Марина Крамер

Требуется влюбленное сердце

Часть 1

Елена

Все хотят быть услышанными, но никто не хочет слушать.

Анхель де Куатье

– Суд приговорил…

Она ничего больше не слышала. Зажала уши, зажмурила глаза. Она до сих пор не могла поверить, что все это происходит с ней, а человек за решеткой на скамье подсудимых – ее муж. Любимый Витя, с которым они счастливо прожили в браке семь лет.

Ее толкнули в бок – мама. Она открыла глаза и увидела, как дрожат губы матери. Та комкала в руке платок и подносила его к глазам.

– Сколько? – хрипло прошептала она, заметив, что судья уже скрывается за дверью.

– Семь, – всхлипнула мама.

Не в силах осознать, много это или мало, она перевела взгляд туда, где полицейский уже застегивал наручники на запястьях мужа.

Виктор спокойно встал и вышел, даже не обернувшись.

Он ее не простил.

Лена Крошина открыла глаза и несколько минут бессмысленно смотрела в потолок. «Завидую людям, в жизни которых нет будильников, начальников и понедельников». Она с ужасом представила, как сейчас будет выбираться из-под одеяла. Отопление давно отключили, а природа вдруг решила пошутить и отреагировала на это пронизывающим ветром, минусовой температурой и даже снегопадом, внезапно завалившим весь город белыми сугробами так, что было ощущение вернувшейся зимы. И это – в мае.

– Зря я все-таки убрала теплые вещи, – пробормотала Лена, с опаской вытаскивая из-под одеяла ногу и нашаривая тапочки.

Кутаясь на ходу в теплый банный халат, она прошла в кухню и включила плиту, надеясь, что, пока варится кофе, в помещении станет хоть немного теплее. Даже сока ей сегодня не хотелось, хотя она уже давно привыкла начинать день со стакана свежевыжатого напитка. Но сама мысль о том, что придется открыть холодильник и вынуть оттуда холодные яблоки и груши, сейчас казалась мучительной.

– Какого черта я вообще их вчера в холодильник засунула? – пробурчала Лена, наблюдая за медленно поднимающейся над джезвой коричневой пенкой. – Какого черта я вообще делаю все не так, как нормальные люди, а?

Под «нормальными людьми» следователь Елена Денисовна Крошина понимала всех, кто умел организовать свой быт таким образом, чтобы столь банальная вещь, как завтрак, не вызывала приступов злости и раздражения. Ей никак не давалось это простое искусство, и во многом, видимо, потому, что Лена слишком поздно стала жить самостоятельно. Дожив до тридцати пяти лет, она наконец-то решилась уйти из родительского дома и начать собственную жизнь, и это оказалось весьма непросто, особенно когда прошла эйфория первых недель.

«Я совершенно не адаптирована социально, и этот факт дошел до меня только теперь, на четвертом десятке, – думала Лена, снова забравшись в постель, но уже с чашкой кофе. – Конечно, мама хотела облегчить мне жизнь, а потому особенно не донимала уборкой, стиркой, готовкой. Такое впечатление, что она заранее знала: замуж я не выйду, а потому и не считала нужным приучать меня делать это регулярно».

Лена снова и снова думала о маме – единственном родном человеке, отношения с которым, увы, испортились окончательно после гибели отца. Вроде бы они и поговорили, и выяснили все неясности, и мама даже попросила прощения за то, что пыталась скрыть от дочери правду, но что-то сломалось. Дежурные телефонные звонки – не более того. Мать даже ни разу не побывала у нее в гостях, в этой довольно уютной съемной квартирке, где Лена училась самостоятельно вести хозяйство. Конечно, она лукавила, когда говорила о том, что ничего не умеет: и с готовкой, и с уборкой, и со стиркой, и даже с мытьем окон она прекрасно справлялась, разве что делала это без желания и без особой выдумки, считая все эти занятия не более чем нудной рутиной. И теперь ей очень хотелось показать матери, что, живя самостоятельно, она вполне может справиться с домашними делами и совмещать это со своей непростой работой в прокуратуре. Но Наталья Ивановна проигнорировала все приглашения, и Лена в конце концов перестала звать ее в гости. За год можно привыкнуть ко всему, в том числе и к такому неприкрытому игнору.

Экран мобильного загорелся, и Лена тяжело вздохнула – хоть бы для разнообразия приехать на работу не по вызову. Звонил молодой оперативник Саша Левченко.

– Елена Денисовна, доброе утро. На адрес подъезжайте сразу, хорошо?

– Диктуйте, – дотягиваясь до ежедневника, сказала Лена и записала название улицы. – Это где же?

– Северная окраина, не заблудитесь – рядом торговый центр.

– Понятно. А что там?

– Убийство.

– Ладно, Саша, спасибо, я скоро буду.

Через полчаса, забыв о холоде, снеге и прочих неприятностях, она ехала на северную окраину города.

– Что, дорогуша, у нас смертоубивство, – вздохнул эксперт Никитин, стоило Лене войти в небольшую квартиру. – Молодой человек в спальне.

– Господи, опять в спальне, – вздохнула она. – Что их всех туда тянет?

– А тебе есть разница, где хладное тело осматривать?

– Мне? Никакой.

– Так и не стой в дверях, проходи. Хозяйки еще нет, но скоро привезут, поехали за ней. Она на даче неделю живет. – Никитин рукой указал направление, и Лена пошла по узкому темноватому коридору, на ходу бегло оглядывая трехкомнатную квартиру, насколько это было возможно.

В небольшой комнате, напоминавшей скорее детскую, на полу возле узкой кровати лицом вниз лежал довольно крупный мужчина в сером спортивном костюме. Под правым боком светлый ковер был залит кровью, а на серой кофте виднелось небольшое отверстие в области поясницы, тоже выпачканное в крови. Никитин присел на корточки и пальцем, затянутым резиной перчатки, ткнул в это отверстие:

– Видишь? Удар сзади острым предметом в поясничную область. Такое ощущение, что рост убийцы не позволял ударить выше.

– Почему? – тоже присев рядом с телом, не согласилась Лена. – В мягкие ткани сзади бить удобнее, чем, скажем, между ребер. А орудие убийства, конечно, не нашли?

– На сей раз нет. Какой-то странный убивец попался – никакой заботы об эксперте и следователе. Вот как теперь искать, а? – притворно вздохнул Никитин.

Лена, работая с ним первые годы, никак не могла привыкнуть к юмору, с которым Никитин подходил к осмотру места происшествия, ей казалось, что все эти «убивцы» и производные от них, вся эта ирония в адрес подозреваемых просто неуместны. Однако со временем она поняла, что таким образом Никитин сбрасывает эмоциональное напряжение и немного разряжает обстановку, совершенно не преследуя цель задеть или оскорбить кого-то.

– А на что примерно может быть похоже? – рассматривая круглое отверстие с ровными краями, спросила Лена.

– Да на что угодно. Шило, заточка, мало ли…

– На шило не похоже, слишком мужик огромный, а там насквозь, – подал голос стоявший все это время у окна оперативник Андрей Паровозников.

Лена промолчала – они практически не общались уже около пяти месяцев, и вот теперь впервые за это время столкнулись на месте происшествия. «Как все-таки неосмотрительно было заводить роман на работе», – подумала она, досадуя, что придется сталкиваться с Андреем чаще, чем ей хотелось бы. Роман был недолгим, всего около трех с небольшим месяцев, но Лена до сих пор чувствовала свою вину за этот разрыв. Андрей очень старался не сталкиваться с ней, но, к сожалению, это оказалось невозможным, и вот они снова работают по одному делу.

– Ладно, позже будет понятно. – Она поднялась. – Что известно об убитом?

– Полосин Алексей Витальевич, одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, проживает по адресу… – начал Андрей, заглядывая в документы, которые держал в руке. – Ага, клиент не местный, прописан в Москве.

– Может, по работе приехал, – буркнул Никитин, осторожно переворачивая труп на спину. – Симпатичный, – констатировал он, взглянув в лицо убитого.

Лена не стала спорить:

– Да уж, с такой внешностью наверняка отбоя от женщин не было.

– Типичный цыган, – пожал плечами Паровозников.

– Девочки чернявых любят, – поддел кудрявого блондина Паровозникова Никитин. – Говорят, они так и пышут страстью.

– Прекратите, а? – попросила Лена. – Андрей, продолжай.

– А больше ничего. В кармане брюк был посадочный талон на вчерашний утренний рейс из Москвы, бумажник. В бумажнике – листок с адресом. Больше ничего, – повторил Андрей.

– Да, не густо. А квартира кому принадлежит?

– Квартира принадлежит Брусиловой Ольге Михайловне, одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения.

– Может, родственница?

– Может. Ребята соседей опрашивают. Собственно, соседи-то наряд и вызвали – пошел кто-то с собакой гулять, а та у дверей квартиры села и завыла. Хозяин испугался, дверь-то приоткрыта была. Вызвал на всякий случай полицию, а здесь труп, – объяснил Паровозников, не глядя на Лену. – За хозяйкой поехали, она уже неделю живет на даче в Люсиновке.

– Это минут сорок на электричке?

– На машине быстрее будет, если только в пробках не стоять.

Лена сделала пометки в блокноте и пошла в соседнюю комнату. Она оказалась чуть больше, там стояла двуспальная кровать, застеленная покрывалом, сшитым из лоскутков разного цвета, на стене укреплен телевизор, на окне – белый пластиковый ящик, в котором росли кактусы разных форм и размеров. У противоположной окну стены стоял белый платяной шкаф и комод, на котором Лена увидела рамки с фотографиями. Она подошла ближе. В той, что была побольше, стояла фотография красивой девушки с длинными прямыми волосами такого белого цвета, что Лена даже усомнилась в их натуральности. В рамке поменьше – фотография, на которой та же девушка была снята в обнимку с мужчиной старше ее, а рядом – девочка лет тринадцати, очень на него похожая. Лицо девушки показалось Лене знакомым, но, сколько она ни напрягала память, так и не смогла вспомнить ничего, кроме того, что это лицо она совершенно точно видела на экране телевизора. «Может, ведущая какая-то местная, – подумала она, переведя взгляд на семейное фото. – А вот девочка слишком взрослая для дочери».

– Знакомое лицо, – раздалось за спиной, и Лена от неожиданности вздрогнула:

– Ты не мог бы не подкрадываться?

Андрей ответил спокойно, по-прежнему глядя только на фотографии:

– Я не подкрадывался. Но лицо очень знакомое. Погоди-ка. Брусилова… – Он на секунду нахмурился. – Точно! Лет восемь назад в конкурсе красоты победила девушка с такой фамилией.

– Восемь лет назад? И ты помнишь фамилию? – с сомнением протянула Лена.

– Помню. У меня приятель работал в отделении тогда еще милиции по этому району, он рассказывал, что к этой Брусиловой после конкурса какой-то маньяк прицепился, преследовал всячески, а однажды поджег дверь квартиры, и жильцы чуть не задохнулись.

– Чем закончилось?

– Вот этого не знаю. Если интересуешься, могу позвонить Кольке, он расскажет, если вспомнит. Он давно уже из полиции уволился.

– Пока нужды нет, но ты имей в виду на всякий случай, вдруг что…

– Не думаю, что труп в соседней комнате – тот самый маньяк.

– Я тоже не думаю, но мало ли.

Повисла неловкая пауза. Лена почти физически ощущала, каких усилий стоит Андрею говорить этим ровным, отстраненным тоном, как он пересиливает себя, находясь с ней в одной комнате и сознавая перспективу видеться едва ли не каждый день в связи с работой по новому делу. До сих пор им удавалось избегать подобного.

– Если хочешь, я попрошу, чтобы тебя кто-то заменил, – сказала она, но Андрей равнодушно пожал плечами:

– Мне все равно, делай так, как тебе удобно.

Лена сочла за благо выйти и направиться в довольно просторную по сравнению с двумя остальными комнатами гостиную. Самая светлая комната в квартире выходила окном на южную сторону, через легкие шторы пробивались вдруг появившиеся на пасмурном небе солнечные лучи, а вся обстановка здесь казалась такой умиротворяющей, что Лена немного успокоилась. Ничего дорогого или супермодного в этой комнате не было, разве что неплохой телевизор на низкой тумбе, зато на небольшом столике в углу у окна обнаружилась большая корзинка, из которой торчали вязальные спицы, а рядом с придвинутым к столику креслом стояли большие пяльцы на подставке с натянутой канвой и почти законченной вышивкой. Лена подошла ближе и увидела раскинувшееся на канве пшеничное поле в закатных лучах. Картина была выполнена настолько правдоподобно, что на секунду даже показалось, что она ощущает чуть дурманящий запах колосков.

– Елена Денисовна, там хозяйку привезли, – сказал из коридора лейтенант Саша Левченко, второй оперативник, работающий по делу.

– Хорошо, мы с ней в кухне пообщаемся.

Лена вышла в коридор и увидела невысокую худощавую женщину лет шестидесяти. Голова ее была повязана ярким шелковым шарфом, гармонировавшим с простой футболкой и голубым джинсовым костюмом. Было видно, что женщина ухаживает за собой и старается держаться в форме.

– Добрый день. Я старший следователь прокуратуры Крошина Елена Денисовна, – представилась Лена.

– Ольга Михайловна Брусилова, – мягким голосом ответила женщина. – Простите, я ничего не поняла из объяснений вашего сотрудника. Что случилось?

– В вашей квартире обнаружен труп мужчины.

Брусилова чуть покачнулась и схватилась рукой за дверной косяк.

– Вам плохо? Саша, принесите, пожалуйста, воды, – попросила Лена, но хозяйка уже взяла себя в руки:

– Нет-нет, не нужно. Это как-то неожиданно.

– Понимаю. Давайте сядем в кухне и поговорим.

– Проходите, пожалуйста, – Брусилова пропустила Лену впереди себя и уже в кухне каким-то отработанным жестом включила чайник, но тут же испугалась: – Ой, извините, а это можно?

– Да, здесь уже закончили, но, к сожалению, времени на чай нет. Скажите, Ольга Михайловна, – начала Лена, устраиваясь за небольшим столом и открывая блокнот, – вам знаком Полосин Алексей Витальевич?

– Впервые слышу, – совершенно спокойно отозвалась хозяйка.

– Вы проживаете в этой квартире одна?

– Да, я живу одна. Дочь замужем и живет с семьей отдельно.

– У нее есть ключи от вашей квартиры?

– Конечно. Но я не понимаю…

– А у кого-то еще? Знаете, некоторые соседям отдают комплект, если уезжают надолго, у вас, я вижу, много цветов, их ведь нужно поливать?

– Нет, что вы, зачем же соседям… Даша приезжает, когда меня нет.

– Как вы думаете, ваша дочь… – Лена старалась выбирать слова, чтобы не обидеть эту приятную женщину, но проверить пришедшую в голову мысль была обязана. – Словом, ваша дочь не могла использовать вашу квартиру для, скажем так, встреч с мужчинами?

Лицо Брусиловой, как и ожидала Лена, вспыхнуло, она вытянулась на стуле, сделавшись прямой, как натянутая струна, и гневно спросила:

– Вы что себе позволяете? Моя дочь – замужняя женщина, у нее дочь-подросток и прекрасный муж!

– Я понимаю, Ольга Михайловна, и никак не хотела задеть вас или вашу дочь, но я обязана задать этот вопрос. Судите сами: ключи от квартиры есть у вас и вашей дочери, следов взлома на дверном замке нет, а в квартире – труп неизвестного вам мужчины. Разве не напрашивается… – но Брусилова перебила:

– Нет, не напрашивается! Почему вы решили, что это Даша привела мужчину в мою квартиру?

– А что я должна была решить?

– Господи, если женщина красива, то она непременно развратна? – Брусилова нервно встала с табуретки, прошла к окну, поправила занавеску, передвинула горшок с ярко-розовой бегонией. – Откуда взялся этот ужасный стереотип? Да, она была королевой красоты восемь лет назад, ну и что? Даша – порядочная девушка, такой была и такой осталась даже после конкурса! У нее хорошая семья, достойный, уважаемый супруг!

– Ольга Михайловна, пожалуйста, успокойтесь, – попросила Лена, отметив про себя, что Андрей оказался прав и дочь хозяйки действительно победила в каком-то конкурсе. – Я же никого не обвиняю, я спросила ваше мнение. И услышала его – нет так нет.

– Мне как матери было оскорбительно слышать это.

– Я уже сказала, что не ставила перед собой цель обидеть вас или вашу дочь, но моя работа – задавать вопросы, чтобы найти убийцу, и вопросы эти не всегда нравятся и мне самой, и тем, кому адресованы. Это бывает. Но давайте все же отбросим эмоции и постараемся помочь друг другу, чтобы убийца этого несчастного человека в спальне не ушел от ответственности, – устало произнесла Лена, чувствуя себя какой-то заводной игрушкой, внутри которой играет вот эта заезженная пластинка. – Как вы думаете, ваша дочь все-таки не могла быть знакома с Алексеем Полосиным?

– Не знаю. Думаю, не могла.

– Хорошо, это я постараюсь выяснить у нее лично.

Лена поняла, что хозяйка квартиры разозлилась и больше ничего не скажет. Да и труп в квартире – не лучший повод для хорошего настроения. Задав еще несколько вопросов, Лена попросила адрес и телефон дочери. Ольга Михайловна продиктовала номер и немного нервно спросила:

– А когда из спальни уберут… это?

– Эксперт закончит работу, и тело увезут в морг, думаю, еще минут десять-пятнадцать.

– И сразу можно будет убрать?

– Да, конечно. Извините за разгром, но такова специфика работы.

– Ничего. – Хозяйка махнула рукой. – Вы на меня внимания не обращайте, это стресс.

– Понимаю, Ольга Михайловна, все это крайне неприятно. Если возникнут какие-нибудь вопросы, я вызову вас повесткой.

– Да ради бога. – Она повернулась и вышла из кухни, а Лена, сделав еще пару пометок в блокноте, вынула телефон, чтобы посмотреть пропущенные звонки.

Но их не было. Отношения с матерью натянулись до предела в тот момент, когда Лена, расследуя в прошлом году двойное убийство в доме меценатки Стрелковой, обнаружила связь своего отца с убитым теневым воротилой. Денис Васильевич Крошин не смог пережить открытую дочерью правду и покончил с собой, а мать так и не перестала винить Лену в том, что она не отказалась от дела и довела его до конца. Лену глодала обида на то, что мать скрывала от нее правду, пыталась до последнего выгородить отца и отрицала очевидные факты. Кроме того, мать довольно скептически отнеслась к ее тогдашней связи с Андреем Паровозниковым, равно как до этого критиковала роман с фотографом Кольцовым. Если бы она узнала, что дочь снова думает о Никите и из-за него рассталась с Андреем, она вообще перестала бы ее уважать.

Но Лена ничего не могла поделать со своими чувствами. Порвав год назад с Никитой, она надеялась, что сумеет забыть о нем, окунувшись в отношения с Андреем, но вышло только хуже. Андрей, как ни старался, не смог вытеснить Никиту из ее души и сердца. Она невольно сравнивала их, и почему-то это сравнение никогда не решалось в пользу Андрея, хотя тот, казалось, в лепешку расшибался, чтобы сделать Лену счастливой. Но нет – холодный, эгоистичный, самовлюбленный Кольцов был для нее желаннее и привлекательнее. Она сама не понимала, почему ей так нравится быть с ним, хоть и чувствовать себя при этом униженной. Никита никогда не ставил ее интересы выше или хотя бы вровень со своими, никогда не давал понять, что она нужна ему, – но Лена тянулась за ним, а Андрей, предвосхищавший любую ее прихоть, только раздражал.

Поговорить об этом было не с кем – единственная подруга Юлька Воронкова, актриса местного театра, получила приглашение сниматься в сериале и вот уже год как уехала в Москву. К тому же Лена прекрасно знала, что скажет Юлька, когда узнает, что она сделала, расставшись в Паровозниковым…

– Елена Денисовна, мы закончили, – вывел ее из раздумий голос Левченко.

– Что? Да, хорошо, – Лена прошла в гостиную, где неподвижно сидела хозяйка квартиры: – Ольга Михайловна, мы закончили осмотр, тело сейчас заберут.

– Вите лучше звонить вечером, днем у него много работы, он старается не отвлекаться на телефонные разговоры. А Даше – в любое время.

– А кем работает ваша дочь?

– У нее небольшое модельное агентство, знаете – для ребятишек. Даша организовала его два года назад, с удовольствием занимается этим.

– А ее собственная дочь в этом участвует? Обычно девочки стараются повторять что-то за мамами.

– Нет, Олеся у нас художница, ей все эти модельные штучки совершенно неинтересны. Кроме того, она приемная дочь Даши.

«Тогда понятно, почему мне показалось, что девочка слегка великовата для такой молодой мамы», – вспомнив фотографию на комоде, поняла Лена.

– Олеся – дочь Дашиного супруга?

– Да, от первого брака. Ее мать погибла, и Виктор воспитывал ее один. Она очень хорошая девочка и очень талантливая. Вот, посмотрите. – Ольга Михайловна поднялась и подошла к стене, на которой висела картина, точь-в-точь повторявшая рисунок натянутой на пяльцы вышивки – пшеничное поле в закатных лучах.

– Надо же, – протянула Лена. – Как живое все.

– Да, так все говорят. Я даже решила в вышивке повторить, но, кажется, у Олеси все-таки лучше вышло. Это она прошлым летом в деревне с натуры рисовала, а в позапрошлом году Виктор ее во Францию отправлял, в какую-то художественную школу, так она потом сплошь лаванду выписывала.

– Действительно, очень талантливо. Все, у меня пока больше нет вопросов. – Лена услышала, как в коридоре загалдели покидающие квартиру эксперты и бригада из морга, которая забирала труп Полосина. – Если что – я вас вызову, – повторила она.

– Конечно, – тяжело вздохнула хозяйка квартиры. – А мне можно уехать? На дачу? Понимаете, вряд ли я смогу. Словом…

– Да, конечно, – догадалась Лена. – Вы можете уехать, но очень прошу вас быть на связи.

– Конечно! – с облегчением повторила Брусилова. – А то, знаете, как-то жутко в квартире теперь. Наверное, потом привыкну, но пока…

– Я понимаю. Всего хорошего, Ольга Михайловна, – попрощалась Лена и вышла на площадку.

Андрей и Левченко курили на улице, Никитин о чем-то разговаривал с шофером «дежурки». Лена с огорчением заметила, что ее машину подпер какой-то нахал на «Ауди», и теперь придется ждать, когда он соизволит выйти и перегнать машину, или долбить ногой по колесам, чтобы хозяин услышал сигнализацию.

– Что, Леночка, запер тебя какой-то балбес? – оторвавшись от беседы, сочувственно спросил Никитин.

– А ничего, мы его сейчас побеспокоим. – Паровозников приблизился к машине и пнул колесо.

Сигнализация завыла, и через пару минут с балкона на пятом этаже раздался рев, почти ее перекрывший:

– Какого хрена? Сейчас выйду – ноги вырву!

– Только поскорее, мы опаздываем! – рявкнул в ответ Андрей.

– Ах ты, – не удержался владелец «Ауди». – Я спускаюсь.

– Иди-иди, – пробормотал Андрей. – Заодно и штраф огребешь.

Когда через пару минут из подъезда показался красный от злости мужик в спортивном костюме, Андрей вынул удостоверение и направился ему навстречу. Автовладелец, не вглядываясь в надписи, мгновенно оценил красные «корочки», и прыти у него сразу поубавилось:

– Так я это, думал – пацаны балуются, то-се.

– Не в пацанах дело. Хамить не надо и парковаться вот так тоже. – Андрей кивнул на заблокированную Ленину машину и убрал удостоверение.

– Извините, ради бога, я ж не знал… – пыхтел мужик, с трудом вытягивая из кармана брюк ключи. – Вижу – машина не наша, не дворовая… и, главное дело, второй раз за два дня чужая тачка на моем месте паркуется!

– Второй раз за два дня? – почему-то насторожилась Лена. – А у вас тут что – у каждого свое место?

– А как же! Мы давно всем двором собрались и решили, кто где машины паркует. Уж года полтора никаких проблем, а тут как саранча просто. И все на мое место, главное дело!

– Погодите. Допустим, во дворе не так много автовладельцев. Но как быть тем, кто приехал по делу, допустим?

– А вон там видите площадочку? – мужик указал рукой в сторону трансформаторной будки, одиноко притулившейся у самого выезда из двора. – Вот там у нас гости и паркуются, все жильцы это знают. Исключение только для спецмашин всяких – тут уж не покомандуешь, а с гостями-то можно договориться.

– А что за машина вчера была, не помните? – Лена пока не понимала, с чего вдруг вцепилась в эту машину, но чутье подсказывало, что лучше спросить – вдруг пригодится?

– Как не помнить? Я же у окна караулил, когда уезжать будет, чтобы свою машину на место с гостевой перегнать. Но, видать, отвлекся: выглядываю, а уже и нет никого. «Фольксваген» это был, синий.

– А модель?

– Кажется, «Гольф», – почесав затылок, ответил мужик. – Да, точно, «Гольф» синего цвета. Номер вот не помню, просто не посмотрел, без надобности было.

– Спасибо, – сказала Лена, игнорируя удивленный взгляд Паровозникова. – А теперь, будьте так любезны, отгоните машину, чтобы я могла выехать, и впредь не паркуйтесь таким образом.

– Да-да, я мигом. Извините, я же не знал.

Пока водитель пыхтел, усаживаясь за руль, Лена подозвала Сашу Левченко и попросила проверить, не попала ли вчерашняя машина в объектив камеры, установленной на углу дома.

– Думаете, это как-то связано? – спросил Саша, записывая в блокнот цвет и марку автомобиля.

– Пока не знаю. Но давай проверим – мало ли что.

Левченко отошел к «дежурке», а Лена вдруг подумала, что раньше поручила бы эту работу Андрею и могла быть уверена, что не придется напоминать и контролировать, а сейчас это стало неудобным. Вроде как служебная необходимость – но просить о ней бывшего любовника кажется неправильным. «Определенно, это была плохая идея – начать с ним встречаться, – снова с досадой думала Лена, садясь за руль. – Нельзя от одиночества совершать необдуманные поступки, нельзя ставить под угрозу работу только потому, что тебе мучительно возвращаться в пустую квартиру и знать, что не с кем провести вечер. Странно только, что Андрей, у которого женщин было предостаточно, до сих пор обижен на меня. Может, он привык рвать отношения первым, а тут я его опередила? Я, от которой он точно не ожидал подобного?»

Сидя за столом в кабинете, Лена привычно чертила схему, которая помогала ей сосредоточиться и разложить по полочкам информацию о фигурантах дела. Она не смогла дозвониться Дарье Брусиловой-Жильцовой, ее телефон был выключен, и Лена то и дело бросала взгляд на дисплей своего мобильного в ожидании сообщения о том, что абонент появился в сети. Через пару часов появился Паровозников, молча положил перед ней на стол какие-то бумаги и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Лена вздохнула – действительно, тяжело будет работать в такой обстановке, когда Андрей с трудом сдерживает обиду. Она раньше не думала, что он такой ранимый, но глубоко в душе его понимала и даже оправдывала. Она поступила с ним жестоко, более того – она нанесла ему глубокую душевную рану, и вообще удивительно, что Андрей хоть как-то разговаривает с ней.

Лена хорошо помнила тот день, когда приняла решение расстаться с ним. Они прожили вместе почти четыре месяца, собирались праздновать Новый год, строили планы – и вдруг однажды Лена проснулась среди ночи оттого, что увидела во сне лицо Никиты Кольцова. Оно показалось ей вдруг таким родным, что внутри защемило. «Как я могла, зачем мы вообще расстались? Я же не могу без него жить, – подумала она и, переведя взгляд на спящего рядом Андрея, содрогнулась от накатившего отчуждения. – Что он делает здесь? Зачем?»

До утра она просидела в кухне, обняв руками колени, и проплакала, не зная, какое решение принять. Не хотелось обижать ни в чем не повинного Андрея, но и обманывать себя тоже было невыносимо. Когда Паровозников, зевая и потягиваясь, появился в дверном проеме, Лена, набравшись смелости, посмотрела ему в глаза и проговорила:

– Андрей, мы должны расстаться.

Он еще не совсем проснулся, а потому не сразу понял, о чем она говорит:

– Это ты к чему?

– Ты ведь слышал. Мы должны расстаться, мы не можем больше жить вместе.

Андрей вытянул из-под стола табуретку, сел и уставился на Лену:

– Так-так, а подробнее? Что случилось?

– Я не могу больше обманывать себя. Я не люблю тебя, Андрюша, и не хочу затягивать это все дальше. Прости.

Андрей потрясенно молчал. Он никак не мог взять в толк, что же случилось. Еще вчера они живо обсуждали предстоящую новогоднюю ночь, а теперь Лена произносит эти слова и, похоже, верит в то, что говорит.

– Что я сделал не так? – спросил он охрипшим от волнения голосом.

– Ты здесь ни при чем, Андрюша. – Лена виновато опустила голову. – Ты чудесный, настоящий, очень хороший… просто не мой. И было бы жестоко…

Андрей перевел взгляд на подоконник и увидел там вчерашнюю газету, с разворота которой смотрело лицо Кольцова. Фотография иллюстрировала статью о большой фотовыставке, которую он организовывал в преддверии Нового года.

– Вот в чем дело, – тихо протянул он. – Вернее, вот в ком.

Лена не сразу поняла, что он имеет в виду, а когда обернулась и увидела газету, то в ее голове все сразу встало на места. Именно статья и фотография перевернули в ней все, что она успела построить за три с небольшим месяца, взбаламутили сумевшую успокоиться душу, и услужливое подсознание тут же подсунуло ей сон о Кольцове.

– Андрей…

– Ленка, ты это серьезно? – Он встал, обошел стол и взял Лену за плечи. – Скажи, ты серьезно рвешь со мной из-за него?

Лена опустила глаза и промолчала, но ему уже не нужно было слов. Он выпустил ее и ушел из кухни, а через час входная дверь за ним захлопнулась. Выйдя в прихожую, Лена увидела на тумбе под зеркалом связку ключей, которую дала Андрею в тот день, когда он перебрался жить к ней.

Лена съехала по стене вниз, обхватила колени руками и заплакала. Ощущение оказалось кошмарным – она успела привыкнуть к Андрею, и теперь чувствовала, как от сердца оторвали кусок. Но и кривить душой больше тоже не могла: Андрей один не останется, у него всегда было полно поклонниц, и рано или поздно в его жизни появится та самая женщина, которая даст ему любовь. «Но что же делать мне? – тоскливо думала Лена. – Юлька не поняла бы, ей никогда не нравился Никита и всегда нравился Андрей. Но почему я должна соответствовать Юлькиным вкусам? Это моя жизнь, я буду проживать ее так, как считаю правильным».

Принять решение оказалось довольно просто, но вот осуществить…

Два дня Лена настраивалась на поездку и разговор и наконец решилась. Она ждала Никиту у крыльца института, где он преподавал. Шел снег, стояла тихая безветренная погода, легкий морозец пощипывал лицо, кроме того, Лена забыла перчатки в машине, а возвращаться за ними не стала, побоявшись пропустить Кольцова. Руки окоченели, она пыталась прятать их в рукавах шубы, но они все равно продолжали мерзнуть. Когда Кольцов в распахнутой куртке появился на крыльце, Лена еле смогла сделать шаг ему навстречу. Никита удивленно остановился, словно не узнал ее:

– Лена? Что ты тут делаешь?

– Тебя… жду… – выдавила она замерзшими губами.

– Зачем?

– Поговорить…

– Нам не о чем говорить. Больше ничего не будет, неужели ты не поняла? Уходи.

Кольцов повернулся и быстрыми шагами направился к трамвайной остановке, на ходу застегивая куртку и наматывая на шею длинный серый шарф.

Лена так и осталась стоять у крыльца, не в силах поверить в то, что он отшвырнул ее. Она чувствовала, как в груди разорвался огромный ком, состоявший сплошь из боли, и эта боль затопила ее до самой макушки так, что стало невыносимо дышать. «Я сойду с ума, – с тоской подумала Лена. – И это уже не фигура речи, я действительно сейчас сойду с ума».

Внезапно осознав, что сама она со всем этим не справится, Лена усилием воли заставила себя дойти до машины, завести ее, включить печку и, пока салон медленно прогревался, найти в телефоне номер психиатра, к которому обращалась мать после самоубийства отца.

– Здравствуйте, Марк Семенович, это Лена Крошина, дочь Натальи Ивановны.

– А-а, Леночка из прокуратуры? Помню-помню, чем обязан?

– Вы… я… – Лена запнулась, не в силах произнести «мне нужна ваша помощь», но психиатр был человеком опытным:

– У вас какая-то проблема? Если нужно поговорить, приезжайте прямо сейчас, у меня свободны два часа до следующего пациента.

И Лена поехала к врачу.

Остаток декабря она горстями пила назначенные Марком Семеновичем препараты, боялась приходить в пустую квартиру, боялась спать, не могла есть. В этих условиях она еще и на работу ходила, так как стеснялась принести потом больничный лист, подписанный психиатром. На работе, как ни странно, становилось полегче – Лена заканчивала несколько дел, приходилось держать себя в руках и сосредоточиваться на разных мелочах, что заставляло отогнать все мешающие этому мысли. Но вечером она возвращалась домой, и там на нее снова обрушивались воспоминания, а в ушах звучало единственное слово, произносимое голосом Кольцова: «Уходи… уходи… уходи…» – как заезженная пластинка. Лена хватала косметичку, вытряхивала из нее упаковки с таблетками и принимала необходимую дозу, чтобы хоть как-то заглушить этот голос.

Новый год она собиралась встречать в одиночестве, забившись в кресло с чашкой какао и коробкой конфет – спиртного ей было нельзя. И когда она уже собралась ложиться спать, не дожидаясь боя курантов и одурев от бесконечного мелькания одних и тех же лиц на всех телевизионных каналах, в дверь позвонили. Лена не представляла, кто бы это мог быть, но почему-то решила, что это Андрей, и пошла открывать. Но на пороге стоял Никита. Онемев, Лена шагнула назад, и Кольцов счел это приглашением войти.

– Я тут убирался, нашел у себя. – Он полез в карман и вынул ее резинку для волос. – Не люблю, когда женщины оставляют в моей квартире следы пребывания.

Лена разрыдалась. Опешивший Кольцов слегка обнял ее, пытаясь успокоить:

– Почему ты всегда так бурно реагируешь? Это всего лишь резинка, я решил, что тебе она может быть нужна. Не плачь.

– Не плачь? – Лена вырывалась из его объятий. – Нет, я буду плакать, потому что мне этого хочется! Буду! Ты меня до психушки довел, я таблетки горстями пью! Я сумасшедшая, тебе понятно? Хочешь, справку покажу? И ты в этом виноват! Резинку он принес! Просто выброси ее, понятно?

Никита вдруг резко поднял руку и врезал Лене такую пощечину, что она на секунду оглохла и ослепла, и тут же притянул к себе, прижал, уткнулся в волосы:

– Прости, это было необходимо. Успокойся. Ладно, если все так, я могу остаться у тебя? Ты ведь одна?

Лена беспомощно закивала. Не выпуская ее, Никита сбросил куртку и ботинки и увлек Лену за собой в комнату.

– Ты даже елку не поставила? – удивился он, оглядев просторную комнату съемной квартиры. – Так не годится. Надо держать себя в руках, ты ведь следователь, где твоя сила воли?

«Ты меня растоптал, убил – о какой силе воли вообще можно говорить?» – Лена не смогла произнести этого вслух, и, наверное, это было к лучшему.

– Даже шампанского нет у тебя? – продолжал Кольцов.

– Мне пока нельзя спиртное, – кивнув на тумбочку у кровати, выдавила Лена, и Никита, переведя взгляд, увидел прозрачную косметичку с таблетками.

– Что ж, обойдемся тогда какао, – согласился Кольцов.

Он остался у Лены на всю ночь, и с тех пор вот уже пять месяцев они снова встречались. Но в их отношениях ничего не изменилось по сравнению с тем, как было до расставания. Абсолютно ничего. Первые две-три недели Никита очень старался сдерживать свой непростой нрав, но потом, поняв, что Лена слишком влюблена и слишком зависима, снова стал собой – эгоистичным и самовлюбленным. Теперь, правда, ему не требовалось прилагать вообще никаких усилий даже в поиске места для встреч: Лена жила наконец отдельно, а значит, можно было спокойно приходить к ней и оставаться на ночь, не поглядывая на часы. Так стало даже еще удобнее – всегда горячий ужин, нет необходимости тащиться в ресторан и ждать там, пока обслужат, Лена старалась угодить ему во всем и не мешать, если он приходил раздраженным после работы с учениками. Пару раз она заговаривала о том, чтобы он перебрался к ней, но Кольцов, разумеется, ни за что не сменил бы свою огромную «сталинку» в центре, пусть даже на двоих с сыном, на эту однокомнатную крошечную квартирку. Свой комфорт Никита Кольцов ставил превыше всего.

Лена изучала справку, полученную с последнего места работы убитого Полосина. Ничего примечательного: туристическое агентство средней руки, специализирующееся к тому же на образовательных программах для студентов. Алексей сопровождал группы изучавших язык для последующего поступления в учебные заведения Европы, сам владел тремя языками, окончил Московский университет. Но за сухими строчками справки не было больше ничего, что могло бы хоть косвенно натолкнуть Лену на мысли о возможных причинах убийства.

– Тебе бы в командировку туда, – сказал Лене начальник, просмотрев материалы. – Может быть, все кроется в его жизни там, в Москве?

– Убили-то его здесь.

– Ну и что? Может быть, он сюда скрыться приехал.

– Зачем тогда обратный билет брал? Судя по этому билету, летел Полосин сюда всего на три дня, – возразила Лена, которой совершенно не хотелось лететь в Москву.

– Так, короче, Крошина, чего ты хочешь? В командировку лететь придется, потому что нужны его связи.

– Да я еще здесь не все отработала. Вон эту Брусилову-младшую так и не могу вызвонить.

– Так мужу ее позвони. Она же замужем, если я правильно помню.

Но Лена и супругу Дарьи Брусиловой, Виктору Жильцову, тоже не могла дозвониться. Пришлось обращаться к Ольге Михайловне. Та сказала, что дочь с зятем улетели отдыхать в Бразилию.

– Надолго? – расстроилась Лена.

– Понятия не имею. Они улетели как раз перед тем, как у меня… Словом, перед тем, как вы…

– Перед убийством в вашей квартире? – почему-то насторожилась Лена.

– Да, как раз первым утренним рейсом сперва в Москву, а оттуда уже…

Какое совпадение. У матери в квартире находят труп, а дочь с мужем в то же утро улетает в отпуск. Лена сделала пометку в блокноте.

Эксперты уже дали заключение о предполагаемом времени смерти. Получалось, что Полосина убили около одиннадцати вечера, а труп его был обнаружен утром на следующий день. Если предположить, что у Дарьи Брусиловой была связь с ним, тогда или она, или ее супруг вполне могли успеть убить его и спокойно собрать вещи, чтобы не опоздать на утренний рейс в Москву. Версия о ревнивом супруге казалась Лене наиболее перспективной, хоть мать Дарьи и в крайне резкой форме отрицала даже возможность подобных отношений.

– Почему же вы не сказали мне об этом, когда я была у вас?

– Так я и сама не знала. Даша позвонила только вчера вечером…

«Еще не легче. Такое впечатление, что это был не отъезд, а бегство – даже мать не предупредить, позвонить уже из Бразилии и снова выключить телефон. А как же школа у девочки?»

– Ольга Михайловна, и часто ваши дочь и зять вот так срываются с места и летят на другой край земли? Ведь учебный год еще не закончился.

– Что может решить неделя-другая? Олеся у нас отличница.

«Как удобно. Олеся отличница, муж богатый, сама работой не связана, захотела – и к концу дня уже в Бразилии. А у матери в квартире труп».

– Скажите, Ольга Михайловна, вы рассказали дочери о случившемся?

– Вы же предупредили, что нельзя.

«А я не предупреждала. Мы об этом вообще не говорили. Что-то темнит уважаемая Ольга Михайловна, неужели я оказалась права и Дарья замешана в смерти Полосина?»

Уловив, видимо, в Ленином молчании что-то тревожное, Брусилова настороженно спросила:

– А почему вы задаете мне такие вопросы?

– А кому мне еще их задать? Я не могу дозвониться по телефонам, что вы дали мне, и вполне логично, что именно вам я и звоню – кто еще может сказать мне, как и где искать вашу дочь и зятя?

– А, ну да, ну да… как-то вдруг тревожно стало, знаете…

– Думаю, у вас нет причин для тревоги. Если, конечно, вы сказали мне правду.

– О чем?

– О том, была ли ваша дочь знакома с убитым в вашей квартире человеком.

– Я сказала вам только то, что знаю сама, – твердо сказала Ольга Михайловна, и в тоне ее опять скользнуло раздражение. – Разумеется, я не могу знать всех знакомых дочери, это очевидно, но ведь вряд ли Даша привела бы ко мне в квартиру постороннего. В нашей семье это не принято.

«А уезжать в спешке на другой континент?» – мысленно спросила Лена, но сдержалась.

– Я поняла вас, Ольга Михайловна, спасибо. Всего доброго. – И она положила трубку, не дожидаясь ответа.

С какой стороны подступиться к этому делу, Лена пока не понимала. Вот есть убитый – молодой мужчина, проживающий в Москве и непонятно что забывший в их городе. Есть квартира, где обнаружен его труп, но хозяйка утверждает, что знать его не знает. И есть загадочная дочь хозяйки – красавица и жена обеспеченного человека, которая практически в ночь убийства вдруг улетает со всей семьей в Бразилию. Лена набрала Паровозникова, хотя сделать это ей было довольно непросто:

– Андрей, проверь, пожалуйста, в наших турфирмах, когда именно был приобретен тур в Бразилию на имя Виктора Жильцова и его супруги.

– Хорошенькое дело, – буркнул он. – Это что мне, все турфирмы отрабатывать? А если они его из Москвы по Интернету?

– Давай все-таки сперва наши местные отработаем, а дальше будем решать.

– У тебя все?

– Да. Только отзвонись сразу, если что.

– Разумеется.

Разговор прервался. Лена сжала пальцами переносицу: все-таки крайне неприятно, что приходится работать с Андреем, это будет тяжелее, чем она себе представляла. Но начальству не объяснишь, почему она просит заменить оперативника, это совсем уж… Да и выносить личную жизнь на обозрение коллектива тоже не хотелось. «Ничего, впредь сто раз подумаю, прежде чем завести роман на работе», – со вздохом решила она. О предложении начальника поехать в Москву и там как следует покопаться в прошлом убитого Полосина она уже забыла – сейчас в этом не было необходимости.

Ближе к вечеру к ней зашел Левченко.

– Вот, значит, Елена Денисовна, побеседовал я в агентстве этого Жильцова с его сотрудниками, – присаживаясь на стул, сказал он. – Показал фотографию Полосина – нет, там его никто не видел и не опознал.

– А с чего вы вообще решили, что здесь есть какая-то связь? – Лена напрягла память, но так и не смогла вспомнить, просила ли Сашу отработать эту версию.

– Так мне мое начальство велело, – захлопал ресницами Саша.

– Паровозников?

– Ну да. Он поехал в турфирмы по списку, а я в этот «Слон».

– «Слон»?

– Агентство так называется, частное охранное агентство. Да вы видели, наверное, у них еще реклама такая смешная: там огромный слон нарисован как будто детской рукой и слоган «Из-за нас вас не будет видно».

– О господи, – она вздохнула, – российский маркетинг, бессмысленный и беспощадный.

– Зато ярко и сразу запоминается.

– Большое агентство?

– Нет, не особо. Но я так понял, что дела у них идут – в клиентах несколько фирм, сеть супермаркетов и кинотеатр. Услуги личных охранников они тоже предоставляют, но сейчас практически нет спроса.

– Понятно. Значит, скорее всего, Жильцов и Полосин знакомы могли и не быть. Наверное, это результат, – черкая что-то в ежедневнике, пробормотала Лена. – Спасибо вам, Саша. Завтра с утра поезжайте в модельное агентство жены Жильцова, там тоже поспрашивайте.

– Вот семейка, да? У него агентство, у нее тоже…

– Каждый делает то, что считает для себя приемлемым. Кому-то нравится вращаться среди дизайнеров и фотографов, а кому-то среди желающих защитить свое имущество. Спасибо, Саша, вы свободны, – сказала она, и Левченко, попрощавшись, собрал свои листочки и вышел.

«Мне надо у Никиты спросить, не сталкивался ли он по работе с этой Дарьей Жильцовой, – вдруг подумала Лена. – Ведь он недавно делал фотографии для каталога детской одежды, где-то ведь брал моделей». Она сама еще не поняла, почему вдруг это пришло в голову, но внутренний голос не умолкал, хотя Лена знала: подобный вопрос может рассердить Кольцова, он вообще не любил, когда она заговаривала о его работе. В последнее время Никита ходил мрачный и всем недовольный, и Лена догадывалась о причине: его выставку довольно жестко раскритиковал какой-то известный столичный фотограф, посетивший ее. Он довольно резко выразился о манере Кольцова выстраивать композицию и неумении делать портретные снимки. В душе Лена была с ним согласна – у Никиты лучше выходили натурные съемки, а вот людей он снимал довольно странно, ухитряясь подчеркнуть недостатки и совершенно не заметить достоинств. Лена думала, что это оттого, что Никита относился к людям без должного внимания, а зачастую и с презрением, смотрел свысока и не пытался увидеть что-то внутри, а без этого – даже она это понимала – хороший снимок получить невозможно. Фотограф, не любящий людей, – это как моряк, ненавидящий воду. Разумеется, Кольцов довольно негативно выразился о критике и его работах, но Лена украдкой нашла в Интернете фотографии и поразилась тому, насколько они отличались от сделанных Никитой. Критик не поленился и отснял несколько фотосессий с теми же моделями, что работали с Никитой для выставки, и это были совершенно другие люди. Если положить рядом два снимка, то невозможно было сразу сказать, что на них одна и та же модель. Это открытие неприятно укололо Лену, и она ничего не сказала Никите, но и поддерживать разговоры о зависти и «столичном пафосе заезжего гастролера» тоже больше не стала. Просто сделала для себя вывод: Кольцов плохой фотограф, и только то, что в городе он, пожалуй, единственный, у кого есть какое-то специальное образование и публикации в различных журналах, сделало его здесь звездой. На столичном уровне он затерялся бы далеко не в первой сотне.

Стоило ей вспомнить о Никите, как она бросила взгляд на часы – обещала, что сегодня придет пораньше, он должен был ночевать у нее. Конечно, часы показывали половину седьмого, и приехать раньше его она уже не успеет.

Никита ждал ее у подъезда, прохаживался туда-сюда с закинутым на плечо кофром и недовольно поглядывал в сторону остановки. Машину Лена с утра завести не смогла, и она теперь стояла на парковке.

– Что же ты не заходишь? – спросила Лена, подходя. – Ведь есть же ключи.

– Я их оставил в другой куртке.

– Позвонил бы.

– Зачем? Ты сказала, что придешь вовремя. Отсвечиваю здесь, как влюбленный подросток. – Эти слова он повторял постоянно, если вдруг приходилось ждать Лену на улице, и она никак не могла понять, что плохого в том, чтобы казаться влюбленным.

– Прости, задержалась: новое дело. Идем, ты весь холодный, – дотронувшись до его руки, примирительно сказала она.

Вошли в квартиру. Лена щелкнула выключателем и почувствовала, как внутри разливается тепло – так бывало всегда, когда Никита приходил к ней. В такие моменты она готова была закрыть глаза на его тяжелый характер, на вечные придирки и недовольство. Ей так хотелось чувствовать себя любимой и нужной, так хотелось быть частью его жизни, что никакие доводы и очевидные факты не доходили до ее сознания. Вот есть он – и есть она, они вместе, и все остальное совершенно неважно.

Никита сразу прошел в ванную и зашумел водой – она знала эту его привычку сразу смывать с себя все, что произошло за день, словно менять кожу. Она же, быстро переодевшись в домашнее платье, бросилась в кухню и занялась приготовлением ужина, мысленно похвалив себя за то, что вчера после работы заехала в супермаркет и купила все что нужно.

Кольцов с мокрыми после душа волосами уселся за стол в углу, вытянул ноги на табуретку и закрыл глаза.

– Устал? – сочувственно спросила Лена.

– Да, – не открывая глаз, произнес он. – Скорее бы сессия и отпуск.

Это была довольно скользкая тема – отпуск. У Лены он снова пришелся на осень, и возможности поехать куда-то вместе опять не было. Кольцов же никогда не проводил лето в городе, едва заканчивалась сессия у его студентов, он набирал заказы и уезжал или за границу, или куда-то на юг, к морю, совершенно не считаясь с тем, что Лена остается. Ее это обижало, но даже заговаривать на эту тему она не хотела, опасаясь, что он снова вспылит и скажет, что не обязан менять свои планы и привычный уклад жизни из-за нее.

– Ты сейчас соус передержишь, снимай, – сказал Никита, и Лена быстро сдернула с конфорки сковороду, где томился лосось в сливках. – Спагетти сливай, переварятся.

Она взялась за ручки кастрюли и, не удержав, уронила ее на пол. Кольцов еле успел дотянуться и дернуть ее к себе за подол платья, иначе она ошпарила бы ноги, попав в лужу из кипятка и вывалившихся на пол спагетти.

– Да что с тобой? – спросил он, разворачивая Лену к себе. – Случилось что-то?

– Ничего. Ужин вот…

– Сварим еще. Хорошо, что не обожглась.

– Я сейчас уберу и сварю еще, не беспокойся.

– Не надо, посиди, я сам.

Никита усадил ее на стул, сам принес веник, совок и швабру, быстро убрал пространство перед плитой и заново поставил воду на спагетти.

– Устала? – спросил он, садясь напротив и вытягивая из пачки сигарету.

– Да.

– Так иди полежи, я тут сам.

И от этой фразы ей стало совсем легко – все-таки он не такой эгоист, каким иногда кажется, он умеет чувствовать ее и понимать, просто привык не выражать этого. Лена взглянула на Кольцова с благодарностью и, выходя из кухни, на секунду прижалась губами к его щеке, привычно уже уколовшись о бороду.

Она свернулась клубком на кровати, натянув на ноги плед, и счастливо улыбнулась своим мыслям. Хорошо, что Никита сегодня в добром расположении, даже неувязка с ужином не выбила его из колеи, значит, вечер они проведут спокойно и без нервотрепки.

Иногда она думала: вот зачем это все, почему она позволяет ему общаться с собой свысока, словно снисходя до нее с какого-то пьедестала? Чем он лучше ее? И всякий раз приходила к выводу: всем. Он интеллигентный, умный, начитанный, с ним интересно разговаривать, ей с ним просто хорошо. Он обратил на нее внимание – на нее, внешне совершенно неприметную, не всегда умеющую найти нужные слова. Это на работе она старший следователь Крошина, а вне стен прокуратуры – обычная женщина за тридцать, одинокая и не слишком уверенная в себе. Коллеги страшно удивились бы, если бы увидели ее такой.

Даже Паровозников, когда они начали жить вместе, Андрей Паровозников, знавший ее до этого много лет, был поражен тем, что происходило с Леной, едва она переступала порог прокуратуры и оказывалась дома или на улице. Но Андрею почему-то эти перемены нравились, он смотрел на нее другими глазами и очень ценил каждую минуту, проведенную вместе вне работы. Но тогда почему она не смогла и дальше жить с ним? Почему ее не радовало его отношение, его трепетная забота? Она всегда сравнивала его с Никитой – и почему-то сравнение никогда не оказывалось в пользу Андрея. Он ни за что не отправил бы ее готовить ужин, заметив, что она устала, он сразу стал бы делать все сам, не дожидаясь таких инцидентов, как вываленные на пол спагетти. Никита прежде всего ценил себя и свою усталость, свои ощущения от прошедшего дня, хотя тот же Паровозников уставал не меньше, дежурил по ночам и работал не в теплом помещении, а бегал на своих двоих по городу. Лена никак не могла объяснить себе, почему вернулась к Никите после всего, что было. Вернулась – и все, хотя в отношении Кольцова к ней после их разрыва и воссоединения ничего не поменялось. Наверное, так бывает: тебя тянет не к тому, кто заботится о тебе, а к тому, кто всецело поглощен собой. Психиатр как-то в разговоре обронил фразу: «Вы, Елена Денисовна, типичная женщина-собака, вы живете для того, чтобы служить кому-то, быть чьим-то придатком, и вас раздражает, когда мужчина пытается возвысить вас и поставить хотя бы вровень с собой, а не то что выше». Лена тогда не совсем поняла, что он имел в виду, и даже немного обиделась на сравнение, но теперь вот осознала, что доктор был совершенно прав. Ей важно было любить самой, самой отдавать что-то и не требовать ничего взамен. Даже не то что не требовать – просто не ждать, потому что так ей было удобнее. Когда ничего не ждешь и внезапно получаешь хоть минимум, это приносит куда больше радости.

– Лена, иди ужинать, все готово, – раздался голос Никиты из кухни, и она поспешила туда.

Даже здесь, в ее съемной квартире, Никита ухитрился накрыть стол почти по всем правилам – насколько это вообще было возможно в условиях современных реалий жизни. Полотняные салфетки, ножи, вилки, ложки для спагетти, стаканы для сока и бокалы для вина.

– Извини, скатерти у тебя по-прежнему нет, – иронично сказал он, заметив, как Лена оглядывает сервированный стол. – Тебе же трудно заехать в магазин и купить ее.

– Мне трудно будет найти время для того, чтобы каждый раз стирать ее и крахмалить, как ты любишь.

– Это решаемо: я отвожу свои в химчистку, там их приводят в порядок, могу дать тебе адрес.

«А у меня и на это нет времени», – подумала Лена, но промолчала. Не хотелось слушать пятиминутную лекцию о том, как правильно сервировать стол и зачем на нем нужна крахмальная скатерть.

– Согласись, – Никита пригубил красное вино, – всегда приятно сидеть за красиво накрытым столом. Ты возразишь, что можно есть и с клеенки. Можно, но зачем? Такими темпами можно скатиться до того, чтобы есть прямо из кастрюли – ведь времени на мытье посуды тоже вечно нет.

– Не утрируй, – попросила Лена. – Ты говоришь так, словно я выросла в хлеву и не умею пользоваться ножом и вилкой.

– Этого я не сказал. Однако разница в наших привычках очевидна, согласись?

«Юлька была права, когда говорила, что Никита дворянин от слова «дворняга», так и ждет, когда бы цапнуть побольнее», – подумала Лена, не желая продолжать разговор.

– Ты почему не пьешь? – кивнув на бокал, к которому она не притронулась, спросил Кольцов. – Это хорошее испанское вино, между прочим.

– Я в них мало понимаю, ты ведь знаешь – для меня вина делятся на красные и белые, кислые и сладкие. Увы, курсы сомелье я не заканчивала.

– Тогда прислушайся к совету и попробуй. Или тебе за руль завтра?

– Нет. Машина, похоже, снова сломалась, я не могла ее утром завести. Надо что-то делать, кого-то просить…

– Намекаешь, что я не могу тебе помочь? – дернулся Никита.

– Нет, что ты. Я совершенно не об этом. Прекрасно справлюсь и сама, ты ведь знаешь. Просто думаю, что надо, видимо, продавать ее и покупать что-то другое, а пока это невозможно.

– Ты могла бы попросить в долг у матери, например.

– В моем возрасте стыдно просить денег у матери. Обычно женщины просят у мужа. – Тут Лена прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.

Все разговоры о браке вызывали у Никиты такую агрессию, что ей всякий раз становилось страшно. Но сегодня, к счастью, обошлось – то ли Кольцов не заметил этой оговорки, то ли решил не портить вечер.

– Допустим. А кредит?

– А выплачивать я его как буду? У меня и так квартира съемная.

– Я вообще не понимаю, почему ты не поговоришь с матерью и не предложишь ей разменять вашу квартиру? Ведь тебе там положена доля, так почему не сейчас?

– Никита, давай оставим эту тему, я тебя очень прошу, – взмолилась Лена. – Я вообще зря затеяла разговор о машине, не нужно было… Ничего, завтра попрошу кого-нибудь из водителей, они подъедут и посмотрят – я всегда так делаю.

Никита сосредоточенно наматывал спагетти на вилку при помощи ложки и молчал, но в его молчании Лена угадывала недовольство. Ему было неприятно, что она обращается за помощью к кому-то, однако он сам помочь ей в этом не мог и не особенно хотел. Но самолюбие его при этом было уязвлено, это она понимала. Лена привыкла самостоятельно решать и финансовые проблемы, и все, что связано со старенькой машиной, и не ждала от него каких-то действий. Юлька всегда возмущалась по этому поводу:

– Скажи, зачем тебе мужчина, которому ты не можешь доверить решение каких-то вопросов, которые женщина в принципе не должна решать сама? Он что, не знает, что ты не дочь миллионера? Он так издевается над тем, что ты ездишь на своей развалюхе, и при этом ни разу не предложил помочь как-то это исправить. А ведь он не побирается на паперти, ты сама говорила: объективы покупает по семьдесят тысяч.

– Вот кто я ему, чтобы он мне предлагал деньги? – вяло отбивалась Лена.

И Юлька закипала окончательно:

– Конечно, дорогая, ты ему никто! Ты с ним просто спишь, когда ему, заметь, это удобно. А когда неудобно, тебя задвигают в угол, как старые тапочки – разношенные по ноге, привычные, но не очень уже презентабельные. Выбросить жалко, ноги-то привыкли. Но и только.

– С какой стати он будет мне деньги давать? Я же не содержанка.

– Ага, и никогда ею не станешь, не говоря уже ни о чем другом. Так и будет тебе мозги пудрить, пока не надоешь.

Лену эти разговоры обижали, но, скорее, как раз потому, что она понимала, что Юлька права. У Никиты нет никаких планов на ее счет – ни серьезных, ни вообще хоть каких-то. Он ни разу не предложил жить вместе, ни разу не спросил, есть ли деньги, на что она живет, какая у нее зарплата. Она не ждала от него денежной помощи, но все равно было обидно. Надо отдать ему должное, еще в самом начале их отношений он предупредил, чтобы и она не строила особых иллюзий и, не дай бог, не пыталась его привязать – хоть бы и ребенком. Так сразу и сказал:

– Если вдруг решишь забеременеть, сразу расстанемся. Мне это не нужно, ничего менять я не собираюсь. Выбрось из головы эту расхожую бабью дурь «со временем он привыкнет и полюбит этого ребенка», со мной ничего подобного не произойдет. У меня есть взрослый сын, с меня хватит.

И она согласилась и с тех пор напряженно следила за своим организмом, прислушиваясь, «как бы ненароком чего не вышло». Иногда, правда, ее пугала перспектива остаться на всю жизнь совершенно одинокой, но она старательно гнала эту мысль от себя, успокаиваясь тем, что вообще далеко не все хотят и могут иметь детей. У той же Юльки их не было, но она сделала выбор сознательно, строя карьеру, да и когда погиб ее муж Саша, Воронкова сказала, что если и родила бы когда-то, то только от него, а теперь-то что уж. Но слова Никиты о нежелании иметь детей Лена восприняла как очередное подтверждение нежелания нести ответственность за кого-то, кроме себя, любимого.

Ужин закончили в молчании. Лена вымыла посуду, вытерла стол и унесла в бак для белья салфетки, Никита выкурил сигарету и улыбнулся:

– Мне нравится смотреть, как ты хлопочешь.

Она чуть смущенно улыбнулась:

– Мне приятно делать что-то, когда ты рядом. Тогда это имеет какой-то смысл.

– Не усложняй, Лена, какой высший смысл в мытье посуды? Только чтобы завтра не есть с грязного.

– Тебе завтра рано вставать? – перевела она разговор, чтобы не развивать эту тему дальше.

– Да, я уйду часов в семь, нужно заехать домой.

«Нужно встать пораньше и приготовить ему завтрак», – автоматически отметила для себя Лена. Она всегда старалась проснуться раньше Никиты, чтобы к моменту его пробуждения накрыть на стол и немного привести себя в порядок. Кому приятно видеть с утра заспанное припухшее лицо, тем более человеку с художественным вкусом?

– Я завтра буду занят, много работы, заказали каталог, – сказал Никита, потягиваясь, и Лена вспомнила о Жильцовой.

– Послушай, я хотела спросить… ты недавно делал каталог детской одежды, помнишь? А модели откуда были?

– Какие модели?

– Дети, которых ты снимал, откуда были?

– Заказчик сам выбирал в каком-то детском модельном агентстве. А что?

– Ты не мог бы для меня узнать, в каком именно?

– Зачем?

– Мне по работе нужно. Но если тебе трудно или неудобно…

– Да не трудно. Только напомни с утра, я постараюсь позвонить, когда время будет.

– Спасибо, ты бы мне очень помог.

– Что-то случилось?

– Говорю же, по работе нужно, вот и вспомнила, как ты рассказывал.

– Каталог, кстати, так себе вышел, но заказчик остался доволен. Если честно, не люблю, когда они своих моделей приводят, всегда что-нибудь не то: или лица сложные, или работать не могут. Но тогда вроде как все обошлось – дети как дети, с опытом некоторые. Никогда не понимал этих сумасшедших мамаш, которые пытаются на смазливом детском лице денег заработать, – с некоторой брезгливостью в голосе сказал Никита. – Разве счастье в том, чтобы родиться красивым? Нужно развивать голову, интеллект, а не умение позы принимать.

– У всех свои представления о счастье.

– Нет, это просто алчность и попытка реализовать свои неудавшиеся мечты через ребенка. А как потом будет жить этот ребенок, когда вырастет и черты лица изменятся? Ведь зачастую бывает, что красивая в детстве девочка перерастает в совершенно обычную среднестатистическую девицу. А привыкла она быть в центре внимания, привыкла, что все ахают и восхищаются. И мать, курица, вбила ей в голову мысль о ее исключительности. И вдруг – раз! – и ничего этого больше нет. Вот и начинаются проблемы, – проговорил Никита, направляясь в комнату.

– Но ведь подобное происходит и с теми детьми, что в детстве считаются талантливыми, например, – возразила Лена, расстилая постель.

– Это другое. Знания, которые получены, никуда не денутся, а вот внешность может измениться. Потому мне и не нравится, когда люди делают на это ставку. – Никита забрался под одеяло и поманил Лену: – Ладно, иди ко мне, хватит спорить о чужих детях.

Утром, проводив Кольцова и напомнив ему об обещании позвонить заказчику, Лена сварила себе еще кофе, забралась с чашкой в кресло и задумалась. С чего начать сегодня? Хорошо бы, чтобы Андрей успел найти что-то в турагентствах, тогда будет хотя бы понятно, планировалась ли супругами Жильцовыми поездка, или решение было принято спонтанно. Тогда можно будет думать о причастности кого-то из них к убийству Полосина. А пока все не более чем ее догадки. Надо бы еще соседей их опросить: что за семья, кто у них бывает, как живут. Это Лена решила поручить Левченко – парень показался ей толковым, хоть и не совсем пока опытным, но это дело наживное. Надо еще составить список друзей и близких знакомых и их тоже опросить. И, видимо, придется ехать в Москву, отрабатывать там связи Полосина, ничего не попишешь. А скоро годовщина у отца… Кладбище, неизбежная встреча с матерью, потом поминки для многочисленных знакомых отца. И нет возможности избежать этого, и придется ощущать на себе материнский укоризненный взгляд – мать до сих пор винила ее в самоубийстве отца, до сих пор не могла простить. Сама Лена считала, что отец не смог справиться с чувством вины, с тем, что дочь узнала о его второй жизни вот так, расследуя уголовное дело. Ему, совершившему подлость единственный раз в жизни, скорее всего, стало невыносимо жить с этим, это была та самая ситуация, когда большие деньги не принесли счастья, а раскололи семью. Денис Васильевич просто не справился с этим. Но мать упрямо настаивала, что, если бы Лена отказалась от дела, все было бы иначе, и дочь никак не могла убедить ее в том, что независимо от следователя подробности прошлой аферы Дениса Васильевича все равно стали бы достоянием общественности. Он помог человеку избежать уголовного дела – какая разница, кто обнародовал бы это спустя почти двадцать лет? Так или иначе, это преступление. Наверное, выстрел был единственным выходом, который видел из этой ситуации отец.

Кофе давно остыл, а Лена все еще сидела в кресле, погрузившись в мысли, и едва не задремала. К счастью, взгляд упал на будильник, и она подскочила:

– О, черт! – Кофе выплеснулся на пол и тапочки, босая нога оказалась в луже. – Нет, что за наказание такое?

Лена метнулась в ванную за тряпкой, наскоро вытерла молочно-коричневую жижу и стала собираться на работу.

Машина привычно уже не завелась, Лена попробовала сделать это больше для того, чтобы убедиться: нужно все-таки просить кого-то помочь, – и пришлось добираться на общественном транспорте. Разумеется, она опоздала, получила нагоняй от начальника и в весьма дурном настроении расположилась за столом в кабинете, вынув папку с делом об убийстве Полосина. Появившийся примерно через час Паровозников молча выложил перед ней копии брони отеля и авиабилетов. Лена быстро пробежала их глазами:

– Черт.

– Не на то рассчитывала? – сочувственно спросил Андрей. – У тебя кофе нет?

– Есть, банка за шторой справа. И мне сделай, если не трудно, не успела дома.

– Так все-таки чего расстроилась-то? – Он щелкнул кнопкой чайника.

– Понимаешь, эти твои бумажки мне всю версию обрушили. Получается, что Жильцовы планировали поездку, а не улетели спонтанно. Даты-то стоят еще апрельские.

– И что это меняет? – пожал он плечами. – Даты – апрельские, на дворе май, но это не значит, что убийство Полосина не было спланировано в том же апреле – разве не так? Что мешало подготовиться заранее? А, собственно, почему ты решила, что дело в Жильцовых?

– А в ком?

– Не знаю, в ком угодно. – Он поставил перед ней кружку.

– Труп в квартире матери – и кто-то другой?

– Лена, ты как-то примитивно мыслишь, на тебя не похоже. Мало ли почему этот Полосин оказался в квартире гражданки Брусиловой? Может, дочь ключи дала кому-то из подруг, чтобы та могла с любовником встретиться.

– Вряд ли.

– Да почему? Вполне могла. Если предположить, что есть у Жильцовой замужняя, например, подруга, к которой приезжает любовник из Москвы, – почему не выручить? Мать-то все равно на даче.

– Андрей, это как-то совсем уже глупо. Что за проблема снять номер в гостинице и не привлекать к ситуации кого-то еще? Я бы так сделала. – Она осеклась, поняв, что вот этого, пожалуй, говорить не стоило.

Он тоже умолк, прихлебывая кофе. Лена рассеянно помешивала напиток ложкой и думала, что в словах Андрея все-таки есть рациональное зерно. Возможно, у кого-то из подруг Дарьи Жильцовой мог быть резон для подобного поступка – не все хотят светить, к примеру, свой паспорт в гостиницах, да и город у них не такой уж большой, если подумать.

– Надо отрабатывать подруг Жильцовой, – со вздохом сказала она.

– Список телефонов у меня есть, там их всего трое, дружат еще со школы. Новых не появилось, так, во всяком случае, утверждает ее мать.

– Когда ты это успел?

– Вчера. Она, кстати, на тебя здорово злится, – сообщил Андрей. – Уж очень ты ее оскорбила предположением, что дочь ее может иметь любовника.

– Смотри-ка, какие нежности… Всякое бывает, и абсолютно не обязательно, что мать должна знать о жизни дочери все-все. Но ты прав, пожалуй: я слишком уж явно дала ей понять, что такое может быть, и госпожа Брусилова такого святотатства мне, понятное дело, забыть не сможет.

– Ладно, Ленка, спасибо за кофе, поеду я, наверное, по подружкам мадам Жильцовой, – отставив пустую кружку, сказал Паровозников. – Ты сама ни с кем не хочешь пообщаться, чтоб нам с Сашкой полегче?

– Да, пожалуй, хочу.

– Вот тогда тебе координаты самой задушевной подруги, так мать утверждает. – Андрей быстро черкнул на листке телефон и имя.

– Эй, а вымыть за собой? – возмутилась Лена, наблюдая, как он продвигается к двери.

– Я наливал – ты моешь. – Улыбнувшись, Андрей скрылся за дверью.

– Вот зараза, – пробурчала Лена, сдвигая обе кружки на край стола и берясь за телефон.

Через час Лена стояла у здания банка «Кредит Плюс», где заместителем генерального директора работала ближайшая подруга Дарьи Жильцовой. Ее встречала секретарь – молодая особа в белой блузке и темно-зеленой юбке.

– Вы Елена Денисовна? – приветливо спросила она, и Лена привычным жестом достала удостоверение. Секретарь чуть изменилась в лице, но быстро взяла себя в руки: – Соледад Сергеевна вас ждет.

Странное имя начальницы в ее устах прозвучало вполне естественно и даже немного таинственно, Лена попыталась представить себе, как должна выглядеть женщина, которую зовут Соледад, и ошиблась в своих прогнозах. Секретарь толкнула массивную дверь с табличкой «Матюшкина С. С., заместитель директора» и пропустила Лену вперед. В просторном кабинете за большим столом сидела высоченная круглолицая женщина с курносым носом и копной мелких светлых кудряшек, окутывавших ее голову легким облаком. Ничего «испанского» в ее внешности не было. Голос у Соледад оказался неожиданно низким.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она, не вставая из кресла. – Света, два кофе. Или вы предпочитаете чай?

– Нет, кофе вполне подойдет, – усаживаясь за стол, ответила Лена.

– Извините, я не записала вашего имени-отчества, – продолжила хозяйка кабинета, и Лена повторила:

– Елена Денисовна Крошина, старший следователь прокуратуры.

– Да-да, все правильно, Елена Денисовна. И в чем меня подозревают? – с легкой иронией спросила Матюшкина.

Лена терпеть не могла эту манеру людей скрывать волнение за иронией и разговаривать снисходительным тоном.

– Пока еще ни в чем, – привычно ответила она. – У меня есть несколько вопросов о вашей подруге Дарье Жильцовой.

– О Дашке? – удивилась Матюшкина. – А что с ней?

– С ней все в порядке. Но было бы хорошо, если бы вы рассказали мне о ней чуть подробнее. Ее мать назвала вас лучшей подругой Дарьи, вот я и подумала, что вы должны хорошо знать Жильцову и ее мужа.

– Разумеется. Мы с Дашей дружим с первого класса, я была свидетельницей на их с Витей свадьбе. Даже не знаю, о чем вам рассказать. Хорошая семья, благополучная, – последнее слово, как показалось Лене, Матюшкина немного выделила голосом, и в этом ей снова почудилась какая-то ирония. – Все гладко и благопристойно. Знаете, раньше были такие книги – «О вкусной и здоровой пище», «Домоводство» – с яркими постановочными фотографиями? Там были как раз такие семьи: красивый, слегка прилизанный мужчина, ухоженная женщина в кружевном передничке и ребенок, обычно кудрявая девочка с красным бантом. Вот Дашкину семью вполне можно было бы снимать для подобных изданий.

Матюшкина откинулась на спинку кресла и вынула пачку сигарет. Лена же, быстро прокрутив в уме ее последние фразы, опять почувствовала какую-то скрытую недоброжелательность, что ли. Вроде ничего осуждающего или неодобрительного о семье подруги Матюшкина не сказала, но какой-то неприятный осадок от сравнения остался.

– Соледад Сергеевна, скажите, а в последнее время в поведении Дарьи ничего не изменилось?

– В Дашкином – нет, а вот Витя… – Матюшкина умолкла на секунду, выпустила колечко дыма. – Витюша стал какой-то нервный, мы связывали это с уменьшением заказов в его агентстве. У него частная охранная контора, а сейчас мода на личных охранников прошла. Соответственно, денег стало куда меньше, а у Дашки, наоборот, дела пошли лучше: сумасшедшие мамаши ведут к ней своих чадушек в надежде на карьеру Водяновой в перспективе, – чуть усмехнулась Соледад, и Лена вспомнила, что примерно это же вчера говорил и Никита. – Не мне вам рассказывать, как зачастую болезненно реагируют мужчины на успехи жены, особенно если у самих дела идут не очень.

– И что, Виктор Жильцов именно из таких?

– Елена Денисовна, – чуть наклонившись вперед, произнесла Соледад, внимательно глядя Лене в лицо, – человек привык быть первым, главным, сильным – и вдруг… Жена, которая раньше без него шагу ступить не могла, начинает зарабатывать едва ли не больше, уезжает в какие-то поездки, на съемки, на конкурсы красоты среди детей – кому это понравится?

– Он ревновал ее?

– А то! Дашка на втором курсе выиграла конкурс красоты, ее портретами в городе все было оклеено, неужели вы не помните? – Лена отрицательно покачала головой, и Матюшкина продолжила: – Все, что прилагается к подобному событию, у Дашки в жизни тоже возникло: поклонники, букеты, маньяки. Они с Витей на этой почве и познакомились, он ей охранника тогда бесплатно предоставил, ну а потом и сам стал ухаживать. Дашка красивая, таким всегда все само в руки плывет.

К Лениному удивлению, Соледад произнесла это без тени зависти, как бывает обычно даже у близких подруг, одна из которых чуть красивее или чуть удачливее другой. Нет, Соледад, судя по всему, не испытывала зависти к более красивой подруге.

– Витя ее, конечно, баловал очень, но Дашку это не испортило. Мы много лет вчетвером дружим, и никто из нас не заметил никаких перемен – ни Ирина, ни Лера, ни я. Дашка относилась к нам по-прежнему, мы часто всей компанией у них время проводили, даже когда у девчонок собственные семьи появились.

Лена отметила эту оговорку – по всему выходило, что сама Соледад до сих пор не замужем. Отсутствие кольца на соответствующем пальце об этом не свидетельствовало, а вот такая оговорка – вполне.

– Витя, конечно, старше нас всех, прилично старше, – продолжала Матюшкина, – но этого совершенно не замечалось в компании. Правда, в последнее время… – она опять на секунду умолкла, словно что-то припоминая, – да, в последнее время он стал какой-то мрачный, что ли. Знаете, как будто у человека внутри происходит борьба, а он старается это скрыть от окружающих и изо всех сил пытается казаться прежним. Именно казаться, потому что быть прежним он уже не может.

– А в чем это выражалось?

– Скажем, он стал говорить с Дашкой с оттенком раздражения. Словно каждое ее слово причиняет ему боль. Перестал обнимать ее при нас, хотя раньше не стеснялся проявлять чувства. Даже за столом старался сесть не с ней. Если честно, – чуть понизив голос, сказала Соледад, – мне временами начинало казаться, что у Дашки кто-то есть и Витя подозревает ее в измене.

«Интересно, что сказала бы сейчас в ответ на это предположение мадам Брусилова», – подумала Лена, делая пометки в ежедневнике.

– А вы?

– Что я? – Матюшкина вытянула из пачки новую сигарету.

– Вы не подозреваете свою подругу в возможном, хм, адюльтере?

Матюшкина выпустила очередное колечко дыма, внимательно проследила за тем, как оно тает, поднимаясь к потолку, и, красиво держа на отлете руку с сигаретой, сказала твердо:

– Даже если я и подозреваю, то ни за что не стану говорить об этом.

– Почему?

– А вам непонятно? У вас есть подруга, Елена Денисовна? Вот такая, чтобы как сестра?

Лена, разумеется, тут же вспомнила Юльку Воронкову – это был как раз тот случай.

– Да, – кивнула она, – есть.

– Тогда вы меня поймете. Даже если близкий тебе человек оступается, ты ни за что не станешь обсуждать его проступок с кем бы то ни было и постараешься найти ему оправдания.

– Даже если близкий человек совершил преступление?

– А Дашка – совершила? – И в голосе Матюшкиной Лена не уловила ни удивления, ни интереса, ничего.

– А если допустить?

– Бросьте, Елена Денисовна, я ведь знаю, что следователи так не работают, – усмехнулась Соледад, придавливая окурок в пепельнице. – Вы бы не пришли ко мне, если бы не подозревали Дашку в чем-то. Или – Витю? Я скорее поверю в то, что Витюша что-то натворил, чем в то, что это сделала Дашка, – даже теоретически.

«А ты за что-то не любишь мужа ближайшей подруги, дорогая Соледад, – подумала Лена. – Хоть и стараешься скрыть это».

– И почему вы так думаете?

– Потому, что никогда не верила в эту глупую теорию про тихий омут и чертей. У Дашки никогда не было второго дна, понимаете? Она – как на ладони, простая, бесхитростная. Мне кажется, она даже соврать не смогла бы – во всяком случае, я такого за ней никогда не замечала.

– Допустим. – Лена сделала очередную пометку в ежедневнике. – А Виктор?

Соледад задумалась. Лена внимательно следила за тем, как меняется выражение ее лица, но на нем, казалось, вообще не отражались эмоции – простое, круглое лицо, такие принято называть «крестьянскими».

– Виктор… Виктор-Виктор… – произнесла наконец Соледад. – Знаете, мне всегда казалось, что он не настолько правильный, каким хочет показаться. Вот у вас когда-нибудь было ощущение, что человек настолько хороший, что вам от его «хорошести» хочется матом крыть? А мне вот в Витином присутствии регулярно хотелось вывернуть что-нибудь этакое, чтобы у него лицо вытянулось и нутро наружу показалось.

– Странно.

– А ничего странного. Не верю я в идеального мужчину, уж простите, – чуть раздув ноздри курносого носика, сказала Соледад. – Мне всегда казалось, что он только прикидывается таким, лапшу всем на уши вешает, а на самом деле другой – жестокий, способный на любую крайность.

– Даша вам жаловалась?

– Даша? Жаловалась? – переспросила Матюшкина и расхохоталась: – Ой, я вас умоляю! Да если даже что-то там и было, вряд ли Дашка стала бы ломать этот тщательно выписанный лубок, о чем вы! Для нее вот это все внешнее очень важно: преуспевающая бизнес-леди, муж – тоже успешный бизнесмен, приемная дочь – умница и красавица, не жизнь, а глянцевая обложка.

– Кстати, простите за этот вопрос, но почему у них нет совместных детей?

– Потому что Дашка решила не рожать до тридцати пяти. Жизненная позиция, знаете ли, как в Европе. Мол, пока молодые, надо пожить для себя, поездить, посмотреть, что-то испытать. Да и Олеську на ноги поставить. А потом можно и о собственном ребенке задуматься. Ирка с Леркой ее, кстати, осуждают за это.

– А вы?

– А я сама с детьми не спешу. Тоже хочу сперва карьеру и все остальное, а потом уж… – Но в ее голосе Лене вдруг почудилось, что на самом деле эта заученная фраза скрывает душевную боль и какую-то вынужденность ситуации. Детей Матюшкина явно хотела, но что-то не складывалось.

– Наверное, Дашка права, – продолжала Соледад, – пока есть возможность, нужно пожить для себя. Вон они – взяли и в Бразилию укатили, а с маленьким ребенком уже задумаешься: экзотика тебе нужна или комфорт для чадушки.

– Резонно. И что, часто они вот так срываются и улетают?

– Почему срываются? У них все как в Госплане, по полочкам, по датам. Садятся и расписывают на год вперед – когда, куда, на сколько. Никаких внештатных ситуаций.

«Значит, Андрей прав, уехали действительно потому, что собирались. Но это не отменяет возможной причастности к убийству».

– Скажите, Соледад Сергеевна, а фамилия Полосин вам о чем-то говорит?

– Полосин? Леша? – Она улыбнулась. – Разумеется, я его знаю. Он был нашим персональным гидом, когда мы на Дашкин день рождения два года назад в Прагу мотались.

– Значит, Дарья с ним знакома?

– И Дарья, и Виктор, и я, и подруги наши. Это ведь Витя закатил такое празднество – отправил нас в Прагу на три дня и нанял персонального гида.

– Понятно. А после поездки вы с ним виделись?

– С Лешей? Нет. А в чем дело?

– Вы так уверенно ответили на мой вопрос, что мне показалось, будто вы знаете его довольно долго. Я, например, вряд ли вспомню имя и фамилию гида, водившего меня на экскурсии два года назад.

– Если бы вы провели с ним трое суток, вряд ли забыли бы, – улыбнулась Соледад. – Мы же за ним по этой Праге носились, как стайка: завтрак-обед-ужин, магазины, прогулки, теплоход по Влтаве, хоть и прохладно еще было. Такое не забывается. И потом, он Прагу знает как свой родной город, мы бы там сами вообще мало что посмотрели.

– Ясно. А Дарья не общалась с ним потом?

Соледад прищурилась и вдруг начала пристально вглядываться в Ленино лицо, от чего Лене стало не по себе.

– Елена Денисовна, скажите, в чем все-таки дело? – произнесла Матюшкина тихо. – Вы задаете мне какие-то вопросы, я тут разливаюсь соловьем и даже не знаю причины, по которой трачу на вас свое рабочее, между прочим, время. А у меня совещание через час. Что случилось?

– Дело в том, что Алексей Полосин был найден мертвым в квартире матери Дарьи Жильцовой, – сказала Лена, с трудом выдерживая ставший откровенно неприятным взгляд Соледад.

Та на секунду оцепенела, со щек сошел румянец, губы дрогнули, но в тот же момент Матюшкина овладела собой и выдохнула:

– Как так? Он же не местный. Он то в Москве живет, то в Праге, там даже чаще…

– Вот это мы и пытаемся выяснить – каким же образом он, не местный, оказался в квартире Ольги Михайловны Брусиловой.

– Нет… это бред какой-то, не может быть, – махнула рукой Соледад, словно отгоняя от себя неприятную новость. – С чего бы ему к Ольге Михайловне ехать? Нет, бред, бред какой-то…

Известие явно ошарашило ее, Лена видела в глазах растерянность и даже испуг. Но рука ее, которой Соледад потянулась к пачке сигарет, не дрожала, и Лена подумала, что самообладание у этой маленькой женщины вполне мужское.

– И что же – вы думаете, что это Дашка или Витя – его? – спросила Соледад, закурив.

– Разве я так сказала? Мы отрабатываем всех членов семьи гражданки Брусиловой, это обычное дело.

– Ну Ольга-то Михайловна при чем здесь? Она его даже не знала.

– Тогда как он в ее квартире оказался, не подскажете?

– Подсказала бы, да не знаю. В голове не укладывается… – пробормотала Соледад. – Да, огорошили вы меня, Елена Денисовна… Как теперь совещание проводить буду – не представляю, а директор в отъезде.

– Извините уж, как есть.

– Простите, Елена Денисовна… если больше нет ко мне вопросов… – Соледад многозначительно посмотрела в сторону двери. – Мне неловко, но… в самом деле, надо в себя прийти.

– Я могу вызвать вас к себе, если понадобится?

– Да-да, конечно, – поспешно согласилась Матюшкина. Она явно была настроена как можно скорее проститься с гостьей.

Уже у двери Лена затылком чувствовала сверлящий взгляд Матюшкиной, провожавший ее к выходу.

Закрыв за собой дверь, Лена на секунду замерла в приемной, переводя дух, и секретарь Света спросила:

– Может, вам водички? Что-то вы бледная.

– Да, если можно.

Девушка подошла к кулеру и сочувственно сказала, наполняя стакан:

– Соледад Сергеевна у нас вампир. Мало кто может с ней долгое время один на один общаться, сразу начинает неважно себя чувствовать.

– Скажите, Светлана, ваша начальница замужем? – спросила Лена, принимая из рук девушки стакан.

– Нет, – с опаской глянув в сторону двери и понизив голос, ответила секретарь. – Вообще она это не афиширует, но я ведь секретарь, мне все положено знать, даже если начальство этого не желает. Она несколько лет встречается с одним тут… деятелем. Но жениться он не торопится, так как уже женат. И на будущее – если еще раз будете с Соледад Сергеевной встречаться, избегайте вопросов на эту тему, она просто свирепеет. Сами понимаете: неприятно при ее должности ходить в вечных любовницах у владельца цветочных павильонов.

«Однако, – подумала Лена, допивая воду и чувствуя, как становится немного легче. – Действительно, при таком раскладе трудно хорошо относиться к мужу подруги».

– А имя этого счастливца не подскажете? – спросила она, подумав, что любовник Соледад тоже мог бы, наверное, рассказать что-то интересное, если бывал с ней в компании Жильцовых.

– Подскажу, – снова оглянулась на дверь кабинета начальницы Светлана, – но только если вы Соледад Сергеевне меня не сдадите.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась Лена и открыла ежедневник.

– Зовут его Илья Богданович Крючков, он владеет цветочными павильонами «Гардения», может, знаете – они на всех больших остановках транспорта стоят, у больницы, напротив загса?

– Да, конечно, знаю, – кивнула Лена. – Спасибо вам, Светлана, за помощь.

– Не за что. Но вы обещали…

– Я обещаю, что ваша начальница ни о чем не узнает. – Лена заговорщицки подмигнула и направилась к выходу. – Не провожайте, я сама найду дорогу.

Когда Лена вернулась в прокуратуру, ее уже ждал Саша Левченко, топтался в нетерпении у кабинета.

– Саша, что же вы не позвонили? – спросила она, открывая кабинет и впуская оперативника.

– Да я только подъехал. Ничего срочного.

– Какие новости?

– Был у подруги Дарьи Жильцовой, Ирины Ложбыкиной. Ничего интересного, если честно, – признался Саша, придвигая стул к столу и раскладывая какие-то листочки на столешнице. – Скучно, прямо зубы сводит. Не семья, а картинка из журнала.

«А вот здесь ты не прав, это как раз интересно, – насторожилась Лена. – Уже второй человек рассказывает о том, насколько все в семье Жильцовых идеально. Именно это и вызывает подозрение. Соледад права: в идеальное не верится».

– Не удивлюсь, если Паровозников явится с такими же новостями, – пробормотала она, и Саша переспросил:

– В каком смысле?

– В прямом. Я только что беседовала с ближайшей подругой, и она рассказала мне то же самое. Не думаю, что третья добавит что-то новое.

Так и оказалось. Андрей приехал минут через двадцать, Лена с Сашей все еще обсуждали и сопоставляли разговоры с Матюшкиной и Ложбыкиной, и в его беседе с Валерией Храмцовой все было почти как под копирку: идеальная семья, все друг друга любят, все счастливы и довольны жизнью.

– Знаете, парни, что меня настораживает? – сказала вдруг Лена, когда Андрей замолчал. – Только Матюшкина сказала, что в поведении Виктора Жильцова в последнее время произошли перемены. А Храмцова и Ложбыкина вроде бы ничего не заметили.

– И что? – пожал плечами Андрей. – Матюшкина просто к Дарье ближе остальных.

– Но свободное время они проводили в компании. Сам подумай: если бы кто-то из твоих друзей вдруг стал вести себя как-то не так, разве ты бы не заметил?

– Это зависит от того, насколько он мне близок, – не уступал Андрей.

– Не думаю. Во всяком случае, перемену во мне ты не заметил. – Лена ахнула, закрыла рот рукой, но было уже поздно – Паровозников встал и вышел, хлопнув дверью.

Левченко растерянно смотрел на нее, не понимая, что произошло: он не был в курсе перипетий их с Андреем личной жизни.

– Черт возьми, – пробормотала Лена, чувствуя, как пылают щеки. – Нет, вот что я за идиотка…

– Я, Елена Денисовна, пойду, пожалуй, – протянул Саша, вставая, и Лена с благодарностью кивнула:

– Да-да, конечно, идите, Саша. Спасибо за материалы.

Левченко ушел, а Лена, вцепившись в волосы, тихонько взвыла от злобы на собственную несдержанность и глупость. «Как можно быть такой дурой в мои годы? Нашла удачное сравнение, пнула в больное место! Он же мужчина, каково ему вообще со мной работать после всего, а тут еще я подливаю масла… Дура, идиотка…»

Легче не становилось, а нужно было продолжать работу – начальство не волнует, какие драмы разыгрываются между следователем и оперативником, да и вообще, подобные вещи не следует выносить на обозрение коллектива.

– Ладно, позже позвоню и попрошу прощения. – Лена вытерла навернувшиеся на глаза слезы и придвинула к себе записи бесед с Храмцовой и Ложбыкиной.

Все сходилось до мельчайших подробностей и противоречило рассказу Матюшкиной только в одном моменте, как Лена и предполагала – они не усмотрели в поведении Виктора Жильцова никаких разительных перемен. А вот Соледад их заметила и связала то ли с неприятностями на работе, то ли с тем, что у Дарьи, возможно, появился любовник. И им, кстати, вполне мог быть Алексей Полосин. И выяснить это можно только единственным способом – поехав в Москву и отработав его связи там.

К вечеру все необходимые для поездки формальности были соблюдены и оформлены, осталось только собрать вещи и предупредить Никиту, что она уезжает.

Кольцов никак не отреагировал на известие о ее внезапной командировке – как будто не услышал.

– Ты просила поговорить с заказчиком буклета. Я поговорил, дал твой номер телефона. Как только у нее появится свободное время, она перезвонит сама.

– Спасибо. – Лена даже не надеялась, что он вспомнит о данном обещании, но оказалось, что Никита не забыл. – Может, ты приедешь сегодня ко мне?

– Зачем? Тебе нужно собираться, а у меня много работы, как раз успею привести в порядок все свои дела, пока ты в командировке будешь.

Лена почему-то подумала, что Никита стремится освободить время для того, чтобы после ее возвращения побыть с ней побольше, и это словно затопило ее изнутри теплом и нежностью.

– Напиши мне, когда доберешься, – продолжал Кольцов. – Только напиши, а не звони, понятно? Я увижу эсэмэску и отвечу.

– Поняла, не волнуйся.

– Тогда все, счастливо тебе долететь. – Даже не дождавшись ответа, Кольцов сбросил звонок.

Лена еще пару секунд тупо смотрела на замолчавшую трубку, потом вздохнула и убрала ее в сумку. Нужно было ехать домой и собирать вещи, самолет рано утром, хорошо еще, что начальник, услышав о проблемах с машиной, пообещал прислать служебную. И был в этой командировке еще один плюс, хотя Лена даже думать об этом стыдилась. Годовщина смерти отца пройдет без нее, и даже оправданий выдумывать не придется – работа, тут даже мать бессильна.

«Наверное, я плохой человек, – думала Лена, медленно шагая по вечернему городу в сторону дома. – Я избегаю встреч с матерью, с облегчением думаю о том, что командировка поможет мне не присутствовать на кладбище. Но я лучше съезжу туда одна, когда вернусь, и не буду чувствовать себя виноватой в том, в чем на самом деле моей вины и не было. А мама сделает все, чтобы заставить чувствовать это. Нет уж, пусть обойдется без меня, я съезжу на могилу потом. И папа наверняка бы понял».

Она провела практически бессонную ночь, а потому, едва опустившись в самолетное кресло, почти сразу заснула и открыла глаза только после того, как стюардесса аккуратно потрясла ее за плечо:

– Девушка, начинаем снижаться, приведите спинку кресла в вертикальное положение, пожалуйста.

Лена помотала головой, прогоняя остатки сна, слегка потянулась и выглянула в иллюминатор. Там, внизу, начинался новый теплый день, не в пример погоде в родном городе. Она похвалила себя за то, что прихватила пару летних вещей, буквально в последний момент уложив их в сумку. «Если будет время, можно с Юлькой по Москве прогуляться, мы давно не виделись», – подумала Лена, застегивая ремень и вынимая из сумки книжку: взлет она удачно проспала, а вот посадку придется «зачитывать». Так она поступала всегда, если летела куда-то, чтобы не прислушиваться к шуму двигателей, к звуку выпускаемых шасси и не волноваться. С самого детства Лена Крошина панически боялась именно взлета и посадки, тогда как сам полет ее совершенно никак не нервировал. Но с годами она научилась справляться с внутренней паникой, погружаясь в чтение книги – именно в самолетах ей удавалось прочитать то, на что не хватало времени «на земле» или просто не хватало терпения.

Погрузившись в чтение, Лена не заметила, как прошла посадка, и убрала книгу только после того, как пассажиры начали вставать с мест и вынимать вещи из багажных полок. У нее с собой была только дамская сумка, а небольшой чемодан она сдала в багаж – торопиться особенно было некуда, можно и подождать. Едва она включила телефон, как увидела пропущенный звонок с московского номера. Набрав его, услышала молодой мужской голос:

– Елена Денисовна? Доброе утро, это Петр Крашенинников, я стажер, меня прислали вас встретить. У вас какой-то багаж имеется?

– Доброе утро, Петр, очень приятно. Честно сказать, не ожидала, что будут встречать. Да, у меня чемодан, – входя в помещение аэропорта вместе с остальными пассажирами, сказала Лена.

– Тогда не торопитесь, забирайте, я вас у выхода из зала прилета жду. На мне светлая ветровка, в руках зеленый рюкзак.

– Спасибо, я постараюсь быстро.

Багаж она получила довольно быстро, вытянула ручку и покатила чемодан к выходу, где за стеклянной перегородкой сразу увидела высоченного молодого человека в светлой ветровке и с зеленым рюкзаком, небрежно болтавшимся на локте согнутой руки. Лена подошла к нему и снова представилась:

– Я Елена Крошина, а вы, как я понимаю, Петр?

– Да, все верно. – Он чуть склонил голову к правому плечу. – Позвольте чемоданчик. – Перехватил ручку. – Я на машине, так что нам в сторону парковки. Нормально долетели?

– Да, неплохо выспалась, – улыбнулась Лена, едва поспевая за Петром.

– А мое начальство вчера решило, что будет неплохо, если я с вами поработаю, заодно с транспортом вашу проблему решу, ну и вообще присмотрюсь, как на периферии следователи работают.

– Думаете, как-то иначе, чем в столице?

– Обиделись?

– На что?

– На «провинцию».

– Молодой человек, вы сколько в прокуратуре служите?

– Первый месяц. Я на стажировке.

– Когда отработаете хотя бы полгода, будет иметь смысл на вас обижаться. А пока не вижу ничего обидного в вашем юношеском снобизме, – все с той же милой улыбкой сказала Лена, хотя мысленно уже прикидывала, как бы избавиться от столь «приятной» компании на время командировки. Никакие транспортные проблемы не пугали ее настолько, чтобы терпеть этого зеленого сноба.

– Вот честное слово, Елена Денисовна, – остановившись, Петр прижал руки к груди и посмотрел на нее сверху вниз, – у меня и в мыслях не было вас как-то обидеть или задеть. Я часто лишнее говорю, потом жалею.

– Петр, я же сказала: не вижу смысла в обидах. И давайте закроем эту тему. Кроме того, я не люблю вот такой театральщины с заламыванием рук и закатыванием глаз, особенно в мужском исполнении. У меня, знаете ли, подруга – актриса, так вот ей простительно, а мужчинам – нет.

– Понял. А актриса известная?

– В нашей провинции, – Лена выделила это слово, – одна из ведущих. Сейчас, кстати, снимается в сериале, так что, возможно, вскоре будет известна и здесь.

– А познакомите?

– Вы слишком молоды, боюсь, – рассмеялась Лена, – но если хотите…

– Я буду только рад. Мир? – глядя на Лену сверху вниз, предложил Петр, и она кивнула. – Прекрасно. Предлагаю отметить это вкусным завтраком где-нибудь по дороге.

– Не возражаю.

Примерно через час Петр сумел свернуть из автомобильной пробки направо и припарковался у торгового центра.

– Да, автолюбителям в Москве живется не очень, – вздохнул он, выходя из машины и открывая Лене дверку.

– Удивитесь, но у нас не легче. Я в последнее время предпочитаю общественный транспорт, благо трамвайная остановка рядом и с домом, и с работой, – сказала Лена.

– Вы какой кофе любите?

– По-венски.

– Да? Надо же, мама моя такой пьет. Сейчас модно любить всякие латте.

– Я вкус не понимаю. Петр, а вас что в прокуратуру привело, если не секрет? – становясь вслед за ним на эскалатор, поинтересовалась Лена.

– Юридический факультет и дедушка. Он всю жизнь этому посвятил, хотел, чтобы мой отец тоже следователем стал, но тот ни в какую – врач. А я с детства любил слушать дедовские рассказы, все представлял себя великим следователем, раскрывающим запутанные дела. Короче, романтический мальчик, – улыбаясь, Петр пропустил ее перед собой в кафе, отодвинул кресло, помог сесть.

– Надеюсь, не разочаруетесь. – Лена приняла от мгновенно подскочившего официанта меню.

– Пока мне все нравится, только поручают всякие мелочи. Нет, я понимаю, опыта у меня никакого. Но как же я его приобрету, если ничего не буду делать?

– Проявляйте настойчивость, предлагайте себя – в этом ничего стыдного нет. Вы пришли учиться, так учитесь – спрашивайте, вникайте. Иначе не получится.

– Вот я и надеюсь, что вы мне что-то расскажете и покажете. Я так понял, нам нужно отработать связи человека, убитого в вашем городе?

– Да. И начнем с его места работы – с турфирмы.

– Я немного подготовился. – Петр полез в рюкзак и вынул записную книжку. – Здесь адрес и телефон агентства и координаты его директора.

– Прекрасно. Территориально это где?

– Центр, к сожалению, Тверская. Но ничего, как-нибудь прорвемся.

– Тогда давайте не будем время терять, кофе быстро пьем – и на Тверскую. Судя по длине пробки, неизвестно, когда мы вообще сможем туда попасть, – решила Лена.

У нее в сумке зазвонил мобильный, и она ответила на звонок – это оказалась та самая заказчица буклета, с которой она просила поговорить Никиту. Задав женщине несколько вопросов, Лена поняла, что здесь ничего интересного не узнает: заказчица была мало знакома с Жильцовой, сказала только, что владелица агентства произвела на нее очень хорошее впечатление обязательностью и пунктуальностью. «Н-да, – она убрала телефон в сумку, – и здесь общие фразы. Странная какая-то особа. Действительно, как будто журнальная обложка, никакого объема».

Туристическое агентство находилось на втором этаже офисного здания – неприметная дверь со скромной вывеской. В довольно просторной комнате за тремя столами работали операторы, а директор размещался здесь же, в отгороженном от общей комнаты высокой пластиковой ширмой углу. Директором оказалась довольно приятная женщина лет сорока с вьющимися волосами, окутывавшими ее голову, как черное облако. Лена предъявила удостоверение, и на лице женщины сперва отразился испуг, но потом она взяла себя в руки:

– Да-да, присаживайтесь, пожалуйста. Меня зовут Кристина Андреевна Лесовская.

– Спасибо, – Лена расположилась за столом напротив нее, Петр скромно присел на табурет в углу. – Кристина Андреевна, мы приехали побеседовать с вами об одном из сотрудников, Алексее Витальевиче Полосине.

– А что он натворил?

– Почему натворил?

– Как же, следователь…

– Кристина Андреевна, давайте сосредоточимся на Алексее Витальевиче, хорошо? С ним произошло несчастье, и нам нужно понять, не было ли в его поведении и в образе жизни чего-то, что могло послужить поводом для убийства.

– Убийства? – Директор зажала рот руками. – Боже мой, как же так… Алеша, он же… – Она расплакалась.

Лена терпеливо ждала, пока Кристина Андреевна выплачется и сможет говорить. «Как-то уж очень бурно реагирует начальница на известие о смерти подчиненного, – думала она, внимательно разглядывая плачущую директрису. – Похоже, здесь что-то личное».

Петр немного осмелел, поднялся, налил в стаканчик воду из кулера и поднес его плачущей директрисе:

– Вот, попейте, пожалуйста.

Дама взяла стакан трясущейся рукой и с благодарностью глянула на стажера:

– Я сейчас успокоюсь. – Она сделала судорожный глоток и забормотала: – Как же так? Нет, как же так? Этого не может быть!

– Кристина Андреевна, я понимаю, что новость, мягко говоря, ошеломляющая, – сказала Лена, постукивая ручкой по обложке ежедневника. – Но мне обязательно нужно поговорить об Алексее. Иначе я не смогу найти того, кто его убил.

– Но я же ничего, то есть…

– Давайте так. Я буду задавать вопросы, возможно, вам так будет проще. Как давно Алексей Полосин работал в вашем агентстве?

– Алеша… погодите. – Кристина Андреевна наморщила лоб. – Да, все правильно, пять лет. Он пришел в агентство как раз в тот момент, когда меня назначили директором. Я его поставила на обучающее направление, сперва он просто гидом работал, потом стал управлять филиалом в Праге, но иногда брал частные туры – знаете, иной раз туристы хотят индивидуальное сопровождение, чтобы не группой, а только они одни. Те, у кого есть финансовая возможность.

– Да, я что-то слышала. Как по-вашему, Алексей был хорошим сотрудником?

– Я не очень понимаю… Алеша очень добросовестный, он всегда к своим обязанностям относится так, как положено. Но как это связано с тем, что он… что его… – она запнулась.

Лена знала, как тяжело людям говорить о ком-то, кого они хорошо знали, в прошедшем времени, потому привыкла не обращать внимания на такие вот оговорки и заминки.

– Я пока не знаю, Кристина Андреевна. Но ведь все может быть? Скажите, в последнее время вы с Алексеем встречались или он жил в Праге?

– Нет, он не жил там постоянно, приезжал в Москву, у него тут сестра старшая. Мы с ним виделись как раз накануне его отъезда – он к кому-то полетел на три дня.

– Если не секрет – это была деловая встреча?

Директор покраснела, и Лена поняла, что попала в точку: у нее с погибшим Полосиным были куда более близкие отношения, чем это необходимо для работы, поэтому, собственно, она так и убивалась.

– Это имеет какое-то значение?

– Возможно.

– Скажем так – мы обсуждали некоторые вопросы, которые напрямую не касались нашей работы.

– Другими словами, обсуждали что-то, связывавшее вас с Алексеем вне стен офиса?

– Пусть так.

Лена отметила, что Лесовская занервничала – видимо, они с Полосиным поссорились до его отъезда, и теперь женщина боялась быть обвиненной в причастности к его убийству.

– Кристина Андреевна, будет намного проще, если вы перестанете скрывать от меня свои близкие отношения с Полосиным. Я и так уже догадалась, что вы не просто коллеги. Мне важна каждая деталь, любая мелочь, все, что может натолкнуть меня на мысли о причинах убийства, – терпеливо сказала Лена. – Если вы поссорились, то не скрывайте этого тоже.

Лицо Лесовской стало совершенно пунцовым, а в глазах снова заблестели слезы:

– Вы правы… мы поссорились. Я никак не могла понять причину, по которой Алеша собрался ехать в другой город, а он категорически отказался мне это объяснить. Согласитесь, когда у вас отношения, то такие секреты настораживают. Да, мы довольно большое количество времени проводили врозь, такая уж работа, но использовали все возможности побыть вместе. Я летала к нему в Прагу, он приезжал в Москву… Со временем мы планировали совсем перебраться в Чехию или расширить агентство здесь и пожениться. И вдруг Алеша заявляет, что должен уехать и решить какие-то важные вопросы. Конечно, я хотела знать, в чем дело, согласитесь, это нормальное желание? – Она снова всхлипнула и вытянула из стоявшей на столе коробки одноразовый платок. – И тут я поняла, что совсем его не знаю, что он скрывает от меня какую-то часть своей жизни.

– А после отъезда Алексей с вами связывался? Звонил, писал?

– Нет. Вот это и странно… мы созванивались обычно дважды в день, утром и вечером, иногда пользовались разными мессенджерами, чтобы сообщение отправить. А в этот раз он словно в воду канул – ни звонков, ни сообщений. А я сама звонить не стала, обиделась… – Лесовская заплакала, прижав к лицу руки.

– Из ваших слов я делаю вывод, что поездка Алексея не могла быть связана с делами агентства?

– Нет, конечно. Там нет ни филиала, ни турагентов, с которыми мы бы работали. Я думаю, что он поехал к какой-то женщине, – прошептала Лесовская сквозь слезы.

– Он давал вам поводы так думать?

– До этого случая не давал. Но за последний год он как-то изменился. Мне показалось, что он начал остывать ко мне, тяготиться отношениями на расстоянии. Потому и решила, что нужно как можно скорее что-то менять. Я понимаю, для мужчины тяжело жить вот так, на две страны, но что же я могла с этим поделать? Нужно было сперва все подготовить, создать какую-то базу…

Лена смотрела на плачущую Кристину, и вдруг в голову пришла мысль, что не мужчина пытался наладить быт и обеспечить будущее, а вот эта кудрявая брюнетка с тоненькими ручками и худыми плечиками пыталась взвалить на себя рослого, спортивного Полосина и внести его в обеспеченную и сытую жизнь – в Чехии или в Москве, без разницы. А он только принимал эти попытки и не делал, видимо, ни единого движения к тому, чтобы поменяться с ней местами. «Вот и я тоже пытаюсь тянуть на себе Никиту. А он не то что не помогает, он сопротивляется. Но я никак не могу прекратить это делать, потому что без него хуже, чем с ним».

– Кристина Андреевна, а где жил Алексей, когда приезжал в Москву?

– У меня. Свою квартиру Алеша продал, чтобы купить жилье в Праге, когда получил там вид на жительство. Мне иногда казалось, что он только на словах поддерживает мое предложение перебраться в Москву насовсем, а сам все-таки мечтает о том, чтобы остаться там. Но я была бы согласна и на это, если бы только он четко определился со своими желаниями.

– Понятно. Вы сказали, что у Алексея здесь живет сестра?

– Да. Но вам вряд ли удастся что-то у нее узнать. Алена уже много лет пациентка психиатрической клиники, ее опекуном является муж, но он сейчас в командировке, насколько я знаю. Алексей навещал ее как раз за пару дней до своего отъезда.

– Значит, она на стационарном лечении?

– Да. Иногда ее выписывают, но это происходит все реже. Заболевание прогрессирует, и Алеша очень по этому поводу расстраивался.

Лена увидела, как Петр, тихо и молча сидевший все это время в углу, что-то быстро записывает в блокнот. «Видимо, хочет найти врача и побеседовать. Что ж, неплохо, но не совсем необходимо. Можем только выяснить, как часто брат навещал сестру. Это нам не нужно. Но инициатива похвальна».

– Кристина Андреевна, а в вашем агентстве есть документы, из которых мы можем выяснить, кто в последнее время заказывал у Алексея частные туры?

– Да, конечно. Сейчас я попрошу девочек, они сделают подборку. – Лесовская вытерла глаза и нажала кнопку интеркома: – Наташа, распечатай мне, пожалуйста, сводку по частным турам Полосина за… – она вопросительно посмотрела на Лену, и та показала один палец. – За последний год. Да, это срочно, спасибо, – отпустив кнопку, она сказала: – Сейчас Наталья принесет выписку, придется подождать минут десять-пятнадцать. Может быть, кофе?

– Нет, спасибо, – отказалась Лена. – Скажите, Кристина Андреевна, Алексей никогда не упоминал о том, что с кем-то из индивидуальных клиентов поддерживает отношения и после того, как его профессиональные обязательства закончились?

– Нет, – практически сразу отозвалась Лесовская. – Он ничего мне не говорил. И, скорее всего, подобного не случалось. Обычно такие клиенты – довольно пожилые люди, в основном супружеские пары, которые хотят провести время в Праге, совместив его с индивидуальным сопровождением. Согласитесь, это удобно: свой гид, который знает, где что, где как, может показать то, что в группе не всегда есть возможность посмотреть. Но на этом все и заканчивается – клиенты уезжают, на их место через какое-то время находятся другие.

– Понятно. Но ведь бывают и молодые клиенты, разве нет? Клиентки.

Лесовская вспыхнула:

– Вы что хотите сказать? Что у Алеши был роман с кем-то из клиентов?

– Это вы сказали. Я просто предположила, что у него могли завязаться более чем деловые отношения с кем-то из клиентов, вот и все. В конце концов, это мог быть и мужчина – разве такого варианта, как дружба, вы не допускаете?

– Дружба? Нет, вряд ли. Алеша очень закрытый человек, у него нет друзей.

– Интересно. Человек работает гидом – и закрытый?

– А вы из тех, кто уверен, что клоуны шутят и вне манежа? – зло спросила Лесовская, нервно переставляя на столе стакан с карандашами и перекидной календарь. – При его работе, когда приходится много и долго говорить, вечерами возникает одно желание – помолчать.

«Знакомо, – вздохнула Лена про себя. – Никита тоже предпочитает молчать вечерами, потому что успевает наговориться за день с учениками и клиентами».

– Хорошо, оставим эту тему. Друзей нет, сестра в стационаре… стало быть, весь круг общения Алексея – вы?

– Получается, что так. В пражском филиале работают всего три человека – Алексей и два молодых человека, которые занимаются организацией быта и досуга обучающихся. Они же следят за выполнением учебной программы, помогают с выбором учебного заведения, с документами – словом, полное сопровождение. Алексей же контролирует все это и решает возникающие вопросы, потому у него есть время на частных клиентов. Насколько я знаю, он не сошелся с этими ребятами близко, у них своя компания.

«Довольно странно, – подумала Лена, делая очередные пометки в ежедневнике. – Молодой мужчина проводит вечера в одиноком молчании, не заводит компаний, никуда не ходит…»

– Кристина Андреевна, а какие-то увлечения были у Алексея? Может, он общался с какими-то единомышленниками, с теми, кто интересуется тем же, что и он?

Лесовская на пару секунд задумалась:

– Увлечения… Если считать таковыми рисование…

– Рисование?

– Да. Алексей окончил художественную школу, но довольно долго не брал в руки кистей, а в прошлом, кажется, году вдруг в один из своих приездов сюда купил мольберт, краски и начал выезжать в Подмосковье. Дома где-то на антресолях лежит папка с рисунками, но я, признаться, даже не знаю, что там, никогда не интересовалась, а он не показывал.

– Я могла бы взглянуть?

– Конечно. Но только вечером, если можно. У меня сегодня три встречи запланированы, никак не могу отменить.

– Да, как вам будет удобно, у меня есть время.

Лесовская продиктовала адрес, Петр аккуратно записал его в свой блокнот. Лена видела, с каким вниманием парень прислушивается к их беседе, как делает какие-то пометки в блокноте, этим очень напоминая ее саму. Было похоже, что Петру искренне нравится то, что он делает, пусть пока ему доверяют самую малость, но в будущем он, конечно, может стать хорошим профессионалом. «Надо будет поговорить с его начальством, похвалить, характеристику дать хорошую – вдруг поможет», – подумала она.

Лесовская украдкой поглядывала на часы, и Лена догадалась: близилось время какой-то встречи, и директор агентства не хотела, чтобы ее клиенты столкнулись со следователями.

– Спасибо, Кристина Андреевна, что уделили нам время, – сказала она, поднимаясь со стула. – В котором часу я могу вам позвонить?

– После семи. Только я живу в Ясенево, пока доберусь…

– Ничего, мы вас не задержим надолго, посмотрим рисунки и сразу уйдем.

– Хорошо.

Уже на пороге кабинета Лена повернулась и тихо произнесла, глядя в удрученное лицо Лесовской:

– Примите соболезнования.

– Спасибо, – пробормотала она, закрывая лицо руками, и вдруг спохватилась: – Ой, а выписка-то?

Лена хлопнула себя по лбу, но Петр, вышедший из кабинета чуть раньше, уже показывал ей листок бумаги:

– Можем ехать, Елена Денисовна, я все забрал.

– Спасибо, Петр. До встречи, Кристина Андреевна.

На улице было душно и шумно, небо затянули огромные серые тучи, и Лена подумала, что будет весьма некстати попасть под дождь. Эта же мысль пришла и в голову Петра:

– Нам бы, Елена Денисовна, куда-то под крышу, а то, чувствую, сейчас нас здорово вымочит.

– Не хотелось бы. Предлагайте идеи, вы ведь у себя дома.

– Вы не проголодались? Может, пообедаем и переждем?

– Согласна.

Едва они успели зайти в ближайшее кафе и расположиться за столиком, как на улице началось настоящее светопреставление – пошел ливень, подул сильный ветер, по улице полетели сломанные ветки, мусор. На асфальте почти мгновенно образовались глубокие лужи, в которые по щиколотку проваливались торопящиеся спрятаться от стихии люди.

– Да, вот такая у нас нынче ливневка, – перехватив удивленный взгляд Лены, сказал Петр. – Зато брусчатка кругом новая. А как дождь – так хоть лодку бери вместо машины.

Они сделали заказ, и Петр, достав свой блокнот, вопросительно посмотрел на Лену:

– Можно, я вам пару вопросов задам?

– Конечно.

– Мы будем проверять версию о сестре Полосина?

– Что вы имеете в виду?

– А вдруг она не в стационаре?

– И что? – пожала плечами Лена. – Нам это мало что даст – только то, что Лесовская зачем-то соврала. Но не думаю – кто станет такие вещи говорить о родственниках любимого человека?

– Вы не думаете, что Полосин мог завести с кем-то роман? Мне показалось, что такое могло случиться.

– Думаю, скорее всего, так и было. Судя по словам Лесовской, его поведение за последний год изменилось. Женщины чувствуют появление соперницы, да и мужчина начинает вести себя несколько иначе, даже если очень старается сделать вид, что все по-прежнему. Мне почему-то кажется, что в папке с рисунками Полосина мы можем найти какие-то следы этого нового увлечения. Странно только, что Лесовская не догадалась сама посмотреть их. Хотя… некоторые предпочитают уворачиваться от очевидных фактов, им так легче.

Лена умолкла. Последняя произнесенная фраза во многом отражала ее душевное состояние – она тоже предпочитала ничего не замечать. Если бы у Никиты появился кто-то, она, скорее всего, тоже отмахивалась бы от фактов, чтобы не причинять себе боли. Ведь стоит только дать понять, что обо всем догадалась, и он уйдет, Лена знала это точно, а потому молчала бы до конца, только бы избежать этого.

– Вам, Петр, никуда сегодня больше не нужно? – спросила она, глянув на часы. – А то я злоупотребляю вашим временем.

– Нет, меня начальство к вам прикрепило на все время пребывания, так что располагайте мной как хотите. Только взамен… можно я буду много вопросов задавать?

– Конечно. Спрашивайте обо всем, что непонятно или интересно.

– И даже о том, что неинтересно, я тоже спрошу, – улыбнулся Петр. – Мой нынешний наставник очень злится, когда я вопросы задаю, все бурчит, что нас ничему не учат. А многие вещи ведь становятся понятны только на практике.

Лене все больше нравился этот молодой парень – она помнила свои первые шаги в профессии, а потому отлично понимала, что важно найти такого наставника, который по-настоящему будет помогать и давать советы. Легче всего бросить молодого сотрудника в водоворот расследования и сказать: плыви, – но этим можно убить инициативу, желание работать.

В рюкзаке Петра, висевшем на спинке стула, зазвонил мобильный. Пока молодой человек пытался найти телефон в объемном чреве рюкзака, Лена уставилась в окно, за которым по-прежнему шел дождь.

– Да. Да, я, – донесся до нее голос Петра. – Хорошо. Нет, мы на машине. Я запомнил. До встречи.

Лена повернулась и вопросительно посмотрела на стажера – мелькнувшее в разговоре «мы» ясно указывало на то, что звонок этот касается и ее тоже.

– Едем, Елена Денисовна, мадам Лесовская освободилась пораньше и готова встретиться с нами. Мне кажется, это хорошо – у вас вид какой-то усталый, к вечеру совсем сил не останется. А так сейчас все быстро осмотрим – и отвезу вас в гостиницу, отоспитесь.

– Петр, когда вы успели оставить ей свой номер? – поинтересовалась Лена, выходя вслед за Петром из кафе.

– Когда выходили, положил на стол визитную карточку, – чуть смутившись, отозвался стажер. – Выглядит, конечно, по-пижонски – зачем следователю визитки? Но это мне девушка моя заказала, там только телефон и имя-фамилия. Вот, пригодилось даже…

– Вы молодец, – похвалила Лена, – но вот как мы теперь к машине попадем? Тут просто вселенский потоп…

Лужи действительно так и не уходили, а делались еще глубже, и Лена с ужасом представляла уже, как возвращается в гостиницу с промокшими ногами, а назавтра не может встать с постели, потому что простудилась и заболела – так всегда бывало в подобных ситуациях.

– А мы к машине и не пойдем, я такси вызвал, сейчас подъедет, – объяснил Петр. – Зачем время терять… а потом вернусь и заберу.

– Странно, конечно, – пожала плечами Лена.

– У нас часто так делают. А вот и наша машинка. – Он кивнул на подъезжающий автомобиль, раскрашенный в цвета одной из фирм такси.

До Ясенева добирались долго, Лена успела даже задремать, не обращая внимания на духоту в салоне и на монотонное бормотание радио. Лесовская жила в одной из новостроек – огромном квартале с домами, похожими один на другой, как в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром», и Лена подумала, что одна тут, скорее всего, просто заблудилась бы. Но Петр назвал номер дома, и водитель подвез их прямо к шлагбауму, перекрывавшему въезд во двор.

– До вас еще не докатилась эта мода? – кивнув на полосатую перекладину, спросил Петр.

– Увы, – вздохнула Лена, выбираясь из машины. – Тоже все перекрыто, чтобы чужие не парковались.

Дождь закончился, и до подъезда они добрались почти без проблем, если не считать двух огромных луж, через которые кто-то заботливый перебросил пару досок.

– Раньше в нашем городе были деревянные тротуары, – сказала Лена, аккуратно двигаясь по доске вслед за Петром. – Мне казалось, что подо мной непременно когда-нибудь сломается такая вот доска и я упаду под землю.

– А я в детстве перепрыгивал через трещины в асфальте как раз по этой причине, – рассмеялся Петр, легко соскакивая с доски и подавая Лене руку. – Вот мы и переплавились. Так… квартира двести восемь… – он набрал цифры на домофоне, и вскоре раздался голос Лесовской:

– Да, кто там?

– Кристина Андреевна, это следователи.

– Да-да, входите, шестнадцатый этаж.

Дверь запищала и открылась, Петр пропустил Лену и вошел следом.

– Не люблю высокие этажи, – сказала Лена, когда они поднимались в лифте. – Вроде бы и высоты не боюсь, но почему-то никогда не хотела жить так высоко.

– Да? А мне нравится. Я себя в новостройках лучше чувствую, чем в старых домах. Здесь еще нет истории, нет груза проблем, нет ничего особенно плохого. А в старых мне всегда не по себе – как будто в каждом кирпиче заключено какое-то несчастье.

– Да вы поэт, – улыбнулась Лена. – И что же, по-вашему, в старых домах не было ничего хорошего? Никто не любил, не рожал детей, не праздновал каких-то событий? Разве кирпич не может помнить хорошее?

– Не знаю. Наверное, вы правы, но я почему-то привык думать только о негативе.

Лесовская уже ждала их – дверь в одну из квартир на площадке шестнадцатого этажа была приоткрыта. Хозяйка в атласной пижаме персикового цвета сидела на небольшой банкетке в прихожей.

– Проходите, – усталым голосом пригласила она. – Я сейчас, что-то почувствовала себя плохо. Голова…

Петр быстро присел на корточки и взял ее за запястье:

– И пульс высоковат. Может, приляжете, а мы в другой раз?

– Нет-нет, что вы, зачем же. Я сейчас, минутку, – пробормотала Лесовская, сильно зажмурив глаза. – Сейчас-сейчас, мне уже лучше.

Опираясь на протянутую руку Петра, она встала, потрясла головой и вымученно улыбнулась:

– Проходите, пожалуйста. Я достала папку с рисунками, она на столе… в гостиной. Извините, но я бы не хотела при этом присутствовать.

Петр растерянно посмотрел на Лену, но та отрицательно покачала головой:

– Извините, Кристина Андреевна, боюсь, вам придется. У меня могут возникнуть вопросы. Я понимаю, что это тяжело и неприятно… – И тут она вдруг подумала: «А почему, собственно, неприятно? Ведь Лесовская сказала, что никогда не видела этих рисунков. Что в них может обнаружиться такого, чего она не хочет или боится знать?» – Кристина Андреевна, мы очень рассчитываем на вашу помощь, – как можно более мягко произнесла Лена. – Вы ведь тоже хотите, чтобы убийца Алексея был пойман и наказан? Так помогите мне сделать это.

Лесовская тяжело вздохнула и медленно кивнула.

– Хорошо. Пожалуйста, проходите, – повторила она, указывая рукой в глубину коридора.

В большой гостиной почти не было мебели, только огромный белый диван, два кресла и журнальный стол на кованой тяжелой подставке в виде снопа колосьев, поддерживавших стеклянную столешницу. На нем лежала большая коричневая папка, перевязанная шпагатом. Лесовская опустилась в кресло и пробормотала:

– Присаживайтесь. Вот то, о чем я говорила…

Лена шагнула к столу и развязала шпагат. Папка оказалась плотно набита рисунками, сверху лежал чистый лист, убрав который, Лена увидела карандашный набросок старого здания.

– Ух ты… – тихо протянул Петр, всматриваясь в набросок через ее плечо. – Пороховая башня, между прочим.

– Это в Праге?

– Да, в самом центре. Я в прошлом году ездил туда на Новый год, очень красивое место.

«Надо же, – вдруг вспомнила Лена, – в прошлом году я расследовала дело о гибели меценатки Стрелковой, и первое, что обнаружила в ее комнате, была фотография как раз из Праги и серьги, купленные на Карловом мосту. И вот снова Прага. Похоже, судьба настойчиво советует мне снова туда съездить».

Она перебирала рисунки, надеясь найти хотя бы один портретный набросок, но нет – похоже, Полосин предпочитал здания и природу. И вдруг Лена ощутила легкое покалывание в кончиках пальцев, словно прикоснулась к горячей поверхности – определенно, она уже видела этот пейзаж, только не могла вспомнить, где именно. Она напряженно вглядывалась в подкрашенное закатными лучами бескрайнее пшеничное поле и никак не могла воскресить в памяти момент, в который уже видела это. «Я же помню: золотисто-желтая пшеница, красноватый закат, темные облака на небе, – мучилась Лена, разглядывая колоски на рисунке. – Еще удивилась, что… Стоп! Да это же в квартире Брусиловой-старшей! Точно. У нее в пяльцах – вышивка, а на стене – в рамке рисунок. Однако».

– Кристина Андреевна, скажите, а фамилия Брусилова говорит вам о чем-то? – обратилась она к неподвижно сидевшей в кресле Лесовской.

– Нет, – равнодушно ответила она, – впервые слышу. А кто это?

– Да так. Можно, я возьму это? – Лена кивнула на пейзаж.

– Возьмите, – так же равнодушно отозвалась хозяйка. – Там есть что-то еще?

Только теперь Лена поняла, чего так боялась Лесовская, – обнаружить в рисунках Алексея женские портреты. «Как все просто. Она старше его, хоть и выглядит довольно молодо, но, видимо, всегда ревновала его к любой женщине, появлявшейся на горизонте. И боялась, что он мог рисовать кого-то, мог кем-то увлечься».

– Нет, Кристина Андреевна, здесь больше нет ничего для меня интересного. К сожалению, мы не стали ближе к разгадке. Одно могу сказать – ваш друг был очень талантлив.

– Что теперь от этого? – пробормотала Лесовская, закрывая рукой лицо.

– Спасибо, что позволили посмотреть, – закрывая папку, сказала Лена. – Если возникнут еще вопросы, я вам позвоню.

– Найдите того, кто Алешу… – глухо попросила Лесовая, не убирая руки от лица. – Я не смогу спокойно жить, если не узнаю, что его наказали.

– Я постараюсь.

Оказавшись на улице, Лена покрутила в руках свернутый в трубочку рисунок и посмотрела на Петра:

– Спросить не хотите?

– О том, почему вы рисунок этот забрали? Хочу.

– Точно такие же рисунки я видела в одной семье у себя в городе. Это не может быть совпадением, потому что ракурс один и тот же. Такое ощущение, что люди рисовали, стоя рядом, и это мне не нравится. Похоже, что убитый был знаком с семьей человека, которого я подозреваю в причастности, куда теснее, чем мне об этом рассказала их подруга. И это мне нужно срочно выяснить, но я пока не представляю как. Сам он в Бразилии с семьей, а его теща категорически отрицает знакомство с Полосиным, хотя труп его как раз в ее квартире и обнаружили. Вот такая петрушка, стажер Петр.

Он почесал в затылке:

– Н-да…

– Вот и я говорю – н-да, – отозвалась Лена. – Не представляю пока, что с этим делать, и, положа руку на сердце, ужасно хочется спать.

– Сейчас вызовем такси, я вас отвезу и вернусь за своей машиной.

– Да, было бы неплохо.

«Что мы имеем? – думала Лена, лежа без сна на кровати в гостиничном номере – спать расхотелось ровно в тот момент, когда голова коснулась подушки. – Одинаковые пейзажи у Полосина и у Олеси Жильцовой. Могло быть, что они рисовали вместе? Могло, но как, если Брусилова сказала, что этот пейзаж девочка привезла из деревни? Это явно чешская натура, хотя все может быть. Надо узнать, не отправляли ли Олесю в Прагу. Да, позвонить Паровозникову и попросить проверить версию».

Мысль о необходимости звонка Андрею немного расстраивала – Лене очень не хотелось разговаривать с ним, она все еще чувствовала вину и злилась на себя, что не попросила поменять оперативника. Это непрофессионально – вмешивать личные отношения в работу, и Лена не обратилась к начальству скорее по этой причине, но теперь понимала, что зря. Общаться с Андреем все еще было трудно, а уж каково ему – несложно представить, зная репутацию Паровозникова как первого ловеласа и пожирателя дамских сердец. И тут вдруг следователь Крошина, не красавица, не женщина-вамп и вовсе не стерва никакая, берет и отшивает его после нескольких месяцев совместной жизни. Но Лена понимала, что Андрея беспокоит не его якобы пошатнувшаяся репутация, а то, что он относился к ней по-настоящему и она это отвергла.

«Позвоню Левченко, мне с ним проще», – решила она, переворачиваясь на бок и бросая взгляд на дисплей мобильного. До утра оставалось еще достаточно времени, чтобы выспаться.

– …И почему я узнаю о твоем приезде от Паровозникова, а? – голос подруги в телефонной трубке казался каким-то незнакомо-высоким, почти чужим, но это все-таки была Воронкова.

– Да я вчера только прилетела, весь день по делу работала, приехала в гостиницу и рухнула, – начала оправдываться Лена. – А что у тебя с голосом? Еле узнала.

– Ой, ты тоже заметила? Слишком вошла в образ, иной раз забываюсь и вне площадки так разговариваю, – хохотнула Юлька. – Что, ухо режет?

– Нет, просто как-то странно: вроде и ты, но в то же время и нет.

– Так ты что, постоянно занята будешь? Не найдешь вечерок для подруги?

– Думаю, что найду. У меня здесь по мелочи осталось, думаю, что вполне смогу вырваться к тебе. Поездка, в принципе, пустая вышла, если больше ничего не найду, то можно сказать, зря приехала. Но хоть с тобой увижусь.

– Что-то ты подозрительно спокойная. Как дела-то?

– Обычно. Работа, работа… вот пришлось сюда лететь: потерпевший – москвич, а преступление на моей территории, отрабатываю связи.

– А чего сама?

– Начальство решило, что я в кабинете засиделась. Но так даже лучше, хоть обстановку сменила. Дожди только у вас – прямо как дома. Ты сама-то когда к нам собираешься? Или все – затянула столичная тусовка?

– Ой, я тебя умоляю – «тусовка»! – рассмеялась Юлька прежним своим беззаботным смехом. – Работаю по двадцать часов – не до тусовок. Домой приползаю, в душ и в постель, кажется: только уснула – уже опять вскакивать и на площадку. Но знаешь, Ленка, я в этом во всем счастлива. Некогда думать о другом, некогда вспоминать, голова все время занята мыслями – как играть, что показывать, какие интонации найти. Вроде получается неплохо, режиссер доволен.

– Ты ведь к этому стремилась, разве нет?

– К этому. Наверное, потому и счастлива. Делаю то, о чем мечтала всю жизнь.

– Это действительно счастье. Я так за тебя рада – не представляешь, – искренне сказала Лена, представив на миг улыбающееся лицо подруги. – Когда уже показывать-то начнут?

– Пока неизвестно, съемок еще месяца на полтора, потом монтаж, озвучка. К осени, наверное.

– Значит, ты еще надолго здесь? – слегка расстроилась Лена, которой порой очень не хватало Юльки там, дома.

– Я не могу пока решить. Если что-то предложат интересное, конечно, останусь, но если нет – сидеть тут и выжидать не буду.

– А есть шанс, что предложат?

– Прислали на днях сценарий. Кажется, все отлично на первый взгляд: полный метр, драма, роль неплохая, хоть и не главная. Но меня что-то смущает, не могу пока понять что. Дочитаю – подумаю. Что-то подсказывает, что не стоит соглашаться. Буду доверять внутреннему голосу.

– Может, еще вчитаешься.

– Может, – эхом отозвалась Юлька. – Но как-то сомнительно. Не нравится, короче.

– С другой стороны, раз предложили, значит, еще предложат, куда торопиться, правда?

– Посмотрим, – неопределенно сказала Воронкова. – Давай-ка лучше договоримся, когда ты ко мне приедешь. Я вот, к примеру, завтра выходная, весь день буду дома торчать, с утра выучу текст – и свободна.

– Думаю, что я сегодня закончу все, что запланировала. Созвонимся вечером?

– Ты лучше напиши мне, я буду на площадке, как освобожусь – сразу проверю сообщения и позвоню.

– Договорились.

– Надеюсь, ты не одна по Москве разгуливаешь?

– Нет, мне дали вполне приятного стажера, не дает скучать.

– Тогда вообще все хорошо. Все, Ленка, мне пора на грим. Целую, жду сообщения. – Юлька отключилась.

Лена сунула телефон под подушку и потянулась. Звонок подруги оказался кстати – пора было выбираться из постели и звонить Петру. Он должен был проверить, не попадал ли Полосин в поле зрения полиции, не числилось ли за ним каких грехов.

– Странный человек, – бормотала она, стоя под теплыми струями душа, – вроде бы молодой еще, а никаких друзей – как так? Изменился за последний год, судя по словам Лесовской. Может быть, действительно закрутил роман у нее за спиной? Невозможно же просто так взять и перестать быть собой, должна быть причина.

Петру она позвонила, закончив завтракать в кафе в холле гостиницы. Стажер как будто ждал ее звонка:

– Доброе утро, Елена Денисовна. Как поспали? Удалось отдохнуть?

– Да, спасибо, Петр, все отлично. Как наши дела?

– Я, собственно, подъехал к гостинице, сижу в машине, если вы готовы – можем куда-нибудь поехать.

– Это куда же?

– Например, к университетскому приятелю Полосина.

– К кому?

– Я нашел человека, с которым Полосин общался незадолго до отъезда в ваш город, это его однокурсник, работает переводчиком в одной фирме тут… недвижимостью торгуют заграничной.

– Как вам удалось?

– А я распечатку звонков заказал, вот там и нашел номер, пробил – и вуаля, – скромно сказал Петр, но Лена услышала, как он доволен собой: без подсказки сделал то, что было нужно.

– Петр, вы гений, – от души похвалила она. – Все, я выхожу, где ваша машина?

– На парковке, справа от выхода из отеля.

Петр уверенно вел машину среди потока и одновременно рассказывал молча слушавшей Лене все, что ему удалось узнать об однокурснике убитого Полосина Сергее Махове:

– Они учились на кафедре иностранных языков, Махов потом устроился в эту фирму недвижимости, а Полосин долгое время не мог найти работу, пока не подвернулась турфирма Лесовской. Махов ему иногда подбрасывал халтурку – переводы технические. Когда Полосин немного в фирме освоился, то однокурсника не забыл, приглашал несколько раз к себе в Прагу, помогал выбрать хорошие туры его сослуживцам, словом, добро помнил. Общались они не то чтобы совсем уж по-дружески, но приятельствовали, и Полосин, бывая в Москве, всегда звал Махова то пивка выпить, то на футбол сходить. Я думаю, что он может быть в курсе того, зачем Полосин поехал.

– Если просто приятельствовали – то вряд ли, – с сомнением произнесла Лена и увидела тень разочарования на лице стажера. – Но поговорить с ним нужно, тут вы абсолютно правы. Получается, кроме Лесовской, Махов последний, с кем общался Полосин до своей гибели. Может, что-то ему показалось странным, необычным. Вы, Петр, молодец, что нашли его, в любом случае, этот разговор нам не помешает – все равно больше нам об убитом спросить некого. Любая информация пригодится.

– Это ничего, что я вас не спросил, когда полез звонки смотреть?

– Это ничего, – улыбнулась она, – такая инициатива сейчас очень пригодится. Мне надо было самой вчера об этом подумать. Хорошо, что вы догадались.

– Я договорился с Маховым, что мы подъедем к зданию, где он работает, я позвоню, и он к нам выйдет, – обрадовался похвале Петр.

Сергей Махов оказался невысоким, щуплым мужчиной в больших очках. Он немного нервничал, и левая щека его то и дело передергивалась от тика, что заставляло его то и дело поправлять очки.

– Сергей Васильевич, это старший следователь Крошина Елена Денисовна, – сказал Петр, когда Махов сел в машину. – Она хотела бы задать вам несколько вопросов об Алексее Полосине.

– Да, конечно, – неожиданно густым басом сказал Махов, и Лена вздрогнула.

– Скажите, Сергей Васильевич, насколько тесно вы общались с Полосиным? – спросила она, вынимая ежедневник.

– Не скажу, что прямо закадычные друзья, но особенных секретов друг от друга не было. Я так и не понял: почему вы им интересуетесь? Молодой человек не объяснил.

– Дело в том, что Алексей Полосин был убит недавно в другом городе.

– О-па… – растерянно протянул Махов, и щека его задергалась еще сильнее.

Он снял очки, вынул платок и начал протирать стекла, часто моргая.

– Скажите, он случайно не говорил вам о цели своей поездки?

– Говорил, – возвращая очки на переносицу, отозвался Махов. – Можно я закурю?

– Пожалуйста.

Закурив, Махов несколько секунд помолчал. Лена внимательно наблюдала за ним – определенно, новость о гибели приятеля оказалась для Махова неожиданной.

– Дело в том, что Леха… Полосин, в смысле… он поехал к женщине.

– К женщине? Насколько я знаю, у него были отношения с его начальницей. Они ведь собирались жить вместе?

– Да, собирались, но знаете, как бывает? Вы вместе, а потом приходит момент, когда надо определяться, и тогда или жениться, или расходиться. Видимо, этот момент настал, и Леха хотел сделать правильный выбор. Я знаю, что примерно с год назад он встретил женщину. Так бывает, знаете? Раз – и как молнией шибануло, кажется, что без человека больше жить не сможешь.

– А он не рассказывал вам об этой женщине?

– Даже имя не назвал. Сказал только, что более открытого и приятного в общении человека раньше не видел. И еще что есть женщины, которых никак не портит ни красота, ни деньги.

– Она была его клиенткой?

– Кажется, да, но я не помню точно. Леха говорил, что они познакомились в Праге, так что, скорее всего, вы правы.

Махов выбросил окурок и замолчал. Лена сделала пару пометок в ежедневнике и спросила:

– И что, к этой женщине он поехал?

– Да. Сказал, что должен поговорить с ней и определиться. Если она ответит ему взаимностью – он все бросит, женится на ней, уйдет из фирмы и увезет ее в Прагу. У него ведь есть вид на жительство. В смысле, был…

– Выходит, отношения у них все-таки как-то развивались?

– Насколько я знаю, это был такой роман в письмах. Они переписывались, но не созванивались. Вроде она такое условие выдвинула.

– Странно. Может, она замужем?

– Не знаю. Хотя мне это тоже в голову пришло, когда Леха сказал, что даже голос услышать не может. Зачем бы такие сложности, если оба свободны?

– Полосин был не абсолютно свободен. Как же его роман с Лесовской?

– С Кристиной? Как вам сказать… Этого я тоже никак не мог понять. Что вам мешает жить вместе, если у вас какие-то отношения? Хотя тоже на расстоянии все. Как часто они могли друг к другу прилетать? У нее тут хлопот полно, у него – там. И потом – она ведь старше его почти на девять лет. Леха выглядел старше, она тоже вполне ничего сохранилась, в глаза разница не бросалась, но все-таки. Кристине нужна была определенность, семья, дети, в конце концов, годы-то уходят. А он, как я думаю, не спешил с этим.

– А вы с ней знакомы?

– Да, виделись несколько раз.

«Интересно, почему она не сказала мне об этом? – подумала Лена. – Зачем хотела скрыть?»

– Лехе не нравилось, что она его начальница, в этом было что-то такое… Знаете, вроде как альфонс нашел небедную женщину постарше.

– Но ведь он и сам неплохо зарабатывал?

– Но не так, как она. Его это тяготило. Думаю, он потому и оттягивал постоянно момент, когда придется сказать «да» или «нет». Не хотел ее обижать, но оказаться в полной зависимости не хотел еще сильнее.

– Это можно понять.

– Знаете, а ведь я мог бы помочь, – вдруг произнес Махов после паузы, словно решившись на какой-то шаг.

– Каким образом?

– У меня остался Лехин ноутбук. Там что-то полетело, и он попросил отнести нашим спецам в конторе, я его починил и забрал. Если это как-то поможет…

– Конечно! – вскрикнул Петр и тут же прикрыл рот рукой. – Извините.

– Ничего. – Лена тоже возликовала в душе: это была редкая удача.

– Если нужно, я после работы могу привезти его куда скажете. Пароли все я знаю, – вздохнул Махов. – Никогда бы такого себе не позволил, но тут такая ситуация… Думаю, Леха бы меня простил.

– Вы нам очень поможете, Сергей Васильевич, – сказала Лена. – Возможно, его переписка откроет что-то новое.

– Тогда… – Махов бросил взгляд на наручные часы. – Я заканчиваю в пять, живу тут неподалеку. Куда привезти?

– А давайте я сам к вам подъеду, отвезу вас домой и возьму ноутбук? – предложил Петр.

– Если вам удобно, сделайте одолжение.

– Тогда мы так и поступим. Петр вас встретит и привезет постановление об изъятии. Ноутбук пойдет как вещественное доказательство. Спасибо вам, Сергей Васильевич, извините, что отняли время.

– Да что там, – махнул рукой Махов, открывая дверку машины. – Время… Леху не вернешь, а рабочее время и завтра будет, и через месяц.

Он попрощался и побрел в сторону здания, ссутулив плечи.

– Вот это да! – возбужденно заговорил Петр, проводив его взглядом до входа.

– Повезло нам, Петр. Если в переписке найдутся письма этой женщины, то половина дела сделана. И это все благодаря вам. Не найди вы Махова – и все.

– Вы меня так перехвалите.

– Ничего, вы не из тех, у кого голова от похвал закружится.

– Елена Денисовна, а можно к вам в город перевестись работать? – неожиданно спросил Петр, выезжая с парковки.

– В каком смысле? – не поняла Лена.

– После окончания стажировки нельзя попросить перевод в ваш город?

– Не понимаю, зачем вам, коренному москвичу, такие сложности.

– Мне понравилось с вами работать. Вы вообще первая, кто на меня всерьез внимание обратил, пусть и вынужденно.

– Петр, при чем здесь вынужденно? Мне вас дали в помощь, и помощь эта оказалась вполне к месту. Но ведь это не повод уезжать на периферию.

– А если мне так хочется? Если я готов уехать отсюда и работать в другом месте? – упорствовал он. – Ведь люди переезжают ради работы. Почему бы мне не переехать?

– А не заскучаете после столичной-то суеты в нашем захолустье? – улыбнулась Лена.

– Ой, да бросьте! Я человек не тусовочный. И потом, всюду люди живут, найдется и компания, было бы желание ее найти. Да и народа у вас явно меньше, чем в столице.

– А как же ваша девушка? Не хотите посоветоваться?

– Если она меня любит, то поедет со мной, – твердо сказал Петр. – Специальность у нее есть, она английский преподает, в ваших школах наверняка можно найти место.

– Что ж, если решите, думаю, мое начальство не будет возражать.

– Вы меня поддержите, если что? – воодушевился Петр, обгоняя еле плетущуюся по свободной полосе машину.

– Поддержу. Но имейте в виду: по блату в прокуратуре и на следствии не работают. Нужно хотеть и делать.

– А я хочу. И делать буду все что нужно. У меня диплом с двумя четверками – по философии и по английскому. А спецпредметы все на «отлично».

– Хорошо, хорошо, Петр, я поняла. Пробуйте. Заканчивайте стажировку, просите направление, на месте порешаем.

– Спасибо, Елена Денисовна! – горячо сказал стажер, дотянувшись до ее руки и пожимая ее. – Я вас не подведу, увидите!

– На дорогу смотрите, Петр, а то не успеете направление получить.

– Виноват, обрадовался.

Получив санкцию на изъятие ноутбука, Петр отвез Лену в гостиницу, а сам поехал встречать Махова – время близилось к пяти. Лена хотела ехать с ним, но молодой человек настоял на том, чтобы она немного отдохнула – по пробкам в пасмурной духоте будет некомфортно, и она согласилась.

– Тогда вы мне сразу позвоните, когда вернетесь, я спущусь и проведу вас к себе в номер, здесь все и посмотрим.

– Да, конечно. Я постараюсь быстрее, самому не терпится.

– Внимательнее на дороге, Петр, спешка никогда не доводит до добра.

Сказав это, Лена вдруг почувствовала себя старой курицей-наседкой, учащей цыпленка переходить дорогу, и устыдилась. Но Петр, кажется, не заметил этого, помахал ей рукой и быстро выехал с парковки.

Лена поднялась к себе, сбросила туфли, которые вдруг начали нещадно сдавливать ступни, и легла на кровать прямо в одежде. «Интересно, этот мальчик всерьез сказал о переводе или хочет в моих глазах плюсиков заработать? Вообще он производит впечатление толкового парня, если не пошутил, то я бы его смело порекомендовала своему шефу. При правильном подходе из него выйдет хороший следователь. Посмотрим, как пойдет».

Незаметно она задремала, свернувшись клубком, и даже увидела сон, в котором шла по берегу моря и нашла большую раковину, которую никак не могла вытащить из песка. Чем старательнее она пыталась откопать находку, тем сильнее та уходила в песочную воронку. Лена проснулась от боли в пальцах и пару секунд, хлопая глазами, смотрела на руки, пытаясь понять, в чем дело. Проснувшись окончательно, она поняла, что это был всего лишь сон, потрясла головой, чтобы прийти в себя, и оглядела смятое покрывало и одежду:

– Однако.

Бросив взгляд на часы, она ужаснулась: время близилось к восьми, уже должен был подъехать Петр и наверняка звонил, а она не услышала. Схватила телефон, обнаружила, что звонков не было.

– Видно, стоит где-то в пробке. Хорошо, есть время привести себя в порядок.

Вынув джинсы и футболку с рукавами из шкафа, Лена наскоро переоделась и причесала растрепавшиеся волосы, поправила макияж и, прихватив ежедневник, села в кресло у окна. Пробежав записи по делу, она подумала, что, возможно, разгадка кроется в письмах Полосина и его загадочной незнакомки, ничего другого в голову не приходило. Хорошо, что активный стажер догадался взять распечатку разговоров и нашел этого Махова.

– Странно, что я сама это упустила. Надо больше думать о деле, а не отвлекаться на собственные душевные терзания, – пробормотала она.

Она не ждала звонков от Кольцова – Никита знал, что она в командировке не всегда сможет ответить, однако Лену обижало, что он даже не написал ей маленького сообщения за эти дни. Впрочем, Никита никогда не отличался излишней заботливостью и не нарушал собственного правила, согласно которому звонил Лене не чаще трех раз в неделю. Она привыкла оправдывать это его занятостью и отсутствием потребности в постоянном контакте, но порой хотелось все-таки чуть больше внимания. Но звонить сама тоже не стала – если отвлечь Никиту от работы, ничего, кроме раздражения, в ответ не получишь.

Петр позвонил около девяти, когда Лена уже начала испытывать спазмы в желудке от голода.

– Извините, Елена Денисовна, тут какой-то кошмар, еле доехал, – зачастил он, едва Лена сняла трубку. – Я в холле.

– Хорошо, я сейчас спущусь, и пойдем в кафе.

– Тогда я пока пойду займу столик, а вы спускайтесь.

В кафе при гостинице было малолюдно – цены кусались, но Лену это даже обрадовало: они смогут спокойно совместить ужин и просмотр почты Полосина. Петр сидел в дальнем углу, ноутбук лежал на краю стола, и стажер то и дело бросал на него жадные взгляды. Лена, подойдя ближе, рассмеялась:

– Не терпится?

– Не то слово. Всю дорогу мучился от соблазна, но без вас не решился.

– Давайте что-нибудь закажем и, пока ждем, попробуем посмотреть.

Быстро продиктовав подошедшему официанту заказ, они открыли ноутбук и в ожидании уставились на экран, ожидая, пока появится возможность войти в почту. Петр ввел пароль, написанный на листке Маховым, и начал вслух читать список отправителей во входящих сообщениях. Дойдя до адресата с именем «Дашутка», Петр вопросительно посмотрел на Лену:

– Пока единственное женское имя, кроме Лесовской.

– Попробуйте.

Петр открыл письмо:

– «Алеша, я все уладила. Мы сможем увидеться в ближайшее время, если ты приедешь. Нам действительно нужно о многом поговорить». Подпись: «Твоя Д.».

– От какого числа письмо?

– Три недели назад.

– А более ранние?

– Больше ничего нет. – Он прокрутил список писем до конца.

– А в отправленных?

– Сейчас. – Петр защелкал клавишами. – Так, ого! Похоже, он писал ей куда чаще, чем она ему. Тут письма с интервалом самое большое в два дня. Неужели она ему не отвечала?

– Проверь корзину. Полосин вполне мог удалять их, чтобы случайно не попали на глаза Лесовской.

– Да, если только корзину не почистил. Нет, нам повезло, здесь больше четырехсот удаленных, – радостно отозвался Петр, открывая папку с удаленными письмами. – Вы правы, здесь полно и писем от этой Дашутки тоже.

– Пролистайте до конца, посмотрим, с чего началось, если это возможно.

– Это ж нам придется все читать?

– А как вы хотели? – усмехнулась Лена. – Дьявол всегда в мелочах.

– Ужас. Так, секунду. Ага, вот. «Здравствуйте, Алексей. Это Даша, надеюсь, вы меня помните? Мы прекрасно провели время в Праге благодаря вам, и я решила воспользоваться возможностью написать и еще раз сказать спасибо за это. Такого чудесного дня рождения у меня не было, пожалуй, со школьных времен. У меня никак не выходят из головы ваши слова о том, что вы были бы рады продолжить наше общение. К сожалению, я могу общаться только вот так – в письмах, и вы, надеюсь, понимаете причину. Но мне очень хочется узнать, как ваши дела, чем вы занимаетесь, о чем думаете. Буду рада, если ответите. Даша». Письмо написано чуть больше года назад, в апреле. Следующее – через три дня.

– Словом, версия о том, что это клиентка, верна, – протянула Лена, постукивая по бокалу ножом. – И она была в Праге примерно в январе-феврале-марте, не раньше. Где список клиентов Полосина?

Петр растерянно заморгал:

– Я…

– Что?

– Я отдал его вам.

– Господи, конечно! – Лена зашелестела листками ежедневника, который прихватила с собой. – Как же я это выпустила?.. О, вот он.

Она развернула сложенный вчетверо лист и, вооружившись ручкой, стала сверять даты в правом столбце небольшой таблицы, отмечая январь, февраль и март прошлого года.

– Так, дальше уже апрель. Что, четыре фамилии? Стоп. – Она ткнула ручкой в одну из них. – Как это я забыла! Точно, вот же: Жильцов Виктор Владимирович.

– Кто это?

– Это зять той женщины, в чьей квартире был обнаружен труп Полосина. И его жену зовут Дарья. И в Прагу она ездила с подругами, и одна из них подтвердила, что был их гидом как раз Полосин.

– Может, совпадение?

– Не думаю. Правда, мать Дарьи Жильцовой страшно оскорбилась, когда я задала ей вопрос о том, была ли ее дочь знакома с убитым, прочитала мне целую лекцию о проблемах красивых женщин и слухах, которые неизбежно сопровождают их личную жизнь. Но, судя по всему, я оказалась права и Жильцовы замешаны в этом деле.

– Получается, супруг узнал об измене и убил соперника?

– А предварительно купил тур в Бразилию и сразу после убийства вместе с женой и дочерью улетел туда. Ни один из их телефонов не отвечал, надо позвонить оперативникам и узнать, не удалось ли им дозвониться. Хотя если бы это было так, меня бы уже поставили в известность, – пробормотала Лена.

– Но если это просто тур, значит, они вернутся?

– Кто знает. Давайте дальше читать, Петр, может, чуть-чуть больше узнаем. Иногда в письмах люди сообщают то, о чем не могут сказать вслух и глядя в глаза.

Чем дальше они продвигались в чтении писем, тем сильнее крепла в Лене уверенность в том, что речь идет все-таки о Дарье Жильцовой, слишком уж многое совпадало. Из писем следовало, что между Дарьей и убитым Алексеем еще во время той самой поездки в Прагу возникла симпатия, но ничем серьезным это в тот момент не обернулось, и только потом, в письмах, получило продолжение. С каждой строкой они все смелее признавались друг другу сперва в симпатии, потом во влюбленности, и наконец Алексей задал вопрос, волновавший его, видимо, с самого начала переписки: хочет ли Дарья перевести их отношения в реальную жизнь. Они уже знали друг о друге множество подробностей, изучили – пусть и на расстоянии – привычки и вкусы друг друга, нашли точки соприкосновения, и это подарило Полосину надежду на то, что Дарья сочтет его достойным кандидатом. Смущало Лену и то, что сама Жильцова неоднократно жаловалась Алексею на гипертрофированную ревность мужа, то и дело вставляя в письма фразу «Если он узнает, то я боюсь даже подумать, что сделает с тобой». Она не называла мужа по имени, но о его ревности упоминала часто, почему-то предостерегая Алексея. Складывалось впечатление, что ей самой в случае, если их роман будет обнаружен супругом, ничего вообще не грозит. И тут Лене вспомнилось, что подруга Дарьи Соледад говорила о почти патологической ревности Виктора Жильцова, несколько раз упомянула об этом вроде бы вскользь, но как-то настойчиво. Похоже, эта особенность здорово бросалась в глаза.

Прервавшись, чтобы заказать чай, Лена посмотрела на часы и огорчилась – дома была глубокая ночь, и позвонить Паровозникову или Левченко невозможно, придется терпеть до утра.

– И как? – разливая принесенный официантом чай в чашки, спросил Петр. – Что вы думаете?

– Я почти уверена, что это Жильцова, но кое-что еще нужно проверить. Здесь слишком много деталей из их жизни, хотя Дарья всячески избегает упоминания имени мужа. Но, возможно, это просто из нежелания лишний раз напоминать Алексею о его существовании.

– Да прямо! – не совсем вежливо фыркнул стажер. – Она ему чуть не в каждом письме тычет в нос этой ревностью.

– Здесь другое. Этим она предостерегает Полосина от возможных решительных действий, мне кажется. Мало ли, возьмет и заявится: вот он я, красивый, хочу жену вашу увести. Так бывает.

– Значит, она не ошибалась, говоря, что муж прибьет этого Полосина в случае чего.

– Похоже, но пока не факт. Хотя слишком все сходится. И знаете, Петр, вот это меня и беспокоит. Как-то очень уж прямолинейно… «Мой муж тебя убьет, если ты появишься» – и вот Полосин убит прямо в день приезда.

– Не вижу ничего странного, – пожал плечами Петр, отставляя чашку и снова придвигая ноутбук. – Мужик сказал – мужик сделал.

– Хорошо, если так. В том смысле, что хорошо, если все так и было. Но мне почему-то кажется, что в деле не все так явно, не все просто. Вот не могу объяснить, а подвох чувствую. – Лена вздохнула. – Какая-то книжная история: роман в письмах длиною в год, потом несчастный влюбленный опрометью несется к даме сердца, ставит под угрозу разрыва довольно долгие отношения, и бац – его находят убитым в доме матери его возлюбленной. Не кажется вам, что тут что-то не так?

– Может, он не сразу сорвался, а спланировал?

– Судя по рассказам Лесовской и Махова, нет. Именно сорвался.

– А не могла Лесовская узнать об этом и поставить его перед выбором? Пригрозить, что выгонит с фирмы, например? Начальница все-таки.

– Не думаю. Мне показалось, что она его любила, и любила куда сильнее, чем он ее. И дело даже не в возрастной разнице, хоть Махов и напирал на это.

– Вообще мозг женщины – штука мало изученная, – решил пошутить юноша. – Мало ли что Лесовская на самом деле думала. Ведь могла же случайно узнать об этой переписке? Отвлекся на телефонный звонок, отошел, ноутбук открытым оставил, а она – шасть, и прочитала. Ведь многие так делают: шпионят, подслушивают, телефоны проверяют.

– Сложно вам будет с женщинами, Петр, при таком-то подходе. Думаете, что все так делают? Некоторым проще не знать, даже если подозревают что-то. И потом, согласитесь, что это за отношения такие, в которых постоянно не доверяют и перепроверяют? Зачем тогда вместе быть?

– Вот сразу видно, Елена Денисовна, что вам больше двадцати, – рассмеялся Петр. – Сейчас отношения держатся на взаимном обмене паролями от соцсетей и телефонов. Тотальный контроль.

– Как говорит моя подруга, зачем так жить, – улыбнулась Лена. – Если ты не веришь партнеру и позволяешь себе лезть в его личное пространство, то, может, ты его просто не любишь?

– А разве в отношениях может быть личное пространство?

– Конечно. Вас мама и папа не учили, что читать чужие письма неприлично?

– А мы сейчас чем занимаемся?

– Мы это делаем не из любопытства, а по долгу службы. Согласитесь, вам ни к чему были бы эти письма при другом раскладе? И мне тоже. Но мы должны найти убийцу, а потому делаем все, что от нас зависит, чтобы это скорее произошло, в том числе и переписку читаем.

– Да я шучу. Но вообще вы правы, без доверия нельзя.

Тут у Петра завибрировал мобильный, и он, извинившись, ответил:

– Да, мам. Нет, все нормально, мы еще работаем. Конечно, ты не волнуйся. Нет, скоро закончим. Да, пока.

Отложив телефон в сторону, он чуть смущенно посмотрел на Лену:

– Мама. Все никак не отвыкнет, что я уже не мальчик. Как в десять дома нет – все, катастрофа.

– Засиделись мы, Петр, в самом деле. Уже поздно, вы поезжайте, а я еще поработаю.

– А вам отдохнуть не надо?

– Неужели я кажусь вам такой древней, что вы постоянно напоминаете мне о необходимости отдыха? – улыбнулась Лена, закрывая крышку ноутбука и подзывая официанта.

– Нет, что вы… просто у вас-то в городе ночь уже.

– Ничего, я привыкла. Спасибо вам за помощь, завтра с утра созвонимся. Надеюсь, что к этому моменту узнаю последние новости из дома, может, что-то прояснится.

Она оплатила счет, пропустив мимо ушей возражения Петра и его попытку вынуть кошелек, и, проводив его до выхода, вернулась в номер.

Приняв душ и устроившись в постели, Лена снова взяла ноутбук Полосина и открыла очередное письмо. Читая, все пыталась представить, какая же она на самом деле, эта Дарья Жильцова, чей портрет в материнской спальне сейчас всплыл в Лениной памяти так отчетливо, словно стоял рядом на тумбочке.

Очень красивая, но не вызывающе, а как-то очень мягко, деликатно – такая красота не отпугивает, не делает женщину недоступной, а, скорее, вызывает желание доверять ей и общаться. В ее взгляде, насколько Лена могла вспомнить, не было никакой надменности, обычно свойственной женщинам, сознающим, насколько они красивы. Нет, Дарья Жильцова смотрела открыто и просто, мягко улыбаясь в объектив фотокамеры.

Никита не любил такие лица, считал, что в них нет никакой тайны и загадки, а потому и работать там не с чем. Лена не очень доверяла его мнению, считая, что все-таки, как бы это ни было неприятно, но фотограф он не очень хороший, более того – его камера часто уродовала людей, а не украшала. Кольцов называл это умением вытащить из человека его суть, а Лена – нелюбовью к людям, но вслух, конечно, никогда подобного не говорила.

Отвлекшись на мысли о Никите, она рассердилась:

– Конечно, как я могу не пропускать мелочей, если в голове постоянно крутится только он? Я все время о нем думаю, это мешает работать. Вон и про список клиентов турфирмы забыла, и про то, что Жильцова в Праге была в прошлом году, прямо неудобно перед стажером. Надо хоть на пару дней отставить все лишнее.

Она снова вернулась к письму, в котором Алексей интересовался планами Дарьи на лето и приглашал приехать к нему в Прагу. Лена перешла к открытому в другом окне ответу – в нем содержались пространные объяснения невозможности этой поездки и ссылки на то, что таких далеких планов Дарья не строит, а потому и обнадеживать Алексея не хочет, однако в последней строке она вдруг написала «очень надеюсь на нашу скорую встречу», и Лена задумалась. Если женщина не собиралась ехать куда-то, то, выходит, это собирался сделать Полосин? Письмо было датировано началом апреля, и версия о спонтанной поездке Алексея сразу перестала быть правдоподобной. Он явно планировал ее и, возможно, поставил Дарью в известность, раз промелькнула эта фраза.

– Наверное, Петр был прав и муж все-таки узнал об этом, – пробормотала она, делая пометку в ежедневнике. – Хотя вполне мог столкнуться с Полосиным, заехав зачем-то на квартиру тещи, тоже ведь может быть. А что? Теща на даче, попросила проверить, все ли в порядке, почему нет? Приехал, а там чужой мужик. Нет, бредово – зачем бы его убивать тогда? Мог полицию вызвать, приняв за взломщика. Удар же был нанесен в спину, Полосин не ждал нападения, значит, незаметно подойти к нему убийца не мог. И вообще – это все хорошо только в случае, если это действительно окажется Жильцова и ее муж. А если все-таки нет? Черт, скорее бы утро…

Закрыв ноутбук, Лена выключила бра над кроватью и попыталась уснуть.

Будильник заверещал под ухом с такой силой, что она мгновенно скинула на пол одеяло, села в постели и сонно уставилась на лежащий рядом телефон. За окном уже светало, но часы показывали половину четвертого, и Лена сообразила, что не выключила будильник, а он сработал не по местному времени, а по домашнему.

– Вот кулема, – пробормотала она, отключая звук. – Могла бы еще часа три спать. Но так даже лучше – позвоню Андрею.

Прошлепав босиком в ванную и поплескав в лицо прохладной водой, она вернулась в постель и набрала номер Паровозникова. Тот ответил не сразу, но ровным спокойным тоном:

– Слушаю.

– Привет. – Она чуть запнулась. – Ты на работе уже?

– Я, похоже, всегда на работе.

– Отрываю от чего-то?

– Пока нет.

– Андрей, скажи, удалось связаться с Жильцовыми?

– Нет.

– Плохо.

– Нашла что-то?

Она вкратце пересказала историю с письмами и ноутбуком и выложила свои соображения насчет участия Жильцова в убийстве Полосина. Андрей слушал, не перебивая, потом покашлял и спросил:

– Ты все-таки считаешь, что это он?

– Много косвенных фактов. Процентов на девяносто я уверена, что права, но что-то гложет.

– Не понимаю, чего ты маешься. Все сходится: Жильцов купил жене в подарок тур в Прагу, она там познакомилась с этим Полосиным, романчик завязался, то-се. Потом Полосин оборзел и приехал, а Жильцов его и шлепнул. По-моему, все ровненько, нет?

– Нет. Как Жильцов узнал о его приезде? Из писем ясно видно, что Дарья скрывала это знакомство и очень боялась, как бы все не выплыло. Даже когда она намекнула Полосину, что нужно встретиться, просила быть осторожнее.

– Ой, Ленка, да мало ли как? Не забывай: у парня охранная контора, наверняка много знакомых во всяких сферах, мог и шпионскую программу супружнице в ноутбук воткнуть, сидел себе на работе и почитывал переписку.

– И ты туда же, – пробормотала Лена, вспомнив вчерашний разговор с Петром.

– Короче, надо дожидаться этого Жильцова, брать прямо на трапе, и все. Посмотрим, что расскажет.

– Если он убил Полосина, то может не вернуться.

– Все под наблюдением, дорогая. Деньги все на счетах, все банковские операции под контролем, непохоже, что он туда на веки вечные. Будем ждать.

– Другого выхода все равно нет.

– А я смотался бы в Бразилию, – рассмеялся Андрей. – Намекни начальству, пусть меня туда командируют.

– Ты на губу-то не наступи, раскатал.

– Да уж, раскатаешь тут. Ты когда домой?

– Судя по всему, завтра. Здесь вроде больше делать нечего.

– Ладно. Юльке привет передавай, если увидишь.

– Сегодня увижу, передам, – пообещала Лена.

Воронкова встретила ее у метро, бросилась на шею, как после долгой разлуки. На самом деле Лена в прошлом году провела в Москве отпуск, и они с Юлькой виделись каждый вечер, засиживаясь то в кафе, то у нее в съемной квартире. Но им обеим по-прежнему очень не хватало друг друга, и привычка разговаривать по душам, не скрывая ничего, тоже никуда не исчезла.

– Ленка, ты выглядишь уставшей, – отстранив от себя подругу и окидывая ее критическим взглядом, сообщила Юлька.

– Так я и не в отпуск прилетела, – улыбнулась она. – Зато ты шикарная, – добавила она с восхищением.

Воронкова действительно изменилась за это время: сделала стильную стрижку, которая ей невероятно шла, стала густо красить глаза и смотреть на всех немного прищурившись.

– Отголоски образа, – объяснила она, беря Лену под руку и разворачивая в нужном направлении. – Иногда устаю от этого, но в целом, говорят, мне идет.

– Пока не поняла, но непременно разберусь, – пробормотала Лена, послушно следуя за подругой, стремившейся как можно скорее выбраться из заполонившей площадь перед метро толпы.

Юлька снимала квартиру в довольно тихом переулке с ограниченным автомобильным движением. Дворик был маленький, огороженный кованым решетчатым забором, над которым нависали тополя, довольно безжалостно остриженные службой озеленения.

– Видела, как тут? – кивнула на деревья Юлька, прикладывая к замку на воротах чип. – Приехали, обкорнали, и ваших нет. А от них в жару такая тень приятная была.

– Угу – и пух клоками, да? – мрачно возразила Лена, всю жизнь страдавшая от аллергии.

– Ой, да брось! Ты же была здесь в прошлом году – какой пух?

– Который «жара – июль», – усмехнулась Лена. – Я тогда весь отпуск на антигистаминных провела, на ходу засыпала.

– Ленка, ты становишься занудой.

– Слушай, а что же мы в магазин-то не зашли? – спохватилась Лена уже в подъезде.

– Обижаешь, начальница, все уже готово.

Воронкова действительно подготовилась к встрече с подругой, которую давно не видела, – круглый журнальный стол в просторной гостиной, обставленной дубовой мебелью, буквально ломился от закусок. Лена еще в прошлый приезд обратила внимание на обстановку в этой двухкомнатной квартире с высокими потолками и эркерами. Тяжелая мебель под старину, зеленые бархатные портьеры с кистями, на полу – паркет, в спальне большая кровать под полупрозрачным пологом, прикрепленным к витому крюку в потолке. Все это удивительно гармонично подходило Юльке, в этих интерьерах похожей на настоящую кинозвезду, как их представляла Лена.

– Переодеться хочешь? – предложила Воронкова, принеся из спальни легкий шелковый халат, и Лена с удовольствием сбросила пиджак и юбку, облачаясь в прохладную ткань. – Ты, надеюсь, ночевать у меня останешься?

– Думаю, что останусь, если не прогонишь. Самолет завтра днем, успею с утра в гостиницу заехать.

– И прекрасно. Есть шанс проболтать всю ночь, у меня завтра съемки только вечером, так что времени у нас полно.

– Судя по убранству, тебе явно есть что мне рассказать. – Лена кивнула в сторону накрытого стола.

– Как и тебе, дорогая.

Лена внутренне сжалась – нет, она не особенно хотела откровенничать с Юлькой о своем возвращении к Никите, знала, что она не поймет. Да и кто бы понял… Но, кроме Воронковой, ей и обсудить-то это не с кем, а на душе опять неспокойно. Почему все, что связано с Никитой, приносит ей моральный дискомфорт? Она так хотела вернуть его, а вернув, снова мучается от неопределенности своего положения, своего места в его жизни, его истинных чувств к ней. Да, он вернулся – но изменилось ли что-то в ее жизни? Похоже, что нет. И она снова внутренне несчастна, как и прежде.

Юлька меж тем успела разогреть в кухне огромную пиццу, принесла миску с греческим салатом и кувшин морса.

– Что, откупорим винцо? – Она кивнула на бутылки, и Лена улыбнулась:

– Смотреть на него, что ли? Да и расслабиться бы не помешало, я здесь все дни как в мясорубке. Как ты выдерживаешь этот город – вообще не понимаю.

– Я почти привыкла. Много работаю, некогда в себе копаться, – разливая вино в бокалы, сказала Юлька.

– Неужели это все, что есть в твоей жизни здесь? Работа и ничего больше?

– А что еще? – делая глоток, пожала плечами подруга.

– Не знаю, поклонники хотя бы. Ты никогда еще не выглядела так восхитительно, тебе очень идет этот образ. Думаешь, я поверю, что никто не попытался тебе хоть свидание назначить?

Воронкова чуть улыбнулась, глядя через Ленино плечо в стену:

– Разумеется, пытались. И попытки продолжаются. Знаешь, в чем парадокс? Чем сильнее я не хочу, тем активнее и настойчивее предложения. Время от времени я встречаюсь с режиссером – так, ничего серьезного, кофе после смены, иногда ресторан или прогулка где-нибудь. Но я действительно ничего от него не хочу.

– Что – парень так безнадежен? Или женат?

– Умен, неплох собой, приятен в общении. Разведен, детей нет. Но что это меняет? Я не хочу отношений, понимаешь? Я пока не готова, наверное.

– Или человек не тот.

– Может, и не тот. Точно так же, как и рядом с тобой.

Эта фраза подруги заставила Лену вздрогнуть и расплескать вино на колени:

– Черт…

– Нервничаешь? – спокойно спросила Юлька, протягивая ей салфетку. – Значит, я права.

– Откуда… кто тебе сказал?

– А кто должен был? Если грешишь на Андрея, то зря – он не из тех, кто побежит жаловаться. Ты просто забыла, что я давно тебя знаю и отлично чувствую. Ты снова стала несчастной и подавленной, у тебя дрожат руки – я прекрасно помню, как ты выглядела, когда встречалась со своим Дядюшкой Ау. Не могу только понять, как именно ты смогла убедить его к тебе вернуться? На коленях ползала? Лобызала барскую руку?

– Юля, не надо, – попросила Лена, отворачиваясь. – Ты его плохо знаешь, он другой, не такой, каким ты его рисуешь себе. В этом есть моя вина – я, наверное, сгущала краски в своих рассказах. На самом деле Никита хороший, интересный, талантливый…

Воронкова фыркнула:

– Сама-то веришь? Я тоже читала статью о его выставке. И вот поверь – у меня нет причин сомневаться в словах человека, ее написавшего. Он часто работает с нашей студией и портретов лучше, чем снятые им, я не видела.

– Пусть так… Никита просто более тонко организован…

– Ага – дворянин же, как это я забыла?

– Прекрати! Иначе я уйду.

– Я не держу. Мне только непонятно: как ты ухитрилась оказаться настолько слабовольной, что позволила ему снова войти в твою жизнь?

Лена отставила бокал и, тяжело вздохнув, проговорила:

– Ты не знаешь, что такое нервный срыв и приемы у психиатра! Не знаешь, что такое горсти таблеток, отключающих тебе все эмоции, не знаешь, как ходить в таком состоянии на работу! А он пришел, увидел это – и вернулся ко мне, и все наладилось!

Юлька закрыла рукой лицо и покачала головой:

– Почему сделала ты – а стыдно мне?

– Ты ни в ком не нуждаешься, ты сама по себе! А мне нужен кто-то, кому я буду нужна, о ком я смогу заботиться! Я однажды даже фотографировала вместо него. Увидела, что он устал и злится, попросила отойти от камеры и сама сняла все, что осталось. Понимаешь, я для него что угодно могу сделать, мне же не трудно, а ему иной раз нужна помощь, только он не попросит, потому что гордый.

Воронкова убрала от лица руку и почти с жалостью посмотрела на скорчившуюся в кресле Лену:

– Господи… Знаешь, Ленка, я вот часто думаю, что такие, как ты, – пустые емкости. Чем наполнят – то в них и булькает. Вот кто рядом с тобой в настоящий момент, тот и наполняет. И потому с журналистами, к примеру, ты журналист, со следователями – следователь, с фотографами – вуаля, великий спец. «Дай, милый, я сама сделаю, ты устал», – передразнила она. – Ты ничего не смыслишь в фотографии, но в тебе булькает то, чем наполнен Кольцов, и ты уже воображаешь, что умеешь и знаешь даже больше, чем он, и стремишься сделать его работу за него же. Хотя на деле и он не великий специалист, и фотограф плохой, просто разрекламированный в нашем небольшом городском поселении. Здесь таких, как он, – легионы. Но суть не в том. К сожалению, оказалось, что сама по себе ты мало что представляешь, Ленка. Ты – сосуд пустой, нет внутри тебя ничего. И именно поэтому, собственно, ты никому неинтересна особо. Тобой пользуются, но не любят, не хотят быть рядом постоянно. Даже этот обшарпанный Дядюшка Ау, Кольцов твой – и он только пользуется и терпит, кривя брезгливую мину. Неужели ты этого никогда не замечала, Ленка? Ты можешь на меня обидеться, можешь перестать общаться, но я больше не могу молчать и смотреть, как абсолютно недостойный человек вытирает об тебя ноги, унижает всячески. То, что ты принимаешь за любовь, не что иное как элементарное приспособленчество. Ему в данный момент комфортно с тобой, и поэтому он с тобой. А что будет завтра, когда он устанет от тебя и твоего страдающего взгляда? Ты посмотри на себя – ведь ты стала напоминать собаку, которую хозяин шпыняет, а она его все равно любит. Но собаки – они так устроены. А люди должны жить иначе.

– Как ты? – выдавила Лена, которую слова подруги пригвоздили к креслу. Но, и это было самое страшное, все, о чем говорила Юлька, она все чаще и чаще повторяла себе сама.

– Зачем – как я? Нет, живи как Лена Крошина. Стань наконец собой, прекрати унижаться и терпеть все это. Ведь ты же была другой, Лена. И та, другая, ты никогда не позволила бы себе возвращать мужика при помощи демонстрации таблеток и справок от психиатра. Самой-то не противно? Он ведь просто испугался, и не за тебя, как ты подумала, а за себя – не хочет быть причиной твоего состояния. И это не имеет никакого отношения к любви.

– Наверное, я все-таки женщина-собака, – механически сказала Лена, глядя в одну точку, чтобы не разрыдаться. Но Юлька вдруг вспыхнула:

– Женщины-собаки, женщины-кошки…Черт вас побери, дорогие животные, а людьми вы быть не пробовали? Придумали оправдание для своих слабостей!

– Тебе не понять.

– Да! Да, черт тебя побери, мне не понять! После смерти Саши мне вообще ничего не понять – я никого к себе не подпускаю, потому что, к сожалению, сразу вижу, кто чем дышит! Да, мне тяжело одной, да! Но лучше я буду одна, чем превращусь в тебя и буду задыхаться от восторга при виде зачуханного фотографа, надменно взирающего на меня сверху вниз и кичащегося мнимым дворянским происхождением! Понимаешь – я не хочу так! И не буду. Не позволю снисходительно принимать мои ухаживания, не позволю кривить в брезгливой гримасе бородатую морду, понятно тебе? И ты – ты, черт тебя дери, старший следователь прокуратуры, человек, способный распутать сложное дело и помочь отправить за решетку того, кто там должен находиться, – ты тоже не должна этого позволять! Просто потому, что ты не хуже его, ясно? Не хуже, заруби себе это на носу!

Юлька вскочила и выбежала в кухню, загремела там чашками, включила воду, снова выключила. Лена продолжала сидеть в кресле, сжавшись в комок, и чувствовала, как полыхает ее лицо, словно Юлька надавала ей пощечин. Подруга была права во всем, и это оскорбляло Лену еще сильнее. Она словно увидела себя со стороны, все свои поступки, все свое поведение с Никитой. Картина оказалась угнетающе безобразной, она и представить не могла, что со стороны выглядит настоящей тряпкой, к тому же еще и пытающейся шантажировать мужчину своими болезнями. «Зачем я вообще ему об этом сказала? Ведь Юлька права – он не за меня испугался и не потому остался, что любит, а потому, что побоялся стать причиной очередного моего срыва. Почему я никогда не вижу очевидных вещей, происходящих в моей жизни? Я могу распутать целый клубок противоречивой информации в любом деле, а в своей жизни не замечаю таких вот «бревен». Я – слепая наивная курица…»

Вернувшаяся из кухни с двумя стаканами для морса Юлька уже сумела справиться с собой и, поставив перед Леной напиток, сказала совершенно обычным тоном:

– Ты, Крошина, знаешь кто? Жидкокристаллический терминатор.

– Кто? – не поняла Лена, и Юлька, сухо улыбнувшись, объяснила:

– Слишком ты легко принимаешь форму мужика, который находится рядом с тобой. Вот потому и жидкокристаллический терминатор.

Лена отпила морс и покачала головой:

– Москва на тебя плохо повлияла. Ты тут озлобилась, очерствела. Ты говоришь мне обидные вещи и даже не понимаешь, что причиняешь своими словами боль. Раньше ты такой не была.

– Так и ты раньше не делала таких вопиющих глупостей. Как тебе вообще в голову пришло бросить Андрея ради этого твоего Дядюшки Ау? Он же самовлюбленный павлин, у него даже хвост уже не складывается, так и торчит разложенным веером, и тебя хлещет постоянно перьями по лицу, но ты этого упорно не замечаешь, тебе даже нравятся следы от этих ударов на твоем лице. Ты знаешь, что у вас нет будущего, сама ведь говорила еще раньше: ему не нужна в будущем ни ты, ни, тем более, дети от тебя. Ты понимаешь это, тебе обидно, но ты упорно продолжаешь цепляться за эти отношения, в которых ты только отдаешь и ничего не получаешь. Да, не смотри на меня, ничего ты от своего Кольцова не получаешь, даже эмоций положительных. А постель… Лена, нам с тобой уже не по восемнадцать, чтобы ценить в мужчине только это. Получается, что ты отдаешь Кольцову все, а он даже пальцем не шевелит. Тебе нравится быть несчастной, Лена.

– А я несчастна?

Юлька в упор уставилась на нее:

– Ладно, ты врешь мне, это можно понять. Но себе-то зачем? Ведь ты не хуже меня все понимаешь. Ты несчастна, это совершенно очевидно, иначе ты не копалась бы в своих отношениях, не рассматривала бы их в лупу, а просто наслаждалась моментом и жила. А ты не живешь, Лена, ты истекаешь кровью. И это будет продолжаться до тех пор, пока он тебя не бросит. И тогда ты просто умрешь. Именно поэтому я говорю: сделай над собой усилие, сохрани остатки гордости и достоинства, уйди от него сама.

– Ты не понимаешь, – прошептала Лена, опуская голову. – Я знаю и вижу все, о чем ты говоришь, и ты совершенно права, Юлька… но… мне без него хуже, чем с ним.

– Ты даже сравнение выбираешь убийственно депрессивное: не «плохо без него», а «хуже, чем с ним» – неужели сама не слышишь?

– Слышу… но пусть лучше так, зато он у меня есть.

– Это временно, – жестко отрезала Юлька. – И в этот раз ты уже не поднимешься. Он тебя сломал еще в прошлый раз, а сейчас, когда он уйдет, то добьет тебя окончательно. Ленка, ты мой единственный родной человек, я не могу спокойно смотреть на то, как это ничтожество топчет тебя.

– Никто меня не топчет…

Юлька махнула рукой, встала и снова ушла в кухню, а Лена все-таки расплакалась, как ни старалась избежать слез.

Утром Лена проснулась раньше подруги, тихонько выбралась из постели и вышла в кухню. В раковине с вечера осталась посуда, которую они решили не мыть, на столе – два куска пиццы в коробке и морс в кувшине, успевший закиснуть. Понюхав жидкость, Лена поморщилась и вылила все в раковину, закрыла дверь, чтобы шум воды не разбудил Юльку, и принялась за посуду.

«Она вчера была жестока, но совершенно права, – думала Лена, с ожесточением возя пенной губкой по тарелке. – Я унижаюсь, позволяю пренебрегать собой и трачу время. Нужно внести ясность – или уйти. Юлька действительно права: если он снова меня бросит, я уже не сумею справиться».

От раздумий ее оторвала Воронкова, растрепанная и сонная. Она вошла в кухню, держа в руке Ленин мобильный:

– Передай Паровозникову, что я его ненавижу. Будить меня в такую рань позволено только режиссеру, – сообщила она, протягивая Лене телефон.

– Да, слушаю. – Она зажала плечом трубку.

– Ленка, привет. У меня новости.

– Надеюсь, хорошие, потому как тебя здесь Воронкова клянет последними словами: ты ее разбудил.

– Скажи, что я приношу свои извинения. Но дело срочное. Вернулись Жильцовы.

– Погоди. Как вернулись?

– Обыкновенно, самолетом. Ребята из наружки позвонили – в их квартире ночью свет зажегся, а с утра девчонка с этюдником куда-то побежала. Я распорядился разделиться и в случае выхода супругов из дома сопровождать обоих.

– Молодец. Я ночью прилечу, сможешь встретить?

– Да, встречу без проблем.

– Тогда до ночи.

– Звучит вполне двусмысленно, – заметила Юлька, засыпавшая кофейные зерна в ручную кофемолку, когда Лена положила телефон.

– Перестань. Андрей принял правила игры, не напоминает – но мы впервые работаем вместе после того, как расстались.

– Похоже, тебе это непросто.

– А ты как думаешь? Конечно. – Лена выключила воду и потянулась за полотенцем. – Он старается держать себя в руках, но я-то чувствую, что ему неприятно видеть меня, говорить со мной и получать от меня распоряжения. Зря я вообще тогда с ним сошлась, нельзя романов на работе заводить, ведь понимала же…

– Лена, можно подумать, что никто и никогда не заводил романов и не создавал семей в рабочих коллективах. Но все справляются. Дело же не в этом, правда? А в том, что… – начала было Юлька, но, заметив, как потемнело лицо подруги, махнула рукой: – Впрочем, какая теперь разница…

Она сварила кофе, вынула тонкие фарфоровые чашки с блюдцами и объяснила удивленно наблюдавшей за этим Лене:

– А как ты думала-то? В таких интерьерах кофе из простой кружки в горло не лезет по определению.

Лена улыбнулась:

– Совсем ты зазвездилась, Юлька. В хорошем смысле, конечно. У тебя даже манеры изменились, и говоришь ты иначе, и даже кофе вон пьешь по-другому.

– Я как-то раньше не верила рассказам о том, что некоторые образы прилипают к тебе, как вторая кожа, но оказалось, что это чистая правда, – Юлька добавила в свою чашку сливки, которые перед этим перелила из пакета в сливочник, и снова улыбнулась: – Интересно, а если бы я играла не стерву из богемы, а, скажем, бомжиху, то что было бы? Курила бы «Приму» и плевалась через дырку от выбитого зуба?

Лена, мысленно представив картину, залилась смехом – очень уж не вязалась хрупкая, миловидная Юлькина внешность с такой манерой поведения.

– Тебе повезло. Домой-то когда собираешься?

– Будет небольшой перерыв после озвучки – непременно приеду. На кладбище надо, квартиру проведать.

Юлькину квартиру они сдали в аренду, и Лена иногда заезжала туда, чтобы проверить, все ли в порядке, как заезжала несколько раз и на кладбище – на могилу Юлькиного мужа Саши.

– Там все в порядке, не переживай.

– Я вот думаю… – задумчиво проговорила Воронкова. – Может, мне и нет смысла возвращаться? Ну, что у меня там есть? Только ты – и Сашкина могила. Но ее можно навещать и во время отпуска. А здесь все-таки жизнь какая-то… работа, которую я хотела…

– Ты же говорила, что не уверена… ну, в смысле – что не хочешь тут оставаться?

– Лен, а что меня ждет дома, а? Главные роли в местечковом театре?

– Я понимаю, что второстепенные в столице, конечно, перспективнее, но… ладно, не обращай внимания, это я из эгоизма – мне тебя ужасно не хватает, Юлька, – призналась Лена, разглядывая на коричневой поверхности кофе в чашке собственное очертание. – Но я понимаю, что здесь тебе явно лучше, чем там, дома. Ты здесь счастлива, потому что делаешь то, к чему так долго шла. Наверное, тут твое место.

Юлька неопределенно кивнула, но лицо ее при этом осталось грустным, а Лена вдруг подумала, что круто менять жизнь хорошо, когда ты молода и не обременена грузом воспоминаний и мест, с которыми тебя что-то тесно связывает. Чем старше становишься – тем сложнее обрубить эти связи и стараться прирасти в другом месте, на другой почве. Вероятно, поэтому Юлька так неуверенно рассуждает о возможностях окончательного переезда в Москву. «А я бы вообще не смогла, – думала Лена, помешивая ложечкой уже совершенно остывший кофе. – У меня не хватило бы решительности».

– Мне, к сожалению, пора в гостиницу, – бросив взгляд на часы, сказала она. – Самолет вечером, а номер надо освободить…

– Давай вызовем тебе такси, чтобы не тащиться в толпе метро.

– О нет! Лучше я немного поучаствую в этом, чем гарантированно завязну где-нибудь в пробке. И потом – вряд ли сейчас в метро столько народа, не вечер ведь.

– Ну это да… Я тебя провожу. – И, не слушая никаких Лениных уговоров, Юлька ушла собираться.

Верный своему обещанию Паровозников ждал Лену в аэропорту. Несмотря на поздний час, там кипела жизнь: кто-то улетал, кто-то, наоборот, возвращался, сновали таксисты, хриплыми голосами предлагавшие свои услуги, прошел наряд полиции с большой овчаркой, равнодушно оглядывавшей людей, где-то истошно орал измученный духотой и поздним временем ребенок.

Андрей возвышался над небольшой группой встречающих и почти сразу заметил Лену, помахал ей рукой и начал пробираться ближе к выходу, чтобы забрать у нее чемодан.

– Привет, начальница, – совсем как в прежние времена поприветствовал он, берясь за выдвижную ручку.

– Ну что, какие новости?

– Задержали сегодня в три часа Жильцова.

– Как это? Без меня?

– Начальство твое согласилось, опираясь на присланные тобой выводы, и обвинение ему предъявили, так что в камере пока отдыхает наш фигурант, привыкает к местному времени.

– Поедем-ка быстренько в СИЗО, допрошу его по горячему, – заявила Лена, у которой мгновенно прошла и сонливость, и усталость после перелета.

– А куда спешить-то? До утра он никуда не денется.

– Нет уж, дорогой, не сбивай меня с рабочего настроя. Сдается мне, что господин Жильцов знает куда больше, чем мы могли предположить. Едем в СИЗО, я тебе по дороге подробно расскажу все, что удалось узнать в Москве. – Она решительно уселась на переднее сиденье.

– Как чувствовал – все бумажки оформил, – со вздохом поворачивая ключ в замке зажигания, отозвался Андрей. – И чего ты неугомонная такая?

Виктор Жильцов оказался высоким, худощавым мужчиной лет сорока пяти с очень темным загаром на лице, сильно контрастировавшим с его светлыми волосами, остриженными коротким «ежиком». На нем был дорогой спортивный костюм, а пальцы рук свидетельствовали о том, что мужчина хорошо знает дорогу в салон красоты к мастеру маникюра. Еще не успевший выветриться запах туалетной воды тоже говорил о неплохом вкусе.

Он сел за стол перед Леной и уставился ей в лицо тяжелым взглядом глубоко посаженных серых глаз:

– С кем имею честь?

– Меня зовут Крошина Елена Денисовна, я старший следователь прокуратуры и веду дело об убийстве гражданина Полосина Алексея Витальевича.

– Ну, очень приятно, только я-то здесь при чем?

– Вы были знакомы с убитым.

– И что, это повод для задержания и тем более предъявления каких-то абсурдных обвинений? – раздраженно спросил Жильцов. – Да, я был знаком с ним – но только потому, что заказывал у него индивидуальное сопровождение для своей жены и ее подруг по Праге год назад. Это была наша единственная встреча.

– Тогда как вы объясните появление Полосина в квартире вашей тещи?

– Вы издеваетесь?

– Отнюдь. Я задала вопрос и хотела бы получить на него внятный ответ. Ваша теща отрицает знакомство с Полосиным, но труп его найден в ее квартире – не находите, что это довольно странно?

Жильцов пожал плечами:

– Откуда мне это знать? Вы следователь – вы и ищите.

– Так я и ищу, – согласно кивнула Лена. – А ваша супруга не могла продолжить общение с Полосиным после возвращения из турпоездки?

Жильцов побагровел:

– Вы на что намекаете?

– Я? Ни на что. Я спросила, не могла ли ваша супруга общаться с Полосиным после того, как вернулась из Праги? Может быть, они переписывались, созванивались?

– Дарья – замужняя женщина, к чему ей это?

– Вы уверены, что ничего подобного не происходило?

– Абсолютно.

– Хорошо. Скажите, Виктор Владимирович, почтовый ящик вашей жены – этот? – Лена протянула ему распечатку, в которой адрес получателя был подчеркнут красным маркером.

Жильцов бросил на листок беглый взгляд:

– Да, это ее адрес. Но, кажется, этим ящиком она давно не пользуется.

– Тогда как вы объясните факт переписки вашей жены и господина Полосина именно при помощи этого ящика? – придвигая ему листок, спросила Лена.

Жильцов взял бумагу чуть дрогнувшими пальцами и пробежал строчки текста, а затем отбросил его:

– Чушь. Это не может быть Даша. – Но голос его дрогнул, а в глазах мелькнуло отчаяние.

– Тогда кто мог отправлять и получать письма, используя ее электронный адрес?

– Понятия не имею.

– Виктор Владимирович, где вы были в ночь, когда произошло убийство в квартире вашей тещи?

– Дома.

– Разумеется, ваша жена это подтвердит?

– Разумеется! – раздраженно сказал Жильцов. – Но я не понимаю…

– К сожалению, жена не лучший способ обеспечить алиби. Кто-то еще?

– Вы издеваетесь? Мы были дома, я, Даша и Олеся, и никого постороннего в квартире не было!

– Вот это и плохо. Дело в том, что у вашей жены была продолжительная переписка с Полосиным, он приехал в город, чтобы окончательно прояснить их отношения, которые переросли из обычных писем в роман, и Алексей хотел от Дарьи конкретного ответа. Скорее всего, вы об этом узнали и разобрались с соперником, – вздохнув, сказала Лена. – Понимаете, практически все складывается таким образом, что это вы убили Полосина. Из ревности.

– Что? – Жильцов изумленно смотрел на Лену, словно смысл ее слов доходил до него с трудом.

– Опровергните, – предложила она. – Вы обнаружили переписку вашей супруги с Полосиным – думаю, вам, как владельцу охранного агентства, это не составило большого труда, – дождались, когда Полосин приедет на квартиру вашей тещи, где они договорились встретиться с Дарьей, и там убили его. Один вопрос: куда вы дели орудие убийства? И что это было, кстати? Отвертка?

– Да вы в своем уме? – взревел Жильцов, вскакивая, но Лена спокойно сказала:

– Сядьте, Виктор Владимирович, пока охрана не вмешалась. Вам это не пойдет на пользу. И не кричите на меня, давайте говорить спокойно и конструктивно.

– Да о чем тут разговаривать? Это ведь бред собачий, простите за фигуру речи! Я никого не убивал!

– Не убедили. За время моей работы никто из обвиняемых в убийстве не признал себя виновным сразу.

– Так доказывайте! Доказывайте, к чему вам мое признание? Тем более что мне не в чем признаваться!

– Больше ничего не добавите?

– Нет.

– Тогда встретимся завтра.

Она нажала кнопку вызова конвоира, и Жильцова увели. Лена собрала бумаги и тоже покинула здание СИЗО, направляясь к парковке, где в машине дремал Паровозников.

– Завтра с утра мне нужна на допрос Дарья Жильцова, – сказала она, садясь в машину.

Паровозников открыл глаза, взъерошил волосы.

– Я надеялся, что ты выходной возьмешь.

– Некогда. Но знаешь что? – вдруг сказала она, повернувшись к Паровозникову. – Мне кажется, что тут не все так просто.

– Не накидывай, Ленка, – поморщился Андрей, сворачивая на одну из центральных улиц. – Чего там непростого? Ты все правильно говоришь: жена Жильцова увлеклась этим Полосиным, они решили встретиться после года переписки. Тут так удачно мать Жильцовой на дачу переехала, квартира свободна, ключи есть – смотри, как удобно, да? А муж Жильцовой каким-то образом наткнулся на переписку, выследил этого Полосина, завалил его и смотался в Бразилию с семейством.

– Тогда вернулся зачем?

– Понадеялся, что утряслось уже.

– За неделю-полторы утряслось? Думаешь, он не понимал, что труп в квартире тещи автоматически делает его подозреваемым как минимум?

– Лена, он мог в горячке об этом и не подумать, разве нет? Жену он любит, это все говорят. Так что, не мог у мужика разум помутиться, когда переписка эта вскрылась? Узнал место встречи, приехал раньше и разобрался как смог.

– А потом заботливо выбросил орудие убийства? Которое так же заботливо перед этим с собой прихватил на разговор? Как-то не вяжется с версией о помешательстве, правда? Нет, Андрюша, если убийца – Жильцов, то он это спланировал, и спланировал как минимум до того, как путевки в Бразилию заказал.

– Не клеится, – решительно отверг эту версию Андрей. – Он, конечно, мог знать, когда именно Полосин приедет сюда, тем более, ты сама сказала, что разговоры о встрече в письмах пошли всего с месяц назад, но путевки были куплены Жильцовым куда как раньше. Так что вот этот момент весьма сомнителен.

– Черт, верно. Но это все равно не отменяет того, что Жильцов убил Полосина. Некому больше. В нашем городе у Полосина, кроме Дарьи, нет никаких знакомых.

– А подруги Жильцовой, которые с ней в поездку эту ездили?

– Ой, это ерунда. Им-то зачем его смерть?

– А кто знает.

– Как никто из них не знает и о романе Дарьи с Полосиным, иначе они непременно бы нам об этом сказали, – подхватила Лена. – А так только Матюшкина, Соледад эта, сказала, что отношения Дарьи и Виктора в последний год ощутимо изменились, но и только. Но это могло произойти и без вмешательства, так сказать, извне.

– Но мы-то теперь знаем, что это не так, и причиной всему роман Дарьи на стороне. О котором Жильцов каким-то образом узнал.

– Короче, теперь я вообще запуталась. – Она сжала пальцами виски. – И спать очень хочется. Давай завтра, а?

– Я тебе это сразу предлагал.

Она не решилась написать сообщение Никите, хотя очень хотела. Звук пришедшего так поздно сообщения может разбудить его и не вызвать ничего, кроме приступа раздражения. «Почему так? – думала Лена, лежа без сна в постели. – Почему он лишил наш роман даже этого – такого, казалось бы, элементарного проявления эмоций? Почему нельзя взять и написать какую-то милую чушь, не глядя на время, если вдруг чувствуешь в этом потребность? Да, мы не дети, но разве для проявления эмоций возраст важен? Да, я знала, какой он: сухой, себялюбивый, ценящий прежде всего свой комфорт… Но ведь невозможно не надеяться на то, что человек ради любви хоть немного изменится… Ради любви, да… А ведь он меня не любит, права Юлька. Не любит, потому и не хочет ничего менять. Наберусь ли я когда-нибудь смелости поговорить с ним об этом? Скорее, нет, потому что этот разговор неминуемо приведет к разрыву. А я не готова его потерять. Не готова… господи, значит, я подсознательно все-таки понимаю, что ничего не выйдет из этих отношений? Понимаю, что разрыв неизбежен, но всячески пытаюсь оттянуть, отсрочить его? Наверное, это и есть неуважение к себе. Но я не представляю, как мне жить без Никиты. Нет, я буду молчать».

Лене удалось уснуть только ближе к утру, и когда зазвонил будильник, она почувствовала себя еще более уставшей, чем накануне. Но нужно было подниматься и ехать, предстоял разговор с Дарьей Жильцовой, к которому нужно еще как-то подготовиться.

Жильцова оказалась пунктуальной, появилась ровно в одиннадцать, постучала в кабинет:

– Разрешите?

– Да-да, проходите, – отозвалась Лена, убирая в стол папку с другим делом.

На пороге кабинета возникла высокая стройная блондинка с забранными в тугой «конский хвост» волосами. Элегантный костюм неброского цвета, маленькие серьги в ушах, туфли бежевого цвета, аккуратная сумочка – все в ней говорило о наличии хорошего вкуса и чувства меры, приправленных деньгами. Дарья Жильцова умело распоряжалась средствами, не усердствуя, чтобы выставить напоказ их наличие, но каждому, кто хоть немного разбирался в одежде и аксессуарах, это было видно.

– Присаживайтесь. – Лена жестом указала на стул, представилась: – Старший следователь Крошина Елена Денисовна, веду дело об убийстве Полосина Алексея Витальевича.

Губы Жильцовой чуть дрогнули, но на лице ничего не отразилось.

– Вы были знакомы с убитым, Дарья Юрьевна?

– Имя кажется мне знакомым, – нахмурилась Жильцова, и Лена, внимательно наблюдавшая за ней, с удивлением заметила, что в этой фразе нет ни капли актерской игры.

– Я вам напомню – год назад, ваш день рождения, Прага.

– Ах да… Алексей, правильно. – И ни единой тревожной нотки в голосе, ни тени испуга на красивом лице.

«Или у нее железные нервы, или она очень хорошая актриса. Невозможно так неэмоционально реагировать на упоминание имени человека, с которым у тебя роман, пусть и виртуальный». – Лена изучающе смотрела на Жильцову.

– Я только не понимаю, что происходит, – продолжила та. – За что арестовали моего мужа? Ему предъявили какие-то нелепые обвинения, а теперь вы меня расспрашиваете о знакомстве с этим человеком. Да, нашего гида звали Алексеем, я видела его ровно три дня и забыла о его существовании в тот момент, когда села в самолет и улетела домой.

– Его труп найден в квартире вашей матери.

– Мне тоже это кажется странным, – все тем же ровным тоном отозвалась Жильцова. – И я пока не могу найти объяснения этому факту.

– Дарья Юрьевна, – сказала Лена, поняв, что Жильцова так и будет продолжать свою игру, если не прижать ее фактами. – Мне кажется, что всем будет намного проще, если вы перестанете ломать комедию и расскажете мне правду. Вы не прервали своего знакомства с Алексеем Полосиным, вы переписывались с ним весь этот год, и сюда он прилетел с единственной целью: расставить все точки и сподвигнуть вас на решительный шаг. Это явно следует из ваших писем к нему и из его писем к вам. Не думаю, что стоит дальше утверждать, что вы незнакомы.

– Каких писем? – Вот тут голос Жильцовой дрогнул, в нем появились истерические нотки.

– Электронных, Дарья Юрьевна. Вот таких. – Лена протянула ей распечатку одного из писем, и Жильцова, протянув руку, взяла его.

Пару минут она вчитывалась в строчки, и выражение ее лица постепенно стало удивленным и растерянным:

– Ничего не понимаю… я никогда не писала этого письма.

– Кто имеет доступ к вашей почте?

– Никто. У нас не заведено копаться в личной переписке.

– Кто-то мог получить доступ к вашему почтовому ящику?

– Я не знаю… в принципе, сейчас не составляет труда взломать пароль, если нужно, но… я не представляю, кому бы это могло понадобиться. Этим ящиком я не пользовалась очень давно, даже сама уже пароль не вспомню. Для работы использую другой.

– Вы хотите сказать, что давно не проверяли этот ящик?

– Я так и сказала! Представления не имею, кому мог понадобиться мой адрес, кто вообще мог от моего имени писать письма кому бы то ни было!

«Я ей не верю, – думала Лена, делая пометки в ежедневнике. – Не могу объяснить, это что-то иррациональное, но я чувствую, что она врет. Надо у компьютерщиков узнать, можно ли пользоваться чужим ящиком так, чтобы владелец не заметил. Хотя… наверное, если Жильцова действительно не пользовалась ящиком сама, то вполне могла не заметить писем в нем. Тогда другой вопрос: кто писал? Зачем делал это? Хотел скомпрометировать Дарью? С какой целью? Шантаж? А что… годная версия, кстати, – денежки-то в семье водятся».

– Дарья Юрьевна, у вас или вашего мужа могут быть недоброжелатели, способные доставить вашей семье неприятности?

– Неприятности? Вы называете обвинение в убийстве неприятностями? – Жильцова старалась держать себя в руках, но в голосе помимо ее воли прорывались нотки истерики.

– Понимаю, как это звучит. Но если вы утверждаете, что не писали и не получали эти письма, а они, как мы обе видим, существуют, тогда кто мог это сделать?

– Я не знаю! Не знаю! У нас нет врагов, мы никому не переходили дорогу, живем, как все! Витю не интересует никто и ничто, кроме семьи и работы. Мой бизнес таков, что по определению… – Здесь она осеклась, поняв, наверное, что не стоит называть модельное агентство райским уголком, где все любят друг друга.

Лена внимательно слушала, стараясь понять, натуральные ли эмоции сейчас демонстрирует Дарья. Но глаза молодой женщины выражали такое несчастье, что у Лены внутри шевельнулось чувство, похожее если не на жалость, то на сочувствие – точно. Она видела, что Жильцова неплохо умеет контролировать себя, однако на самом деле она очень напугана, растерянна и убита арестом мужа и обвинениями, ему предъявленными. Совершенно очевидно, что она любит супруга, верит ему и убеждена, что Виктор не мог совершить убийство. Но факты – вещь упрямая, и даже эксперт Никитин заявил, что удар вполне мог быть нанесен Жильцовым – он был существенно выше и, схватив Полосина за плечо и надавив на него изо всех сил, заставил того согнуть ноги под тяжестью тела, после чего и ударил в область печени.

– Дарья Юрьевна, я прекрасно понимаю ваше состояние, – мягко произнесла Лена. – Очень страшно узнать о таких тяжелых обвинениях в адрес близкого человека. Так помогите мне доказать, что ваш супруг не делал этого. Давайте постараемся вспомнить какие-то странности, происходившие в последнее время: может, звонки какие-то, угрозы, попытки несанкционированного доступа к почте и соцсетям, если вы ими пользуетесь. Может быть, ваш муж стал вести себя как-то иначе?

Жильцова только кусала нижнюю губу, силясь не заплакать, и отрицательно трясла головой.

– Дарья Юрьевна, никто, кроме вас, не сможет рассказать мне о вашем муже, вы понимаете это?

– Понимаю, – выдавила она. – Но мне нечего вам сказать. Витя никак не изменился, ничего не произошло, мы были счастливы – и все в один миг оборвалось. Я не знаю, почему это произошло, но чувствую – здесь что-то не так. Витя не мог, понимаете? У него не было причин убивать этого Алексея.

– Это все эмоции, Дарья Юрьевна, – вздохнула Лена, – и их к делу не пришьешь. А вот переписка с вашего почтового ящика – реальность, которая, увы, косвенно говорит о том, что у Виктора Жильцова имелся веский повод не любить господина Полосина. Мотив, иными словами. Ревность.

– Вы думаете, что он их читал? – прошептала Дарья, глядя на Лену с ужасом и отчаянием.

– Вчера я показала ему одно из писем во время допроса.

– И… как он отреагировал? – задохнувшись, спросила Жильцова.

– А вы как думаете?

– Боже… – Женщина закрыла лицо руками и пробормотала: – Он никогда мне этого не простит. Что вы наделали…

«Отлично, – подумала Лена, зажмурившись. – У нее шашни за спиной мужа, а я “наделала”, видишь ли. Хотя, если честно, мне не показалось вчера, что Жильцов видел эти письма раньше, очень уж удивился. Что вообще происходит, хотела бы я знать?»

– Дарья Юрьевна, возьмите себя в руки. Нет никаких гарантий, что ваш муж не читал этих писем ранее. Как нет гарантий, что это не он убил Полосина из ревности.

– Вы меня не слышите, да? – воскликнула Жильцова, отняв руки от лица. – Витя не убивал никого, понятно? Никого не убивал!

– Если вы прекратите истерику… – начала Лена. Но Жильцова, потеряв наконец самообладание, вскочила и затопала ногами:

– Нет, нет, нет! Я не хочу это слышать, понятно вам? Я найму адвоката, самого лучшего адвоката, и он сделает все, чтобы Витю отпустили! Потому что он не убивал!

– Думаю, на сегодня наша беседа окончена, – спокойно произнесла Лена, подписывая пропуск. – Когда вы понадобитесь, я вас вызову снова. Всего доброго, Дарья Юрьевна.

Жильцова схватила пропуск и выбежала из кабинета. Лена, откинувшись на спинку стула, почувствовала, как стучит в висках от напряжения. Она вынула из ящика стола пузырек с таблетками, подошла к окну. Налила воды из стоявшего на подоконнике чайника, бросила взгляд на улицу. На парковке Жильцова садилась в синий «Фольксваген Гольф». В Лениной памяти вдруг возникли обрывки разговора: «Взяли моду, у нас гости паркуются в специальном месте… Да, синий «Фольксваген». Кажется, «Гольф»… да, точно».

– Черт возьми. – Она проводила взглядом машину, которая медленно двинулась с парковки. – Синий «Гольф» в вечер убийства Полосина во дворе матери Жильцовой. Сосед видел его. Я не ошиблась, чувствуя, что она где-то привирает. Это ее машину видел сосед, и Виктор Жильцов вполне мог приехать на ней.

Она забыла про таблетки и воду, бросилась к телефону и позвонила Паровозникову:

– Андрей, кто-то из семьи Жильцовых все-таки был в вечер убийства в квартире Брусиловой. У Дарьи – синий «Фольксваген Гольф».

Паровозников присвистнул:

– Ого. И ведь тот нервный чувак, что с балкона орал, так и сказал: синий «Гольф». Выходит, господин Жильцов таки пригрел бедолагу Полосина заточкой в печень.

– Знаешь, что меня смущает? Я предъявила ему письма, и он, как мне показалось, удивился, потому что видел их впервые.

– Я бы не принимал во внимание твои ощущения. Человек может быть отличным актером, Лена.

– Вряд ли у него нашлись силы актерствовать после задержания и без малого суток в СИЗО.

– Бывает всякое. Но ты фактам-то в глаза посмотри.

– Вот в том и дело, – вздохнула Лена, покручивая на столе ежедневник. – Факты есть, а ощущения виновности обвиняемого – нет.

– Ой, прекрати, начальница. Сама посуди: машина, мотив, характер раны! Все против Жильцова. Опровергни.

– Не могу пока, – признала Лена. – Но что-то мне не дает до конца в это поверить.

– Мы так дело не закроем, хочу напомнить. А сроки…

– До этого еще далеко. Можно покопать глубже.

– А смысл?

– Не знаю.

– Так и брось это все.

– Похоже, что ты прав, – со вздохом признала Лена. – Буду думать.

– Удачи.

Отложив телефон, она все-таки забросила в рот таблетку. Запила водой и придвинула к себе папку с материалами дела.

Она вышла на улицу, когда уже стемнело, и с удивлением увидела на скамейке в скверике через дорогу Никиту. Он сидел спиной, но Лена ни с кем не перепутала бы его, и сердце радостно забилось: он приехал специально, чтобы встретить ее. Перебежав дорогу, она остановилась на секунду, чтобы взять себя в руки и не выглядеть слишком уж обрадованной. В этот момент Кольцов обернулся и увидел ее:

– Наконец-то! – Странно, но в голосе не было раздражения. – Могли бы тебе и выходной дать после командировки.

– Не положено. – Лена подошла ближе и протянула руку: – Не ожидала тебя тут увидеть.

Кольцов прижал к губам ее запястье, легонько потянул, и Лена оказалась на скамейке рядом с ним:

– Захотелось прогуляться, решил, что совместим это с возвращением с работы.

– Пойдем по бульвару?

– Да, заодно выставку глянем, там новая экспозиция.

С некоторых пор в их городе стало принято устраивать фотовыставки прямо на улице, разместив снимки на билбордах, установленных на центральном бульваре, и Лена почему-то подумала, что Никита неспроста ведет ее туда – наверняка его работы тоже есть. Но оказалось, что она ошиблась: работ Кольцова там не было, зато присутствовали работы его учеников. Никита критически рассматривал каждый снимок, иногда наклоняясь почти вплотную, и то и дело морщился. «Не нравится, – с тоской думала Лена, понимая, что ей весь вечер придется выслушивать его критические высказывания. – Я устала, и меньше всего мне сегодня нужны лекции о фотографии и композиции».

Но, к ее удивлению, дома Кольцов не произнес ни слова по поводу выставки. Он сам приготовил ужин, сам накрыл на стол, не высказав неудовольствия по поводу отсутствия скатерти, и Лена даже дышать боялась, чтобы не спугнуть это его благодушное состояние.

– Я очень соскучился, – произнес Никита уже в постели, – а ты выглядишь уставшей. Все в порядке?

– Да, все как всегда. Просто дело сложное. И не выспалась после самолета – сразу почти на работу пришлось ехать.

– Тогда засыпай. – Он поправил подушку под ее головой, и у Лены предательски защипало в носу: Никита так редко проявлял заботу о ней, что даже такое мелкое движение, как положенная в более удобное положение подушка, казалось ей волшебным.

«Наверное, Юлька не совсем права. Я ему все-таки небезразлична. Может, должно просто пройти еще какое-то время, чтобы он понял, что ему никто другой не нужен? – думала она, закрыв глаза и прислушиваясь к мерному дыханию засыпающего рядом Никиты. – Ведь человек привыкает. И он тоже привыкнет и поймет».

Но в душе она признавалась себе, что выдает желаемое за действительное и делает это весьма странным словом «привыкнет», как будто речь идет о животном. Не «любит», а «привыкнет»… Кольцов пробормотал что-то во сне и обнял Лену, притянул ее к себе, уткнулся лицом в шею сзади, и она все-таки не смогла сдержать слез, заплакала тихонько, боясь разбудить Никиту.

Утром Лена встала раньше, чтобы приготовить завтрак, и к тому моменту, когда проснулся Никита, стол уже был накрыт, а сама хозяйка собрана и накрашена. Кольцов сонно чмокнул ее в щеку, выпил стакан сока и ушел в душ, а Лена засыпала в ручную кофемолку зерна и принялась проворачивать ручку, почти сразу наполнив кухню ароматом свежемолотого кофе. Через оконное стекло уже довольно сильно припекало солнце, день обещал быть жарким, и перспектива сидеть в душном кабинете не особенно радовала. Еще меньше приятных эмоций приносила мысль о том, что после обеда придется ехать в СИЗО к Жильцову, которого вчера она решила не допрашивать. «Наверное, надо было брюки надеть, – думала Лена, высыпая кофе в джезву и заливая водой. – Только легкие я еще не гладила, а в костюмных будет жарко. Ладно, юбкой обойдусь, она вполне пристойной длины».

– О чем задумалась? – Никита, вытирая полотенцем голову, вышел из ванной и уселся за стол, чем несказанно удивил Лену – никогда прежде он не позволял себе выйти к завтраку в обмотанном вокруг бедер полотенце.

– С тобой все в порядке? Ты выспался? – обеспокоенно спросила она, и Кольцов рассмеялся:

– Решил попробовать что-то изменить в жизни.

– Напоминает анекдот о Штирлице, который высморкался в занавеску, получив из Центра разрешение немного отдохнуть, – заметила Лена, поставив перед Никитой чашку на блюдце.

– Будем считать, что это про меня. Ты в котором часу сегодня заканчиваешь?

– Пока не уверена ни в чем. Мне в СИЗО нужно, и я не могу спрогнозировать, как пойдет беседа. Но в районе семи часов уже точно освобожусь.

– Тогда я встречу тебя, и мы поедем на набережную.

– Да? Зачем?

– Хочу поснимать тебя.

Это было неожиданно: за все время отношений Никита ни разу не снял ее даже на телефон, не говоря уж о профессиональной аппаратуре. Лена и не рвалась в модели, но всегда было немного обидно – как будто он не считает ее достойной стоять перед его объективом. Определенно, Никита прилагал усилия к тому, чтобы измениться, и это не могло не радовать Лену.

Только бы это не обернулось чем-то похуже его обычных приступов раздражительности. Его настроение меняется так быстро, что она порой не успевает отреагировать, и в итоге ей же самой только больнее и хуже. А он на следующий день ведет себя так, словно ничего не произошло. С каждым разом ей все труднее это перемалывать.

– Ты не в кителе пойдешь? – спросил Никита, рассматривая ее голубую рубашку, похожую на форменную, и Лена отрицательно покачала головой.

– Нет. В СИЗО предпочитаю ездить в гражданском. Знаешь, люди там и так находятся в некомфортных условиях, и не все охотно идут на контакт, когда приезжаешь в форме.

– Честно говоря, я бы тоже предпочел разговаривать с женщиной в обычной одежде, если бы вдруг пришлось там оказаться, – усмехнулся Никита. – Тебе, кстати, голубой цвет идет, не замечал как-то.

«Конечно, ты не замечал. Ты вообще мало что замечаешь, если оно лично тебя не касается, – подумала Лена, и тут же оборвала себя: – Хватит! Порчу настроение сама себе, Никита ничего особенного не сказал, а я уже прицепилась, придумала, обиделась. Может, проблема все же во мне? В моих реакциях?»

– Значит, договорились? – еще раз переспросил Кольцов, уже стоя в прихожей.

– Да, конечно. Только ты все равно позвони прежде, мало ли что. Но я постараюсь…

Он чмокнул ее в щеку и вышел из квартиры, не дожидаясь, пока Лена обуется, чтобы выйти вместе, – Никита никогда не выходил с ней из подъезда, предпочитал сделать это в одиночестве. Первое время ее это удивляло и немного обижало – как будто он стесняется, что их кто-то увидит. Потом привыкла и к этому, списав все, как обычно, на непростой характер любовника.

К своему глубочайшему удивлению, на парковочной площадке Лена увидела машину Паровозникова и самого Андрея, курившего рядом. «Интересно, заметил ли его Никита», – сразу подумала она.

– Ну ты здорова спать, начальница, – выбрасывая окурок, буднично заметил Андрей. – Я тут уже битый час отсвечиваю.

– Так позвонил бы.

– Судя по выкатившемуся из подъезда мастеру фотосъемки, мой звонок был бы явно лишним.

– Андрей, не надо! – предостерегающе сказала Лена. – Не начинай, пожалуйста, у меня непростой день.

– Вот здорово, что у меня все дни простые, правда? У опера ведь что ни день – то праздник и развлечения! Садись, поехали.

– Куда?

– В больницу! – отрезал он, садясь за руль. – По дороге расскажу.

Ничего не понимая, Лена уселась на переднее сиденье, пристегнула ремень и, повернувшись к Андрею, снова задала вопрос:

– Объяснить не хочешь?

– Хочу, – кивнул Паровозников, выезжая из двора и встраиваясь в довольно плотный утренний поток машин. – Едем навещать мадам Жильцову в отделении кардиологии.

– В смысле?

– Ленка, прекрати! Я тоже не выспался. Дарья Жильцова сегодня ночью поступила в отделение с сердечным приступом.

– Я вообще ничего не понимаю, – растерянно пробормотала Лена. – С чего бы вдруг молодая женщина с таким диагнозом слегла?

– А ты мозгами-то пораскинь, начальница. Выходит, лапшу нам вешало семейство, был у Дарьи роман с этим Полосиным несчастным, а муж все узнал. И теперь ему срок, а она поняла, что натворила.

– У меня все равно не складывается. Они оба так натурально удивились, читая переписку… Не верю я в то, что можно настолько великолепно держать себя в руках, будучи в критической ситуации. Жильцов в СИЗО, это, сам понимаешь, не курорт…

– Жильцов – бывший кадровый военный. Уволился десять лет назад, открыл эту свою контору. А служил в десантных войсках, милая моя, там слабаки не выживают, как ты понимаешь.

«Черт, я это упустила совсем. А ведь знала, – с досадой отметила про себя Лена. – Действительно, что ему СИЗО, когда он на прежней службе не в штабе сидел, а ротой командовал…»

– Странно, что для убийства он использовал заточку. Мог бы руками справиться, меньше возни, – проговорила она.

– Тут уж как пошло, – возразил Андрей. – Мог прихватить на всякий случай, а там – мозг затуманило, вот и пырнул, хотя не рассчитывал.

– Да, придется, значит, повозиться – с такими тяжело, они на своем стоят до последнего. Глупо надеяться на чистосердечное…

– Ленка, да там против него фактов и доказухи – вагон, пусть отпирается, все равно сядет.

– Мне не кажется, что все так однозначно, – сама не понимая почему, продолжала упираться Лена.

Паровозников только рукой махнул:

– Ох, любишь ты усложнять! В кои-то веки попалось дело без заморочек – ревнивый муж кокнул любовника жены, найдя их переписку, – а ты и здесь пытаешься что-то иное найти.

– А ты предлагаешь мне засунуть за решетку невиновного?

– Ты в себе? Кто невиновный? Жильцов этот? – кипятился Андрей. – Сама смотри: он узнаёт, что у жены пусть пока виртуальный, но роман. Как узнаёт – дело шестнадцатое, мог и потихоньку ящик взломать и переадресацию поставить, сидел себе в офисе и почитывал. Тут так удачно этот дурачок Полосин собирается сюда ехать и отношения выяснять. А у Жильцова уже и тур в Бразилию куплен, да так удачно – как раз в тот момент, когда Полосин прилетает. Дальше дело техники. Берет машину жены – мог сказать, что в сервис погонит, допустим, – берет ключ от квартиры тещи…

– Да? А как Полосин должен к теще Жильцова попасть?

– Ты даешь, – покачал головой Паровозников. – Иной раз такое ляпаешь – я пугаюсь. Да в одном из последних писем этот адрес указан, не помнишь, что ли?

Лена смутилась: адрес Ольги Михайловны Брусиловой действительно был указан Дарьей в письме.

– Убедил, глупость сказала, – признала она. – Давай, пой дальше.

– А дальше сел Виктор Владимирович в синий «Фольксваген Гольф» и полетел к хоромам, где теща его проживает, которая аккурат в это время на дачу отбыть изволили. Встречает он там доброго молодца Алексея, бьет его заточкой в печень, прикрывает двери квартиры да и сваливает с места преступления, попутно заточку, к примеру, с моста в реку бросая – дорога-то как раз через мост. Ставит Виктор Владимирович машинку супруги на место, собирает жену, дочь и чемоданы и отбывает в прекрасную страну Бразилию, где в лесах, как известно… Ты поняла, короче.

– Так-то оно так, да вот только есть маленькая деталька. А как Полосин в комнате оказался? Сам добровольно ножками пришел? Встретив в прихожей вместо вожделенной красавицы разъяренного ревностью ее супруга?

Паровозников почесал в затылке, но сдаваться не собирался:

– А кто сказал, что Жильцов его в комнате убил? Мог с порога приговорить, а потом скоренько в комнату оттащил – и готово.

– Ну и где тогда, по-твоему, след от волочения тела? – возразила Лена. – Кровь-то должна была попасть куда-то, даже если предположить, что Жильцов, имея приличный запас времени, все за собой помыл-убрал? Нет, Андрюша, все равно какие-то капли попали бы или на пол, или на обои, а там нигде не было следов уборки.

– А вот это уже пусть тебе Никитин расскажет, – не растерялся Андрей. – Дело в другом: есть труп и есть тот, у кого был мотив. И все вокруг складывается так, что больше некому, кроме Жильцова.

– Мне почему-то кажется, что есть какая-то мелочь, которую мы с тобой не видим. И именно в ней кроется разгадка.

Андрей посмотрел на Лену чуть ли не с жалостью:

– Похоже, все, к чему прикасается твой мастер фотосъемки, сразу покрывается налетом тоски. Вот и ты… – но Лена перебила:

– Я же просила тебя! Мы не сможем работать, если постоянно будем напоминать друг другу…

– Ладно, прости, я лишнего хватил, – признал Андрей, сворачивая к шлагбауму у больницы. – Но выслушай дружеский совет: перестань усложнять хотя бы в работе.

– Что значит «хотя бы в работе»? – Она выбралась из машины.

– Потому что в жизни ты и так все уже усложнила до невозможности.

В палату к Дарье их не пустили. Врач, миловидная девушка, казавшаяся слишком юной для такой работы, категорически запретила тревожить еще не до конца пришедшую в себя пациентку:

– Даже не просите! Она в довольно нестабильном состоянии как физически, так и эмоционально, к ней вызван психиатр, возможно, отсюда она прямиком направится в психоневрологический стационар. Так что ни о каких допросах речи быть не может.

– Доктор, вы не понимаете… – начала Лена.

Но ее мгновенно перебили:

– Я все прекрасно понимаю. Но вы делаете свою работу, а я – свою. И моя сейчас заключается в том, чтобы вернуть пациентку в нормальное состояние. А разговор с вами вряд ли этому поспособствует. Так что мы отложим его на более благоприятный момент.

Это было сказано таким тоном, что она поняла: настаивать смысла не имеет.

– Хорошо, пишите отказ и краткую выписку о состоянии, – со вздохом сдалась она. – Мы подождем в коридоре.

– И не вздумайте приближаться к палате, я серьезно! – предупредила врач, беря историю болезни и чистый лист.

– Однако… – протянул Паровозников, когда они вышли в холл и сели на диван. – Цербер, а не доктор, хоть и молоденькая такая.

– Может, так и нужно… Она защищает интересы пациентки, наверное, у нее есть основания к этому. Придется побеспокоить мать и падчерицу.

– Нужен детский психолог. Нам не позволят допросить несовершеннолетнюю без его участия.

– Значит, будет психолог. Сколько ей, тринадцать?

– Вроде бы. Я позвоню, договорюсь.

Они замолчали. Лене очень хотелось на улицу – она всегда с трудом переносила специфический запах больниц. Андрей рассеянно вертел в руке мобильный, уставившись в одну точку на серо-коричневом линолеуме. «А ведь он до сих пор проявляет обо мне заботу, хотя вроде бы уже и незачем, – вдруг поняла Лена, искоса глянув на задумавшегося о чем-то Паровозникова. – Мог ведь и не приезжать, просто позвонил бы и сказал, а он торчал у подъезда столько времени. Интересно, видел ли все-таки Никита? Если видел – вечер будет не самым приятным, скорее всего. Он может вообще не прийти, обидеться. Почему я их постоянно сравниваю? И потом злюсь, что сравнение всегда не в пользу Никиты… Но я ничего не могу поделать со своей привязанностью. Вот, опять! Опять – не «с любовью», а «с привязанностью». Я даже в собственных мыслях не верю, что у нас есть будущее, все время жду, что он уйдет. Боюсь этого, но подсознательно все равно жду. И не готова менять это. Наверное, я таким образом только приближаю конец… как же больно думать об этом…»

Наконец из ординаторской появилась врач с листком бумаги в руке, отдала его Лене и строгим голосом повторила:

– Если вы захотите поговорить с пациенткой, сперва позвоните мне, телефон я записала.

– Спасибо.

Лена убрала листок в папку, кивнула Андрею и двинулась к выходу из отделения. Спускаясь по лестнице, она вдруг потеряла равновесие, пошатнулась. Попыталась ухватиться за перила, но не удержалась и полетела вниз. От удара головой о ступеньку она потеряла сознание.

– Лена, Лена, открой глаза, – как сквозь вату, доносился знакомый голос, но она не могла понять, кому он принадлежит. – Ленка, да хватит уже!

К носу поднесли что-то остро пахнущее, Лена чихнула и открыла глаза. Вокруг были люди в зеленых костюмах и Андрей, державший ее за руку. Грохот колес каталки, которая везла ее куда-то, показался нестерпимо громким, Лена зажмурилась и, снова открыв глаза, попыталась сесть, но Андрей удержал:

– Нет-нет, лежи.

– Куда они меня везут? Что случилось? – И только сейчас она ощутила ноющую боль в правой лодыжке.

– Ты с лестницы упала, похоже, перелом.

– Перелом?

– Лежите спокойно, сейчас рентген сделаем и будем знать точно, – раздался густой бас над головой. – Но, насколько я вижу, операция вам потребуется.

– Операция?

– Так, все, начальница, хватит вопросы задавать, – по-прежнему не выпуская ее руки, велел Андрей. – Доктор сказал – операция, значит, будет операция. В другой раз под ноги смотри.

– Андрей, да ты что? Я не могу, у меня допрос в СИЗО…

– Ленка, хватит. Я понимаю: болевой шок, то-се… но не перебарщивай. Ведь очевидно же, что ты из игры выпала. Я тебя сейчас провожу и поеду в контору, доложу начальству твоему.

– Но я же…

– Лена, ты же останешься здесь и будешь восстанавливаться, – мягко перебил Паровозников. – Твои дела закончат другие следователи, а ты – на больничном. Все, отставить разговоры.

Лена закрыла глаза и послушно умолкла. В душе плескались обида и злость на себя. Нет, как можно так бездарно провалить все? Дела заберут и придется провести какое-то время в больнице, а потом – дома, в компании костылей. Так и лето пройдет – в четырех стенах. «Нужно Никите позвонить, он ведь будет ждать».

Андрей уехал после того, как ей сделали рентген и врач подтвердил свои слова о необходимости срочной операции.

– Я к тебе вечером приеду, – не спрашивая согласия, заявил Паровозников, выходя из кабинета в приемном покое, и Лена не успела возразить.

– Значит, Елена Денисовна, будем готовиться к операции, – закончив заполнять карту, сказал врач. – Не волнуйтесь, ничего сложного, скрепим вашу ногу металлом, крепче будет. Правда, с каблуками придется распрощаться – у вас сломана ступня и лодыжка, восстанавливаться будете довольно долго. Но ничего, организм у вас молодой, справитесь. Если нужно, позвоните пока кому-то, потом придет сестра и поможет подготовиться.

Он оставил историю болезни на столе и вышел, а Лена, стараясь не обращать внимания на боль в ноге, взялась за телефон. «Кому звонить? Маме? Нет, пожалуй, маме пока не буду – разволнуется. После операции позвоню», – решила она и набрала номер Кольцова.

– Ты же сказала, что после обеда будешь занята? – удивленно спросил Никита, сняв трубку.

– Планы изменились. Я… я ногу сломала, жду операции в больнице.

– Погоди. Как сломала, где?

– В больнице и сломала. С лестницы упала.

– Лена! Как так можно?

– Никита, я что, специально? – почувствовав, как защипало в носу от обиды, сказала Лена. – Каблук подвернулся, я не удержалась и через весь пролет кувыркнулась.

– Я понял. Освобожусь – приеду. Ты в травматологии будешь?

– Да.

– Хорошо. Держись там. – И Никита отключился.

Лена еще долго сидела на кушетке, прижав мобильный к груди и задумчиво глядя перед собой. Даже боль в сломанной ноге не могла заглушить вдруг нахлынувшую душевную боль, разрывавшую ее изнутри. Кольцов не сказал ни слова утешения, в голосе его не прозвучало ни единой нотки сочувствия – только еле сдерживаемое раздражение по поводу неожиданно возникших помех в планах. «Я не хочу, чтобы он приезжал, – думала Лена, сжимая пальцами телефон. – Не хочу его видеть». Но она отчетливо понимала, что обманывает себя и что, стоит только Никите появиться на пороге палаты, она простит ему все и будет счастлива, что он рядом.

После операции она оказалась в одноместной палате – помог телефонный звонок из прокуратуры, и Лена очень обрадовалась своему одиночеству: не будет нужды в разговорах с соседками, можно заниматься своими делами, не отвлекаясь ни на что и ни на кого. На тумбочке она увидела бумажный пакет из кулинарии и большой букет кустовых роз и поняла, что приходил Андрей – именно он всегда дарил ей такие букеты из бледно-розовых мелких розочек. Вошла медсестра с лотком, в котором перекатывался шприц:

– Обезболивающее, Елена Денисовна?

– Может, пока не нужно? – облизав пересохшие губы, хрипло спросила Лена.

– Как хотите. Если что – кнопочка у вас над изголовьем кровати, нажмите – я приду и поставлю.

– Скажите, ко мне кто-то приходил?

– Да, мужчина, видный такой, похож на средневекового воина, – улыбнулась девушка, и щеки ее немного покраснели. – Он и цветы принес, я в воду поставила. Сказал, что завтра заедет вечером.

– Спасибо.

– Не за что. Вызывайте, если что. – И девушка упорхнула, аккуратненько закрыв дверь.

«Значит, действительно Андрей приходил, он всегда производит на девушек впечатление».

Лена подтянулась как смогла повыше и отбросила простыню – правая нога в повязке довольно ощутимо ныла, но не настолько, чтобы просить укол.

– Вот это я попала, – пробормотала она, рассматривая прооперированную ногу. – Представляю, в каком восторге мое начальство: лето идет, отпуска, и тут я еще… и дел у меня в производстве – выше крыши. А самое ужасное, что по убийству Полосина теперь я ничего сделать не смогу. Интересно, кому отдадут?

Кандидатов было трое, и Лена очень надеялась, что дело Полосина попадет к Тане Судаковой, довольно еще молодому, но уже опытному следователю. «Надо будет Андрею сказать, чтобы Судакова мне позвонила, если получит дело», – решила она, поглядывая на телефон. Время близилось к восьми, скоро посещения прекратятся, а Никита так до сих пор и не приехал.

– Не надо возлагать слишком больших надежд, тогда и разочарование будет меньше, – вздохнула Лена, берясь за пакет.

Там обнаружились круассаны с ветчиной, две свежие булки с черемуховой начинкой, клюквенный морс и книга. «Андрюшка, вот как он это умеет? И почему при таких талантах до сих пор один?» – подумала она, с наслаждением отпивая глоток кисловатого морса прямо из бутылки. Почувствовав, что очень голодна, Лена быстро расправилась и с круассанами, и с булочками, запила все это морсом и, довольная, взялась за книгу. Андрюша, отлично знавший, что вне работы она предпочитает не сталкиваться с убийствами, ограблениями, разбоями и прочими прелестями, которых в изобилии хватало ей на службе, купил не детектив или триллер, а сборник новелл популярного французского писателя, и Лена с удовольствием погрузилась мир чужих душевных переживаний.

Книга захватила ее, Лена даже не заметила, что зачиталась почти до полуночи, а когда очнулась, поняла, что давно стемнело и пора спать. Отложила книгу, постаралась устроиться удобнее, насколько позволяла прооперированная нога, отчаянно нывшая под повязкой. Уже засыпая, вспомнила, что Кольцов так и не пришел.

Она провела в больнице три недели, изнывая от скуки и однообразия. Паровозников заезжал к ней иногда и по нескольку раз в день, старался держать в курсе по делу Полосина, но повлиять Лена ни на что не могла. Обвинение Виктору Жильцову было предъявлено, суд должен был состояться в ближайшее время. Сам Жильцов вины так и не признал, хотя все доказательства говорили об обратном. Андрей рассказывал об этом, заезжая к Лене после работы почти ежедневно.

Кольцов тоже приезжал, хотя и делал это значительно реже Андрея, мотивируя нечастые визиты нелюбовью к больницам. Лена не обижалась и была благодарна за те часы, которые Никита находил возможным потратить на нее. Они часто сидели вечером в больничном парке, куда ей разрешили выходить спустя неделю, и Никита трогательно поддерживал ее, помогал справиться с непослушными костылями. В такие моменты Лена была абсолютно счастлива. В день выписки Кольцов приехал за ней на такси, отвез домой, где, к удивлению Лены, даже навел порядок и приготовил обед.

– Пришлось вчера здесь переночевать, – объяснил он, помогая ей устроиться за столом в кухне.

– А сегодня останешься?

– К сожалению, не могу. У сына день рождения, должен присутствовать. – И вроде бы ничего особенного не было в этой фразе, но Лене почему-то показалось, что Никита недоговаривает чего-то, прячет глаза, но она отмахнулась от этой мысли и не стала портить себе возвращение домой.

Никита провел с ней время почти до шести, убрал со стола после обеда, помог перебраться в постель и уехал, пообещав позвонить, когда вернется домой. Когда за ним захлопнулась дверь, Лена натянула одеяло до подбородка и расплакалась. Он был нужен ей сегодня даже больше, чем всегда, ей ужасно не хотелось оставаться в одиночестве в свой первый вечер дома, почти беспомощной, когда не помешал бы душ, который она не сможет принять самостоятельно. Но Никита предпочел компанию друзей сына, в который раз указав ей, какое место она занимает в его жизни.

К счастью, буквально через час позвонил Андрей и попросил разрешения приехать.

– Ты как, встать-то сможешь, чтобы дверь открыть?

– Да, попытаюсь. Мне ходить надо, а то мышцы атрофируются. Приезжай.

– Купить чего-нибудь?

– Нет, не беспокойся.

Андрей появился через сорок минут, привез букет цветов и не удержался:

– Надеюсь, мастер фотосъемки не разгневается? Он, кстати, во сколько возвращается, чтобы мне в неловкое положение тебя не ставить?

– Он здесь не живет, – неохотно призналась Лена. – И сегодня тоже не придет.

Паровозников никак не отреагировал, ушел в кухню за вазой, но Лена все равно испытала жгучее чувство стыда – как будто Андрей поймал ее за каким-то постыдным занятием. Выходило, что она отказалась от совместной жизни с ним ради приходящего пару раз в неделю Кольцова…

Андрей вернулся с букетом, поставил на подоконник и, облюбовав мягкое кресло у балкона, плюхнулся в него:

– Я там чайник поставил, не возражаешь?

– Нет. А ты просто так или по делу?

– Суд по делу об убийстве Полосина состоялся вчера, Жильцову семь лет строгача дали, – сообщил Андрей, закидывая ногу на ногу.

– И Жильцов что? Как отреагировал?

– Вот это меня и напрягает, – признался Паровозников. – Он, понимаешь, ни в какую не признался. Даже в суде. Говорят, вообще отказался разговаривать. Кстати, могу тебе сказать, почему супруга его таблеток наглоталась.

– Ну-ка, – подавшись вперед, Лена с интересом посмотрела на Андрея. – Каких таблеток, когда?

– Что – «ну-ка»? Ему семь лет дали, он в зале суда на нее даже не взглянул, говорят. Так и ушел молча.

– И что? – не поняла Лена. – Из-за этого она пыталась с собой покончить? Чего только не скажет мужик, которому предстоит семь лет жизни в изоляции провести.

– Не в этом случае. Он ей ясно дал понять: никаких отношений больше не будет. Он отсидит, но к ней не вернется. С подругой ее я успел парой слов переброситься, с Ириной. Выходит, все-таки роман у Дарьи был и Жильцов все знал.

– Все равно не понимаю. Мне не показалось, что он знал о каком-то романе, слишком уж натурально удивился, глядя на письма, – упорствовала Лена. – А если он ни при чем? Мы разбили семью и подвергли угрозе жизнь женщины.

– Ой, перестань, – отмахнулся Андрей. – Заседание состоялось, Жильцову дали семь лет. Отсидит – выйдет, а она пока поездит к нему в колонию, там, глядишь, он посговорчивее будет. Утрясется. Но за убийство-то отвечать нужно.

– Я не уверена, что это Жильцов.

– К счастью, от тебя теперь ничего не зависит. Зато начальство твое скакало от радости: в короткие сроки убийство раскрыли, суд состоялся.

– Ну вот-вот… им лишь бы дело закрыть и в суд спихнуть, а что там, как там…

– Зря ты так, Ленка. Мы нормально поработали, доказательная база – не подкопаешься. Жильцов виновен, получил свое, все, финита. Прекрати себя ненужными догадками мучить. Лучше скажи: чего тебе эскулапы пообещали? Как скоро на работу сможешь выйти?

Лена огорченно махнула рукой:

– Какая работа там… я даже по квартире с трудом передвигаюсь, не представляю даже, как буду управляться – ни в магазин, ни в аптеку, в доме же лифта нет, а по ступенькам я пока не рискну.

Андрей странно посмотрел на нее, и Лена мгновенно догадалась, о чем он собирается спросить, а потому предостерегающе продолжила:

– Очень прошу тебя: не начинай. Это не твое дело.

– Не мое – так не мое, – легко согласился он. – Хочешь, в магазин сгоняю, у тебя ведь недалеко супермаркет? Напиши что надо, я куплю, раз уж приехал.

Лена растерялась. Она понимала, что Андрей предлагает помощь по дружбе, безо всяких намеков, но опасалась, что Никита, приехав, к примеру, завтра, обнаружит в холодильнике продукты и поймет, откуда они. А это непременно означает скандал, выяснение отношений, претензии и обиды. Заметив ее растерянность, Андрей невесело рассмеялся:

– Эх ты, начальница… я помочь хочу, а не твою личную жизнь под угрозу поставить. А если он завтра не придет? Я, кстати, тоже не смогу, дежурю. Так и будешь голодная сидеть?

И Лена сдалась, понимая, что Андрей прав: Никита может не прийти еще пару дней, и тогда она действительно вынуждена будет сидеть на голодном пайке или звонить матери, которая до сих пор не была в курсе произошедшего. Лена не стремилась сообщать ей о своем состоянии, не хотела обременять заботами, а это значило, что нужно соглашаться с доводами Паровозникова.

– Принеси мою сумку из прихожей.

Андрей внимательно выслушал все просьбы, записал название обезболивающих таблеток, порекомендованных Лене врачом на ночь, и ушел, прихватив ключи. Она с трудом переместилась к окну и, опираясь на подоконник, смотрела, как он вышел из подъезда, пересек двор и скрылся за стоявшим напротив домом.

«Почему я не смогла жить с ним? Ведь он совершенно очевидно меня любит, – думала она с тоской. – Это ж кому скажи: ловелас Паровозников, за которым хвостом все женщины в прокуратуре увиваются, готов бегать для меня в магазин, таскать авоськи с продуктами, выполнять любые желания, а я предпочла ему другого. Того, кому я не нужна так явно, что он врет и изобретает способы, чтобы улизнуть в первый же день, когда я оказываюсь дома после больницы. Нет, не буду про это, а то заплачу…»

Выпив стакан воды, она почувствовала себя немного лучше и перенеслась мыслями к Жильцову. Лена никак не могла отделаться от ощущения, что в деле что-то нечисто, чего-то они не увидели, пропустили, не заметили. Да, все указывало на то, что убийца Полосина – Жильцов, но то, как упорно он запирался и ни разу не сделал даже попытки признать вину, настораживало. Прежде Лене не попадались такие упертые убийцы, любого можно было на чем-то поймать, надавить на болевую точку. Виктор Жильцов не произнес ни единого слова, кроме «я невиновен». Она понимала, что прокурору легче было поверить в собранные доказательства, которые, увы, полностью подтверждали вину Жильцова, чем принять во внимание странное поведение обвиняемого и его упрямое молчание. Но осадок остался очень неприятный – словно при ее участии в тюрьму пошел невиновный.

– Ты чего опять зависла? – раздался за спиной голос Андрея, и Лена вздрогнула:

– С ума сошел? Я так инфаркт схлопочу!

Паровозников только усмехнулся и принялся выгружать из принесенных пакетов покупки.

– Скажи, что куда убрать, я сделаю, чтобы тебе не крутиться. Ты вообще как – себя-то обслуживать сможешь?

– Постараюсь.

– Ленка, я серьезно: не геройствуй, а то мало ли… Я ж от чистого сердца предлагаю, без всякой там корысти.

– Андрюш, я и так не знаю, как тебя благодарить.

– Да никак, – отмахнулся он, закрывая холодильник. – Для чего друзья-то нужны?

– А говорят, что между мужчиной и женщиной дружбы не бывает, всегда только флирт.

– Глупости это. Флирт у нас с тобой уже был – помнишь? Не покатило. Так что ограничимся дружбой, – улыбнулся Андрей, а Лене стало не по себе: она вот не могла так легко рассуждать о их разрыве. Но, взглянув в лицо Паровозникова, она вдруг четко увидела, каких усилий стоят ему эта легкость и эти вроде бы иронические высказывания.

«Он до сих пор переживает, – поняла Лена, чувствуя, как внутри зашевелилась жалость. – Надо же… Я никогда бы не подумала, что Андрей способен на такие длительные переживания, да еще из-за меня».

– Я тогда, пожалуй, пойду – раз нет больше пожеланий, – произнес Андрей после неловкой паузы.

Лена с облегчением кивнула – ей вдруг показалось, что если Андрей сейчас же не уйдет, неизвестно, что может произойти, а потом она снова будет себя казнить. Да и Никита… вдруг он все-таки решит приехать ночевать и застанет в квартире Паровозникова? Ему не объяснишь про дружбу с бывшим, он точно не поймет и не оценит.

Андрей демонстративно положил связку ключей на тумбочку у зеркала в прихожей и вышел, плотно прикрыв дверь. Лена перевела дыхание и пробормотала:

– Что только в голову-то не полезет…

Опираясь на костыли, она добралась до кровати, легла и задумалась. «Я ничего уже не смогу изменить в деле Полосина. Но почему меня не отпускает мысль о том, что Жильцов не виноват? Потому что он показался мне порядочным человеком? Можно подумать, в моей практике не было случаев, когда вот такие с виду порядочные люди совершали и убийства, и мошенничества. Ревность – очень страшная штука, она все перемешивает в голове человека, все ставит с ног на голову, искажает многие вещи до неузнаваемости. Вряд ли найдется человек, который, узнав об измене, спустил бы все на тормозах. Даже если внешне это выглядит как прощение, внутри-то все равно ураган, который рано или поздно вырывается наружу и сносит все на своем пути. Жильцов мог держать все в себе, но в какой-то момент не справился. И момент этот – письмо с приглашением приехать, отправленное Дарьей Алексею. Любой сорвался бы. Вроде все складно – но почему-то я не могу представить, что это Жильцов убил Полосина. Почему? Не могу объяснить, и факты все против него, а у меня не складывается картинка. У Судаковой сложилась – а у меня нет. И теперь Жильцов пойдет в колонию».

От этих мыслей заболела голова, Лена решила отвлечься на что-то, но никак не могла – ни телевизор с каким-то глупым шоу, ни вынутая из-под подушки книга не отвлекли ее от размышлений о судьбе Виктора Жильцова.

Лене казалось, что она не успела сделать что-то важное, не заметила какую-то деталь, служившую ключом к разгадке. Она привыкла доверять своему чутью, но, разумеется, прокурору не объяснишь этого и не сделаешь аргументом.

– Похоже, мне пора выбросить эту историю из головы, – пробормотала она, переворачиваясь на бок и укрываясь одеялом с головой. – Я ничего не могу изменить…

Телефонный звонок с незнакомого номера раздался через неделю, когда Лена, уже вполне освоившаяся с костылями, пыталась самостоятельно помыть полы при помощи швабры.

– Да, слушаю, – прижав плечом трубку к уху, сказала она и услышала взволнованный, чуть глуховатый женский голос:

– Елена Денисовна? Мне нужно с вами поговорить.

– А вы кто? – голос показался Лене знакомым, но она не могла определить, кому именно он принадлежит.

– Я Дарья Жильцова…

От неожиданности Лена выронила телефон, он ударился о край стола и свалился на пол. Забыв о костылях, она резво нагнулась и случайно оперлась на загипсованную ногу. Взвизгнула от пронзившей ее резкой боли.

– Извините, – выдохнула она в трубку, когда наконец нашарила телефон.

– С вами все в порядке? – спросила Жильцова, и Лена, сморщившись, пробормотала:

– Относительно. О чем вы хотите поговорить, Дарья Юрьевна?

– Я не могу по телефону… вы должны приехать ко мне в клинику в день посещений, это разрешается.

– Погодите, в какую клинику? Вы все еще в кардиологии?

– Нет. Я… словом, я сейчас в клинике неврозов, но со мной все в порядке. Так вы приедете?

– Очень сожалею, но я больна и не выхожу из дома.

– Но это важно для Вити!

– Но ведь суд уже состоялся. Я вам очень сочувствую, Дарья Юрьевна.

– Спасибо… – выдохнула Жильцова и после паузы продолжила: – Но… понимаете, я, кажется, догадываюсь, кто может знать что-то об убийстве Алексея. Нужно непременно поговорить с одним человеком.

– Вы говорили об этом Татьяне Игоревне? Следователю, которая заканчивала дело?

– Нет. Она со мной не связывалась.

– Вот как… Хорошо, я попытаюсь, – подумав, что Андрей мог бы помочь ей добраться до клиники на машине, сказала Лена. – Когда я могла бы к вам приехать?

– День посещений в пятницу… вам нужен адрес клиники?

– Да. – Лену интересовало, где Жильцова раздобыла телефон, ведь в подобных заведениях это было строго запрещено. – Скажите, Дарья Юрьевна, а где вы взяли телефон?

Повисла пауза, потом Жильцова тихо сказала:

– Главный врач – давний друг семьи моей подруги… запутанно, да? Я попросила, и он разрешил сделать один звонок. Это запрещено, но мне очень нужно было поговорить с вами. Я спать не могу… как представлю, что Витя там, в заключении… он не виноват, я знаю, что он не виноват! – почти выкрикнула она, и Лена поспешила успокоить женщину:

– Я поняла, Дарья Юрьевна, не нужно нервничать. Я обязательно приеду в пятницу. Диктуйте адрес.

Она положила трубку, доковыляла до кровати и села, подсунув под загипсованную ногу свернутое одеяло, бросила взгляд на часы. Половина второго, разгар рабочего дня. «Надо звонить Андрею. Может быть, у него получится взять отгул в пятницу? Неизвестно, как мы доберемся, сколько времени проведем в клинике. Да и с чего вообще я решила, что меня туда пустят? Я на больничном, следовательно, не могу прикрыться служебной необходимостью, хотя… хотя в больнице об этом никто не знает. Нога… да, черт возьми, нога в гипсе. Елки-палки, как все не вовремя. Но почему Судакова не поговорила с женой обвиняемого? Решила, что она не скажет ничего, кроме того, что уже сказала мне? Я бы непременно вызвала ее еще раз или съездила к ней сама».

Паровозников звонку не обрадовался. Более того – узнав о причинах, разозлился:

– Тебе что, я не пойму, больше всех надо? Сломала ногу, свалила на больничный – так и сиди, наслаждайся летним отпуском! Куда ты лезешь-то опять? Дело закрыто!

– Его можно отозвать на доследование в связи с открывшимися обстоятельствами.

– Ты точно при падении головой не билась? Чего там доследовать-то?

– Пока не знаю, но очень хочу выяснить, – упиралась Лена. – Так ты отвезешь меня или нет?

– Вот пиявка… отвезу, конечно, но помни: я был против.

– Обещаю, что ни слова не скажу твоему начальству.

После разговора с Паровозниковым Лена повеселела: если она сможет проверить свою догадку, то постарается приложить все усилия к тому, чтобы дело об убийстве Полосина вернули на доследование, и это, возможно, даст шанс Жильцову оправдаться и доказать невиновность.

Вечером приехал Никита, и при первом же взгляде на него у Лены тревожно заныло внутри от нехорошего предчувствия. «Он выглядит так, словно у него кирпич за пазухой», – подумала она, наблюдая за тем, как Кольцов нервно приглаживает волосы, теребит бороду и старается не смотреть ей в глаза. Она постаралась отогнать дурные мысли и вести себя как обычно, но внутри все равно точил червячок сомнения.

Удар Никита нанес уже в постели, когда Лена расслабленно дремала на его руке:

– Послезавтра я уезжаю.

– Куда? – сонно спросила она, еще не вполне осознав смысл фразы.

– В Израиль.

– Зачем?

– Буду сопровождать жену в клинику, ее берут на операцию, после которой ей нужен будет уход и поддержка. Думаю, что проведу там все лето и часть сентября.

Лена села, даже не заметив, что неловко повернула больную ногу, и та мгновенно отреагировала острой болью:

– Что?

– Прошу тебя, не устраивай драму, – поморщился Никита, закрывая глаза. – У нее рецидив опухоли, но ее берут в одну из лучших клиник Израиля, я должен поехать с ней.

– А сын?

– Что – сын?

– Он не может поехать с матерью?

– Нет, он не может, у него работа, и никто не позволит ему отсутствовать три месяца, – чуть раздраженно проговорил Кольцов.

– Я не понимаю, Никита… то ты говоришь, что не желаешь иметь с бывшей женой ничего общего, а то готов стать сиделкой на такой долгий срок? А как же я? – жалобно спросила Лена, чувствуя, что сейчас заплачет.

– А что – ты?

– Мне тоже нужна помощь…

– У тебя есть мать, позвони ей.

– Но у меня ведь есть и ты…

– И мы с тобой договаривались относительно отсутствия обязательств, правда? Я предупреждал, что иногда мне нужно куда-то уехать. И вот сейчас такой случай.

И Лена вдруг отчетливо поняла и приняла то, о чем думала практически с самого момента его возвращения: они никогда не будут вместе просто потому, что она для него – никто. И никогда никем не станет. Ради бывшей жены он готов отменить все свои планы, а ради нее не готов поступиться даже часом своего времени. Ему удобно: никаких обязательств, захотел – пришел, не захотел – можно даже не звонить. Она никуда не денется.

– Уходи, Никита, – выдохнула Лена, отворачиваясь.

– Что? – не понял он и открыл глаза.

– Ты слышал. Забирай все свои вещи и уходи.

Та легкость, с которой Кольцов поднялся и начал одеваться, поразила ее – словно человек только и ждал этих слов. «Сейчас еще напоследок скажет: мол, запомни, ты сама меня выгнала», – пронеслось в голове. Но Кольцов этого не сказал. Он аккуратно сложил в пакет все вещи, которые оставлял у Лены – их было немного, только какие-то необходимые повседневные мелочи, – надел куртку и молча вышел из квартиры, предварительно положив на тумбочку ключи. Окончательный разрыв отношений занял не более десяти минут.

«Да ведь он действительно только и ждал, когда я произнесу это, – осенило ее. – Боялся порвать со мной сам, боялся, что я наделаю глупостей, в которых обвинят его! Полгода человек приходил сюда из страха быть обвиненным в том, что могло бы со мной случиться… Какой же он лицемерный… а я – дура. Наивная, глупая, слепая дура, цеплявшаяся полгода за человека, которому никогда не была нужна. Я поверила в искренность его возвращения, думала, что он меня любит. И ведь все так и было – как бывает только в самом начале отношений: мы рвались навстречу, боялись расстаться даже не мгновение. Мы друг для друга снова были словно глоток воды, без которой нет жизни. А потом, когда страсти утихли, любовь перешла в привычку, а чувства угасли, мы начали давиться друг другом, и этот самый глоток оказался уже не спасительным, а смертельным. Никита побоялся захлебнуться, всегда боялся, что придется двигаться дальше, принимать какие-то решения. Он этого не хотел, а я своим видом только напоминала ему о неотвратимости этого шага. Что ж, мы его сделали, этот шаг».

Она выбралась из постели, с отвращением стянула с нее белье и отнесла в ванную, сунула в бак и закрыла крышку. На раковине в стакане осталась одна зубная щетка – ее, исчез одеколон и тюбик зубной пасты, которой всегда пользовался Никита. Лене вдруг стало смешно: даже пасту забрал, хотя там оставалось меньше трети тюбика.

– Истинный дворянин! – выдохнула она сквозь истерический смех.

Сон сняло как рукой. Лена перебралась в кухню, сварила крепкий кофе и, подставив под ногу стул, уселась у открытого настежь окна. Ночь выдалась теплой, безветренной, огромная луна висела прямо над ее двором, и Лена засмотрелась на тени, мелькавшие на ее поверхности. «Надо же… я думала, что мне будет больно. А я сижу, пью кофе и рассматриваю луну. Завтра будет новый день, в который я шагну без Никиты, а мне это не кажется невозможным, как раньше. Наверное, я давно была к этому готова – как и он», – думала она, помешивая кофе в чашке. Странное облегчение, которое она испытала, когда за Кольцовым захлопнулась дверь, не покидало ее, а напротив – это ощущение становилось только сильнее, как будто распрямлялась спина после многолетнего таскания на ней неподъемного груза, заставлявшего пригибаться к земле.

– Почему я раньше этого не сделала? Боялась, что без него будет хуже? Да, моя коронная фраза «без него хуже, чем с ним»… Вот Юлька посмеется.

Спать совершенно не хотелось, поэтому Лена, устроившись в постели, открыла крышку ноутбука и занялась тем, чем обычно занимаются люди, страдающие от бессонницы, – вошла в Интернет. У нее было несколько любимых сайтов со стихами, к которым она обращалась всякий раз как к своеобразной книге предсказаний. Вот и сегодня, выбрав наугад вкладку, она щелкнула по первой попавшейся на глаза страничке и принялась читать, с каждой секундой все отчетливее понимая, что это именно то, о чем она думала последние недели:

Мир есть любовь, эта истина неоспорима,

Но он двулик, хоть правда видна, как днем:

Есть человек, который проходит мимо,

И есть человек, который навеки в нем.

Эта любовь зачастую нас всех губит,

Но нет никого, кто жил бы, хоть раз, не любя.

Есть человек, который – тебя любит,

И есть человек, который любит – себя.

Даже в аду, даже в самой зловонной луже,

В каждый из месяцев, в каждой из сотен лет

Есть человек, которому ты – нужен.

И есть обязательно тот, которому – нет.

Долго его провожаешь в метро взглядом,

Но понимаешь, что вот он – важный ответ:

Есть человек, который всегда – рядом.

И еще тот, которого рядом – нет.[1]

– Почему это не попалось мне на глаза раньше? – пробормотала Лена, закрывая вкладку. – Ведь это именно то, что я старалась осознать последние полтора года, все то время, что встречалась с Никитой. Юлька была права, когда говорила: «Сохрани остатки самоуважения, сделай первый шаг сама». Это оказалось не так уж больно, как мне представлялось. Не он от меня ушел – а я сама попросила его уйти. И этот его уход – окончательный, больше я ни за что не позволю себе возвращать того, кто не хочет быть со мной и совершает над собой усилие из страха быть в чем-то виноватым. И мне теперь действительно легко.

Уснуть под утро с мыслью о том, что теперь в ее жизни все будет иначе, оказалось довольно приятно.

До пятницы Лена мучилась нехорошими предчувствиями, даже не обращала внимания на гипс и трудности, связанные с необходимостью передвигаться на костылях. «Что же такого может сообщить мне Дарья? Почему именно сейчас, а не тогда, во время беседы в прокуратуре? Что она могла вспомнить или о чем могла узнать? Кто к ней приходил, если посещения разрешены только родственникам? Почему же, выйдя из опасного состояния, она упорно ищет встречи со мной и хочет помочь ему доказать невиновность? Ведь доказано, что переписка велась с ее ящика, он не был взломан, значит, это она писала. Или тот, кто знал пароль. Кто мог это знать, кроме близких? Сам Жильцов? Ерунда – зачем бы он стал от имени жены переписываться с человеком, имя которого она едва вспомнила, когда ее об этом спросили? Падчерица? Ей тринадцать лет, и все близкие в один голос твердят о том, что у них с Дарьей прекрасные отношения, девочка считает ее матерью, хоть и не называет так. С чего бы благополучному ребенку, которого любят и не обижают, вдруг таким нелепым образом подставлять свою мачеху? Виктор не изменил своего отношения к дочери, в ее жизни все шло по-прежнему, и уж точно Дарья никак и ни в чем не ущемляла Олесю. Все, конечно, бывает, и в переходном возрасте дети способны на разные дикие выходки, но в этой семье не было никаких предпосылок к этому. Нет, девочка тут ни при чем. Тогда – кто?» Все эти вопросы терзали Лену днем и ночью, она плохо спала и каждое утро, с трудом открыв глаза, благодарила собственную неуклюжесть, позволившую ей не ходить в таком состоянии на работу.

Утром в пятницу она проснулась с тяжелой головой, кое-как сварила кофе и выжала сок из яблок и груш, привезенных накануне Андреем, уселась в кухне и принялась строить в голове диалог с Дарьей. Паровозников вчера ни словом не обмолвился о предстоящей поездке, хотя уточнил перед уходом время, в которое заберет ее. О том, что Никита ушел от нее, Лена умолчала, а Андрей, разумеется, ничего не спрашивал, хотя не мог не заметить отсутствия кое-каких вещей Кольцова. «В конце концов, уж Паровозникову я точно не обязана ничего докладывать», – решила Лена, допивая кофе.

К приезду Андрея она успела принять душ и одеться и сидела в прихожей, размышляя, какую обувь выбрать.

– Чего тут думать? Берешь одну туфлю без каблука, обуваешься – и вперед, – вытаскивая из галошницы искомую пару, пробормотала она. – Теперь вся обувь у меня будет стоптана на одну ногу. Скорее бы сняли этот чертов гипс, под ним все чешется…

Паровозников позвонил по телефону и велел никуда не выходить:

– Сиди и жди, я поднимусь. А то, не дай бог, опять кувыркнешься, спортсменка.

Лена успела привыкнуть к его незлобивым шуткам по поводу ее вынужденной хромоты и уже никак не реагировала.

После нескольких недель «заточения» вновь оказаться на улице и вдохнуть полной грудью жаркий летний воздух оказалось весьма приятно. Лена зажмурилась, опираясь на костыли, и замерла на мгновение:

– Надо же, я никогда раньше не замечала, как важно каждый день оказываться на улице.

– Ну да – зачахла без паров бензина и запаха раскаленного асфальта, – фыркнул Паровозников, открывая дверку машины. – Иди уже садись, а то мы так за полдня не доберемся, ехать-то далеко.

Клиника располагалась за городом, на самой окраине небольшого поселка, в сосновом лесочке. Три двухэтажных корпуса, окруженные забором с пропускным пунктом, перед которым уже скопилась небольшая вереница машин. Охранник сверялся со списком и нажимал кнопку шлагбаума, впуская посетителей. Взял в руки Ленин паспорт, долго изучал список, водя по нему пальцем, потом внимательно посмотрел на нее.

– Вам нужно проехать на парковку, это справа от пропускного пункта, и пройти в первый корпус к главному врачу.

– Почему к главному врачу? – не поняла Лена. – Я еду к Дарье Жильцовой.

– Вот главный врач вам и поможет, – уклонился охранник, нажимая кнопку. – Его кабинет на первом этаже, вторая дверь налево по коридору. Проезжайте, не задерживайте.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Лена, убирая паспорт в сумку. – Тебе не кажется, что это как-то странно?

– Кажется, – кивнул Паровозников. – С нами он разговаривал дольше, чем с остальными, там какая-то пометка стояла напротив твоей фамилии – бумага тонкая, и галочку маркером видно хорошо. Но пойдем, побеседуем. Может, ей хуже стало и посещения отменили.

– Вот только не это…

Отступившее было неприятное предчувствие нахлынуло с новой силой, Лена уже знала, что ничего хорошего в кабинете главного врача их не ждет. С Жильцовой явно что-то произошло.

От парковки до корпуса пришлось довольно долго идти пешком, и Лена едва справилась с этим маршрутом – она не ходила на костылях дальше, чем от кухни до комнаты в своей небольшой квартире, и такое большое расстояние оказалось ей не по силам. Войдя в корпус, она в изнеможении опустилась на скамью и едва не выронила костыли:

– Подожди, Андрюша, я отдышусь…

– Может, воды тебе принести?

– Нет, не надо, я сейчас…

– Говорил я тебе: не геройствуй, так нет же – тебе непременно нужно влезть туда, где тебя не ждали! – заворчал Паровозников, оглядывая коридор. – Похоже, это здание административное, решеток нет на окнах.

– Их и в остальных корпусах нет, если ты не заметил. Это ведь не психбольница, а клиника неврозов, сюда люди поступают с нервными расстройствами.

– Странно, что после сердечного приступа Жильцову сюда поместили. Вроде как положен кардиосанаторий, отца твоего после инфаркта в такой направляли, помнишь?

– Она говорила, что главный врач – друг семьи какой-то ее подруги, может, по знакомству взял.

– Ох, не люблю я, когда нарисовываются в деле вот такие связи… эти знакомые знакомых, друзья семей, одноклассники троюродных деверей…

– Не бывает троюродных деверей.

– Ты поняла же, о чем я. Здесь в воздухе просто носится сладкий запах подставы.

– Больно нюх у тебя обостренный.

– Я ж опер. Все, отдохнула? Идем, осталось метров пять.

Лена со страдальческим выражением на лице снова взялась за костыли и встала:

– Ты изверг, Паровозников.

– Заметь: это была твоя идея приехать сюда.

– Я же не знала, что придется совершать пешие переходы на длинные дистанции.

– Все, хватит стенать, мы пришли.

Андрей постучал в дверь с табличкой «Главный врач», и из кабинета донесся раскатистый бас:

– Входите.

Пропустив перед собой Лену на костылях, Андрей тоже вошел и скромно замер у двери. Лена оказалась перед столом, за которым едва помещался в кресле тучный пожилой мужчина с черной бородой и лысиной, на которой бликовали солнечные лучи, пробивавшиеся через персиковые шторы окна.

– Чем могу служить? – с любопытством оглядывая странных гостей, поинтересовался главный врач.

– Моя фамилия Крошина. Я приехала навестить вашу пациентку Жильцову Дарью Юрьевну, но на проходной мне сказали, что сперва я должна зайти к вам.

– А, да-да, – немного изменившись в лице, сказал бородач. – Располагайтесь на диванчике, вам там будет удобнее.

Лена опустилась на мягкий кожаный диван, и врач, с трудом выбравшись из кресла, присоединился к ней.

– Молодой человек тоже может устроиться удобнее, – указав Андрею на кресло в нише между книжными шкафами, предложил он.

– Объясните же, в чем дело, – нетерпеливо попросила Лена, и бородач вздохнул:

– Для начала позвольте представиться. Я, так сказать, главный врач этого заведения, зовут меня Лев Михайлович.

– Очень приятно. Елена Денисовна. А это Андрей Александрович Паровозников, старший оперуполномоченный уголовного розыска, – машинально представила Андрея Лена и прикусила язык, но было уже поздно: лицо врача побледнело, в глазах мелькнул испуг. – В чем дело, Лев Михайлович, что-то не так?

– Погодите. – Бородач полез в карман белоснежного халата, вынул платок и вытер испарину. – Как уголовного розыска, почему? Разве родственники заявили в полицию?

– О чем? – Ладони у Лены стали холодными и влажными, в висках застучало.

– О том, что Дарья Юрьевна…

– Да не тяните волынку, доктор! – вмешался Андрей, тоже как-то сразу подобравшийся. – Что произошло?

– Она исчезла, – срывающимся голосом проговорил врач.

– Прекрасное начало беседы, – автоматически заметила Лена. – Когда, при каких обстоятельствах? Какие меры приняты?

– Погодите, а разве вы не в курсе?

– Сейчас вы мне расскажете, и буду в курсе. Только поскорее, пожалуйста.

– Но я думал, что… что она сообщила, я ведь позвонил сразу…

– Так, доктор! – негромко, но внушительно заговорил Андрей, вставая из кресла и приближаясь к дивану. – Возьмите себя в руки и начните с самого начала. Когда исчезла Жильцова?

– Четыре дня назад.

– Четыре дня? – Лена прикинула, что Жильцова пропала из клиники практически сразу после того, как позвонила ей. – И каковы были ваши действия?

– Я сразу позвонил, я ее предупредил!

– Кому позвонили?

– Сольке! Сольке позвонил и сказал, что ее подруга пропала!

– Погодите, – вмешалась Лена. – Солька – это кто?

– Соледад Матюшкина. Это она попросила принять ее подругу сюда после попытки суицида.

– Вы ничего не путаете?

– Я не путаю. Она пыталась покончить с собой, приняла упаковку снотворного. После промывания желудка ее перевели к нам. Мы не специализируемся по такого рода нарушениям, психиатрия не наш профиль, но я не мог отказать Сольке, я ее с детства знаю, – забормотал врач, вытирая платком лицо и шею. – Ведь как чувствовал!

– И вы, обнаружив исчезновение Жильцовой, позвонили Соледад Сергеевне?

– Да! Кому еще я должен был звонить?

– В полицию и матери.

– У меня нет никаких координат ее матери, она сейчас где-то за границей отдыхает! Все решала Солька, просила помочь.

Лена незаметно кивнула Андрею, и тот вышел из кабинета, на ходу вынимая из кармана мобильный.

– Хорошо. Как именно обнаружилось исчезновение Жильцовой?

– Утром медсестра понесла таблетки, мы их по комнатам разносим, так проще контролировать прием… вошла в комнату, а Жильцовой нет. Сперва подумали, что она где-то по территории прогуливается, у нас это не запрещено, но пациенты всегда предупреждают сестру на посту, если выходят из корпуса не во время прогулок… Жильцова не вернулась ни к обеду, ни к ужину. Тогда я и позвонил…

– Как пациент может покинуть территорию клиники? Через пропускной пункт?

– Да. У нас ведь забор и камеры видеонаблюдения.

– Охрана на пункте увидела бы ее, правильно я понимаю?

– Да, конечно! И потом, там тоже есть камера.

– И что, вы не отсмотрели записи?

– Сразу же! – с жаром заверил главный врач, прижав руки к груди. – Но камеры ничего не зафиксировали.

– Слушайте, это ведь смешно: пациентка после попытки суицида исчезает с огороженной территории, оснащенной камерами, абсолютно бесследно? Не могла же она через забор перемахнуть, он у вас слишком высокий.

– Я не понимаю… мы тут же осмотрели всю территорию, искали какие-то, простите, дыры, но, разумеется, ничего не нашли, можете сами осмотреть и убедиться!

– Я непременно воспользуюсь вашим предложением, – кивнула Лена.

Вернувшийся Паровозников поймал ее взгляд и отрицательно покачал головой. Лена кивнула в ответ и сказала:

– Вызывай-ка сюда подмогу. Похоже, у нас тут не то похищение, не то еще что-то более интересное. И попроси бумаги на изъятие видеозаписей.

Андрей снова вышел, а Лев Михайлович растерянно посмотрел на Лену:

– Я что, подозреваемый?

– Пока нет. Но советую вам вспомнить все мелочи, которые случились как в день исчезновения Жильцовой, так и в последующие дни. Это поможет и нам, и вам. Прошло четверо суток, а вы не удосужились сообщить об исчезновении человека с вашей подконтрольной территории, надеюсь, вы понимаете, что это должностное нарушение?

– Чертова Солька… – простонал врач, откидываясь на спинку дивана. – Никогда больше, вот просто никогда и никому помогать не стану…

– Давайте по существу, Лев Михайлович. Нам придется опрашивать весь персонал вашего заведения, а также, возможно, пациентов корпуса, где лежала Жильцова.

– Но это нарушает наши внутренние правила… пациентов нельзя беспокоить…

– Выхода у нас нет. Кто-то мог видеть, слышать – мало ли. Кроме того, вы сами сказали, что у вас не психиатрическая клиника, а это значит, что находятся здесь адекватные люди, с которыми я могу побеседовать на законных основаниях. Не стоит чинить препятствий расследованию.

– А… вы думаете, уже есть… есть что расследовать?

– Пока только факт вашей должностной халатности, к счастью. Но кто знает, что могло случиться с Жильцовой?

– О господи… – пробормотал Лев Михайлович. – Разрешите мне таблетку выпить? А то сердце что-то…

– Пожалуйста, пейте.

Пошатываясь, словно пьяный, врач дошел до стола и вынул из ящика упаковку нитроглицерина, сунул красную горошину под язык и на секунду зажмурился.

В кабинет вошел Паровозников, сообщивший, что группа выехала.

– Хорошо. Дождемся, и ты пойдешь смотреть записи. А мы пока продолжим беседу. Иди, встречай. – Андрей вышел из кабинета, метнув напоследок недоверчивый взгляд в сторону главного врача.

Лев Михайлович согласно кивнул и вернулся на диван, присел на самый краешек и замер в ожидании.

– Давайте по порядку. В понедельник был обычный рабочий день, так?

– Да. В этот день у нас были назначены беседы с врачами, потому на территории было несколько человек, чьи родные готовятся к выписке. Понимаете, нет смысла тянуть до дня посещений и держать здесь людей, которых можно выписать, скажем, во вторник или среду, – это ведь лишние расходы, а у нас здесь высокие расценки.

– Мне нужны будут фамилии пациентов, чьи родственники были здесь.

– Да, я скажу старшей медсестре, она подготовит.

– Больше ничего не хотите добавить? – Лена внимательно посмотрела в глаза врача, и тот смешался:

– Вроде бы нет…

– Я не советую вам запираться.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Лев Михайлович, именно в понедельник вы разрешили Жильцовой позвонить с вашего телефона – припоминаете?

Он растерянно посмотрел на Лену:

– Откуда?.. Кто вам сказал?

– Дарья Жильцова. Она звонила мне.

– Вам?

– Я думаю, что вы не в курсе событий, предшествовавших попытке суицида Дарьи?

– Я знаю только, что ее бросил муж, которого она любила… Солька рассказала.

– А о том, что ее муж обвинен в убийстве и получил семь лет в колонии, она вам не рассказала?

По выражению лица бородатого доктора она поняла, что тот услышал об этом только что.

– Так вот, муж Дарьи находился под следствием, недавно был осужден, и это в том числе могло подтолкнуть ее к самоубийству. Она воспользовалась вашим телефоном, чтобы позвонить мне, поскольку я вела дело ее супруга. Именно поэтому я сегодня здесь. Мы собирались обсудить факты, о которых она не успела или не захотела рассказать раньше. Причин убегать отсюда после того, как встреча была уже назначена, у нее не было. Она должна была дождаться меня. Что же произошло? Что заставило ее изменить решение?

– Не знаю, честное слово. Ума не приложу.

– Допустим. Она звонила из вашего кабинета?

– Да. Я из деликатности вышел, чтобы не смущать ее.

– Что было потом?

– Она вернула телефон, поблагодарила и ушла.

– И все?

– Да.

Но в его глазах Лена снова заметила испуг, и это ее насторожило:

– Лев Михайлович, я ведь с вами беседую совершенно доброжелательно и хочу помочь избежать обвинений. Вас ведь и лицензии могут лишить, подумайте об этом.

– Я вам клянусь! Она вышла, вернула телефон, я зашел в кабинет и закрыл дверь. Куда она пошла потом, я не знаю. Скорее всего, к себе в комнату.

– До конца дня ее кто-то видел?

– Этого я не знаю.

– Выходит, она могла исчезнуть и в понедельник вечером?

– Не знаю. Нужно посмотреть ее карту. Не знаю, были ли у нее какие-то таблетки на ночь. Скорее всего, были, снотворное уж точно.

– Вызовите врача, который вел Жильцову.

Лев Михайлович с неожиданной для его комплекции и состояния резвостью кинулся к внутреннему телефону и набрал три цифры:

– Мария Дмитриевна, зайдите ко мне в кабинет с картой Жильцовой. Да-да, вы правильно поняли. Только сейчас же, пожалуйста.

Отдав распоряжение, он снова вернулся на диван, тяжело дыша, как после забега:

– Сейчас она спустится. Ординаторская на втором этаже.

Через пару минут в кабинет вошла молодая женщина в белом халате, неся в руках голубую папку:

– Вот, Лев Михайлович. Я думала, мы выписку оформляем.

– Присаживайтесь, – не дав главврачу ответить, сказала Лена. – Я старший следователь прокуратуры Крошина Елена Денисовна. У меня к вам несколько вопросов.

Женщина растерянно посмотрела на Льва Михайловича:

– Я не понимаю…

– Я объясню. Мне нужен лист назначений Жильцовой и распорядок приема лекарств.

Присев на диван, Мария Дмитриевна слегка дрожащим голосом зачитала названия препаратов, попутно объясняя, с какой целью они были назначены и в какое время выдавались Дарье.

– Последний прием лекарств у Жильцовой приходился на десять вечера? – уточнила Лена, быстро записывая в ежедневнике.

– Да, это легкое снотворное. Но дежурные сестры сказали, что пациентка в течение нескольких дней отказывалась от их приема, мотивируя это тем, что хорошо засыпает и без снотворного. Мы не препятствуем этому, если видим, что состояние нормализуется. Я просто не успела отменить…

– Значит, в понедельник в комнату Жильцовой вечером никто не заходил?

– Нет, сестры делают пометки у себя в постовом журнале, когда пациент отказывается от снотворного, и не разносят его, чтобы не беспокоить.

– Понятно, спасибо, Мария Дмитриевна, вы пока свободны.

– Пока? – с испугом переспросила врач.

– Да, пока. Позже мы еще побеседуем о том, почему вы собирались оформить выписку пациентке, пропавшей из вашего заведения. Сейчас же можете продолжать заниматься своими обязанностями. Я вас больше не задерживаю.

Врач поднялась и быстро вышла из кабинета, а Лена, проводив ее взглядом, обратилась к Льву Михайловичу:

– Вы собирались скрыть факт исчезновения, оформив выписку задним числом? Замечательная идея.

– Поймите меня правильно…

– Нет, простите. Мне кажется, что вашему лечебному учреждению не помешает основательная проверка со стороны Минздрава, пока им не заинтересовалась всерьез прокуратура. Вы нарушаете установленные правила госпитализации и выписки, вы пытались скрыть факт исчезновения пациентки – и теперь просите меня понять ваше желание подделать документы? – Лена покачала головой.

Лев Михайлович совсем сник.

– Давайте продолжим. В понедельник больше ничего странного не происходило?

– Я бы знал.

– Про последующие дни спрашивать, как я понимаю, тоже нет большого смысла? Тогда садитесь и подробно напишите все, о чем рассказали. Только постарайтесь ничего не искажать и не упустить. У меня хорошая память.

– Да-да, конечно…

Лена взялась за костыли и вышла в коридор, предупредив врача, чтобы никуда не отлучался без ее ведома. Набрав номер Паровозникова, она поинтересовалась:

– Ты где?

– Опергруппа подъехала, идем к тебе.

– Хорошо, я на крыльцо выйду, тут душно.

– Под костыли смотри, нам только тебя сейчас не хватало.

Лена убрала мобильный и, повернувшись, наткнулась на невысокую полную женщину лет пятидесяти в нежно-зеленом хирургическом костюме. От неожиданности Лена ойкнула и уронила костыль. Врач проворно нагнулась и подала его.

– Извините, не хотела вас напугать. Вы ведь следователь, да?

«Быстро здесь распространяются новости. Странно только, что об исчезновении Жильцовой никто не сообщил вовремя».

– Да.

– Можете меня выслушать, только не здесь?

– Могу. У вас есть какая-то информация?

– Не знаю, пригодится ли вам, но вдруг… – с опаской оглянувшись на закрытую дверь кабинета главврача, тихо проговорила женщина. – Пойдемте ко мне в кабинет?

– Простите, вы не представились.

– Я сестра-хозяйка, меня Натальей Васильевной зовут, но пациенты предпочитают «тетя Наташа». Можете так называть. Моя киндейка в дальнем углу коридора, у пожарного выхода, нас там точно никто не услышит. Дойдете, не тяжело вам? – оглядев костыли, спросила женщина.

– Ничего, справлюсь, – вздохнула Лена, подумав, что не была готова к таким неожиданным тренировкам.

Стараясь идти медленно, сестра-хозяйка направилась по коридору к пожарному выходу и дождалась Лену у двери в небольшую комнату, по обеим стенам которой до самого окна тянулись высокие, под самый потолок, стеллажи, на которых в пронумерованных ячейках лежали комплекты постельного белья и полотенца. В углу располагалась стойка с рядом белых отутюженных халатов на вешалках, у окна – гладильная доска и утюг, а в нише между полок правого стеллажа – небольшой письменный стол с аккуратной стопкой канцелярских книг.

– Вы на табуретку присаживайтесь, – выдвинув ее из-под стола, пригласила сестра-хозяйка. – А я вот тут пристроюсь. – Она выложила из одной ячейки в первом ряду стопку белья на гладильную доску и уселась в углубление. – Ко мне посетители не приходят, так что стульев лишних нет.

Лена устроилась на табуретке и выжидательно посмотрела на женщину. Та несколько минут молчала, словно решая, говорить ли, потом произнесла:

– Вы ведь из-за пропавшей пациентки приехали?

– Можно сказать и так. А вы что-то можете сказать об этом?

– Понимаете… я не уверена, что это как-то связано, но… в понедельник ко мне подошла женщина… посещающая, понимаете? Она к врачу на беседу приходила. Так вот, она сказала, что у нее пропал плащ. Не плащ, пальто такое, летнее. Она его на перила лестницы повесила, отвлеклась на телефонный звонок, а когда повернулась – пальто пропало. Мы повсюду искали, но не нашли. А там в кармане лежала пятитысячная бумажка, понимаете? Она хотела что-то в магазине купить, в поселке, когда сюда ехала, но у них сдачи не нашлось, и она деньги в карман сунула. Расстроилась ужасно – мол, последние деньги, в кошельке только пятьдесят рублей и осталось. Пальто еще жалела очень, говорила – дорогое, новое совсем…

– Вы говорили об этом главному врачу?

– Его на месте не было, он куда-то уезжал. В общем, денег на обратную дорогу я ей дала, она вернула в среду, когда приехала своего брата встречать, он выписался. А пальто так и не нашлось. Я подумала: может, это важно?

Лена задумалась.

– Скажите, а пациенты здесь ходят в своей одежде?

– Конечно. У нас только верхнюю одежду сдают под опись, когда холодное время года. Для прогулок мы выдаем теплые халаты, вот такие. – Она ловко вынула в полки над своей головой ярко-синий халат из толстого флиса. – Видите? Он как одеяло, теплый, легкий. Зимой, конечно, приходится туговато, мы даже гардеробщицу держим – чтобы выдавала пальто и куртки для прогулок, а летом нет необходимости. Я просто подумала, что пациентка эта могла пальто стащить незаметно – в понедельник прохладно было.

– Да… а в халате ее бы через пропускной не выпустили, – машинально договорила Лена. – Ведь у вас не спрашивают пропуск на выходе?

– Как же! Спрашивают. Машины по номерам выпускают, персонал – по бейджикам, а посетители пропуск отдают. И пропуск посетительницы тоже в кармане пальто лежал.

– А вы можете показать, где примерно это случилось?

– Могу, конечно, только… – сестра-хозяйка замялась.

– Тетя Наташа, вы чего-то боитесь?

– Не то что боюсь… просто, понимаете, у нас тут зарплаты хорошие, нигде больше так не платят. Если меня выгонят, жить не на что будет, а у меня дочь – инвалид. В поселке-то работы нет.

– Почему же вас уволят? Вы помогаете следствию.

– Главный врач запретил Марии Дмитриевне обсуждать с кем-то пропажу этой пациентки. Я полы мыла в коридоре и слышала, как он в своем кабинете кричал.

– Хотите сказать, что никто из персонала не обсуждал это даже между собой?

– Да как не обсуждать… Но пошептались в персоналке и умолкли. Пациентка-то блатная, по знакомству, кому охота из-за этого работу терять?

– Понимаю. Что ж, посмотрим, что можно сделать. Но лестницу вы мне все-таки покажите. Если что – скажем, что я туалет искала.

Санитарка заметно повеселела:

– Давайте я вам помогу подняться. Как это вы с такой ногой работаете? Тяжко, наверное?

– Есть немного, – призналась Лена, вставая и берясь за костыли.

Они прошли в просторный холл, где располагалась широкая лестница с коваными перилами, ведущая на второй этаж. Справа Лена увидела небольшую темную нишу с маленькой дверью, запертой на замок.

– А здесь что у вас?

– Храним инвентарь для уборки территории, ключи у меня. – Сестра-хозяйка продемонстрировала довольно тяжелую связку ключей, укрепленных на цепочке. – Я с ними не расстаюсь, когда домой ухожу – в сейф сдаю, где хранятся все ключи от кабинетов. Туда доступа нет, он в помещении охраны установлен. Строго под роспись – тут ведь и от гардеробной ключ, и от всех подсобных помещений.

– Я могу вас попросить встать в эту нишу?

– Зачем? – удивилась женщина и тут же спохватилась: – Ой, я поняла! – Она торопливо шмыгнула под лестницу и прижалась спиной к двери.

Лена критически осмотрела получившуюся композицию и прикинула про себя: «Жильцова высокая и худая, если плотно прижалась, то ее вполне можно было не заметить. Только вот зачем она туда забралась? Почему решилась на такой отчаянный шаг? Вывод только один: она что-то увидела или услышала, и это ее напугало. Она решила, что нужно выбраться из клиники любым способом, и кража пальто показалась ей единственным выходом. Конечно, она не могла знать о деньгах в кармане, но пропуск, по логике вещей, большинство убирает как раз в карман верхней одежды – я бы тоже так сделала».

– Спасибо, тетя Наташа, выходите. Вы мне очень помогли.

– Побегу тогда, – заторопилась сестра-хозяйка и быстрым шагом скрылась в направлении своего кабинетика.

В сумке у Лены зазвонил мобильный – это оказался Андрей:

– И где ты? Жду-жду…

– Все, Андрюша, бегу.

– Аккуратнее! – рявкнул Паровозников.

Он ждал ее на крыльце:

– Где гуляешь-то? Мы уж и выемку видеозаписей оформили, надо смотреть.

– Пусть тогда группа работает, а мы в отдел. Там и посмотрим. Кто из следователей приехал?

– Танька Судакова.

– Она где сейчас?

– К главному пошла.

– Позвони, попроси выйти на минутку, я ей кое-что расскажу.

Татьяна появилась на крыльце довольно быстро – высокая, стройная, затянутая в форменную рубашку и юбку, с пучком иссиня-черных волос на затылке:

– О, Ленка. А ты тут чего? На больничном же.

– Потом расскажу. Таня, ты главного на предмет нарушений покрути, их тут, похоже, хватает. Я знаю, как выбралась отсюда Жильцова, но хочу на всякий случай видеоматериалы посмотреть. Все оформлю и на стол тебе положу, а сама дальше болеть поеду.

Судакова пожала плечами:

– Хорошо. Похоже, я становлюсь семейным следователем Жильцовых, – неловко пошутила она.

С трудом доковыляв до парковки, Лена плюхнулась на сиденье и застонала:

– Никогда не думала, что это такой адский труд – на костылях передвигаться!

– Ничего рассказать не хочешь? – садясь за руль, спросил Паровозников.

– Хочу. Но сперва ты. Мать Жильцовой никуда не уезжала, правильно?

– Никуда, – подтвердил Андрей, останавливаясь у шлагбаума, где вышедший охранник сличил номер машины со списком и нажал кнопку, выпуская их. – Я ей позвонил, она очень удивилась: сказала, что и не собиралась никуда, они с дочкой Жильцова сейчас дома.

– Придется нам навестить госпожу Матюшкину.

– «Нам»? Ты хотела сказать – мне придется ее навестить, поскольку ты на больничном?

– Нет, мы поедем вместе. Сейчас пленки глянем – и успеем ее на работе застать.

– Надеешься уложиться в полчаса с просмотром? Там много.

– А нам нужен только понедельник с половины второго.

– Это почему?

– Это потому, что Жильцова позвонила мне примерно в час двадцать, а я перезванивала тебе в половине второго. Следовательно, до этого времени она никуда деться не могла, надо смотреть записи с камеры, установленной на пропускном пункте, как раз с этого времени. Дарья Юрьевна оказалась особой изворотливой – ловко увела с перил лестницы пальто одной зазевавшейся посетительницы и по ее пропуску покинула территорию, не привлекая к себе особого внимания, – сказала Лена, осторожно подсовывая под гипс тонкую металлическую ручку расчески, вынутой из сумки. – Чешется, зараза! – объяснила она удивленно глянувшему на нее Андрею. – Так вот. Именно после звонка мне Жильцова что-то то ли услышала, то ли увидела, и это ее здорово напугало. Иначе она дождалась бы пятницы – ведь просила меня подъехать, чего ж тогда звонила-то? Это было спонтанное решение, принятое мгновенно, – убежать. Вопрос теперь в том, куда она делась после этого. Мать ее ничего не говорила?

– Ты удивишься. Она ничего не знает о самоубийстве, считает, что дочь отдыхает в санатории на море, – огорошил ее Андрей.

– Погоди… как это?

– А вот так. Сказала, что Даша улетела отдыхать, нервы лечить. Сама ей сумку собирала, отдала как раз Матюшкиной этой.

– Что-то мне перестала нравиться эта Соледад, – задумчиво проговорила Лена, воскрешая в памяти внушительную фигуру банкирши. – Устраивает подругу в клинику к давнему приятелю семьи, матери ее говорит, что Дарья улетела отдыхать, даже домой не заехала, врачу – что мать Дарьи за границей. Не многовато ли вранья на одну даму?

– А какова цель у этих сложных манипуляций?

– Пока не знаю. Но это как-то подозрительно, не находишь?

– Давай пока сосредоточимся на исчезновении Жильцовой, а там подумаем, что делать. Куда денется эта Матюшкина?

– Не была бы я так уверена, – пробормотала Лена. – У меня сегодня ощущение, будто я весь день всюду опаздываю.

– Смотри, вот она! – ткнув пальцем в монитор, сказала Лена. – Отмотай чуть назад, секунд на сорок.

Андрей послушно щелкнул мышью, и на мониторе возник пропускной пункт и женщина в светлом легком пальто, отдающая пропуск охраннику.

– Может, не она? – засомневался Паровозников, увеличивая изображение.

– Она. Я ее хорошо запомнила. Походка у нее довольно характерная – как будто несет себя. Так ходят уверенные в своей красоте женщины, а Жильцова все-таки королева красоты, если помнишь. Да и пальто такое с кроссовками можно надеть только вынужденно, – ткнув концом ручки в монитор, сказала Лена. – Мужчинам, конечно, это не очень очевидно, но все-таки… Время видишь? Четырнадцать ноль две. У нее было около получаса, чтобы реализовать свой план после звонка мне. Надо позвонить Судаковой, пусть поминутную картину ее существования из главного врача вытрясет. Сдается мне, что именно он явился причиной спонтанного бегства Жильцовой. Звони, я пока нос сбегаю попудрить.

– Бегунья! – фыркнул Андрей. – Проводить тебя?

– Не заблужусь.

Пока Лена на своих костылях ковыляла до туалета и обратно под удивленными взглядами встречавшихся ей в коридоре сотрудников, Андрей успел позвонить все еще работавшей в клинике неврозов Судаковой, заварить две кружки крепкого кофе и достать из своего стола упаковку печенья с шоколадом и малиновой начинкой.

– Чувствую, вечер пятницы у нас затянется, – объяснил он удивленно воззрившейся на накрытый стол Лене. – Давай присоединяйся, кофейку попьем с печеньками и поедем в банк.

– Думаешь, нас ждет сюрприз?

– Я-то надеюсь, что ты ошибаешься. Но тот, кто тебя переспорил, еще не родился, по-моему, – с наслаждением отпивая глоток кофе, отозвался Андрей.

– У меня такое чувство, что разгадка близка – но в последний момент что-то вдруг ломается и мы снова там, откуда начали, – пожаловалась Лена, откусывая печенье.

– Если ты все еще надеешься открыть что-то новое в закрытом деле об убийстве Полосина, то я тебе сразу скажу: забудь. Знаешь ведь, как неохотно возвращают дела на пересмотр и доследование.

– Разумеется, тебе работы меньше: спихнули дело – и гуляй по холодку. А если при этом невиновный человек за решетку уйдет, так это производственные издержки, да?

– Ленка, ты такая нудная, – пожаловался Андрей. – Кто тебя замуж-то возьмет?

– Пошлости говоришь, – поморщилась она. – Дело не в моем занудстве, а в том, что я себе не прощу, если проморгала что-то в этом деле.

– Беда с совестливыми. Ну ладно, по старой дружбе помогу тебе. Дохлебывай быстрее, что ты цедишь, как нектар?

– Нектар! – фыркнула Лена. – Это пойло конское, а не кофе.

– Извини. Нет времени кофеварками баловаться, растворимым перебиваемся. Закончила? Поехали тогда. И вот еще что… если ты окажешься сейчас права хотя бы на тридцать процентов, я угощаю тебя ужином и отличным бразильским кофе. Идет?

– Идет.

В банке «Кредит Плюс» их встретили не очень радостно, сообщив, что пятница у них не день работы с клиентами. Когда же Лена попросила проводить их к заместителю управляющего, девушка-консультант удивленно вскинула брови:

– Я же сказала: день неприемный, что непонятно?

– Момент, – быстро сориентировался Паровозников, вынимая удостоверение и разворачивая его перед лицом девушки. – Капитан Паровозников, уголовный розыск.

– А, вы из полиции… я вас в кабинет управляющего провожу.

– Надо было сразу корками махать, – укоризненно шепнул Андрей Лене. – Видишь, как все просто.

– Бюрократы чертовы, – пробурчала Лена, ковыляя вслед за ним по коридору.

Управляющий банком был более любезен, узнав, кто стучит к нему в неприемные часы. Казалось, он даже обрадовался:

– Наконец-то! Я уж думал, никто так и не хватится.

– Не понял, – протянул Андрей. – Кто не хватится и кого не хватятся?

– Главное дело – человека нет нигде уже третьи сутки, а никому и дела нет! – продолжал управляющий.

– Так, уважаемый, заканчиваем загадки и говорим по существу! – чуть повысил голос Паровозников, выдвигая для Лены стул.

– Мой заместитель третьи сутки отсутствует на работе, на звонки не отвечает, и никому нет дела! Нет, я понимаю: незамужняя женщина, но ведь просто так исчезать – куда годится? На ней такая ответственность! Может, что-то случилось, а никто не почесался даже!

– Давайте по порядку, – вмешалась Лена. – Что случилось?

– Исчезла таинственным образом мой заместитель, Соледад Сергеевна Матюшкина. Третьи сутки пошли, как ее нет ни на работе, ни дома.

Лене показалось, что пол качнулся, она даже ухватилась рукой за край стола.

– Мы звоним ей чуть ли не каждый час, но никакого ответа. Телефон не отключен, но трубку никто не снимает. Дома ее тоже нет.

– Пробовали связаться с ее другом?

– С кем? – удивленно переспросил управляющий, и Лена вспомнила, как секретарь Матюшкиной говорила, что Соледад не афиширует свою личную жизнь в коллективе.

– Понятно. Мы сами. Как насчет утечки средств?

– Бог с вами! – замахал руками управляющий. – Конечно, нет!

– Интересно. Хорошо, спасибо, вы нам очень помогли. Да, вот еще… вы не заметили каких-то перемен в ее поведении? Может, что-то случилось?

– Соледад Сергеевна довольно закрытый человек, вряд ли она стала бы делиться с сотрудниками своими проблемами, – пожал плечами управляющий. – Она вела себя как обычно, я же с ней ежедневно общался, заметил бы. Нет, ничего такого.

– Понятно. Еще раз спасибо. Если что-то вспомните – позвоните. – Она быстро написала номер своего мобильного и протянула управляющему. – Всего хорошего.

– Найдите ее, пожалуйста. Я без нее как без рук.

– Мы постараемся.

Оказавшись на улице, Лена вопросительно посмотрела на Андрея:

– Теперь что скажешь?

– Десять негритят, двое уже пропали. Кто следующий?

– Даже не хочу думать. Да где этот ежедневник? – раздраженно роясь в сумке и одновременно пытаясь не уронить костыли, пробормотала Лена.

Андрей отобрал у нее сумку и вынул ежедневник, завалившийся на самое дно:

– Немудрено не найти в таком-то бардаке. Что искать?

– Дай, я сама. – Она перелистала последние записи. – Ага, вот. Илья Богданович Крючков, салоны цветов «Гортензия». Поехали, по дороге запросим адрес.

Из машины она позвонила и записала адрес Крючкова, это оказалось не так далеко от банка, поэтому доехали относительно быстро. Крючков жил на третьем этаже новенького жилого комплекса с огороженным двором, и Андрею пришлось вновь доставать удостоверение, чтобы попасть внутрь.

– Как заколебали эти новые модные тенденции! – ругнулся он, минуя открывшийся шлагбаум. – Хрен попадешь, если срочно.

Дверь в квартиру Крючкова оказалась открыта, и Лена зажмурилась:

– Только трупа нам не хватало!

– Не каркай! – Андрей решительно толкнул дверь и вошел внутрь.

Крючков оказался жив, но мертвецки пьян, лежал поперек кровати в спальне, в окружении пустых бутылок из-под коньяка и двух пепельниц, заполненных окурками. Андрей хмыкнул, глядя на этикетки:

– «Наполеон», не хухры-мухры. Со вкусом погулял дядя. Когда очнется, будет чувствовать себя как однофамилец напитка после Бородинской битвы.

Лена едва не взвыла от огорчения, но Андрей, засучив рукава, споро отволок почти неподвижное тело в ванную и там долго приводил в чувство, обливая водой. Когда очнувшийся Крючков начал вопить матом и брыкаться, Паровозников крепко встряхнул его и пригрозил:

– Не умолкнешь – утоплю! Я из уголовного розыска, понял? Отвечай быстро: куда любовница подевалась?

– Кто… какая… ты кто вообще? – забормотал испуганный Крючков. – Да пусти ты! – Он попытался вырваться, но Андрей снова встряхнул его:

– Пойдем в комнату, расскажешь.

Усадив мокрого и дрожащего от холода и похмелья Крючкова на диван в гостиной, Андрей снова повторил вопрос:

– Где твоя любовница?

– Солька? – процедил сквозь клацающие зубы Крючков. – Век бы ее, суку, не видеть! Кинула меня, шкура!

– А подробнее?

– Все бабки с моего счета умыкнула и пропала, тварь! Найду – в куски порежу!

– Аккуратнее, Илья Богданович, в выражениях, – посоветовала Лена. – И давайте по порядку.

– Мне бы чаю, – взмолился трясущийся хозяин квартиры. – И это… шмотки сухие, холодно…

– Бегом переодеваться, я чайник поставлю, – скомандовал Андрей. – Кухня где?

– По коридору налево, – шатаясь, Крючков скрылся в глубине квартиры, а Андрей ушел в кухню ставить чайник.

Лена огляделась. В квартире ничего не напоминало о том, что Крючков женат: типичная холостяцкая берлога, разве что все в ней новое и свежее, видимо, эту квартиру он приобрел недавно для встреч с Соледад. Когда хозяин, переодетый в спортивный костюм, вернулся, она задала ему этот вопрос и получила прямой ответ:

– Ну, могу себе позволить, чё…

– Когда вы видели Соледад Сергеевну в последний раз?

Крючков задумался.

– А какой сегодня день?

– Пятница.

– Ох ты ж… это я с понедельника бухаю, выходит? Ни фига себе… – изумился он, растерянно глядя на Лену. – Жена, поди, весь телефон оборвала…

– Илья Богданович, давайте потом об этом, хорошо? У нас мало времени.

Андрей вернулся с большой кружкой чаю, поставил ее перед Крючковым и уселся в кресло:

– Крепко погуляли, уважаемый. Что отмечали-то?

Крючков обхватил кружку руками и буркнул:

– Нечего отмечать мне, граждане дорогие. Пустой я нынче, могу карманы вывернуть – все, ноль, голяк.

– Погодите, а как же бизнес? – спросила Лена.

– Какой, к лешему, бизнес? Продал я его две недели назад, все, нет у меня ничего. Придется и хату эту спуливать, как я к жене теперь пустой явлюсь?

– А жена разве не знала, что вы бизнес продали?

– Да откуда… – сделав глоток чая, отозвался Крючков. – Я ж по совету Сольки бизнес продал, чтобы немного подкопить и заняться чем-то более прибыльным. Эта тварь мне золотые горы наобещала, сказала – проценты в банке большие, за год неплохо набежит, никаких проблем. А сама, видно, давно эту мутку задумала. Обобрала меня как липку и свинтила, поди…

– Куда? – вцепился Андрей, и Крючков вздохнул:

– В Америку.

– Куда?

– В нее, родимую. Давно про это разговоры заводила, вроде бы так, к месту, мельком, и вот решилась наконец. И бабки мои прихватила, видимо, своими нажраться не могла. Змея, одно слово… – Крючков с ожесточением сжал кружку, поднес к губам и сделал пару глотков. – Как я мог так в бабе ошибиться? Добро бы – первая она у меня была, так ведь нет же. А знаете, на что я повелся? – неожиданно спросил он, подавшись к Лене. – На то, что она меня не пилила никогда, не требовала ничего, замуж не рвалась. Ага, так и говорила: зачем что-то менять, когда всех все устраивает? Мечта ведь, а не баба! Другие вечно грузят вот этим «когда ты разведешься, когда ты меня замуж позовешь, когда мы вместе жить будем», – передразнил Крючков, отставляя кружку на край стола. – А Солька – нет. Никогда ни слова не произнесла на эту тему. Вот на это я и запал. И расплатился по полной.

– Илья Богданович, – вклинилась наконец в его монолог Лена, – давайте все-таки ближе к теме. Я так поняла, что Соледад Сергеевна уехала в Америку, похитив принадлежавшие вам денежные средства – все верно?

– Абсолютно точно. Уговорила меня продать бизнес, деньги положить в ее банк на счет под высокий процент. За год собирались что-то более доходное вместе подыскать, она говорила – тоже вложится, будем партнерами. А вышло вон как…

Лена бросила быстрый взгляд на Паровозникова, быстро фиксировавшего в блокноте то, что рассказывал Крючков. Андрей поднял голову и кивнул – понял то, о чем подумала Лена. Нужно проверить, когда Матюшкина покупала билеты, получала визу, когда вылетела. Лена слабо верила, что такая расчетливая, собранная и скрупулезная женщина, как Соледад, не продумала до мельчайших деталей свой отъезд. Наверняка случилось что-то, заставившее ее изменить планы и поспешно покинуть страну. Но мучил Лену еще один вопрос: куда пропала Дарья Жильцова? Дома она не появлялась, к матери тоже не приехала и даже не позвонила.

– Скажите, Илья Богданович, а вам что-нибудь известно о подруге Соледад Сергеевны, Дарье Жильцовой? – спросила она, и Крючков кивнул:

– О Дашке-то? Конечно. Дашка в клинике неврозов, пыталась с собой покончить. Солька ей помогла не в психушку попасть, а туда. И режим полегче, и вообще… Солька же ее своими руками с того света вытащила.

– Это как же?

– Она у Дашки была в тот вечер после суда, когда та таблеток наглоталась. Вот и вызвала «Скорую».

«Очень странно, – подумала Лена, записывая это в ежедневник. – Как можно незаметно наглотаться таблеток, если в квартире с тобой подруга? Ушла в ванную и там выпила? Не представляю, как это можно. Или просто хотела, чтобы ее спасли, потому и сделала это, когда у нее сидела Соледад?»

– Понятно, – протянула она неопределенно. – Спасибо, Илья Богданович. Кстати, а у вас нет ключей от квартиры Соледад Сергеевны?

– Были бы – я б там все на фиг разнес.

– Ясно.

Попрощавшись, они вышли из квартиры. Во дворе Паровозников закурил и поинтересовался:

– Что скажешь, начальница? Не кажется тебе, что две подружки все здорово обставили? Избавились от мужиков и с деньгами благополучно улетели в Америку?

– Допустим, Соледад так и сделала. А вот насчет Жильцовой я не уверена, – сказала Лена, садясь в машину. – Зачем ей уезжать с Соледад? А перед этим еще и таблетками травиться?

– Да мало ли зачем? Истеричная баба, их не просчитаешь. Зато сейчас, когда обе свободны и с деньгами, откроют там какой-нибудь бизнес, выйдут замуж – и все, жизнь удалась!

– Ты думаешь, это так вот запросто – приехал и живи-работай? Схема получения рабочей визы весьма непростая.

– Лена, это уже технические вопросы, – перебил Андрей. – Главное – они обе уехали.

– Ты зря так торопишься. Пока вообще неясно, уехали ли они, а особенно это неясно в отношении Жильцовой, – упиралась Лена, даже не понимая причины. – Звони, проверь, куда и когда улетела Матюшкина – ей в любом случае в Москву сперва нужно. Возможно, она и до сих пор там. Надо попросить Петю, пусть проверит это же и в Москве, – вдруг вспомнив о московском стажере Крашенинникове, сказала она. – Хотел работать – вот ему и шанс. Но на квартиру к Соледад я бы съездила все-таки. Если отъезд был спонтанным, можно увидеть что-то интересное.

– Дверь вскрывать?

– Возьмем постановление. Кстати, у нас еще есть время получить санкцию, – бросив взгляд на часы, сказала она, и Андрей застонал:

– Пятница! Вечер! Тихий летний вечер, мать его! Я мечтал о пиве и вяленой рыбке, меня приятель угостил, а тут ты со своими причудами!

– Возьми себя в руки, – с улыбкой посоветовала Лена. – Сейчас все сделаем – и успеешь пивка с рыбкой, ты ж завтра выходной.

– Пользуешься тем, что я не в состоянии отказать женщине на костылях… – пробурчал Андрей, уверенно лавируя в потоке машин. – Тогда молись, чтобы мы успели в контору до того, как твое начальство на дачу отвалит.

– Очень надеюсь, что нам это удастся. Иначе я не переживу выходные.

– Еще бы! Ты и мне их отравишь своими звонками.

Им повезло: прокурора удалось поймать как раз на пороге кабинета, и Лена наскоро объяснила, что и зачем хочет сделать. Прокурор, правда, доволен не был, напомнил насчет больничного, но Лена клятвенно заверила, что все материалы немедленно передаст следователю Судаковой:

– Ведь я общалась с Жильцовой, когда работала по делу об убийстве Полосина. И все ее окружение знаю, Татьяне не придется заново всех опрашивать. Я же помочь хочу. А иногда быстрее бывает сделать самой, чем объяснить человеку, который еще не вник в суть, что именно нужно делать. Подпишите санкцию.

– Ох, Крошина, и въедливая ты, – со вздохом бросил прокурор, подписывая бумагу. – Только материалы сдай Судаковой, поняла? И сиди на своем больничном, а то взяла моду на костылях по городу носиться.

В квартиру Матюшкиной они с понятыми вошли около восьми вечера. Понятые, молодая парочка, которую удалось перехватить возле подъезда, испуганно жались у входной двери. Лена прошла по комнатам и с удивлением обнаружила полный порядок: никаких следов спешного отъезда, все шкафы закрыты, оставшиеся вещи в них аккуратно лежат на полках и висят на вешалках. Квартира в старой части города, обычная пятиэтажка, разве что ремонт сделан добротный да мебель и техника хоть и не ультрасовременные, но хороших марок.

– Тебе не кажется странным, что заместитель управляющего коммерческим банком живет, мягко говоря, как бюджетник средней руки? – спросил Андрей, тоже осматриваясь.

– Эта квартира досталась Матюшкиной от матери, насколько я понимаю. Может, она из сентиментальности не хотела ничего менять, ремонт только делала.

– А я вот думаю, что не делала она здесь ничего как раз потому, что собиралась уезжать.

– Это пока никак не доказано. И вообще – мы с чего вдруг решили, что она уехала? Ведь могло случиться что угодно.

– Намекаешь, что Матюшкину могли и того? – напрягся Андрей, и Лена кивнула:

– А почему нет? Тоже версия. Кстати, тот же Крючков мог.

– Ой, да ладно! Он сам сказал: с понедельника не просыхает. Даже день вспомнить не мог.

– Это может быть всего лишь инсценировкой. Убил надоевшую любовницу, деньги перевел на другие счета, изобразил почти недельный запой – поди проверь.

– Не получается, – покачал головой Андрей. – Ты ведь слышала: он ясно сказал, что как любовница Соледад его устраивала во всех отношениях. И замуж, кстати, не хотела.

– И ты поверил? – усмехнулась Лена. – Любая женщина хочет замуж. Процентов девяносто пять таких. Просто некоторые вынуждены «держать лицо» в сложившихся обстоятельствах. Ты просто представь, как унизительно для Соледад было ходить в любовницах у торговца цветами – при ее должности? При том, что все подруги давно имеют семьи? Она говорила то, что вынуждена была говорить, чтобы хоть в собственных глазах себя не потерять. И мы не знаем, как было на самом деле.

– Ты ведь рассказывала, что она сама тебе говорила о том, что не торопится замуж и иметь детей.

– Повторяю: сказать можно что угодно, особенно когда у тебя нет возможности изменить ситуацию. У Соледад, судя по всему, ее не было – Крючков разводиться не собирался. И мне кажется, что она давно продумала свой отъезд, а Крючкова наказала деньгами – уговорила продать бизнес, положить в банк деньги, потом сняла все и улетела, оставив его без средств.

– Версию об убийстве ты сама же сейчас и отмела, так?

– Не совсем. Проверить все-таки надо. Могу ведь я ошибаться?

– Ты-то? – недоверчиво переспросил Паровозников. – Не припомню такого. И это меня очень пугает, потому что сулит много работы и много беготни.

Они еще раз прошлись по квартире, и вдруг Лена, зачем-то закрывшая за собой дверь спальни, увидела на ней укрепленную мишень для игры в дартс. Но даже не эта странная для спальни декорация удивила ее, а приколотая в самый центр фотография Дарьи Жильцовой, сплошь усеянная воткнутыми в нее дротиками.

– Я ничего вообще не понимаю, – пожаловалась Лена Андрею, сидя у себя в кухне с чашкой кофе и большим, еще теплым круассаном из кондитерской.

Дело происходило через три дня после осмотра квартиры пропавшей Соледад Матюшкиной, и Паровозников заехал к Лене с очередными новостями о ходе расследования.

– Что ты хочешь понять?

– Почему такая странная вещь в спальне? Почему фото лучшей подруги? Тебе не кажется, что Соледад как-то причастна к исчезновению Жильцовой из клиники?

– Слушай, я бы век не влезал в дела, по которым проходят бабы – прямо или косвенно. Там всегда все сложно, запутанно и перевернуто с ног на голову. У мужиков логика проще.

– Конечно, не зря ведь считается, что преступления, совершенные женщинами, как правило, более жестокие и более изощренные. Что мы имеем? Матюшкина вылетела в Америку, там мы ее уже не достанем. Виза ею была получена давно, так что отъезд свой она спланировала. Но Дарья… вот мне что покоя не дает. Ты с матерью разговаривал?

Андрей кивнул:

– Вчера. Она на лекарствах, еле держится, хорошо еще, что девочка с ней. Очень, кстати, хорошая девочка, рассудительная и умная, в ее возрасте подобное редко бывает. Переживает, конечно, за отца, но про мачеху ни слова плохого не сказала. – Налив себе еще чашку кофе, Андрей переместился к открытому окну и закурил: – Ничего, если я тут надымлю? Проблем не будет?

– До сих пор тебя это не интересовало, ты куришь при мне безо всякого разрешения, – удивилась Лена, и Паровозников объяснил:

– Я в том смысле, что твой мастер фотосъемки претензий не предъявит тебе потом?

Лена вздохнула. Скрывать дальше смысла не имело, все равно проговорится или Андрей сам догадается.

– Он здесь больше не появляется, так что кури спокойно.

Паровозников удивленно посмотрел на нее, но больше ничего не сказал, заметив, видимо, что Ленино лицо стало чуть хмурым.

– Ты не думай, я не переживаю и к психиатру больше не пойду, – спокойно объяснила она, чтобы пресечь все дальнейшие разговоры. – Я приняла решение, оно кажется мне единственно возможным и правильным. Переживу, это не конец света. Давай лучше про Жильцову. Ты с матерью о возможных причинах попытки суицида не говорил?

Андрей прижал окурок в пепельнице:

– Говорил. Она в ужасе, конечно, все никак поверить не могла, что дочь способна на такое. В день суда они расстались возле дома, где Жильцовы живут, она Олесю к себе забрала – Дарья попросила, сказала, что хочет побыть одна. Мать сперва упиралась, не хотела ее оставлять одну в квартире после такого, но Дарья настояла. К тому же Ольга Михайловна и сама себя неважно чувствовала, так что согласилась. Дочь вошла в подъезд, и больше они не разговаривали. На третий день приехала Соледад, попросила собрать немного вещей, объяснила, что уговорила Дарью поехать на море, отдохнуть, обстановку сменить.

– Я не понимаю, – перебила Лена, – как такое вообще может быть? Мать спокойно собирает сумку и не пытается связаться с дочерью и узнать, что с ней?

– Соледад сказала, что пока не стоит беспокоить Дарью, мол, та в шоке. Понятно, на суде Виктор на жену даже не взглянул, у кого от такого крыша не съедет? Да и Соледад, как ни крути, лучшая подруга, плохого не посоветует.

– Глупость какая-то. Я бы не удержалась, позвонила.

– Ты права, здесь вообще много странного. Я опросил двух других подруг, они тоже были на суде. Обе в голос твердят, что Дарья держалась, никаких истерик, ничего. Кстати, Соледад на суде не появилась, позвонила и сослалась на проверку в банке. Куда уехала Дарья, ни одна, ни другая не знают. – Андрей переместился за стол и продолжил: – Я попытался у дамочек выяснить, не было ли между Дарьей и Соледад размолвок в последнее время, но они ничего не заметили. Вроде как все было как обычно.

Лена крепко зажмурилась. Она чувствовала какую-то фальшь во всем, что касалось Матюшкиной, но не могла объяснить ни единого ее поступка. Особенно странной казалась в свете всех рассказов о ней мишень для дартса, обнаруженная в спальне.

– А нет ли здесь личного мотива? – пробормотала Лена.

– Какого?

– Зависть, к примеру. Могла ведь Матюшкина завидовать подруге до такой степени…

– До какой? – перебил Андрей. – Чтобы шлепнуть ее любовника? Это нелепо, она бы с мужиком не справилась.

– Ты, кстати, ее видел?

– Нет, но разве это что-то меняет? Женщине ни за что не одолеть мужика, если тот не пьян, а Полосин, как мы помним, был трезвый и без следов каких бы то ни было препаратов в крови.

– А вот здесь я с тобой поспорю, Андрюшенька. Соледад Матюшкина – дама почти двухметрового роста, широкоплечая и мощная. Кстати, намного выше Полосина.

– Даже если и так. У меня тогда к тебе ряд вопросов. – Андрей закинул ногу на ногу и принялся загибать пальцы на руке: – Откуда у нее ключи от квартиры Дарьиной матери? Откуда взялась машина Дарьи во дворе в ночь убийства? Каким образом Матюшкина узнала о том, что Полосин приезжает, если Дарья отрицает переписку?

– Стоп! – завопила Лена. – Стоп, тормози! Переписка!

– А что – переписка? Откуда она могла о ней знать? Дарья отрицает существование этой переписки. Вряд ли она рассказала бы о ней подруге. Зачем ей разрушать легенду, что они с Полосиным продолжали общаться после возвращения из Праги?

– Н-да, – сникла Лена. – Не годится.

– Вот и я говорю.

– Но мне все равно кажется, что Соледад как-то причастна ко всем этим делам.

– Мы никогда уже этого не узнаем, Лена. Матюшкина улетела в Америку, мы это выяснили. Если найдем Жильцову, может, что-то станет понятно.

– Если найдем? – повторила Лена. – Ты допускаешь, что она?..

Паровозников пожал плечами и взял с тарелки круассан:

– Не исключаю. Она пропала, не объявляется, не подает о себе вестей, мать и падчерица ни сном ни духом. Сама подумай: если человек жив и в порядке, позволит он так волноваться любимым людям? Несложно найти две минуты на звонок, чтобы сказать: все, мол, в порядке. Если, конечно, все на самом деле в порядке.

У него зазвонил мобильный. Пришлось отложить круассан.

– Да, слушаю. Понял. Понял. Когда? Ясно. Спасибо, молодец.

Положив трубку на стол, он выразительно посмотрел на замершую в напряжении Лену.

– Сейчас новость расскажу – ахнешь.

– Не тяни!

– Нет, мне хочется увидеть всю гамму эмоций. Давай, не разочаровывай.

– Андрей! Немедленно рассказывай!

– Ох, что с тобой сделаешь, слаб я стал, – притворно сдался Паровозников и выпалил: – Гражданка Жильцова Дарья Юрьевна вылетела из Москвы в город Нью-Йорк рейсом «Аэрофлота» в пятницу.

– Матюшкина улетела в среду.

– И что? – Андрей был явно раздосадован отсутствием бурной реакции на сообщение. – Вполне нормальный ход, договорились, что порознь полетят, там встретятся – всего и дел…

– Возможно, ты прав…

– Ну что, дело можно закрывать, дама нашлась. Везет Таньке Судаковой, за что ни возьмется – все быстро и до точки. Не то что некоторые вот, – поддел Андрей, но Лена не отреагировала.

– Ты и тут прав. Но мне кажется, что все это не так просто.

– Ой, короче! Дело за-кры-то, понимаешь? Жильцова жива и здорова, подруга ее лучшая – тоже, по нашему профилю, соответственно, ничего нет, все, спим спокойно. А завтра явно будет что-то еще.

Лена согласилась, но внутри все равно была убеждена, что ничего еще не закончилось. Дело закрыто – а чего-то все равно не хватает…

Гипс с ноги сняли, но Лена все еще продолжала находиться на больничном. Ходить без костылей она пока не могла, но упорно занималась специальной гимнастикой, тренируя ногу. В конце августа вдруг нагрянула Воронкова – свежая, красивая, лучившаяся счастьем. Она позвонила Лене прямо из Домодедово, откуда вылетала, так как ехать ей было некуда – квартира сдана в аренду. Обрадованная Лена начала суетиться в кухне: к приезду подруги стоило приготовить что-нибудь вкусное. Когда через несколько часов Юлька буквально ввалилась в прихожую с двумя огромными чемоданами и довольно объемной дорожной сумкой, квартира наполнилась запахом домашней выпечки, на плите в сотейнике томились отбивные с грибами, а в кастрюльке доваривалась молодая мелкая картошка, привезенная накануне Андреем с местного рынка.

– Однако! – воскликнула Юлька, потянув носом воздух. – Да здесь встречают как на фестивале в Канне!

– Не знаю, как в Канне, не была, но в этом доме тебе по-прежнему рады, – улыбнулась Лена, отбрасывая костыли и обнимая подругу. – Как же я рада, что ты приехала!

– Смотрю, тебе помощь не помешает, – наклоняясь, чтобы подобрать «подпорки», как она выразилась, заметила Юлька. – Как нога-то?

– Пока не танцую.

– Это я переживу. Но ты на улицу выходишь?

– Только с тростью пока.

– Уже неплохо.

– Все, не стой тут, иди в комнату, располагайся, душ прими, если нужно, а я пока на стол накрою, – распорядилась Лена.

Подперев кулаком щеку, Юлька внимательно слушала раскрасневшуюся от вина подругу.

– Поверить не могу, что ты это сделала, – пробормотала она, когда Лена, задохнувшись, потянулась к стакану с соком. – Если честно, мне уже стало казаться, что ты никогда не сможешь посмотреть на эти отношения отстраненно и увидеть весь абсурд ситуации. Но ты молодец.

– Да не молодец я. – Лена с досадой отставила стакан. – Просто противно стало. Приходил сюда, когда подпирало, проводил ночь и снова удалялся в свою жизнь, в которой для меня не нашлось места. Вот и пусть. Я лучше буду одна, зато хоть, как ты справедливо заметила, остатки самоуважения сохраню.

– А Паровозников?

– А что Паровозников? Ты думаешь, что можно в одну реку дважды войти? – грустно спросила Лена. – Он меня очень поддержал после операции и до сих пор чуть не каждый вечер заезжает, но…

– А тебе что надо-то? – вдруг набросилась Юлька. – Чтобы он на одно колено упал и кольцо преподнес? Да после того, как ты его выставила отсюда, вообще удивляюсь, как он с тобой разговаривает. Я бы так не смогла. Видно, любит он тебя, но ты, конечно, иного мнения.

– Честно? Я об этом не думаю.

– Но и от помощи не отказываешься?

– Юля, я понимаю, на что ты намекаешь, но… – Лена поддела кончиком ножа поджаристую завитушку из теста на корочке пирога с рыбой, сунула в рот.

Воронкова терпеливо ждала, пока она прожует, надеясь, что хотя бы теперь ее подруга станет наконец-то честна с собой и произнесет вслух то, о чем наверняка думает все это время. Но Лена ее удивила.

– Знаешь, Юлька, что до меня дошло здесь недавно? Нечестно пользоваться чувствами человека. Я ничем не лучше Никиты в своем отношении к Андрею, понимаешь? Я его не люблю и вряд ли смогу, но мне приятно и удобно, что он есть. И именно так всегда поступал Никита – чтобы было удобно и приятно лично ему, а как там мне – неважно. Я не хочу быть похожей на него, это противно и непорядочно. Думаю, мне нужно честно сказать об этом Андрею, потому что он, кажется, снова начал на что-то надеяться, – не глядя в лицо подруги, проговорила Лена.

Юлька даже рот открыла от удивления – ждала чего угодно, кроме этого. Ленка, совершенно заурядная по нынешним меркам, уже не молоденькая, не завидная наследница – отказывалась от ухаживаний красавца Паровозникова потому, что никогда, видите ли, не сможет его полюбить… Чего-чего, а неспособности здраво оценить ситуацию у Лены порой хватало на двоих.

– Да ты спятила, что ли? – возмутилась Юлька.

– Понимаю, о чем ты. Будем считать, я что я недостойна Андрея, а потому не хочу ему мешать. Вина не осталось?

– Осталось. Но я все равно не понимаю…

– И давай на этом остановимся. – Лена разлила остатки по бокалам.

– Нет, почему, как только я планирую выспаться, непременно появляется Паровозников, будь он неладен? – ворчала у нее под ухом Юлька, возясь с мобильным. – Крошина, вставай! Это не мне звонят! – непочтительно ткнув подругу в бок, заявила она и сунула в протянутую руку Лены телефон.

– Да, слушаю, – хриплым голосом проговорила Лена.

– Разбудил? – поинтересовался Паровозников.

Лена глянула на настенные часы – половина восьмого.

– У тебя совесть есть?

– Есть, потому что в противном случае я позвонил бы тебе еще в два часа ночи. А так дал выспаться.

– Что случилось? – Лена села, предчувствуя недоброе.

– Я вчера в круглосуточном супермаркете видел Дарью Жильцову.

– Погоди-ка.

Лена бросила осторожный взгляд на лежавшую рядом Юльку, которая пыталась снова уснуть, сунув голову под подушку, тихо выбралась из постели и вышла в кухню, закрыв за собой дверь.

– Минутку, я кофе поставлю, – попросила она, засыпая зерна в кофемолку.

– Могла бы пригласить, кстати.

– Не могла бы. У меня Воронкова спит.

– О, Юлька приехала? – почему-то обрадовался Андрей. – А молчишь чего?

– Ты не спрашивал. – Поставив на плиту джезву, Лена устроилась рядом на табуретке, привычным уже жестом подвинув вторую под больную ногу. – Давай, выкладывай.

– Заехал я вчера в супермаркет в том районе, где квартира Жильцовых.

– Не буду спрашивать, что ты там делал в два часа ночи, – не удержалась Лена, и Андрей рассмеялся:

– Успокойся, был у Сашки Левченко, он после операции лежит.

– А что с ним?

– Не поверишь – аппендицит. Прямо из отдела и увезли, хорошо, вовремя успели, на столе уже лопнул. Но не суть. Сигареты у меня закончились, да и на завтрак что-то надо было купить. Короче, иду вдоль полок, вдруг смотрю: знакомая какая-то фигура. Присмотрелся – так и есть, Дарья Юрьевна собственной персоной! Ходит медленно, продукты в тележку складывает. Только лицо какое-то, знаешь, такие лица бывают у тех, кто видел смерть близкого человека. Потерянное, опрокинутое какое-то, взгляд отсутствующий. Вроде как делом занята, а не осознает, что именно делает. Я ее тихонько проводил – она домой пошла с двумя большими пакетами.

– Ничего вообще не понимаю, – пробормотала Лена. – Дело об ее исчезновении закрыто?

– Могу узнать.

– Если она вернулась – ее же должны были вызвать?

– А кому она сообщала, что вернулась? И может ведь не знать, что дело было возбуждено.

– Хочешь сказать, мать ей ничего не рассказала? Ее тут трясли чуть не ежедневно.

– А ты права, начальница. Короче, поехал я на работу, Судаковой изложу кое-какие догадки. А вечерком к вам загляну, не возражаешь?

– Заезжай. – Лена бросила взгляд на поднявшуюся над джезвой пену и встала, чтобы передвинуть медную емкость на подставку.

– Тогда до вечера.

Наливая кофе в чашку, Лена никак не могла понять, почему ее так взволновала информация о возвращении Дарьи Жильцовой в родной город. В том, что она жива-здорова, они с Андреем не сомневались, но какой смысл был сперва улетать в Америку, сбежав из клиники, чтобы теперь вернуться? Быть с матерью и падчерицей? Или…

– Или она нашла что-то, могущее повлиять на отмену приговора мужу, – сказала Лена вслух, как делала довольно часто. – И это «что-то» она нашла именно в Америке. И, сдается мне, с этим неразрывно связана Соледад Матюшкина.

Она вдруг вспомнила, как впервые увидела эту женщину с испанским именем, не имевшую во внешности ничего испанского. Странное ощущение, охватившее ее тогда, так и не проходило: от Соледад веяло тщательно подавляемой ненавистью, хоть она всем видом демонстрировала благодушие и открытость. Но за что ей было ненавидеть, к примеру, ту же Дарью, лучшую подругу с первого класса? Соледад была куда успешнее в плане карьеры, независима, не нуждалась в деньгах. Но, возможно, это только верхушка айсберга, а истина скрывается в холодной мутной воде явно непростого характера Соледад?

– Я не должна об этом думать, – попыталась уговорить себя Лена. – Это не мое дело, я вообще на больничном, меня это все не касается.

Но в душе она понимала, что ни за что не выбросит из головы эти сложные перипетии, пока не разберется во всем. «Не понимаю, зачем мне это, но чувствую, что нужно».

В кухню, постучав в дверь, вплыла Юлька в своей шикарной пижаме, упала на табуретку и попросила сонным голосом:

– Будь человеком, налей кофейку, а?

– Разбаловалась ты в своих столицах, – улыбнулась Лена, вставая. – Хромую подругу с утра по кухне гоняешь…

– Ой, прости, я забыла совсем! Садись, я сама.

Но Лена только рукой махнула:

– Мне не трудно, я ведь сама себя как-то обслуживаю, так что уже приспособилась.

– Чего Андрей звонил? – зевая, поинтересовалась Юлька.

– По работе.

– Ты ж болеешь.

– Голова-то у меня в порядке. Это старое дело, кое-что всплыло, вот он и позвонил. Вечером, кстати, приедет, так что придется ужин готовить.

– Ты, смотрю, весьма преуспела в домашнем хозяйстве, – заметила Юлька, выуживая из-под пластиковой крышки кусок пирога. – Мне вот никогда терпения не хватает.

– Тебе времени не хватает, а не терпения. – Лена тоже взяла кусок. – А у меня на больничном его появилось предостаточно, вот и практикуюсь. Одна беда – толстею.

– Ничего, на работу выйдешь – мигом сбросишь.

– Скажи, Юлька, – вдруг спросила Лена – а ты никогда не задумывалась о том, что я, например, могу тебе завидовать?

Воронкова захлопала ресницами:

– С ума сошла? Чему завидовать-то?

– Как? У тебя карьера, поклонники, ты вот-вот звездой настоящей станешь, а я кто? Следователь.

Юлька удивленно смотрела на нее, так и застыв с чашкой в руке:

– Лена, ты это сейчас всерьез?

– Вполне. Ведь может же такое быть: мы дружим с тобой сто лет, а я все эти годы тебе завидую так, что из глаз искры сыплются.

– Теоретически такое, конечно, возможно, – поняв наконец, что к чему, и немного успокоившись, сказала Юлька. – Но не в случае с тобой. Ты устроена иначе, и ценности у тебя другие совершенно, а потому ревновать к моей какой-то там потенциально возможной славе, гонорарам и поклонникам ты по определению не можешь.

– Согласна, пример не совсем корректный. – Лена вернула больную ногу на табуретку и поморщилась: – Никогда не думала, что после снятия гипса будет еще хуже, чем в нем. Тогда хоть просто кожа чесалась, а теперь вон кожа вся слезла, да еще и ноет постоянно. Но не суть. Вернемся к зависти. Ты считаешь, что вообще такое возможно у людей, которые дружат много лет?

– Конечно. Мало ли, как сложилась у каждой жизнь: кто-то более удачлив, кто-то – менее. Можно внешне этого не показывать, но червячок-то все равно точит: у нее лучше, у нее богаче…

– А если у обеих все примерно одинаково? Ну, разве что у одной семья, а у другой только любовник? – не отставала Лена, которой важно было найти подтверждение своей версии.

– Ты можешь прямо сказать, в чем дело? – начала терять терпение Юлька. – Вечно загадки какие-то.

– Хочу понять, могла ли одна женщина настолько завидовать своей подруге, чтобы довольно странным и жестоким способом отправить ее мужа за решетку.

Юлька отставила чашку, подперла щеку кулаком и поморщилась:

– Никак не могу от этой привычки избавиться, заметила? Ты ужасные какие-то вещи говоришь, Ленка. Можно завидовать, можно ненавидеть, можно даже как-то отомстить, но постороннего человека – в тюрьму для этого?

– Причем за убийство.

– О господи, нет, я в такое верить отказываюсь. Все могу представить, но такое… Это похоже на сумасшествие.

– И это был бы лучший выход, как мне кажется. – Она вздохнула. – Ненавижу ситуации, в которых не могу логически объяснить все поступки. Сейчас как раз такая ситуация. Я чувствую, что права, а фактов нет. Вот если бы кто-то оказался невменяемым – то сразу отпало бы множество вопросов, хотя с освидетельствованием и прочими формальностями, конечно, пришлось бы повозиться… К счастью, я уже не занимаюсь этим делом.

– Тогда с какой вдруг радости мы сидим и с утра обсуждаем всякую жуть? Я год дома не была! – возмутилась Юлька, направляясь к раковине и включая воду. – Сейчас посуду вымою и будем собираться. Ты как – в состоянии осилить поездку на такси?

– Вполне.

Лена не задала вопроса о конечной точке поездки – отлично знала, что подруга собирается на кладбище, а ехать туда одна боится. У Воронковой были сложные отношения с этим местом – с одной стороны, ее всегда безудержно тянуло туда, но с другой… Юлька отчаянно трусила, пробираясь между рядами могил, ей постоянно мерещилось, что на нее кто-то смотрит, и если, не дай бог, ей случалось зацепиться краем одежды за сухую траву или ветку, орала она как резаная. Лена этого не понимала – по долгу службы покойников она видела много, и не всегда осматриваемые трупы были в надлежащем виде и состоянии, так что вид могильных холмиков ее вообще никак не волновал, потому на кладбище в качестве моральной поддержки она ездила с Юлькой спокойно и без эмоций.

– Он здесь как живой. – Юлька присела на мраморную скамью в просторной оградке и комкала в руках тряпку, которой стирала пыль с темно-серой надгробной плиты.

Лена, положив подбородок на скрещенные на рукоятке трости руки, тоже смотрела на фотографию, нанесенную на мрамор. Саша на ней стоял возле любимого мотоцикла в распахнутой кожаной куртке и улыбался. Казалось, что даже чуть растрепанные волосы шевелятся от легкого ветерка, вдруг налетевшего среди нестерпимой жары. Этот снимок был сделан на одном из ежегодных байкерских слетов, которые Саша посещал регулярно, объехав с приятелями-байкерами всю страну и часть Европы. Юлька мотоциклов боялась и считала, что сама «накаркала», как она говорила, Сашину гибель: в тот день она с самого утра твердила, что его поездки добром не кончатся, что мотоцикл – самый ненадежный вид транспорта, и много еще чего. Когда вечером ей позвонили из больницы и попросили срочно приехать, она сразу поняла: случилось то, чего она боялась все годы их брака. Саша, никогда особенно не гонявший, вдруг решил проверить, до какого предела может «положить стрелку», и не вписался в поворот на мокрой после дождя загородной дороге. Юлька не успела застать его живым – он умер буквально за несколько минут до того, как она вошла в палату.

– Смотри, он улыбается, – подавив всхлип, сказала Воронкова, кивнув на памятник.

– Еще бы… он тебя столько времени не видел. – Приобняв подругу за плечи, Лена тоже посмотрела на плиту, и ей показалось, что лицо Саши действительно приобрело немного другое выражение. – Ты теперь знаменитая будешь, узнаваемая – Саня бы порадовался.

– Знаешь, Ленка, если бы я могла – я отдала бы все, чего достигла за это время, стала бы просто домохозяйкой, только бы он был жив…

– Я знаю, Юля… но ты ведь понимаешь: ничего уже не исправить, все случилось так, как случилось. Саши больше нет, а тебе нужно жить дальше. Думаю, он не хотел бы, чтобы ты осталась одна.

– Прекрати, я тебя прошу. Только не здесь.

– Хорошо, прости.

Они просидели молча еще около получаса, вызвали такси и потихоньку пошли к выходу с кладбища по заасфальтированной аллее.

– Почему на кладбищах всегда ветер и тишина? – передергивая плечами, пробормотала Воронкова. – Деревья вроде шумят, птицы… а все равно какая-то тишина, даже воздух звенит.

– Много относительно пустого пространства. Зато здесь спокойно.

– На фиг такой покой.

– Короче, подруга, дела наши обстоят следующим образом. – Андрей восседал за столом в Лениной кухне, закинув ногу на ногу, и курил. Перед ним стояла тарелка с рыбными котлетами и картофельным пюре, на которые он поглядывал с жадным интересом. Ждали, пока вернется Воронкова, в срочном порядке захотевшая какого-то только ей ведомого вина. – Судакова дело о пропаже Жильцовой закрыла два дня назад, поскольку сама фигурантка явилась и заявила, что никуда не пропадала. Сказала, что ездила по делам в Америку, о пребывании в клинике говорить отказалась, сослалась на нездоровье. Словом, я был слегка не прав, когда соединил их в одной упряжке с Соледад. Она по своим каким-то делам летала.

– Узнать бы еще, по каким.

– Я пытался с ней связаться в течение дня, но безуспешно, телефон не отвечает. Слушай, да где эта звезда запропастилась, есть же хочется!

Лена рассмеялась:

– Ешь, не стесняйся.

– Смотри, я голодный, все сожру, – предупредил Паровозников, берясь за вилку.

– И на здоровье. Для кого старались-то?

– Врешь, конечно, но все равно приятно.

К приходу Воронковой Андрей успел утолить первый голод и снова закурил:

– И пока там Юлька переодевается… Давай завтра к Жильцовой сами съездим, переговорим? Я ведь знаю, что ты не успокоишься, пока не поймешь, что к чему. Официально ее допрашивать у тебя права нет, но в частном порядке побеседовать – почему нет, вдруг согласится?

– Можно попробовать.

Неожиданно Жильцова позвонила Лене сама. Это случилось поздно вечером, когда Андрей, Юлька и Лена, покончив с ужином и бутылкой вина, расположились на небольшом балконе, превращенном в кабинет, и пили чай с миндальным тортом, который Лена пекла не хуже кондитера.

– Будь другом, принеси трубочку, – попросила Лена, услышав трели, и Паровозников, заворчав, пошел в комнату. – Интересно, кто это? – бросив взгляд на незнакомый номер, пробормотала Лена. – Да, слушаю.

– Елена Денисовна, извините за поздний звонок, – раздался в трубке женский голос. – Это Дарья Жильцова.

Видимо, выражение лица у Лены изменилось, потому что Андрей, кивнув на трубку, беззвучно произнес:

– Кто это?

– Жильцова, – прикрыв динамик ладонью, шепотом ответила Лена. – Я быстро. – Она перешла в кухню: – Слушаю вас, Дарья Юрьевна.

– У меня к вам вопрос, – звенящим от напряжения голосом произнесла Жильцова. – Скажите, существует ли возможность освободить моего мужа, если я точно знаю, кто убийца Полосина?

– Если вы дадите официальные показания, то существует. – Лена почувствовала, как у нее задрожала рука, сжимающая трубку. – Вам нужно связаться с Татьяной Игоревной Судаковой, она сделает все, что положено в подобных ситуациях.

– Понимаете, у меня нет прямых доказательств… там вообще все очень сложно и запутано…

– Дарья Юрьевна, давайте так. Я отлично понимаю ваше желание сделать все для того, чтобы ваш супруг как можно скорее оказался на свободе, но не стоит для этого выдумывать какие-то вещи и отнимать время у следователей. – Лена почти физически ощутила привкус разочарования: ничего интересного, очередная попытка выдать желаемое за действительное. Собственно, чего ожидать от психически нестабильной и явно неуравновешенной женщины?

– Нет, дело не в этом! – в отчаянии выкрикнула Жильцова. – Я понимаю, о чем вы сейчас подумали – что я на грани сумасшествия и выдумываю то, чего нет! Но это не так, поверьте! Мне необходимо об этом поговорить! Я не знаю, как это поможет, потому что вряд ли смогу доказать, но хотя бы выслушать меня вы должны! Должны!

– Успокойтесь. Почему вы не хотите поговорить об этом с Судаковой?

– Я ее даже не знаю! А вы… с вами…

Лена сдалась. Она понимала, что говорить с незнакомым следователем куда сложнее, придется многое повторять заново, а она все-таки в курсе.

– Хорошо, Дарья Юрьевна. Договоримся так. Сегодня уже поздно, а вот завтра с утра мы могли бы встретиться.

– Лучше приезжайте ко мне, так, наверное, будет проще.

– Хорошо. Я предварительно позвоню.

– Я вообще-то не отвечаю на телефонные звонки, но ваш номер сейчас помечу.

– С вами точно все в порядке, Дарья Юрьевна? Вы кого-то боитесь?

И тут Жильцова рассмеялась:

– Мне больше некого бояться. Все самое ужасное в моей жизни уже произошло, и угрожать мне больше некому. До завтра, Елена Денисовна.

– Вообще больше ничего не понимаю, – откладывая трубку на стол, пробормотала Лена.

– Что здесь у тебя? – в кухню ввалился Андрей с остывшим чайником в руке. – Давай-ка свежего вскипятим и заварим, а то выдули все.

Пока он наливал воду и устанавливал чайник на нагревательную платформу, Лена все пыталась осмыслить то, что сказала Дарья.

– Несомненно, в Америку она летала за подтверждением своих догадок, и это явно связано с ее подругой, – проговорила она вслух. – Только почему тогда она сказала, что не сможет ничего доказать? Если Соледад что-то знает, то почему бы ей не дать показания? Хотя после того, как она фактически обворовала своего любовника, ей, конечно, сюда не с руки приезжать, может быть, все дело в этом…

– Ты чего там бубнишь? Давай погромче, Юлька все равно по телефону треплется с каким-то поклонником. – Андрей уселся за стол и нетерпеливо забарабанил по столешнице пальцами: – Не томи, Ленка, что случилось?

– Хотела бы и я это понять. Позвонила Жильцова, сказала, что знает, кто убил Полосина, но доказать не может.

– А я знаю, кто вечерами в подъездах гадит, но доказать тоже не могу, – отозвался Андрей. – Что с того? Мне кажется, она на самом деле психическая: то таблетки жрет, то в Америку улетает, перемахнув через изгородь психушки.

– Не преувеличивай и не передергивай. Да, она слегка нервная – но ты ведь не будешь отрицать, что у нее есть вполне веские основания таковой быть?

– Еще бы. Но если мы будем вот так кидаться на любой бред истерички, чтобы его проверить, тогда точно ничего никогда не раскроем.

– Думаешь, разговор пустой?

– Да я в этом уверен. Доказать она не может! А смысл тогда звонить? Слова к делу не пришьешь, нужны доказательства. Их нет, значит, время потрачено впустую.

Это как раз Лена отлично понимала. Никто не станет снова открывать дело, по которому уже вынесен приговор, без приличных доказательств.

– Но поговорить с ней я все равно должна. Может, пойму, как и где найти эти самые доказательства.

Паровозников только рукой махнул – знал, что спорить с Леной, когда она приняла решение, абсолютно бесполезно.

Первое, что бросилось Лене в глаза на парковке у дома Жильцовых, был тот самый синий «Фольксваген Гольф». Как же все-таки Дарья собирается выгораживать мужа, когда даже машину их свидетель видел в ночь убийства во дворе дома ее матери? Нет, определенно, Андрей прав – не стоило сюда приезжать.

Дарья открыла двери сразу же, видимо, прислушивалась к движению лифта. В квартире пахло свежим кофе и ментоловыми сигаретами.

– Никогда не курила, и вдруг… – извиняющимся тоном проговорила хозяйка, когда Лена перешагнула через порог. – Ой, а что это с вами? – заметив трость, удивилась Дарья.

– Ногу сломала, сейчас уже все почти в порядке, хожу понемногу, просто пока с опорой.

– Извините, что я вас заставила ехать… надо было сказать…

– Ничего, меня на машине привезли и заберут потом.

Андрей вынужден был уехать – срочно вызвали на осмотр места происшествия, но он пообещал приехать потом и отвезти Лену домой.

– Проходите в комнату, я сейчас туда кофе принесу, – показав рукой на распахнутые дубовые двери, пригласила Дарья. – Располагайтесь там как вам удобно.

Лена облюбовала место в мягком кресле, возле которого увидела пуф для ног, подумав, что сможет им воспользоваться, если разговор затянется. «Хорошо, что брюки надела, можно и ногу закинуть».

Дарья вернулась из кухни с подносом, на котором принесла кофейник, сливочник, сахарницу и две тонкие фарфоровые чашки на блюдцах. Поставив кофе перед гостьей, взяла свою чашку и села на диван, поджав под себя ногу:

– Ничего, если я так… неофициально?

– Вы ведь не на допросе, Дарья Юрьевна. Так о чем вы хотели поговорить со мной? – Лена сделала глоток кофе и приготовилась выслушивать тираду о невиновности Виктора Жильцова, но Дарья, мягко улыбнувшись, вдруг сказала:

– Вы никогда не думали о том, что какая-то мелочь может изменить вашу жизнь до неузнаваемости, Елена Денисовна?

Лена пожала плечами:

– Иногда подобное приходит мне в голову, но я не задавалась целью это анализировать.

– А у меня вот образовалось неожиданно много свободного времени, и я кое-что поняла. Постараюсь не очень вас нагружать своими мыслями, но мне хочется рассказать обо всем, что предшествовало событиям с Витей, так будет понятнее. Вы не против?

– Раз уж я здесь… Возможно, я действительно что-то пойму.

Часть 2

Дарья

Смешон орущий в ярости, но страшен молчащий в обиде.

Хань Сян-цзы

Иногда какое-то незначительное событие оказывается судьбоносным. Я никогда прежде об этом не задумывалась, хотя выяснилось, что подобных событий в моей жизни вполне достаточно. Взять хотя бы злополучную поездку в Прагу год назад, с которой все и началось. Имей я возможность отказаться – и кто знает, как бы развивалась наша жизнь дальше, кто был бы жив, кто показал бы свое истинное лицо… Но уже ничего не изменить, все сложилось так, как сложилось, и повлиять на это я не могу. Мне остается только вспоминать и перебирать в памяти моменты, в которые я была так отчаянно, так бессовестно счастлива, что это оказалось для кого-то непереносимо.

«Эх, все-таки Витька у меня – самый лучший».

Это было первое, что пришло мне в голову, когда за три дня до отъезда я держала в руках пухлый конверт с билетами и бронью на отели. Кому из мужей придет в голову отправить свою жену праздновать день рождения за границу, да еще оплатить дорогу ее подругам, а?

Ни Ирка, ни Лера, ни, тем более, Соля не верили в это до последнего, до того самого момента, когда мы вчетвером оказались в аэропорту и прошли паспортный контроль. Когда кутерьма с ремнями, обувью и проходом через металлоискатель закончилась и мы ввалились в накопитель, Соля, поправляя прическу, изрекла:

– Н-да уж, Дашка… А Витюша твой отмочи-и-ил… Не боится, что уведут тебя какие-нибудь столичные красавцы или пражские – как вариант, а?

Этот намек я привычно пропустила между ушей – Соля до сих пор припоминает мне победу на городском конкурсе красоты, в котором мы с ней участвовали вместе. Я пошла туда исключительно для того, чтобы поддержать ее, а вышло так, что подруга моя оказалась за бортом даже полуфинала, а я…

Вообще-то полное имя Соли Соледад. Но она, по понятным причинам, в детстве терпеть не могла это имя – в сочетании с фамилией Матюшкина это, согласитесь, как-то чересчур. Но мать Соли работала переводчиком и бредила Испанией, а потому сочла вполне уместным назвать единственную дочь этим хоть и красивым, но все же вычурным именем. С самого детства Соля страдала от насмешек: дети жестоки и моментально находят друг у друга уязвимое место. Фасоль и Солянка – самые безобидные из прозвищ, приклеенных Соле одноклассниками на все одиннадцать лет учебы. Она вздергивала подбородок и старалась не обращать внимания, и только мы трое знали, как сильно она ненавидит свое имя и как мечтает сменить его на что-то более благозвучное и привычное русскому слуху. Однако при получении паспорта Соля вдруг передумала.

– В конце концов, мама меня так назвала, и в гробу я видела всех этих шутников! – заявила она нам перед дверями паспортного стола.

Мы с девчонками горячо ее поддержали, тем более что тетя Зина к этому моменту была уже тяжело больна, и мы поняли причину Солиного поступка. Та просто не захотела расстраивать мать. Тетя Зина умерла через три дня после нашего выпускного вечера, а Соля так и осталась Соледад Сергеевной Матюшкиной.

Из нас четверых Соля оказалась самой успешной в карьере и самой неудачливой в личной жизни. Я, как ее ближайшая подруга, прекрасно понимала причину. У Соли были слишком высокие требования к будущему избраннику. Под описание подходила разве что парочка парней из первой десятки списка Форбс… Но, к сожалению, в Соле не было ничего, что могло бы привлечь к ней внимание кого-то из этих господ, хотя внешне она была очень даже ничего, даже если принять во внимание ее высоченный для женщины рост – почти два метра. Да и сами господа в нашем провинциальном городе не появлялись и вряд ли вообще догадывались о его существовании.

Работала Соля заместителем управляющего коммерческим банком, вращалась в кругах высоких, имела поклонников, однако все они были уже женаты и бросать семьи ради Соледад не торопились. Сперва такое положение ее вполне устраивало, однако с годами Соля все настойчивее стала стремиться замуж. У Ирки и Леры уже росли дети, мы с Витей тоже подумывали о совместном ребенке через несколько лет, и Соля просто из кожи вон лезла, чтобы «соответствовать». Однако ее последний ухажер, владелец цветочных павильонов Илья, заявил ей сразу и без обиняков: если только Соля попытается забеременеть обманом, то пусть не рассчитывает, он ни за что не признает ребенка своим. Перспектива стать матерью-одиночкой Солю не прельщала, поэтому она не стала испытывать судьбу и проверять, умеет ли Илья держать слово. Она старалась наслаждаться тем, что отпущено любовнице: ездила с ним за границу, ждала его звонков, в любой момент бежала к нему в специально для таких встреч купленную Ильей квартиру в престижном районе. И Илье, и подругам она с пренебрежением сообщала, что замужество и дети для нее не самоцель, и только наедине со мной плакала от отчаяния и признавалась, что с каждым годом шансы на это самое замужество уменьшаются.

– Да ты с ума сошла! – возмущалась я, искренне восхищаясь спортивной фигурой подруги и свежим лицом без единой морщинки. – Ты просто красавица, умница, такую должность занимаешь! Обязательно найдется кто-то, просто пока не время…

– Угу, – мрачно откликалась Соля, закусывая нижнюю губу. – Только вот знаешь, Дашуля, когда возвращаешься в пустую квартиру вечером, как-то сразу думаешь – а ***на фиг мне эта работа и эта красота? Я вон даже тебе на конкурсе проиграла!

Этот злосчастный конкурс она припоминала мне довольно часто. Я же просто не рассказывала ей, сколько предложений определенного свойства мне пришлось отвергнуть в течение полугода после получения короны, как меня пытались купить, словно я вещь. А как меня преследовал какой-то умалишенный, от которого меня спасло только появление в моей жизни Вити – разве она забыла об этом?

Соля же искренне считала, что именно корона королевы красоты сделала мою жизнь безоблачной и подарила такого мужа, как Витя.

Он был владельцем небольшого охранного агентства, и, когда мы познакомились, показался моим подругам настоящим принцем. Довольно еще молодой, красивый, состоятельный, очень умный и интересный – кто не мечтал о таком мужчине? Да еще и спас меня – вообще история для экранизации! Хотя мне главная роль в таком фильме по вкусу не пришлась…

Победа в конкурсе красоты сделала меня внезапно знаменитой в городе, плакаты с моим лицом долго украшали одну из улиц – ювелирная фирма, спонсор конкурса, предложила мне контракт на рекламу их изделий. Разумеется, поклонников возникло такое множество, что я всерьез опасалась выходить в булочную. Один оказался особенно навязчив и назойлив. Я как-то сразу почувствовала, что от него нужно держаться подальше: бегающий взгляд, лихорадочный блеск в черных глазах, чуть подрагивающие пальцы и манера облизывать губы через каждые пять минут делали его отталкивающим. Я так и не узнала, как его звали, он работал на нашем местном телеканале осветителем и меня увидел на записи передачи, посвященной итогам конкурса.

Странный парень подошел ко мне после съемок и предложил подвезти, но я отказалась. Мне и в голову не пришло, что простой отказ повлечет за собой такие последствия. Он выследил мой адрес, стал часто появляться в нашем дворе, приносил цветы, присылал письма с предложением встретиться. Потом он раздобыл и номер телефона, и начался кошмар с полуночными звонками, эсэмэсками и прочим. Я сменила номер, но это только раззадорило его сильнее. Этот человек преследовал меня буквально по пятам, провожал в институт и обратно, появлялся везде, где бывала я.

Мама посоветовала обратиться в полицию, но там надо мной только посмеялись – мол, радовалась бы, что есть такой горячий поклонник.

– А если он на меня нападет когда-нибудь? – в отчаянии спросила я, не думая в тот момент, что мои слова окажутся пророческими.

– Вот когда нападет, тогда и приходите, – хмыкнул довольный своей шуткой дежурный, и я поняла, что отсюда помощи ждать нечего.

Но ведь приходилось ездить в институт, ходить в магазин, а унылая фигура в неизменной черной куртке и серых джинсах постоянно маячила в поле зрения. Он, как ни странно, не приближался, но всегда сопровождал, следуя за мной на небольшом расстоянии. Это выматывало еще сильнее, наполняло каждый мой день ожиданием неприятностей и ледяным холодком ужаса перед неизвестностью. Не в силах терпеть, я сама пошла на разговор с поклонником.

Я остановилась по дороге из института на автобусную остановку и поманила маячившего метрах в пятидесяти поклонника пальцем. Тот помедлил пару секунд, но потом подошел.

– Послушайте, – начала я спокойным тоном, стараясь не показать, как мне неприятно говорить с ним. – Зачем вы преследуете меня? Чего хотите?

– Ты мне нравишься, – произнес он тихим голосом, но я, взглянув в его глаза, увидела лихорадочный блеск. – Я хочу, чтобы ты со мной встречалась.

– Я… у меня…

– Не ври. У тебя нет парня, если ты сейчас это хотела сказать. Почему ты отталкиваешь меня? Я настолько тебе неприятен?

Его проницательность меня уколола – надо же, а я-то считала, что могу отлично изобразить все что угодно – в том числе и вежливое равнодушие. Но, видимо, не удалось, и неприязнь сквозила в тоне, во взгляде, в манере поведения.

– Н-нет, но…

– Даша, зря ты так со мной.

Он говорил совсем спокойно, но я уловила легкую угрозу в этой фразе.

– Да поймите же… Я не могу встречаться с вами. Вы мне действительно не нравитесь. Простите… – Черт возьми, я еще и извинялась за то, что он меня достал своим преследованием!

Быстро развернувшись, я побежала к остановившемуся в этот момент автобусу и успела заскочить в него как раз за секунду до того, как водитель закрыл двери перед самым лицом назойливого поклонника.

«Уф… Кажется, получилось», – с облегчением подумала я, углядев свободное место и устраиваясь удобнее.

Действительно, ни вечером, ни завтра с утра преследователя не было. Я даже удивилась тому, что такой простой разговор убедил его оставить меня в покое.

…Среди ночи меня разбудил мамин крик:

– Даша! Даша, вставай скорее, пожар!

Я подхватилась с постели, не вполне соображая, что происходит. Мама металась по квартире, бестолково сталкивая в сумку документы, какие-то свои украшения, что-то еще. Увидев меня, она остановилась на секунду и закричала:

– Да что стоишь-то? Сгорим ведь!

Я окончательно проснулась и учуяла запах гари, которым сильно тянуло из-за входной двери. Действительно пожар!

Метнувшись в кухню, я увидела, как из подъезда выбегают соседи, а из-за угла во двор въезжает пожарная машина.

– Даша, да в конце-то концов! – кричала мама откуда-то из спальни. – Помоги мне Персика достать, он под кровать забился, в самый угол!

Персик, наш кремовый персидский кот, действительно забился под мамину кровать и испуганно таращил огромные голубые глазищи из темноты. Шерсть была взъерошена, уши растопырены – не кот, чудище какое-то. На призывные слова Персик не реагировал, и я, недолго думая, принесла швабру, с помощью которой и извлекла бедное животное. Упаковав кота в переноску, я как могла успокоила маму, накинула быстро джинсы и куртку и взялась за ручку входной двери, но тут же с криком отпрянула назад, замотала обожженной кистью. Ручка раскалилась так, что мне показалось – от руки идет дым.

– Мама, это наша дверь горит! – прижимая к губам обожженную ладонь, крикнула я, и мама вдруг разрыдалась.

Этого я никак не могла допустить: у нее повышенное давление, не дай бог, случится криз – что я тогда буду делать с ней?

Мы жили на втором этаже, в принципе, невысоко, но мама все-таки уже женщина в возрасте, хоть и держится в неплохой форме, и прыгать из окна вряд ли станет. Что делать? В панике я метнулась в кухню, распахнула окно и закричала:

– Помогите! Помогите, пожалуйста, у нас горит дверь!

– Успокойтесь, девушка, с той стороны работает расчет, сейчас все будет в порядке, – с улицы успокоил меня мужчина в пожарной форме. – Вы одна в квартире?

– Нет… у меня мама… и кот…

– С ними все в порядке? Там задымление сильное, но вы не волнуйтесь, никакой опасности. Это обшивка двери так дымит, сейчас все обработают – и порядок.

Дверь обгорела так, что нам пришлось не только ее поменять, но и перекрасить за свой счет стену на площадке. Как сказали пожарные, было похоже, что это не возгорание проводки, как думали сначала, греша на выгоревший щиток со счетчиками, а намеренный поджог двери, откуда огонь перекинулся на стену по оставшимся с Нового года бумажным гирляндам.

– Это все твой псих! – категорически заявила мама. – Больше некому.

Я не стала спорить с ней, но была уверена, что мама ошибается. Однако вечером получила от поклонника СМС: «Ну что? Испугалась?» Кошмар продолжался, но в полиции снова никто никак не отреагировал. Мама истерично кричала в кабинете начальника отделения, что боится за меня, что не желает в один прекрасный день обнаружить мой труп, но ее слова не произвели никакого эффекта.

Мы вышли из отделения, сели на лавку в ближайшем сквере и от бессилия обе расплакались.

– Извините, – раздался мужской голос, и я, вытирая глаза, подняла голову. Около скамьи стоял высокий мужчина в расстегнутой короткой дубленке и синих джинсах. В руках он держал какую-то папку.

– Что? – Я встала, чтобы не заглядывать снизу вверх.

– Извините, случайно стал свидетелем вашего общения с начальством. – Мужчина кивнул в сторону здания полиции. – У вас, я так понял, проблемы с каким-то преследованием?

– Почему вы спрашиваете? – враждебно спросила я, не понимая, с какой стати должна выкладывать непонятно кому все о себе и своей жизни.

Мужчина пожал плечами:

– Я могу помочь их решить. К тому же… Вы ведь Дарья Брусилова?

– Ну и что? – Я терпеть не могла, когда меня узнавали на улице, когда шептались за спиной и показывали пальцами: «Смотри, вон, вон… королева красоты… Брусилова пошла».

И тут в разговор вмешалась моя мама, проворно поднявшаяся со скамьи и оттеснившая меня от незнакомца.

– Да, вы правы. Она Даша Брусилова. И ее вот уже несколько месяцев преследует какой-то сумасшедший. А полиция твердит – вот когда он на нее нападет, тогда и будете заявление писать, вы можете себе представить? Как матери такое слушать?

– Вы не волнуйтесь, – мужчина мягко взял маму за локоть. – Меня зовут Виктор, я владелец охранного агентства «Слон».

При этих словах я невольно фыркнула. Рекламный слоган этого агентства поражал своей наивностью: «Из-за нас вас не будет видно», а на рекламном посте, размещенном в газетах, был изображен огромный розовый слон в каске, словно бы нарисованный ребенком, а не художником. Странно, что у такого серьезного владельца такая мультяшная реклама.

– Что вас развеселило, Дарья? Вспомнили рекламу? – улыбнулся Виктор.

– Да уж.

– Это моя дочь рисовала. Так вот… – Виктор вопросительно посмотрел на маму, и та спохватилась:

– Ольга Михайловна.

– Так вот, Ольга Михайловна, могу предложить вашей дочери простое, но эффективное средство защиты – личного охранника.

– Все понятно, – изрекла я, вмиг разочаровавшись в нем. – Вы таким способом ищете себе клиентов, да?

– Даша! – зашипела мама, но Виктор не обиделся:

– Нет, клиентов я не ищу, это они ищут меня. А вам я просто захотел помочь, хотя бы ради спокойствия вашей мамы. Мам нужно беречь.

– Но ведь это, наверное, дорого? – нерешительно спросила я, пристыженная этими словами. Почему сразу нужно думать о людях плохо?

– Дорого, – кивнул Виктор. – Но иногда я могу себе позволить защитить понравившуюся мне девушку бесплатно. То есть даром.

«У-у, да он как все», – снова разочарованно подумала я.

– Извините, что вам пришлось потратить на меня столько времени, – решительно заявила я, беря маму за руку. – Но я не принимаю никаких подарков от незнакомых мужчин. Всего хорошего. – И решительно устремилась к остановке, едва не волоком увлекая за собой возмущенно вырывающуюся родительницу.

Мама пилила меня всю дорогу, но я старалась не слушать. В конце концов, не она ли меня учила, что бесплатный сыр бывает известно где?

Утром меня ждал сюрприз. Едва выйдя из подъезда, я заметила коренастого плотного парня в черных джинсах и синей куртке. Он сразу шагнул ко мне и, предупреждая мою реакцию, заговорил:

– Здравствуйте, Дарья Юрьевна. Меня зовут Роман, я сотрудник агентства «Слон». С сегодняшнего дня я постоянно буду рядом с вами.

– Мне кажется, я все объяснила вашему хозяину вчера…

– Это вы можете выяснить у него, а пока у меня был приказ – следовать за вами всюду, и отменить его может только Виктор Владимирович.

– У вас есть номер его телефона? – Во мне все кипело от негодования: с какой стати?

– Есть. Сейчас я наберу. – Роман вытащил из кармана куртки мобильный телефон и защелкал клавишами. – Виктор Владимирович, извините, что беспокою утром, это Роман Дронов. С вами хотят поговорить… – Он передал трубку мне.

– Алло. – Голос Виктора в трубке был спокойным. – Даша? Ведь это вы?

– Это я. Доброе утро. Виктор, я же просила вас: мне ничего не нужно, и ваших подарков – в том числе.

– А с чего вы решили, что это подарок? – чуть удивленно спросил он, и я растерялась:

– Ну вы же сами вчера…

– И что? Вы отказались, я понял.

– Но тогда откуда…

– Даша, у вас замечательная мама. Берегите ее, если что – потом не простите себе. А с Ромой ничего не бойтесь, он профессионален и очень тактичен, мешать не станет. Всего хорошего, Даша. – И он повесил трубку, оставив меня в полной растерянности.

Получалось, что мама вчера обманула меня, сказав, что поехала в аптеку, а сама рванула в этот самый «Слон». Но откуда деньги? Ведь Виктор сам сказал: личная охрана стоит дорого. Мы жили неплохо, но не настолько, чтобы мама могла позволить себе оплатить услуги телохранителя на неопределенный срок.

Рядом раздалось покашливание – Роман пытался привлечь внимание.

– Если я правильно помню, занятия начинаются через тридцать минут, – напомнил он, удивив меня.

– Откуда вы знаете мое расписание?

– Мы обязаны знать об объекте все.

Больше он ничего не сказал, и я со вздохом поплелась было к остановке, но Роман остановил меня:

– Не нужно. Я на машине.

Не новая, но явно ухоженная и чисто вымытая «Хонда» стояла метрах в десяти. Роман распахнул дверь и помог мне сесть. Машину он вел спокойно и уверенно, и я даже удивилась: на вид при близком рассмотрении ему было едва ли больше, чем мне. Но спросить я постеснялась. Опыта общения с телохранителями у меня не было, а потому я чувствовала себя довольно странно и скованно. Что можно спросить, что – нельзя, о чем говорить и надо ли разговаривать вообще? Вот черт… И как только люди живут под постоянным наблюдением?

До института мы добрались вовремя, Роман проводил меня до аудитории и сказал, что сразу после окончания лекций будет ждать здесь же.

Ирка, с которой мы учились в одной группе, решила, что Роман – очередной поклонник, а я не стала ее разубеждать, чтобы не объяснять, что к чему.

С этого дня повелось: Роман встречал меня у подъезда, провожал в институт, везде неотлучно находился рядом и уезжал поздно вечером. Навязчивый поклонник не появлялся, и я с облегчением вздохнула, решив, что на этот раз все точно закончилось. Кстати, мама так и не сказала, где взяла деньги на оплату услуг агентства.

Но, как оказалось, сдаваться просто так мой обожатель не собирался. Он подкараулил меня в институте, прямо около аудитории. Я растерялась, не ожидала его увидеть, сделала шаг назад, но он быстро схватил меня за руку, дернул к себе и зашипел в ухо:

– Тихо! Иди со мной и не вздумай кричать. – В бок мне уперлось что-то, и я, скосив глаза, с ужасом увидела нож.

Желание кричать сразу пропало, я вымученно улыбнулась и покорно пошла с ним.

– Дашка, ты куда? – окликнула меня Ира, собиравшаяся в буфет, и я пробормотала:

– Сейчас, со знакомым переговорю…

Ирка убежала, а парень одобрительно шепнул:

– Молодец… шум ни к чему. Не будешь делать глупостей – и все будет нормально…

Я чувствовала себя как в зрительном зале. Это же не я иду по длинному полутемному коридору кафедры, не я беру в гардеробе куртку и не я выхожу за руку с мужчиной из здания института. Сейчас появятся титры, я встану и пойду домой, потому что все это происходит не по-настоящему, не со мной… И это не к моим ногам вдруг падает на крыльце мой спутник, скорчившись и изрыгая ругательства. Эти крики привели меня в чувство, я словно стряхнула оторопь и ясно увидела, что Роман сидит верхом на поверженном преследователе, завернув его руку за спину, а рядом валяется тот самый нож, который только что упирался мне в ребра.

Парень скулил от боли, а Роман вынул мобильный телефон и куда-то звонил, не выпуская вывернутой руки соперника. Вокруг нас собиралась толпа, кто-то предложил позвонить в полицию, но Роман сказал, что все уже сделал сам.

Дальнейшее я помнила плохо. Приехавший наряд забрал моего поклонника, а нам предложили «тоже проехать для оформления». К моменту нашего приезда там уже были Виктор и моя мама. Увидев ее, я расплакалась.

– Что ты, Дашенька, что ты, – уговаривала мама, поглаживая меня по голове. – Видишь, как все хорошо получилось, и Виктор Владимирович так помог, и Ромочка…

На этот раз заявление приняли, еще бы. Да и Виктор зашел в кабинет начальника, что, видимо, тоже сыграло определенную роль.

Я искренне благодарила и его, и Романа, поняв, что без их помощи уже могла бы отправиться в морг городской больницы. Роман с каменным лицом сказал, что это работа, а Виктор, пожав безразлично плечами, повторил фразу о том, что я должна беречь маму. На этом мы и расстались, однако я почему-то была задета равнодушием симпатичного владельца агентства.

А потом Виктор снова появился. Непринужденно заехал к нам домой, словно был старым другом семьи, весь вечер провел в нашей маленькой кухне, развлекая маму рассказами из практики агентства. А я поймала себя на том, что рассматриваю его руки – сильные мужские руки с крепкими пальцами.

Я провожала его до двери, и там, в коридоре, Виктор попросил разрешения встретить меня завтра из института. Я согласилась.

Так и началось, и продолжалось потом полгода, за которые я успела познакомиться с его дочерью, пятилетней Олесей. А потом мы поженились – и жили вместе так счастливо, словно в прошлом никогда не было ничего дурного. Олеся привыкла ко мне, хотя мамой и не называла. Но у нас сложились дружеские отношения, ко мне она бежала, разбив колено, мне рисовала в садике рисунки к Восьмому марта и меня хотела видеть на всех утренниках. Возможно, она помнила свою родную мать, погибшую в аварии вместе с родителями Вити, когда девочке было всего три года. Олеся тогда тоже была с ними в машине и каким-то чудом осталась цела. Витя с тех пор маниакально опекал дочь, не раз объясняя мне, что только Олеся заставила его не сорваться и продолжить жизнь дальше, после того как погибли все его родные люди.

Меня Витя любил и баловал как мог. И вот эта поездка на день рождения в Прагу с ночевкой в Москве – лишнее тому подтверждение.

Соля скептически осмотрела гостиничный люкс, где нам предстояло переночевать перед отлетом в Чехию, и протянула:

– Не пожадничал, смотрю, супружник-то.

– Ой, что ты как завистливая кумушка! – отмахнулась Ирина, отодвигая штору и выглядывая на улицу.

Внизу светилась огнями Москва, двенадцатый этаж отеля давал такую панораму, что дух захватывало. Пока девчонки осваивались и распаковывали вещи, я намертво прилипла к окну, подвинув кресло и забросив на подоконник ноги. Какая красота, боже мой… Столько света и воздуха… Огни у ног – надо же. Как будто я стою на высоченном пьедестале, а вокруг переливается разноцветное море.

– Даша! Сколько ты сидеть-то будешь? – Соля подкралась сзади и легонько ущипнула за плечо. – Мы почти готовы, давай-ка в душ – и собираться.

– Куда? – отрешенно переспросила я, не в силах оторвать взгляда от чарующей картины вечернего города.

– Да хоть в баре посидим, время-то еще детское – не спать же ложиться, в самом деле!

В этом был резон – все равно не уснем, возбужденные перелетом и предстоящим отдыхом, так что бокал-другой вина не помешает.

То, что мы слегка перебрали, явственно обнаружилось утром, как раз к тому моменту, когда нас уже ждало такси до аэропорта. Я чувствовала себя совершенно разбитой, голова кружилась, а ноги отказывались держать тело вертикально. Хотелось лечь и уснуть, и ну ее, эту Чехию. Подруги мои выглядели ничуть не лучше. Но мы сумели собраться и погрузиться в машину, по дороге кляня себя за невоздержанность.

В самолете я задремала, а когда проснулась, мы были уже в Праге. Прямо в аэропорту нас встретил молодой мужчина, представившийся Алексеем, и сообщил, что будет сопровождать нас во время всей поездки. Девчонки удивились, а Алексей объяснил:

– Меня нанял супруг Дарьи Юрьевны, чтобы я показал вам все, что стоит увидеть в этом прекрасном городе.

Я удивилась: Витя ничего об этом не говорил, это оказалось очередным сюрпризом ко дню рождения.

Алексей помог нам разместиться в отеле и сразу повел на Вацлавскую площадь, попутно рассказывая, что где находится.

– Обратите внимание на то, как у памятника королю Вацлаву фотографируются туристы, – сказал Алексей, показав нам на группу китайцев с фотоаппаратами. – Они подходят к памятнику, делают снимки, потом обходят его, и – о чудо! – оказывается, что снимались они на фоне, пардон, конского зада, потому что памятник смотрит в другую сторону.

Переведя взгляд на монумент, мы поняли, что Алексей прав, и захохотали. Особенно смешно было наблюдать за теми же туристами, обошедшими памятник и обнаружившими несоответствие.

– Поверьте, я наблюдаю это постоянно, – с улыбкой заверил Алексей.

Он провожал нас в отель вечером и снова возвращался утром, мы шли завтракать в какое-нибудь кафе и отправлялись на прогулку, побывали везде, где только можно, попробовали всю местную еду и пиво и в последний день даже съездили в Карловы Вары. Алексей знал о Праге практически все, его рассказы были увлекательными, и мы совершенно не заметили пролетевших дней. Провожая нас в аэропорт, Алексей задержался возле меня чуть дольше, чем возле девчонок, и уже в самолете ехидная Соля заметила:

– Ты и экскурсовода с ума свела.

– Ой, прекрати, – отмахнулась я и тут же забыла об этом.

После возвращения ничего не изменилось. И только спустя полгода Витя вдруг стал приходить домой угрюмым, как-то подозрительно смотрел на меня, в подробностях расспрашивал о том, как прошел день, что я делала на работе, с кем встречалась. Несколько раз он неожиданно появлялся то в моем агентстве, то приезжал на фотосессии, которые я организовывала для своих подопечных. Вроде ничего особенного, но он уж как-то слишком пристально приглядывался к мужчинам, которые появлялись возле меня – будь то фотографы или отцы девочек, занимавшихся у меня. Мне казалось, что он все время проверяет меня, пытается контролировать, совсем как Олесю, и однажды я спросила у него об этом напрямую. Витя немного смутился и объяснил:

– Ты много времени проводишь на работе, мне стало не хватать внимания.

Это меня обидело – я старалась вернуться к тому времени, как он приезжал с работы, встретить его вкусным ужином, проверить уроки у Олеси, чтобы ему, уставшему за день, не приходилось этим заниматься, я проводила с ним все вечера – и вдруг такое…

Я старалась не обращать внимания, не реагировать и никак не могла понять причины. Предстоящая поездка в Бразилию, как мне казалось, должна расставить все по своим местам. И мы действительно прекрасно провели время там, отключившись от домашних проблем, а когда вернулись, все стало только хуже. Этот труп в маминой квартире, оказавшийся, ко всему прочему, тем самым гидом из Праги, окончательно расколол наш брак. Нашлись какие-то письма, которых я никогда не писала, но доказать это оказалось совершенно невозможно – мой почтовый ящик, даже стиль письма мой… Мне было неважно, что думают об этом окружающие, огорчало только то, что Витя, кажется, тоже в это поверил и даже не удивился. Это было хуже всего…

Абсурдность предъявленных Вите обвинений была мне очевидна, но ни ему, ни, тем более, мне никто не верил. Даже Соля как-то неопределенно говорила об этом, словно намекая, что всякое могло быть. У меня на сердце лежал такой камень, что в итоге я оказалась в отделении кардиологии, откуда с большим трудом смогла выбраться через неделю. Мне необходимо было быть как можно ближе к мужу, дело которого уже закрыли и передали в суд. Это казалось таким нелепым, ужасным… Мой Витя – убийца? Нет, такого просто не могло быть. Самое странное заключалось в том, что он отказался как признать вину, так и доказывать собственную невиновность. Он выглядел так, словно сдался под давлением обстоятельств, не смог выдержать нагрузки. И в этом я тоже чувствовала себя виноватой.

Витя же на последнем перед судебным заседанием свидании вдруг сказал:

– Я никогда не мог подумать, что ты поступишь со мной таким образом.

Я даже задохнулась от несправедливого обвинения, хотела возразить, но он не позволил:

– Не унижай себя еще большим враньем, Даша. Я видел твои письма.

– Я не писала их!

– Я уже не хочу выяснять, так ли это, – равнодушно сказал Витя. – Об одном прошу: Олеську не бросай.

– Ты с ума сошел! – завопила я. – Я никогда не брошу ни ее, ни тебя! Вы моя семья!

– Все, Даша, хватит. Надеюсь, я оставил тебе достаточно денег, чтобы моя дочь ни в чем не нуждалась.

Больше он ничего не сказал, сидел молча и, казалось, даже не слышал, как я пытаюсь до него докричаться, объясняя, что сама не понимаю, откуда взялись письма. Так же молча он поднялся и ушел с конвоиром, а я всю ночь ворочалась в постели, с замиранием сердца думая о завтрашнем заседании.

Последним ударом стал приговор и то, как повел себя Витя после его оглашения. Он даже не взглянул на меня, подставил руки под наручники и ушел – прямой, гордый, не смирившийся и не простивший. Но и бороться дальше отказался, как отказался и подать кассационную жалобу.

Мама, растерянная, постаревшая, пыталась уговорить меня поехать к ней, но я отказалась и только попросила побыть с Олесей какое-то время. Мне нужно было прийти в себя, уложить все мысли по полочкам и подумать, как жить дальше и что делать. Я не собиралась оставлять Витю в тюрьме, он не должен расплачиваться за то, чего не совершал, и я обязана ему помочь.

Соля, не приехавшая на суд из-за какой-то внезапной проверки в банке, явилась ко мне домой вечером, привезла вино и две коробки пиццы и в ответ на мой вопросительный взгляд сказала:

– Что теперь – голодной сидеть будешь? Я не отмечать тут собралась, нечего отмечать. Но и хоронить себя тоже незачем.

Мы весь вечер просидели в кухне, заедая пиццей разговоры ни о чем. Я рассказала Соле о том, как Витя вышел из зала суда, как я почувствовала его обиду на меня и то, что он не простил.

– Дашка, мужику сложно доказать, что измены не было, особенно если есть какие-то улики. Пусть даже они к тебе не имеют отношения. Он сопоставил какие-то ему одному известные мелочи – и вуаля, ты виновата. И его нужно носом натыкать в доказательства, как кота в тапочки, чтобы он поверил. И еще – он должен хотеть поверить, понимаешь? Сам должен хотеть. А Витя не хочет… И даже когда он освободится, то вряд ли вернется к тебе – слишком уж дорого ему обошлась вся эта ситуация.

Не знаю, вино или эти слова, а то и все вместе заставили меня уйти в спальню. На тумбочке лежала упаковка снотворного – нетронутая, видимо, мама принесла когда-то на всякий случай. Я выдавила все таблетки в ладонь и забросила в рот. Горький привкус едва не заставил меня побежать в ванную и попытаться избавиться от смертельного угощения, но я поборола себя. Соля права: Витя никогда меня не простит и никогда ко мне не вернется. Тогда к чему это все тогда, если его не будет рядом? Я без него никто. И мне без него – никак. Нет смысла.

Я не помнила, в какой момент в комнату вошла Соля, как утащила меня в ванную, как вливала мне в рот воду, стараясь вызвать рвоту, как приехала «Скорая» и меня на носилках вынесли из квартиры. Даже неприятных процедур в больнице я не помнила. Мне казалось, что все это только приснилось. Соля на своей машине отвезла меня за город, в клинику неврозов. Я все еще плохо соображала, что происходит, но исправно пила прописанные лекарства, избегая только снотворных. Гуляла, ела, спала, общалась с врачом – приятной молодой женщиной с мягким голосом. Телефона не было – его забрали. В день посещений приехала Соля, сказала, что мама и Олеся думают, будто я на море, – и не надо их волновать. С этим я была согласна…

Поскольку свободного времени внезапно образовалось много, я постоянно думала о том, кто же мог на самом деле убить Алексея в маминой квартире. Ведь совершенно очевидно, что кто-то, прикрываясь моим именем и используя мой почтовый ящик, заманил его туда и убил. Но кто и зачем? Тот, кому нужно было обвинить в этом Витю и упрятать его в тюрьму. Вот только мне и в голову не могло прийти, кто мог настолько ненавидеть моего мужа, чтобы не побояться и пойти даже на убийство, только бы… Только бы – что? Кто выигрывает от Витиного ареста? Он – единственный владелец агентства, с которым, кстати, мне теперь придется что-то решать. У него нет никого из родственников, кроме нас с Олесей. Его приятели – даже не могу назвать их друзьями, потому что близкого общения ни с кем у Вити не было – вряд ли имели против него что-то такое, чтобы подставить и обвинить в убийстве, да и нужно было хорошо знать нашу жизнь, чтобы обставить все так, как это было сейчас. По всему выходило, что искать нужно в том кругу, в котором мы общались чаще всего, и это, как ни странно, мои подруги и их мужья. Но подобное предположение вообще казалось мне бредовым: с девчонками мы дружили с первого класса, их мужья – порядочные люди, а Солькин Илья, хоть и торговец средней руки, но все-таки вряд ли стал бы так заморачиваться, да и ради чего? Какая Илье выгода в том, что Витю посадили на семь лет? Он от этого ничего бы не приобрел – как и мужья Иры и Леры. Но тогда кто же? Может быть, я все-таки чего-то не вижу, потому что считаю этих людей близкими и не способными на такой кошмарный поступок? Может быть, человек посторонний сможет разглядеть это? И мне на ум пришла фамилия следователя, которая занималась делом об убийстве Полосина. Обладая хорошей памятью на цифры, я почти сразу смогла вспомнить и ее телефон. Теперь дело было за малым – сделать звонок. Придется побеспокоить Солиного друга-доктора, при содействии которого я попала сюда, а не в психиатрический стационар.

Я подкараулила его у кабинета в понедельник, сбивчиво объяснила, что мне срочно нужно сделать один звонок, это крайне важно. Доктор покачал головой, но телефон дал и даже вышел из кабинета. Я позвонила и попросила Крошину приехать ко мне в пятницу. Та удивилась, но обещала, что приедет. Мне стало немного легче – если она выслушает меня и попробует разобраться, возможно, удастся помочь Вите доказать, что он невиновен.

Выходя из кабинета, я наткнулась на доктора – он, видимо, только что взялся за ручку, чтобы войти.

– Спасибо, Лев Михайлович.

– Да-да, не за что… – пробормотал он как-то поспешно и слегка испуганно.

Он вошел в кабинет и щелкнул замком, я опустилась на колено, чтобы перевязать распустившийся шнурок кроссовки и вдруг услышала:

– Не бросай трубку! Нет, я не могу перезвонить, это срочно! Ты знаешь, кому сейчас звонила твоя подруга? Следователю! С чего взял? А она сказала, что знает, кто мог убить и кто мог мужа ее подставить! Соля! Во что ты меня втравила? Если сюда полиция явится, я не смогу ничего сделать, я и так нарушил все что можно! И что ты мне прикажешь делать? На лекарства ее посадить, чтобы невменяемой казалась? С ума сошла? Меня лишат и лицензии, и диплома, да еще и дело пришьют! Нет, я сказал! Этого не будет, не проси!

Лев Михайлович звонил Соле… и смысл их разговора сводился к тому, что я должна выглядеть невменяемой, если приедет следователь. Не совсем еще отдавая себе отчет в том, что делаю, я пошла к выходу из административного корпуса. Подходя к лестнице, ведущей на второй этаж, я вдруг услышала шаги и, повинуясь совершенно непонятному порыву, юркнула в небольшую нишу под лестницей. Там было темно, и никто бы меня не увидел.

К лестнице подошла женщина, бормоча себе под нос:

– Так, сейчас с доктором переговорю, и можно ехать…

В этот момент в ее сумке зазвонил телефон, женщина остановилась и перекинула через перила пальто, висевшее до того у нее на руке. Отвернувшись, она копалась в сумке, негромко ругаясь и, видимо, никак не могла найти надрывающийся телефон. В кармане пальто угадывался довольно большой по размеру прямоугольник, сильно напоминавший пропуск, по которому посетители попадали на территорию и покидали ее. Я тихо вышла из своего укрытия, быстро стянула пальто и снова замерла в нише, надеясь, что тетка сперва поднимет крик, а потом побежит вверх. Так и случилось. Пока женщина шустро взбиралась на второй этаж, я выбежала из корпуса, завернула за угол, надела пальто и сунула в карманы руки. На мое счастье, кроме пропуска, там оказалась пятитысячная купюра. Да, воровать нехорошо, но у меня нет выхода. Застегнув пальто, я быстро направилась к проходной, стараясь не бежать, чтобы не вызвать подозрений. Протянув пропуск охраннику, я улыбнулась и поправила волосы. Молодой парень улыбнулся в ответ, сунул пропуск в специальную ячейку и нажал кнопку на турникете. Так я оказалась на свободе.

Из деревни пришлось выбираться сперва на рейсовом автобусе, потом на такси. Приехав домой, я первым делом позвонила Соле, но ее телефон не отвечал. Хотела позвонить маме, но передумала: пока не стану, она считает, что я на отдыхе, так пусть так и будет. Мне надо найти Солю.

Приняв душ и переодевшись, я поехала к Сольке. Не знаю почему, но я сунула в карман связку ключей, которую подруга оставила у меня «на всякий случай». И она мне пригодилась – дверь никто не открывал. После беглого осмотра квартиры мне стало абсолютно очевидно: Соли здесь нет и уже никогда не будет.

Открытие одновременно испугало и подтолкнуло к решительным действиям. Выйдя из квартиры, я отправилась домой и уселась за ноутбук. Рано утром я уже ехала в такси в аэропорт – мой рейс в Москву вылетал в половине девятого.

Слоняясь по Шереметьево в ожидании рейса в Нью-Йорк, я все пыталась понять, в какой момент все пошло не так. Что случилось, почему я этого не заметила? Что мне теперь делать со всем этим, как пережить? Я даже не совсем понимала, зачем лечу в Нью-Йорк, чего хочу. Увидеть Солю? Посмотреть ей в глаза? Понять, зачем она затолкала меня в клинику? Или… нет, об этом я даже думать не хотела, вот что угодно – но не это. Я была уверена, что Соля знает, кто убил Полосина, но по какой-то причине не хочет говорить об этом. Но я уговорю ее – ведь только это может помочь Вите выйти на свободу. Солька – моя лучшая подруга, она не сможет мне отказать.

Весь полет я проспала – все-таки нервное напряжение последних дней было очень сильным. Я оказалась на пороге каких-то новых перемен и не знала, чего ожидать. Будут ли это перемены к лучшему, сейчас полностью зависело от Соли. Я не представляла, как буду искать ее в чужом городе, где никогда прежде не была, но очень надеялась, что у меня получится. Иначе просто не может быть.

Я долго бродила по городу в поисках нужного адреса – Нью-Йорк все-таки огромный, и административное деление там отличается от привычного нам. Неплохой разговорный английский немного облегчал задачу, но все равно я провела в скитаниях почти весь день и так и не нашла нужного дома. Вернувшись в отель, я упала на кровать и уснула, не раздеваясь, успев подумать только, что с утра продолжу поиски. Мне важно было поговорить с Солей, понять, по каким причинам она молчит об убийстве Алексея. Ведь она должна понять, что мне нет жизни без Вити! Она – моя самая близкая подруга, она должна помочь мне. Витя ушел в тюрьму с глубочайшей обидой на меня, он не поверил моим словам, даже не захотел со мной поговорить. Я обязана помочь ему выйти и реабилитироваться, и Соля должна, обязана мне в этом помочь.

Весь следующий день я снова провела в поисках, на ходу перехватывая какие-то пончики и гамбургеры, запивая это дело невкусным кофе. Мне казалось, что Нью-Йорк против того, чтобы мы с Солей увиделись, стоило мне подумать, что нашла нужную улицу, как оказывалось, что я вообще иду не в том направлении. От отчаяния хотелось плакать, но я запретила себе делать это. Слезы забирают силы, а я чувствовала себя и без того измотанной событиями последней недели. Таблетки, клиника, побег из нее, спешный вылет в Америку и вторые сутки в чужой стране кого угодно выбьют из привычного русла.

Перед домом, где снимала квартиру Соля, я оказалась совершенно случайно – просто повернула за угол и уткнулась в табличку с номером, записанным на бумажке, которую я бережно хранила в кармашке рюкзака. Двенадцатиэтажный комплекс в районе Аппер-Ист-Сайд, так хорошо знакомом мне по фильмам и сериалам типа «Секса в большом городе» и «Адвоката дьявола». Квартира подруги находилась на одиннадцатом этаже, я поднялась в лифте и позвонила в дверь, с замиранием сердца думая о том, дома ли она. Но Соля оказалась дома, распахнула дверь, как будто только меня и ждала, но, увидев, кто стоит перед ней, отшатнулась:

– Дашка?

– Можно войти? – игнорируя смятение на ее лице, спросила я, перенося ногу через порог.

– Входи, – уже справившись с удивлением, пригласила Соля. – Идем в комнату, у меня там уже более-менее обжито.

Я пошла за ней, даже не замечая, как выглядит квартира: я была счастлива, что наконец нашла Солю, а это мой шанс изменить дальнейшую судьбу Вити и свою собственную.

– Располагайся, – махнув рукой в сторону большого дивана, предложила Соля, направляясь прямиком к барной стойке, отделявшей кухонную зону от остальной комнаты. Сдернув каким-то нервным жестом с металлической стойки два бокала, она легко присела, вынула бутылку красного вина:

– Ну что, отметим встречу? Она, правда, слегка неожиданная, но все равно приятная.

Соля улыбалась, протягивая бокал, но мне почему-то слышалась натянутость в ее голосе – вроде бы и рада, но как-то иначе, чем было всегда.

– Почему ты не сказала мне, что собираешься уезжать? – сделав глоток вина, спросила я с укоризной.

– Доктор просил не расстраивать тебя, – не моргнув глазом соврала Соля. – О том, что я собираюсь уезжать, ты знала – я от тебя и не скрывала никогда, просто слишком уж старалась не афишировать, чтоб не сглазить. Но получилось так, что пришлось сделать это быстро.

– Почему? – не отступала я.

– Это сложно объяснить, Даша. Просто так получилось. Как тебе квартира? Есть еще спальня, но и ее я хочу изменить немного – не выношу этот прованский стиль, цветочки-розочки…

– Квартира хорошая, – кивнула я, – и район отличный. Но ты не хочешь все-таки объяснить…

– Что объяснить? – перебила Соля, вдруг зло сверкнув глазами. – Что я должна тебе объяснять? Почему уехала? Это мое личное дело. Почему тебе не сказала? Так врач запретил тебя волновать. Что тебе еще от меня нужно? Я ведь не спрашиваю, как ты из клиники выбралась и зачем сюда прилетела.

– А ты спроси. Мне скрывать нечего, я отвечу.

Соля взяла пачку сигарет, распахнула настежь окно и уселась на подоконник – всегда любила так сидеть с сигаретой, глядя вниз, на лежащий под ногами город – неважно, какой именно. Так она сидела дома, точно так же – в отеле в Москве и в Праге каждое утро. Ничего не поменялось – кроме самой Соли. Она перестала быть прежней, я это чувствовала, но никак не могла принять. Такую Солю я не знала и не хотела знать.

– Подозреваю, что я могу не утруждать себя вопросами, – выпустив дым ноздрями, сказала Соля. – Ты ведь и так мне об этом расскажешь, правда?

– Расскажу. Только смени, пожалуйста, этот тон.

– А что не так?

– Ты никогда не говорила со мной свысока, это неприятно.

– Ох, прости, дорогая! – воскликнула Соля, бросая недокуренную сигарету в пепельницу. – Я совсем забыла, с тобой же можно говорить только почтительно согнувшись в поклоне! Ты ж королева у нас, да? Так считай, что произошла революция.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Соля, Соля, боже мой, что ты говоришь? Какая королева, какая революция? При чем здесь это? Я приехала просить помощи, я так долго искала тебя…

– Зачем? – немного успокоившись, спросила Соля. – Зачем ты меня искала?

Я на секунду замялась:

– Ведь ты, Соля, ты же мой самый близкий человек после мамы…

– И что? Это накладывает на меня какие-то дополнительные обязанности?

– Конечно нет, но я думала, что ты… что ты поможешь, что ты о чем-то знаешь, – лепетала я, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед этой новой Солей, бросающей высокомерные холодные фразы.

– Ах, вот в чем дело, – протянула она насмешливо и смерила меня таким взглядом, что у меня по спине побежали мурашки. – А ведь это я упекла за решетку твоего Витюшу, неужели ты не догадалась? Мне казалось, что ты все-таки немного умнее.

Я потеряла способность говорить. Соля, моя любимая подруга, человек, бывший мне почти сестрой, спокойно смотрит мне в глаза и говорит, что… Господи, да как такое вообще возможно?

– Соля, ты…

– Что – Соля? – резко бросила она. – Да я всю жизнь мечтала о том моменте, когда смогу выбраться из твоей тени! С самого детства! Смотреть невыносимо было на твою лубочную жизнь! Картинки из книги о том, как создать идеальную семью и построить глянцевый быт! Ты такая с самого детства! С самого первого дня! Девочка-картинка! Господи, я столько лет это терпела… да мне памятник можно ставить – за самое железное терпение! – расхохоталась Соля злым смехом.

Это окончательно пригвоздило меня к дивану: Солька, с которой я делилась всеми тайнами, которой доверяла все секреты и радости, на самом деле ненавидела меня… Ненавидела и вынашивала план мести. За что? Я не уводила у нее мужчин, не переходила дорогу, не подсиживала…

– Тебе все всегда само шло в руки, – продолжала Соля, не замечая, кажется, какое впечатление произвели на меня ее слова. – Все – за что бы ты ни бралась! А мне приходилось прикладывать двойные, тройные усилия, чтобы хоть немного выглянуть из-за твоей идеальной спины! Ты даже на конкурс пошла, чтобы меня на место поставить, ведь знала: будешь ты – и на меня никто уже и не посмотрит!

– Это неправда…

– Да заткнись ты! – раздула ноздри Соля. – Я, может, раз в жизни скажу тебе то, о чем думали все, но молчали, боясь тебя обидеть! Ты думаешь, что тебя все любят? Да черта с два! Просто привыкли с детства, что Дашуля у нас такая особенная, такая воздушная, ее обижать нельзя! Какого, прости, черта я должна щадить твои чувства, если ты никогда не думала ни о ком, кроме себя? Ты таскала нас за собой, чтобы показать, какая ты благородная и щедрая, и муженек твой Витенька – такой же! А мы так, свита, чернь! Все верно – какой же королевский двор без придворных?

– Соля, это же неправда! Зачем ты так говоришь? Я все делала искренне, мне хотелось поделиться с вами радостью…

– Радостью? Какой? Ирка с Леркой горбатятся на работе за копейки почти, мужики у них самые обычные, звезд с неба не хватают и в туристические поездки пять раз в год их не возят! Их предел мечтаний – десять дней в Турции на «все включено» в отеле подешевле! И тут – вы с Витюшей, благодетели! Прага, личный гид, оплаченные расходы! Тебе не приходило в голову, что кому-то это может показаться унизительным?

– Странно. А показалось именно тебе, которая и сама может себе такую же поездку оплатить, – произнесла я автоматически. – Прошло больше года – а ты все носишь в себе непонятную злобу. Разве мы плохо провели время?

– О да, отлично! – с сарказмом отозвалась Соля, вытянув прядь волос и накручивая ее нервно на палец. – Но именно тогда я и поняла, что больше не могу. Жаль, конечно, этого глупышку-гида, Лешеньку, – выбивая из пачки новую сигарету, сказала она. – Но ничего более подходящего в голову не пришло. А тут однажды ты так удачно свой ноутбук у меня забыла. Даже не знаю, в какой момент я все это придумала. У тебя плохая привычка записывать все пароли и хранить их в папке с надписью «Мои документы», Дашуля. Ты ее давно не открывала, а я вот полюбопытствовала. И ящик твой старый мне очень пригодился. Я целый год переписывалась с этим Полосиным, все думала, как ловчее потом переписку эту слить Виктору. – Она выпустила дым ноздрями, став на секунду похожей на какое-то гигантское чудовище, окутанное сизыми клубами. Ее силуэт на фоне темного окна выглядел довольно угрожающе. – Но потом я поняла, что могу получить куда большее удовольствие, если начну изводить его намеками – осторожными, вроде бы вскользь. Ничто так не отравляет жизнь, как подозрения… И Витя клюнул. Я не знаю, почему ты не замечала этого – ведь я всегда, в любом застолье, во время любой вечеринки вворачивала что-то этакое, от чего Витюша мрачнел. Но ты была так уверена в его любви и преданности, что даже мысли не допускала ни о чем. Иногда это бывает опасным.

– Зачем? – выдохнула я, обретя способность произносить что-то членораздельное.

Соля смотрела мне в глаза и улыбалась. Я надеялась увидеть что угодно: испуг, раскаяние, жалость – но не эту спокойную улыбку человека, считающего, что он все сделал правильно.

– А как ты хотела, Дашуля? Чем ты заслужила все то, чего никогда не было у меня? Только тем, что гены удачно сложились? Но за это премируют только на конкурсах красоты. А по жизни каждый должен получить то, чего добился. И несправедливо, когда кому-то все дается через пот, слезы и кровь, а кому-то валится с неба.

– И ты решила взять на себя миссию по восстановлению справедливости? – еле выговорила я, все еще отказываясь верить в то, что Соля говорит сейчас правду.

– Если не мы, то кто же? – подмигнула она, усаживаясь на подоконник. – Сама подумай…

– Солька, но за что, за что погиб этот Алеша? Ведь он был совершенно ни при чем?

– «Расходный материал» – слышала такое? Я не собиралась его убивать, вот клянусь, не сойти мне с этого места! Не собиралась! Мне нужен был только повод, за который уцепился бы Витя, чтобы начать тебя подозревать в неверности, а вовсе не труп. Но когда я поняла, что Витя не собирается уходить от тебя и даже мало-мальски приличного скандала не закатил, я решила действовать иначе. Развела этого дурачка Полосина на чувства, попросила приехать – мол, на месте все решим, он и ринулся за билетами. Увести с вашей вешалки в прихожей ключи от квартиры Ольги Михайловны и сделать дубликаты было делом пары часов – помнишь, я приехала к тебе с двумя бутылками шампанского? Я ведь знаю, что ты от него сразу спать заваливаешься. Пока ты отсыпалась, я сбегала в ближайший павильончик, а связку на место вернула. А вы мне в день убийства даже твою машину одолжили, – расхохоталась Соля. – Я сказала, что у моей движок полетел, а вы все равно собирались в Бразилию – видишь, как я ловко все подгадала? Чужая манера планировать иногда служит хорошую службу совершенно посторонним людям. Полосин даже не понял, что произошло, – я его в спальню заманила записочками, запретила свет включать – мол, сюрприз. Вот он и пошел на заточку своими ногами. Заточку я, разумеется, выбросила – совсем уж глупо было подкинуть ее туда, где найдут, не настолько твой Витя дурак, чтобы такую улику не уничтожить, любой следователь бы это раскусил. Вот так. Единственное, о чем я жалею, так это что Льва Михайловича втянула, старикан не виноват ни в чем. Но я хотела тебе помочь. Наверное, в последний момент совесть проснулась – когда я увидела, как ты умираешь от этих таблеток. Ты ведь даже не поняла, что это я тебя подтолкнула и таблетки положила на тумбочку. Ты ведь никогда в жизни снотворного не пила и не покупала. А я заболтала тебя в тот вечер после суда, и ты до сих пор думаешь, что сама решилась. Я бы так и ушла, оставив тебя в квартире, но в последний момент вдруг не смогла. Сентиментальность всегда все портит. – Соля прикусила губу и на секунду умолкла. – Вот я и попросила Льва Михайловича, уж очень было жестоко тебя еще и в психбольницу упрятать. Но я и подумать не могла, что ты бросишься звонить этой следачке Крошиной. Хорошо, что Михалыч подслушал и позвонил, пришлось мне немного подкорректировать свои планы, так-то я только через месяц бы уехала, но из-за тебя поменяла билет. Михалыч, старый идиот, запаниковал, отказался помочь мне и выкрикнул, видимо, лишнего, да? Вот ты и рванула из клиники. Об этом я не подумала, как и о том, что виза американская у тебя имеется, как раз недавно и оформили, собирались с Витей в августе туда лететь.

– Он сказал, что не сможет меня контролировать, если приедет полиция, сказал, что тебе нужно срочно помочь ему выпутаться, а лекарствами меня пичкать, чтобы невменяемой казалась, побоялся, – машинально сказала я. – Но в тот момент мне и в голову не пришло, что ты замешана во всем остальном. Мне показалось, что речь идет обо мне и о том, что я как-то незаконно оказалась в клинике. Я захотела проверить, потому и убежала, прихватив с лестницы пальто случайной женщины, зазевавшейся на пару минут. Но я совершила самую большую ошибку, поехав сперва к себе на квартиру, а потом уж к тебе. И там я увидела мишень для дартса с моей фотографией. Я даже не сразу поняла, что происходит, потому что и подумать не могла, что ты настолько меня ненавидишь.

– Как ты попала в мою квартиру? – удивилась Соля.

– У тебя тоже есть нехорошая привычка хранить запасной комплект ключей у подруги. На всякий случай, – усмехнулась я. – Вот я и воспользовалась.

– Черт… – пробормотала Соля, хрустнув пальцами. – Об этом я не подумала, забыла даже…

– Я не знала, где тебя искать, понимала, что ты явно уехала. Знаешь, что навело меня на мысли об Америке? Ты так торопилась уехать, что не выключила ноутбук, и когда я его случайно задела, он включился. И вся твоя переписка с агентом по недвижимости оказалась на экране. Очень уж ты спешила, Соля, не до мелочей тебе было. Вот отсюда я и знаю адрес, потому так быстро тебя и нашла. Поменять билет при наличии действующей визы не составило труда. Но, знаешь, я до последнего, вот просто до самого звонка в эту дверь, надеялась, что все это окажется только плодом моей больной фантазии. Надеялась, что ты рассмеешься и скажешь, что я сошла с ума… И ты действительно рассмеялась, только по другому поводу…

– Да забавные вы все, вот я и смеюсь, можешь на свой счет не принимать. Люди верят в то, что они исключительные, с ними лично никогда не произойдет ничего дурного, – сказала Соля, разворачиваясь на подоконнике лицом ко мне. – И ты, и Витя, и даже мой не слишком башковитый Илья. Как вспомню – так со смеху умираю. Это же надо было настолько не разбираться в бабах, с его-то опытом по этой части, чтобы поверить в мою уверенную брехню про замужество! Да я просто говорила то, что он хотел слышать, и то, чего никогда не говорили его прежние любовницы! И стоило мне хоть раз заикнуться о перспективах – все, он бы в два заячьих прыжка в кустах скрылся. Но я не дура, я все хорошо разыграла. И на деньги его развела – в наказание. Да-да, за то, что я пять лет с ним потеряла, в рот ему смотрела и делала вид, что он – мужчина моей мечты! Крючков, черт его побери, торговец цветами – мечта всей моей жизни! – захохотала она, вцепившись пальцами в край подоконника и раскачиваясь вперед-назад. – Это ведь так смешно, Дашуля! Как бы я сейчас хотела увидеть его рожу – когда он понял, что меня нет и денег больше тоже нет! О-о-о… мне кажется, лучше этого только твоя растерянная мордочка, с которой ты выслушала новости про Витюшу и мое участие в его дальнейшей судьбе…

Она хохотала и хохотала, как безумная, раскачиваясь на подоконнике. Мне же в этот момент ужасно хотелось открыть глаза и понять, что это все только дурной сон, а я нахожусь в комнате клиники неврозов и сейчас войдет медсестра с порцией утренних таблеток. Но нет – вокруг все было по-прежнему, а на открытом окне сидела и хохотала Соля, попутно затягиваясь дымом очередной сигареты. Я никогда прежде никого не ненавидела так, как ее в эту секунду. Ни в чем не повинный Витя в колонии, Алексей мертв, а она сидит здесь, в Америке, курит, хохочет, как безумная, и вполне довольна собой. Наверное, я ненавидела ее с такой силой, что этой волны хватило на то, чтобы вдруг Соля потеряла равновесие и выпала из окна. Я не сразу поняла, что произошло, долго смотрела, открыв рот, на то место, где только что восседала с царственным видом Соледад, но ее там уже не было. Мне стало так страшно, что я на пару минут, кажется, потеряла сознание, потому что очнулась на полу. Поднявшись, осторожно подошла к окну и из-за шторы выглянула вниз. На улице уже собралась толпа, а на асфальте лежало распластанное тело Соледад. В том, что она разбилась насмерть, сомнений не было…

Нужно было скорее уходить из этой квартиры, убираться из этого города и из страны. Мне нечего было больше здесь делать. Самое страшное, что мне не стало легче – вот ни на секунду не полегчало оттого, что Соли больше нет. Никакого торжества победы я не ощутила, потому что все равно я никак не смогу помочь Вите выйти из тюрьмы – нет свидетелей. Но, возможно, он хотя бы поверит мне и убедится в том, что я была верна ему.

Эпилог

Жильцова долго молчала, глядя прямо перед собой потухшими глазами. Лена тоже не могла найти нужных слов. Она все поняла правильно: это Соледад провернула такую сложную схему, не справившись с завистью, переросшей с годами в откровенную ненависть. Каждый вечер, забрасывая дротиками прикрепленную к мишени фотографию подруги, она вынашивала план по ее унижению, совершенно сперва не собираясь никого убивать. Если бы Виктор просто ушел от Дарьи, Соледад почувствовала бы удовлетворение и первая бы сочувствовала подруге, делая это вполне искренне. Но Жильцов ничего подобного не сделал, более того – он даже не стал выяснять, справедливы ли его подозрения, и это подтолкнуло Матюшкину к более решительным действиям. Ничего не подозревавший Алексей Полосин рванулся навстречу своей виртуальной возлюбленной, не думая, что найдет смерть в чужом городе. Соледад продумала все до мелочей, забыв только об одном – об этой самой фотографии на мишени. Проблемы в семье подруги не принесли ей никакого удовлетворения. И – что ужаснее всего – жизнь ее, которая, по ее собственному замыслу, должна была начаться заново в другой стране, по злой иронии, оборвалась, так и не успев начаться.

Техническую сторону дела Лена решила оставить следователю Судаковой – не хотелось снова окунаться в бумажную рутину, а ее предстояло достаточно. Виктора Жильцова, конечно, освободят, но случится это не так скоро, как, видимо, рассчитывает его супруга, сидевшая сейчас перед Леной. Им предстоит еще через многое пройти, многое сказать друг другу…

– Так вы поможете? – проговорила наконец Дарья, и Лена кивнула:

– Я думаю, что все будет хорошо. – И вдруг она вспомнила один совершенно незначительный момент, который когда-то показался ей одновременно странным и забавным: – Скажите, Дарья Юрьевна, в квартире вашей матери я видела вышивку и рисунок Олеси – пшеничное поле…

– Ах, это… когда мы были в Праге, Алексей показал нам свои работы – он же неплохо рисовал, вот я и заинтересовалась. И это поле почему-то произвело на меня такое впечатление, что я сфотографировала его рисунок, а дома показала Олесе. В итоге, когда летом Олеся уезжала в Прагу с художественной школой, она нашла это место и повторила рисунок – оказывается, это довольно популярное у художников поле. Мелочь вроде бы, а вышло похоже. И мама потом вышила – так ей приглянулось.

«Все оказалось куда проще, чем я себе нафантазировала. Девочка провела летние каникулы вместе с одноклассниками по художественной школе и оказалась на той же натуре, что и Полосин. Только и всего».

– Спасибо, Дарья Юрьевна. Желаю вам терпения, – искренне сказала Лена и встала, собираясь уходить – позвонил Андрей и попросил поторопиться.

В сентябре состоялась премьера сериала с участием Воронковой. Лена, никогда не понимавшая этот жанр, собиралась смотреть только ради подруги, но с удивлением поймала себя на том, что не может отвлечься от происходящего на экране. Сюжет оказался увлекательным, а Юлька в роли коварной соблазнительницы – неотразимой. Лене даже не верилось, что она знает эту красивую, интригующую женщину с первого класса.

«Мы так мало знаем о тех, кто рядом, – думала Лена, следя за подругой на экране. – У нас вечно не хватает времени, чтобы выслушать, понять, помочь. Мы видим только себя, замечаем только то, что важно для нас. А с близкими мы зачастую слепы и глухи. Взять ту же Жильцову… Если бы она была менее поглощена обрушившимся на нее счастьем и сумела вовремя разглядеть что-то в Соледад, то могла бы предотвратить весь тот ужас, что произошел с ними. Если бы мы могли вовремя вглядеться в то, что происходит в душе близкого человека… А я? Почему я не хочу понять того, что происходит с Андреем? Потому что не хочу давать ему надежду? Нет. Дело во мне. Я его не люблю – в этом вся проблема. Не люблю и вряд ли смогу. И мне не хочется, чтобы Андрей страдал. Мне не нужны отношения, в которых один любит, а другой позволяет, я уже прошла через это. Нельзя унижать человека, позволяя ему себя любить. Больше я никогда так не обожгусь».

А через месяц она вдруг приняла решение, которое удивило всех, и написала заявление об увольнении. Андрей, узнав об этом, покрутил пальцем у виска:

– Совсем сдурела? Ты же следователь, каких поискать! Что ты будешь делать без работы?

– А я не останусь без работы.

Она не стала никому объяснять причин, но к этому решению пришла сознательно. Кроме работы в ее жизни все-таки была еще и мать, отношения с которой нужно было налаживать, это Лена осознала четко. Все меняется – а мать остается матерью, какие бы размолвки у них ни случались. Поняв и хорошо обдумав это, Лена поехала в родительский дом и прямо с порога спросила у ошарашенной Натальи Ивановны:

– Тебе в контору стажер не нужен?

– Если есть подходящая кандидатура, назови.

– Есть. Крошина Елена Денисовна, образование высшее юридическое, стаж работы в прокуратуре одиннадцать лет.

Наталья Ивановна хорошо владела собой и эмоций не продемонстрировала:

– Испытательный срок три месяца, зарплата первое время невысокая, поблажек и скидок не будет. Если все устраивает – приходи в понедельник. А сейчас идем ужинать, я картошку жарю.

Место Лены в прокуратуре тоже не осталось пустым – Петя Крашенинников добился перевода и теперь осваивался в новом городе и новом статусе. С ним приехала его девушка, о чем Петя с гордостью сообщил Лене в телефонном разговоре.

– Я желаю вам удачи, Петя, – искренне сказала Лена. – Если будет нужна помощь, вы всегда можете обратиться ко мне.

– Буду рад.

Все устроилось как нельзя лучше, и Лена чувствовала, что все перемены только бодрят и заставляют шагать вперед и вперед. Ей нравилось это новое ощущение свободы, нового места и новых людей вокруг. А самое главное – она больше не вспоминала о Кольцове, как будто его и не было никогда.

Есть воспоминания, от которых невозможно избавиться, и любая мелочь вновь и вновь возвращает к пережитому, причиняя боль. Но Лена сумела справиться и заблокировать все, что могло бы напомнить ей о Никите. Она с удовольствием работала в конторе матери, стажируясь в несколько непривычной для нее роли адвоката, и это отнимало много сил. Домой она возвращалась уставшая, но абсолютно довольная собой.

Однажды, где-то в начале декабря, когда город уже завалило снегом и вот-вот должны были открыться первые елочные базары, ей вдруг позвонила Дарья Жильцова и попросила о встрече. Лена удивилась, но дала согласие.

Дарья приехала в назначенное место с большим пакетом в руках.

– Мы бы хотели вас поблагодарить за все, что вы сделали, – чуть смущенно сказала она, протягивая пакет Лене.

– Что это? – удивленно разглядывая коричневую бумагу, перевязанную бечевкой, спросила Лена.

– Небольшой подарок. Не переживайте, он не стоит больших денег, это просто знак внимания. Нам было бы приятно, если бы он немного напоминал о нас.

– Как ваш супруг?

– Привыкает к свободной жизни, – улыбнулась Дарья. – Снова начал работать, к счастью, его агентство смогло существовать это время и без него, так что сейчас Витя заново налаживает связи. Знаете, ведь многие поверили в его виновность, часть клиентов ушла, но это ничего… Главное, что Витя свободен. И у нас все хорошо. – Тут она каким-то нежным жестом положила руку на живот, и Лена поняла, в чем дело.

– Поздравляю.

– Спасибо. Мы все очень этому рады. Но мне пора, Елена Денисовна. Спасибо еще раз. – И Дарья упорхнула – именно такое ощущение осталось у Лены после ее ухода.

Дома она развернула пакет и обнаружила там вставленную в рамку картину, написанную масляными красками – вид с Карлова моста на левый берег Влтавы. В самом углу справа стояла подпись «Олеся Жильцова», и Лена поняла, что это работа дочери Виктора.

«Это судьба, – подумала она, прикидывая, куда повесить картину. – Похоже, мне действительно пора снова посетить этот город. Пожалуй, загадаю желание Деду Морозу».

До Нового года оставалось меньше трех недель.

1

Стихотворение Ольги Пряниковой.

Content

Марина Крамер
Требуется влюбленное сердце

Часть 1 Елена

Часть 2 Дарья

Эпилог

1