и шагает по направлению к Дель-Арко, не сказав больше ни слова.

Клэр смотрит ему вслед беспомощно, испуганно; она не может пойти сразу за ним, чтобы ее не увидели. Она выжидает несколько мучительных минут и затем отправляется другим путем, ее переполняет ужас, словно она сломала что-то хрупкое, нанесла какой-то непоправимый урон. В конце пути у нее не остается иного выбора, как только войти в главные ворота. Ограда вокруг огорода слишком высока, чтобы она могла ее перелезть, вокруг айи ограда ниже, но она прекрасно видна из трулло у ворот и всем сторожам на крыше. Да и что можно подумать о даме, перелезающей через ограду? Едва ее пальцы касаются изъеденного ржавчиной металла, как она слышит мужские голоса, выкрикивающие что-то в яростном возбуждении; раздается гиканье, словно на родео, и свист. Клэр, повинуясь порыву, обегает айю и оказывается позади зданий. Все свободные от службы надсмотрщики уже там, собрались и смотрят. В воздух поднялось облако пыли и между спинами зрителей Клэр улавливает какие-то неистовые движения.

Клэр бежит, уже зная, что́ увидит. Она слышит крик, доносящийся сзади, и поднимает глаза на сторожей на крыше, которые выстроились в ряд и наблюдают. В центре пыльного облака Этторе дерется с Людо Мандзо. Этторе сидит верхом на своем противнике с грозным рычанием, пытаясь высвободить руки из хватки Людо, чтобы нанести удар. На его губах кровь; они оба покрыты золотисто-коричневой пылью Апулии, так что их трудно узнать. Лицо Людо искажено свирепой гримасой, зубы яростно оскалены. В первом ряду стоит его сын, руки опущены, пальцы подергиваются от желания ринуться в бой. На шее Этторе выступают жилы; рука тянется к лицу старшего соперника, он подается вперед всем своим весом, чтобы дотянуться до тощей шеи Людо, дрожащей от напряжения.

Клэр смотрит вместе с остальными. Она не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни звука. Ей трудно дышать – в ее груди словно сжатый кулак, люди вокруг кричат что-то на диалекте, и она ничего не может разобрать. Ее оттеснили назад, и она совершенно беспомощна. Людо старше, но выше Этторе и преисполнен бешеной злобы; Этторе моложе, но более тонкий, с еще не зажившей ногой и ослепленный яростью. С нечеловеческим рыком Людо сбрасывает с себя соперника и через секунду уже стоит на ногах, судорожно глотая воздух и потирая горло. Затем он кидается вперед и бьет Этторе по больной ноге, пока тот пытается подняться; Этторе вскрикивает от боли и падает на колени, Людо хватает его за волосы, запрокидывает голову, чтобы нанести сокрушительный удар. Этторе увертывается, поднимается, пошатываясь, и трясет головой, приходя в себя. Теперь Людо ухмыляется, словно услышал забавную шутку; кровь потоком течет у него из носа и, смешиваясь с пылью, превращается в липкую грязь.

– Я снесу тебе башку, парень, – говорит он. Его итальянский искажен акцентом, и Клэр с трудом улавливает смысл слов. Он наставляет на Этторе палец. – И тогда тебя ничего уже не будет тревожить. – Он с силой бьет Этторе в живот, заставляя вновь упасть на колени и судорожно глотать воздух.

– Остановитесь! – кричит Клэр. Этторе поднимается на ноги, его шатает, и он по-прежнему не может разогнуться и восстановить равновесие. – Этторе! – Она хочет, чтобы он поднял глаза и увидел, как близко подобрался к нему Людо, как он изогнулся, гибкий, словно змея, изготовившись к следующему удару. Ее голос теряется в общем гуле, она пытается протолкнуться вперед, но поперек ее груди возникает рука, удерживающая ее сзади. – Этторе, осторожно! – пытается она снова до него докричаться, но нет надежды, что он услышит ее. И тут Людо застывает на месте.

Совсем рядом гремит оглушительный выстрел. Еще до того, как его отзвук эхом отдается от стен массерии, мужчины замолкают и замирают, включая дерущихся. Они стоят, растерянно глядя друг на друга; их грудные клетки вздымаются, глаза горят ненавистью. Леандро Кардетта опускает винтовку и наводит ее прямо на них. Он медленно идет вперед и что-то произносит на диалекте, которого Клэр не понимает. Ее снедает беспокойство, но чувство облегчения его пересиливает. Она скрывается за спинами стоящих молодых людей, опустив голову, чтобы ее не заметили. Людо говорит что-то своим твердым, лишенным эмоций голосом, тоже на диалекте. Он указывает пальцем на Этторе, и Леандро задает племяннику вопрос, Этторе медлит, но в конце концов отвечает, неохотно кивая. Затем он начинает говорить, и Клэр разбирает слово Джирарди, тут Леандро рявкает на него, прерывая объяснения. Не опуская нацеленной на них винтовки, Леандро спрашивает что-то у обоих, но ни один из мужчин не отвечает. Клэр бросает взгляд на Федерико, довольная улыбка на его губах пугает ее. Этторе проводит рукой по лицу и сплевывает в пыль окрашенную алой кровью слюну. Затем он молча выходит из круга мужчин и направляется прочь от своего дяди и любовницы, сжавшейся от страха в комок.

Он хромает к дороге и не оборачивается, Клэр хочет крикнуть, сказать ему, чтобы он подождал, узнать, куда он идет. Но она и так это знает – он уходит. Она не может побежать за ним вслед, у нее нет иного выбора, как оставаться в толпе мужчин, которые, бормоча что-то, начинают расходиться, разочарованные тем, что их лишили такого зрелища. Вскоре на нее обратят внимание, она себя выдаст, но она по-прежнему не может двинуться с места. Она смотрит на удаляющуюся спину Этторе и мысленно умоляет его вернуться. Он упрямо идет, прижимая руку к ребрам, куда пришелся удар Людо, но не останавливается. Клэр остается одна, она бесцельно стоит на пустой площадке, чувствуя на себе взгляд Леандро. Она поворачивается, чтобы встретиться с ним глазами, – не в силах удержаться. Это моих рук дело, думает она. Это моих рук дело. Теплый ветер принимается за работу, стирая все следы драки с пыльной земли, и Клэр способна лишь несколько мгновений выдержать жесткий вопросительный взгляд Леандро, затем и ей приходится повернуться и уйти.

За обедом Леандро выглядит подавленным и задумчивым, а Клэр не может проглотить ни кусочка. Еда стынет на ее тарелке – тонкие ломтики ослятины, свернутые в рулеты и приготовленные в густом красном соусе; фокачча, сочащаяся оливковым маслом, с бледно-зелеными кругляшками оливок. Из моцареллы натекли лужицы сыворотки, а «примитиво»[15] пахнет уксусом. Анна налила бокал вина Пипу перед обедом, и он выпил все до дна; Бойд прикрывает бокал сына рукой, когда девушка возвращается с кувшином, и Пип бросает на него возмущенный взгляд. Обычно это дело Клэр, но сейчас она ничего не замечает. Она поднимает взгляд и видит, что щеки Пипа порозовели, глаза сверкают, а взор затуманен. Но она не может противодействовать, не может найти нужных слов.

– Значит, наш Этторе вот так взял и ушел, ни слова не сказав? – спрашивает Марчи. – Это не очень-то вежливо после того, как он все это время пробыл здесь с нами… Но таковы итальянцы! Сама необузданность. Я права? – Задавая этот вопрос, она устремляет взгляд на Клэр, и та вздрагивает. Но, судя по выражению лица, Марчи просто озадачена, слегка обижена. Клэр кивает.

– Да, наверное, – говорит она.

Марчи кладет свою руку на руку Леандро и приникает к нему.

– Посмотрите на моего бедного мужа, он так расстроен тем, что Этторе ушел. Да еще с такой обидой… Ради всего святого, из-за чего они подрались, он и Людо?

– Из-за того же, из-за чего джорнатари и аннароли враждуют сотни лет. – Леандро устремляет взгляд на Клэр, и ей кажется, будто ее ударили.

– Что с тобой, Клэр? Ты странно выглядишь, – говорит Пип. Выпитое вино делает его грубоватым и бестактным.

– Да, я чувствую себя не лучшим образом, – отвечает Клэр, и сама понимает, что это правда. Живот подводит, к горлу подступает тошнота. Шея сзади холодеет и покрывается испариной, рот наполняется слюной, в кончиках пальцев ощущается покалывание. Ей хочется уйти куда-нибудь, где темно и тихо, где она может побыть одна, переждать, пока пройдет приступ. Но она боится, что стоит ей шевельнуться, как ее тут же вырвет.

– Вы ужасно бледны, – говорит Марчи.

– Дорогая, с тобой все в порядке? – спрашивает Бойд, протягивая к ней руку.

– Да, пожалуйста, не… – Клэр делает движение пальцами, но не может закончить фразу. Она закрывает глаза, чтобы не видеть обращенных к ней лиц.

– Это жара? Или ослятина? Это мясо очень специфическое – я могу его есть, когда остается лишь легкий привкус, – говорит Марчи, но все внимание Клэр обращено внутрь; их голоса доносятся до нее словно издалека, словно приглушенный шум прибоя. Она слышит, как воздух заполняет ее легкие и с тихим шелестом вырывается наружу, как стучит ее сердце и как, бурля, циркулирует по телу кровь. Мир накреняется и погружается в темноту.

Она приходит в себя в комнате, где горит единственная лампа, стоящая в дальнем углу, так что яркий свет не режет ей глаза. Она одета и лежит на спине на кровати со странной тяжестью на лбу. Она дотрагивается до него пальцами и нащупывает влажную холодную материю. Пип сидит на стуле у ее постели, наконец он добрался до середины своего потрепанного тома Диккенса.

– Все в порядке, Пип? – спрашивает она. – Хорошо бы тебе дочитать роман за время поездки. – Она снимает со лба компресс и медленно садится. Кровь снова начинает стучать у нее в ушах, но затем все стихает.

– Не уверен, может, годам к тридцати я его и осилю, – отвечает он. Его голос звучит сипло, веки отяжелели. Хмель выветрился, оставив лишь вялость. – Больше не падай в обморок, ладно? – Он смотрит на нее, словно испуганный ребенок, но это длится лишь секунду.

– Постараюсь. Видимо, сцена была еще та?

– Ты потянула за собой скатерть, когда потеряла сознание.

– О нет! Неужели правда?

– Отчасти. – Пип улыбается. – Поднялся переполох. Марчи закричала – наверное, решила, что ты умерла.

– Не болтай ерунды.

– Ты правда выглядела ужасно, – говорит он, и это звучит почти как обвинение. Она испугала его.

– Прости, Пип. Я чувствую себя нормально. Не знаю, что на меня нашло. Где отец?

– После того как Леандро отнес тебя сюда, они ушли в гостиную с бутылкой бренди. Наверное, обсуждают проекты.

– О! – произносит Клэр. Она догадывается, к какому решению они придут, и на нее накатывает приступ панического страха.

– Вообще-то, отец ужасно тревожился за тебя. Он выглядел очень обеспокоенным, – заверяет ее Пип, неправильно истолковав ее возглас.

– Я не хочу причинять ему беспокойство.

– Почему ты упала в обморок?

– Понятия не имею. – Она улыбается. – С женщинами иногда такое случается.

– Но раньше с тобой ничего подобного не было.

– Значит, пришел мой черед. Честно, Пип, сейчас все в порядке. – Но все ее мысли обращены к уходящему прочь Этторе, окровавленному, прижимающему руку к ребрам. Он ушел, и она знает, что в массерию Дель-Арко он больше не вернется. Она старается отвлечься, ей нельзя потерять самообладание и разрыдаться перед Пипом.

– Это… случилось из-за Этторе Тарано? – спрашивает Пип, откидываясь на спинку стула и потирая одной рукой белые отметины на месте собачьего укуса.

Клэр пугается деланого безразличия, с которым он задает этот словно бы ничего не значащий вопрос.

– Что ты имеешь в виду? – вырывается у нее прежде, чем она успевает взять себя в руки.

Пип хмурится:

– Ты ходила гулять, когда началась драка… ты все видела? Это было… так же ужасно, как то, что случилось в Джое?

Клэр переводит дух и кивает.

– Да и нет. Это не было так ужасно, как та сцена в Джое. Надеюсь, ничего подобного нам не доведется больше видеть. Но они подрались на моих глазах. Возможно, ты прав и дело в этом. Было страшно, они… они схватились насмерть.

– И когда Марчи заговорила об этом за обедом, ты снова все это представила, – говорит он, и Клэр догадывается, что ему необходимо найти объяснение случившемуся; он должен понять, что это было и может ли это повториться.

Она кивает:

– Да. Наверное, так и есть.

– Это… – Он начинает говорить, но умолкает и, хмурясь, снова опускает взгляд на свои руки. – Ведь все это реально? Хотя вовсе не кажется таким. Не как дом, школа, Лондон. Но все это тоже реально. Точнее, даже более реально и нереально одновременно.

– Я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать, Пип. Правда, понимаю, – говорит Клэр. Она протягивает к нему руку, но он не берет ее, и Клэр встает и склоняется над ним, обхватывая руками его голову и плечи. – Мы скоро уедем. – Эти слова причиняют ей боль, и она снова глотает слезы.

Пип высвобождается мягко, но решительно. Он встает и закрывает книгу.

– Вероятно, тебе стоит отдохнуть, – произносит он так отчужденно, словно говорит с незнакомым человеком. – Они послали за доктором, но он еще не появлялся.

Клэр снова послушно садится, понимая, что не может остановить те изменения, которые в нем происходят.

Через несколько часов в комнату входит Бойд и опускается на колени у ее постели, словно кающийся грешник. Он приближается к ней, не отрывая от нее широко открытых, бесцветных глаз, исполненных тревоги. Его кожа приобрела восковой оттенок, вернулся кисловатый запах, едва уловимый, но такой знакомый. Клэр закрывает глаза.

– Пожалуйста, не суетись из-за меня, Бойд. Со мной все в порядке. Только зря побеспокоили доктора, – говорит она, но Бойд и не суетится.

– Кардетта хочет, чтобы я переделал проект. Он не собирается затевать строительные работы прямо сейчас, но настаивает, чтобы все было готово заранее. Завтра мы возвращаемся в Джою, он и я, – сообщает он тоном, лишенным всякого выражения. Клэр открывает глаза, надеясь, что он не сможет ничего прочесть в ее взгляде. – Я так виноват, Клэр. Я просил его отпустить тебя и Пипа, чтобы вы могли уехать раньше, но он и слышать об этом не хочет. Говорит, что вам не следует путешествовать в одиночку. Наверное, он прав. Да и Марчи затеяла этот свой дурацкий вечер на следующей неделе. – Бойд берет ее руку и подносит к губам. – Мы скоро уедем, – говорит он, повторяя то же обещание, которое она только что давала Пипу, и Клэр тоже охватывает желание отстраниться. – Обещаю, мы скоро уедем. – Он прижимается щекой к ее руке, и ей хочется ощутить то, что она чувствовала к нему когда-то, – нежность, если не любовь, – но все это безвозвратно ушло. Все сгорело дотла в пламени, которое зажег Этторе.

– Со мной все будет в порядке, – говорит Клэр, потому что новости, которые он сообщил, обрадовали ее настолько, что она и сама в это верит. – Со мной все будет в порядке.

– Любимая, ты такая храбрая. Ты ангел.

После того как Бойд и Леандро уехали в Джою, Клэр выжидает столько, сколько может выдержать. Всего три дня, но они кажутся вечностью; часы тянутся еле-еле, представляясь неделями. Она смотрит с террасы, из окон, с крыши, хотя и знает, что не увидит того, чего так страстно хочет, – Этторе, возвращающегося назад, его квадратных плеч, на которых словно держится весь костяк, его точно рассчитанных движений, его прихрамывающей походки, жестких темных волос и сурового лица, его удивительных сияющих глаз. Она знает, что никогда не увидит его в массерии Дель-Арко, но все же смотрит, потому что больше ей ничего не остается. К вечеру третьего дня, когда Марчи и Пип выходят из мышиной комнаты, она говорит им, что у нее снова кружится голова и что она ляжет спать без ужина. Она твердо, разве что не грубо, отклоняет предложения Марчи проведать ее попозже, принести ей ужин на подносе в комнату или послать за доктором.

– Я думаю, мне просто нужно выспаться, – говорит она, улыбаясь, чтобы скрыть ложь. Ей необходимо уложиться за то время, пока они оба будут переодеваться к ужину в своих комнатах, окна которых выходят в противоположную от ворот сторону. Если ее увидят, она скажет, что спать ей расхотелось и она решила вместо этого прогуляться.

Ключом их с Бойдом комнаты не пользовались годами. Он не поддается, когда она хочет его вынуть, а когда закрывает дверь и пытается запереть ее снаружи, ей приходится крутить его обеими руками, пока на ладонях не остаются красные вмятины. В конце концов он со скрежетом поворачивается. Она кладет ключ в жакет, где тот болтается, оттягивая карман. Затем обматывает одолженный Марчи шарф вокруг головы и повязывает его сзади не шее. Теперь, когда они придут ее проведать – а они придут непременно, – то решат, что она заперла дверь и легла спать. Она не пытается придумать ответ на тот случай, если ее спросят, почему она заперлась, или если ее увидят слуги, или если она встретит кого-нибудь в Джое. Она способна держать в голове лишь свою цель.

На дежурстве Карло, и Клэр чувствует облегчение. Он милый и услужливый, юноша отпирает дверь с улыбкой и бона сера; Клэр пересекает айю, держась очень прямо, так что мышцы между лопатками сводит от напряжения, она каждую секунду ждет, что ее заметят, окликнут, позовут обратно. Ей кажется, что даже стены здесь имеют глаза и следят за ней, но собаки не лают – один пес, по-видимому Бобби, думает Клэр, даже на всякий случай пробует вильнуть хвостом. Сердце колотится о ребра, хотя ответ у нее наготове. Клэр опасается, что они все равно догадаются о том, куда она направляется и что она лжет. Имени сторожа с как будто выточенным лицом она не знает. Но он привык, что она ходит на прогулки, и открывает внешние ворота без слов. Она чувствует на себе его пристальный взгляд, пока идет по дороге, но это уже не важно. Она свободна.

Когда дорогу, ведущую с фермы, пересекает еще одна под прямым углом, Клэр идет по следам колес, решив, что они приведут ее в город. Она понятия не имеет, далеко ли Джоя, но, поскольку друг Этторе нес его на себе весь путь до массерии, остается надежда, что не очень далеко. Солнце опускается справа от нее, ключ от спальни бьет по бедру. Она идет и идет. Дорога прямая и ничем не примечательная, окаймленная низкими каменными оградами; в пустынных полях никто не работает. Она идет около часа, пока солнце не касается горизонта, заливая изрытую колеями дорогу потоками оранжевого света, от которого вспыхивает каждый камень, каждый кустик чертополоха, сорняк или пучок травы. Клэр останавливается, уперев руки в бока, ее мучит жажда, и она начинает ощущать первые признаки беспокойства. Скоро стемнеет. Если она идет в неправильном направлении, ей придется вернуться в массерию и завтра снова пуститься на ту же хитрость. Слезы отчаяния наворачиваются ей на глаза. Пот заливает ее под одеждой, ноги по колено в пыли. Она проходит еще немного, затем останавливается снова, в нерешительности замерев на несколько минут посередине дороги. Она решает, что, должно быть, пошла не тем путем, – ей не верится, что друг Этторе мог тащить его такое расстояние, несмотря на высокий рост и крепкое сложение. Клэр опускает голову, признав свое поражение, оборачивается и в облаке залитой закатным светом пыли видит приближающуюся повозку.

Это может быть кто-то из слуг с фермы, посланных на ее поиски. Если так, она вернется и сделает вид, что потеряла счет времени, – выбора у нее не остается. Клэр отходит на обочину, толстая женщина, правящая повозкой, замечает ее и дергает вожжи, останавливая мула. Груди женщины лежат на складке ее живота, а глубокие впадины на щеках наводят Клэр на мысль, что женщина потеряла все зубы. Волосы повязаны шарфом, черным, как ее глаза. Клэр не видела ее раньше и не понимает обращенной к ней речи. Женщина что-то произносит, а потом начинает смеяться, и Клэр нервно улыбается в ответ.

– Джоя-дель-Колле? – спрашивает Клэр, и женщина смеется опять, подвигаясь, чтобы освободить место.

– Si, si[16], – отвечает толстуха и прибавляет что-то еще, чего Клэр не может разобрать.

Клэр карабкается в повозку и усаживается рядом с женщиной, и та свистом пускает мула шаркающей рысцой. Повозка сзади нагружена помидорами, баклажанами и перцем, от женщины пахнет землей и дымом, и Клэр сидит молча, чувствуя огромное облегчение. Вскоре впереди появляются окраины Джои.

Она не знает, где может быть Этторе – дома, на работе или где-то еще. Не знает, где его дом, он только сказал ей как-то, что живет рядом с замком, в лабиринте улочек в старом центре, так что она отправится туда, будет ходить, расспрашивать прохожих и держаться подальше от Виа Гарибальди. Мысль, что она может его не найти, лишает Клэр сил, но, словно вознаграждая ее за долгое, полное волнений путешествие, симпатичная молоденькая девушка, проходящая у стен замка, – лишь третья из тех, кого Клэр решилась остановить и расспросить, – машет рукой в сторону узкого переулка напротив. Девушка рисует в воздухе прямой угол и указывает на него, все это время разглядывая Клэр с нескрываемым любопытством. Здесь витает все тот же запах нечистот и мусора; одетые в черное люди все так же молчаливы, у них непроницаемые глаза и голодные лица; несмотря на теплый вечер, волосы женщин спрятаны под платками. Даже покрытая пылью и усталая, Клэр чувствует себя слишком толстой, слишком чистой и слишком бледнокожей. Все выдает в ней иностранку.

Она торопливо направляется к переулку под защиту глубокой тени и чувствует некоторое облегчение, сознавая, что теперь уж точно не наткнется на Бойда, даже если ему вдруг вздумается выйти на прогулку. Пока они гостили в доме на Виа Гарибальди, он сидел или в комнатах, или в садике позади дома. Ничто вокруг его не интересовало, он ничего не хотел видеть. Совсем как Марчи. Стайка босоногих детей проносится мимо Клэр, выпорхнув из дверей, словно всполошившиеся воробьи. У некоторых головы обриты, и волосы отрастают безобразным ежиком, ребятишки все, как один, жилистые и диковатые, в мешковатой одежде. Где-то им удалось раздобыть пару куриц, которые кудахчут и хлопают крыльями, заставляя Клэр инстинктивно пригибаться. В переулок выходят двери, но очень мало окон, каменные ступени источены непогодой, железные дверные кольца, вделанные в камень, оставляют на нем ржавые потеки.

Через сотню футов или около того переулок сужается и круто поворачивает вправо. На этом самом повороте, вдали от оживленных улиц, виднеется внутренний дворик, и тут Клэр останавливается. Сумерки уже сгущаются по углам маленькой площадки, вокруг царит напряженная тишина, словно кто-то затаился и ждет. Из-за ветхих ворот доносится раскатистое блеяние козы, и Клэр вздрагивает. Тут еще две двери, к каждой ведет небольшая лесенка. Клэр внезапно ясно сознает, на какой риск она пошла: опускается ночь, она вторгается непрошеной в чужую жизнь, о которой ей ничего не известно, ее поведение граничит с безумием. А что, если она не найдет Этторе и останется ночью в чужом городе, полном доведенных до отчаяния людей? И даже если она найдет его, ее исчезновение из массерии, возможно, уже обнаружилось, возможно, ее уже разыскивают, и она накличет на его голову не меньше неприятностей, чем на свою собственную. Ей хочется повернуться и уйти тайно, как и пришла, но, собрав остатки решимости, она поднимается и стучится в ближайшую дверь над стойлом.

Через некоторое время дверь приоткрывается и внутри показывается лицо со сверкающими глазами, у Клэр появляется проблеск надежды, что это Этторе. Но глаза темные. Дверь открывается шире, и она узнает Паолу, его сестру, которая первый раз приходила с ним в массерию. Клэр улыбается, хотя вовсе не уверена, что здесь ее ждет радушный прием. Но во всяком случае она отыскала нужный дом – гнилую дверь в тесном дворике, тупичок в лабиринте старинных улиц. Она откашливается и готовится произнести несколько слов, когда Паола распахивает дверь. Того, что говорит Паола, Клэр разобрать не может, но ее настороженность вполне понятна. Сверкающие глаза, глубоко сидящие под темными бровями, выделяются на суровом лице; чувственный рот – единственный намек на женскую мягкость. Клэр решила бы, что они с Паолой ровесницы, но, поскольку Этторе называл ее младшей сестренкой, Паоле не может быть больше двадцати двух или двадцати трех лет, хотя вокруг глаз и на переносице у нее уже наметились морщины, а от ноздрей к уголкам рта залегли складки. На ней выцветшее серое платье с высоким воротом и передник из небеленой холстины; на ногах бесформенные кожаные шлепанцы, волосы, как у всех местных женщин, скрыты под шарфом. Когда она заговаривает вновь, голос ее звучит резко и сердито, и Клэр может лишь покачать головой.

– Этторе? Я надеялась увидеть Этторе, – произносит Клэр по-итальянски. Паола смотрит на нее озадаченно, и Клэр понимает, что Этторе ничего не сказал сестре об их связи. Прищелкнув языком и окинув двор тревожным взглядом, Паола втягивает Клэр внутрь и запирает дверь.

Глазам Клэр требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к царящему здесь полумраку. Она останавливается и смущенно осматривается, поскольку это всего одна комната – единственное помещение со скудной, но тщательно продуманной обстановкой; от низенькой плиты здесь слишком жарко. На плите слегка дымится глиняный горшок, из которого доносится запах готовящихся овощей. Единственная кровать придвинута к задней стене, на маленьком столике, окруженном тремя табуретками, стоит лампа. Одежда висит на крючках по стенам. Оглядываясь по сторонам, Клэр начинает понимать, что эта тесная каморка и есть дом Этторе, где он живет со всей своей семьей. Запах здесь неприятный. Разглядев нишу в одной из стен, она понимает, что оттуда на нее кто-то смотрит. Испугавшись, она делает шаг назад, и ее глаза различают морщинистое лицо мужчины, завернутого в одеяла, неподвижно лежащего и смотрящего на нее немигающим взглядом. Этот мужчина не Этторе, она его не знает. Клэр сконфуженно поворачивается к Паоле, которая стоит, скрестив руки, и, кажется, ждет, что Клэр заговорит.

– Вы можете… можете понять меня, когда я говорю по-итальянски? – спрашивает Клэр, хмурое и недовольное выражение лица Паолы – достаточно красноречивый ответ. Она отвечает на местном наречии, и единственные слова, которые Клэр удается разобрать, – это Этторе и Джоя. – Где Этторе? – делает Клэр еще одну попытку, в надежде протягивая руки. Паола резко вздыхает, барабанит кончиками пальцев по бронзовой коже своих предплечий, и у Клэр обрывается сердце. Внезапно она понимает, что уйдет, так и не повидав его; с чего бы Паоле сообщать ей, где он, даже если они и смогут объясниться.

Наступает долгое неловкое молчание. Паола стоит у двери, и, когда Клэр, виновато улыбаясь, делает шаг в ее направлении, Паола не двигается с места. Клэр понятия не имеет, как ей поступить или что сказать, она не знает, о чем думает Паола, что она собирается делать; Клэр чувствует на себе взгляд человека, лежащего в нише, и от этого волоски у нее на руках становятся дыбом, а горло пересыхает. Клэр здесь чужая, и ей здесь не рады. И тут у нее за спиной раздается тихий шорох, за которым следует тоненький любопытный писк, Клэр оборачивается, лишь теперь заметив ребенка Паолы, лежащего в деревянном ящике на кровати.

Из ящика виднеются только ручки с растопыренными пальчиками, машущие в воздухе.

– О! – восклицает Клэр. Реагируя на звук ее голоса, малыш издает бульканье и еще какой-то звук, исполненный любопытства, и Клэр идет к кровати. Ребенок устремляет на нее взгляд, и она не может сдержать улыбки. У него большие глаза, черные как смоль, на приоткрытом алом ротике блестит слюна. – Он прекрасен, – бормочет она. – Можно мне взять его на руки? – Она смотрит на Паолу, чье лицо смягчается, хотя она продолжает молчать. Клэр просовывает пальцы под спинку ребенка, поднимает его и прикладывает к плечу, удивленная его тяжестью и жаром, исходящим от маленького тельца. Она поворачивает голову, чтобы прижаться щекой к его головке, и чувствует, как он берет прядь ее волос и тянет за них. Освободившись из стеснявшего его движения ящика, он принимается энергично сучить ножками. Клэр покачивает его из стороны в сторону, похлопывая по спинке. От него веет сном, материнским молоком и чуть кисловатым, но совсем не противным запахом маслянистой кожи. Держа на руках ребенка, Клэр ощущает острый приступ тоски, обжигающей и мучительной. По-прежнему улыбаясь, она смотрит на Паолу. – Он прекрасен, – снова произносит она, и, возможно, Паола понимает это слово – perfetto, – поскольку тоже не может удержаться от улыбки, такой нерешительной, словно она не привыкла улыбаться.

– Это Якопо, – говорит она по-итальянски.

Клэр начинает тихонько напевать песенку, слышанную от няни в раннем детстве, названия которой даже не знает. Она продолжает покачивать ребенка на плече, чуть слышно напевая под изумленным взглядом матери, когда дверь открывается и появляется Этторе.

Один глаз у него полузакрыт, заплыл после драки с Людо, видны и другие синяки. Он удивлен и смотрит, словно не веря своим глазам, невысказанный вопрос замирает у него на губах, пока он наблюдает эту удивительную сцену. Его любовница укачивает его племянника, в то время как отец и сестра молча смотрят на нее. Несколько мгновений он тоже просто стоит и смотрит, странное выражение пробегает по его лицу, словно рябь по воде, и Клэр видит себя его глазами, и от этого ей хочется рассмеяться. Но он запирает за собой дверь и резко мотает головой.

– Луна сказала мне, что ты здесь, но я не мог в это поверить. Кьяра, ради всего святого, что ты тут делаешь? Ты, вообще, о чем думаешь… о чем ты думаешь? – спрашивает он.

Паола делает шаг вперед, протягивая руки к сыну, и Клэр с неохотой отдает его.

– Мне нужно было тебя увидеть, – говорит она.

Лежащий человек в нише первый раз подает голос, он тихо и хрипло произносит что-то, и Этторе коротко отвечает.

– Ты не можешь являться сюда вот так! – обращается он к Клэр.

– Это сейчас сказал твой отец?

– Это я тебе говорю!

– Прости. – Без Якопо Клэр не знает, куда девать руки и какую позу принять. С момента его ухода из массерии прошло три дня, и Этторе выглядит угрюмым и изможденным; трудно понять, чернота под другим его глазом – это синяк или след, оставленный усталостью. – Я хотела извиниться: если бы я не сказала тебе о том, что Людо был в Джирарди, ты не подрался бы с ним и тебе не пришлось бы уходить…

Этторе поднимает руку, веля ей замолчать, и встревоженно смотрит на Паолу. Она переводит напряженный взгляд с Клэр на своего брата и обратно, словно что-то в этих словах очень взволновало ее.

– Прекрати. Ты говорила что-нибудь об этом моей сестре?

– Нет, мы…

– Хорошо. Не говори ничего. – Он подносит руку ко рту и обхватывает подбородок, как делает всегда, когда его что-то тревожит. – Мне давно пора было уходить с фермы дяди. Мы теперь почти чужие друг другу. Я пробыл там слишком долго. – Он произносит это, устремив на нее глаза, и она не может понять, что в них – гнев или нежность. Со вздохом Этторе поворачивается, приоткрывает дверь и выглядывает наружу, затем делает жест рукой. – Идем, – говорит он. – Мне не следует задерживаться здесь. – Паола резко спрашивает его о чем-то, Этторе коротко отвечает, и, когда Клэр прощается, Паола больше не улыбается ей. Она вновь замкнута и холодна, крепко держит изворачивающегося у нее на руках сынишку.

Во дворе, освещенном лишь слабым вечерним светом, сгустились серые сумерки. Неподалеку раздается спор – две женщины яростно кричат что-то, извергая друг на друга потоки брани. Этторе берет Клэр под локоть и выводит ее со двора. Они идут в направлении, противоположном тому, откуда она пришла. Они петляют и сворачивают, затем минуют трехметровый арочный проем с комнатами наверху и оказываются в другом, более просторном дворе, облепленном нависающими пристройками с ведущими к ним лестницами. Этторе тянет ее в тень под одной из пристроек в дальнем углу. Он поворачивается и обнимает ее, и она обхватывает его так крепко, что он вздрагивает. От него исходит резкий запах пота и нестираной одежды; Клэр отматывает события назад и понимает, что на нем та же одежда, в которой он ушел с фермы. Грязный след виден у него на лбу, ногти в земле, и от этого комок подступает к ее горлу.

– Прости. Тебе же больно, – говорит она.

– Наверное, этот подонок сломал мне ребро.

– Ты был у врача?

В ответ Этторе грустно улыбается:

– Тебе нельзя приходить сюда. Это небезопасно.

– Ты не сказал «до свидания», – говорит она, борясь со спазмом в горле и подступающими слезами. – Я не знала, когда ты вернешься.

– Я не вернусь туда. Пока не… – Он не договаривает и качает головой.

– Значит, если бы я не пришла в Джою, мы с тобой больше не увиделись бы? Это так легко для тебя?

– Не легко. Просто необходимо, – мрачно говорит он. Но потом смягчается и проводит большим пальцем по ее щеке. – Ты же сама знаешь, что все это не имеет ничего общего с реальностью.

– Это могло бы быть реальностью – я хочу, чтобы это была реальность! Хочу…

Клэр делает глубокий вдох. Она говорит, словно ребенок, словно избалованный ребенок, всякий раз, когда хочет сказать ему, что не представляет, как вынесет разлуку, как вернется в Лондон к своей прежней жизни. Что все ее прошлое кажется ей теперь плоским и далеким, словно фотографическая карточка. На нее будто накатывает огромная волна, которая становится все выше и выше, и Клэр понятия не имеет, что случится, когда она обрушится.

– Я не смогу этого вынести, – вот и все, что она произносит, закрывая глаза. Этторе притягивает ее голову к своей груди.

– Сможешь. Тебе придется, – тихо говорит он. – Когда я увидел тебя сегодня с ребенком на руках… На какой-то миг мне показалось…

– Показалось – что?

– Словно… ты часть моего мира. Но это не так. Ты не должна приходить сюда снова. Это опасно. Есть люди, которые убили бы меня, выпади им такая возможность. Ты меня понимаешь? Что здесь реально – так это опасность. Я боюсь даже оставаться в собственном доме, потому что они могут снова заявиться туда. Если нас увидят вместе, если они узнают, что мы… близки… Ты меня понимаешь? Они не посмотрят, что ты иностранка.

– Тот слуга знает. Федерико с кроличьей губой. Тот, о котором ты говорил, что он фашист.

– С заячьей губой. – Голос Этторе совершенно лишен выражения. – Ты уверена?

– Да. Он… шикал на меня. Когда я как-то вернулась после нашего свидания.

– А теперь слушай меня внимательно. Держись от него подальше. Поняла? Придумай что угодно, только держись от него подальше.

– Но если он на ферме, что я могу поделать? Правда, сейчас он в Джое. Леандро и Бойд вернулись сюда три дня назад. Они ужасно поругались из-за проекта. Твой дядя хочет, чтобы мой муж все переделал. Мы можем застрять здесь еще на много недель, – говорит она, улыбаясь. Но Этторе не улыбается.

– Черт бы их побрал, – бормочет он, на мгновение опуская голову.

– Этторе, о чем ты?

– Ты не можешь уехать? В Англию? Ты и мальчик.

– Нет, – произносит она, чувствуя укол острой боли. – Пока твой дядя не разрешит нам. И я хочу остаться. Я хочу быть рядом с тобой.

– А не можешь ты взять и просто уехать? Не спрашивая разрешения.

– Этторе, о чем ты? Чего ты недоговариваешь?

– Я… – Он мотает головой. Его глаза теперь теряются в тени; она различает лишь контур его лица. – Тебе опасно находиться там. В массерии. Я не понимаю, что у него на уме, зачем он удерживает вас. Не понимаю.

– Судя по тому, что я видела, опасность здесь угрожает всем и каждому. Я могла бы… Я могла бы вернуться в Джою. Мне стоит лишь сказать, что я скучаю без Бойда. Возможно, твой дядя пойдет мне навстречу? Тогда мы могли бы чаще встречаться, и…

– Нет! Это еще хуже.

– Этторе, я… не понимаю. – Клэр ждет, но он отворачивается и не спешит делиться своими мыслями. – Кто была та девушка, с которой я говорила? – спрашивает она. – Девушка, которая сказала мне, где ты живешь?

– Луна, жена Пино. С тех пор как я ушел с фермы, я живу то у них, то у других друзей.

– А ты не можешь пожить в доме твоего дяди здесь? Ведь там ты будешь в большей безопасности? Почему тебя хотят убить?

– Так бывает на войне, Кьяра! – Он слегка встряхивает ее, и она снова чувствует себя несмышленым ребенком. – Мы с дядей теперь по разные стороны баррикад.

– Мне жаль, если это так. Особенно сейчас, когда ты в опасности. – В ответ он лишь пристально смотрит на нее, не пускаясь ни в какие объяснения, и она чувствует себя беспомощной, лишенной надежды. – Значит, ты совсем не рад меня видеть? Ни капельки?

Тут Этторе улыбается, это лишь намек на улыбку, тронувшую скорее его глаза, чем губы.

– Я мог бы остаться там, где был, когда Луна сказала, что ты здесь. Я не должен был приходить, чтобы встретиться с тобой, – говорит он.

– Тогда я рада, что пришла. Рада, даже если это будет… даже если это последний раз.

Из переулка позади двора раздаются шаги и голоса с той стороны стены, к которой они прислонились, там тоже идет жизнь, слышится скрежет железного ведра, кашель, шорох соломы. Но Этторе впивается в Клэр губами, стискивая ее в объятиях, у Клэр перехватывает дыхание – и ей все равно, пусть хоть вся Джоя соберется, чтобы смотреть на них. Они занимаются любовью с той же поспешностью, что и в первый раз, и Клэр пытается убедить себя, что это еще не конец; что она увидит его вновь, что она останется в Джое и будет жить с ним, что выйдет за него замуж. Но она не может в это поверить, поверить по-настоящему. Даже теперь, когда для нее не существует ничего, кроме его прикосновений, движений его тела, его запаха, реальности происходящего. Клэр позволяет пустоте воцариться в своей голове – она отбрасывает все мысли и отдается своим ощущениям. Ее охватывает чувство, что вся она целиком принадлежит лишь этому мгновению, что не существует ни прошлого, ни будущего, и это чувство и пугающее, и упоительное.

К тому времени, когда они, отдышавшись, поправляют одежду, становится совсем темно. Долгое время они молчат, не ощущая ни малейшей неловкости, иногда перебрасываются словами о далеких и ничего не значащих вещах. Они стоят близко-близко, прильнув друг к другу. Клэр одной рукой держит Этторе за рубашку у его талии, другой сжимает его плечо – пук твердых железных прутьев под кожей. Этторе водит пальцами по ее влажным, собранным в узел волосам или обнимает сзади за шею, как он любит это делать.

– Расскажи мне о своем доме. Расскажи о том месте, где ты живешь, – тихо просит он. – Оно ведь совсем другое. Должно быть совсем другим.

– Да, совсем другое. Зеленое-презеленое. Там много дождей. Иногда кажется, что дождь никогда не закончится. Зимой бывает холодно, но не слишком. Лето обычно мягкое и теплое. По сравнению со здешним климатом наш можно назвать умеренным. Когда я думаю о доме, два слова приходят мне на ум – умеренность и безопасность.

– И там никто не голодает.

– Некоторые голодают, – задумчиво говорит она. – Конечно, только самые бедные. Но таких гораздо меньше, чем здесь. И… возможно, там легче получить помощь. Существуют благотворительные заведения… места, куда обездоленные могут обратиться.

– А богатые ненавидят бедных?

– Нет. Не так, как здесь. Чаще всего богатые о них просто не думают, иногда жалеют или презирают… но не ненавидят. И люди не делятся только на богатых и бедных, они могут быть и посередине. Между богатством и бедностью существует еще множество слоев – Бойд и я, мы посередине. Англичане вежливы и… очень сдержанны. Все происходит за закрытыми дверями. У нас растут огромные деревья, есть общественные сады, где много цветов, куда может прийти любой, где играют дети.

Из всего сказанного именно это, как кажется Этторе, являет собой разительный контраст между Англией и Апулией: цветущие общественные сады с играющими детьми.

Некоторое время Этторе молчит, словно представляя себе эту сцену. Он делает вдох, медленный и глубокий; Клэр не осмеливается спросить, о чем он думает. Поедет ли он когда-нибудь с ней в Англию?

– Я так ясно вижу тебя там, – произносит он наконец. – Я вижу тебя в саду. В безопасности.

– Этторе, я не могу уехать…

– Как ты вернешься в массерию? Как ты попала сюда?

– Я долго шла пешком, а потом какая-то женщина подвезла меня в своей повозке. Я полагаю, что дойду обратно.

– Дойдешь? Сейчас, ночью?

– Но выбор у меня невелик. Видишь ли… я думала только о том, чтобы увидеть тебя, – говорит Клэр.

– Вот черт, Кьяра! – Этторе мотает головой и потом поворачивается, чтобы заглянуть через подворотню в переулок, по которому они пришли. В отсветах фонаря видно, как вздуваются желваки на его челюсти, пока он думает.

– Ничего не случится. По пути сюда я никого не встретила.

– Да, в дневное время – возможно. Но сейчас тебе нельзя идти одной. Ты должна вернуться на Виа Гарибальди и переночевать там.

– Нет! Я же говорила тебе – там Бойд с Леандро. Они меня не ждут, Марчи и Пип думают, что я сплю в массерии. Как я им это объясню? Этторе, я не могу! Они сразу поймут, что я лгу. Я пойду обратно. И все будет хорошо.

– Нет, не пойдешь. – Этторе берет ее за руку, и они выходят в переулок.

– Этторе, подожди…

– Идем. Тебе не следовало приходить – теперь-то ты это понимаешь?

– Знаешь, я рада, что пришла, даже если ты этому не рад! – упрямо заявляет она.

Этторе останавливается и беспомощно смотрит на нее.

– Кьяра… ты смелая. И безрассудная, – говорит он.

– Ты сделал меня такой, – отвечает она, и, прежде чем он отворачивается, она успевает заметить промелькнувшую на его лице улыбку.

Они несколько раз поворачивают, следуя извилистыми улочками, и Клэр вскоре совершенно перестает понимать, в каком направлении они движутся, хотя они и не могут быть далеко от Пьяцца Плебишито или от замка. Он резко останавливается, так что Клэр врезается ему в спину, и, чтобы поддержать ее, он обхватывает ее за талию. Пино открывает дверь, и Клэр сразу его узнает – прекрасное, словно у античной статуи, лицо, необычайный рост и сложение. Она вздрагивает, поскольку он напоминает ей о том моменте, когда они появились в массерии и она впервые увидела Этторе, о поворотном моменте в ее жизни. Теперь он растерянно улыбается, стоя на пороге своего дома, позади него хорошенькая девушка, которую Клэр расспрашивала об Этторе, с любопытством разглядывает их. Двое мужчин быстро о чем-то переговариваются. После стремительного обмена репликами Пино пожимает плечами и произносит какое-то имя. Этторе поворачивается к Клэр.

– У тебя есть с собой какие-нибудь деньги? – спрашивает он.

Клэр мотает головой, и видит, что он озадачен. Он вздыхает, некоторое время молчит и приподнимает пальцем тонкую золотую цепочку на ее шее:

– Ты этим дорожишь?

Клэр снова мотает головой:

– Подарок. От моего мужа.

– Нам это понадобится, – говорит он, и его рот слегка кривится от отвращения.

Без малейших колебаний Клэр расстегивает замочек и кладет цепочку ему в руку. Этторе передает ее Пино, который обматывает ее вокруг своих массивных пальцев и говорит что-то Этторе.

– Что он сказал? – спрашивает Клэр.

– Он сказал, что это слишком много, и это правда. Но выбор у нас только между слишком много и ничего… – Этторе пожимает плечами.

Луна высовывает голову из-за плеча мужа, чтобы взглянуть на драгоценный металл, лицо у нее при этом словно у ребенка в Рождество, и Клэр догадывается, что ей еще никогда не доводилось видеть золото. Во всяком случае вблизи. Пино сжимает украшение в кулаке, словно желая оградить ее от соблазна, и Луна поднимает восхищенные глаза на Клэр, в них столько вопросов и удивления, что Клэр смущенно отводит взгляд. Пино что-то тихо говорит жене, целует ее в губы и выходит на улицу. Клэр и Этторе молча следуют за ним.

Мужчины, кажется, видят в темноте куда лучше, чем она. Проворно двигаясь, они сворачивают вначале налево, затем направо, минуют подворотни, обходят навоз и мусорные кучи. Клэр, спотыкаясь, почти бежит за ними и вскоре начинает задыхаться. Пьяцца Плебишито, которую они пересекают с короткой западной стороны, залита желтым светов уличных фонарей, но пустынна. Никто не прогуливается по ней, не дышит воздухом, не слоняется без дела, не курит и не беседует. Во всей Джое царит тишина, словно в городе введен комендантский час, ощущение повисшего в воздухе напряжения лишь усилилось с тех пор, как Клэр впервые оказалась здесь месяц назад. Кажется, будто свет на площади только сгущает тени, чтобы можно было двигаться незаметно, следить, оставаясь невидимым. Клэр прижимается к плечу Этторе, ощущая тревогу и чувствуя себя незащищенной, словно идет по узкому уступу над смертоносной бездной, а не по широкому тротуару. Несмотря на все, что ей довелось увидеть своими глазами и о чем рассказывал Этторе, только сейчас она испугалась по-настоящему. Только сейчас она ощутила угрозу, исходящую от этого мета.

Пино ведет их к Виа Рома, на окраину города, за которой начинаются поля и огородные делянки. Рядом с красивой приземистой виллой он поворачивается и прикладывает палец к губам. Они крадучись огибают ее, затем обходят конюшню и видят перед собой пристройку, из-за двери которой пробивается свет лампы. Пока Пино говорит с миниатюрным пожилым мужчиной внутри, Этторе обращается к Клэр:

– Этот человек отвезет тебя обратно на лошади, когда закончит притворяться, что твоя цепочка недостаточная плата за это. Его зовут Гвидо, ему можно доверять, он родственник Пино.

– Ты не поедешь?

– Ты сама знаешь, что нет, Кьяра. Я не могу вернуться туда.

Сзади на них смотрят слепые, закрытые ставнями окна виллы. Почерневшее небо сверкает россыпью звезд; ночь тепла и приветлива, и это кажется обманом. Теперь, когда миг расставания близок, Клэр чувствует, что она близка к панике. У нее начинает кружиться голова, ужас сжимает сердце. Она хватается за него, за его рубашку, за его руки, даже когда он пытается высвободиться.

– Прекрати. Прекрати это. Ты поедешь с Гвидо. Вернешься в массерию и останешься там. И постарайся найти способ уехать из этого места.

– Этторе, я не могу.

– Сделай, как я говорю. – Он целует ее лицо, лоб, переносицу. – Пожалуйста, сделай, как я говорю. – Держа ее на расстоянии вытянутых рук, Этторе словно задумывается о чем-то. – Подожди здесь секунду, – говорит он и исчезает в конюшне. Он возвращается, держа что-то в руке, и затем протягивает Клэр живой и теплый комочек. Она судорожно глотает воздух. – Это Пипу. Может, он станет ему другом, – говорит Этторе, и Клэр опускает глаза на копошащегося щенка, который начинает сонно тыкаться в ее руку – исследуя ее с помощью носа, зубов и языка. – Возьми для Пипа. Гвидо все равно всех утопит.

– Скажи, что мы еще увидимся. Скажи, или я никуда не поеду, – молит Клэр, и ее голос дрожит.

Этторе вздыхает и несколько мгновений смотрит на нее.

– Ладно, скажу. Мы увидимся.

– Когда?

– Я дам тебе знать, – говорит он, и она понимает, что он лжет.

Гвидо, молчаливый и хмурый, седлает лошадь, садится верхом и вынимает ногу из стремени, чтобы Клэр могла сесть сзади. Пино с улыбкой помогает ей, очевидно, его ничуть не смущает вся эта история. Когда она садится в седло, юбка рвется сзади по шву. Лошадь почти бесшумно минует пыльный двор и столь же бесшумно идет по камням, которыми вымощена Виа Рома. Опустив глаза, Клэр видит, что лошадиные копыта обмотаны старыми мешками, приглушающими цоканье. Щенок, доверчиво устроившись у нее на руках, снова засыпает. Между двух пар длинных лап раздутый от глистов живот, сквозь гладкую медно-рыжую шерстку проглядывает розовая кожа. Клэр смотрит назад на дорогу, Пино и Этторе едва можно различить в темноте, и в конце концов они исчезают в ней вовсе. Но она продолжает смотреть, пока у нее не затекает шея и не начинает болеть голова.

Как только они выезжают из Джои, Гвидо щелкает языком, и лошадь пускается тряской рысцой. Расстояние до Дель-Арко они преодолевают за малую толику того времени, которое понадобилось ей, чтобы добраться до Джои пешком и в попутной повозке. Зловещая луна восходит на небе, оранжевая, яркая. Одной рукой Клэр держится за Гвидо, другой прижимает к себе щенка; она позволяет страданию захлестнуть себя, испытывая почти физические муки. Она чувствует себя постаревшей, опустошенной, обокраденной. Ей вновь становится нехорошо. Подкатывает дурнота. Мучительное расставание и тряская дорога вызывают спазмы в желудке и тошноту. Она спешивается у ворот, чувствуя, как дрожат ноги, и Гвидо поворачивает лошадь, не сказав ни единого слова, никак не ответив на ее тихое изъявление благодарности. Со всей невозмутимостью, на какую она способна, Клэр встречает хмурый взгляд стражника у ворот, не обращая внимания на его нарочито медленные подозрительные движения. Он держит винтовку в правой руке, не убирая пальца с курка. Карло впускает ее в массерию, не выказывая ни малейшего удивления, она спрашивает его о времени и не может поверить, услышав, что еще нет и полуночи. Ей кажется, что прошли годы с тех пор, как она ускользнула отсюда, пустившись на поиски Этторе. С улыбкой Карло треплет щенка по ушам. Он просыпается, осоловело смотрит по сторонам и зевает, открывая влажную розовую пасть, вооруженную острыми, как иглы, зубками. Она бросает настороженный взгляд на террасу, прежде чем выйти из спасительной тени арочного проема.

– Все спят, – говорит Карло на ломаном итальянском, и Клэр одаривает его благодарной улыбкой, прежде чем пересечь двор.

Она поднимается по лестнице, стараясь ступать как можно тише, пересиливая приступ тошноты, из-за которого лоб покрывается испариной, в спину вонзаются иглы, а колени делаются ватными. Страх, радость и горе, пережитые за последние несколько часов, заставляют ее страстно жаждать темноты, тишины и забвения. Стоя наверху лестницы, Клэр заглядывает в оба конца коридора, после чего, на цыпочках пробираясь к двери своей комнаты, тянется к карману за ключом, чтобы отпереть замок. И тут она замирает с упавшим сердцем. Ключа нет. В тщетной надежде она обшаривает другие карманы. Она вспоминает, с каким неистовством и поспешностью они с Этторе предавались любви, как спешили в темноте по Виа Рома, вспоминает о тряской рысце на всем пути обратно. Ключ мог выпасть где угодно.

Клэр закрывает глаза, и ноги у нее подгибаются. Она понятия не имеет, что делать дальше. Спустя несколько минут она идет по коридору дальше со смутной, отчаянной мыслью все-таки подергать за ручку на тот случай, если она не сумела как следует запереть замок. Щенок тихонько взвизгивает и дергается, и она понимает, что сжимает его слишком сильно. Ее испуг сменяется настоящей паникой – стук сердца замедляется, почти замирая. И она застывает на месте. Кто-то стоит у двери ее комнаты, слегка ссутулившийся и такой знакомый. У нее в руках щенок, появление которого она никак не может объяснить, она стоит у запертой двери в спальню, внутри которой должна находиться, она вся в грязи, от нее исходит запах секса, пота и Этторе, и Пип, прислонившись к двери, смотрит на нее из темноты сердитыми глазами.

Этторе

На обед только аквасале – похлебка из воды и черствого хлеба, приправленная солью и острым перцем. Теперь, когда Поэте не работает в сыроварне, в ней больше нет моцареллы. После месяца в массерии Этторе чувствует, как урчит и бунтует его желудок, требуя более сытной и обильной пищи. Деньги, которые дала Марчи, и те, что заработал он, ушли на оплату долгов Валерио, новое одеяло для Якопо, набойки на башмаки, оплату жилья и небольшой запас сушеной фасоли, макарон и оливкового масла, который жестокосердная Паола решительно спрятала до наступающей зимы. Она смотрит через маленький стол, как он выскребает жидкий суп до последней капли.

– Вспоминаешь, что такое голод? – злорадно спрашивает Паола.

Валерио, которому полегчало настолько, что он может встать со своей постели, продолжает сосредоточенно хлебать суп, не обращая внимания на своего отпрыска.

– Я никогда не забывал. Вот только мой живот, – отвечает Этторе.

Паола хмыкает:

– У мужчин что голова, что живот – все одно. Что голова, что член – никакой разницы. – Она поджимает губы и наливает последнюю поварешку похлебки Валерио.

Этторе сердится.

– Так вот к чему ты ведешь? Из-за этого ты злишься?

– О нет. С чего мне злиться? Что из того, что все это время ты, как выяснилось, забавлялся с чужой женой? Я-то думала, ты работал, терпел страшные муки, скорбел.

– Я работал! Я терпел боль! Я скорбел и сейчас скорблю.

– Нет, братец, не думаю, что у тебя есть право и дальше носить траурную повязку. Ты, видно, там отъелся и так сумел ее ублажить, что она пешком проделала весь путь до города в надежде на продолжение!

– Паола, – молит он, от досады и смущения теребя переносицу.

Валерио перестает есть и вперяет в него лишенный выражения взгляд.

– Что? А если узнает муж? Если она продолжит вот так бесстыдно являться сюда, он скоро догадается, а может, уже догадался.

– Я сказал ей, чтобы она больше не приходила.

– И ты думаешь, она тебя послушает?

– Не знаю, Паола! Хватит выкручивать мне яйца! – кричит он, со стуком бросая ложку в пустую миску.

В своей кроватке просыпается Якопо и тихо испуганно вскрикивает. Он начинает плакать, и Паола встает, чтобы успокоить его, бросая злобный взгляд на брата.

– Идиот, – бормочет она, проходя мимо него.

Этторе отворачивается, чтобы не видеть глаз отца, и начинает рассматривать остатки некогда покрывавшей стены штукатурки – отслаивающаяся и шелушащаяся, она напоминает сыпь на коже. Он тщетно пытается вновь представить Кьяру в этой комнате, где он живет с самого детства. Было так невероятно видеть ее стоящей здесь с Якопо на руках. Этторе и теперь трудно поверить, что это происходило наяву, в тот момент его охватило удивительное чувство тихого счастья. Ее образ, эта нереальная сцена наполнили сердце почти забытым умиротворением; боль и тревоги отступили, на миг выпустив его из своих тисков. А теперь остался лишь неотвязный страх, который ему совершенно не нужен, а также новые осложнения и обязательства, которые он не хочет на себя брать, но от которых не может уклониться. Он боится за Кьяру.

Валерио осторожно поднимается и идет к своей нише, где одеяла пропахли его потом и его недугом. У кровати Паола укачивает малыша, что-то напевая ему, пока он успокаивается, засыпая.

Когда Паола возвращается к столу, она уже не так сердится и настроена более миролюбиво. Некоторое время слышится лишь шипение лампы, ее свет падает на лицо Паолы, подчеркивая его черты. Она вздыхает и стягивает шарф, расплетает волосы и пробегает по ним пальцами. У нее такие же длинные, густые и черные волосы, как у их матери. Распущенные по плечам, они смягчают ее лицо, меняя ее почти до неузнаваемости. Она кажется юной и хрупкой.

– Ты такая красивая, – говорит Этторе.

– Не пытайся меня умаслить. Ты знаешь, что она влюблена в тебя? Твоя бледная моцарелла?

– Нет, она…

– Не спорь. Всякая женщина это поймет, это ясно как божий день. Она влюблена в тебя и мечтает еще об одном ребенке.

– У нее нет своих детей. Парень – сын ее мужа.

– Тогда все еще понятнее. Ты ее любишь?

– Нет! Только… Я не знаю. Не так люблю. Не как Ливию.

– А как кого тогда?

– Не знаю! Скоро она уедет домой, и все закончится. Не спрашивай когда, потому что я не знаю.

– Господи, Этторе, только послушай себя, ты говоришь, как ребенок. Как обиженный маленький мальчик. Что она болтала о Джирарди? Я слышала, как она упоминала Джирарди.

– Нет. – Челюсти Этторе сжимаются. Он боится сказать сестре правду. – Ты ослышалась.

Паола смотрит на него подозрительно:

– Луна сказала, что она отдала тебе золотое ожерелье с такой легкостью, словно это простая безделушка.

– Она им не дорожит, это подарок мужа. Она не любит его. – Этторе не может не признать, что это ему приятно, и надеется, что Паола не уловит в его ответе бравады. – Что еще Луна сказала тебе? – Паола пребывает в нерешительности, глядя на него сквозь завесу своих ресниц. Так она обычно смотрит, когда чего-то недоговаривает, и это настораживает Этторе. – Ну?

– Она сказала, что ты говорил Пино о деньгах, которые там хранятся. О целых пачках денег. И о драгоценностях…

– Нет. – Он кладет руки на стол и откидывается назад, расправив плечи, с выражением решимости на лице.

– Мы могли бы купить оружие! Мы могли бы накормить себя и всех, кто будет сражаться! Мы могли бы купить скотину, инструменты…

– Нет, Паола. Мы что, теперь разбойники? И чем тогда мы лучше воров? Мы прибегаем к насилию, лишь когда умираем с голода или чтобы наказать тех, кто посылает против нас вооруженные отряды, тех, кто первым поднял на нас оружие. Так было всегда. Ты воображаешь себя во главе шайки бандитов, подобно Сержанту Романо?[17] Так ты себе это представляешь? Это и есть твой грандиозный план?

– Нечего отчитывать меня, словно школьницу, Этторе! По крайней мере, Романо хоть что-то сделал! Поднялся, доказал свое мужество!

– Карабинеры изрешетили его пулями. Кто позаботится о Якопо, если это случится с тобой? И ты что, собираешься обокрасть собственную семью?

– Издержки войны, – говорит она резко, но он видит, что его слова вселили в нее сомнения. – Мы хотим перемен, Этторе! Не просто отомстить или в очередной раз добыть пропитание. Больше никакого «зуб за зуб». Мы хотим вернуть контроль над ситуацией! И ты сам говорил, что Леандро уже не наша семья. Он просто один из разжиревших помещиков, один из землевладельцев, которых нужно гнать в шею. Один из тех богачей, которые досыта кормят своих лошадей, быков и мулов в течение всей зимы, оставляя людей умирать с голоду!

– Я был зол, когда говорил так о Леандро, и я до сих пор зол на него… но все же он мой дядя. И брат нашей матери. К тому же он относится к работникам лучше многих. Больше платит, сытнее кормит. Твой план захлебнется в крови.

– В их крови!

– И в нашей! Потекут реки крови, – говорит он, и лицо Паолы кривится от досады.

– С каких это пор, братец, ты стал таким боязливым? «Он относится к работникам лучше многих». Ты хоть слышишь себя, Этторе? И это ты говоришь о человеке, который нанял не только Людо Мандзо, но и его сынка-фашиста!

– Я знаю, о ком говорю!

– Так почему ты вдруг отказываешься сражаться за права, в которых нам отказывают такие, как он? Это из-за моцареллы? Боишься за нее? – Она смотрит на него через стол, пока Этторе не отводит взгляд.

– Ты полагаешь, если мы ринемся в бой, то они сразу сдадутся? И все крупное землевладение исчезнет вместе с ними? Ты и вправду так наивна, Паола? – спрашивает он.

– Ты говоришь, как Джанни и Бьянка и все те, кто сдался и готов просто… поджать хвост. – Она гневно всплескивает руками. – Нам нужна революция, как в России. Если мы поднимемся, все как один, нас будет не остановить.

– А мы поднимемся? Нет, – говорит Этторе, жестом останавливая яростную тираду. – Я не сдался, Паола, но Джоя-дель-Колле – это еще не вся Италия. Это даже не вся Апулия… Пошлют войска. Соберут новые отряды. Это не наш путь, Паола!

– Это единственный наш путь, брат.

– Еще до того, как кончится лето, я доберусь до Людо Мандзо и его сынка. Клянусь. Но налет на Дель-Арко – это самоубийство! Леандро не дурак. На крыше стоит вооруженная охрана. Ворота железные, стены три метра толщиной. Собаки в айе разорвут любого, кто к ним приблизится. Это чистой воды безумие.

– Нет, если у нас будет оружие. В этом и состоит план – вначале мы нападем на массерию Молино. Новый владелец там до того напуган, что потратил все деньги на винтовки и патроны и теперь может позволить себе нанять только двух постоянных охранников. К тому же он из тех, кто набирает и вооружает фашистские отряды, так что твоя совесть может быть спокойна. Этот болван сидит на складе оружия, который некому охранять. Если у нас будут винтовки, мы сможем перестрелять всех собак и всю охрану в Дель-Арко.

В глазах Паолы сверкает опасный огонь, праведный гнев, который, словно голод, пожирает ее изнутри. У Этторе же внутри все заледенело.

– Мы это сделаем или сдадимся, и тогда ничего не изменится. Мы это сделаем или будем зимой голодать. Ты, я, он. – Она указывает большим пальцем на лежащего позади нее Валерио. – Мой Якопо. Пино. Все мы. Другого выбора у нас нет.

Этторе долго не отвечает. Он знает, что Паола говорит правду. И это горькая правда.

– Не просто попасть в охранников на крыше. Они перестреляют нас из бойниц, пока мы будем внизу стучать в ворота, – тихо произносит он.

– Не перестреляют, – отвечает Паола. С невозмутимым видом она начинает заплетать волосы в косу, перед тем как лечь в постель. – Если твоя моцарелла откроет нам дверь.

Ночью Паола спит крепко. Ровное глубокое дыхание словно подтверждает ее правоту и превосходство над братом, забывшимся тревожным, беспокойным сном. Ему снится бездонная дыра неподалеку от Кастелланы, откуда поднимается туман, вылетают летучие мыши и призраки. Но во сне и поля вокруг Джои вдруг начинают покрываться трещинами, которые быстро увеличиваются, и в этих расширяющихся разломах Этторе видит бездну, разверзающуюся прямо у него под ногами. Там, где должны быть камни, корни, земля, зияет пустота. Иссушенная в пыль почва ссыпается в эти трещины и исчезает без следа. Страх разъедает Этторе внутренности, развеивает мысли, словно дым, заставляет его упасть на колени и начать скрести землю, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Он просыпается с пересохшим ртом, охваченный стыдом. Варианты этого повторяющегося кошмара продолжают преследовать его до утра.

Этторе берет старую фетровую шляпу Валерио, побуревшую от времени, вытертую до блеска, лоснящуюся от пота и грязи. Низко надвигает ее на глаза, чтобы скрыть их приметный цвет. Надевает отцовскую куртку, рукава которой ему длинноваты; все это поможет ему остаться неузнанным в молочно-белых предрассветных сумерках. Хромоту скрыть труднее, но хромает не он один. На Пьяцца Плебишито, как всегда, толпится народ, и настроение у всех мрачнее длинных теней, протянувшихся на восточной стороне площади. Страх, гнев и неуверенность, агрессия и замешательство; вся эта людская толпа словно одно тело – голодного, хищного, загнанного в угол существа, пригибающего голову, вместо того чтобы напасть, затаившегося, вместо того чтобы зарычать. Они словно идут по лезвию ножа, балансируя между подчинением с одной стороны и жестоким бунтом – с другой, и это отвратительный выбор, поскольку в любом случае их ждет смерть. Этторе хочется вновь обрести ту убежденность, которая была у него до Ливии, до Кьяры. Ему хочется верить в правильность своего выбора, хочется знать, куда метнутся остальные, но больше всего ему хочется быть далеко-далеко отсюда. Он мечтает о вещах, в которые на самом деле не верит, о справедливости и мире, о честности. Фантазии, столь же обольстительные, как и грезы о любящей белокурой женщине, которая ждет его дома.

Этторе направляется прямо к Пино, чтобы проверить свою маскировку, и кажется, все работает. Он подходит достаточно близко, чтобы почувствовать запах машинного масла, которым запачкан рукав друга, и винные пары в его дыхании, но Пино требуется несколько мгновений, чтобы узнать Этторе, когда тот хлопает его по плечу.

– Что это у тебя за шляпа?

– Это шляпа Валерио. Надеюсь, она поможет мне наняться на работу.

– Хорошая мысль.

– Слушай, Пино, ты все рассказываешь жене? – спрашивает Этторе со значением. По виноватому виду Пино Этторе становится ясно, что друг сразу понял, о чем речь.

– Прости, Этторе. Я рассказываю ей все. И забыл, что женщины тоже рассказывают все друг другу.

– Мысль о деньгах Леандро и драгоценностях Марчи не идет у Паолы из головы. Ее послушать, так можно подумать, что Дель-Арко – это пещера, полная сокровищ, которые разом решат все проблемы.

– Ну некоторые проблемы с их помощью решить можно, – пожимает плечами Пино.

– И как ты понимаешь, их очень хорошо охраняют. Она хочет, чтобы я… чтобы я заставил Кьяру открыть нам дверь. – Этторе проводит указательным пальцем по брови, неосознанным нервным движением. Пино ничего не говорит. – Леандро застрелит ее без всяких колебаний, если узнает, если увидит ее. Я в этом ни секунды не сомневаюсь. За вычетом костюма и американского акцента, он такой же жестокий подонок, каким был всегда, его нрав ничуть не изменился.

– Значит, она тебе небезразлична, эта женщина? – улыбаясь, спрашивает Пино; он всегда был влюблен в любовь.

Этторе уже собирается по привычке отрицать это, но затем кивает:

– Да, не безразлична.

– Ну так не проси ее.

– Но моя сестра все равно не отступится от своего плана, и тогда ее наверняка убьют.

– Тогда попроси.

– Черт побери, от тебя никакого проку, Пино.

– Я был бы рад помочь, если бы знал как.

– Ты можешь наняться в Дель-Арко? Передашь ей записку – отдай ее молодому охраннику с курносым носом, знаешь, о ком я говорю? Его зовут Карло; он хороший парень. Он передаст ей, если ты скажешь, что это от меня.

Тут Пино начинает заметно нервничать. В нем глубоко сидит боязнь делать что-либо недозволенное, если где-нибудь поблизости маячит Людо Мандзо.

– Не знаю, Этторе.

– Просто клочок бумаги. Я хочу предупредить ее, чтобы она уезжала. Подальше отсюда.

– Не знаю. А ты можешь просто поговорить с дядей?

– Предупредить дядю, что моя сестра и мои друзья собираются напасть на ферму?

– Ну нет. Наверное, нет.

Но в этот раз в Дель-Арко нанимают всего десять человек на молотьбу, и Пино не попадает в их число. Этторе присоединяется к группе работников, направляющихся на ферму, которая находится всего в трех километрах к западу от Джои. Управляющий отказывается говорить, сколько часов им предстоит работать и какую плату они получат. Им сказано лишь, что есть работа; им сказано сделать шаг вперед, если они хотят ее получить. Им сказано, что в конце дня им заплатят и что они должны принять это на веру. Торга не будет.

– Теперь работников так не нанимают, – не утерпев, говорит Этторе.

– Так я нанимаю тебя, – резко отвечает управляющий. У него хитрый взгляд и подвижная мимика. Он пытается сохранить суровое и непроницаемое лицо, но ему не удается до конца скрыть свое возбуждение и проблески ликования. – Мы нанимаем по уличным ценам или не нанимаем вообще. Так ты хочешь работать или нет? Не ты, – обращается он к человеку с угрюмыми серыми глазами и мускулистыми плечами.

– Почему не я? – спрашивает тот с тревогой.

– А вот из-за этого, – говорит управляющий и с усмешкой поднимает палку, чтобы показать на карманные часы того человека. – Мне не нужны те, кто не сводит глаз с циферблата.

Вот чего добились фашистские отряды за такое короткое время – наниматели вновь в своем праве; и они ненавидят работников еще пуще за те уступки, на которые им пришлось пойти после войны. Ненависть порождает презрение и жестокость. За спиной каждого батрака – еще тридцать человек, жаждущих получить работу, так что Этторе и небольшая группа мужчин сдаются, принимают условия и отправляются в путь.

Все так же, как было до войны – в течение десятилетий до войны, – и внезапно Этторе понимает, насколько его сестра права. Они скатились к прежней нищей жизни с такой головокружительной скоростью, что джорнатари, безуспешно пытаясь выкарабкаться из этой ямы, оказались в тупике. Вероятно, уже поздно, и от этой мысли во рту у Этторе появляется металлический привкус, а руки сжимаются в кулаки. Если они не будут сопротивляться, что тогда? Он смотрит на спину управляющего, который едет верхом впереди группы работников, на его расслабленную позу и мясистую задницу, удобно устроившуюся в седле. Он вспоминает миг чистой первобытной радости, когда его руки сомкнулись на горле Людо Мандзо; Этторе медленно и глубоко вдыхает, позволяя воспоминанию разогнать по телу кровь. Это как очнуться после потрясения, когда слушаешь, но не слышишь, видишь какое-то движение вокруг, но не реагируешь. И в этот момент еще явственнее, чем раньше, Кьяра Кингсли представляется ему такой бесплотной и уязвимой, что ему становится невыносимо страшно за нее, хоть он и уговаривает себя не привязываться к столь хрупкому и нежному созданию. Он не позволит этому чувству завладеть им, лишить его сил. Он не сдастся.

На ферме, куда его наняли, молотьба производится вручную. Зерна из снопов пшеницы выбивают по старинке, с помощью цепа – двух деревянных палок, соединенных металлической цепью. Согнутые спины, вращающиеся цепы, пот, струящийся под рубашками по шее, спине, животу; неумолчный шум обрушивающихся со свистом ударов на фоне рокота веелок, приводимых в движение вручную одним человеком, который целый день напролет, не сходя с места, вращает и вращает колесо. Пыль и шелуха поднимаются в воздух, проникая под одежду и вызывая зуд и сыпь; люди дышат с трудом, то и дело вытирают рукавами слезящиеся глаза. Пыль иссушает не только носы, но и тела, которые, кажется, вот-вот и сами превратятся в гонимую ветром шелуху, в никуда не годные пустые колосья.

Этторе орудует цепом с неослабевающей энергией, так что пот заливает глаза и заставляет руку скользить по деревянной рукоятке. Ему приходится сжимать ее с тем же жаром, с каким он отдается работе. К полудню мышцы плеч ноют, боль в ушибленных ребрах усиливается, словно острый шип вонзается в кость. Мужчина, работающий рядом, рассказывает ему о троих умерших за день до этого от сердечного приступа во время молотьбы на солнцепеке. Этот рабочий день самый длинный из тех, что Этторе может припомнить. Дежурства в Дель-Арко, дремотное ожидание своей смены на крыше, возможность есть, когда хочется, свидания с Кьярой приучили его желудок к сытости, а ум к рассеянности. Он забыл, что такое однообразие и изнеможение, мертвящая монотонность тяжелого сельского труда. Время, на которое он из-за больной ноги выпал из привычного существования, позволило ему по-новому взглянуть на многие вещи, и теперь он ясно видит свою жизнь – череда дней, которая тянется до самой его смерти, – каторжный труд, голод и безнадежность. От этого впору потерять рассудок. Обед состоит из куска хлеба и стакана «примитиво», щедро разбавленного водой. Они работают, пока солнце не склоняется к горизонту, около семи вечера, и платят им меньше половины того, на что можно было бы рассчитывать. Работники берут деньги и с недоумением смотрят на них. Одни приходят в ярость, другие смиряются, третьи впадают в панику оттого, что им удалось заработать такие гроши. Но все, как один, молчат, так что разницы нет.

К тому времени, когда Этторе добирается до Джои, он уже не помнит, какого оттенка глаза у Кьяры и что он чувствовал, проводя пальцами по ее волосам. Он знает, ту его часть, что тоскует о подобных утратах, нужно загнать глубоко-глубоко внутрь. Нежность не имеет ничего общего с тем, что ему нужно делать. Он так утомлен, так подавлен, что бездумно шагает домой, забыв о необходимости таиться. Паола молча кормит его ужином. Она ждет. Поев, он отряхивает одежду рукой, смоченной водой из амфоры, и умывает лицо. Стягивает через голову рубашку, чтобы избавиться от попавшей внутрь колющей шелухи и соломинок. Отирает пыль и пот с груди, плеч и шеи. Осматривает синяк на ребрах, ставший из синего черным и расплывшийся, словно отпечаток руки.

– Когда планируется нападение на массерию Молино? – в конце концов спрашивает он.

– Не завтрашней ночью, а следующей, – произносит Паола ровным голосом, не выказывая ни удивления, ни торжества.

– Сколько человек?

– Двадцать пять. – Она не сводит с него глаз. – Возможно, двадцать шесть.

– Не много. И это вся твоя революционная армия?

– Когда у нас будет оружие, к нам присоединятся и другие. Ты с нами? – спрашивает она.

Этторе смотрит на нее пристально. Она стоит прямо, уперев руки в бока, опустив подбородок, исполненная решимости, на которую у него не осталось сил. Но он кивает в ответ, и этой ночью его не мучают кошмары.

Нападения на фермы не редки и со времен резни в Джирарди случаются все чаще. Обычно грабители проникают туда тайком, под покровом ночи, для того чтобы украсть съестные припасы или поджечь строение где-нибудь на отшибе, подальше от охраняемого главного здания. Все это короткие и опасные вылазки, на которые людей толкают отчаяние, голод и жажда мести. Фермы, где управляющий отличается жестокостью, где бьют и унижают работников; фермы, где самая низкая оплата и самый длинный рабочий день; фермы, хозяева которых набирают и вооружают отряды головорезов, – эти хозяйства подвергаются наибольшему риску. Но когда люди голодают, опасность грозит всем. Горстка грабителей, мужчин и женщин, вооруженных дубинами да мотыгами, похищает и режет овец и другую скотину, поджигает амбары с зерном, забирает с собой провизию и все, что можно унести. Жизнь в полутемных комнатах без электричества и долгая ходьба в предрассветных сумерках до места работы, к которой привыкают с самого детства, развили у джорнатари в Джое превосходную способность видеть в темноте. Во время налетов их руки тверды, лица непроницаемы, они полны решимости, даже если их сердца трепещут от страха перед опасностью. Они грабят фермы и оставляют на своем пути пожары и проклятия, трупы – очень редко. Но этот новый план – совсем другая и куда более опасная затея. Им придется прорываться внутрь массерии, и это будет горячая схватка.

Этторе не участвовал в набегах с тех пор, как умерла Ливия, да и до этого такое случалось редко. Он всегда говорил, что хочет зарабатывать, а не брать. «А если тебе не дадут работать?» – этот неизменный довод Паолы он слышит с тех пор, как им исполнилось двенадцать и четырнадцать. Они одеваются в черное; у Паолы за поясом нож, Этторе вооружается кривым суком оливы, который они держат у двери с тех пор, как к ним заявился Федерико. Дерево очень старое, обожженное солнцем, гладкое и твердое, словно кость. Этторе гладит большим пальцем его узлы и извивы, пока они ждут, когда колокола Санта-Марии Маджоре пробьют полночь. Валерио наблюдает за ними из своей ниши, его глаза пусты, словно все происходящее – это театральное представление, смысл которого ему непонятен; словно они не его дети, а сам он где-то далеко-далеко. Перед тем как уйти, Паола склоняется над спящим сыном и проводит пальцем по его лицу с выражением нежности и безнадежной любви, которое в другое время никогда не появляется на ее лице. Когда колокола начинают звонить, сердце Этторе вторит им бешеным стуком. Сестра наливает по маленькому стакану вина, купленного специально для этого вечера, и они выпивают его залпом, не сводя друг с друга взгляда. Затем повязывают шарфы, закрывая лица ниже глаз.

– Готов? – спрашивает Паола, и ее голос звучит чуть выше, чем обычно, чуть более напряженно. И лишь это выдает ее страх.

Они идут быстро, не произнося ни слова, без фонаря, стараясь держаться в тени. Вскоре к ним присоединяются другие молчаливые, похожие на привидения тени. Они выходят за пределы города и направляются на север. Двадцать два мужчины и четыре женщины, объединенные одной целью, хранят молчание. Сова тревожно ухает при появлении этой угрюмой шайки; пыль вздымается из-под ног, слышится приглушенное сиплое дыхание и плеск драгоценного керосина в канистре, которую несет один из них. До массерии Молино, получившей свое название от старинной ветряной мельницы, находящейся неподалеку, всего пять километров, около часа ходьбы. Они останавливаются чуть поодаль, чтобы не попасть в круг, освещенный фонарем над воротами, которые охраняет единственный сторож с винтовкой в руках и двумя пистолетами по бокам. Этторе его почти жаль. По периметру нет внешней стены, нет и собак. Внутри спят аннароли, по ту сторону на дежурстве еще один сторож, молодой и крепкий. Остальные работники – это женщины, подростки и старики; те, кого владелец может вышвырнуть в любой момент, заплатив гроши. Налетчики некоторое время наблюдают, стараясь определить, все ли спокойно. Ждут подходящего момента. Этторе видит себя словно со стороны, он лишь один из органов тела, изготовившегося к бою. Это чувство знакомо ему со времен войны; защитное разъединение мысли и действия, разума и плоти. Страха нет, только фаталистическая готовность к смерти и где-то, под спудом коллективной воли к действию, остатки его собственной личности, молчаливой и отстраненной.

Окинув все быстрым взором и кивком предупредив товарищей, первый боец бросается к воротам. Это маленький щуплый человечек с лысой головой и острыми, напоминающими крысиную морду чертами; он должен убрать сторожа, выбор пал на него из-за невероятной скорости, с которой он двигается. Он бежит вперед один. Через несколько секунд он попадает в круг света, сторож вздрагивает, словно от удара, вскидывает винтовку, делает глубокий вдох, собираясь закричать. Но не издает ни звука. Лысый человек в считаные секунды оказывается рядом с ним и в прыжке ударяет его ногами в живот. Тот падает с истошным воем, словно из его легких выпустили весь воздух, на него сыплется град ударов, последний, пришедшийся по голове, оставляет его недвижимым. Лысый поднимает винтовку и пистолеты, удостоверяется, что сторож не подает признаков жизни, и делает знак товарищам, ожидающим под покровом темноты. Остальные бегут вперед. Они по-прежнему стараются действовать тихо, никаких победных криков. Керосин выплескивается на запор деревянных ворот, чирканье спички – и ночь прорезают рыжие языки пламени. Ворота старинные, дерево сухое, словно трут. Огонь жадно вгрызается в древесину. Изнутри доносятся крики, но к этому времени пламя уже источило дерево. Накрыв головы и плечи куртками и одеялами, самые высокие и сильные мужчины всем весом наваливаются на ворота, запоры поддаются, слышится скрип гвоздей и ломающегося дерева. Ночь оглашается оружейными выстрелами.

Один из мужчин, штурмовавших ворота, падает со стоном, хватаясь за бедро. Когда изнутри раздается первый залп, лысый человек стреляет из винтовки и нападающие бегут под пулями, рассыпаясь в разные стороны, щурясь от дыма. Этторе старается не упускать Паолу из виду, но она исчезает, метнувшись вперед, словно кошка. Им всем известно, куда она должна попасть. Из верхних окон и идущей понизу галереи раздаются выстрелы. Пуля свистит у самого уха Этторе и, вздымая фонтан каменной крошки и пыли, отскакивает от стены у него за спиной. Какой-то человек с рычанием набрасывается на него, и Этторе пригибается, поднимая свою дубину. В дыму он едва различает противника, но после удара слышит характерный хруст и хрип. Не задерживаясь, чтобы разглядеть, повержен ли нападавший, Этторе бросается в сторону сквозь узкий дверной проем и по винтовой лестнице взбирается на крышу. Там царит непроглядная темнота. С силой натолкнувшись на запертую дверь, Этторе, тяжело дыша, изрыгает проклятие. Он не может знать, сколько человек по ту сторону, эта наружная стена не такая толстая, как в Дель-Арко; ее верх даже нельзя назвать крышей. Оттуда его легко будет сбросить, легко подстрелить, и, ткнувшись в дверь, он известил всех сторожей о своем приближении. Этторе прижимается ухом к двери и совсем близко слышит выстрелы. Значит, по ту сторону по крайней мере один вооруженный человек, но деваться некуда, и он толкает дверь плечом, врывается на крышу, и в тот же миг оружейный приклад со свистом опускается ему на голову.

Во внезапно наступившей тишине перед глазами Этторе начинают вертеться звездочки – хоровод пляшущих огоньков. На какое-то мгновение он забывает, кто он и что значат эти огоньки, но тут его пронзает острая боль: кто-то хватает его и куда-то тащит, но он не реагирует, в его голове есть место лишь для боли и растерянности. Он не имеет ни малейшего представления, что с ним происходит. Лицо горит, он чувствует удушливый дым и запах паленых волос. Инстинктивно он начинает сопротивляться. Каждый мускул в его теле напрягается, и в следующий миг он сознает, что запах горелого исходит от него. Он открывает глаза и видит пламя, кружащиеся искры, темную землю и вертящееся перед глазами небо – он не понимает, где верх и где низ, не понимает, где он. Кажется, вот-вот все встанет на место, но попытка сориентироваться в пространстве отнимает последние силы. Красота пламени притягивает его взор; Этторе всматривается в него и решает больше не напрягать волю, не сражаться, и тут ему слышится голос Ливии. «Скажи, что ты без ума от меня», – шепчет она. Этторе хмурится и хочет ответить ей. «Скажи, что ты без ума от меня». Дым рассеивается, становится светло-серым, а может, это не дым, а он сам. Теперь он в каком-то покойном, тихом месте, и ему кажется, что он ощущает запах женщины – ее волос, кожи, влаги между ног, говорящей о желании. Его охватывает вожделение, но тут видение исчезает. Он больше не слышит шепчущих голосов, не чувствует ароматов; вокруг темнота и гарь, вожделение превращается в гнев.

Он изо всех сил выгибается, оттесняя того, кто пытается сбросить его со стены в бушующее внизу пламя. Голова раскалывается от боли, но Этторе не обращает на нее внимания. Он сильнее и злее своего противника. Упираясь руками в горячий каменный парапет, он отпихивает их обоих от края и наваливается на мужчину всем своим весом, отчего тот теряет равновесие и размыкает руки. Этторе замахивается и бьет кулаком по челюсти. Раздается вздох и какой-то странный высокий всхлип. Морщась, Этторе бьет снова и снова. Мужчина, пошатнувшись, отступает и задевает ногой выроненную винтовку, так что она начинает вертеться на камне.

– Ты чуть не пристрелил меня, черт бы тебя побрал, – говорит Этторе. Он едва слышит собственный голос сквозь пульсирующий стук в голове. – Ты чуть не пристрелил меня! – Он нагибается за винтовкой и вырывает ее из рук врага. Но тот внезапно перестает сопротивляться, сворачивается калачиком, закрыв руками лицо и издав какой-то непонятный звук. Этторе поднимает винтовку и взводит курок, держа дуло в метре от головы сторожа. Однако непонятный звук приводит Этторе в замешательство. Такой высокий, такой знакомый и такой неуместный здесь. Этторе моргает и сводит брови, пытаясь справиться с шумом и мутью в своей голове. Затем он нагибается к лежащему человеку и отрывает руки от его лица. Поверженный враг всхлипывает. Мужчина оказывается парнишкой лет двенадцати-тринадцати, плачущим от страха.

Отшатнувшись, Этторе опускает винтовку. Он прикладывает руку к виску, немного выше того места, которое болит сильнее всего. На пальцах остается кровь, и даже собственное прикосновение невыносимо.

– Господи, – бормочет он, опускаясь на корточки рядом с мальчиком. Легонько похлопывает его по плечу, чтобы успокоить. – Господи, – повторяет он снова… – Я чуть… – Он не в силах додумать эту мысль, не в силах закончить фразу. Ночь пульсирует, словно сердце мироздания. Крики внизу смолкли, раздаются лишь одиночные выстрелы, пламя ревет, пожирая ворота, из хлева и конюшен доносятся испуганные крики животных, почуявших дым. Этторе пытается собраться с мыслями. Он опускает глаза на дрожащего парнишку, свернувшегося рядом с ним, словно младенец, окровавленного, испуганного, лежащего в луже мочи. – Парень, – говорит Этторе. Он прочищает горло и пробует снова. – Парень, хватит. Все закончилось. Никто не собирается тебя убивать. – (Мальчик никак не реагирует на его слова.) – Ты раскроил мне череп. Скажи, ты бы в самом деле сбросил меня вниз? Может, и сбросил бы. Страх придает сил, ведь так? Что ж. – Он смотрит на скрюченную фигурку. – До какой-то степени. – Опираясь на винтовку, Этторе осторожно поднимается, от этого движения у него сводит желудок. – Оставайся наверху. Не спускайся, пока мы не уйдем. И ради всего святого, не ввязывайся больше в драку.

Внизу во дворе схватка окончена. Аннароли стоят в углу, сбившись в кучку. Чтобы приглядывать за ними, достаточно одного человека с пистолетом в каждой руке, – в бой они явно не рвутся. Этторе ковыляет туда, где собралась бо́льшая часть его товарищей, в дальний угол двора, откуда в подвал спускается каменная лестница. Они по цепочке передают оружие, которое достают из подвала, – винтовки, пистолеты, патронташи, даже несколько старинных офицерских мечей. Барабанный бой в голове по-прежнему мешает Этторе двигаться быстро, но глаза его ищут сестру. Это непросто, поскольку лица у всех закрыты шарфами, но он легко узнает ее по фигуре и манере двигаться. Заметив Этторе, она сразу же подходит к нему, ее глаза полны тревоги, пока она не убеждается в том, что это правда он и что он цел.

– Где ты пропадал?

– Сражался с ребенком, – глухо отвечает он.

– Что ты делал? А что с головой?

– Ох, Паола! Не трогай!

– Хорошо. Но мне придется промыть рану, когда мы вернемся домой. Ты большой ребенок, – говорит Паола, и ему становится ясно, какое облегчение испытывает она оттого, что оба они уцелели. Сама она с повязанным на лицо шарфом кажется совершенно невозмутимой. Кожа на ее лбу, единственной открытой части, гладкая и чистая, лишь слегка поблескивает от испарины. Этторе восхищается сестрой, хотя между ними и нет уже прежней близости. Он представляет ее себе сидящей по-турецки девчонкой, которую знал когда-то, но ясно, что она каким-то образом изменила себя; ей пришлось это сделать. Плоть превратилась в сталь, девочка в солдата.

Раздается гневный возглас владельца фермы; безоружного, его выводят во двор под дулом пистолета. Двое мужчин волокут его под обе руки. Он уже разделся, чтобы лечь в постель, и теперь стоит перед ними в льняной рубахе и панталонах. Молодой человек лет тридцати, благообразный и сытый, с яркими пухлыми губами и тонкими прямыми волосами. Он явно не уроженец Джои, даже не апулиец. Его шелушащаяся, обгоревшая кожа носа и щек не привыкла к южному солнцу.

– Эй, вы, трусы, покажите лица! Чертовы ублюдки! – кричит он. В группе бойцов раздаются глухие смешки. – Я вызвал подкрепление. Я уже позвонил – карабинеры будут здесь с минуты на минуту, и не только карабинеры – вам должно быть известно, о ком я говорю. Так что лучше сдавайтесь. Глаза владельца фермы расширены и прямо лезут из орбит. Он сам чуть не подпрыгивает от возбуждения.

– Ты не в Риме, болван. На этой ферме нет телефона. Ни на одной ферме нет телефона, – говорит Паола, подступая к нему.

Губы молодого человека презрительно кривятся.

– Женщина? Так вы, крестьяне, посылаете воевать ваших женщин? Что же вы за никчемные терроне?

– Не такие уж и никчемные, во всяком случае, мы избавили тебя от всего этого оружия. И советуем впредь соблюдать соглашения, которые ты подписал, невзирая на то, функционирует биржа труда или нет, – сурово говорит лысый человечек.

– Вам это с рук не сойдет! Вы понесете наказание… каждый из вас! Мне известно, кто вы, можете сколько угодно прятать лица! Я тебя знаю!

– Поостерегись! – говорит другой налетчик, выступая вперед с поднятым пистолетом. – Не давай нам повода пристрелить тебя.

– Вам конец, – бормочет помещик, словно не может себя сдержать.

– Нет, это только начало, – слышится в ответ.

Молодой человек умолкает, он тяжело дышит, его бледное лицо искажает гримаса. Ему в рот суют кляп, связывают и накидывают на голову мешок из-под зерна.

Налетчики забирают с фермы все, что могут унести, аннароли они не причиняют никакого вреда, а хозяина сквозь тлеющие ворота выводят наружу и ведут в Джою. Едва почувствовав под ногами камни мостовой, тот начинает звать на помощь, и за свое усердие получает несколько ударов, так что впадает в полуобморочное состояние. Двое мужчин волокут его всю дорогу до Пьяцца Плебишито, там его раздевают догола и привязывают к эстраде. После этого они, как и остальные, растворяются в темноте улиц. Колокола бьют три. Похищенное оружие зарывают в солому, на которой спят свиньи, заворачивают в мешковину и прячут в печных трубах, засовывают в кучи хвороста. Налетчики расходятся по домам, смывают с лиц копоть и ложатся спать. Через два часа они будут на площади и отправятся оттуда на работу как ни в чем не бывало – от этого зависит их безопасность. Когда владельцы ферм и полиция будут извещены о налете, они станут высматривать отсутствующих.

Голова Этторе пульсирует болью, и он не уверен, что утром сможет отправиться на работу. Пока Паола проверяет, как спит Якопо, Этторе валится на постель, не сняв башмаков, и тут же погружается в дремоту. Он не реагирует, даже когда Паола промывает ему рану на голове, хотя она сама слишком устала, чтобы особенно осторожничать. Она шепчет ему, что рана не очень глубока и что надвинутая на глаза шляпа утром надежно скроет ее.

– Постарайся поспать хоть немного, – говорит она. – Не волнуйся, я разбужу тебя вовремя.

– О, хорошо, – бормочет он и слышит ее удивленный вздох. Глубокий сон одолевает его так внезапно, что больше походит на обморок.

На следующую ночь после налета лютуют фашисты, в темноте то и дело раздаются крики, происходят внезапные стычки, отряды врываются в дома и уводят людей, преследуют членов союза. Но несмотря на свои угрозы, владелец массерии Молино не смог назвать ни одного имени, так что репрессии проводятся выборочно и наугад, жертвами фашистов становятся бунтовщики, социалисты и просто недовольные. Получив предупреждение от соседа, вечером Этторе вновь вынужден скрываться в козьем хлеву. После этого он ночует на пыльной скамье в маленькой церкви Сант-Андреа неподалеку от Вико Иовиа; он открыл отмычкой ржавый замок и обнаружил с другой стороны задвижку, чтобы запирать дверь изнутри. Церковка походит на пещерный храм, тенистая и прохладная, она была воздвигнута около тысячи лет назад и долгое время оставалась без священника. Для зимы такое убежище не подошло бы, а сейчас здесь даже приятно. Воздух свежее, чем дома, он наполнен запахом крошащегося камня, сухого дерева и хрупкого свечного воска, в течение десятилетий каскадами стекавшего по стенам ниш. Пахнет здесь и птичьим пометом: ласточки снуют туда-сюда сквозь разбитое окно, они прилепили свои глиняные гнезда к потолочным балкам. Голуби облюбовали кафедру: они спят там по ночам и с шумом взлетают, когда Этторе вспугивает их. Уже многие годы колокол этой церкви молчит.

На рассвете по дороге на площадь Пино барабанит в дверь, чтобы разбудить Этторе, который прячется в этом тихом убежище в начале и конце каждого дня, и ему кажется, будто время постепенно замирает, рассеиваясь, словно солнечный свет по вечерам. Неумолчный щебет ласточек доносится откуда-то издалека, и Этторе словно уносится на сотни миль от всех тягот и несчастий. Тут так спокойно, что утром он с трудом заставляет себя выйти из своего укрытия, и ему мнится, что стоит ему ступить за порог, как голова начнет раскалываться от боли. Он помнит, как услышал голос Ливии, когда, теряя сознание, чуть не рухнул в огонь во время налета на ферму. «Скажи, что ты без ума от меня». Это было произнесено с ее обычным присвистом, немного нараспев. Он так любит ее голос, но почему-то эти слова не дают ему покоя. В этой фразе что-то не так. Он никогда не слышал от Ливии слов «без ума» до той ее агонии, когда в жару она повторяла их снова и снова. Этторе говорил ей, что любит ее, что она его сокровище, его возлюбленная. Она признавалась ему в своих чувствах, но никогда не говорила, что без ума от него. И он все думал, где она услышала эти слова. Между тем ни поиски, ни расспросы, ни клятвы, принесенные ее памяти, так ни к чему и не привели. Ему по-прежнему ничего не удалось разузнать о том, кто напал на нее в тот день с таким бессердечием и с такими роковыми последствиями. В тиши старинной церкви он перестает повторять свою клятву. Он перестает обещать, что найдет этого человека, – возможно, этого никогда не будет. «Прости меня, Ливия. Я не знаю, что еще я могу сделать». Поражение заставляет его почувствовать себя слабым и усталым.

Головная боль делает его пассивным, и два дня кряду его не нанимают на работу. Паола ничего не говорит, но он чувствует ее беспокойство по манере двигаться и даже по тому, как она вздыхает, беря продукты, отложенные на зиму. Напряжение в Джое все растет. Осторожно, чтобы не возбудить подозрений землевладельцев, полиции и аннароли, люди поговаривают, что крестьяне готовятся постоять за свои права с оружием в руках и что война эта уже началась. На смену жаре приходит череда прохладных дней с долгожданным свежим ветром, но дождей так и нет. Овощи не уродились, фрукты зреют медленно и становятся жесткими и суховатыми. В городе из продуктов можно купить только хлеб, и цена на него неуклонно ползет вверх. Мясо летом никогда долго не хранится, но теперь его продают, даже если оно становится склизким и теряет цвет. Цена воды в бочонках поднимается так высоко, что купить ее могут лишь богатые, а остальным приходится ждать своей очереди у источника. Поденная плата уменьшается, рабочий день становится все короче: сбор урожая подходит к концу; на улицах все больше незанятых, голодных и возбужденных людей.

В том, что касается связи с внешним миром, Этторе полагается на Паолу. Она часть той невидимой паутины, которая связывает участников налетов. Она ходит на Пьяцца ХХ Сеттембре или по Виа Рома с закрытой корзиной у бедра и с Якопо за спиной и возвращается с новостями. Этторе понятия не имеет, с кем она говорит, и просто ждет от нее вестей, что будет дальше. Они выждут несколько дней, пока все успокоится, – вот что она ему сообщает. Но тянуть слишком долго нельзя: землевладельцы встревожены и усиливают охрану.

Во время работы Этторе легче отключиться от тревожных мыслей. Но когда работы нет, его одолевает искушение вернуться в пустую церковь и лежать там в тишине, словно в иной реальности. Он старается не думать о Кьяре, которая ждет в Дель-Арко весточки от него. Он старается не думать о ее коже, о ее прикосновениях, о том, какая она на вкус, или о том, на что похожа жизнь в ее мире. Он старается не думать о Марчи и ее безрассудных, призывных взглядах; или о Людо Мандзо, который с кнутом в руке наблюдает за мальчишками своими цепкими глазами. Но он не может не думать о них, не может не думать он и о Федерико Мандзо, его петушиной походке и лентах патронташа, крест-накрест перехватывающих грудь. Он даже не знает, что хуже – считать, что тот в Джое и, возможно, снова запугивает Паолу или в массерии, рядом с Кьярой. «Он шикал на меня», – сказала она.

Желудок Этторе вновь привык к голоду, мышцы от недоедания сделались слабее. Он лежит на скамье и смотрит на пылинки в лучах льющегося из старинного окна света. Он здесь и в то же время не здесь. Его то охватывает полнейшее безразличие, словно ничто на свете его не касается, то начинают одолевать страхи, гнев, сомнения, желания. Когда это становится нестерпимо, он сжимает кулаки до хруста в суставах. Кроме того, его гложет совесть, правда, которую он не решается открыть, рвется наружу.

Он ждет, когда Паола начнет кормить Якопо. Это низкая уловка, но он должен быть уверен, что она не сорвется с места и не выкинет что-нибудь безрассудное. Комната полна пара; на огне в маленьком котелке разваривается сушеная фасоль. Паола садится на край кровати и прикладывает к груди Якопо, скромно прикрыв сосущего грудь ребенка шарфом, накинутым через плечо. Этторе не поддразнивает ее за это, хотя с тех пор, как они стали достаточно большими, чтобы садиться на горшок, им приходится справлять нужду на глазах друг у друга. Стыдливость – добродетель, недоступная беднякам.

– Ну, Этторе? – произносит она, пока он собирается с мыслями. – Ты явно хочешь что-то сказать. Так говори.

– Это плохие вести, Паола, – начинает он осторожно.

Она вперяет в него пристальный взгляд:

– Насколько плохие? Ну говори же.

Этторе набирает в легкие воздуха:

– Ты должна обещать мне сперва, что десять раз подумаешь, прежде чем станешь что-либо предпринимать. Думай и только потом действуй, когда услышишь, что я тебе скажу. Ты должна пообещать мне это сначала.

– Хорошо, обещаю, – говорит она, и в ее голосе слышится напряжение.

– Людо Мандзо был в тот день в массерии Джирарди. Он был одним из стрелявших. – Он произносит слова быстро, чтобы скорее покончить с этим.

Паола смотрит на него долгим взглядом, и волны ярости пробегают по ее лицу, наполняя глаза слезами. Она моргает, удерживая их.

– Это моцарелла тебе сказала? – спрашивает она в конце концов. Этторе кивает. Паола откашливается и опускает взгляд, укутывая ребенка платком. – Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Потому что не хотел, чтобы ты погибла, пытаясь отомстить. Я вообще не хотел тебе ничего говорить, но ты… ты имеешь право знать.

– Откуда в этом человеке столько ненависти? – тихо спрашивает она. – Должно быть, она раздирает его изнутри. Когда я пристрелю его, это будет актом милосердия. Милосердия по отношению к нему и ко всем окружающим.

– Ты ведь не пойдешь туда одна и не станешь ничего предпринимать? Обещай мне!

– Нет, я не пойду туда одна. – Паола отнимает от груди сына и спокойно прикладывает к другой; ее руки двигаются с привычной ловкостью и нежностью. – Но тебе ведь нужна была уважительная причина для нападения на Дель-Арко, так вот она у тебя есть – Людо Мандзо наш общий враг. Дель-Арко – наша следующая цель; когда я скажу остальным, что Мандзо был там в тот день, они меня поддержат. И если ты хочешь избежать жертв с нашей стороны, то поговори со своей женщиной. Будет лучше, если ты убедишь ее открыть нам ворота.

– Она не моя женщина.

– Она – твоя женщина. Она сделает все, чего бы ты ни попросил, я это видела.

Из ниши в стене доносится какой-то шорох, они так привыкли, что Валерио лежит недвижимо, что внезапный шум их пугает. Валерио приподнимается на локте, заметно дрожа. Он хочет что-то сказать, ему приходится прочистить горло и попытаться снова, и дети смотрят на него с удивлением.

– Это правда, сынок? – спрашивает он. – То, что эта женщина сказала о Мандзо?

– Она говорила это со слов Леандро, – отвечает Этторе.

Валерио медленно кивает:

– Значит, вы должны пойти туда, и он должен умереть. Это естественный ход вещей. И если та женщина, которая была здесь, может помочь, пусть поможет. Это война, и не время нежничать, сынок. – Еще раз кивнув, Валерио откидывается на спину и вновь погружается в молчание, словно оракул, изрекший прорицание помимо своей воли.

Паола и Этторе обмениваются взглядами и в течение долгого времени больше ничего не говорят. Когда Якопо насыщается и засыпает, Паола пеленает его и кладет обратно в деревянный ящик.

– Не тяни с этим, Этторе. Ты можешь передать ей весточку? Чтобы она встретилась с тобой? Нужно пользоваться моментом, нельзя допустить, чтобы у людей ослабела решимость.

– Ты должна сказать, когда и в какой час планируется налет. Будет непросто передать записку. И ей трудно выбраться сюда, а я не могу рисковать и идти в Дель-Арко. Когда она будет здесь, я должен сообщить ей все, что необходимо.

– Хорошо. Попроси ее прийти. А я выясню остальное.

Утром Этторе отрывает клочок бумаги из покрытого плесенью сборника гимнов, который он находит на полке в Сант-Андреа. У него нет ни карандаша, ни чернил, и поэтому он берет кусочек угля и с трудом выводит по-итальянски, где его найти, прося прийти, как только она сможет. Затем вручает записку Пино и с тревогой смотрит, как его друг проталкивается в толпе поближе к Людо Мандзо и нанимается в Дель-Арко закладывать снопы в молотильную машину. При виде управляющего Этторе охватывает жгучая, мучительная ненависть. Он обводит взглядом площадь, словно ожидая, что откуда ни возьмись явится Паола, набросится на Мандзо и разорвет его ногтями и зубами. Но она не появляется. Уходя, Пино оглядывается на Этторе и быстро кивает. Этторе видит, как нервничает друг из-за этого поручения, как в присутствии Людо он весь съеживается, будто попавший в огонь лист. Этторе мысленно обращается к ангелу-хранителю, моля, чтобы Пино повезло, ведь если кто и заслуживает ангела-хранителя, то это, конечно, Пино.

День тянется долго. Этторе нанимается колоть камень для строительства стены, и к концу дня его одежда покрывается пятнами соли, а руки дрожат от усталости. Но ближе к ночи в его тихое убежище заглядывает Пино.

– Дело сделано, братишка, – говорит он с улыбкой и явным облегчением.

– Ты отдал записку Карло?

– Да. Я сказал, что это любовное послание, и он захихикал, словно маленький мальчик. Никто не видел, как я это делал, это точно.

– Отлично, Пино. Спасибо, – говорит Этторе.

Пино задерживается в дверях церкви.

– Она… она не пострадает? Англичанка? Ведь ты сумеешь ее защитить? – спрашивает он. – В конце концов, она не имеет к этому отношения.

– Я знаю. И я… сделаю все, что смогу, – отвечает Этторе, стыдясь того, что друг считает нужным сказать это. И того, что вовлек Кьяру в их авантюру. Пино никогда не участвовал в налетах и никогда не будет участвовать. Любое насилие глубоко чуждо ему, он не годится даже для того, чтобы стоять на часах, пока остальные делают всю работу. – Я постараюсь. Но риск будет куда больше, если она не сможет помочь.

– Риск будет велик в любом случае, – говорит Пино. – Знаешь, твоя сестра порой пугает меня. – Быстрая усмешка пробегает по его губам…

– Когда я не боюсь за нее, я боюсь ее, – отвечает Этторе, кивая. Пино треплет его по плечу и уходит.

Этторе полагает, что она снова придет вечером, как в тот раз, или даже глубокой ночью, проникнув в город, словно вор. Вместо этого два дня спустя она появляется поздним утром, когда он оказывается в церкви совершенно случайно. От неожиданности он застывает на месте, когда дверь внезапно открывается, и в течение нескольких мгновений просто смотрит на нее в ореоле золотистого сияния, не в силах понять, как она здесь оказалась.

Она тоже растеряна, но не может сдержать улыбки, он видит, как с каждым вдохом поднимается ее грудь. Залетает ласточка, делает круг и, испугавшись, вылетает обратно, но Кьяра смотрит лишь на Этторе, который садится на скамью. Ее появление здесь, в этом тихом, пронизанном светом убежище, оказавшемся в их распоряжении, так не похоже на правду, что он тоже улыбается. Он задвигает засов и без всяких объяснений сжимает ее в объятиях. Терпкий аромат ее согретых солнцем волос заставляет его сердце заныть, он целует ее чуть ли не с благоговением, много нежнее, чем раньше. Снаружи до них доносится шум шагов идущих туда и сюда прохожих; ласточка снова возвращается, слышится тихое царапанье ее коготков, когда она приземляется, щебетание и писк птенцов, теснящихся в гнезде, толстых и глупых, уже готовящихся к первому полету. Этторе снимает с Кьяры одежду так, чтобы солнце падало на ее кожу. Любуясь, он поворачивает ее то так, то этак, прикасается к ее телу – к выемке у основания шеи, где поблескивает пот; проводит пальцами по линии ягодиц, гладит колени и локти. У нее длинные пальцы на ногах и белая узкая ступня. Он осматривает каждый дюйм ее тела и наконец укладывает ее на скамью, от горького чувства все внутри у него болезненно сжимается, ведь это первый и последний раз, когда он видит ее вот так. Сияющую в солнечных лучах, словно один из духов его матери, прекрасную, нездешнюю, не принадлежащую к этому миру.

Время течет удивительно, будто во сне. Оно словно не имеет отношения к миру за пределами маленькой церкви. Потом Этторе смотрит, как Кьяра одевается. Она делает это неторопливо, с чувством, что спешка здесь неуместна и непристойна. Словно женщина в собственной спальне – спокойно и непринужденно.

– Иди сюда, – говорит он, когда она заканчивает застегивать пуговицы на юбке и блузке и прикреплять к поясу чулки. Прежде чем ответить на его призыв, она надевает туфли и садится рядом с ним на церковную скамью. Она приникает к нему, и он обнимает ее сзади, кладя руку ей на шею, касаясь волос. Ее шея точно совпадает с размером его руки, и это приятно. – Моя сестра говорит, что ты влюблена в меня.

При этих словах она замирает на долю секунды.

– Конечно. Ты этого не знал? – спрашивает она.

– Нет, не знал, – отвечает он, явно лукавя. Он не признавался себе, потому что это то радовало его до безумия, то повергало в ярость. Повисает молчание, но она не спрашивает, любит ли он ее.

– Любишь ты меня или нет – не важно. Это ничего не меняет, – просто говорит она.

– Я пока еще не знаю, могу ли я кого-то любить. Или что-то. Так, как мне хотелось бы, – отвечает он, и это вполне честно. В кончиках пальцев, которые касаются ее шеи, он чувствует пульсацию своей крови.

– Это не имеет значения, – говорит она.

– Как… как ты добралась сюда? Как тебе удалось?

– Карло передал мне твою записку позавчера, но я не могла прийти раньше. Я сказала, что хочу повидаться с Бойдом. Мой муж здесь, в Джое. Анна подвезла меня в повозке, и я сказала ей, что сначала пойду прогуляюсь, а уж потом проведаю мужчин… Не думаю, что она мне поверила. – Клэр дерзко вздергивает подбородок. – А с другой стороны, почему бы и не прогуляться, чтобы размять ноги после поездки?

Некоторое время Этторе молчит.

– Анна близка с Федерико. Тебе следует соблюдать осторожность, она может сказать ему, и он сразу поймет, зачем ты приезжала.

– Но ведь он же не знает, что ты здесь, в этой церкви. Так ведь?

– Это верно. Но ты должна зайти на Виа Гарибальди прежде, чем вернешься в массерию. Повидаться с мужем. – Говорить это все равно что надавить на синяк ради того, чтобы просто причинить боль.

– Да. И Пип… Пип знает, – говорит она, чуть не плача, задыхаясь от чувства вины. Она закрывает глаза. – Это была безобразная сцена. Когда я вернулась отсюда в прошлый раз… Это было ужасно. Я глубоко ранила его. Я… я не знаю, что сказать ему. – Она опускает глаза, и слезинка капает на юбку – маленькое темное пятнышко на ткани. С языка Этторе чуть не срывается: скоро все закончится, но он понимает, что это жестоко и вовсе не то, что ему на самом деле хочется сказать.

– Он скажет отцу?

– Не знаю. – Эти слова сопровождаются горестным вздохом.

– А Марчи он может сказать?

– Что? С какой стати? – недоумевает она. – И какое это имеет значение?

– Забудь. Послушай меня, Кьяра. Я должен попросить тебя кое о чем.

– Я сделаю все, что ты попросишь.

– Не торопись давать согласие, пока не узнаешь, о чем идет речь. Возможно, это… будет опасно.

Повисает молчание, и Этторе оказывается перед выбором. Он может сказать ей, что готовится налет и что ей, мальчику и Марчи следует на это время уехать подальше из массерии. Или же попросить о том, о чем он должен попросить. Он сжимает челюсти и тянет время, пока опасность еще не нависла над ней по его вине. Это тихое мгновение, длящееся бесконечно долго, как то время, когда они занимались любовью, – светозарный промежуток между секундами, который невозможно удержать.

– Готовится налет, – наконец произносит он, впуская тьму. – В ночь на воскресенье мы нападем на ферму дяди. Он будет в Джое, где ему ничто не угрожает, и все пройдет без осложнений. Я… я буду в числе налетчиков. Также моя сестра и еще много народу. Мне нужно, чтобы ты попросила сторожа открыть главные ворота, ровно в час ночи. После этого ты должна укрыться в здании и запереться в комнате – вы трое вместе: Марчи, мальчик и ты. Ты можешь это сделать?

Он опять слышит ее учащенное дыхание, от которого вздымается ее грудь, как в момент появления. Он ощущает, как его слова проникают в ее сознание, словно камень, погружающийся в толщу воды, и ждет ее реакции, – может, она испугается, может, даже не осознает смысла сказанного. Когда она поднимает взгляд, в ее глазах страх, но он не видит в них ни панического ужаса, ни отказа.

– В час ночи – это слишком поздно. Они ни за что не откроют мне ворота в это время. Нужно условиться раньше. Я не выходила из массерии после полуночи, и даже тогда дверь открывают мне очень неохотно.

– Когда же?

– Если я попрошу тебя беречь себя… если я попрошу не делать этого, что-нибудь изменится?

– Нет.

– Тогда я выполню твою просьбу. – На мгновение она склоняет голову ему на плечо, но она слишком возбуждена и поднимает ее вновь, теребя потрепанный манжет его рубашки, перебирая кончиками пальцев торчащие из него нитки. – И я должна молиться и надеяться, что на дежурстве будет Карло.

– Когда?

– В одиннадцать? Иногда я выхожу прогуляться перед тем, как лечь, это помогает мне заснуть.

– Это рискованно. – Этторе качает головой. – Не все в Джое спят в это время… по городу будут ходить патрульные отряды…

– Позже не получится, даже если на часах будет Карло. Ведь ты… ты не причинишь ему вреда? Если это будет Карло? Он такой юный и совсем безобидный… – говорит она.

Этторе согласен. Но он не может давать пустых обещаний.

– Не задерживайся и не смотри. Ты слышишь меня? Ты побежишь в свою комнату и запрешь дверь. Это все, что ты должна сделать.

От такой уклончивости ее лицо мрачнеет. Этторе отводит взгляд.

– Я совсем не хотел, чтобы дошло до этого, – говорит он. – Но нам не оставили выбора. Ты не должна никому говорить. Ни одной живой душе.

– А если тебя ранят… – Кьяра качает головой и начинает снова: – Если тебя ранят…

Этторе согнутым пальцем поднимает ее подбородок и пристально смотрит ей в глаза, подчиняя своей воле.

– Не задерживайся и не смотри.

Он еще долго не отпускает ее от себя после того, как время переваливает за полдень, и она уже давно должна быть на Виа Гарибальди. Ему кажется, что если он не настоит, то она никуда не уйдет; это то же самое нераздельное сочетание смелости и безрассудства, которое он замечал в ней и раньше, тот же самый слепой порыв следовать велению сердца, наперекор здравому смыслу. Она бы осталась с ним в этой маленькой церкви, притворяясь, что они могут прожить тут всю жизнь. У двери она оборачивается.

– Ты мог бы поехать в Англию со мной, – говорит она с внезапно вспыхнувшей надеждой. – Мы можем вернуться вместе. Я разведусь с Бойдом… мы могли бы пожениться. Пип будет жить то с нами, то с отцом… он уже почти взрослый. Ты мог бы уехать от всего этого.

Он не в силах поднять на нее глаз, не в силах вынести ее слабости. За время, пока он медлит, подыскивая слова, чтобы ответить ей, он видит, как она замыкается в себе, и внезапно вспыхнувшая надежда угасает так же быстро. Кьяра выскальзывает за дверь, прежде чем он успевает произнести хоть слово, опустив голову, отняв у него свои руки.

Как только она уходит, Этторе отправляется сообщить Паоле, что она согласилась помочь, но сестры нет дома; Валерио один спокойно спит в своей нише. Терзаемый нетерпением, Этторе извилистым путем возвращается в церковь и видит, что к нему направляется какая-то странная фигура, держась в тени противоположной стороны улицы. Он напрягается, готовясь к неприятностям, к драке, но тут узнает Пино. Этторе с облегчением переводит дух, но тут замечает, что его друг идет какой-то странной походкой. Он держит на руках Кьяру. Этторе отупело смотрит на это, не в силах взять в толк, что к чему, пока Пино заносит ее внутрь.

– Этторе! Запри эту чертову дверь! – рявкает он, усаживая Кьяру на скамью. Она подается вперед, почти касаясь лицом коленей. Ее блузка порвана, и юбка тоже. Щека и воротник запачканы кровью, у Этторе пересыхает во рту. Он захлопывает дверь и закрывает задвижку.

– Что случилось? – Он подходит к Кьяре, кладет руку ей на плечо и чувствует, как она дрожит. – Пино! Что случилось?

Пино отводит взгляд и пытается привести в норму дыхание; он явно не хочет говорить, словно чего-то боится.

– На нее напали, – в конце концов произносит он и делает глубокий вдох. – Это невероятное везение, что я проходил мимо. Работа рано закончилась – все зерно обмолотили. Иначе я бы не вернулся так скоро. Не смог бы помешать…

– Кьяра? – Этторе опускается на корточки и заглядывает в ее пепельно-серое лицо. Нижняя губа разбита, и кровь течет по подбородку, руки в синяках, ногти обломаны. – Кто это сделал? – Она никак не реагирует на его слова, словно не слышит их вовсе. Этторе поднимает глаза на Пино. – Ее изнасиловали? – Отвратительное слово застревает у него в горле, рвет его внутренности.

Пино качает головой.

– Я подоспел вовремя. Но полагаю, именно таково было его намерение, – осторожно говорит он.

– Чье намерение? Ты видел, кто это был? – спрашивает Этторе. Теперь и его руки трясутся, голова начинает гудеть, и давит в груди. Только тут Кьяра порывисто вздыхает и вздрагивает всем телом. Она произносит что-то так тихо, что Этторе не может разобрать ее слов. Он вновь опускается перед ней на корточки.

– Этторе… – предостерегает друга Пино.

– Кьяра… здесь ты в безопасности. Я с тобой, – говорит Этторе.

– Скажи… – едва слышно бормочет она. Медленно закрывает глаза, затем открывает, пытаясь сфокусировать взгляд на Этторе. – Скажи, что ты от меня без ума, – шепчет она.

У Этторе перехватывает дыхание. Он отшатывается, теряет равновесие и бухается на пол.

– Этторе, я видел его. Это был Федерико Мандзо. Наверное, он шел за ней сюда, – говорит Пино.

– Это его слова. Он все время повторял их. – Голос Кьяры звучит глухо и сипло. – Он твердил и твердил: «Скажи, что ты без ума от меня».

Клэр

Пино и Этторе начинают вытирать ей лицо и как могут приводят в порядок ее одежду, но скоро им становится ясно, что это бессмысленно. Они перекидываются несколькими словами на местном наречии и затем провожают Кьяру на Виа Гарибальди; она идет нетвердой походкой в каком-то оцепенении и внезапно сознает, что рука, поддерживающая ее под локоть, – это рука Пино. Этторе ушел. Без всякой надежды она оборачивается, чтобы посмотреть через плечо. Когда они подходят к дому Леандро, она пятится назад. «Если ты заикнешься им об этом, – говорил Федерико, – я расскажу им, где ты была. Где ты была много раз. Тебе же нравятся апулийские мужчины, так ведь?» Все это говорилось с торжеством в голосе, пока одна грязная рука закрывала ей рот и нос, так что она с трудом могла дышать; в другой руке он сжимал нож, острие которого было приставлено к впадинке над ключицей. «Никаких криков, – говорил он, опуская руку к застежке штанов. – А теперь скажи, что ты без ума от меня». Затем длинный поцелуй, омерзительная симуляция нежности. «Скажи, что ты без ума от меня», – на этот раз гораздо настойчивее, поскольку она молчала. И тут каким-то чудом рядом оказался Пино, и Федерико убежал. Облегчение было таким огромным, что на какую-то секунду Клэр забыла, как стоять, как говорить, думать и двигаться.

Федерико Мандзо, ремонтирующий велосипед для Пипа. Федерико Мандзо, протягивающий ей цветы, а потом шикающий на нее, – вначале церемонное ухаживание, а потом издевки и угрозы, стоило ему убедиться, что она не Мадонна. Клэр смотрит на дверь дома Леандро. Неужели им откроет Федерико? У него было время вернуться, но Пино ударил его в живот так, что тот сбежал, согнувшись пополам, и, вероятно, не станет торопиться с возвращением. При мысли о встрече с ним лицом к лицу на Клэр накатывают волны липкого страха. «Если ты заикнешься им об этом, я расскажу им, где ты была». На секунду она обхватывает рукой Пино за талию, прижимается щекой к его рубашке. Она ощущает запах пота и труда, земли и соломы.

– Grazie[18], Пино, – говорит она. По его лицу она видит, что он польщен и сконфужен. Она верит всему, что рассказывал Этторе о добросердечии этого человека.

Пино хмурится, подыскивая на прощание слово на итальянском.

– Coraggio, – говорит он, и она кивает. – Мужайся.

Клэр ни разу не видела человека, открывшего ей дверь, это другой слуга, пожилой и сутулый. Она разжимает потные кулаки. В доме все тихо, может, там и нет никого. Легкий отзвук ее шагов разносится в тени колоннады. Она поднимается наверх, в комнату, которую занимала прежде, но ее вещей здесь, конечно, нет, так что она не может переодеться. В шкафу висит кое-какая одежда Бойда. На умывальнике лежат его бритвенные принадлежности и мыло, в кувшине осталось немного воды. Клэр берет его гребешок, чтобы поправить прическу; умывается оставшейся водой и, сняв свою порванную, окровавленную блузку, надевает одну из его чистых рубашек. Она ей длинна и висит, как бесформенный балахон, словно пародия на излюбленные туники Марчи, но зато рубашка закрывает порванную на талии юбку с грязным пятном сзади. Клэр задерживается перед зеркалом и заглядывает в свои глаза: под припухшими веками в них странная пустота, которая озадачивает ее саму. Она пытается припомнить момент, когда ушел Этторе, – в каком именно месте на пути от Сант-Андреа к Виа Гарибальди. Ей не удается вспомнить. «Я здесь», – говорил он и затем вдруг исчез. Она никогда не видела у него такого взгляда – ожесточенного и голодного. Пино так встревожился, обхаживал друга, словно тот болен или безумен. Напоенный солнечным светом час, проведенный в церкви, казалось, был в каком-то другом столетии с кем-то другим. И она совсем недавно воображала, что никогда еще не была счастливее.

Стук в дверь – и вздох вырывается из ее груди. Входит Бойд и направляется прямо к ней; рука на ее плече, удивленный, внимательный взгляд, исполненный тревоги.

– Дорогая, слуга только что пришел и сообщил, что ты здесь. Но ведь Анна приехала несколько часов назад… где ты была? С тобой все хорошо? Что случилось – твоя губа!

– Все в порядке. – Но ее голос предательски дрожит. Она не знает, как вести себя с мужем; не знает, что ей делать.

– Тебя кто-то ударил? На тебя напали? – Его голос звенит от негодования и недоверия.

Клэр качает головой:

– Я… я пошла прогуляться по городу и… упала со ступенек. Глупо вышло. Просто оступилась.

– Со ступенек? – Он хмурит брови, не вполне веря ей.

Она мысленно перебирает те места, которые видела в Джое. Город расположен на ровной местности, единственные лестницы, которые она может припомнить, – это те, что ведут в квартиры на верхних этажах. Как та, где живет Этторе.

– Да, с крыльца церкви. Ты знаешь крыльцо перед входом в Кьеза Мадре?

– Дорогая, у тебя опять закружилась голова?

Она чувствует прикосновение его ладони к своей щеке. Клэр кажется, что ее загнали в темный угол; его прикосновение невыносимо. Она качает головой:

– Да нет же. Я просто оступилась.

– Почему ты не зашла сначала сюда? Я бы с великим удовольствием прогулялся с тобой.

– Я… я думала, ты будешь занят, дорогой. Я собиралась подождать до обеда, чтобы не прерывать тебя…

– Ты не должна ходить одна. Пожалуйста, обещай мне. Ты не должна больше так поступать. Это небезопасно, особенно теперь, когда ты нездорова.

– Хорошо.

– Но, дорогая, почему ты вообще приехала в город? Почему ты здесь?

Клэр поднимает на мужа глаза. Бледное лицо, чистое, тщательно выбритое; мягкие тонкие волосы, зачесанные назад; его долговязость, худые плечи, ссутуленные, чтобы не слишком возвышаться над ней. Несколько секунд она не в силах заставить себя открыть рот, не в силах шевельнуть языком. Слишком многого она не может сказать.

– Я… хотела увидеться с тобой, – произносит она, и ее слова звучат настолько лживо, что она уверена, он должен это услышать. – Мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

– Правда? – Теперь его глаза всматриваются в ее лицо с тревогой.

– Да, но у меня ужасно разболелась голова… – Она прикладывает руку ко лбу, скорее для того, чтобы спрятаться от его взгляда, хотя голова у нее и впрямь раскалывается от всего, что ей приходится вмещать.

– Конечно. Леандро тоже хочет тебя видеть, но сначала отдохни. Я велел им принести сюда свежей воды и чего-нибудь прохладительного для тебя.

– Спасибо.

Он выходит из комнаты так же тихо, как вошел, двигаясь, как всегда, с нарочитой плавностью, избегая резких движений. Словно пробираясь по миру бочком, чтобы его не заметили. Стоит двери закрыться за ним, как Клэр опускается на пол в том месте, где стояла спиной к зеркалу. Ей нужно собраться с мыслями, продумать какие-то необходимые вещи, и она не может этого сделать, пока ей приходится сосредотачиваться на том, чтобы стоять. Появился Пино. Появился Пино и спас ее. Однако ее мысли все время возвращаются к тому, что могло бы произойти, – издевательский поцелуй Федерико, одна рука расстегивает пояс, она чувствует его возбужденный член, прижатый к ее животу, и острие ножа у своего горла. «Я здесь», – говорил Этторе, но в тот момент его не было рядом. Во рту появляется кислый привкус, спазм сводит ей желудок. Она еще чувствует запах изо рта Федерико, прижатые к ее рту уродливые губы, кривые зубы, выступающие вперед. На нее накатывает тошнота, пот выступает на лбу.

Ближе к вечеру Клэр спускается вниз, сейчас ее самое большое желание – уехать из Джои. Ноги по-прежнему плохо ее держат, в горле ощущается привкус железа или меди. Похожий на вкус крови, но более резкий. Уже почти незаметно, что у нее разбита губа: видна лишь тонкая красная линия и небольшая припухлость. Основные повреждения внутри – это следы ее собственных зубов, оставленные, когда Федерико с силой зажал ей рот. При ее появлении Леандро опускает бухгалтерскую книгу, но не встает. Он скрещивает ноги и внимательно оглядывает ее, так пристально и проницательно, что она чувствует себя раздетой. Она не может унять дрожь в руках. И это тоже не укрывается от его глаз, он наливает ей вина, и она выпивает его залпом. Вино кажется ей странным на вкус – прокисшим, но Леандро, кажется, этого не замечает.

– Кто-то напал на вас? – мягко спрашивает он.

Клэр качает головой:

– Я упала…

– Со ступеней Кьеза Мадре, да, ваш муж сказал мне. Широкие, ровные ступени, и всего-то три.

– Споткнулась.

– Я бы хотел наказать человека, который это сделал, – говорит он, словно не слыша ее слов. Она вновь качает головой. – Тогда я надеюсь, что у вас достанет здравого смысла больше не видеться с ним. И не приезжать для этого в Джою одной.

Клэр уже набирает воздух в легкие, чтобы заступиться за Этторе, но это равнозначно чистосердечному признанию в измене. Тем не менее она хочет рассказать о том, что собой представляет Федерико. Ей невыносима мысль, что он остается в массерии с Марчи, Анной и другими служанками; или по ночам в Джое с женами и дочерьми брачианти.

– Я приехала повидаться с мужем, – говорит она. Ее голос звучит тихо и неуверенно.

Леандро откашливается.

– Как пожелаете. – Он делает глоток вина, не спуская с нее глаз. – Я начинаю думать, что совершил ошибку, пригласив вас сюда, миссис Кингсли. Вас и мальчика. Я сделал это из добрых побуждений. Но возможно, это только осложнило ситуацию. Возможно, стоит отправить вас домой.

– Скажите мне, зачем вы пригласили меня сюда? – спрашивает она.

Леандро молчит, и за его спокойным твердым взглядом угадывается движение его мысли и то, как он взвешивает слова. Он снимает ногу с колена и подается вперед:

– Возможно, вам будет трудно понять это и даже поверить мне, Кьяра, но я пригласил вас сюда ради вашей же безопасности. Я думал, что ваша жизнь может находиться под угрозой.

– Что вы имеете в виду? Мне ничего не угрожало, пока я не оказалась здесь.

– Да, теперь я это понимаю. Такая вот ирония судьбы. Тем не менее я должен сказать вам… – Он умолкает на полуслове, когда на террасе появляется Бойд. – Работа закончена на сегодня? – интересуется Леандро, не меняя интонации, и у Клэр создается впечатление, что ответ Леандро предназначался лишь для ее ушей. Он бросает на нее предостерегающий взгляд, когда Бойд подсаживается к ним, и она словно проглатывает все вопросы, которые собиралась задать Леандро, и все свои новые страхи.

Приходит Анна, чтобы спросить, поедет ли Клэр с ней обратно в массерию вечером, но, поскольку она сказала Бойду, что приехала поговорить с ним, и поскольку он хочет, чтобы она осталась на ночь, она вынуждена отказаться.

– Федерико может отвезти вас завтра, – говорит Леандро.

– Нет! – вырывается у Клэр, прежде чем она успевает совладать с собой. И ее ответ звучит слишком громко.

– Нет? – переспрашивает Леандро, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Ладно, значит, я отвезу – всех нас. Мы в любом случае собирались вернуться в пятницу, поскольку Марчи устраивает вечеринку. Но можем поехать и в четверг, это не имеет значения, проведем лишний день в массерии. Я уже скучаю по чистому воздуху.

Клэр успела напрочь забыть о приеме, который устраивает Марчи. Вечеринка вечером в пятницу, а ночью в воскресенье – налет. Все это кажется невероятным. Неужели Этторе и в самом деле говорил ей об этом и просил ее помощи? На этом лежит такой же налет чего-то нереального, как на всех событиях этого дня до нападения Федерико. Вечеринка; Марчи и Пип, вальсирующие в пустой комнате; Пип, молча берущий у нее из рук беспородного щенка, когда они стоят друг против друга в темноте перед запертой дверью в этой жуткой, щемящей тишине. Он назвал щенка Пегги из-за его длинных, худых лап и потому, что это сучка[19]. Глаза Клэр наполняются слезами, она извиняется и выходит из-за стола, прежде чем мужчины заметят это.

В постели, когда за окнами уже стемнело, Бойд прижимается к ней, повторяя изгибы ее тела. Он кажется слишком длинным, слишком мягким, слишком робким. Он весь какой-то рыхлый и в то же время прилипчивый, в его объятиях она чувствует себя так, словно ее с головой накрыли тяжелым одеялом и ей нечем дышать. Он не вызывает у нее желания, как Этторе, и ей неприятен его запах. Клэр смотрит в темноту, пока он гладит прядь ее волос, прикрывающую ухо. Она вздрагивает, но не от возбуждения.

– Пожалуйста, не сжимай меня так крепко. Мне это неприятно, – говорит она, и он молча отстраняется, уязвленный ее словами.

– О чем ты хотела поговорить со мной? – спрашивает Бойд.

Мысли Клэр обрывочны, они скользят от далекого прошлого к недавним событиям, потом к будущему, то ярко вспыхивая, то перескакивая с предмета на предмет так, что она едва поспевает за ними. В конце концов все ее опасения и оставшиеся без ответа вопросы приводят ее обратно в Нью-Йорк.

– Что ты сказал мэру? – спрашивает она.

– Ради всего святого, о чем это ты?

– В Нью-Йорке семь лет назад. На том приеме, когда выставлялись три проекта, сделанные разными архитекторами. – Воцаряется тишина, одна секунда, две, три, четыре, пять. Она слышит его дыхание. – Ты весь изнервничался. Был взвинчен до предела. За весь вечер ни с кем и словом не обмолвился, даже со мной, пока ты не поговорил с мэром и еще с несколькими людьми. И после этого как будто успокоился; потом мы уехали. Что ты сказал им?

– Господи, Клэр, да я в самом деле не помню, – отвечает он, неумело разыгрывая безразличие. – Это было так давно.

– Я тебе не верю.

– Клэр…

– Я тебе не верю. Я хочу, чтобы ты мне сказал.

– Клэр, не надо повышать голос. Тебя могут услышать.

– Мне все равно! – Она вырывается из его объятий, прочь из постели. От резких движений перед глазами все начинает плыть. Она стоит, повернувшись к нему лицом, босая, обхватив себя руками, словно защищаясь.

Бойд медленно садится, простыня падает, обнажая его до талии, – кожа вокруг сосков обвисла, над округлившимся брюшком видны несколько ребер, вокруг пупка светлые мягкие волосы. Она не должна быть в постели с этим человеком; его нагота кажется совершенно неуместной.

– Скажи мне.

– Это… – Он закрывает глаза и проводит по ним рукой. – Я должен был замолвить слово за Кардетту. Представить его в выгодном свете.

– Почему? Зачем?

– Он… они… должны были перезаключать контракт на сбор и ликвидацию городского мусора. Леандро хотел его получить, но о нем… ходили разные слухи. А новый мэр – который казался слишком молодым для этой должности – делал громкие заявления о намерении бороться с коррупцией в городской администрации. Так что он вряд ли стал бы подписывать контракт с бывшим гангстером, во всяком случае с человеком, за которым закрепилась подобная слава.

– И ты… ты подошел к мэру и сказал ему, кого следует нанять?

– Нет, конечно нет. Эту… эту тему поднял один из тех, кто беседовал с ним, и назвал имя Кардетты. Я должен был дать… ему характеристику. Неофициально, при случае, и тут он как раз представился.

– И что же ты о нем сказал?

– Я сказал… сказал, что работал с ним на одном объекте. Что он много лет занимается также и строительством. Сказал, что он строил дом по моему проекту и я считаю его абсолютно честным в деловых отношениях и способным обеспечить высокое качество работы. Что, по моему мнению, слухи о его… другом бизнесе – это злобная клевета, пущенная конкурентами и ксенофобами. – Слова Бойда звучат так, будто он читает по бумажке, и Клэр понимает, что он повторяет их механически. Спустя семь лет он по-прежнему помнит все это слово в слово. Она думает об их пребывании в Нью-Йорке и внезапном крушении ее надежд, которые она связывала с браком.

– Так, значит, это Кардетта приходил тогда? Или его люди, – говорит она, и Бойд кивает. – А я-то думала, что это были знакомые Эммы. Ваши старые друзья, и встреча с ними воскресила прежнее горе. Повергла тебя в страшное отчаяние.

Он качает головой и затем опускает ее.

– Но почему ты сделал это для него, Бойд? Как вы вообще познакомились?

– Он… я… Это была простая сделка, понимаешь. Я оказал ему эту услугу, а он страховал меня… чтобы мой проект…

– Он сделал так, что для здания банка выбрали твой проект? – Снова последовал виноватый кивок, униженный вид. – Но как он вообще нашел тебя? Откуда он о тебе узнал?

– Я не знаю. Я… – Его брови хмурятся от тяжелых мыслей, он по-прежнему не решается взглянуть на нее. – После смерти Эммы я… для меня наступило очень тяжелое время. Он… мы… – Он умолкает, и его грудь судорожно вздымается.

Клэр пристально смотрит на него. В такой момент раньше она непременно отступила бы и начала его успокаивать. Она боялась бы подтолкнуть его к депрессии, которая могла длиться дни, недели. Но то была прежняя Клэр из ее прошлой, безопасной, тихой жизни. Теперь ее удивляет, какой она была запуганной, когда и бояться-то на самом деле было нечего. Не то что сейчас.

– Ты ведь не скажешь мне?

Ее ровный тон и такое необычное поведение заставляют его поднять взгляд. По его глазам она видит, что он быстро прикидывает, как ему поступить, и ей становится ясно, с какой легкостью он раньше играл на ее страхах. Она глубоко вздыхает, но тут он теряет присутствие духа. Страдание искажает его лицо, и это уже не игра.

– Я теряю тебя, ведь так, Клэр? – шепчет он.

– Не знаю, – говорит она. Она словно находится где-то далеко, одна; она чувствует, что отсюда нет дороги назад и ничего уже нельзя изменить.

– Этого я боялся больше всего… Именно этого. Больше всего. – Он утирает слезы с глаз большим пальцем. – Я так люблю тебя, Клэр. Дорогая моя. Ты мой ангел, правда. Ты… совершенство. Я не мог бы без тебя жить… ты должна поверить…

– Прекрати сейчас же! – Она не может сдержать вырвавшийся крик. – Я не выношу, когда ты говоришь подобные вещи! Не выношу!

– Но почему? – спрашивает он, пораженный. Ни разу за все десять лет совместной жизни она не поднимала на него голос.

– Потому что это неправда! Разве я могу соответствовать этому – кто вообще может этому соответствовать? Это же тирания! Твои слова заставляют меня себя ненавидеть – ты заставляешь меня себя ненавидеть!

Наступившее после этого взрыва молчание – оглушительное, словно ночная тишина, – упорно заделывает брешь, которую пробила в ней Клэр. Молчание длится так долго, что они уже не в силах нарушить его. Они могут только ждать в этой всепоглощающей тишине, пока кто-то из них шевельнется первым. Клэр вытирает навернувшиеся слезы тыльной стороной ладони. Она чувствует себя больной и разбитой, голова гудит. Без слов она идет к постели и ложится поверх простыни. Бойд продолжает ссутулившись сидеть, где сидел, и она слишком устала, чтобы пытаться угадать его мысли или подумать о том, что они будут делать дальше. Она закрывает глаза и представляет себя в залитой светом церкви маленькой и древней; представляет нежные прикосновения и поцелуи Этторе, мимолетный отблеск счастья на его лице. Но как бы она ни напрягала воображение, эти картины остаются далекими, померкшими. Она засыпает, снова и снова твердя себе, что это действительно было.

Пип сбегает по ступенькам лестницы, заслышав шум мотора; сердце Клэр начинает радостно биться в предвкушении встречи, но, глядя на нее, он спотыкается, а при виде отца и вовсе останавливается. Бойд уехал еще до того, как Пип застал ее перед запертой дверью комнаты, уличив во лжи; она понятия не имеет, что он скажет обманутому отцу, как вообще поведет себя. Она наблюдает за тем, как он замирает у подножия лестницы, щуря на солнце прикрытые челкой глаза. Ее не подреза́ли уже много недель. Он выглядит взволнованным, даже взвинченным; на скулах розовеет румянец, словно у него небольшая лихорадка. Клэр не решается приложить руку к его лбу, чтобы проверить, так ли это. Она едва смеет приблизиться к нему, хотя единственное ее желание – это обвить его руками и не разжимать объятий, пока он не почувствует, как сильно она его любит и какие страдания причиняет ей его рана, его гнев. Она смотрит на него, чтобы понять, расскажет ли он сразу о ее измене, предав ее позор огласке, или же эта пытка растянется.

Пег у Пипа под мышкой, изгибается и тычется ему в руку, пытаясь сосать его пальцы. Бойд расправляет плечи, встает во весь свой рост и подходит к сыну с нарочитой непринужденностью.

– Филипп, – обращается он к юноше, называя его полным именем. В этой поездке они проводили вместе не так уж много времени – завтраки и ужины, которые нельзя было назвать особенно дружескими, и то лишь когда Бойд наездами бывал в массерии. Они пожимают руки и хлопают друг друга по плечу в коротком полуобъятии. – Как дела? Господи, что это?

– Это Пегги, – говорит Пип. Его голос стал более низким и взрослым, чем был всего шесть недель назад, когда они ехали в поезде. Клэр поражается тому, как все изменилось с тех пор. Пип поднимает на нее глаза лишь на мгновение. Быстрый взгляд, словно чтобы напомнить ей о том, что ему известно. Все внутри у нее начинает вибрировать. Ее губа по-прежнему припухшая, и краснота расползлась ниже по подбородку, но Пип, кажется, этого не замечает. – Клэр нашла ее в одной из развалившихся хижин во время прогулки, – говорит он. Эту историю они вместе придумали, когда в темноте у запертой двери Пип спросил: «Ведь это он дал его тебе?» И Клэр молча кивнула. – Мы решили, что ее бросила мать, – добавляет он.

Бойд хмыкает:

– Наверное, самый слабый в помете. Не стоит слишком привязываться к нему, такие щенки часто погибают.

От этих слов какая-то искорка в глазах Пипа потухает, и Клэр хочет, чтобы Бойд это заметил. Чтобы он не говорил таких вещей.

– Она попала в хорошие руки, и теперь ей ничто не угрожает, – произносит Клэр, но Пип никак не реагирует на это.

– Наверняка у него полно глистов – не позволяй ему так сосать твои пальцы. И как следует мой руки с мылом.

– Пегги – девочка, – обиженно произносит Пип.

– Чистокровная апулийская дворняжка в сотом поколении, – говорит Леандро. Он улыбается, проводя по гладкой головке щенка костяшками пальцев. Пег изворачивается и пытается цапнуть его за руку. – Не даст себя в обиду, сообразительная и преданная к тому же. Она будет хорошей собакой, Пип.

Когда Пип улыбается, Клэр ощущает тепло в груди, где-то глубоко под ребрами, растекающееся, словно большой глоток бренди.

– Но она останется здесь, когда мы уедем, – говорит Бойд, и Клэр ненавидит его в эту секунду.

– Пегги поедет с нами, – твердо заявляет она и проходит мимо мужа, чтобы поздороваться с Марчи, которая появляется на террасе с только что припудренными щеками, алой помадой на губах и безукоризненной прической.

Клэр смотрит на жену Леандро, стоящую на верхней ступеньке, и вдруг замечает на ее лице выражение, которого не видела прежде, – хмурое, холодное, почти враждебное. Клэр останавливается в нерешительности, но тут лицо Марчи озаряется той самой привычной ослепительной улыбкой, и Клэр решает, что, должно быть, вообразила себе невесть что.

– Клэр, дорогая моя, что же с вами случилось? – спрашивает Марчи.

– О, я упала. Споткнулась на ступеньках.

Они целуются, едва касаясь щек, как мужчины плеч друг друга, – то же самое «недообъятие».

– Милая моя, с вами опять случился обморок? – Марчи берет ее за руки и понижает голос, глядя Клэр в лицо. – А вы, часом, не в положении?

– О нет, – торопливо отвечает Клэр. И тут вспоминает свои приступы головокружения, тошноту, странный привкус во рту и то обстоятельство, что с тех пор, как она приехала в Италию, у нее не было месячных. От внезапного шока у нее перехватывает дыхание, так что она не в силах выдавить ни звука.

Марчи смотрит на нее насмешливо:

– Что ж, проходите, садитесь, ну давайте же. Как прошло ваше маленькое путешествие? – В тоне Марчи снова проскальзывают нотки, которые настораживают Клэр. Но она не уверена, что это ей не почудилось. Она позволяет подвести себя к креслу и усадить, поскольку у нее начинает так шуметь в ушах, что она не может разобрать того, о чем говорит Марчи дальше.

Потом Клэр помогает Пипу раздобыть лекарство от глистов для щенка. Они спускаются в дымную кухню – подвальное помещение, находящееся под длинным амбаром, образующим западную сторону четырехугольного строения, – где низкий сводчатый потолок покрывает слой вековой копоти и где жара обретает плотность и осязаемость. В середине возвышается массивная плита, за которой в поленницу сложены корявые дрова, на каждой конфорке стоят кастрюли; пахнет сажей и мясом, закваской и золой. Кухарка Илария знает рецепт лекарства от паразитов, она называет ингредиенты, тут же смешивая их, и ее, кажется, нимало не волнует, что Клэр и Пип не понимают ни слова и молчат. Она растирает гвоздику, тыквенные семечки, сушеную, терпко пахнущую полынь и еще какую-то траву, которую Клэр не может определить. Затем добавляет немного вязкого прогорклого свиного сала и скатывает шарик. Пегги извивается, словно понимая, что ее ждет, но Илария разжимает ей челюсти и заталкивает лекарство глубоко в горло. Щенок тихонько взвизгивает в знак протеста и умолкает, когда комок проскальзывает в желудок. Дело сделано. Они благодарят ее по-итальянски и направляются к выходу.

У нижней ступеньки лестницы, ведущей во двор, Клэр кладет руку Пипу на плечо.

– Пожалуйста, подожди минутку, – просит она. Наверху сияет прямоугольник дверного проема, снаружи их ждут потоки солнечного света, от которого негде укрыться. Клэр хочется поговорить в тени и в тишине. Пип наклоняется, опуская Пегги на пол; щенок скачет у них между ног, а затем ложится и начинает грызть ботинок Пипа. – Пип, послушай. Я… – Но Клэр не знает, что именно должна сказать. Ей просто необходимо поговорить с ним. Пип однажды уже спас ее от нее самой – это он предложил взять у Карло хозяйский ключ, чтобы отпереть дверь, когда она от ужаса совершенно лишилась способности соображать и могла лишь корить себя за свою неосторожность.

– Это он с тобой сделал? – спрашивает Пип, глядя на ее распухшую губу.

– Нет! Конечно нет!

Она понятия не имеет, как он узнал и почему она этого не отрицает. «Ты ведь была с ним, правда? С Этторе?» Таков был его вопрос, его обвинение, в темноте перед запертой дверью. Она могла бы все отрицать, могла бы рассмеяться или притвориться рассерженной. Но ей казалось, что вся она на виду, она чувствовала себя жалкой и несчастной, а он был так нужен ей, и единственное, что у нее оставалось, – это честность.

– Ты собираешься бросить отца? – спрашивает он.

– Нет.

Ее вновь охватывает оцепенение, в ушах начинает звенеть, и она знает, что на самом деле он спрашивает: «Ты собираешься бросить меня?» И конечно, ответ всегда будет «нет».

– Но ведь ты влюблена в Этторе. – Пип качает головой, не глядя ей в глаза. Неужели он как-то сумел это разглядеть, но потом она понимает: он просто не в силах поверить, что она могла пойти на такое вероломство по менее веской причине.

– Но ведь я замужем за твоим отцом, дорогой.

– Я уже не маленький, Клэр! Прекрати обращаться со мной как с ребенком! Ты полагаешь, что можешь подарить мне щенка – щенка, которого он дал тебе, – и все так просто уладится? Что я буду играть с ним и перестану замечать, как ты лжешь и изворачиваешься?

– Этторе передал щенка тебе. Пип, пожалуйста. – Она вновь хватает его за руку, когда он поворачивается, чтобы идти.

– Я хочу услышать правду, Клэр. Я не могу… я не хочу, чтобы ты мне лгала. – Он с трудом сдерживает слезы.

– Хорошо, Пип. Хорошо. Я… я влюблена в него. Но я не собираюсь бросать тебя.

Она не может заставить себя сказать, что не бросит Бойда; она не в силах представить, на что будет похожа ее жизнь, если она останется с ним навсегда. Но именно такое обещание она давала, вступая в брак. Она словно раздавлена какой-то неимоверной тяжестью. «Вы, часом, не в положении?» Если это так, то нет ни малейшего шанса, что это ребенок Бойда. Как может их брак продолжаться в таких обстоятельствах? И все же, несмотря на все свои страхи, она чувствует прилив счастья. Ребенок, ребенок Этторе. Лицо Пипа кривится, и ей кажется, он вот-вот заплачет, но потом она понимает, что это гримаса отвращения.

– Как ты могла, Клэр? Он на итальянском-то едва говорит, не то что на английском! Могу поклясться, что он не умеет ни читать, ни писать. Он же… грязный крестьянин!

– Пип! – Клэр ошеломлена. – Откуда в тебе столько злости? Грязный крестьянин? Ты говоришь, как… – Она роется в памяти, поскольку слова эти явно не его. И тут она понимает – это так похоже на Марчи. Клэр сжимает губы, и щеки Пипа заливаются краской. Он поражен, пристыжен, но по-прежнему дерзок.

– Ладно, но ведь ты не будешь больше с ним встречаться? Ты не пойдешь больше в Джою, – говорит он.

– Нет. Нет, не пойду.

– И ты по-прежнему любишь отца? Ты ведь всегда говорила мне, что это возможно – любить сразу двоих, как отец любит мою мать и тебя, – с детской наивностью, которую он еще не до конца перерос, говорит Пип в середине этого пугающе взрослого разговора.

Пип смотрит себе под ноги, где блаженствует Пегги, лежа на спине: надутый животик, болтающиеся лапы, закатившиеся глазенки, разметанные уши. Клэр ждет какого-нибудь знака, что после разговора все хоть как-то уладилось. Она чувствует, как давит на нее бремя обещания не бывать больше в Джое. Все это слишком тяжело, невыносимо. Ей хочется лечь, и она опирается на стену одной рукой, ощущая крупные камешки и слой пыли, осевшей на каждом выступе. Это древняя стена в три метра толщиной была построена в другом веке, чтобы обороняться от бандитов и воров. И теперь бандиты и воры возвращаются, и Клэр одна из них.

– Как это могло случиться? – бормочет она, качая головой в ответ на вопросительный взгляд Пипа.

– Он придет завтра на вечеринку? – мрачно спрашивает Пип.

– Нет. Конечно нет.

– Почему ты так уверена? Ведь Леандро любит его. Да и у Марчи никогда прежде не было семьи – ни братьев, ни сестер, ни кузенов, ни племянников.

– Вы стали большими друзьями? Ты и Марчи. Я… рада.

– Ну, выбор у меня был небогатый. Папа в городе, а ты… – Пип умолкает, вновь отводя взгляд. – А ты была занята. Ходила гулять. А что должен был делать я все это время?

Еще раз полоснув ее по сердцу, он начинает подниматься по лестнице, и Пегги карабкается вслед за ним. Клэр некоторое время медлит в тени – на пороге кухни, на пороге двух миров, двух жизней. Она прикладывает к животу руку. Конечно, еще ничего нельзя почувствовать, еще слишком рано. После приезда в Италию она похудела, и ее живот теперь – впадина между костей таза; кожа по-прежнему упругая и гладкая на ощупь. И все же она знает. Она абсолютно уверена. И в этом пограничном пространстве, где можно ненадолго отбросить мысли о будущих горестях, она улыбается.

Клэр старается держаться подальше от Бойда. Ему нужно работать, но он пребывает в состоянии нервного возбуждения: то и дело встает из-за письменного стола, чтобы пройтись по гостиной или террасе, выйти во двор, где стоит неподвижно, словно не в силах вспомнить, зачем пришел. Клэр прислушивается к звуку его шагов и старается не попадаться ему на глаза. Она и Пип провели в массерии гораздо больше времени, чем он. Они лучше тут ориентируются, знают все потайные уголки и лестницы, выходы на крышу, треснувшую скамью в огороде. Она идет по коридору в комнату, где жил Этторе, и стоит там среди белизны и пустоты, ложится на голый матрас. Не осталось ни запаха, ни следа. Отец моего ребенка. Клэр мысленно произносит эти слова снова и снова. Почему-то она уверена, что Этторе будет рад. Там, где так много смертей, разве можно не радоваться появлению новой жизни? Она думает о Якопо, о том, как его любят и оберегают, а ведь он незаконнорожденный, сын любовника Паолы, погибшего в бойне у Джирарди, но это, кажется, никого не смущает. Ее снедает желание сказать о ребенке Этторе и заглянуть ему в глаза. Однако скоро комната начинает казаться слишком пустой и слишком тихой, и на фоне этой тишины мысли Клэр становятся оглушительными, и она уходит оттуда.

Из-за двери мышиной комнаты она слышит смех Марчи и приглушенный голос Пипа. Играет музыка, и Клэр не может разобрать слов. А ведь Марчи говорила, что им нужно поберечь иголки для вечеринки. Она сказала это в тот момент, когда Клэр собиралась танцевать с Пипом. Клэр кладет ладонь на деревянную дверь и прижимается к ней ухом, закрывает глаза и чувствует себя за сотни миль от них, за сотни миль от Пипа. Клэр вновь бередит свои раны – она слишком часто оставляла Пипа одного ради того, чтобы быть с Этторе; она отвернулась от Пипа с того самого момента, когда племянник Леандро потерял сознание на террасе у нее на глазах. Не в силах больше выносить этой муки, она стучит в дверь и входит в комнату с неуверенной улыбкой, надеясь приобщиться к их веселью, увидеть Пипа улыбающимся. Она ожидает, что они танцуют, как в тот раз, или репетируют, но они сидят рядышком на старом диване. Марчи поджала ноги, словно девчонка, ее руки сомкнуты под коленями, она сидит лицом к Пипу и восторженно внимает тому, что он говорит. Они не сразу замечают Клэр, поскольку не слышали, как она вошла.

– Надеюсь, я не помешала, – говорит она.

Пип умолкает на середине фразы и краснеет.

– Клэр! – восклицает Марчи, опуская на пол босые ноги, белые, ухоженные, с перламутровыми ногтями. Она как будто собирается подняться, но затем передумывает. Пип тоже не встает, и Клэр возвышается над ними, делая робкую попытку завязать беседу, глядя на них с непривычного ракурса. – Мы тут как раз… обсуждали пьесу, – говорит Марчи. – Правда, Пип?

Ее зубы и язык потемнели, и Клэр замечает на полу два испачканных бокала и кувшин темного красного вина. Она чувствует его запах в воздухе, в дыхании Марчи. Она смотрит на Пипа, ожидая увидеть те же признаки, но он не открывает рта и лишь кивает в ответ.

– А, ясно, – говорит Клэр. Она вновь смотрит на Пипа, и по тому, как он отводит глаза, ей становится ясно, что он тоже пил вино и не хочет, чтобы она это заметила. – Как продвигается дело? – спрашивает она.

– Полагаю, нормально. – В его ответе слышится нечто среднее между грубостью и нетерпением.

– Я думала пойти прогуляться – не составишь мне компанию? Чтобы защитить меня от мятежников и бандитов, о которых все твердят? – Она улыбается. Ей хочется взять его за руку и вытащить из этой комнаты, и она знает, что не может этого сделать. Уже не может.

– Давай попозже. После обеда, – отвечает он. Он бросает на нее быстрый взгляд, виноватый и одновременно дерзкий.

– Да, что-то и правда рановато, – говорит Клэр. Она смотрит на Марчи, у которой щеки и глаза порозовели, а улыбка стала натянутой и неживой, как у куклы.

– Здесь нет таких строгостей. Это вам не Англия с ее правилами, – отвечает она нарочито громко, словно вызывая Клэр на спор. Ее глаза сверкают, в них закипает гнев, и Клэр вспоминает крик, который слышала глубокой ночью, – крик Марчи, срывающийся на визг с отголосками помешательства.

– Не Англия, – едва слышно произносит Клэр. Она не может выдержать взгляд Марчи и вновь переводит глаза на Пипа, но он разглядывает руку в том месте, где остался след от укуса – сухая, едва заметная корочка, которая вот-вот отпадет. – Ладно, тогда я вас оставляю, – говорит она с отчаянием в голосе, словно вот-вот разрыдается.

– Приятной прогулки, – кричит Марчи ей вслед.

Клэр хочется обернуться, чтобы выяснить, было ли это сказано с издевкой, серьезно или гневно, но она не в силах заставить себя сделать это.

Из узкого окна, в которое льется солнечный свет, она видит Леандро Кардетту на крыше противоположной стороны четырехугольного строения. Он стоит у самого края, свободно опустив руки и высоко вздернув подбородок, господин и хозяин всего, что видит его глаз. Погода стремительно портится, грозя ненастьем. Поднимается горячий, сухой ветер, тот, что раздувает пожары и разносит огонь; над южной частью горизонта сгущаются черные тучи. Ветер треплет волосы и рубашку Леандро, и это единственное движение в этой немой сцене – растрескавшаяся земля и каменные стены за ним кажутся нарисованными декорациями. Он пристально всматривается в грозовую даль, и Клэр сознает, что, несмотря на то что так долго гостит у этого человека, он остается для нее полнейшей загадкой. В Джое он чуть было не открыл ей истинную причину, побудившую его настоять на их с Пипом приезде в Италию, в этом она уверена. Он сказал, что ей угрожала опасность. Но тут появился Бойд, и Леандро замолчал, не договорив. Что это могло значить? Он не хотел посвящать в это Бойда или не хотел, чтобы тот знал, что он собирался посвятить в это Клэр?

Она пристально смотрит на Леандро; все вокруг по-прежнему так же безмолвно, как и он. Несмотря на то, что с ней произошло, несмотря на все ее страхи, у нее не хватает решимости отвлечь Леандро от его мыслей. Он закрытая книга, суровое лицо, непроницаемый взгляд. Леандро Кардетта – очень опасный человек. В первый раз Клэр взглянула на это с другого боку: помимо того очевидного факта, что Кардетта – человек, который не привык стесняться в средствах, добиваясь своих целей, он опасен для Бойда в каком-то особом смысле. Она смотрит на его обдуваемую ветром фигуру с растущей тревогой, пока черная машина не въезжает во двор и из нее не выходит Федерико Мандзо. И Клэр, прижимаясь к стенам, устремляется к своей комнате, содрогаясь от отвращения и очень жалея, что там теперь нет ключа, чтобы запереть замок.

В пятницу вечером, перед званым ужином, Марчи полна воодушевления. Мебель в длинной гостиной отодвинута, чтобы освободить место для танцев, на боковом столике стоит граммофон. За главными воротами зажжены факелы, внутри горят все лампы, отгоняя ночную тьму. На террасе накрыт стол на двенадцать персон. Несмотря на все разосланные приглашения, ожидания и приготовления, Марчи удалось найти лишь семь человек, помимо мужа и гостей, пожелавших приехать на ужин в массерию Дель-Арко. Но наперекор всему Марчи суетится так, словно ожидается визит короля Италии. Она наряжается в шелка и драгоценности, светлая материя, охватывающая изящные изгибы ее бедер, контрастирует с верхом более насыщенного цвета, в ушах, на шее и пальцах сверкают украшения.

По сравнению с ней Клэр – просто гадкий утенок. Вымыв голову, она оставляет волосы сохнуть распущенными, так что они теряют всякий объем и форму. Надевает чистое платье и единственную пару вечерних туфель, которая у нее с собой, наряд нисколько ее не волнует. Перед тем как спуститься, она мельком замечает свое отражение в зеркале и лишь тут видит, как она бледна – эта странная бледность просвечивает сквозь загар, которым за многие недели солнце покрыло ее кожу. Ни загар, ни выступившие веснушки не могут скрыть, что в ее лице нет ни кровинки. Она наносит на щеки немного румян, подкрашивает губы, но от этого почему-то становится только хуже. При виде нее Марчи меняется в лице, однако сжимает руки Клэр в своих:

– Клэр, дорогая, вы в силах принять участие в нашем маленьком празднике? Вы так бледны, в последнее время вас словно что-то гнетет?

– А разве у нас здесь мало поводов для волнения? Но я чувствую себя хорошо, спасибо, – отвечает она.

Марчи улыбается:

– Сегодня вечером мы будем веселиться. Можем притвориться, что мы нормальные жены, ведущие нормальную жизнь. Ну не прекрасно ли это? Хоть ненадолго. – Ее глаза сверкают, и Клэр совсем не уверена, что Марчи еще помнит их пикировку в мышиной комнате. Марчи делает глубокий вдох, продолжая сжимать руки Клэр.

– Возможно, мы нормальные жены. Возможно, просто такова жизнь, – говорит Клэр.

Марчи сразу же отпускает ее руки и отступает на шаг, качая головой:

– Не говорите так. Ну ладно! Всё же постараемся развлечься. Вероятно, это последняя возможность перед вашим отъездом и единственная веселая вечеринка за все лето. Господи, мне нужно выпить. – Она удаляется, стуча и сверкая каблуками своих серебристых туфель, и Клэр смотрит ей вслед с гнетущим чувством вины. Совсем не веселая вечеринка ждет их после этой.

Сейчас вечер пятницы, осталось лишь двое суток до того, как Этторе будет здесь со своими людьми и ферма подвергнется разграблению, и в этом она должна будет сыграть свою роль, причем хорошо, иначе Этторе несдобровать. Эта мысль оглушает ее всякий раз, когда приходит в голову. Словно внезапно обрушивающаяся какофония, в которой тонут все звуки. Наконец начинают съезжаться гости, Пип выходит из комнаты в лучшем костюме, и Бойд со стаканом виски в руке появляется из гостиной вместе с Леандро. Гости – это доктор, лечивший ногу Этторе и навещавший Клэр после обморока, его жена, сын и дочь, ровесники Пипа; угрюмый человек по имени Лабриола, бывший учитель, который не прочь попрактиковаться в английском; и Алвизе и Карлотта Кентассо, супружеская пара из Джои. В глазах этих недалеких людей богатство Леандро и украшения Марчи перевешивают тот факт, что они американские арривисти. Они пьют нежный, с привкусом миндаля розолио на террасе, и Клэр осушает бокал в надежде хоть на время отвлечься от своих мыслей и развеяться. Ликер обжигает ей желудок, но не производит желаемого действия.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Бойд, склоняясь к ее уху.

Клэр отшатывается от него, она не может ничего с собой поделать. Молча кивнув, она направляется к Леандро, который просто великолепен в своем вечернем костюме и шелковом галстуке, идеальным узлом повязанном на шее. По чистой случайности она оказывается рядом с ним, а не рядом с мужем, когда на террасе появляется Федерико Мандзо и идет к Леандро, чтобы что-то ему сообщить.

Она застывает, не в силах отвести от него глаз или где-нибудь скрыться, хотя и очень этого хочет. Она словно видит мускулы под его одеждой и представляет себе ту легкость, с которой он пересилил ее; она видит его рот и вспоминает уродливые губы, прижатые к ее губам, вкус его слюны; видит его широкие ладони и думает о том, что одна из них достаточно широка, чтобы зажать ей нос и рот, заставив задыхаться. Она чувствует себя раздетой, униженной, кровь гудит у нее в ушах. Уходя, Федерико оборачивается, бросая на нее угрюмый, холодный, неприязненный взгляд, подобный нежеланному прикосновению или объятию. От этого взгляда Клэр леденеет.

Когда он уходит, она хватается за плечо Леандро, без всякой мысли, лишь ища поддержки. Он улыбается ей, но, заметив ее состояние, немедленно отводит в сторону.

– Что с вами, Кьярина? – Он называет ее ласкательным итальянским именем, обращаясь к ней с такой заботливостью и теплотой, что это ее обезоруживает.

– Федерико, – шепчет Клэр.

– Что с ним такое? – спрашивает он, но Клэр не может ответить. Она отводит взгляд, опускает глаза, не в силах унять дрожь, сотрясающую ее тело. Наступает долгое молчание. – Это он сделал? Да? – спрашивает Леандро уже совсем другим тоном; легонько дотрагиваясь пальцем до ее подбородка. Клэр кивает. – Но почему? Я думал, что у вас роман с моим племянником?

– Вы знаете? – Клэр потрясена.

– Ну конечно, моя дорогая, мало что происходит тут без моего ведома. Скажите мне, почему Фед вас ударил?

– Он… я была одна в городе. Должно быть, он шел за мной, и… – Она не может закончить, не может произнести эти слова.

Лицо Леандро принимает то мрачное выражение, которое она уже несколько раз видела: его черты искажает гнев, черные глаза холодеют.

– Простите меня. Это моя вина, – говорит он ровным голосом, сдерживая ярость. – В прошлом году он напал на одну из девушек, работавших в кухне. Наплел мне с три короба о том, как они миловались и что она на все была согласна, а потом его оговорила. Тогда я посчитал возможным поверить ему.

– Нет. Я сама виновата, – говорит Клэр. – Он видел меня… он знал о нас с Этторе. – Она поднимает на него глаза. – Не говорите моему мужу! Пожалуйста, не говорите никому. Даже Марчи, – умоляет она шепотом.

– Нет, нет. Мы никому не скажем. Отныне здесь и ноги Федерико Мандзо не будет, обещаю. Мне не нужны слуги, которые ничем не лучше животных. В моем хозяйстве обязанность мужчин – защищать женщин, а не подвергать их опасности! Я разберусь с этим. Вам уже лучше? Вот – выпейте еще. – Он протягивает ей свой бокал, следит за тем, чтобы она его осушила, и потом, поддерживая под локоть, подводит к Марчи, где она может укрыться в тени сияния его супруги.

– А вот и вы, Клэр, – говорит Марчи, кажется не замечая ничего странного в том, как ее муж препоручает ей гостью. – Вы когда-нибудь были на скачках в Англии? Я никогда не видела скачек. Это весело? Мистер Кентассо только что рассказывал мне о своей скаковой лошади – не просто какой-то там, а чистокровной. Синьоры здесь очень любят скачки. О, обещайте, что пригласите меня полюбоваться вашей лошадью, – щебечет она. – А я обещаю, что поставлю на нее.

Клэр смотрит вслед Леандро, который, извинившись, удаляется с террасы.

Спустя некоторое время Леандро вновь подходит к ней и отводит в дальний конец террасы, откуда хорошо видны айа и главные ворота. Он указывает туда, где в потоке света, изливающегося из окон массерии, видна фигура человека, шагающего вперед так быстро, словно ему придали ускорение. Клэр сразу же узнает Федерико.

– Уволен. И ему отказано от дома. С его отцом мы еще побеседуем по этому поводу, возможно, он тоже нас оставит. Некоторые вещи должны быть сделаны, невзирая на последствия. – Он легонько хлопает ее по плечу. – Больше вы его здесь не увидите. Я прошу прощения за то, что вам пришлось пережить.

– Спасибо, – шепчет Клэр.

Леандро устало качает головой:

– Не за что благодарить меня. Ведь это по моему настоянию вы оказались здесь.

– Но вы так добры. Когда вы рассказали мне о вашей… прежней жизни, я подумала, что вряд ли вы могли оставить все это позади. Я думала, что вы остались таким же жестоким и… скверным. Но вы хороший человек, мистер Кардетта.

– Хороший? – Он мотает головой почти сердито. – Нет, я не заслуживаю, чтобы обо мне так думали.

– Но вы были добры ко мне. Вы знали о моем… дурном поведении и не сообщили мужу. И сейчас уволили верного слугу, без всяких вопросов и упреков в мой адрес. Я всегда буду думать о вас хорошо.

– Дурном поведении? – Он улыбается. – Когда я в первый раз увидел Марчи на сцене, во всех ее блестках и перьях, она вскрыла мне грудь и похитила мое сердце. К тому времени я уже был женат – я дал обещания, которые должен был выполнять. Но есть вещи, которые мы не можем предвидеть, и, если дело касается сердца, порой мы не в силах с собой совладать. – Он легонько стучит двумя пальцами по ребру у нее на груди. – Как любовь может быть грехом? Ненависть – это грех, но любовь – никогда.

На глаза Клэр наворачиваются горячие слезы. Она опускает взгляд, пытаясь сдержать их.

– Я не знаю, что мне делать, – говорит она.

– Эх, – произносит Леандро. – Боюсь, тут я не в силах вам помочь.

– Пожалуйста, пока не отсылайте нас назад. Не отсылайте меня с моим мужем.

– Рано или поздно это произойдет.

– Но не сейчас. Мне нужно… еще немного времени. Мне нужно еще несколько дней.

– Очень хорошо. Но послушайте, Кьярина, вы же не связаны по рукам и ногам. Если не любите мужа, так уходите от него. Оставаться с ним может быть еще опасней, чем разойтись.

– Опасней? Вы уже намекали на это раньше – объясните мне, что вы имеете в виду?

– Сейчас неподходящее время для этого – смотрите, уже накрывают к ужину. Постарайтесь побороть свои страхи, Кьяра.

Анна и другие служанки приносят блюда с мясом, овощами, сырами, а также хлеб и вино, на столе сияет масло и серебряные приборы. Слышна маловразумительная смесь английского и итальянского, красное вино зажигает глаза и окрашивает зубы, и Клэр кажется, что она уносится за миллион миль от всего этого. Она слышит свой голос, отвечающий на вопросы, но через минуту уже не помнит, о чем говорила. Она чувствует на себе удивленные взгляды пребывающих в замешательстве гостей, словно они не могут решить, чего именно недопонимают: ее английского, ее итальянского или просто смысла ее слов.

Прежде она не задавалась вопросом о правомерности готовящегося налета. Ей было сказано, что это война, а то обстоятельство, что Этторе решил объявить войну собственному дяде, как-то не доходило до ее сознания. Но сейчас ей приходится задуматься над тем, что она отплатит Леандро за доброту черной неблагодарностью, помогая налетчикам и не предупредив его. Но выбор прост: или она предаст Этторе, или она предаст Леандро – так что на самом деле никакого выбора у нее нет. Она думает о бойне в Джирарди; думает о безоружных крестьянах, в которых стреляли из-за толстых стен. Когда она представляет себе Этторе, подвергающегося такой опасности, у нее слабеют колени и подводит от страха живот. «Он будет в Джое, где ему ничто не угрожает, – говорил Этторе, имея в виду своего дядю, – и все пройдет без осложнений». Но Леандро в массерии – и будет здесь в воскресенье. Осложнений не избежать. Осознав это, она чуть не срывается с места, ей хочется бежать в Джою, предупредить Этторе, чтобы он отказался от своего плана.

После ужина все отправляются в гостиную. Музыка начинает играть, и Марчи танцует с каждым из гостей, а время от времени и со своим мужем. Она смеется, флиртует и улыбается, улыбается, улыбается. Такой кипучий темперамент изумляет Клэр, для нее Марчи – создание из другого мира. И это тревожит ее все больше и больше. «Он грязный крестьянин». Пип наблюдает за Марчи с осторожной улыбкой, ждет своей очереди, чтобы потанцевать с ней. Он танцует и с дочерью доктора, которая краснеет от его внимания, и Клэр пытается посмотреть на Пипа ее глазами – симпатичный юноша, уже не мальчик и уж конечно не ребенок. Если она расстанется с Бойдом, не исчезнет ли Пип из ее жизни? Теперь, когда он такой взрослый, уже нет. Если только она не останется в Апулии с Этторе. Она напоминает себе, что Этторе не делал ей таких предложений, потом ее охватывает надежда, что все может измениться, когда он узнает о ребенке. Ее мысли вращаются по этому кругу снова и снова, она как сторожевая собака, бегающая из стороны в сторону, отупевшая и усталая. Вечеринка похожа на сумасшествие: они смеются, а по потолку расходятся трещины, танцуют, а земля под ногами осыпается. Сумасшествие. Клэр отклоняет несколько приглашений потанцевать, пока ее не приглашает Пип – молча, почти робко протянутая рука, предложение мира.

Они танцуют старомодный вальс, и, хотя Марчи с Леандро кружатся по всей комнате, Пип ведет Клэр осторожно, держа ее так, будто она хрустальная. Его лицо раскраснелось от жары, танцев и вина; упрямый локон выбился, невзирая на масло, с помощью которого он зачесал волосы. Клэр откидывает голову, чтобы лучше разглядеть его, и слегка улыбается.

– Ты вытянулся этим летом, растешь на глазах.

Когда-то он был бы польщен, а сейчас лишь слегка хмурится. Клэр нужно отсеять то, что она привыкла говорить ему, когда он был ребенком, и найти новый способ общаться с ним.

– Ты заставил дочку доктора покраснеть, – говорит она, и это принимается с удовольствием.

– Не знаю почему, это был просто танец.

– Думаю, она ждет, что ты пригласишь ее еще, – говорит Клэр и снова улыбается.

Леандро подводит Марчи слишком близко к граммофону, она испуганно вскрикивает, когда ее каблук задевает ножку стола и иголка соскакивает с дорожки. Раздается громкий, жуткий скрежет и хохот. Клэр вздрагивает от резкого звука, и затем наступает тишина.

– Клэр, что не так? Я хочу сказать… что-то ведь правда не так? – спрашивает Пип.

– О, Пип… – Она качает головой.

– Ты должна мне сказать, что случилось, ты обещала. – Он выдвигает вперед челюсть, и несколько секунд Клэр ничего не отвечает. Музыка снова начинает играть, и танцы возобновляются. Клэр чувствует, как под ее рукой плечо Пипа расслабляется, вместе с напряжением уходит и его напускная воинственность. Он делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух. – Я совсем ничего не понимаю, – беспомощно произносит он. – Пожалуйста, Клэр, я не могу вынести твоего молчания… ты что, не доверяешь мне?

– Дорогой, конечно я тебе доверяю. Ты… ты мой лучший друг. Я хочу, чтобы ты знал, тебе ничего не угрожает. Что бы ни случилось, ты будешь в безопасности.

– О чем ты говоришь? Что должно случиться?

И в этот момент перед Клэр снова встает выбор – сдержать слово, данное Этторе, и ничего не сказать о готовящемся налете или вернуть доверие Пипа и уберечь его от опасности. Она колеблется, но ее долг предостеречь его. Мысль о том, что воскресной ночью он услышит непонятный шум и ринется вниз, в гущу сражения, ужасает ее.

– Поклянись, что никому не передашь того, что я тебе скажу. Поклянись, – шепчет она. – Пип кивает, он потрясен, глаза его расширились. – Клянешься, Пип?

– Клянусь.

– Готовится налет. На массерию… ты помнишь, что мы видели в Джое? Банды и избиения? Это война, Пип, и… Этторе один из сражающихся.

– Он собирается напасть на своего дядю?

– Нет, нет, не он их предводитель. Я думаю… думаю, ему не по душе эта идея. Но налет состоится, и он будет среди участников. Они не хотят никому причинить вреда, очень важно, чтобы ты это понял. – Она думает о Людо и об охранниках, смеявшихся, когда тот грозил кнутом обнаженному человеку, заставляя его рвать зубами жнивье. Этторе хочет убить Людо. – Ни твоему отцу, ни Марчи, ни Леандро. На самом деле Этторе думал, что его дядя будет в Джое, что они не столкнутся…

– Тогда почему они выбрали именно эту ферму? – Голос Пипа дрожит от нервного напряжения. – Мы должны предупредить Марчи и Леандро!

– Нет! Нет, ты дал слово, Пип, – ты поклялся, что никому не скажешь! – Она сжимает его плечо с такой силой, что судорога сводит ей ладони.

– О! Ладно! Но… что им нужно? Если они не собираются никому причинять вред?

– Я… я точно не знаю. Возможно, просто показать, что и они что-то могут. Возможно, им просто нужно, чтобы их услышали и относились к ним по-человечески.

– Что… что я должен делать? – Он испуганно сглатывает комок, вставший в горле.

– Не бойся, Пип, и ничего не делай. Оставайся в своей комнате. В твоей двери есть замок? Тогда запри его. Не спускайся вниз, что бы ты ни услышал, тогда тебе ничто не грозит. Обещай, что ты сделаешь все, как я сказала! И пожалуйста, пожалуйста, не говори никому. Если охранники узнают… – Теперь настает очередь пугаться Клэр, ее рот пересыхает, горло сдавливает. – Если они подготовятся, жертв будет не избежать. Ты понимаешь?

Пип молча кивает, и Клэр замечает, что он оглядывается по сторонам. Тут до нее доходит, что они остановились в то время, как музыка все продолжает играть. Он смотрит на Марчи, на Леандро, на хорошенькую дочку доктора, строящую ему глазки. Она видит, как он пытается осознать значение ее слов, соотнести эти кажущиеся нереальными вещи с окружающей действительностью и продолжать жить как раньше, когда все так резко изменилось.

– Если бы только мы уехали тогда, – шепчет она так тихо, что Пип не может расслышать ее слов. – Если бы только мы уехали после того, что увидели в Джое, как я хотела. Прежде чем мы дошли до всего этого.

Но хотя она готова на все ради того, чтобы оградить Пипа от опасности, она не может сожалеть об Этторе, не может сожалеть о своей любви, не может сожалеть о ребенке, которого понесла от него. Она крепко держит Пипа, незаметно взяв ведущую роль до конца их танца, размышляя о том, что воскресная ночь, когда она откроет ворота массерии, возможно, будет ее последней встречей с Этторе. Она и Пип продолжают танцевать, словно деревянные куклы, не чувствуя друг друга и не попадая в музыку.

В конце вечера Клэр спускается к проходу под аркой, где стоят Бойд и Кардетта, прощаясь с последними из гостей. Пип отправился спать: после разговора с Клэр ему явно расхотелось веселиться, хотя Марчи всячески пыталась его развлечь и умаслить и расстраивалась, не добившись ответной реакции. Пони супругов Кентассо, запряженный в маленькую повозку, пугается, труся мимо собак в айе. Клэр полной грудью вдыхает ночной воздух, который здесь почему-то кажется иным, чем в стенах массерии. На небе виднеется лишь несколько звезд, не слышно ни птичьего пения, ни стрекота насекомых; сверхъестественная тишина затаилась, словно крадущийся зверь. Взгляд Клэр притягивает какое-то движение, завиток пепла опускается с неба, словно грязная снежинка; затем она ощущает запах дыма и переводит взгляд на Леандро. Он смотрит в северном направлении, где полыхает жуткое оранжевое зарево; пламенеющее небо и неотрывный суровый взгляд Леандро вселяют во всех чувство тревоги. Пожар не очень близко, но все же он на его земле.

– Марчи, уведи наших гостей внутрь, – говорит Леандро. Она все еще машет вслед супругам Кентассо, хотя они не оборачиваются и не могут этого видеть. – Марчи! – рявкает он. Она вздрагивает и смотрит на него. – Иди внутрь.

– Что происходит, дорогой? – спрашивает она.

Но тут в воротах появляется Людо Мандзо на своей лошади и быстро подъезжает к ним. В одной руке у него винтовка, искаженное зверской гримасой лицо покрыто потом и копотью, он что есть силы дергает узду, останавливая коня, и разражается целым потоком слов на своем апулийском наречии.

– Что он говорит, Клэр? – спрашивает Бойд, стоящий рядом с ней.

Клэр качает головой:

– Я не успеваю за ним. – Ее сердце колотится от волнения: все это как-то связано с ней, с увольнением Федерико.

Людо и Леандро коротко переговариваются, затем управляющий разворачивает лошадь и быстро удаляется. Леандро поворачивается к ним, его лицо напряжено и сурово. Но он не смотрит ни на свою жену, ни на Бойда, он смотрит на Клэр. И все внутри у нее холодеет.

– Что случилось? – спрашивает она, не заботясь о том, что своим вопросом дает Бойду повод для подозрений. Лицо Леандро кривится, он набирает в грудь воздух. – Что случилось? – снова спрашивает она срывающимся от испуга голосом. – Скажите мне!

– Я должен идти. У меня есть дело… – говорит он, по-прежнему не сводя с Клэр глаз. – Идите внутрь. Оставайтесь там.

– Конечно, дорогой, – отвечает Марчи. – Идемте, Клэр. И вы, Бойд, – что бы там ни было, я уверена, Людо и Леандро справятся с этим… Идемте же. Когда на ферме что-то случается, лучше поступать, как он говорит. – Она, все еще в своем сверкающем роскошном наряде, кладет им руки на плечи, чтобы увести их.

Леандро поворачивается и идет вслед за управляющим, но Клэр бежит за ним. Она хватает его за руку.

– Это он? Этторе? Скажите мне! – шепчет она.

Вдалеке небо по-прежнему грозно полыхает, и дым поднимается кверху, словно громадное дерево. Леандро обращает на нее взгляд, полный гнева, боли и чего-то еще – чего-то непостижимого.

– Идите внутрь, Кьяра, – произносит он таким повелительным тоном, что у нее не остается выбора.

Бойд кладет руку ей на плечи, когда она оказывается рядом с ним. Клэр кажется, что ее голова отделена от тела, она спотыкается, позволяя Бойду вести себя.

– Ведь ты все же кое-что поняла из их разговора? – говорит Бойд. – О чем они говорили, Клэр?

Дверь массерии со стуком закрывается за ними, и Клэр не может заставить себя произнести ни слова. Никогда в жизни не была она еще так испугана.

Этторе

Когда Этторе сообщает Джанни и Бенедетто, что нашел убийцу Ливии, их молчание длится долго и кажется нерушимым. Но Бьянка, мать Ливии, сидевшая на своей табуретке у жаровни, прерывает его. Она издает тихий испуганный возглас, однако, взглянув на нее, Этторе не видит страха. Он видит жажду мести. Вокруг вьются черные жирные мухи, сонные после наступления темноты. Их жужжание невыносимо, Этторе кажется, он может поймать их на лету с закрытыми глазами. Он весь на пределе, его глаза замечают малейшее движение, уши улавливают каждый звук. Ему словно что-то сдавило грудь, он не может расправить плечи. Во всяком случае, пока Федерико Мандзо ходит, дышит и улыбается. Этторе не думает о Кьяре – это выше его сил. Хватит Ливии. Мысль о том, что тот же человек дотрагивался до Кьяры, окончательно доконала бы его, лишив хрупкого душевного равновесия и самообладания, которое он сохраняет с большим трудом. Ее припухшие соски и окровавленная губа все время встают у него перед глазами, и он гонит от себя эти воспоминания. Ему не на что сесть в этой тесной каморке; два брата Ливии расположились на тюфяке, вытянув ноги и прислонившись спинами к стене, Этторе, словно проситель, опускается перед ними на одно колено, чтобы сообщить им то, зачем пришел.

Джанни устремляет на Этторе такой взгляд, как будто это его нужно убить. В присутствии Джанни Этторе всегда чувствует себя маленьким мальчиком, беспомощным, как ребенок. Затаив дыхание, он ждет, что Джанни спросит его, готов ли он идти с ними, или попросит оставить это ему и Бенедетто. Но ничего подобного брат Ливии не говорит.

– Ты уверен на все сто?

– Да.

– Будет трудно застать его одного. Лишний шум нам ни к чему. У меня нет времени биться со всей грязной шайкой его мацциери. Ты можешь что-нибудь придумать? Можешь выманить его из дома твоего дяди?

– Это сразу вызовет подозрения.

– Мы должны быть безымянными и безликими, – произносит Бенедетто своим басом. – Важно только, чтобы он узнал нас в свой последний миг. Чтобы он понял, что это за нее. – В его глазах горит темный огонь; в них вспыхнула жажда крови.

– Ты говоришь, его посылают из Джои в массерию и обратно. Он когда-нибудь бывает один?

– Только когда едет в машине.

– Тогда это нужно сделать здесь, в городе. Раз он напал на твою новую женщину, значит иногда он все же ходит один. Будем следить по очереди. Если случай представится, его нельзя упустить. – Бенедетто сворачивает папиросу и хладнокровно закуривает, чирканье спички заставляет Этторе вздрогнуть.

– Да, – кивает Джанни.

– Ты первый, Этторе. На следующий день Джанни. Потом я.

Сквозь завесу папиросного дыма лицо Бенедетто кажется мутным, нечетким.

– Я могу достать оружие, – говорит Этторе, думая о пистолете, который Паола захватила в Массерии Молино.

– Забудь об этом, – отвечает Джанни. – Слишком быстро.

– Надо затащить его в какое-нибудь укромное место, – предлагает Этторе.

Джанни смотрит на брата.

– Да. Пусть каждый, кто будет следить за ним, держит это в голове, – говорит Бенедетто.

Трое мужчин кивают. Больше им нечего сказать друг другу, и вновь повисает тишина. Этторе уже не может терпеть жужжания мух и запаха дыма. Он резко поднимается, поворачивается к выходу, и тут Бьянка хватает его руку. Этторе опускает глаза на ее кроличье лицо, изборожденное годами, горем и невзгодами, с покрасневшими, затуманенными трахомой глазами.

– Да не дрогнет твоя рука, сынок, – произносит она своим тихим голосом, почти шепотом. – Думай о моей девочке, да не дрогнет твоя рука. Иначе справедливости для нее не будет.

Этторе высвобождает руку, снова кивает и уходит. Он чувствует себя так, словно с него содрали кожу, – он не может вынести ее прикосновения.

Выбирая самые узкие и темные закоулки, Этторе держит путь к Вико Иовия, где в домах не горит свет, двери заперты и присутствие людей выдает лишь запах выливаемых по утрам нечистот. Он тихо входит, чтобы не разбудить малыша или Валерио, ложится рядом с Паолой и тянется к ее руке. Когда он находит ее, то сплетает пальцы с ее пальцами, как они делали в детстве, когда Валерио бил их мать. Он сжимает пальцы крепко, зная, что причиняет ей боль, но Паола не отнимает руки.

– Ты говорил с ними? – спрашивает она чуть слышно.

– Да.

– И?

– Скоро он заплатит за все своей жизнью. – Этторе произносит это бесстрастно, хотя все внутри у него кипит. Он видел солдат, почти мальчишек, растерзанных на войне, видел их теплую темную кровь, льющуюся в выбоины в мерзлой грязи. Он видел свою возлюбленную, избитую, изнасилованную, оставленную умирать, свою мать, которую холера убила за два дня и одну ночь, вывернув наизнанку. Так много смертей вокруг, смерть подстерегает повсюду, и в ней так мало справедливости. Жизнь не дешева, а вот смерть ничего не стоит – это ему известно. Никогда еще он не планировал убийства; никогда еще убийство не было столь справедливым. Его совесть чиста. В мире богатых это называется казнью – исполнение приговора, вынесенного судом, – но это не для крестьян. У брачианти – свое правосудие.

Паола поворачивается к нему лицом. Он не видит ее, но чувствует ее дыхание на своей щеке, и тяжесть ее косы, упавшей ему на плечо.

– Когда это свершится, Ливия упокоится с миром. А ты сможешь обрести покой? – спрашивает она.

– Да, – отвечает он не задумываясь. – Возможно. А возможно, и нет, никогда. Но это должно быть сделано.

– Можно подождать с этим хотя бы несколько дней? – поспешно спрашивает она. – Всего несколько дней! Нельзя дать им повод насторожиться и усилить охрану. После налета это уже не будет иметь значения. Только три дня.

– Начало положено, Паола. С того момента, как я выйду отсюда, один из нас будет за ним следить, и если случай представится, я его не упущу. Как и Бенедетто или Джанни. Может, мы подловим его после налета, может – до.

Паола делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Если вы порешите его до воскресенья, то вся полиция будет на ногах, а мы должны быть у Дель-Арко в одиннадцать, значит нам нужно выдвинуться из Джои, как только стемнеет! Этторе… так много поставлено на карту.

– Все идет как должно, Паола. Мы можем напасть на Дель-Арко позже. Но уже без помощи Кьяры.

– Лучше ей выполнить свое обещание. – Паола сердита и встревожена. – Если она струсит, я шкуру с нее сдеру своими руками, и… – Она замолкает, когда Этторе резко сжимает ей руку. Он чувствует, как сдвинулись косточки ее кисти. – Прости, я не хотела, – говорит она.

– Она сделает, что обещала. Она всегда держит слово.

– Скажи это ее мужу, – ворчит Паола.

– Хватит, Паола. Пожалуйста.

– Мне нужно, чтобы ты работал! Нам нужны твои деньги. Что нам проку, если ты будешь рыскать по Джое, подстерегая этого человека. Он тоже тебя разыскивает, не забывай.

– Я буду оставаться в городе только раз в три дня. Работы сейчас все равно мало – в течение всей недели никого не наняли. Ты же сама твердишь мне, что после воскресенья все мы будем богаты и сыты. А ведь он приставлял пистолет к голове твоего сына, Паола. Ты что, забыла об этом?

– Я не забыла.

– Тогда прекрати! Все и всегда не может быть по-твоему. Все идет так, как должно, и я не собираюсь спорить с тобой на этот счет.

Повисает долгое молчание; он ослабляет хватку, отпуская руку сестры, так что их пальцы разъединяются.

– Ладно, – тихо говорит Паола.

Этторе берет ее косу и легонько дергает, как он делал это, когда они были маленькими. Затем встает, низко натягивает на глаза шляпу и уходит в ночь.

Следующий день он проводит, прочесывая город: от замка до Кьеза Мадре, от Театро Комунале до рыночных лотков на Пьяцца XX Сеттембре, от деревянной мельницы Сантоиеммы до пекарни, от Виа Рома до железнодорожной станции и бойни. Он говорит с несколькими доверенными людьми; сообщает кому нужно, что разыскивает Федерико Мандзо. Что за ним числится должок. Рабочему люду известно, кто такой Федерико Мандзо, а по заячьей губе его легко узнать, к тому же в последнее время он успел примелькаться в своей черной рубашке с нашивками. Кроме того, все знают, что он сын Людо Мандзо, и ни у кого из работников нет ни малейшего повода любить Людо. Но за весь день Этторе ничего не удается выяснить. Ничего полезного – Федерико видели за рулем черного автомобиля Кардетты, когда он направлялся в массерию, никто не заметил, чтобы он возвращался назад. Озадаченный, Этторе спрашивает, где его дядя, и слышит в ответ, что Леандро еще раньше в тот день уехал в том же направлении на своей красной машине и тоже еще не вернулся.

Этторе лихорадит от нетерпения, он снова и снова обходит Джою по своему маршруту. Заглядывает в сапожные лавки и на свалки, в кузницы и пивные. Он зол и разочарован – ему хочется самому найти Федерико, ему хочется найти его сегодня. Не ожидая, не откладывая. Этторе не собирается дарить ему еще один день. Украденный пистолет, холодный и тяжелый, засунут в задний карман штанов, скрыт под жилеткой. Этторе представляет себе, как вытащит его и приставит дуло к голове Федерико. «Идем со мной», – скажет он. Со всей каменной твердостью Бенедетто и бесстрастностью Джанни. «Идем со мной». И Федерико пойдет с ним, и свершится то, что должно свершиться. Но что Этторе станет делать после этого, он и сам не знает.

Когда темнеет, он покупает немного дешевого утреннего хлеба и идет к Пино и Луне. Луна нарезает его, поливает оливковым масло и натирает срезом стручка жгучего перца. Они едят хлеб с пюре из стручковой фасоли и темно-зеленым цикорием, запивая простой водой, и он рассказывает им о Федерико. Луна перестает жевать и, кажется, не может проглотить то, что у нее во рту. Они сидят на табуретках, но стола у них нет. Они едят из треснувших мисок, стоящих на коленях, поджав под себя ноги, будто школьники; высоченный Пино привычно легко сгибается чуть ли не пополам. Он работал весь день, от него пахнет тяжелым трудом, и он ест с жадностью, словно не слыша ничего вокруг. Когда его миска пустеет, он откашливается.

– Когда ты разыщешь его, я пойду с тобой, – говорит он.

Этторе озадаченно качает головой: Пино всегда сторонился насилия.

– Нет. Зачем тебе ввязываться в это? Это не твоя война – не марай рук.

– Я видел его, Этторе, – говорит Пино, и лицо его кривится от отвращения. – Я видел, что он делал с Кьярой. Чем бы это кончилось, если бы я не засадил ему башмак под ребра? Такой человек – хуже бешеного пса, положить этому конец – наше общее дело. И что же, мне теперь ждать, когда он нападет на Луну? – Он устремляет взгляд на свою молодую жену с широко распахнутыми от страха глазами. – К тому же, – говорит Пино, беря Луну за руку, – мы тоже любили Ливию.

– Да, бедняжка Ливия, – говорит Луна. Она смотрит на Этторе. – Ты должен беречь нашего Пино. Ты должен.

– Мандзо будет один. Беспомощен, как женщины, за которыми он охотился. Нас будет четверо сильных мужчин, когда мы поймаем его, – говорит он.

– Да. И все же, – произносит Ливия.

Во мраке опустившейся ночи Этторе, укрывшись в подворотне, смотрит на дом на Виа Гарибальди. Он видит шайку чернорубашечников, вышедших на дело с дубинками и пистолетами, но Федерико среди них нет. Ночь длинная и теплая; наблюдая за воротами, Этторе позволяет своим мыслям блуждать в таинственном и туманном пограничье между сном и явью. Его мысли преображаются в мечты и затем возвращаются к реальности, вновь и вновь. Он держит Кьяру в объятиях; он в окопах у Изонцо; он слушает Ливию, ее чудесный легкий присвист, когда она говорит; он мальчишка, высматривающий окаменелости в известняковых стенах; он падает во мрак адских врат в Кастеллане. Он сделан из камня и одновременно невесом, словно воздух. Он дым и гарь, развеваемые ветром, а Кьяра – только его мечта, мечта о мечте, о совсем иной жизни.

В пятницу утром, на рассвете, Этторе возвращается на старинные улочки Джои и отдает пистолет Джанни, который берет его, не сказав ни единого слова. Затем идет к церкви Сант-Андреа, ложится на скамью и закрывает локтями лицо от света. Этторе спит четыре часа, и вот он вновь на ногах, голодный и снедаемый беспокойством. Уже темно, когда его разыскивает Бенедетто; вечер, но еще не ночь. Этторе ждет в пивной, наблюдая за тем, как посетители спорят и проигрывают последние деньги в дзеккинетту, когда старший брат Ливии просовывает голову в дверь и кивает, встретившись с ним глазами.

– Готов? – спрашивает Бенедетто. – Нам повезло. Джанни возвращался из Валларты с товарищами и увидел его – Мандзо шел в город совершенно один. Он послал друга сказать мне. Сейчас Мандзо, должно быть, на середине пути, один-одинешенек! Наверное, сам Господь хочет его смерти.

– Должно быть, так. Почему идет, а не едет?

– Кто знает, да и какое нам дело? Тебе нужен нож? Дубинка?

– Пистолет у Джанни? Тогда нет, – отвечает он, и Бенедетто кивает. – Но я должен… – Он замолкает на полуслове, не договорив, что должен позвать Пино. На самом-то деле ему не хочется даже близко подпускать друга к этой жестокой и кровавой расправе. Подобные вещи глубоко чужды Пино, и, кроме того, они всегда сопряжены с риском. Их могут вычислить, задержать. Но пренебречь просьбой значило бы нанести ему оскорбление, и, если они поведут себя умно, опасность невелика. – Я должен пойти и привести Пино. Он любил Ливию. И хочет помочь.

– Тогда поторопись, – произносит Бенедетто своим грудным басом, словно перемалывая камни. – Я пойду с тобой.

Они идут в темноте по южной дороге и сворачивают примерно за три километра до фермы Леандро, двигаясь по сельской местности. Перелезая через ограды, пробираясь по жнивью, спотыкаясь о камни. Все молчат, Бенедетто несет на плече дубину так, словно это мотыга или лопата, Пино и Этторе идут с пустыми руками. Наконец они замечают белеющий в темноте здоровенный трехметровый стог сена, пока еще не убранный в сарай. С тревогой Этторе понимает, что они на земле Дель-Арко. Паола будет в ярости. Рядом со стогом виднеется темный силуэт торжествующего Джанни, фонарь освещает лицо лежащего у его ног человека, и это Федерико. Руки связаны за спиной, во рту – грязная тряпка, из ссадины под бровью сочится кровь. Этторе чувствует колебания Пино – неуверенные шаги, едва слышный судорожный вздох. Он поворачивается к другу.

– Если ты хочешь уйти, в этом нет ничего постыдного, – говорит Этторе. – Иди. Это не твое дело.

Пино сглатывает и мотает головой. Джанни и Бенедетто пристально смотрят на него. И тут Джанни почти улыбается. Он пинает Федерико носком своего башмака.

– Останься. Ты когда-нибудь видел старух, которые наблюдают за беспорядками со своего балкона? Сплетничая и шамкая челюстями? Будешь как одна из них, – говорит Бенедетто и ухмыляется.

– Я останусь из-за Ливии, – говорит Пино.

Этторе легонько хлопает его по плечу. Затем все взоры обращаются к лежащему на земле человеку.

Глаза Федерико налиты бешеной злобой; он тяжело дышит, вздымая пыль под носом. Завидев Этторе, он пытается что-то сказать, пытается выплюнуть кляп.

– Кажется, он хочет что-то сказать тебе, Этторе, – говорит Джанни, нагнувшись над Федерико, словно охотник над добычей.

– Что ж, давайте послушаем, – отвечает Этторе.

Джанни пожимает плечами, протягивает руку и вытаскивает изо рта Федерико тряпку. Бенедетто снимает с плеча дубинку и опускает ее на ладонь. Он не сводит глаз с убийцы сестры.

– Ты! – говорит Федерико. Он пытается плюнуть, но у него нет слюны. – Это за то, что я лапал твою английскую шлюху? Ты что, в нее втюрился? – язвительно спрашивает он.

– Я давал обещание каждый божий день в течение последних семи месяцев, – говорит Этторе. – Ты знаешь, что это было за обещание? – Теперь он спокоен; но это неестественное спокойствие, наступающее после кризиса. Федерико молча пытается высвободиться из пут, дыша сквозь стиснутые зубы. – Я обещал моей возлюбленной, что узнаю, кто напал на нее и оставил умирать, и что этот человек будет гореть в аду. – Произнося это, Этторе догадывается, почему Джанни привел их к стогу сена, – он понимает, что брату Ливии в голову пришла та же мысль. Он садится на корточки и шепчет Федерико в ухо: – Ты покойник, Федерико Мандзо. Ну и как ты себя ощущаешь?

– Все вы покойники. Все вы покойники! – выкрикивает Федерико, от ярости едва выговаривая слова.

– Скольких ты изнасиловал? Скольких убил? – спрашивает Бенедетто.

Федерико закатывается истерическим хохотом:

– Сотни! Хреновы сотни! У меня было больше баб, чем у вас, недоноски, будет за всю вашу жизнь. Лучше убейте меня, кафони! Лучше убейте меня, иначе вам не жить и вашим семьям тоже!

– Не волнуйся. Мы это и намереваемся сделать, – усмехнувшись, заверяет его Бенедетто.

– Так, значит, я поимел твою кралю? – Федерико вперяет в Этторе злобный взгляд. – Затрахал ее до смерти, да? Жаль, я не знал, что она твоя. Уж я бы тогда расстарался.

– Ублюдок! – восклицает Пино. – Ты послушал бы себя! Что же ты за скотина такая?

– Я вас не боюсь! Никого из вас – слышите, вы? Я вас не боюсь! – Но глаза Федерико говорят другое; его лицо говорит другое, все перекошенное, искаженное страхом.

Этторе кивает:

– Ее звали Ливия Орфино. Я любил ее. Мы все ее любили – здесь ее братья, Джанни и Бенедетто Орфино. – Он указывает на них по очереди. – Ты давно это заслужил, но, если бы ты выказал хоть малейшие признаки раскаяния, я бы вырубил тебя перед следующей частью. Но ты не раскаиваешься. Ты гордишься собой. И ты пытался сделать то же с Кьярой. Так что… – Он пожимает плечами.

Прежде чем Федерико успевает ответить, Этторе засовывает тряпку обратно ему в рот, останавливая поток брани и угроз. Бенедетто рывком поднимает его и взваливает себе на плечо; Джанни и Этторе взбираются на стог и втягивают за собой Федерико. Затем они спрыгивают и отходят подальше. Взгляд Этторе падает на лицо Пино, в нем ни кровинки, оно белое, словно кость, рот в ужасе приоткрыт. Бенедетто чиркает спичкой и обходит стог по кругу, поджигая сено через каждые несколько шагов. Когда дым начинает подниматься, он присоединяется к остальным. Трое из них стоят плечом к плечу, а Пино, тяжело дыша, подается назад. Ночной мрак начинает мерцать, ветер раздувает пламя, вздымая клубы дыма. Тихое потрескивание становится все громче и громче, по мере того как разгорается пламя. Этторе смотрит и ничего не чувствует. Это причина и следствие. Это логическое завершение человеческой жизни. Он не чувствует ни радости, ни удовлетворения. Это должно было быть сделано, и он наконец свободен от своей клятвы. Причина и следствие. Ночь исчезает в желтых и оранжевых сполохах. Каким-то образом Федерико удается выплюнуть тряпку, и некоторое время из самой сердцевины ревущего пламени доносятся его крики. Этторе смотрит без единой мысли в голове, лишь краем глаза замечая, что Пино отошел в сторону и его рвет.

Когда крики смолкают, Бенедетто ударяет Этторе по плечу, тормоша его. Он кивает в сторону темноты.

– Пора уходить. Такое пламя могли увидеть даже из Джои, – говорит он.

Этторе моргает – дым ест глаза, от жара пламени его прошиб пот. Он кивает и поворачивается, чтобы последовать за товарищами. Этторе последний – Джанни уже шагает к городу, Пино ушел на пятьдесят метров вперед, он вот-вот выйдет из освещенного огнем круга и исчезнет в темноте. И вдруг спереди доносится какой-то шум, затем пронзительный крик, из мрака несутся всадники, раздается свист дубинки, опускающейся на голову Пино. И он падает как подкошенный. Этторе слышит крик Бенедетто, низкий, словно медвежий рев; он видит, как великан замахивается своей дубиной и вышибает из седла другого наездника. Глаза лошади закатываются, и она уносится прочь от огня и выстрелов. Когда человек, нанесший удар Пино, приближается, Этторе, повинуясь инстинкту, падает на землю, и дубинка со свистом проносится над его головой. Он вскакивает и пускается бегом, пока человек не успел повернуть лошадь.

– Пино! Вставай! – кричит он. Но Пино продолжает лежать.

Рядом раздается оглушительный грохот выстрела. Этторе чувствует, как что-то рвет его рукав, и с правой стороны от него земля взрывается пылью и комьями. Он меняет направление и бежит зигзагом, когда раздается следующий выстрел, не причинив ему вреда. Он бежит так быстро, как только может, и камни сыплются из-под его башмаков. Больная нога дрожит, грозя отказать в любую секунду; сердце чуть не разрывается. Позади него слышатся крики, ему кажется, он все еще различает рычание Бенедетто и вой Федерико. Но когда он добирается до Пино, остальное уже не имеет значения.

На его виске, прямо над ухом, зияет рана от удара дубинки. Жуткий провал, размером с ладонь. В центре, пять сантиметров глубиной, черный от месива крови и клочьев кожи. Невидящие глаза Пино приоткрыты. Его лицо так же прекрасно, как всегда; пыль припорошила волосы, на рубашке недостает двух верхних пуговиц. Кажется невозможным, что у него эта рана и что его больше нет. Этторе падает на колени рядом с другом. Он прижимает кулак к груди Пино, туда, где распахнут ворот. Некоторое время Этторе не может разжать пальцы – они не слушаются его. Он хватает ртом воздух, и ему кажется, что он тонет. Когда Этторе наконец удается разжать кулак и приложить пальцы к горлу Пино, он уже знает, что не нащупает пульса. И все же надеется, как ребенок.

– Этторе! Шевелись! – кричит Джанни, пробегая мимо. – Там еще на подходе! Давай же!

– Нет, – произносит Этторе тягучим и медленным голосом, словно умалишенный. – Нет. Я остаюсь с Пино.

– Бенедетто! – зовет Джанни через плечо, устремляясь прочь от света в спасительную темноту.

Всполохи пламени отражаются в глазах Пино, оживляя их. Этторе протягивает руку, чтобы опустить веки, но рука дрожит, и это удается ему не сразу.

– Пино… Только не ты. Не ты, – бормочет он.

И тут могучие руки подхватывают его и некоторое время, спотыкающегося, волокут вперед.

– Оставь его, парень. Если мы попытаемся его забрать, нас всех схватят. Шевелись! Вставай на ноги и беги!

– Подожди, – говорит Этторе, с трудом переводя дыхание. – Мне кажется… Мне кажется, Пино мертв.

– Да, он мертв, – подтверждает Бенедетто, его грубый голос не годится для сочувствия. – И ты ему не поможешь, если погибнешь сам.

Этторе бежит, и последние искры детства в его душе, та его часть, что умела смеяться, остается позади, в пыли, с Пино.

Когда он рассказывает о случившемся Паоле, она ничего не говорит. Ее глаза горят, губы плотно сжаты, некоторое время она стоит, застыв, словно статуя. Затем с быстротой змеи она хватает пиньяту, полную супа, и швыряет на пол с криком, который, кажется, должен разодрать ей горло. Затем смачивает тряпку и начинает отчаянно обтирать Этторе лицо и руки. Уничтожает улики, которые могут его выдать. Когда он приносит горестную весть Луне, та медленно оседает и падает на пол. Сворачивается клубочком, подтянув колени к подбородку, и замирает, не говоря и не двигаясь. Этторе знает, что́ она чувствует. Он проводит с ней остаток ночи, и, поскольку ее глаза не видят ничего вокруг, ему не нужно прятать от нее слезы.

– Нам следовало убираться, как только мы подожгли сено. Но мы хотели убедиться, что Федерико не выберется оттуда, не откатится в сторону. И он не выбрался. Мы могли бы сразу уйти. Или просто пристрелить его. Не было необходимости разводить огонь и привлекать внимание охраны. Но, знаешь, мы хотели, чтобы он понес кару, чтобы он горел, как горела Ливия в лихорадке после его нападения. Пино не нужно было идти с нами; я должен был сказать ему, что это не его дело. Ливия не была ему ни возлюбленной, ни сестрой. Он не был в долгу перед ней. Мне не следовало звать его, когда мы нашли Федерико, – я бы мог соврать. Я мог бы сказать, что у меня не было времени зайти за ним. Это моя вина. Целиком и полностью, – говорит Этторе, но Луна не реагирует на его слова, словно и не слышит их вовсе. Она по-прежнему лежит, свернувшись, на том же месте, подкошенная, словно пшеничный колос. Ее сердце умерло.

В субботу работы нет. Этторе не сидится на месте, и он бродит по Джоя-дель-Колле открыто, без всяких предосторожностей, даже без низко надвинутой на глаза шляпы. Он смотрит на мир с полным равнодушием и ждет, что его остановят, арестуют, ведь всем известно, что они с Пино были друзьями. Но никто его не задерживает. Никто к нему не обращается, кажется, никто и не замечает, что случилось нечто ужасное, непоправимое, и Пино мертв. Этторе сбит с толку; его душит ярость. Тело Пино привозят в полицейский участок, там его опознают и возвращают Луне, мать которой берет на себя все заботы о похоронах, поскольку дочь по-прежнему пребывает в молчаливом ступоре. Этторе стоит на углу улицы, когда показывается тележка с телом Пино, которую юноша катит на кладбище. К процессии присоединяется все больше и больше народа. Многие знали Пино, многие любили его. Этторе не идет с ними, и от абсурдности происходящего у него начинает кружиться голова. Ему кажется, у него нет права проводить друга. Процессия двигается мимо него, проезжает, скрипя колесами, тележка. Некоторые из тех, что идут следом, поворачиваются, озадаченно глядя на него и хмуря брови. Он с готовностью принимает их порицание.

Этторе кажется, что ему много сотен лет, и это чувство все крепнет и крепнет. Он уже не Этторе Тарано, а один из миллиона кафони, которые веками жили и умирали в Апулии. Он слился с бессловесным множеством тех, что разбивались в лепешку о камни и твердую землю, голодали и трудились, словно скотина, вытягивая жизнь из бесплодной пыли, а затем в качестве награды получали право на существование. Короткие безвестные жизни, наполненные бесконечной борьбой с лишениями и озаренные скоротечными моментами радости, вспыхивающими и гаснущими, словно искры. Он древний человек, он переносится на тысячи лет назад, он пользуется каменными орудиями, потом бронзовыми, потом железными, перед его глазами цвета Адриатики проходят столетия, и ничего не меняется вокруг. Он кровь и душа этой земли, он ее вечное движение, и он устал. Смертельно устал.

Паола пристально смотрит ему в глаза, но, когда она заговаривает, у него нет сил ей ответить. Он должен двигаться – стоит ему остановиться, как все эти тысячелетия начинают наваливаться на него, грозя его сокрушить. И он не в силах понять, чего можно ожидать от тех, кто так же устал, как и он.

– Этторе… – произносит Паола, тряся его за плечо, когда воскресным вечером начинают опускаться сумерки. Он смотрит на нее из своего далека, затем моргает и оглядывается. Он стоит на Пьяцца ХХ Сеттембре, застыв посередине треугольного пространства, не имея ни малейшего понятия о том, как он там очутился. – Мне нужно знать, что с тобой все в порядке. Что ты вернешься, что сегодня ты с нами, – говорит она. У нее изможденное лицо, в черных волосах уже поблескивает седина. На какой-то миг Этторе видит перед собой их мать.

– Вернусь? – спрашивает он.

– Из того чертова ада, в который ты ушел! – Она ударяет его ладонью по виску и щеке. Ее голос звучит испуганно.

– Я никуда не уходил. Я никогда никуда не уйду – и ты не уйдешь.

– Через несколько часов мы отправляемся в Дель-Арко – ты меня слушаешь? Мы устроим налет на ферму, как планировали, убьем Людо Мандзо и возьмем то, что нам необходимо. То, чего мы заслуживаем. Ты с нами? Твоя моцарелла может запаниковать, если не увидит тебя… она может устроить нам проблемы – поднять тревогу, кто ее знает. Ну?

– Кьяра? – спрашивает он, и мысль о ней словно болезненный спазм.

Паола закрывает глаза. Она хватается за его рукав, на секунду приникая лбом к его плечу.

– Пожалуйста, Этторе. Ты нам нужен. Ди Витторио сдался. Он уехал из Чериньолы и бежал на север. Все социалисты удирают на север. Все вокруг рушится… Ты нужен мне.

Внезапно что-то в нем, еще живое и восприимчивое, отзывается на теплое прикосновение ее лба. Он протягивает руку и на секунду обнимает ее за шею.

– Не бойся, Паола. Все хорошо. Я пойду с тобой, – обещает он. И тут реальность словно отступает, и он переносится в то время, когда говорил ей те же самые слова в ее первый школьный день.

С облегчением сестра поднимает на него взгляд.

– Ладно, – произносит она, кивая. – Хорошо. – Она отходит на шаг и расправляет смятый и порванный рукав его рубашки. Там, где пуля оцарапала его позапрошлым вечером, виднеются три отметины, три черточки в линию на коже под тканью. – Не уходи никуда больше. Не исчезай. Иди к Сант-Андреа, я зайду за тобой через пару часов, когда придет время.

Этторе кивает, но не двигается, она вздыхает и снова берет его руку. Он позволяет ей вести себя, у него не осталось собственной воли. Он – это мозолистые руки и ноющая спина, раны и синяки, он явился из небытия, из ниоткуда. Он глубоко под землей, и падает, падает.

В мягких вечерних сумерках Этторе идет рядом с сестрой, ему трудно дышать, поскольку лицо его закрыто шарфом. Безликий, безымянный, один из многих. Он шагает вместе с остальными, заряжаясь от них энергией, он член отряда, состоящего из тридцати трех душ. У некоторых из них пистолеты, засунутые за ремни и в карманы, ножи, дубинки. Этторе будет одним из первых, кто ворвется внутрь, у него пистолет, поскольку ему придется иметь дело со сторожем у ворот. Он погружен в свои мысли и совершенно спокоен до тех пор, пока они не поднимаются на небольшую возвышенность, откуда открывается вид на массерию Дель-Арко, освещенную огнями, заливающими высокие стены. Она красива и безмятежна, но все же это крепость. Глядя на нее, Этторе ощущает, что его сердце начинает биться сильнее. Он делает глубокий вдох и вместе с покалыванием в затылке чувствует, что просыпается. Это как на войне, как на фронте у Изонцо; пьяный и замерзший, с головой, опустошенной страхом и грохотом, но стоит прозвучать свистку, как мысли обретают кристальную ясность, и вот он уже предельно сосредоточен на том, чтобы сделать все, что нужно для того, чтобы выжить.

У него пересыхает в горле, но он спокоен. Они сделали круг и подошли с юга, с подветренной стороны, чтобы собаки не учуяли их. Теперь необходимо уложиться в определенное время. Сначала один из них уберет сторожа у ворот, затем Этторе перелезет через внешнюю стену в углу и побежит ко вторым воротам точно в одиннадцать, когда Кьяра откроет их изнутри. Он возьмет на себя второго сторожа, и остальные пересекут айю так быстро, как только смогут, и проникнут внутрь прежде, чем охранники на крыше сбегутся туда, чтобы открыть огонь. Налетчики стоят молча, сбившись в кучу, и ждут. У одного из них есть карманные часы; и он не сводит с них глаз.

– Надеюсь, ты не забыл их завести, – тихо говорит Этторе.

Раздается приглушенный смех, и Этторе ощущает, как расслабилась на мгновение Паола. Без пяти одиннадцать человек с часами кивает другому, и тот с ножом в руке пригнувшись бежит к воротам. Они ждут, напряженно прислушиваясь. Раздается негромкий шум, словно ногой шаркнули по земле. Ближайший пес несколько раз грозно гавкает, затем рычит и затихает. У них нет возможности узнать, как все прошло; им остается лишь надеяться. Без одной минуты одиннадцать подают знак Этторе.

Он бесшумно бежит к стене. Она около двух метров высотой, но сложена из больших блоков неровного туфа, по которому легко вскарабкаться. Через несколько секунд он уже наверху, спрыгивает, стараясь производить как можно меньше шума, и замирает. Ближайшая собака рычит, издавая низкий горловой звук. У Этторе перехватывает дыхание. Собака идет туда, где он затаился в тени стены. Цепь натягивается, но пес не лает, Этторе надеется, что псу знаком его запах. Однако рассчитывать на это нельзя. Этторе нужно будет бежать так быстро, чтобы собака не успела его схватить. Он не двигается, мускулы ног горят, и ему хочется подняться с корточек. Но он ждет сигнала. Секунды тикают, и сердце его стучит в два раза быстрее, он думает о том, что одиннадцать уже пробило и Кьяра не сдержала слова. Он ясно видит, как все они полягут под пулями стоящих на стене сторожей, будут растерзаны собаками, погибнут от ударов дубинок, которые обрушатся им на головы. И тут он слышит сигнал. Из-за стены доносится тихий высокий звук ее голоса и звяканье ключей. У него есть доля секунды, чтобы почувствовать благодарность, и затем он вскакивает и бежит, напрягая все силы.

Собака рычит и кидается на него. Этторе чувствует запах псины, зловонное дыхание, и челюсти зверя щелкают в сантиметре от его лица. Но он успевает проскочить, маленькая дверь отворяется на ширину ладони, затем двух. Не колеблясь ни секунды, он проникает внутрь и прижимает сторожа к стене арочного пролета, приставив пистолет снизу к его подбородку. Это Карло, его добродушное лицо перекошено от страха.

– Открой ворота, – шепчет Этторе. Он видит, что Карло узнал его, и чувствует, как тот немного успокаивается. Этторе притягивает его к себе, а затем ударяет о стену, тыча дулом в мягкий живот. – Давай! Быстро!

– Подожди, Этторе! Все пошло не так! – Кьяра хватает его, пытаясь вытолкать обратно за дверь. – Уходи – беги! Пожалуйста! – умоляет она.

– Кьяра, иди внутрь! Запри дверь, делай, как я тебе говорил! – шипит на нее Этторе. На секунду он поворачивается к ней, видя ее испуганное лицо и исходящее от нее золотистое сияние, освежающее и прекрасное, словно дождь. Он не может позволить себе отвлечься.

– Нет, ты должен меня выслушать! Твой дядя здесь, тут полно охранников с самого утра. Они вооружены – я не знаю, кто это! Не знаю, что происходит, но ты должен бежать!

Ее пальцы впиваются в его плечо; ее страх заразителен, от ее слов все внутри у него холодеет. Но уже слишком поздно, потому что собаки в айе сходят с ума от ярости, разрывая ночную тишину своим бешеным лаем. Этторе оглушает Карло рукояткой пистолета, подбирает ключи и пытается открыть замок, чтобы впустить Паолу и остальных. Клэр с ужасом смотрит на кровь, струящуюся по лицу мальчишки.

– А теперь беги, Кьяра! – кричит он, но она все еще колеблется, и тут раздается оглушительный залп, и все обращается в хаос.

Клэр

Воскресным утром Клэр спускается к завтраку на террасу, но там никого нет, хотя стол накрыт. На всем протяжении ее пребывания в массерии Леандро всякий раз в это время уже сидел на террасе, чистил инжир или пил черный кофе. После пожара в пятницу он замкнулся, глубоко ушел в свои думы. В ту ночь Клэр долго ждала его возвращения. Услышав шаги, она босиком сбежала вниз, оставив разъяренного Бойда в постели. Леандро был весь в грязи, от него пахло гарью, он оторвал ее руки, ухватившиеся за него, и ответил, что Этторе жив и здоров. Два человека погибли – крестьянин, которого она не знает, один из поджигателей, и Федерико Мандзо, так сильно обгоревший, что опознать его удалось лишь по щели в верхней челюсти. Как и почему Федерико оказался на месте пожара, неизвестно. Клэр ничего не ощутила, узнав о его смерти. Ни удовлетворения, ни сожаления. Все ее мысли были обращены к Этторе: он не замешан в этом, а если и замешан, то ему удалось ускользнуть. Когда она вернулась в постель, от нее исходил едва уловимый запах дыма после прикосновения Леандро, и Бойд не сводил с нее пристального взгляда. Было слишком темно, и она не разобрала выражения его глаз и ничего не стала объяснять.

От накрытого к завтраку сиротливо стоящего стола веет чем-то невыразимо печальным. И Клэр отправляется на крышу, чтобы обозреть окрестности. Солнце только поднимается, в воздухе веет прохладой. Сквозь запах навоза и молока, доносящийся с сыроварни, пробивается утренняя свежесть, еще не выжженная солнцем. Небо цвета незабудок напоминает ей об Англии, но тоска по дому кажется чем-то призрачным, далеким. Она уже не мыслит себе возвращения к тихому, размеренному существованию: к завтракам и обедам, к письмам, к походам в бакалейную лавку и к вечернему чаю – ко всему тому, что составляло ее прежнюю жизнь. Может, она и не стала апулийкой, но она изменилась и уже не знает, где теперь ее место. К северу от фермы она замечает какое-то движение. Его сын мертв, но Людо Мандзо по-прежнему на посту. Клэр видит, как он выходит из своего трулло, проводит пальцами по волосам, прежде чем надеть шляпу. Мужчина, которого она никогда прежде не встречала, держит голову длинноногой гнедой лошади, и Людо оценивает животное, проводит рукой по мышцам и суставам, смотрит зубы. Под глазами управляющего залегли темные тени, лицо кажется еще более хмурым, но движения его выверены, говорит он кратко и деловито, ничем не выказывая своего горя. Некоторое время Клэр наблюдает за ними, затем обращает взор к восходящему солнцу, стирающему все оттенки: розовато-лиловый цвет теней под оливами, желтый и оранжевый цвет созревших плодов опунции, молочно-кофейный цвет земли. Безжалостное солнце выбеливает все вокруг. Вся мягкость, которая здесь есть, мимолетна и недолговечна.

Услышав скрип стула, возвестивший о том, что кто-то пришел к завтраку, Клэр спускается вниз. Это Леандро в одном из своих льняных костюмов, но без галстука. Пиджак и рубашка помяты, он не брит. Клэр смущенно садится напротив. Поднимая на нее взгляд, он слабо улыбается, но в этой улыбке чего-то недостает.

– Ни мужей, ни жен этим утром, как я погляжу. Ни пасынков, – говорит он.

– У Бойда сейчас проблемы со сном. Я не хотела его будить.

– А Пип любит поваляться, как все мальчишки. Мне в его возрасте приходилось вставать рано. Я помню, как заключил с дьяволом тайную сделку, пообещав ему душу, если только он устроит так, чтобы я смог подольше спать, – без улыбки говорит Леандро. – Но он не выполнил своей части.

– В таком случае вы сохранили душу, – замечает Клэр.

– Как оказалось, лишь для того, чтобы потерять ее позже. – Он делает глоток кофе, затем наливает чашку Клэр и подвигает ей. Завитки пара танцуют на поверхности кофе и исчезают.

– Это не так, – осторожно возражает Клэр.

– Вы правы. Просто старик, решивший себя пожалеть.

– Мистер Кардетта, мне кажется, я никогда не видела человека, который жалел бы себя меньше, чем вы.

Он слегка улыбается, но потом отводит взгляд, и улыбка соскальзывает с его лица. Некоторое время они сидят молча, прислушиваясь к чириканью воробьев, ссорящихся из-за воды во дворе.

– Я… я хотела спросить вас, мистер Кардетта, что вы тогда хотели сказать мне, тогда в Джое, после того, как Федерико… когда я приехала повидать мужа. Вы собирались сказать мне, зачем пригласили нас сюда, меня и Пипа.

– Разве? – Он смотрит на нее в упор.

– Вы сказали, мне грозила опасность. – Она чувствует, как у нее подводит живот при воспоминании о его словах, при воспоминании о поцелуе Федерико.

Леандро кашляет и опускает взгляд в чашку с кофе.

– Возможно, опасность сейчас угрожает нам всем, – говорит он.

– Пожалуйста, – в отчаянии просит Клэр. – Пожалуйста. Я должна знать, что вы имели в виду.

– Должны знать? Возможно, – отвечает он, вновь поднимая на нее глаза. В его взгляде сквозит что-то новое, некое грозное предостережение, отчего ей становится не по себе. – Возможно, сегодня у нас есть более веский повод тревожиться. Как вы полагаете? – Клэр не осмеливается ответить ему. – Все здесь кажется таким мирным, не правда ли? Столь многое скрыто от глаз. Знаете, как фашисты называют крестьян и их бунты? Большевистской угрозой. Что вы на это скажете?

– А что я должна сказать? – спрашивает Клэр.

– Вам это кажется справедливым? Вы познакомились с моим племянником, вы уже провели здесь не одну неделю. Разве крестьяне борются за идеалы социализма? Они что, намерены разогнать сенат и установить коммунистическую диктатуру?

– Мне кажется, они борются за право зарабатывать на пропитание для себя и своих семей.

– Именно! – Леандро хлопает ладонью по столу. – И кто может их за это осудить?

– Только те, кто ослеплен предрассудками и… жадностью.

– Именно, Кьярина. Именно. А что тогда остается землевладельцам? Как они должны поступать, когда на их фермы нападают, жгут посевы, убивают скот? Когда им угрожают, требуя денег, которые они не готовы платить?

– Я не знаю, мистер Кардетта.

Он смотрит на нее с глубоко затаенной, тихой яростью; приставляет к ней указательный палец, но быстро опускает его.

– Я несу убытки, понимаете вы. Мне стоит немалых денег вести здесь хозяйство – так бывает, когда страна обескровлена войной и когда так чертовски мало дождей. Я хочу показать, что земля может приносить хороший урожай и отношения между землевладельцами и работниками не обязательно должны быть враждебными. Я плачу больше всех остальных фермеров в окрестностях Джои. Я справедлив по отношению к джорнатари; их хорошо кормят во время работы на моих полях…

– Вы наняли Людо Мандзо, который бьет и унижает их.

– А-а-а, Людо Мандзо. Так это из-за него на меня напали эти поджигатели? – Голос Леандро становится угрожающе тихим. Клэр сглатывает слюну. – Так это из-за него они не видят разницы между мной и прочими фермами?

– Я не знаю. Откуда мне знать? Но… возможно, это как раз тот случай, когда… – Клэр замолкает в нерешительности. – Возможно, это тот самый случай, когда нельзя одновременно быть по обе стороны.

– Ха! Удивительно слышать слова моего племянника из ваших уст, Кьяра, – говорит он.

– Это мои собственные слова, Леандро. Вы сами как-то говорили мне, что политика здесь касается каждого, что здесь нельзя просто игнорировать ее. И ведь вы были правы. Люди здесь, как мне кажется, доведены до полнейшего отчаяния. Я не понимаю, как кто-то может оставаться в тени. Даже вы.

После этих слов Леандро долго смотрит на Клэр; его взгляд непроницаем, она не может прочесть ни его чувств, ни его мыслей, но она ощущает враждебность, резкое охлаждение. Наконец он произносит:

– Да, вы правы. Время и мне выйти из тени.

При этих словах волоски у нее на руках встают дыбом. И тут начинают лаять сторожевые псы, их голоса звенят в неподвижном воздухе, эхом отражаясь от стен. Четыре всадника подъезжают к главным воротам. Там они останавливаются, лошади трясут головами, вытягивают шеи, пока мужчины переговариваются со сторожем. Затем они трогаются, огибая ферму. Клэр и Леандро провожают их глазами, пока они не скрываются из виду за стенами, и Клэр чувствует, как в горле у нее образуется комок. У каждого за спиной винтовка, а на поясе кобура. Леандро хранит молчание; он вновь принимается за кофе и берется за прибор, когда Анна приносит горячий омлет и ставит перед ним. И хотя Клэр понимает, что спрашивать не следует, она не может удержаться:

– Кто эти люди?

Леандро не спеша жует и глотает, устремив взгляд в тарелку.

– Страховка, – говорит он, не поднимая глаз.

– Синьора? – спрашивает Анна, жестом показывая на омлет. После смерти Федерико ее веки остаются красными и припухшими.

Клэр отрицательно качает головой, и девушка уходит. Клэр не осмеливается спросить Леандро, что он имеет в виду. Но она чувствует, как на лбу у нее выступает испарина, когда она думает о предстоящем вечере – о том, что ей предстоит сделать, и о том, чем все закончится, – ее охватывает беспредельный ужас.

Весь день, пока они сидят, пьют или читают, Клэр терзают тягостные мысли. Это обычное летнее времяпрепровождение, но теперь ей кажется, что они нарочно разыгрывают какой-то спектакль, сознательно убивая время, застыв в своих амплуа; словно все чего-то ждут, хотя о том, что готовится, знают только она и Пип. Клэр видит, как снова подъезжают верховые и затем еще шестеро в запряженной мулом повозке, они вылезают и становятся у стен массерии, расправляя плечи и спины, некоторые подшучивают над товарищами, другие хмуро молчат. Она прогуливается по крыше, беспомощно наблюдая за происходящим. Дверь скрипит и хлопает, когда несколько мужчин входят внутрь, скрываясь в комнатах прислуги и подсобных помещениях передней части четырехугольного строения. После обеда Клэр решает, что должна предупредить Этторе о появлении этих людей. Он-то думает, что массерия по-прежнему охраняется горсткой сторожей и что Леандро в Джое. Перед ее мысленным взором грядущее кровопролитие предстает в образе сгущающихся грозовых туч, предвещающих бурю, от которой негде будет укрыться. Но когда она пытается покинуть массерию, чтобы отправиться в Джою и предупредить Этторе, стражник у ворот не выпускает ее.

– Хозяин… не велел никого выпускать, – говорит он на скверном итальянском. – Большие неприятности. Внутри безопаснее.

С бьющимся сердцем и полыхающими щеками Клэр может лишь ретироваться. Все внутри у нее обрывается. Если тот же ответ она получит вечером, в одиннадцать, что тогда? Единственная надежда, что у ворот будет Карло и она сумеет предостеречь Этторе. Клэр чувствует, как слезы подступают к глазам, она вот-вот разрыдается. Она замечает, что с террасы за ней наблюдает Леандро, и ее охватывает дрожь… Его цепкий взгляд рыщет, словно прожектор, и, пересекая двор, Клэр изо всех сил пытается придать своему лицу безразличное выражение. Она идет в длинную гостиную, где Пип дочитывает последние страницы «Холодного дома», поглаживая шелковистые уши Пегги, снова и снова пропуская их между большим и указательным пальцами. Он хмурится, глядя в книгу, и через некоторое время Клэр понимает, что его взгляд устремлен в одну точку и он не переворачивает страницы. Время несется слишком быстро; она хочет, чтобы солнце в небе остановилось и ночь никогда не наступила.

Теперь, когда здесь Леандро и Бойд, ужин подается гораздо позже, и вечер тянется дольше. Без них Пип, Марчи и Клэр часам к одиннадцати уже разошлись бы, чтобы заняться своими делами. Чувствуя тошноту, Клэр едва притрагивается к еде. Окончательно темнеет, девять часов, затем десять, они все еще за столом на террасе в окружении липких рюмок и бутылок с ликерами, их кожу и волосы овевает дым от трубки Леандро. Клэр бьет озноб, как после избиения Франческо Молино, как после нападения Федерико, – персональное землетрясение, – и она не в силах его унять. Когда они наконец встают из-за стола и направляются в гостиную, уже половина одиннадцатого. Клэр идет рядом с Пипом.

– Закройся в своей комнате, – шепчет она ему и чувствует, как он напрягается.

– Ты думаешь, они правда придут? – спрашивает он.

– Я… я не знаю. Надеюсь, что нет. – Ей приходит в голову безумная мысль, что они как-нибудь прослышали об усилении охраны или хотя бы о том, что Леандро здесь. Что они отменят свой план. – Я не знаю, – повторяет она. – Но просто на всякий случай. Иди, пожалуйста, и запри дверь. Я скоро поднимусь и буду с тобой.

– Хорошо. – Он бросает на нее холодный, оценивающий взгляд, совсем для него не характерный. Испугавшись, Клэр больше ничего не говорит.

Она чувствует огромное облегчение, когда Марчи через несколько минут встает и, демонстративно зевая, просит ее извинить.

– Я просто падаю с ног. Мне нужно лечь, – говорит она, беря Леандро за руку, и улыбается, когда он целует костяшки ее пальцев. – Уверена, мальчики, что вы ждете не дождетесь, когда же наконец избавитесь от нас, чтобы поговорить о делах. Вы долго еще собираетесь бодрствовать?

– Это неправда. И мы тоже скоро ложимся, дорогая, – говорит Леандро.

Клэр старается не смотреть на него, чтобы не выдать себя. Она наклоняется к Бойду и легонько касается его щеки.

– Я тоже пойду, – говорит она, вспыхивая, когда голос ей изменяет. Ей хочется сделать глубокий вдох, успокоиться, но горло сжимает спазм. Бойд тянется к ней и нежно обнимает за шею, она уверена, что он чувствует ее учащенный пульс.

– Спокойно ночи, дорогая. Я скоро приду.

– Проводите меня, Клэр? – говорит Марчи, беря ее под руку. – Что вас тревожит? – тихо спрашивает она, пока они поднимаются по лестнице. – Ну же, я вижу, что с вами что-то происходит.

– Я… – В голове у нее ни единой мысли. – Я думаю, может… может, я в положении, – произносит она в отчаянии. Следует ужасная пауза, и затем Марчи начинает смеяться. Ее смех разносится вверх и вниз по лестнице, и в нем слышатся злобные нотки, внезапно будящие подозрение. – Это смешно?

– О нет! Я имела в виду, ну, я думала, это что-то ужасное! – Марчи переводит дыхание, слегка утирая глаза. – Но почему из-за этого вы кажетесь такой несчастной, словно вся тяжесть мира легла на ваши плечи?

– Но, я… я не знаю, как Бойд это примет.

– О, бьюсь об заклад, что не знаете! – восклицает Марчи.

Клэр останавливается. Под своей рукой она чувствует руку Марчи, гладкую и тонкую, но сильную.

– Что вы хотите этим сказать, Марчи? – спрашивает она.

Еще секунду на лице Марчи сияет улыбка, и вдруг она исчезает. Ее глаза становятся непроницаемыми.

– Что хочу сказать? Ничего особенного. У вас же не было общих детей, полагаю, тут имелись какие-то проблемы. Но мы пожинаем то, что посеяли, Клэр. Должно же и вам воздаться по заслугам.

Женщины долго смотрят друг другу в глаза, и ни одна из них не произносит ни слова. Клэр чувствует скрытую за этими словами злобу, она уверена, что на этот раз не ошиблась; тут Марчи улыбается:

– За годы терпеливого ожидания, разумеется. Вы же хотели ребенка, правда?

– Всем сердцем, – шепчет Клэр.

– Ну что ж… – Марчи одна поднимается по ступенькам. – Тогда мои поздравления. Уверена, Бойд будет счастлив.

Без пяти одиннадцать Клэр пересекает темный двор, она идет, опустив руки и сжав кулаки, ее зубы стучат от страха. При ее приближении сторож поднимается на ноги, и когда она видит, что это Карло, то едва сдерживается, чтобы не броситься ему на шею. Она стоит, слегка покачиваясь, и голос ее дрожит, когда она начинает говорить:

– Ты меня выпустишь? Мне хочется прогуляться. – Она пытается улыбнуться, но лицо ее застывает наподобие маски.

Карло изображает сожаление и разводит руками.

– Простите, синьора Кингсли. Мне не велено.

– Можешь называть меня Кьяра, – говорит она. Во рту у нее пересохло, кровь стучит в висках. Снаружи одна из собак начинает рычать и затем умолкает. – Пожалуйста. Я знаю, это не положено. Знаю, мистер Кардетта… беспокоится после пожара. Но мне нужно выйти хотя бы ненадолго.

– Не думаю… – Карло качает головой, но она чувствует его нерешительность.

– Пожалуйста. Всего десять минут, обещаю. Мы же друзья? И я никому не скажу. Пожалуйста. – Она кладет руку ему на плечо и вымученно улыбается. Карло улыбается в ответ; ему очень нравится, что она вот так запросто приходит к нему, что может попросить его об услуге, он с сочувствием наблюдает за ее любовным приключением. Ведь на самом деле он еще мальчишка, не чуждый проказ и озорства. Клэр мысленно возносит молитву о том, чтобы он остался цел и невредим.

– Десять минут. И никому ни слова, – говорит он, берет ключи и открывает дверь, не переставая улыбаться.

Какую-то долю секунды Клэр кажется, что ничего не случится. Она стоит, тупо глядя на открытую дверь, и тут появляется Этторе стремительно двигаясь, он, приставляет пистолет к его голове. Клэр с трудом осознает, что он здесь, что ему грозит страшная опасность.

– Открывай ворота. Быстро! Сейчас же! – говорит Этторе остолбеневшему сторожу.

– Подожди, Этторе! Все пошло не так! – выкрикивает Клэр. Она хватает его, пытаясь заставить себя выслушать. – Уходи – беги! Пожалуйста! – умоляет она.

Его глаза сверкают, лоб блестит от пота; кажется, он ее даже не слышит.

– Кьяра, иди внутрь! Запри дверь, делай, как я тебе говорил! – велит он.

– Нет, ты должен меня выслушать! Твой дядя здесь, тут полно охранников с самого утра. Они вооружены – я не знаю, кто это! Не знаю, что происходит, но ты должен бежать!

Она обхватывает его так крепко, как только может; она хочет встряхнуть его, крикнуть, но голос ей изменяет. Ей уже начинает казаться, что выражение его лица меняется, что он внял ее словам. Он останавливается, и она надеется, что он послушается ее, но тут собаки поднимают лай, и Этторе отворачивается. Он бьет Карло в ухо, и юноша сползает по стене. Клэр с ужасом смотрит на кровь, струящуюся по лицу мальчишки.

– А теперь беги, Кьяра! – кричит Этторе.

Он подхватывает ключи и начинает перебирать их, пытаясь открыть ворота. У нее всего несколько секунд; у них всего несколько секунд. Она хочет удержать его, сказать, как она его любит; она хочет сказать ему об их ребенке. Створы ворот распахиваются, и Клэр застывает на месте при виде темных фигур, устремляющихся в айю, отбивающихся от рвущихся с привязи собак. И тут с крыши раздается оглушительная оружейная пальба; в воздухе разносится запах пороха, раздаются крики, Этторе поворачивается к Клэр, его лицо искажено страхом.

– Беги! – велит он. И она бежит.

Она опрометью бросается через двор и краем глаза замечает движение наверху: на крыше полно людей, спешно перезаряжающих винтовки. Вспышки выстрелов в темноте слепят, грохот оглушает, отдаваясь вибрацией в грудной клетке. Она инстинктивно закрывает руками голову, хотя это и не может ее защитить, и бежит. В длинной гостиной по-прежнему горит свет; за занавесками ей мерещится какое-то движение, и она бросается в сторону: Леандро не должен увидеть ее. Она бежит к наружной лестнице, но, прежде чем скрыться внутри, ищет глазами Этторе. Двор заполнен мечущимися людьми, на крыше – столпотворение, несколько человек падают, растянувшись на камнях. Охваченная ужасом, Клэр вглядывается в темноту. Она не может разглядеть, есть ли среди упавших Этторе. Перед ней вырастает фигура бородатого мужчины; она смутно припоминает, что это тот самый сторож, который отказался выпустить ее днем. В руке у него винтовка, он останавливается, прежде чем спуститься по лестнице, поворачивается к ней и кричит что-то, чего она не понимает, заталкивая ее в дверь.

Проходя по коридорам и лестницам, которые она изучила во время своих визитов к Этторе тихими ночами, так непохожими на эту, Клэр спешит в комнату Пипа. Она ждет, что дверь будет заперта, и собирается постучаться, позвать его, чтобы он ей открыл. Она представляет, как обнимет его, успокоит и они переждут этот кошмар. Но, свернув за угол, она останавливается. Дверь в комнату Пипа широко распахнута, в комнате темно.

– Пип? – громко зовет она и вбегает в комнату.

Ставни открыты, как днем. Пегги спит, свернувшись на постели; в комнате тепло и душно, но Пипа в ней нет. Клэр стоит, оглушенная звуком собственного дыхания. Она понятия не имеет, где он может быть и что пошло не так, почему он не заперся у себя, как они условились. В отчаянии Клэр заглядывает в свою комнату – на тот случай, если он перепутал, хотя там и нет ключа, чтобы запереть дверь. Но и ее комната пуста.

– Пип! – зовет она без всякой надежды. Ее голос разносится по пустому коридору, теряясь среди шума сражения, доносящегося снаружи. Где-то хлопает дверь и раздается звон разбитого стекла; какие-то люди бегают туда-сюда.

Некоторое время Клэр стоит на месте в полной растерянности. Затем она собирается с мыслями, пытаясь сообразить, куда мог отправиться Пип. И тут ее осеняет. Она взбегает по еще одному пролету, впопыхах оступаясь и разбивая коленку о каменную ступень. Но мышиная комната тоже пуста, и дверь в комнату Марчи и Леандро, самую верхнюю во всем строении, заперта. Клэр барабанит кулаками, кричит в замочную скважину, но внутри никакого движения. Она, словно одеревенев, спускается вниз, не представляя, что еще предпринять или куда двинуться. Она не может спокойно отсиживаться в безопасности, пока не найдет Пипа и пока Этторе где-то снаружи – может быть, ранен, может, убит. Она думает, не подняться ли ей на крышу, но знает, что это будет безумием; думает спуститься во двор, но эта мысль ее страшит. Пока Клэр пребывает в замешательстве, шум снаружи начинает стихать, выстрелы раздаются все реже, и после каждого выстрела наступает тишина. Она спускается по лестнице, по которой недавно они поднимались с Марчи. На полпути вниз она останавливается, и удивленное восклицание замирает у нее на губах.

Пип здесь внизу, у подножия лестницы, прячется в тени рядом с ярко освещенным дверным проемом, куда он то и дело выглядывает. Клэр застывает, широко открыв глаза. Марчи стоит позади Пипа, положив руку ему на плечо, и тоже оглядывается по сторонам. Вы что, спятили оба? Этот вопрос Клэр так и не произносит вслух. Из комнаты доносятся сердитые голоса, и, хотя она не понимает ни слова, она сразу узнает их: один принадлежит Леандро, другой – Этторе. Сердце у нее болезненно сжимается от счастья. Они о чем-то яростно спорят на местном наречии, снаружи все стихает. Налет окончен, и Этторе цел. Клэр неслышно спускается еще на две ступеньки, понимая, почему Пип и Марчи не хотят вмешиваться. И тут она снова в замешательстве замирает, потому что у Пипа в руках оружие – револьвер, – и она видит, что он весь дрожит, от макушки до пяток. В нем чувствуется такое напряжение, что кажется, будто от него исходит жар необузданного дикого зверя. Клэр смотрит на него и на оружие в его руке; она смотрит на длинные белые пальцы Марчи, сжимающие его плечо. Они оба не сводят глаз с гостиной, и, когда Клэр следует за их взглядами, она видит Этторе, он невредим, но лицо его искажено горем и гневом, а дядя кричит на него, брызжа слюной. Она, словно завороженная, смотрит, как Этторе замахивается и наносит удар; его кулак смачно бьет Леандро в челюсть. Она слышит, как у Пипа вырывается вздох, и ничего не может сделать, не может шевельнуть ни единым мускулом, когда он внезапно идет в залитую светом комнату и в оглушительной тишине поднимает руку, целится и стреляет в Этторе.

Из груди Клэр вырывается вздох. Она не в силах произнести ни звука, она может лишь, спотыкаясь, двинуться за Пипом, широко разведя руки, чтобы окончательно не потерять равновесие, поскольку пол уходит у нее из-под ног. Краем глаза она смутно видит, как Леандро, качнувшись, опускается на одно колено, склонив голову, точно в молитве, и хватаясь за челюсть. Бойд стоит в стороне, бледный и словно лишившийся дара речи. Но взгляд ее сосредоточен на Этторе, он лежит на спине, ноги скрещены, его лицо и все вокруг забрызгано красным. Она бросается к нему, и он смотрит на нее с таким же замешательством и удивлением, что и в первый раз.

– Этторе! Все хорошо, все будет хорошо, – произносит она и сама не узнает своего голоса. Он тянется к ней, и она хватает его руку. – Все будет хорошо. – Она отводит лацкан его пиджака. Пип стрелял наугад, он только поднимал пистолет, когда спустил курок, и пуля попала в правое плечо, чуть выше подмышки. По полу растекается кровавое пятно, рубашка окрашивается красным, но Клэр вздыхает с облегчением. Рана далеко от сердца и легких; он будет жить. Она отрывает полоску от своей блузки, комкает ее и прижимает к кровоточащей ране. – Лежи и не двигайся, любовь моя, – говорит она. – Все будет хорошо. Мы позовем доктора… ты поправишься.

Перед глазами у нее все плывет, мысли путаются. Она поднимает взгляд и видит в руке у Пипа револьвер, все еще поднятый и дрожащий, словно застывший после выстрела. Его лицо и даже губы бледны как полотно; глаза полны такого глубокого ужаса, словно он вовсе не собирался стрелять.

– Пип, что ты делаешь? – спрашивает она, запинаясь. – Что, черт возьми, ты делаешь?

Пип даже не моргает. Клэр чувствует, как сквозь тонкую ткань ее блузки сочится горячая кровь Этторе, заливая ей руки. Следом за Пипом в комнату входит Марчи, ее глаза расширены, лицо застыло, словно маска. Клэр переводит взгляд на Леандро, но он все еще стоит на коленях и трясет головой, оглушенный ударом. И тут к ним подходит Бойд, двигаясь неспешно, словно направляясь к книжной полке.

– Бойд, забери у него оружие. Забери у него оружие! – кричит Клэр.

В течение нескольких мгновений он смотрит на нее и затем делает то, о чем она просит, – вырывает револьвер из сжатой руки Пипа. Клэр с облегчением поворачивается к Этторе и нежно проводит пальцами по его лицу. Бойд делает шаг по направлению к ним, и Клэр понимает, что выдала себя. Но ребенок в ее утробе не оставил ей выбора – раньше или позже ей пришлось бы во всем сознаться. Она сглатывает комок в горле и поднимает на мужа глаза. На его лице то же отсутствующее выражение, которое она уже видела прежде, со слабыми проблесками горя и страха. Он выглядит точь-в-точь как тогда в Нью-Йорке, когда накачался бренди и проглотил пригоршню таблеток. Рот приоткрыт, взгляд блуждает. Бойд опускает глаза на револьвер, который сжимает в руке, держа палец на курке. Не сводя глаз с оружия, он медленно поднимает его, поворачивая дуло вверх к своему подбородку.

– Бойд, – произносит Клэр так мягко, как только может. – Нет, Бойд. Не делай этого.

На какое-то время он застывает, кажется, что он даже не дышит; револьвер дрожит в его руке, он немного выдвигает подбородок, и дуло касается кожи. Он замирает, затем громко всхлипывает.

– Бойд, нет, – говорит Клэр.

– Нет, – произносит он, встряхивая головой. Он весь трясется, и теперь его глаза устремлены на нее, впиваются в нее. Затем он вытягивает руку, целится в Этторе и стреляет.

– Нет!

Какое-то мгновение Клэр думает, что это выкрикнула она, но это не она, потому что ее сердце перестало биться, а зубы плотно стиснуты. Это Марчи.

– Нет, нет, нет! – кричит Марчи. Ее голос звучит неестественно и глухо; выстрел звоном отзывается в ушах Клэр.

Она не может двинуться. Она видит, как Бойд переступает с ноги на ногу, занимая более удобную позицию, поворачивает туловище и наводит дуло на ее лицо. Она пытается сфокусировать взгляд на том, что расплывается позади идеально круглого черного дула. Лицо Бойда, возвышающееся над ним, теперь начисто лишено всякого выражения, так что он кажется спокойным, но под каплями слез на одной щеке подрагивает мускул, а в глазах сверкает бешенство. Они смотрят друг на друга, и Клэр не знает, сколько это длится. Она смотрит в глаза этого человека и в глаза собственной смерти и не может распознать их. Бойд нажимает на курок, раздается щелчок, но револьвер не стреляет. Бойд хмурится, начинает растерянно проверять барабан. И тут на него наваливается Леандро, сбивает с ног и наносит удар за ударом. Револьвер отлетает в сторону, и Клэр сознает, что смотрит в пустоту. Затем она переводит взгляд на Этторе.

Выстрел Бойда был точным. Над левым виском Этторе темнеет аккуратное отверстие, повторяющее форму дула, в которое только что смотрела Клэр, его глаза полузакрыты, и он лежит слишком тихо. Она знает, что он мертв, но не может заставить себя в это поверить. Она берет его правую руку и прикладывает к своей шее под волосами так, как он любил делать. Его рука еще теплая; она представляет, как сгибаются его пальцы, представляет, как он притягивает ее к себе, представляет, как он переводит дыхание, еще находясь с ней.

Но все это лишь игра воображения, ничего больше. Она молча встает на колени, берет его безвольную руку, прижимая ее к лицу, к губам и снова к шее. Тяжесть его руки поражает ее; кожа на его ладони жесткая и мозолистая; от него пахнет землей и кровью. Она не знает и не хочет знать, чем заняты остальные, – почему в руках Пипа оказался револьвер, почему Марчи стоит рядом с ней, горестно рыдая над телом Этторе; куда делись Леандро с ее мужем. Ей все равно. Она не замечает, как бдительный стражник вводит Паолу, безоружную, но преисполненную ярости, как при виде лежащего на полу брата у нее открывается рот и оттуда вырывается дикий, душераздирающий стон, вонзающийся в голову Клэр, словно нож. Паола бросается к ним, хватает за плечи Марчи и пытается оттащить в сторону. Марчи сопротивляется, огрызаясь сквозь слезы, они толкают Клэр, но она не двигается с места. Она держит его руку, и ничего вокруг для нее не существует.

Через некоторое время Клэр поднимают и усаживают на диван; к ее губам подносят стакан бренди и, поскольку она не в состоянии сделать ни единого глотка, по капле вливают в рот.

– Давай же. До дна, – командует Леандро. Клэр глотает и тут же заходится кашлем. – О Этторе! Мой бедный мальчик. Пережить Великую войну, всю эту заваруху с фашистами, чтобы погибнуть от руки труса. – Он качает головой, сраженный горем. – Я слишком стар, чтобы надеяться на справедливость в этом мире. И все же с некоторыми вещами трудно смириться. Пейте. Нам всем это сейчас необходимо.

Револьвер заткнут у него за пояс, он двигается словно старик, костяшки пальцев в крови, на подбородке синяк. Клэр смотрит туда, где лежал Этторе, но его уже нет там, осталось лишь темное пятно крови. Она не помнит, как его унесли, после пережитого потрясения где-то в глубине ее существа начинают скрестись горе и ужас, словно пойманные в ловушку звери.

– Почему ты так плачешь? Из-за него? – спрашивает Пип.

Клэр поднимает на Пипа глаза, но он сидит рядом с Марчи и обращается к ней. Краска размазалась по ее лицу, сделав ее похожей на плачущего Пьеро.

– Ты не должен был стрелять в него. Никто не должен был стрелять в него! – говорит Марчи, захлебываясь от рыданий.

– Я защищал тебя! Как и обещал! Как ты просила меня! Но почему ты так плачешь? Ведь… это меня ты любишь! Ты же сама говорила! – выкрикивает он.

Клэр испуганно смотрит на него, Леандро со вздохом садится.

– Ты скоро поймешь, мой мальчик, что далеко не все, что исходит из уст моей жены, стоит принимать близко к сердцу, – говорит он.

– Мы любим друг друга, – дерзко заявляет Пип. Он берет Марчи за руку. – Она собирается уйти от вас! Она больше вас не любит, она любит меня. Мы вместе уже несколько недель.

Но Марчи вырывает у него руку.

– Заткнись ты, молокосос! – рявкает она.

Пип не оставляет попыток взять ее за руку. Смесь боли и смущения на лице делает его похожим на персонаж какого-то фарса.

– Что? – удается вымолвить Клэр, но так тихо, что ее никто не слышит. Бренди ударяет ей в голову, она делает еще глоток и оглядывает комнату. Нигде нет ни Паолы, ни охранника, Бойд сидит в углу, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками и спрятав лицо, словно ребенок. Все это так абсурдно, что Клэр хочется расхохотаться.

Некоторое время тишину нарушают только рыдания Марчи. Пип не сводит с нее глаз, жалкий, сбитый с толку; он все хочет пожать ей руку. Голова у Клэр гудит.

– Знаешь, как я обо всем узнал, Клэр? – говорит Леандро. – Клэр, ты меня слушаешь? Знаешь, как я узнал, что тебе грозит опасность, и для чего вызвал тебя сюда? Чтобы защитить. Забавно, правда? – Он залпом выпивает бренди, кивая на Бойда. – Я хотел защитить тебя от него. Я боялся, что он тебя убьет. Он сказал мне – как только приехал сюда и я спросил его о тебе, – он сказал мне: «Она ангел. Совершеннейший ангел», и с этого момента я стал бояться за твою жизнь, потому что именно так он говорил об Эмме, своей первой жене. Он описывал ее точно в тех же выражениях, с той же фанатичной уверенностью, с той же страстью, когда заплатил мне за то, чтобы я ее убил. Я должен был предостеречь тебя раньше, Клэр, полагаю, твой муж болен на голову.

– Что? – спрашивает Клэр. Она не способна уследить за нитью его рассуждений, разобраться в смысле этих странных слов.

Пип сидит молча, словно застыв, он оставил в покое руки Марчи. Клэр не нравится его румянец и лихорадочный блеск в глазах.

– Как еще это можно назвать? Абсурдность этого… я испытывал лишь презрение к людям, нанимавшим меня для подобных дел: кто они все, если не трусы? Лицемеры, не желающие марать рук. Бойд был самым дрянным из всех, слабаком. Когда он разыскал меня, то дрожал как лист и за все время разговора не мог посмотреть мне в глаза, пока я не спросил его почему. Я спросил его, что она сделала? И тут он вдруг делается совершенно спокойным и со всей убежденностью говорит, что его жена совершеннейший ангел. – Леандро качает головой. – Говорит это так, словно мой вопрос прозвучал для него оскорбительно. Поэтому первый раз я дал ему отворот, не думал, что он говорит серьезно; не думал, что он знает, чего хочет. Но он предлагал мне все больше и больше денег, и в конце концов я согласился. И раскаиваюсь, Бог видит, что я раскаиваюсь. Но тогда я согласился, а сделанного не воротишь.

Постепенно рассказ Леандро начинает просачиваться в сознание Клэр. Она хмурится, не веря своим ушам, глядя на скрючившегося Бойда, ожидая его реакции, словно тот может встать и опровергнуть все обвинения. Но он остается недвижимым. Она вспоминает черное дуло, звук осечки после того, как он нажал на курок.

– Нет. Нет… Эмма заболела и умерла. Она умерла от лихорадки. Это всем известно, все так говорили. Да и как может быть, чтобы об убийстве никто не узнал? Это абсурд.

– Нью-йоркские газеты об этом писали, – пожимает плечами Леандро. – Но конечно, не на первых полосах. Бойд никогда не был в числе подозреваемых: полагаю, полицейским не было известно об изменах Эммы, а Бойд прекрасно разыграл убитого горем супруга. Они решили, что это уличное ограбление. Затем Бойд уехал в Англию, обзавелся новыми друзьями и сочинил более благовидную историю – чтобы не травмировать ребенка, как мог он ответить тому, кто о чем-то слышал. К тому же вы, британцы, слишком вежливы, чтобы задавать лишние вопросы. Но поверь мне, она была убита. Кому, как не мне, это знать.

– Вы говорите… вы говорите, что вы наемный убийца, мистер Кардетта? – спрашивает Клэр.

– Да, был. С этого я начинал. Убивал людей за деньги. Все благополучие – он разводит руками, показывая на прекрасную обстановку комнаты, на массерию, на земли вокруг, – построено на этом. Так ты по-прежнему считаешь меня хорошим человеком, Кьярина? – Клэр нечего ему ответить. – Но Эмма Кингсли была одной из моих последних жертв. Видишь ли, в тот момент я понял, что потерял душу, – продолжает он, и слова эти звучат горестно и смущенно. – Помнишь, я тебе говорил? Так вот, я потерял душу, убив ту миловидную женщину. Убив ее за деньги, а вся ее вина заключалась в том, что она влюбилась. Я знал, что это неправильно, но сказал себе, что бизнес есть бизнес и это не имеет значения. Да, это был бизнес, но значение это все же имело. Эта несправедливость засела во мне, засела… как болезнь. Она не давала мне покоя. И еще мне не давало покоя то, что он, казалось, ничего подобного не чувствовал. – Леандро указывает пальцем на Бойда. – Может, я решил, что мы оба должны быть наказаны. Не знаю. Но он не шел у меня из головы в течение всех этих лет. Это как-то связало нас. Мы были соучастниками, он и я.

Клэр сидит молча, пытаясь осмыслить услышанное. Она соображает медленно, все кажется ей далеким, нереальным, словно происходящим где-то в подводном мире. В то время, как она явилась из другой стихии, чуждой этим глубинам. Она пытается прокрутить свои воспоминания назад, сосредоточиться на реальности, и неожиданно у нее мелькает догадка.

– Ему это тоже не давало покоя. Он боялся. Он всегда боялся, – произносит она без всякого выражения. – После того, как вы наведались к нему в Нью-Йорке семь лет назад… после того, как вы его разыскали, он пытался… пытался покончить с собой.

– Правда? – Леандро хмыкает и кивает. – Что ж, страх подобен болезни, он может свести человека с ума. Я бы мог на этом остановиться, если бы он не сказал, что ты «совершеннейший ангел». Если бы он не сказал этого, я не полез бы в вашу жизнь.

– Зачем вы его наняли? Зачем вам понадобились его проекты?

– Я сам этого до конца не знаю, честно говоря. Есть такие моменты в жизни – поворотные моменты, когда ты сходишь с проторенного пути и делаешь шаг в сторону, – это ключевые точки. И наша встреча была одной из этих ключевых точек. Он оказался ответственным за поворотный момент в моей судьбе, и потому я не мог его забыть. И после этих долгих лет мне захотелось… мне захотелось увидеть его снова. Мне захотелось понять, как это наше общее бремя повлияло на его жизнь. Повлияло ли оно на него так же, как на меня. – Он пожимает плечами. – Я не в силах был побороть желания разыскать его. И когда он заговорил о тебе так же, как он говорил о ней… Я не мог оставить этого так. Мне нужно было знать, изменился ли он, или история повторяется.

– Но как вы собирались помочь мне? – Клэр по-прежнему пребывает в замешательстве, пытаясь разобраться в том, что на нее обрушилось.

– Едва ли я это знал. Мне хотелось предостеречь тебя. Или как следует напугать Бойда, чтобы он боялся и пальцем тебя тронуть, страшась последствий. Или просто уговорить его отпустить тебя, если до этого дойдет. И что же ты сделала, когда приехала сюда? Ты ему изменила! Влюбилась в Этторе – и дала ему чертовски веский повод убить тебя! Ха! – Еще глоток, и Леандро кусает губы, пока бренди протекает в желудок. – Было что-то в этом синеглазом полукровке, это точно. Моя жена влюбилась в него так же, как ты, когда он гостил здесь прошлой зимой, но, насколько мне известно, парень устоял. Хоть в этом он проявил ко мне уважение. – Он остановил на Марчи взгляд, исполненный тихой ярости. – Все эти уроки английского, суета и хлопанье крыльями вокруг больного, бесконечные просьбы уговорить его погостить подольше.

Наконец Марчи перестает плакать, и лицо ее делается испуганным.

– Ты знал? – спрашивает она.

– Милая моя, я люблю тебя, но должен сказать: ты плохая актриса. На самом деле плохая. – Леандро проводит пальцами по волосам и лицу, словно стряхивая что-то. – Все пошло не так, как я планировал, – произносит он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

На какое-то время воцаряется тишина, затем Марчи берет платок и начинает механически приводить в порядок лицо. Она выпрямляется, приглаживает волосы, и Пип следит за каждым ее движением, словно ищет какие-то зацепки или подсказки. Его глаза полны слез, и они начинают течь по щекам.

– Пип, – говорит Клэр. Внезапно она совершенно отчетливо видит, как он стоит, весь дрожащий, целясь в Этторе, и спускает курок. Она закрывает глаза. – Пип, иди сюда, сядь ко мне, – просит она, протягивая к нему руку; но Пип не реагирует на ее слова, словно вовсе не слышит их. Он медленно поворачивает голову к Бойду:

– Отец… ведь это ложь? Скажи им, что это неправда. Моя мама заболела и умерла. Просто скажи им! – Голос Пипа срывается на пронзительный крик.

Бойд подает какие-то признаки жизни, дрожь волной пробегает по его телу, но он не поднимает головы и не отвечает.

– Это не ложь, Филиппо. Мне очень жаль, и мне жаль, что тебе пришлось это услышать, но так надо. Твоя мать не заслуживала такой участи, влюбиться – это не преступление. Обманутый муж может впасть в ярость, да, – говорит Леандро, бросая взгляд на Бойда, у которого не дрогнул ни один мускул. – Ну так разведись с ней, брось ее, но прими это. Такова жизнь, таково сердце. Такое случается, и мы ничего не можем с этим поделать. Я не понимаю, почему мы ждем, что женщины способны противиться подобным чувствам сильнее, чем мужчины. – Он снова пристально смотрит на свою жену. – Но соблазнить мальчишку, почти ребенка, просто назло? Сделать это хладнокровно, чтобы уязвить меня? – Его голос переходит в рев; Марчи вздрагивает. – Это низко.

– Я не хотела причинять тебе боль, Леандро, клянусь. Я хотела… – произносит она и умолкает, метнув злобный взгляд на Клэр.

– Ты сделала это, чтобы ранить Клэр? Почему? А… понимаю. Потому что Этторе влюбился в нее, не в тебя. – Леандро кивает. – И все же это подло.

– Вы заставили Пипа сказать вам? Обо мне и Этторе? – спрашивает Клэр.

Марчи поднимает на нее глаза:

– Дура, я знала об этом уже несколько недель. Я видела вас вместе – я видела, как ты входила в его комнату ночью, в сорочке. Прежде чем он успел закрыть ставни! Я знала все это время.

– Вы видели меня в окно? Но… окна вашей комнаты выходят в другую сторону.

– Я была не в своей комнате, я… – Марчи снова умолкает, поджимая губы.

– Заглядывала в его спальню из окна верхнего этажа? – тихо заканчивает Леандро. Щеки Марчи заливает румянец. – Как влюбленная школьница? – Он задумчиво качает головой. – А ведь было время, когда ты любила меня, Марчи. Ты хоть помнишь это?

– Ты привез меня сюда и оставил тут гнить, – говорит она, и ее голос дрожит.

– Я привез тебя сюда для того, чтобы ты любила и поддерживала меня! Чтобы ты была моей женой! – кричит он. – Женщина, ты разрываешь мне сердце.

Издав какой-то надрывный звук, Марчи закрывает руками глаза. Ее губы плотно сжаты, и рот превратился в ровную линию. Она больше не плачет. Клэр вспоминает совет, который она дала Пипу: «Если это тебя расстраивает, не смотри». Ей хочется оторвать руки Марчи от ее лица, заставить открыть глаза. Но она не в силах даже пошевелиться.

Леандро встает и обходит всех с бутылкой бренди, наполняя бокалы. Только у Бойда нет ничего в руках.

– Пейте, все. Нам всем здесь не помешает немного чертова благоразумия.

– Вы… вы убили мою мать? – спрашивает Пип, его губы стали пепельно-серыми, а кожа вокруг них отливает синевой.

– Выпей бренди, Филипп. Ты выглядишь так, словно вот-вот умрешь от страха, – говорит Леандро. – Да, я убил ее. Одним выстрелом в голову, когда она как-то ночью возвращалась из дома своего любовника, я убил и его тоже, сразу после нее. За это заплатил мне твой отец. Если я был револьвером, из которого застрелили твою мать, то твой отец был тем, кто навел его и спустил курок.

– Леандро, хватит, – просит Клэр.

Пип часто дышит, слишком часто, и она даже не может вообразить, что он сейчас чувствует. Она не пытается разобраться в том, что чувствует сама. Единственное, в чем она уверена, если к ней снова вернется способность чувствовать, то она этому не обрадуется. Глядя на скрюченную фигуру своего мужа, она понимает, что не напрасно терзалась сомнениями все это время. Она совершенно его не знает.

– Что ж, все секреты уже раскрыты. – Пожимает плечами Леандро. – И раз моя жена целый месяц была занята тем, что делала из мальчишки мужчину, полагаю, он достаточно взрослый, чтобы услышать правду.

Но Клэр знает, что это не так. Пип рыдает, как ребенок, не в силах вместить всего этого. Клэр тоже не способна это вместить.

Входят двое молодых людей в темной форме и фуражках карабинеров. В некотором замешательстве они обводят взглядом странное общество, собравшееся в гостиной.

– Вы всех задержали?

– Да, синьор Кардетта.

– Сколько убитых?

– Семеро. И двадцать один раненый.

– А моя племянница?

– Цела и невредима. Ее доставить в участок с остальными?

– Нет, пусть мои люди пока поместят ее где-нибудь здесь под надзором.

– Паола? – спрашивает Клэр. Какая-то мысль крутится у нее в голове, не давая покоя. – Как же… ребенок? Ее нужно отпустить к ребенку.

– В свое время, – отвечает Леандро тоном, не терпящим возражений. – Сначала я должен поговорить с ней. И заберите вот этого. – Он указывает на Бойда. – Карабинеры переглядываются. – Да, да, – уведите его! Он застрелил моего племянника, Этторе Тарано, хладнокровно, из мести. Мы все свидетели. Его нужно взять под стражу и отправить в Бари, чтобы отдать под суд.

– Да, мистер Кардетта.

– Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за ребенком Паолы. Он не может оставаться один, он слишком мал, – говорит Клэр.

– Может, ей стоило подумать об этом прежде, чем она пришла сюда грабить меня! – Все вздрагивают от его внезапного возгласа, но глаза Леандро предательски поблескивают. Он устремляет их на Клэр, но она выдерживает его взгляд. Этторе мертв, и больше ей нечего бояться. Леандро смягчается. – Ладно. Отправьте кого-нибудь на Вико Иовия, Тарано снимают там комнату во дворе. Возьмите ребенка и принесите сюда. – Карабинеры кивают. – Ты что-нибудь хочешь сказать мужу, прежде чем его уведут? – спрашивает он Клэр.

Два офицера поднимают Бойда на ноги, и он устремляет на нее взгляд. Его лицо осунулось и блестит от испарины, он бледен, словно сыворотка, длинное тело плохо его слушается. Он смотрит на нее пустыми глазами.

– Ты была совершенством, – говорит он. Голос у него не просто безучастный, а совершенно бесцветный, замогильный. – Ты была совершенством. Ни один мужчина не прикасался к тебе, пока… пока ты не отдалась этому… крестьянину… – Он судорожно сглатывает, словно его мутит от одной этой мысли. И тут она слышит в его голосе презрение, даже отвращение: – Ни один мужчина никогда не прикасался к тебе. Ты была чиста. – Бойд встряхивает головой, и она понимает, что он имеет в виду. Еще раньше ей казалось, что они никогда по-настоящему не занимались любовью, всегда отгораживались друг от друга. И теперь она знает, что это и была его цель – сохранить ее в неприкосновенности. Та сука – называл он маленькую Кристину Хаверз после их романа. Та шлюха.

– Ты еще смеешь упрекать меня? – тихо говорит она. – Этторе дважды мужчина, не в пример тебе. Он сто раз мужчина! – Ее голос начинает повышаться, ей хочется побольнее ранить его этими словами. – Никогда я не любила тебя так, как его! И я обожала заниматься с ним любовью!

– Заткнись! Заткнись, ты, шлюха! – рычит Бойд.

– Хватит! Уведите его, – велит Леандро.

В наступившей тишине карабинеры уводят Бойда, ковыляющего между ними. До Клэр вдруг доходит, что она дважды упомянула Этторе в прошедшем времени, дикий, неукротимый вой вырывается из ее горла, и она не может с собой совладать. Она прижимает руки ко рту, но звук пробивается у нее между пальцами, и она чувствует запах крови на своей коже: ее руки залиты кровью Этторе.

Солнце, как обычно, поднимается над массерией Дель-Арко, словно новый день ничем не отличается от предыдущего. Слуги, вооружившись швабрами и ведрами, оттирают кровь с камней, которыми вымощен двор. Клэр заглядывает в комнату Пипа и по ровному дыханию определяет, что он еще спит, после этого босиком, в сорочке выходит на террасу и принимается наблюдать за уборкой. Она до сих пор не может осмыслить того, что увидела, услышала и узнала. Что Марчи соблазнила Пипа и тот верит, что любит ее. Что Марчи была влюблена в Этторе. Что Бойд убил Эмму, когда та оказалась не столь совершенной, как он ожидал. Что Бойд убил Этторе и целился в нее, даже спустил курок. Клэр ничего не чувствует при мысли о том, что в барабане не оказалось пули. Она не задумывается над тем, радоваться этому или печалиться, это мало ее заботит. Этторе мертв. Ничто из пережитого, ничто из того, что стало ей известно, не выстраивается в ее голове в сколько-нибудь ясную картину, в картину, которую она могла бы осмыслить и понять. Это какая-то чудовищная сумятица, и всякий раз, как она чувствует некоторое облегчение оттого, что ей не придется больше видеть Бойда и что он ей не опасен, тут же поднимается волна жгучей боли при мысли о том, что Этторе больше нет. Это лишает ее сил. Попытка осознать это лишает ее сил.

Она снова идет в комнату Пипа и некоторое время смотрит на спящего юношу. Комната наполнена его запахом – едва уловимым ароматом его кожи, волос, дыхания. Сон поможет ему оправиться от двойного потрясения: он лишился отца и теперь перед ним встала необходимость переписать историю своей жизни, а кроме того, он должен пройти через болезненный процесс отделения правды от лжи и обмана. Клэр кажется, что сон окутывает его, словно кокон, что в этом оцепенении незаметно происходит некая метаморфоза, и ей остается только ждать, каким явится он после пробуждения. Потом ее мысли обращаются к Марчи, к тому, как она использовала его, и в ее душе вскипает злость. Она старается не сосредотачиваться на этих мыслях. Марчи еще не спускалась из их с Леандро комнаты на верхнем этаже, куда она скрылась в какой-то момент ночью. Сейчас самое большое желание Клэр – это уехать и никого больше из них никогда не видеть. Забрать Пипа и уехать. Она думает обо всех тех часах, что он провел с Марчи в мышиной комнате, слушая музыку и якобы репетируя пьесу, которая никогда не будет поставлена. Она думает о пыльном старом диване, который они притащили туда якобы для того, чтобы на нем сидела Клэр, приходя на их репетиции. Возможно, для Марчи это и была игра, но для Пипа все было по-настоящему. «Я защищал тебя, – сказал он после того, как выстрелил в Этторе. – Как и обещал». Она представляет Марчи, разыгрывающую из себя беззащитную, испуганную женщину, чтобы Пип почувствовал себя мужчиной. Все это так нетрудно вообразить. И теперь она понимает, откуда Леандро узнал о предстоящем налете как раз вовремя, чтобы успеть приготовиться к обороне. От Марчи, которая услышала об этом от Пипа, поклявшегося Клэр не говорить ни единой живой душе ни слова. Но Клэр не винит Пипа, только себя. Она бросила его ради Этторе, оставила в одиночестве, в растерянности – с незажившей раной, которую Марчи взялась залечивать.

Клэр не может есть. Даже когда руки у нее начинают трястись от голода, а при резких движениях перед глазами появляются черные точки. Карло снова вернулся на свой пост у ворот. Его нос распух и посинел, кожа между бровей рассечена, глаза налиты кровью. Когда Клэр просит у него прощения, он отворачивается и не отвечает. Он пытается изобразить каменное безразличие, но он слишком юн, слишком мягкосердечен, и слезы наворачиваются ему на глаза. Клэр спрашивает его, где Паола Тарано, и Карло указывает на лестницу за спиной, по-прежнему отводя взгляд, и она молча поднимается наверх.

Она обнаруживает Паолу в комнатушке в переднем крыле массерии. Маленькое окошко выходит во двор, но Паола лежит к нему спиной, свернувшись на краю узкой кровати с Якопо, примостившимся у ее живота. Эта часть отведена слугам, и комнатой, видно, давно не пользовались. Толстый слой белой пыли покрывает прикроватный столик и шаткий стул у стены, составляющие всю обстановку. Кто-то принес сюда кувшин воды и тарелку с хлебом и сыром, но они остались нетронутыми. Паола не двигается, только поднимает глаза, когда Клэр тихо стучит и заходит. В первый момент Клэр не узнает ее из-за распущенных волос, не стянутых, как всегда, в тугой узел и не скрытых шарфом. Они ниспадают до локтей, темные и волнистые. Паола кажется моложе, миловиднее, но в глазах ее затаилось горе, древнее как мир. Некоторое время Клэр просто стоит, ничего не говоря, и общая боль накрывает их, словно волна. Но к этому добавляется еще некая вибрация, которую они обе ощущают. Клэр не сразу понимает, что это такое. В глубине души она сознает, что повинна в смерти Этторе, и это чувство жжет ее изнутри, и она ждет, что Паола станет яростно обвинять ее. Но Паола словно придавлена тяжким бременем собственной вины – она винит себя.

Осторожно, чтобы не потревожить ребенка, Клэр присаживается на край матраса. Она берет руку Паолы, и, хотя глаза молодой женщины смотрят смущенно, даже подозрительно, она не отдергивает ее. Так они сидят какое-то время. Клэр ничего не может объяснить, ничем не может ее утешить, даже если бы эта женщина с каменным лицом вдруг поняла ее итальянский. В конце концов она поднимает руку Паолы и прикладывает к своему животу, чуть ниже кушака. Паола смущенно смотрит на нее.

– Этторе, – произносит Клэр. Паола по-прежнему не сводит с нее глаз, и Клэр показывает на Якопо и сильнее прижимает руку Паолы к своему лону. – Ребенок Этторе. Bambino, – говорит она и видит во взгляде Паолы проблеск понимания, и тут глаза Клэр наполняются слезами, она опускает голову и позволяет им беспрепятственно течь. – Я так и не сказала ему, – говорит она. – Он так и не узнал.

Паола продолжает держать ее за руку, но не произносит ни слова.

Клэр проводит там час или больше, не желая уходить, поскольку знает, что видит Паолу в последний раз. Кровные узы, связывающие ее с Этторе, превратились теперь в глазах Клэр в великую ценность; в Паоле словно живет частичка Этторе, притягивающая ее, дающая каплю утешения. Вставая, чтобы идти, она наклоняется и целует Паолу в лоб, прежде чем та успевает уклониться, и Паола смотрит ей вслед со странной смесью гнева и беззащитности. Клэр видит, что ей ненавистна мысль об опеке, она не хочет сочувствия, не верит в любовь. В ней такая сила, которой Клэр не обрести никогда, но если Паола не согнется, то в конце концов она сломается, думает Клэр.

Не находя покоя, Клэр, словно призрак, бродит по комнатам и коридорам массерии. Она прогулялась бы по окрестностям, но ей невыносима мысль о том, что она вновь увидит места, где они встречались с Этторе, невыносима мысль, что, вырвавшись из массерии, она будет вынуждена туда вернуться. Может, она и не вернулась бы, шла бы себе и шла, дальше и дальше от этого места, но ей нужно быть с Пипом, когда тот проснется. Она не может уехать без него, хотя в душу к ней закрадывается ужас, что после его перерождения их связь оборвется. Что Марчи и Этторе каким-то образом навсегда разрушили их близость, те невидимые узы, которые не имеют отношения к материнству и могут исчезнуть без следа. И если он возложит на нее вину за все, что здесь произошло, это можно будет понять. Даже за арест отца. Он может отказаться уезжать, пока Бойд остается в Италии; он может принять решение не покидать его. Клэр останавливается. Возможно ли это? Возможно ли, что ей придется смириться с необходимостью остаться здесь, в этой просторной тюрьме, чтобы быть с Пипом. Да, возможно. И тут ей начинает казаться, что здешний воздух вот-вот раздавит ее.

Проходя мимо двери в комнату Этторе, она отшатывается, не останавливаясь. Из окна на верхнем этаже она видит Леандро на крыше, он стоит на том же месте, что и позавчера, точно так же вглядываясь в даль. На какую-то секунду ее охватывает безумная фантазия, что она перенеслась на два дня назад и все только начинается. Как бы она поступила, если бы ей выпал такой шанс, если бы можно было повернуть время вспять? Она заставила бы Леандро выпустить ее и предупредила бы Этторе об усиленной охране на ферме. Она сбежала бы по лестнице, едва завидев внизу Пипа и Марчи, и вырвала бы револьвер из его рук. Она сама взяла бы у Пипа револьвер после того, как он выстрелил Этторе в плечо, вместо того чтобы просить об этом Бойда. Она не стала бы открывать дверь налетчикам, чтобы они отказались от своего плана. Клэр изводит себя мыслями о том, как все могло бы повернуться, поступи она иначе; растравливает свои раны до тех пор, пока уже не в силах этого выносить. Тогда она поднимается на крышу и встает рядом с Леандро.

Он поворачивается и окидывает ее быстрым взглядом, выражение его лица не меняется. Постаревший и усталый, он смотрит вдаль так, словно пытается разглядеть там будущее, и Клэр следует за его взглядом. Пейзаж ничуть не изменился, и это невероятно, поскольку кажется, что могучие тектонические толчки разнесли все вокруг на куски. Она ожидает увидеть руины и гигантские трещины на поверхности земли. Но взору ее открывается обширная плоская равнина с жухлой травой, выжженные поля, ощетинившиеся жнивьем; она смотрит на искривленные оливы, видевшие многие поколения людей, угасавших, словно звезды на рассвете, когда приходил их час. Она видит каменные стены и пыльную дорогу, обезумевших от скуки сторожевых псов и трулло у ворот, где Этторе первый раз ее поцеловал и где они предались любви. Слабый ветерок веет с севера. Он свистит среди каменных строений и низких стен, огораживающих поля, развевает Клэр волосы, заставляет трепетать ткань ее блузки, наполняет уши тихим шумом. Немыслимо, что все это продолжает существовать в то время, как Этторе больше нет; Клэр думает, что и ее не должно быть тоже. Она кажется себе пухом чертополоха, который легче воздуха, – в любой момент ее может подхватить ветром и унести, и она растворится, исчезнет.

Голос Леандро, когда он заговаривает, звучит угрюмо:

– Ты хочешь уехать. Так уезжай. Хочешь увидеться с Бойдом перед отъездом? Это можно устроить.

– Нет, – говорит Клэр. – Нет. Никогда. Но… Пип, может быть, захочет. – Вероятно, в ее голосе слышен испуг, потому что Леандро поворачивается, задумчиво глядя на нее:

– Ты же не думаешь, что он захочет остаться здесь с отцом?

– Я не знаю. Он… был очень сердит на меня. Из-за Этторе.

– Он ревновал, и только. – Леандро пожимает плечами. – Он выберет тебя. Он любит тебя больше, чем отца. Я сразу это понял. А теперь, когда он узнал о гибели матери…

– Надеюсь, вы не ошибаетесь. – Клэр некоторое время молчит. – Вы… вы ведь хотели что-то выяснить у Бойда перед тем, как отпустить нас домой. Этторе мне сказал. Что? Представляет ли он угрозу?

– Именно. – Леандро кивает. – Убийство той девочки изменило меня. Убийство Эммы Кингсли. Можешь мне не верить, но она была единственной женщиной, которой я причинил вред. Бог свидетель, ее тень преследовала меня повсюду. Я изменился, занялся бизнесом. Не буду говорить, что после этого я стал очень законопослушным, но… но я никогда не опускался больше до такой низости, как в ту ночь. В ту ночь, когда я застрелил ее и ее любовника. Мне хотелось знать, изменился ли Бойд.

– Но неужели вы сразу не поняли, что он остался прежним?

– У меня не было уверенности, и, даже несмотря на подозрения, я не знал, что предпринять. Он… это ведь было трусостью. Было трусостью убить ее, вместо того чтобы выяснить отношения или просто отпустить. Было трусостью сделать это не самому, если уж ему так того хотелось. Но зачем вообще было ее убивать, ведь у нее остался ребенок, которому она была нужна. Но он ненормальный, мы с ним мыслим по-разному, это очевидно.

– Да, по-разному. Я была для него отвлеченной идеей, не человеком. Я всегда это чувствовала, хотя и не могла выразить. Вы даже не представляете, как вы были правы, назвав его лицемером. Он изменял мне – с одной женщиной, которую я знала, а возможно, и с другими, о существовании которых я не догадывалась. И он трус. Я думала, он убит горем, а его терзало чувство вины. Я думала, он щадит меня, боясь вызвать ревность к Эмме, а он лишь боялся, что я узнаю о его преступлении, что это как-нибудь откроется. Я думала, что он ранимый и очень-очень добрый. Но его уязвимость была просто… слабостью, а его доброта – обманом. Я пыталась любить его, но… никогда не могла.

– Кто может любить такого человека? Но ты оставалась из-за мальчика? Из-за Пипа?

– Да. Я оставалась из-за него. И потому, что не знала, как бывает иначе. Я никогда не искала других вариантов.

– Я пригласил вас еще из-за Марчи, это тоже правда. Я чувствовал, что теряю ее, и мне хотелось, чтобы она была счастлива. Но после того, как Бойд так отозвался о тебе, мне тоже нужно было с тобой познакомиться. Мне нужно было… понять.

– Я вам признательна. Я обязана вам жизнью.

– Нет. Я поставил твою жизнь под угрозу, – говорит Леандро.

– Но теперь я свободна от него, и это благодаря вам.

В течение некоторого времени они стоят вдвоем, смотрят на мир вокруг и ждут. Спешить некуда. Клэр глубоко дышит, рядом с Леандро она чувствует себя спокойнее, зная, что он тоже ждет. Ждет мыслей, которые приходят и уходят; ждет следующего момента, ждет того, что он принесет.

– Вы будете мне писать и… держать меня в курсе того, как пойдут дела у Бойда? И как решится его судьба? – наконец произносит она.

– Да. Если ты этого хочешь.

– Меня это мало волнует, но ради Пипа. Простите меня, Леандро. Я очень виновата, что предала вас и не предупредила о налете, – говорит она.

Леандро слабо улыбается:

– Этторе не оставил тебе выбора. Это ясно. Кроме того, я так сердит на свою племянницу и на Марчи, что просто не могу сердиться еще и на тебя. Так я доведу себя до удара.

– Вы сердитесь на Паолу?

– Конечно. Она всегда была подстрекательницей, зачинщицей. Если бы не она, Этторе боролся бы по-другому: он бы читал крестьянам газеты, произносил речи, вел агитацию, организовывал забастовки. Он бы подключал мозги. Но Паола – это же огонь и порох. Она уже похвасталась мне, что налет был ее идеей. Напасть на своих родственников…

– Что… что вы с ней сделаете?

– Сделаю? Да ничего не сделаю. – Он тяжело вздыхает. – Я просто хочу, чтобы она прекратила эту войну. Все кончено. Она должна перестать быть солдатом и стать матерью этому малышу.

– Вы о ней позаботитесь? Ведь у нее больше никого нет теперь. Валерио слишком слаб, чтобы работать.

– Да, да. Я о ней позабочусь. Она отправится в мой дом в Джое и будет работать там, хочет она того или нет. Или пусть катится к остальным разбойникам и узнает, что такое тюрьма. Вряд ли ей это придется по вкусу, – говорит он, горько усмехаясь. – Так что я должен наказывать ее и в то же время опекать.

– А как же Марчи? Что… что вы и Марчи будете делать дальше?

– Что мы будем делать? – Он пожимает плечами. – Ничего. Ничего не будем делать. Если она хочет, может уходить. Но она уйдет с пустыми руками. Я останусь здесь, в этом месте. Она уже не первый раз пытается причинить мне боль, с тех пор как мы приехали сюда. Я знаю, она ненавидит это место – и часть ее ненавидит меня за то, что я ее сюда привез. Но я люблю ее – что я могу поделать? Как мне наказать ее за то, что она натворила?

– Не знаю, – говорит Клэр. – Пипу всего пятнадцать. Она использовала его… она разбила ему сердце. – Клэр не может сдержать гнева.

– Все проходят через это, Кьярина. Пип оправится и будет знать кое-что важное об этом мире и людях, которые в нем живут. Скоро он и вовсе перестанет об этом вспоминать – такова юность. Тебе и мне, скорее всего, потребуется гораздо больше времени, чтобы залечить раны.

– Я чувствую… Я чувствую… что мне незачем больше жить, – говорит Клэр. Слезы снова наворачиваются ей на глаза, стоят в горле, но у нее уже нет сил плакать, и она глотает их, не позволяя себе разрыдаться. – Это лето было… было лучшим и худшим временем во всей моей жизни. Лучшим и самым худшим.

– Но ты будешь жить дальше, и тебе нужно думать о моем внучатом племяннике. Или внучатой племяннице. Марчи сказала мне, – говорит Леандро. Он кладет руку ей на плечи и на мгновение сжимает их. – Может быть, когда все эти раны немного затянутся, ты приедешь навестить меня со своим ребенком.

– Я никогда не вернусь сюда.

– Никогда? А если Пип захочет навестить отца в тюрьме – потому что Бойд сядет в тюрьму, об этом я позабочусь, – ты отпустишь его одного?

– Нет. – Клэр опускает голову. – Не отпущу.

– Жизнь – это чреда обязательств перед теми, кого мы любим, нравится нам это или нет. Единственный способ уклониться – никого не любить, но для чего тогда жить?

Они вновь умолкают, прислушиваясь к течению времени. Ветер обдувает их, жаркое солнце слепит глаза, и кажется, что если они простоят здесь достаточно долго, то постепенно обратятся в прах и станут частью Апулии. Клэр начинает понимать суровую красоту этой земли, ее горькую славу. Ее мысли обращаются к Паоле, теперь Клэр знает: чтобы жить здесь, нужно иметь в своем сердце твердость камня.

– Война почти закончилась, – говорит Леандро. – Ты спрашивала, как это может быть, и вот тебе ответ: богатые сокрушат бедных железным кулаком. Брачианти проиграли; еще несколько недель, и они вынуждены будут в этом признаться, даже себе. Землевладельцы победили. Мы, землевладельцы, следовало мне сказать. Всякий раз, когда бедняки будут восставать, они будут повержены. – Пока Леандро говорит это, в ворота въезжает Людо Мандзо на своей новой гнедой лошади, вздымающей копытами пыль. Он едет не спеша, откинувшись в седле и свободно держа вожжи. – Сейчас они могут именовать себя фашистами, но люди, бившие крестьян, всегда были и всегда будут, – говорит Леандро, кивая в сторону своего управляющего. – Такие, как Мандзо. По крайней мере один из них у нас под присмотром.

– Этторе говорил, что он очень живучий.

– К несчастью, это правда. Оказывается, это его сын убил возлюбленную Этторе. Ты знала это?

– Федерико? Нет… не знала. – Несмотря на разброд в мыслях и чувствах, Клэр потрясена.

– Жалкое отродье. Уверен, что Этторе причастен к его гибели в том пожаре. Он и братья той девушки, и я нисколько не виню их: так ему и надо. Человек, погибший той ночью, был лучшим другом Этторе. Тот самый, с внешностью кинозвезды, кажется, его звали Пино. Так что я уверен, дело не обошлось без Этторе.

– О нет. И Пино тоже. – Клэр вспоминает доброе лицо Пино, его юную жену, выглядывающую из-за его спины, их прощальный поцелуй. Она думает о том, как он спас ее от Федерико, как подыскивал слово, чтобы сказать ей на прощание. Coraggio. Почему-то его смерть кажется самой большой несправедливостью из всего случившегося. – Это место ужасно! Оно бесчеловечно! – восклицает она с горечью. – Как вы можете любить его?

– Любить? Нет, я не люблю его. Но оно мое. – Леандро поворачивается к ней с печальной улыбкой. – Когда вы будете готовы, я отвезу вас с мальчиком на станцию.

Клэр складывает вещи. Одежду Бойда она оставляет в гардеробе, его бритвенные принадлежности и мыло стоят в шкафчике над умывальником, презерватив в плоской коробке спрятан в ящике тумбочки у кровати. Ей все равно, что будет с его вещами. Она поднимается в комнату Марчи и Леандро и видит, что дверь заперта, в коридоре темно. Она долго стоит перед дверью, чувствуя, как волоски на ее руках поднялись и в душе шевелится целый клубок эмоций, переплетенных так тесно, что она не в силах отделить одну от другой. «Ты чуть не погубила Пипа, – хочется ей сказать. – Доброго, милого Пипа. Ты из ревности разбила ему сердце. А может, просто от скуки? – И затем она хочет добавить: – Я знаю, что ты несчастна. Я знаю, тебе ненавистно это место, но ты не можешь уехать. Я знаю, ты не желала Этторе смерти».

– Марчи? – зовет она. Слово как мячик отскакивает от деревянной двери. Может быть, ей только кажется, но тишина внутри вдруг становится осмысленной. Клэр уверена, что Марчи слышит ее. Она стучит в дверь костяшками пальцев. – Марчи? Можно войти?

Изнутри доносится едва слышный звук, кто-то делает резкое испуганное движение, словно прикрываясь материей. Затем все стихает. Клэр ждет долго, но дверь не отворяется, и она больше не стучит.

– Мы скоро уезжаем. Очень далеко, и вам не придется больше видеть никого из нас, – говорит Клэр. Она собиралась сказать так много, но теперь не находит слов, она не может попросить прощения и не может возложить на Марчи всю вину, не может потребовать объяснений, ее гнев выгорел сам собой. Клэр поворачивается и уходит, оставив Марчи прятаться в тишине. И тут Клэр понимает, что не могло быть более убедительного доказательства раскаяния, более ясного выражения горя, чем молчание Марчи.

Клэр идет в комнату Пипа и с сильно бьющимся сердцем обнаруживает, что его постель пуста, дверь распахнута, окно открыто и сквозняк развеял сонную атмосферу. Она делает глубокий вдох, хватаясь за столбик кровати, пока вновь не обретает устойчивость. Затем собирает вещи, укладывает их в чемодан и тащит его к двери. Это занимает всего пять минут. «Мы уедем, а здесь все будет идти по-прежнему без нас. И мы будем продолжать жить. Будто нас и не было здесь». И словно в ответ, словно отрицая это, приступ тошноты заставляет ее опуститься на крышку чемодана, лоб Клэр покрывается холодной испариной, а рот наполняется слюной. Она вытирает лицо и кладет обе руки на живот.

– Я про тебя не забыла, – тихо говорит она ребенку и почти улыбается. Она знает, что со временем ребенок заново научит ее радоваться жизни, и, даже если он будет считаться ребенком Бойда, она расскажет ему о настоящем отце, о его невероятных синих глазах, о его силе и благородном сердце, о своем чувстве, будто она знала его всю жизнь и безотчетно любила с самого начала.

Время идет, а она все сидит на крышке собранного чемодана, пытаясь представить, как вернется в Хэмпстед, в дом, принадлежавший Бойду задолго до того, как он стал ее домом. Она представляет себе медленный бег стрелок часов в пустой прихожей и тишину, которая воцарится, когда Пип снова уедет в школу, и тут она понимает, что не останется там. Ни секундой дольше, чем это будет абсолютно необходимо. Ей придется найти работу и съемную квартиру, и она не знает, что будет делать и куда двинется, но перед ее мысленным взором возникает образ моря в летний день – его темная-темная синева с отражающимся в ней небом. Она страстно желает этого оттенка синего в своей жизни, этой насыщенности цвета.

Мысль о том, чтобы начать все заново в каком-нибудь городке, кишащем приезжими, совсем ее не страшит. Наоборот, она удивляется, как раньше могла бояться таких обычных вещей. До Апулии, до массерии Дель-Арко, до Этторе. Она сознает, что приезд сюда навсегда изменил ее; она ожила, будто часть силы Этторе вселилась в нее вместе с их нерожденным ребенком. И когда пройдет достаточно времени, она сможет развестись с Бойдом и освободиться от него. Ее не заботит, что о ней станут сплетничать, и ей все равно, кто что будет говорить. Побережье Кента или Суссекс; маленький город у моря, где она родит ребенка Этторе, куда Пип будет приезжать на каникулы и где привольно будет бегать щенку. А дом Бойда в Хэмпстеде пусть стоит и дожидается возвращения хозяина, если тот когда-нибудь вернется. Клэр дожидаться не станет, она пойдет своей дорогой.

Она находит Пипа в мышиной комнате, где он сидит ссутулившись на старом диване с Пегги на коленях. Волосы у него в беспорядке и лоснятся, он до сих пор в пижаме. Завидев Клэр, щенок садится, настороженно смотрит, поднимает уши. Пип хмурится, словно Пегги чем-то провинилась, и Клэр идет к ним через комнату, ловя себя на том, что сдерживает дыхание. Эхо шагов отдается от балок, свет льется в окна и слепит ей глаза. С высокой точки на стене смотрит глаз сохранившейся фрески, и Клэр старается не думать о том, свидетелем чего он стал этим летом. Она подходит и становится прямо перед диваном, и Пип не поднимает на нее глаз, от страха ладони у нее становятся влажными. Сейчас она узнает, потеряла его или нет. Узнает, цела ли связывающая их нить или порвалась, не выдержав напряжения.

– Ну как ты, Пип? – спрашивает Клэр. Выражение его лица немного меняется, щеки заливает румянец. Она ждет, не скажет ли он чего-нибудь, но он хранит молчание, и она чуть поворачивается к двери. – Думаю, нам пора ехать? – Клэр старается говорить спокойно, ей не хочется, чтобы ее голос служил напоминанием о случившемся.

– Домой? – произносит он сипло, почти шепотом.

– Домой, – говорит она. Затем протягивает ему руку, и оба видят, что она дрожит.

Пип отводит взгляд и открывает рот, словно не решаясь заговорить.

– Я не… – Он снова хмурится. – Я не собирался его убивать.

– Знаю, – сразу же говорит Клэр. Она ждет еще некоторое время, но Пип продолжает молчать. – Ну что, идем? – спрашивает она и вновь задерживает дыхание до тех пор, пока сердце не начинает недовольно стучать. Тогда Пип берет одной рукой Пегги, а другую протягивает Клэр.

– Хорошо, Клэр, – говорит он.

Послесловие автора

«Опускается ночь» – произведение художественное. Хотя Джоя-дель-Колле городок вполне реальный и я старалась максимально точно воспроизводить исторические подробности, некоторые события были изменены или выдуманы в соответствии с авторским замыслом. Надеюсь, в целом мне удалось достоверно передать атмосферу эпохи, а также обрисовать социальный и политический фон. Да простят меня специалисты за некоторые художественные вольности. Хотя исторические персонажи, упомянутые в романе, такие как Ди Витторио, Ди Ваньо, Капоцци и Де Беллис, – реальные люди, все герои, играющие сколько-нибудь значительную роль в повествовании, целиком и полностью являются плодом моего воображения, включая Франческо Молино, избитого фашистами на Пьяцца Плебишито на глазах у Клэр.

В сентябре 1921 года политический лидер социалистов Джузеппе Ди Ваньо был убит во время выступления в Мола-ди-Бари. По слухам, так и оставшимся неподтвержденными, убийца был нанят землевладельцами Джоя-дель-Колле. За первые месяцы 1922 года все достижения крестьянских союзов и местного социалистического правительства за два года упорной борьбы были сведены на нет. Пришедшие к власти фашисты открыто прибегали к насилию и террору, чтобы ослабить оппозицию. Их окончательную победу ознаменовал «Поход на Рим» и установление диктатуры Бенито Муссолини в октябре 1922 года.

Имена шести крестьян, убитых в массерии Натале-Джирарди 1 июля 1920 года: Паскуале Капоторто, Рокко Орфино, Рокко Монтенегро, Винченцо Милано, Вито Фальконе и Вито Антонио Реста. Я включила в их число возлюбленного Паолы Давида по соображениям художественной целесообразности. Всестороннее изложение этих событий можно найти в статье Эрмандо Оттани «Массовое убийство в Мардзагалии» (Ottani Ermando. L’Eccidiodi Marzagaglia), доступной в Интернете. На английском языке есть не так много работ, посвященных истории Апулии этого периода. Ценным источником стала для меня книга Фрэнка М. Сноудена «Насилие и крупные землевладения на юге Италии» (Frank M. Snowden. Violence and Great Estates in the South of Italy. Cambridge, 1986). Тем, кто читает по-итальянски, рекомендую интересный сборник «Память, которая остается», посвященный крестьянской жизни того времени, где собраны свидетельства очевидцев (La Memoria che Resta / ed. by Giovanni Rinaldi, Paola Sobrero. Provinciadi Foggia, 1981).

Благодарности

Я очень признательна всем замечательным людям, с которыми я познакомилась во время моего пребывания в Джоя-дель-Колле, которые столь щедро делились со мной своими знаниями и временем и даже позволили мне тщательно осмотреть свои дома. Отдельно я должна поблагодарить Анджело Колуччи, человека невероятно увлеченного и знающего; Николу Капурсо, которая организовала для меня экскурсию по нескольким частным массериям, а также поделилась со мной замечательными историческими гипотезами; синьоров Бьянко из массерии Валларта; синьоров Манчино из массерии Эрамо; синьоров Капурсо из массерии Капо Яццо; Валерио де Палмо из массерии Ла Синьорелла; профессора Пьера Джорджо Кастеланну; Вито Сантоиемму, познакомившего меня со своей восхитительной коллекцией исторических артефактов, охватывающей все сферы городской и сельской жизни Апулии. Коллекцию можно увидеть, предварительно договорившись с владельцем, в его частном музее (Джоя-дель-Колле, Виа Джузеппе ди Витторио, 117). И последней, хотя это вовсе не умаляет моей признательности, хочу упомянуть Бьянку Алберелли, мою чудесную учительницу итальянского, – grazie mille per tutto![20]

Благодарю Женевьеву Пегг из издательства «Орион» за ее знания, профессионализм и вдумчивую работу с рукописью, моего прекрасного, мудрого, незаменимого агента Николу Барр, а также Сьюзан Лэмб и весь коллектив издательства «Орион» за их неизменную поддержку, доброжелательность и компетентность. Спасибо моим друзьям и семье за постоянную готовность слушать, за чтение черновых вариантов и неослабевающий энтузиазм.

Предыстория романа

Первым импульсом к написанию этой книги послужила старая фотография, попавшаяся мне в антикварной лавке. Оборванные крестьяне идут по улице вдоль необычных каменных домов конической формы, ничего похожего на которые мне прежде не доводилось видеть. Вначале я решила, что снимок был сделан в Южной Америке, на фотографии значился 1920 год, однако жилища и одежда выглядели столь примитивными, что казалось, будто они из другой эпохи. Некоторое время спустя я выяснила, что это фотография Альберобелло, значащегося в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО, в Апулии, на юге Италии. Мне сразу захотелось узнать больше об этих странных строениях и живущих в такой нужде людях.

Итак, я начала свои разыскания. Когда-то я работала в Венеции, преподавала английский итальянской семье, но мне никогда не доводилось бывать на итальянском юге. Я слышала о разделении юга и севера в этой стране, но не имела ни малейшего представления о той беспросветной нищете, которая царила там еще сравнительно недавно. Из-за устарелой системы землевладения, называемой латифундизмом, крестьяне на итальянском «каблуке» находились в бесправном и угнетенном положении, большинство из них жили и умирали в абсолютной бедности. Что, конечно же, вызывало народные волнения, и я была поражена, узнав, что незадолго до прихода к власти Муссолини социалистическое рабочее движение – потом, кровью и забастовками – сумело добиться установления нового порядка.

И тут я поняла, что сюжет моей истории должен развиваться именно в это время – в тот самый момент, когда эти первые достижения были жестоко сведены на нет. В момент величайшего напряжения – нарастающего народного гнева, отчаяния и крушения всех надежд. Трудно представить, что все это происходило в Европе еще недавно, в 1921 году, – подавляющее большинство населения находилось практически в феодальной зависимости от землевладельцев, в жарком, засушливом регионе, где даже вода стоила немалых денег. Помимо главного героя, Этторе, плоть от плоти этого места и времени, мне хотелось показать эту ситуацию и глазами иностранца, для которого этот край совершенно чужд и непонятен.

Эта роль отведена Клэр Кингсли, англичанке, знающей лишь спокойное, обеспеченное существование и всегда находившейся под чьей-то опекой. Она очень застенчива и пока еще прячется от себя и от всего мира, замкнувшись в своей тихой семейной жизни с эмоционально хрупким мужем. Она совершенно не подготовлена к столкновению с бурлящей, опасной средой, в которой неожиданно оказывается, и этот опыт навсегда меняет ее и всю ее жизнь.

В это время многие жители Апулии в поисках лучшей доли уезжали в Америку. Возвращались единицы. И мне хотелось написать об одном из таких возвращенцев, о том, как трудно далось возвращение на столь негостеприимную родину, о том, какие это были упорные и целеустремленные люди. И как должна была воспринять свой новый дом молодая женщина, родившаяся и выросшая в Нью-Йорке, которую угораздило выйти замуж за такого человека? Так появились образы Леандро Кардетты и Марчи, и, конечно же, отсюда напряженность в их отношениях друг с другом и с окружающими.

Теперь у меня были герои и место, где разворачивалась история, построенная вокруг людей, которым пришлось изменить свой взгляд на мир и приспосабливаться к новым условиям, жертвуя при этом своим душевным покоем. Таким образом, эта история постепенно превратилась в рассказ о возможности по-иному взглянуть на многие вещи, познакомиться с миром, о существовании которого ты прежде даже не догадывался, а также о невероятной, присущей человеку силе, наряду со слабостью, которой он подвержен. Эту историю нельзя назвать однозначно счастливой, но она и не могла быть такой в то время и в том месте. Я надеюсь, мне удалось приблизить ее к духу апулийской природы – жестокой, не знающей милосердия, но в то же время прекрасной.

Сноски

1

Здесь и далее эпиграфы в переводе Г. Рубцовой.

2

Хорошо, хорошо (ит.).

3

Дорогая (ит.).

4

Прогулка? (ит.)

5

Дзеккинетта (ландскнехт) – азартная игра в карты.

6

Грубое итальянское ругательство.

7

Добрый вечер (ит.).

8

Так северяне называют жителей юга Италии.

9

Карьерист (ит.).

10

Синьора Кардетта, синьора Кардетта, простите… Этторе… (ит.)

11

Синьора, пожалуйста (ит.).

12

Луиджи Кадорна (1850–1928) – итальянский маршал, возглавлявший итальянскую армию в наступлении у реки Изонцо в 1915–1917 гг.

13

Измена (ит.).

14

Брачианти (ит. braccianti) – батраки.

15

Апулийское вино.

16

Да, да (ит.).

17

Сержант Романо (наст. имя Паскуале Доменико Романо; 1833–1863) – знаменитый итальянский разбойник.

18

Спасибо (ит.).

19

Пегги (англ. Peggy) – женское имя, а также колышек, деревянная нога (разг.).

20

Большое спасибо за все! (ит.)

Content

Кэтрин Уэбб
Опускается ночь

Клэр, после всех событий

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Этторе

Клэр

Послесловие автора

Благодарности

Предыстория романа

Сноски