Стендаль

Ванина Ванини (сборник)

В оформлении обложки использована репродукция картины «Поцелуй», 1859 г., художника Франческо Айеца (1791–1882).

Фотографии на обложке: efreet, Olemac, Evgeniya Rodina / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Немчинова Н., перевод на русский язык. Наследники, 2017.

© Поляк А., перевод на русский язык. Наследники, 2017

© Лившиц Д., перевод на русский язык. Наследники, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Ванина Ванини,

или некоторые подробности о последней венте карбонариев, раскрытой в папской области

Это случилось весенним вечером 182… года. Весь Рим был охвачен волнением: пресловутый банкир герцог де Б… давал бал в новом своем дворце на Венецианской площади. В убранстве этого дворца сочетались все великолепие искусства Италии и все ухищрения лондонской и парижской роскоши. Съехалось множество гостей. Английские аристократки – чопорные белокурые красавицы – сочли за честь появиться на балу у банкира. Они слетелись целым роем. Красивейшие женщины Рима соперничали с ними прелестью.

В залу вошла под руку с отцом молодая девушка: сверкающие глаза и волосы, черные, как вороново крыло, изобличали в ней римлянку; все взгляды устремились на нее. В каждом ее движении сквозила необычайная гордость.

Гостей-иностранцев поражала пышность этого бала. «Никакие празднества монархов Европы не могут с ним сравниться», – говорили они.

У монархов Европы нет дворцов, созданных итальянским зодчеством; они вынуждены приглашать своих придворных дам, между тем как герцог де Б… приглашал только красивых женщин. В этот вечер его выбор оказался особенно удачен: мужчины были ослеплены. Собралось столько пленительных женщин, что трудно было решить, кому отдать пальму первенства, но после недолгих колебаний царицей бала единодушно провозгласили княжну Ванину Ванини, черноволосую девушку с огненным взором. Тотчас же иностранцы и молодые римляне, покинув гостиные, столпились в бальной зале.

Отец девушки, князь Аздрубале Ванини, пожелал, чтобы она прежде всего протанцевала с двумя-тремя немецкими владетельными принцами. Затем она приняла приглашение нескольких англичан, весьма красивых и весьма знатных, но их накрахмаленный вид наскучил ей. Больше удовольствия ей, казалось, доставляло мучить молодого Ливио Савелли, по-видимому, страстно в нее влюбленного. Ливио был одним из самых блестящих молодых людей в римском обществе и тоже носил княжеский титул; но, если б ему дали почитать какой-нибудь роман, он на двадцатой странице отбросил бы книгу, заявив, что у него разболелась голова; в глазах Ванины это было большим недостатком.

Около полуночи на балу распространилась новость, которая вызвала много разговоров. В этот самый вечер из крепости Святого Ангела бежал, перерядившись, содержавшийся в заключении молодой карбонарий; уже достигнув последних ворот тюрьмы, он в пылу романтической отваги напал с кинжалом на солдат охраны, но его самого тоже ранили. Сбиры гонятся за ним по кровавым следам и надеются поймать его.

Пока все толковали об этом побеге, дон Ливио Савелли, восхищенный прелестью и успехом Ванины, почти обезумев от любви, воскликнул, провожая ее к креслу после танцев:

– Но скажите, бога ради, кто мог бы понравиться вам?

– Молодой карбонарий, бежавший сегодня из крепости. По крайней мере, он что-то совершил, а не только дал себе труд родиться.

Князь Аздрубале подошел к дочери. Этот богач уже двадцать лет не требовал отчета от своего управителя, а тот давал ему в долг под весьма высокие проценты его же собственные деньги. Встретив князя на улице, вы приняли бы его за старого актера; вы даже не заметили бы, что пальцы у него унизаны массивными перстнями с очень крупными бриллиантами. Оба его сына вступили в орден иезуитов, затем сошли с ума и умерли. Он забыл их, а на свою единственную дочь Ванину гневался за то, что она не выходит замуж. Девушке уже девятнадцать лет, а она отвергает самые блестящие партии. В чем тут причина? Причина была та же самая, которая побудила Суллу отречься от власти: презрение к римлянам.

Наутро после бала Ванина заметила, что ее отец, человек на редкость беззаботный, никогда в жизни не бравший в руки ключа, чрезвычайно старательно запер дверь на узкую лесенку, которая вела в комнаты, расположенные на четвертом этаже дворца. Окна этих комнат выходили на террасу, заставленную апельсиновыми деревцами в кадках.

Ванина отправилась в город с визитами; когда она возвратилась, парадный подъезд был загроможден сооружениями для иллюминации, и карета въехала через задний двор. Ванина подняла глаза и, к удивлению своему, увидела, что в одной из комнат, которые так тщательно запер ее отец, отворено окно. Отделавшись от своей компаньонки, она поднялась на чердак и, поискав, нашла там забранное решеткой окошечко напротив террасы с апельсиновыми деревьями. Раскрытое окно, заинтриговавшее ее, было в двух шагах. В комнате, очевидно, кто-то поселился. Но кто?

На следующий день Ванине удалось достать ключ от дверцы, которая вела на террасу с апельсиновыми деревьями. Крадучись, она подошла к окну – оно все еще было открыто. Ванина спряталась за решетчатым ставнем. У задней стены комнаты она увидела кровать. Кто-то лежал на ней. Ванина смутилась, хотела убежать, но вдруг заметила женское платье, брошенное на стул. Присмотревшись, она различила на подушке белокурую голову; лицо показалось ей совсем юным. Теперь она уже не сомневалась, что это женщина. Платье, брошенное на стул, было все в крови; кровь запеклась и на женских туфлях, стоявших на столе. Незнакомка пошевелилась, и тогда Ванина заметила, что она ранена: грудь ей стягивала полотняная повязка, на которой расплылось кровавое пятно; повязку придерживали какие-то тесемки – видно было, что она сделана отнюдь не руками хирурга.

Ванина стала замечать, что теперь ее отец ежедневно около четырех часов дня запирается в своих комнатах, а затем идет навещать незнакомку; он оставался у нее очень недолго, а возвратившись, тотчас же садился в карету и отправлялся к графине Вителлески. Как только он уезжал, Ванина поднималась на маленькую террасу и наблюдала за незнакомкой. Она чувствовала глубокую жалость и симпатию к столь юной, столь несчастной женщине и пыталась разгадать ее историю. Окровавленное платье, брошенное на стул, казалось, было изодрано ударами кинжала. Ванина могла сосчитать на нем дыры.

Однажды она более отчетливо разглядела незнакомку: та лежала неподвижно, устремив в небо голубые глаза, словно молилась, и вдруг ее прекрасные глаза наполнились слезами. В эту минуту княжна едва удержалась, чтобы не заговорить с нею.

На следующий день Ванина решилась спрятаться на террасе перед появлением отца. Она видела, как дон Аздрубале вошел к незнакомке; он нес в руке корзиночку с провизией. Князь явно был встревожен, говорил мало и так тихо, что Ванина ничего не расслышала, хотя он не притворил застекленную дверь. Он вскоре ушел.

«Должно быть, у этой бедняжки очень опасные враги, – подумала Ванина, – раз мой отец, человек такой беспечный, не смеет никому довериться и ежедневно сам поднимается сюда по крутой лестнице в сто двадцать ступеней».

Однажды вечером, когда Ванина, осторожно приблизившись, заглянула в окно, взгляд ее встретился со взглядом незнакомки, и все открылось. Ванина бросилась на колени и воскликнула:

– Я люблю вас, я ваш друг!

Незнакомка жестом попросила ее войти.

– Простите меня, простите, пожалуйста! – твердила Ванина. – Наверно, мое глупое любопытство кажется вам оскорбительным. Клянусь, я все сохраню в тайне, а если вы пожелаете, я больше никогда не приду.

– Для кого не было бы счастьем видеть вас! – сказала незнакомка. – Вы живете здесь, в этом дворце?

– Конечно, – ответила Ванина. – Но вы, по-видимому, не знаете меня: я Ванина, дочь князя Аздрубале.

Незнакомка удивленно взглянула на нее и, густо покраснев, добавила:

– Позвольте мне надеяться, что вы будете приходить каждый день, но я не хотела бы, чтобы князь знал о ваших посещениях.

Сердце у Ванины сильно билось; все манеры незнакомки казались ей исполненными достоинства. Эта несчастная молодая женщина, вероятно, оскорбила какое-то могущественное лицо, а может быть, в порыве ревности убила своего возлюбленного. Ванина и мысли не допускала, чтобы причина ее несчастий могла быть заурядной. Незнакомка сказала, что она ранена в плечо и в грудь и ей очень больно. Часто у нее идет горлом кровь.

– И к вам не пригласили хирурга? – воскликнула Ванина.

– Вы же знаете, что в Риме, – сказала незнакомка, – хирурги обязаны немедленно сообщать в полицию о всех раненых, которых они лечат. Князь так милостив, что сам перевязывает мне раны вот этим полотном.

Незнакомка с благородной сдержанностью избегала сетовать на свои несчастья. Ванина была без ума от нее. Только одно очень удивляло княжну: она не раз замечала, что во время этого серьезного разговора незнакомка сдерживала внезапное желание засмеяться.

– Мне хотелось бы знать ваше имя, – сказала княжна.

– Меня зовут Клементина.

– Так вот, дорогая Клементина, завтра в пять часов я приду навестить вас.

На следующий день Ванина увидела, что ее новой подруге стало хуже.

– Я позову к вам хирурга, – сказала Ванина, целуя ее.

– Нет, лучше умереть! – возразила незнакомка. – Я ни за что не соглашусь повредить своим благодетелям.

– Подождите! Хирург монсеньера Савелли-Катанцара, губернатора Рима, – сын одного из наших слуг, – торопливо заговорила Ванина. – Он привязан к нам, а благодаря своему положению может никого не бояться. Напрасно мой отец не доверяет его преданности. Я сейчас пошлю за ним.

– Не надо, не надо! – воскликнула незнакомка с волнением, удивившим Ванину. – Приходите навещать меня, а если бог призовет меня к себе, я буду счастлива умереть на ваших руках.

На другой день незнакомке стало совсем плохо.

– Если вы любите меня, – сказала ей Ванина на прощание, – вы согласитесь принять хирурга.

– Если он придет, счастье мое рухнет.

– Я пошлю за хирургом, – настаивала Ванина.

Незнакомка, не отвечая, удержала ее и приникла губами к ее руке. Наступило долгое молчание; у незнакомки слезы навернулись на глаза. Наконец она выпустила руку Ванины и с таким видом, будто шла на смерть, сказала:

– Я должна вам сознаться: позавчера я солгала, назвав себя Клементиной. Я – несчастный карбонарий…

Ванина удивленно взглянула на нее, отодвинулась и встала со стула.

– Чувствую, – продолжал карбонарий, – что этим признанием я лишил себя единственной отрады, которая еще привязывает меня к жизни. Но я не хочу обманывать вас, это недостойно меня. Мое имя – Пьетро Миссирилли, мне девятнадцать лет: мой отец – бедный хирург в Сант-Анджело-ин-Вадо; я карбонарий. Нашу венту раскрыли. Меня в оковах привезли из Романьи в Рим, бросили в темный каземат, днем и ночью освещенный лишь маленькой лампочкой; там я провел тринадцать месяцев. Одной сострадательной душе явилась мысль спасти меня. Меня переодели в женское платье. Когда я вышел из тюрьмы и уже достиг последних ворот, один из караульных гнусно поносил карбонариев; я дал ему пощечину. Уверяю вас, я это сделал не из пустого удальства, – я просто забылся. Из-за этой моей опрометчивости за мной погнались по улицам Рима, и вот, в ночной темноте, раненный штыками, теряя силы от потери крови, я бросился в открытую дверь чьего-то дома. Слышу, солдаты бегут по лестнице за мною. Я прыгнул из окна в сад и упал в нескольких шагах от какой-то женщины, которая прогуливалась по аллее.

– Графиня Вителлески? Приятельница моего отца? – сказала Ванина.

– Как! Разве она вам говорила? – воскликнул Миссирилли. – Кто бы ни была эта дама, она спасла мне жизнь; имя ее никогда не надо произносить. Когда солдаты ворвались к ней, чтобы схватить меня, ваш отец уже увозил меня в своей карете… Мне плохо, очень плохо: вот уже несколько дней штыковая рана в плече не дает мне дышать. Я скоро умру, и умру в отчаянии, оттого что больше не увижу вас…

Ванина слушала его нетерпеливо и поспешила уйти; Миссирилли не увидел в ее прекрасных глазах ни тени сострадания, а только оскорбленную гордость.

Ночью к нему явился хирург; он пришел один. Миссирилли был в отчаянии: он боялся, что больше никогда не увидит Ванину. Он стал расспрашивать хирурга; тот пустил ему кровь, но на вопросы ничего не отвечал. То же молчание и в следующие дни. Пьетро не сводил глаз с застекленной двери, в которую обычно входила с террасы Ванина. Он чувствовал себя глубоко несчастным. Однажды, около полуночи, ему показалось, что кто-то стоит в темноте на террасе. Неужели Ванина?

Ванина приходила каждую ночь и, приникнув к застекленной двери, смотрела на него.

«Если я заговорю с ним, – думала она, – я погибла! Нет, я больше никогда не должна его видеть».

Но вопреки своему решению Ванина невольно вспоминала, какую дружбу она чувствовала к этому юноше, когда так простодушно считала его женщиной. И после столь задушевной близости позабыть его? В минуты благоразумия Ванину пугало, что все для нее как-то странно изменилось с тех пор, как Миссирилли открыл свое имя, – все, о чем она прежде думала, все, что постоянно видела вокруг, отошло куда-то, заволоклось туманом.

Не прошло и недели, как Ванина, бледная, дрожащая, вошла вместе с хирургом в комнату карбонария. Она явилась сказать, что надо уговорить князя, чтобы он передал уход за больным кому-нибудь из слуг. Она пробыла только минуту, но несколько дней спустя опять пришла вместе с хирургом – из чувства человеколюбия. Однажды вечером, хотя Миссирилли стало уже гораздо лучше и у Ванины больше не было оснований бояться за его жизнь, она дерзнула прийти одна. Увидев ее, Миссирилли почувствовал себя наверху блаженства, но постарался скрыть свою любовь: прежде всего он не желал уронить свое достоинство, как и подобает мужчине. Ванина вошла к нему в комнату, сгорая от стыда, боясь услышать любовные речи, и была очень опечалена, что он встретил ее словами дружбы, благородной, преданной дружбы, но без единой искры нежности. Когда она собралась уходить, Пьетро даже не пытался удержать ее.

Через несколько дней она пришла опять. Встреча была точно такая же: те же почтительные уверения в преданности и вечной признательности. Ванина теперь совсем не стремилась охладить восторги юного карбонария, – напротив, она боялась, что он не разделяет ее любви. Девушка, прежде столь гордая, с горечью почувствовала, как велико ее безумство. Она старалась казаться веселой, даже равнодушной, стала бывать реже, но никак не могла решиться совсем отказаться от посещений больного.

Миссирилли горел любовью, но, помня о своем низком происхождении и оберегая свое достоинство, решил, что позволит себе заговорить о любви лишь в том случае, если целую неделю не увидит Ванины. Гордая княжна оборонялась стойко.

«Ну что ж! – сказала она себе наконец. – Я навещаю его, мне это приятно, но я никогда не признаюсь ему в своих чувствах».

Она подолгу засиживалась у больного, а он разговаривал с нею так, словно их слушали двадцать человек. Однажды вечером, после того как Ванина весь день ненавидела его и давала себе обещание держаться с ним еще холоднее, еще суровее, чем обычно, она вдруг сказала ему, что любит его. Вскоре они всецело отдались своему чувству.

Итак, безумство Ванины оказалось безмерным, но, надо признаться, она была совершенно счастлива. Миссирилли уже не старался оберегать свое мужское достоинство: он любил, как любят первой любовью в девятнадцать лет, как любят в Италии. С чистосердечием беззаветной страсти он даже признался гордой княжне, какую тактику применил, чтобы добиться ее взаимности. Он был счастлив и сам дивился, что можно быть таким счастливым.

Четыре месяца пролетели незаметно. И вот настал день, когда хирург возвратил больному свободу.

«Что мне теперь делать? – думал Миссирилли. – По-прежнему скрываться у одной из красивейших в Риме женщин? А подлые тираны, державшие меня тринадцать месяцев в темнице, где я не видел солнечного света, подумают, что они сломили меня. Италия, ты поистине несчастна, если твои сыны способны так легко покинуть тебя!»

Ванина не сомневалась, что для Пьетро будет величайшим счастьем навсегда остаться с нею: он и в самом деле казался вполне счастливым. Но злая шутка генерала Бонапарта горьким упреком звучала в душе этого юноши и влияла на его отношение к женщинам. В 1796 году, когда генерал Бонапарт покидал Брешию, городские власти, провожавшие его до заставы, сказали ему, что жители Брешии чтят свободу больше, чем все остальные итальянцы.

– Да, – ответил он, – они любят разглагольствовать о ней со своими возлюбленными.

Пьетро несколько смущенно сказал Ванине:

– Сегодня, как только стемнеет, мне надо выбраться отсюда.

– Постарайся, пожалуйста, вернуться до рассвета. Я буду ждать тебя.

– На рассвете я уже буду в нескольких милях от Рима.

– Вот как! – холодно сказала Ванина. – А куда же вы пойдете?

– В Романью, отомстить за себя.

– Я богата, – продолжала Ванина самым спокойным тоном. – Надеюсь, вы примете от меня оружие и деньги.

Миссирилли несколько мгновений пристально смотрел ей в глаза и вдруг сжал ее в объятиях.

– Моя душа, жизнь моя! Ты все заставишь меня позабыть, даже мой долг, – сказал он. – Но ведь у тебя такое благородное сердце, ты должна понять меня.

Ванина пролила много слез, и было решено, что он уйдет из Рима только через день.

– Пьетро, – сказала она на следующий день, – вы часто говорили мне, что человек с именем – ну, например, римский князь – и к тому же располагающий большим состоянием, мог бы оказать делу свободы большие услуги, если когда-либо Австрия вступит в серьезную войну вдали от наших границ.

– Разумеется, – удивленно сказал Пьетро.

– Ну так вот! Вы отважный человек, вам недостает только высокого положения: я вам предлагаю свою руку и двести тысяч ливров дохода. Согласия отца я добьюсь.

Пьетро бросился к ее ногам. Ванина вся сияла от радости.

– Я люблю вас страстно, – сказал он, – но я бедняк, и я слуга своей родины. Чем несчастнее Италия, тем больше должен я хранить верность ей. Чтобы добиться согласия дона Аздрубале, мне пришлось бы несколько лет играть жалкую роль. Ванина, я отказываюсь от тебя!

Миссирилли спешил связать себя этими словами: мужество его ослабевало.

– На свою беду, – воскликнул он, – я люблю тебя больше жизни, и покинуть Рим для меня страшнее пытки! Ах, зачем Италия еще не избавлена от варваров! С какой радостью я уехал бы с тобою в Америку!

Ванина вся похолодела. Ее руку отвергли! Гордость ее была уязвлена. Но через минуту она бросилась в объятия Миссирилли.

– Никогда еще ты не был мне так дорог! – воскликнула она. – Да, я твоя навеки… Милый мой деревенский лекарь, ты велик, как наши древние римляне!

Все заботы о будущем, все унылые мысли о благоразумии позабылись. Это было мгновение чистой любви. И когда они уже были в состоянии говорить рассудительно, Ванина сказала:

– Я приеду в Романью почти одновременно с тобою. Я прикажу прописать мне лечение на водах в Поретто. Остановлюсь я в нашем замке Сан-Николо́, близ Форли…

– И там жизнь моя соединится с твоею! – воскликнул Миссирилли.

– Отныне мой удел на все дерзать, – со вздохом сказала Ванина. – Я погублю свою честь ради тебя, но все равно… Будешь ли ты любить опозоренную девушку?

– Разве ты не жена мне? – воскликнул Миссирилли. – Обожаемая жена! Я вечно буду тебя любить и сумею постоять за тебя.

Ванине нужно было ехать в гости. Едва Миссирилли остался один, как его поведение показалось ему варварским. «Что такое родина? – спрашивал он себя. – Ведь это не какое-нибудь живое существо, к которому мы обязаны питать признательность за благодеяния и которое станет несчастным и будет проклинать нас, если мы изменим ему. Нет, родина и свобода – это как мой плащ: полезная одежда, которую я должен купить, если только не получил ее в наследство от отца. В сущности, я люблю родину и свободу потому, что они мне полезны. А если они мне не нужны, если они для меня как теплый плащ в летнюю жару, зачем мне покупать их, да еще за столь дорогую цену? Ванина так хороша и так необычайна! За ней будут ухаживать, она позабудет меня. У какой женщины бывает в жизни только один возлюбленный? Как гражданин, я презираю всех этих римских князей, но у них столько преимуществ передо мною! Они, должно быть, неотразимы! Да, если я уйду, она позабудет меня, и я навсегда ее потеряю».

Ночью Ванина пришла навестить его. Пьетро рассказал ей о своих колебаниях и о том, как под влиянием любви к ней в душе его возник странный спор о великом слове родина. Ванина ликовала.

«Если ему придется выбирать между мной и родиной, – думала она, – он отдаст предпочтение мне».

На соседней колокольне пробило три часа. Настала минута последнего прощания. Пьетро вырвался из объятий своей подруги. Он уже стал спускаться по лестнице, как вдруг Ванина, сдерживая слезы, сказала ему с улыбкой:

– Послушай, если бы во время твоей болезни о тебе заботилась какая-нибудь деревенская женщина, разве ты ничем не отблагодарил бы ее? Разве не постарался бы заплатить ей? Будущее так неверно! Ты уходишь, в пути вокруг тебя будет столько врагов! Подари мне три дня, заплати мне за мои заботы, как будто я бедная крестьянка.

Миссирилли остался. Наконец он покинул Рим и благодаря паспорту, купленному в иностранном посольстве, достиг родительского дома. Это была для семьи великая радость: его уже считали умершим. Друзья хотели отпраздновать его благополучное возвращение, убив двух-трех карабинеров (так в Панской области называются жандармы).

– Не будем без крайней нужды убивать итальянцев, умеющих владеть оружием, – возразил им Миссирилли. – Наша родина не остров, как счастливица Англия; чтобы сопротивляться вторжению европейских монархов, нам понадобятся солдаты.

Спустя некоторое время Миссирилли, спасаясь от погони, убил двух карабинеров из пистолетов, подаренных ему Ваниной. За его голову назначили награду.

Ванина все не приезжала в Романью. Миссирилли решил, что он забыт. Самолюбие его было задето; он часто думал теперь о том, что разница в общественном положении воздвигла преграду между ним и его возлюбленной. Однажды, в минуту горьких сожалений о былом счастье, ему пришло в голову вернуться в Рим, узнать, что делает Ванина. Эта сумасбродная мысль едва не взяла верх над сознанием долга, но вдруг как-то в сумерки церковный колокол зазвонил в горах к вечерне, и так странно, будто на звонаря напала рассеянность. Это был сигнал к собранию венты, в которую Миссирилли вступил, лишь только вернулся в Романью. В ту же ночь все карбонарии встретились в лесу, в обители двух отшельников. Оба они спали крепким сном под действием опиума и даже не подозревали, для каких целей воспользовались их хижиной. Миссирилли пришел очень грустный, и тут ему сказали, что глава венты арестован и что своим новым главой карбонарии решили избрать его, Пьетро, двадцатилетнего юношу, хотя среди них были и пятидесятилетние старики, люди, участвовавшие в заговорах со времен похода Мюрата в 1815 году. Принимая эту нежданную честь, Пьетро почувствовал, как забилось у него сердце. Лишь только он остался один, он принял решение не думать больше о молодой римлянке, так скоро забывшей его, и все свои помыслы отдать долгу освобождения Италии от варваров[1].

Два дня спустя Миссирилли в списке прибывших и выехавших лиц, который ему доставляли как главе венты, прочел, что княжна Ванина прибыла в свой замок Сан-Николо́. Имя это внесло в его душу радость и смятение. Напрасно он ради преданности родине подавил желание в тот же вечер помчаться в замок Сан-Николо́ – мысли о Ванине, которой он пренебрег, не давали ему сосредоточиться на своих обязанностях. На следующий день они встретились; Ванина любила его все так же. Задержалась она в Риме оттого, что отец, желая выдать ее замуж, не отпускал ее. Она привезла с собой две тысячи цехинов. Эта неожиданная поддержка очень помогла Миссирилли достойно выполнить его новые почетные обязанности. На острове Корфу заказали кинжалы, подкупили личного секретаря легата, руководившего преследованиями карбонариев, и таким путем достали список священников, состоявших шпионами правительства.

Как раз в это время подготовлялся заговор – один из наименее безрассудных, когда-либо возникавших в многострадальной Италии. Я не буду входить в излишние подробности; скажу только, что, если б он увенчался успехом, Миссирилли досталась бы немалая доля славы. Благодаря ему несколько тысяч повстанцев поднялись бы по данному сигналу с оружием в руках и ждали бы прибытия предводителей. Приближалась решительная минута, и вдруг, как это всегда бывает, заговор провалился из-за ареста руководителей.

Лишь только Ванина приехала в Романью, ей показалось, что любовь к родине затмила в сердце Миссирилли всякую иную страсть. Гордость молодой римлянки была возмущена. Напрасно она старалась образумить себя – мрачная тоска томила ее, и она ловила себя на том, что проклинает свободу. Однажды, приехав в Форли повидаться с Миссирилли, она не могла совладать с собой, хотя до тех пор гордость всегда помогала ей скрывать свое горе.

– Вы и в самом деле любите меня, как муж, – сказала она. – Я не этого ждала.

Она разразилась слезами, но плакала она только от стыда, что унизилась до упреков. Миссирилли утешал ее; однако видно было, что он занят своими заботами. И вдруг Ванине пришла в голову мысль бросить его и вернуться в Рим. Она с жестокой радостью подумала, что это будет ей наказанием за слабость: к чему было жаловаться! В минуту молчания намерение ее окрепло, и теперь Ванина сочла бы себя недостойной Миссирилли, если б не бросила его. Она с наслаждением думала о его горестном удивлении, когда он будет напрасно ждать, искать ее тут. Но вскоре ее глубоко взволновала мысль, что она не сумела сохранить любовь этого человека, ради которого совершила столько безумств. Прервав молчание, она заговорила с ним. Она всеми силами добивалась хоть одного слова любви. Пьетро отвечал ей ласково, нежно, но так рассеянно… Зато какое глубокое чувство прозвучало в его голосе, когда, коснувшись своих политических замыслов, он скорбно воскликнул:

– Ах, если нас опять постигнет неудача, если и этот заговор раскроют, я уеду из Италии!

Ванина замерла: с каждой минутой ее все сильнее терзал страх, что она видит любимого в последний раз. Слова его заронили роковую искру в ее мысли.

«Карбонарии получили от меня несколько тысяч цехинов. Никто не может сомневаться в моем сочувствии заговору…» Прервав свое раздумье, она сказала Пьетро:

– Прошу тебя, поедем со мной в Сан-Николо́, только на одни сутки! Сегодня вечером тебе нет необходимости присутствовать на собрании венты. А завтра утром мы уже будем в Сан-Николо́, будем бродить по полям; ты отдохнешь, успокоишься, а тебе так нужны все твои силы и самообладание: ведь близятся великие события.

Пьетро согласился.

Ванина ушла от него, чтобы приготовиться к путешествию, и, как обычно, заперла на ключ ту комнату, где прятала его. Она поспешила к бывшей своей горничной, которая вышла замуж и теперь держала лавочку в Форли. Прибежав к этой женщине, Ванина торопливо написала на полях Часослова, оказавшегося в комнате, несколько строк, точно указав место, где должна была собраться ночью вента карбонариев. Она закончила донос следующими словами: «Вента состоит из девятнадцати человек; вот их имена и адреса». Составив полный список, где отсутствовало только имя Миссирилли, она сказала этой женщине, пользовавшейся ее доверием:

– Отнеси книгу кардиналу-легату. Пусть он прочтет то, что написано на полях, и вернет ее тебе. Вот возьми десять цехинов. Если когда-нибудь легат произнесет твое имя, тебе не миновать смерти; но если ты заставишь его прочесть исписанную страницу, ты спасешь мне жизнь.

Все удалось превосходно. Легат так перепугался, что утратил всю свою вельможную важность. Он разрешил простолюдинке, желавшей поговорить с ним по секретному делу, не снимать маску, но приказал связать ей руки. В таком виде лавочница и появилась перед этим высоким сановником; он не решился выйти из-за огромного стола, покрытого зеленым сукном.

Легат прочел исписанную страницу, держа Часослов очень далеко от себя, из опасения, что книга пропитана каким-нибудь ядом. Затем он возвратил Часослов лавочнице и даже не послал шпионов по ее следам. Не прошло и сорока минут с тех пор, как Ванина ушла из дому, а она уже повидалась с возвратившейся горничной и побежала к Миссирилли, твердо веря, что отныне он всецело принадлежит ей. Она сказала ему, что в городе необыкновенное движение, везде ходят патрули, даже по таким улицам, где их никогда не видели.

– Послушайся меня, – добавила она, – уедем сейчас же в Сан-Николо́.

Миссирилли согласился. Они вышли пешком из города; неподалеку от заставы Ванину поджидала карета, где сидела ее компаньонка, молчаливая и щедро оплачиваемая наперсница. По приезде в Сан-Николо́ Ванина, в смятении от своего чудовищного поступка, с нежностью льнула к Пьетро. Но когда она говорила ему слова любви, ей казалось, что она разыгрывает комедию. Накануне, совершая предательство, она забыла об угрызениях совести. Обнимая возлюбленного, она думала: «Стоит теперь кому-нибудь сказать Пьетро одно слово, одно только слово – и он навеки возненавидит меня».

Глубокой ночью в спальню вошел один из слуг Ванины. Человек этот был карбонарий, о чем она и не подозревала. Значит, у Миссирилли были тайны от нее даже в этом? Она содрогнулась. Слуга пришел предупредить Миссирилли, что в эту ночь в Форли оцепили дома девятнадцати карбонариев, а их самих арестовали, когда они возвращались с собрания венты. На них напали врасплох, но все же девяти карбонариям удалось бежать. Десять остальных карабинеры отвели в крепость. Войдя на тюремный двор, один из арестованных бросился в глубокий колодец и разбился насмерть. Ванина переменилась в лице; к счастью для нее, Пьетро этого не заметил: он мог бы прочесть в ее глазах совершенное ею преступление…

– Солдаты гарнизона, – добавил слуга, – оцепили уже все улицы в Форли. Они стоят так близко друг от друга, что могут переговариваться. Жителям разрешают переходить через улицу только в том месте, где стоит офицер.

Когда слуга вышел, Пьетро задумался.

– Сейчас ничего нельзя сделать, – сказал он наконец.

Ванина была ни жива ни мертва; она вздрагивала от каждого взгляда возлюбленного.

– Что с вами, Ванина? Вы какая-то странная сегодня, – сказал он.

Потом стал думать о другом и отвел от нее взгляд. Днем она осмелилась сказать ему:

– Вот еще одна вента раскрыта. Мне думается, вы некоторое время будете жить спокойно.

– Очень спокойно, – промолвил Миссирилли с усмешкой, от которой она затрепетала.

Ванина решила отправиться в деревню Сан-Николо́ к священнику, состоявшему, возможно, шпионом иезуитов. К обеду, в семь часов, она вернулась и увидела, что комната, где она спрятала возлюбленного, опустела. Не помня себя, она бросилась искать его по всему дому, но нигде не нашла. В полном отчаянии она вернулась в комнату и только тогда заметила на столе записку. Она прочла:

«Я ухожу, чтобы отдать себя в руки легата. Я потерял веру в успех нашего дела: само небо против нас. Кто нас выдал? Должно быть, тот негодяй, который бросился в колодец. Жизнь моя теперь не нужна несчастной Италии, и я не хочу, чтобы товарищи, видя, что только одного меня не арестовали, могли подумать, будто я их предал. Прощайте! Если вы любите меня, приложите все силы, чтобы отомстить за нас. Покарайте, уничтожьте подлого предателя, будь это даже мой отец!»

Ванина упала на стул почти в беспамятстве, терзаясь жестокой мукой. Она не могла произнести ни слова, не уронила ни одной слезы; глаза ее горели.

Наконец она бросилась на колени.

– Боже великий! – воскликнула она. – Прими мой обет. Да, я покараю подлого предателя! Но помоги мне сначала вернуть свободу Пьетро.

Час спустя она уже ехала в Рим. Отец давно торопил ее вернуться. В отсутствие дочери он обещал ее руку князю Ливио Савелли. Как только Ванина приехала, отец боязливо заговорил с ней об этом. К великому его удивлению, она сразу согласилась. В тот же вечер в гостиной графини Вителлески отец почти официально представил ей дона Ливио как жениха; она долго беседовала с ним. Молодой князь был образцом элегантности, держал великолепных лошадей, в обществе его считали весьма остроумным, но очень ветреным; он не мог возбуждать никаких подозрений у правительства. Ванина решила, что, вскружив ему голову, она сделает его исполнителем ее планов. Она рассчитывала, что шпионы не осмелятся следить за племянником монсеньера Савелли-Катанцара, римского губернатора и министра полиции.

В течение нескольких дней она дарила благосклонным вниманием любезного дона Ливио, а затем объявила ему, что никогда не будет его женой: по ее мнению, у него слишком легкомысленный ум.

– Не будь вы ребенком, – сказала она, – подчиненные вашего дядюшки не имели бы от вас тайн. Например, что собираются сделать с теми карбонариями, которых недавно арестовали в Форли.

Через два дня Ливио пришел сообщить ей, что все арестованные в Форли карбонарии бежали.

С презрительной и горькой улыбкой она остановила на нем взгляд своих огромных черных глаз и за весь вечер не удостоила его ни одним словом.

Через день дон Ливио, краснея, признался ей, что его обманули.

– Но я достал ключ от кабинета дядюшки, – добавил он, – порылся там в бумагах и знаю теперь, что назначена конгрегация, то есть комиссия, составленная из самых влиятельных кардиналов и прелатов; на днях она соберется в величайшей тайне и решит вопрос, где судить этих карбонариев – в Равенне или в Риме. В настоящее время все девять арестованных карбонариев и их вожак, некий Миссирилли, который по глупости добровольно отдался в руки властей, содержатся в замке Сан-Леоне[2].

При слове «глупость» Ванина больно ущипнула князя Ливио.

– Я сама хочу проникнуть вместе с вами в кабинет вашего дядюшки, – сказала она, – и собственными глазами увидеть эти бумаги. Вы, наверно, плохо прочли.

Услышав такие слова, Ливио испугался: Ванина требовала от него почти невозможного; но своенравие этой девушки только усиливало его любовь. Несколько дней спустя Ванина, переодевшись в красивую ливрею, какую носили слуги дома Савелли, провела полчаса в кабинете министра полиции за чтением секретнейших документов. Она вся встрепенулась от радости, найдя среди них «дневник донесений о подсудимом Пьетро Миссирилли». У нее дрожали руки, когда она держала эти бумаги. Она еще раз перечла его имя и едва не лишилась чувств. Выходя из губернаторского дворца, Ванина позволила Ливио поцеловать ее.

– Вы прекрасно выдерживаете испытания, которым я решила подвергнуть вас.

После такой похвалы молодой князь в угоду Ванине готов был поджечь Ватикан.

В тот вечер давали бал во французском посольстве. Ванина много танцевала, и почти все время с Ливио. Он опьянел от счастья, – надо было не давать ему опомниться.

– У моего отца бывают иногда странности, – сказала ему однажды Ванина. – Сегодня утром он прогнал двух слуг, и они пришли ко мне плакаться. Один из них просил, чтобы я устроила его на службу к губернатору, а другой, отставной солдат, служивший в артиллерии при французах, хотел бы получить место в крепости Святого Ангела.

– Я их обоих возьму к себе на службу, – быстро ответил молодой князь.

– А разве я прошу вас об этом? – надменно возразила Ванина. – Я вам в точности передала просьбу этих несчастных людей. Оба должны получить именно то, что они просят.

Ничего не могло быть труднее. Монсеньер Катанцара отнюдь не отличался доверчивостью и допускал в свой дом только людей, хорошо ему известных.

Внешне жизнь Ванины по-прежнему была заполнена всевозможными удовольствиями, но ее мучило раскаяние, и она была очень несчастна. Медлительность событий убивала ее. Поверенный отца достал ей денег. Что делать? Уйти из отцовского дома, поехать в Романью и попытаться устроить побег Пьетро? Мысль безрассудная, но Ванина уже готова была осуществить ее, как вдруг случай сжалился над нею.

Дон Ливио сказал ей:

– Скоро в Рим привезут десять карбонариев венты Миссирилли, а если им вынесут смертный приговор, казнь произойдет в Романье. Мой дядя добился этого от папы нынче вечером. Во всем Риме только мы с вами знаем эту тайну. Вы довольны мной?

– Вы становитесь настоящим мужчиной, – ответила Ванина. – Подарите мне ваш портрет.

Накануне того дня, когда Миссирилли должны были привезти в Рим, Ванина придумала предлог, чтобы приехать в Читта-Кастеллана. В тюрьме этого города поместили на ночлег карбонариев, которых пересылали из Романьи в Рим. Утром, когда их отправили из тюрьмы, она увидела Миссирилли: его везли в тележке одного, закованного в цепи; он был очень бледен, но, казалось, нисколько не пал духом. Какая-то старушка бросила ему букет фиалок. Миссирилли с улыбкой поблагодарил ее.

Ванина увидела возлюбленного и как будто возродилась, почувствовала прилив мужества. Задолго до этой встречи она добилась повышения в должности для аббата Кари, состоявшего экономом в крепости Святого Ангела, куда должны были заключить Миссирилли; она взяла этого добросердечного священника себе в духовники. А в Риме немало веса придает положение духовника княжны, племянницы губернатора.

Процесс форлийских карбонариев не затянулся. Партия ультраконсерваторов не могла помешать, чтобы он состоялся в Риме, но в отместку за это добилась назначения в судебную комиссию самых честолюбивых прелатов. Председателем комиссии был министр полиции.

Закон против карбонариев совершенно ясен. Форлийские заговорщики не могли питать никакой надежды, но они держались мужественно и весьма искусно защищали свою жизнь. Тем не менее их не только приговорили к смертной казни, но некоторые судьи даже требовали жестоких пыток, четвертования, отсечения рук и так далее. Министр полиции уже составил себе карьеру (с этого поста прямой путь к красной шапке кардинала), и поэтому у него не было нужды отсекать карбонариям руки; представив приговор на утверждение, он уговорил папу заменить осужденным смертную казнь долголетним тюремным заключением. Только для Пьетро Миссирилли приговор оставили в силе. Министр видел в нем опасного фанатика, и к тому же Миссирилли уже ранее был приговорен к смерти за убийство двух карабинеров, о котором мы упоминали. Ванина узнала о приговоре и помиловании через несколько минут после того, как министр вернулся от папы.

На другой день монсеньер Катанцара возвратился домой около полуночи и нигде не мог найти своего камердинера; весьма удивляясь этому, он позвонил несколько раз. Наконец на звонки явился дряхлый и выживший из ума слуга; министр потерял терпение и решил раздеться сам. Было очень жарко; заперев дверь на ключ, он сбросил с себя платье и, скомкав его, швырнул на стул. Платье было брошено с такой силой, что перелетело через стул, задело за муслиновую гардину, и позади нее обрисовалась человеческая фигура. Министр кинулся к постели и схватил пистолет. Когда он подошел к окну, из-за гардины выступил юноша в лакейской ливрее и шагнул к нему с пистолетом в руке. Увидев это, министр прицелился и уже хотел выстрелить, но юноша сказал ему смеясь:

– Как, монсеньер! Вы не узнали Ванину Ванини?

– Что означает эта глупая шутка? – гневно спросил министр.

– Поговорим хладнокровно, – сказала Ванина. – Во-первых, ваш пистолет не заряжен.

Министр, к удивлению своему, убедился, что это верно. Тогда он вытащил из жилетного кармана кинжал[3].

Ванина сказала очаровательно-властным тоном:

– Сядем, монсеньер.

И преспокойно опустилась на диван.

– Вы одна, по крайней мере? – спросил министр.

– Совершенно одна, клянусь вам! – воскликнула Ванина.

Министр поспешил проверить это заявление: он обошел всю комнату, заглянул повсюду. Затем уселся на стул в трех шагах от Ванины.

– Ну, для чего мне, – сказала Ванина спокойно и мягко, – посягать на жизнь благоразумного правителя, на смену которому придет, вероятно, какой-нибудь слабый человек с горячей головой, способный только погубить себя и других?

– Так что же вам угодно, сударыня? – досадливо спросил министр. – Прошу вас кончить как можно скорее неподобающую сцену.

– То, что я сейчас скажу, – высокомерно произнесла Ванина, сразу оставив любезный тон, – для вас важнее, чем для меня. Есть люди, которые желают, чтобы Миссирилли сохранили жизнь; если его казнят, вы после этого не проживете и недели. Мне судьба его безразлична; сумасбродную выходку, на которую вы жалуетесь, я позволила себе, во-первых, для забавы, а во-вторых, ради одной из своих подруг. Я хотела также, – продолжала Ванина, возвращаясь к тону светской дамы, – оказать услугу умному человеку, который вскоре будет моим дядей и, по всей видимости, прославит свой род.

Министр сразу смягчился – красота Ванины немало способствовала этой внезапной перемене. В Риме известна была слабость монсеньера Катанцара к красивым женщинам, а Ванина была прелестна с пистолетом в руке, в костюме выездного лакея дома Савелли – в шелковых, туго натянутых чулках, красном камзоле и голубом кафтане, обшитом серебряным позументом.

– Будущая моя племянница, – сказал министр, развеселившись, – вы действительно позволили себе сумасбродную выходку, и, вероятно, не последнюю.

– Надеюсь, что такой благоразумный человек, как вы, сохранит ее в тайне от всех, особенно от Ливио; а чтобы побудить вас к этому, я вас поцелую, если вы подарите жизнь карбонарию, которому покровительствует моя подруга.

Беседа продолжалась в том же полушутливом тоне, каким знатные римлянки умеют обсуждать важные дела, и Ванине удалось придать этой встрече, начавшейся с угрозы пистолетом, характер визита будущей княгини Савелли к ее дяде, римскому губернатору.

Вскоре монсеньер Катанцара, надменно отбросив всякую мысль, что его припугнули, уже рассказывал племяннице, какие препятствия его ожидают, если он решит спасти жизнь Миссирилли. Говоря об этом, он ходил вместе с нею по комнате; остановившись на минуту, он взял с камина графин и налил из него в хрустальный стакан лимонаду; когда он уже поднес его к губам, Ванина завладела этим стаканом, подержала в руке и, словно нечаянно, уронила его в сад. Через минуту министр взял из бонбоньерки шоколадную конфету. Ванина отняла ее и сказала, смеясь:

– Берегитесь! У вас здесь все отравлено: вас хотели умертвить. А я добилась помилования своего будущего дяди, чтобы не войти в семейство Савелли с пустыми руками.

Монсеньер Катанцара удивленно поблагодарил племянницу и подал ей большие надежды на помилование Миссирилли.

– Итак, мы заключили сделку, и в подтверждение ее вот вам награда, – сказала Ванина, целуя его.

Министр принял награду.

– Надо вам сказать, дорогая Ванина, – заметил он, – что я сам не люблю крови. И к тому же я еще молод, хотя вам, вероятно, кажусь стариком. Я, пожалуй, доживу до такого времени, когда кровь, пролитая сегодня, выступит позорным пятном.

Пробило уже два часа ночи, когда монсеньер Катанцара проводил Ванину до калитки своего сада.

Через день министр явился к папе, весьма смущенный тем шагом, который ему предстояло сделать, и вдруг его святейшество сказал ему:

– Прежде всего я хочу воззвать к вашему милосердию. Одному из форлийских карбонариев приговор не смягчен, и мысль об этом лишила меня сна. Надо спасти этого человека.

Министр, видя, что папа опередил его, представил множество возражений и в конце концов написал указ motu proprio[4], который папа подписал сам вопреки обычаю.

Ванина думала, что она, может быть, и добьется помилования своего возлюбленного, но его постараются отравить. Еще накануне папского указа Миссирилли получил от аббата Кари, духовника Ванины, несколько пакетов с морскими сухарями и предупреждение не притрагиваться к казенной пище.

Затем Ванина узнала, что форлийских карбонариев переводят в крепость Сан-Леоне, и решила во что бы то ни стало увидеться с Миссирилли на этапе в Читта-Кастеллана. Она приехала в этот город за сутки до прибытия узников. Там она встретилась с аббатом Кари, который прибыл раньше ее на несколько дней. Он убедил смотрителя тюрьмы разрешить Миссирилли присутствовать на полуночной службе в тюремной часовне. И даже больше: если Миссирилли согласится, чтобы ему надели цепи на руки и на ноги, смотритель обещал отойти к дверям часовни – тогда он не упустит из виду узника, за которого несет ответственность, но не будет прислушиваться к разговору.

Настал наконец день, когда должна была решиться судьба Ванины. Уже с утра она заперлась в тюремной часовне. Кто скажет, какие мысли волновали ее весь этот долгий день! Любит ли ее Пьетро настолько, что все простит! Она выдала венту, но ему она спасла жизнь. Когда голос рассудка брал верх над смятением души, Ванина надеялась, что Пьетро согласится покинуть Италию, уехать вместе с нею, – ведь она согрешила только от избытка любви. Пробило четыре часа. Она услышала вдалеке стук конских копыт: в город въехал конвой карабинеров. Каждый звук отдавался в ее сердце. Вскоре загрохотали телеги: везли осужденных. Они остановились на маленькой площади перед тюрьмой. Ванина видела, как два карабинера приподняли Миссирилли, – он ехал один, скованный цепями, и не мог пошевелиться.

– Но все-таки он жив! – шептала она со слезами на глазах. – Они еще не отравили его.

Этот вечер был пыткой. Высоко над алтарем горела одинокая лампада, в которую тюремщик скупо наливал масла, и свет ее чуть брезжил в темной часовне. Ванина окидывала взглядом гробницы средневековых вельмож, умерших в соседней тюрьме. Их каменные изваяния, казалось, злобно смотрели на нее.

Все уже давно затихло. Ванина ждала, погрузившись в мрачные мысли. Пробило полночь, и вскоре послышался какой-то шелест, словно летучая мышь пролетела. Ванина повернулась, хотела шагнуть и почти без чувств поникла на балюстраду, отделявшую алтарь. В то же мгновение два призрака неслышно выросли перед ней. Это были тюремщик и Миссирилли, весь опутанный цепями. Тюремщик открыл дверцу фонаря и поставил его на столбик решетки рядом с Ваниной, чтобы свет падал на узника, затем отошел к дверям. Едва тюремщик удалился, Ванина бросилась Миссирилли на грудь, сжала его в объятиях и ощутила холодные острые грани цепей. «Кто его заковал?» – думала она. Объятие было безрадостным. А вслед за этим ее пронзила жестокая боль: ей показалось вдруг, что Миссирилли знает о ее преступлении, – так холодно он встретил ее.

– Дорогой друг, – сказал он наконец. – Я глубоко сожалею, что вы полюбили меня. Не вижу в себе достоинств, которыми я мог бы заслужить такую любовь. И поверьте, лучше нам обратиться к другим, более священным чувствам. Оставим заблуждения, когда-то ослеплявшие нас. Я не могу принадлежать вам. Постоянные неудачи преследовали все мои начинания – быть может, оттого, что я находился во власти смертного греха. Ведь если внять хотя бы только голосу здравого рассудка, так почему я не был арестован вместе со всеми моими товарищами в ту роковую ночь? Почему в минуту опасности я покинул свой пост? Почему мое отсутствие дало повод к ужаснейшим подозрениям? Не одну лишь свободу Италии возлюбил я – мною владела иная страсть.

Ванина не могла прийти в себя от изумления. Как переменился Миссирилли! Он не очень исхудал, но на вид ему можно было дать лет тридцать. Ванина подумала, что виною этому мучения, перенесенные им в тюрьме, и заплакала.

– Ах, – воскликнула она, – ведь тюремщики обещали мне не обращаться с тобою жестоко!

Она не знала, что близость смерти пробудила в душе юного карбонария все те религиозные чувства, какие только могли сочетаться с его служением свободе Италии. Но мало-помалу Ванина поняла, что разительная перемена в ее возлюбленном вызвана нравственными причинами, а вовсе не физическими страданиями. И горе ее, казалось, уже достигшее последнего предела, возросло еще больше.

Миссирилли молчал. Ванина задыхалась от рыданий. Он и сам был немного взволнован и сказал:

– Если я и любил кого-нибудь в целом мире, то только вас, Ванина. Но благодаря Богу у меня теперь лишь одна цель в жизни, и я умру в тюрьме или погибну в борьбе за свободу Италии.

Опять настало молчание. Ванина пыталась сказать хоть слово и не могла. Миссирилли добавил:

– Требования долга суровы, мой друг, но, если бы их легко было выполнить, в чем же заключался бы героизм? Дайте мне слово, что вы больше не будете искать встречи со мной. – И, насколько позволяли цепи, он пошевелил рукой и пытался протянуть ее Ванине. – Позвольте человеку, который когда-то был для вас дорог, дать вам благоразумный совет: отец нашел для вас достойного жениха – выходите за него. Не делайте ему тягостных признаний, но не ищите больше и встречи со мною. Будем отныне чужими друг другу. Вы пожертвовали немалые деньги на дело освобождения родины. Если когда-нибудь она будет избавлена от тиранов, эти деньги вам возвратят полностью из национального имущества.

Ванина была потрясена: за все время разговора взгляд Пьетро заблестел только в то мгновение, когда он произнес слово «родина».

Наконец гордость пришла на помощь княжне. Она ничего не ответила Миссирилли, только протянула ему алмазы и маленькие пилки, которые принесла с собою.

– Я обязан принять их, – сказал он. – Мой долг – попытаться бежать. Но, невзирая на новое ваше благодеяние, я больше никогда не увижу вас – клянусь в этом! Прощайте, Ванина! Дайте слово никогда не писать мне, никогда не искать свидания со мной. Отныне я всецело принадлежу родине. Я умер для вас. Прощайте!

– Нет! – исступленно воскликнула Ванина. – Подожди. Я хочу, чтобы ты узнал, что я сделала из любви к тебе.

И тут она рассказала о всех своих стараниях спасти его, с того дня как он ушел из замка Сан-Николо́ и отдал себя в руки легата. Закончив этот рассказ, она шепнула:

– Но все это еще такая малость! Я сделала больше из любви к тебе.

И она рассказала о своем предательстве.

– О, чудовище! – в ярости крикнул Пьетро и бросился к ней, пытаясь убить ее своими цепями.

И он убил бы ее, если бы на крик не прибежал тюремщик. Он схватил Миссирилли.

– Возьми, чудовище! Я не хочу ничем быть тебе обязанным! – воскликнул Миссирилли.

Насколько позволяли цепи, он швырнул Ванине алмазы и пилки и быстро вышел.

Ванина была совершенно уничтожена. Она возвратилась в Рим; вскоре газеты сообщили о ее бракосочетании с князем Ливио Савелли.

Перевод Н. Немчиновой

Сундук и привидение

Испанское приключение

В одно прекрасное майское утро 182… года дон Блас Бустос-и-Москера подъезжал в сопровождении двенадцати всадников к деревне Альколоте, расположенной в одном лье от Гранады. При его приближении крестьяне поспешно прятались по домам и закрывали двери. Испуганные женщины украдкой поглядывали из окон на свирепого начальника гранадской полиции. Небо покарало его за жестокость, сделав его лицо отражением души. Этот смуглый человек шести футов роста и ужасающей худобы был всего лишь начальником полиции, но сам гранадский епископ, не говоря уже о губернаторе, трепетал перед ним.

Во время героической войны против Наполеона, благодаря которой потомство отведет испанцам XIX века первое после французов место среди народов Европы, дон Блас был одним из самых знаменитых предводителей герильеров. В те дни, когда людям его отряда не удавалось убить хотя бы одного француза, он не ложился в постель: таков был данный им обет.

После восстановления на престоле короля Фердинанда дон Блас был сослан на галеры в Сеуту, где провел восемь лет в жестоких страданиях. Его обвинили в том, что, будучи в юности капуцином, он отрекся затем от монашеского звания. Впоследствии ему каким-то образом удалось вновь снискать милость властей. Дон Блас известен теперь своей молчаливостью; он почти никогда не говорит; но в былые годы насмешки, которыми он осыпал пленных, прежде чем их повесить, создали ему репутацию остроумного человека; его остроты повторяла вся испанская армия.

Дон Блас медленно ехал по деревенской улице, поглядывая своими рысьими глазками на дома, тянувшиеся по обеим ее сторонам. Когда он поравнялся с церковью, зазвонили к мессе; он скорее слетел, чем соскочил, с коня и на глазах у всех преклонил колена перед алтарем. Четверо его жандармов тоже опустились на колени вокруг его молитвенной скамеечки. Когда некоторое время спустя он поднял голову, в глазах его уже не было благочестия. Угрюмый взор начальника полиции был устремлен на молодого человека благородной осанки, усердно молившегося рядом с ним.

«Как могло случиться, – соображал дон Блас, – что человек, принадлежащий, судя по наружности, к высшим слоям общества, остался мне неизвестен? Он не появлялся в Гранаде с того времени, как я живу в этом городе. Он скрывается!»

Дон Блас наклонился к одному из своих жандармов и отдал приказ арестовать молодого человека, как только тот выйдет из церкви. За минуту до окончания мессы он и сам поспешно вышел и направился к постоялому двору, где расположился в общей зале. Вскоре туда привели молодого человека, казавшегося крайне удивленным.

– Ваше имя?

– Дон Фернандо де Ла-Куэва.

Хмурое лицо дона Бласа еще более помрачнело: оглядев арестованного, он заметил, что у дона Фернандо красивое лицо, светлые волосы и что, несмотря на опасность, которая ему грозила, черты его выражают полное спокойствие. Дон Блас задумчиво смотрел на молодого человека.

– Какую должность вы занимали при кортесах? – спросил он наконец.

– В тысяча восемьсот двадцать третьем году я учился в севильской коллегии; мне было тогда пятнадцать лет, ведь теперь мне девятнадцать.

– На какие средства вы живете?

Молодого человека, видимо, покоробила бесцеремонность этого вопроса; однако он сдержал себя и ответил:

– Мой отец, бригадир армии дона Карлоса Четвертого (да будет благословенна память этого доброго короля!), оставил мне небольшое имение поблизости от этой деревни; оно приносит мне двенадцать тысяч реалов дохода. Обрабатываю землю я сам с помощью трех слуг.

– Которые, без сомнения, вам очень преданы. Настоящий очаг герильи! – прибавил дон Блас с горькой усмешкой. – В тюрьму, в одиночку! – приказал он своим людям, уходя.

Несколько секунд спустя дон Блас уже сидел за столом и завтракал. «Шести месяцев тюрьмы, – решил он, – хватит, чтобы согнать с его лица яркие краски, свежесть и выражение дерзкой самонадеянности».

Часовой, стоящий у входа в столовую, быстро поднял карабин; он преградил дорогу старику, который пытался проникнуть в столовую следом за слугой, подававшим блюдо. Дон Блас подошел к дверям; позади старика он увидел девушку, которая заставила его позабыть о доне Фернандо.

– Какая наглость врываться ко мне во время завтрака! Да войдите же, наконец, и объясните, что вам угодно, – произнес он.

Дон Блас, не отрываясь, смотрел на девушку; ее чело и глаза, казалось, излучали ту невинность и небесную благость, которыми дышат изображения прекрасных мадонн итальянской школы. Дон Блас не слушал старика и забыл о завтраке. Наконец он очнулся от грез: старик уже в третий или четвертый раз объяснял ему, что необходимо выпустить на свободу дона Фернандо де Ла-Куэва, который уже давно считался женихом его дочери Инесы, здесь присутствующей, и должен обвенчаться с ней в ближайшее воскресенье. При этих словах глаза грозного начальника полиции загорелись таким мрачным огнем, что ужас охватил не только Инесу, но и ее отца.

– Мы постоянно жили в страхе Божием; мы ведь старые христиане, – пробормотал старик, – мой род очень древний, но я беден, и дон Фернандо – хорошая партия для моей дочери. Я не занимал никакой должности ни во время нашествия французов, ни до того, ни после.

Дон Блас не прерывал зловещего молчания.

– Я принадлежу к самой старинной знати Гранады, – продолжал старик, – и до революции, – сказал он, задохнувшись от гнева, – я отрезал бы уши дерзкому монаху, который посмел бы не ответить мне, когда я к нему обращаюсь.

Глаза старика наполнились слезами. Робкая Инеса вынула из-за корсажа маленькие четки, освященные прикосновением к чудотворной статуе Мадонны, и ее красивые руки судорожно сжали крест. Страшные глаза дона Бласа, не отрываясь, смотрели на эти руки, затем он перевел свой взгляд на стройный, хотя несколько полный стан молодой девушки. «Черты лица могли бы быть более правильными, – подумал он, – но никогда еще я не видел такой небесной грации».

– Ваше имя дон Хайме Арреги? – спросил он наконец старика.

– Да, – ответил тот, выпрямившись.

– Вам семьдесят лет?

– Шестьдесят девять.

– Да, это вы, – сказал дон Блас, выражение его лица немного смягчилось. – Я давно ищу вас. Король, наш повелитель, соизволил назначить вам ежегодную пенсию в четыре тысячи реалов. У меня в Гранаде хранится для вас этот королевский подарок за два года. Я вам вручу его завтра в полдень. Кстати, я вам докажу, что мой отец был богатым крестьянином из Старой Кастилии, таким же старым христианином, как и вы, и что я никогда не был монахом. Итак, оскорбление, которое вы хотели мне нанести, не попало в цель.

Старый дворянин не посмел не явиться в назначенное время. Он был вдовцом и жил один с дочерью Инесой. Прежде чем отправиться в Гранаду, он отвел ее к деревенскому священнику и сделал самые подробные распоряжения, как будто не надеялся вновь с ней увидеться. Блас Бустос встретил его в парадной форме; через плечо у него была надета орденская лента. Дону Хайме он показался вежливым старым воякой, который старается придать себе добродушный вид и потому улыбается кстати и некстати.

Если бы дон Хайме посмел, он отказался бы от восьми тысяч реалов, врученных ему доном Бласом, и заодно от приглашения отобедать вместе с ним. После обеда грозный начальник полиции заставил его прочитать целый ворох документов, акт о крещении и даже свидетельство об освобождении от галер, из которого явствовало, что он никогда не был монахом.

Дон Хайме все время опасался какой-нибудь скверной шутки с его стороны.

– Мне сорок три года, – сказал наконец дон Блас, – у меня хорошая должность, приносящая мне пятьдесят тысяч реалов. Кроме того, я имею еще тысячу унций дохода, получаемых через неаполитанский банк. Я прошу руки вашей дочери доньи Инесы Арреги.

Дон Хайме побледнел. Наступило короткое молчание. Затем Блас продолжал:

– Не скрою от вас, что дон Фернандо де Ла-Куэва замешан в нехорошем деле. Его разыскивает министр полиции, ему угрожает гаррота (особый способ удавления, применяемый при казни дворян) или по меньшей мере ссылка на галеры. Я провел там десять лет и смею вас уверить, что это совсем не весело (при этих словах он наклонился к уху старика). Через две или три недели я получу, вероятно, от министра приказ перевести дона Фернандо из Альколотской тюрьмы в Гранаду. Приказ этот будет приведен в исполнение поздно ночью; если дон Фернандо сумеет в темноте бежать, я закрою на это глаза из уважения к дружбе, которой вы удостаивали его. А потом пусть он уезжает на год или два на Майорку; никто его не тронет.

Старик ничего не ответил; он был подавлен и с трудом добрался до своей деревни. Полученные деньги жгли ему руки.

«Не есть ли это, – думал он, – плата за кровь моего друга дона Фернандо, жениха Инесы?»

Дойдя до дома священника, он бросился в объятия дочери.

– Дитя мое, – воскликнул он, – монах хочет на тебе жениться!

Инеса быстро осушила слезы и попросила позволения обратиться за советом к священнику, который был в это время в церкви, в своей исповедальне. Несмотря на все бесстрастие старца, объяснявшееся его преклонными годами и саном, он заплакал. После долгого совещания было решено, что девушка либо должна согласиться выйти замуж за дона Бласа, либо этой же ночью бежать. Донья Инеса и ее отец как-нибудь доберутся до Гибралтара, а оттуда уже морем в Англию.

– А на какие средства мы будем там жить? – спросила Инеса.

– Вы можете продать дом и сад.

– Кто их купит? – спросила молодая девушка, заливаясь слезами.

– У меня есть сбережения, около пяти тысяч реалов, – ответил священник, – я с радостью отдам их вам, дочь моя, если вы считаете, что не можете выйти замуж за дона Бустоса.

Две недели спустя сбиры Гранады в парадных мундирах окружили церковь Св. Доминика. Под ее мрачными сводами даже в яркий полдень трудно разглядеть что-нибудь. А в этот день никто, кроме приглашенных, и не посмел бы войти в нее.

В боковой капелле, где горели сотни свечей, сияние которых огненным лучом прорезало сумрак церкви, можно было издали различить человека, преклонившего колена на ступеньках алтаря; он был немного выше всех окружающих. Голова его была благочестиво склонена, худые руки скрещены на груди. Вскоре он поднялся, и все увидели его мундир, увешанный орденами. Он вел под руку молодую девушку, легкая и юная походка которой составляла резкий контраст с ее печальным видом. В глазах молодой супруги сверкали слезы; выражение ее лица, сохранявшего ангельскую доброту, несмотря на терзавшее ее горе, поразило толпившийся у церкви народ, когда она садилась в карету.

Нужно сказать, что после женитьбы дон Блас стал менее жесток; казни сделались реже; осужденных не убивали, как прежде, выстрелом в спину, их просто вешали. Он стал давать приговоренным к смерти разрешение проститься с семьей перед казнью.

Однажды он сказал жене, которую безумно любил:

– Я ревную тебя к Санче.

Санча была молочная сестра и подруга Инесы. Она жила в доме дона Хайме в качестве горничной его дочери и последовала за ней в Гранаду, во дворец, где теперь поселилась Инеса.

– Когда я ухожу, Инеса, – продолжал дон Блас, – вы остаетесь с Санчей. Она очень мила, она забавляет вас; а я всего лишь старый солдат, выполняющий свой суровый долг. Я не обманываюсь на свой счет: во мне мало привлекательного. Из-за Санчи с ее смеющимся лицом я кажусь вам еще более старым, чем на самом деле. Возьмите ключ от моей шкатулки; дайте ей денег, сколько хотите, но сделайте так, чтобы она уехала, исчезла, чтобы я не видел ее больше.

Вечером, когда дон Блас вернулся домой, он сразу же заметил Санчу, занятую своими обычными делами. Ярость охватила его; он быстро подошел к ней; она, подняв глаза, твердо смотрела на него тем особенным, свойственным испанкам взглядом, в котором смешаны страх, мужество и ненависть. Через несколько мгновений на лице дона Бласа появилась улыбка.

– Дорогая Санча, – промолвил он, – сказала ли тебе донья Инеса, что я дарю вам десять тысяч реалов?

– Я принимаю подарки только от своей госпожи, – ответила она, не опуская перед ним глаз.

Дон Бустос вошел в комнату жены.

– Сколько заключенных сейчас в тюрьме Торре-Вьеха? – спросила она у него.

– Тридцать два в одиночках и, кажется, двести шестьдесят в верхних этажах.

– Дайте им свободу, и я расстанусь с моим единственным другом.

– Не в моей власти исполнить ваше требование, – ответил дон Блас и за весь вечер не произнес больше ни слова.

Инеса, вышивавшая у лампы, видела, что кровь то приливает, то отливает от его лица; она отложила работу и принялась перебирать четки. Молчание длилось весь следующий день. Ночью в тюрьме Торре-Вьеха вспыхнул пожар. Двое заключенных погибли; остальным, несмотря на бдительность начальника полиции и его жандармов, удалось бежать.

Инеса ни слова не сказала дону Бласу, он ей тоже. На следующий день, вернувшись домой, дон Блас не нашел Санчи; он крепко обнял Инесу.

Прошло полтора года со времени пожара в Торре-Вьеха; запыленный с ног до головы путешественник соскочил с коня у дверей убогого постоялого двора в горной деревушке Суйя, в одном лье от Гранады, тогда как Альколоте находится к северу от нее.

Это предместье Гранады образует как бы волшебный оазис среди сожженных солнцем равнин Андалузии. В Испании нет более живописного уголка. Но только ли любопытство привлекло сюда путешественника? По костюму его можно было принять за каталонца. На его паспорте, выданном на Майорке, действительно была виза, проставленная в Барселоне. Хозяин постоялого двора был очень беден. Передавая ему свой паспорт, выданный на имя Пабло Родиля, каталонец посмотрел ему в глаза.

– Хорошо, сеньор, я вас предупрежу, если гранадская полиция осведомится о вас.

Путешественник заявил, что хочет осмотреть эту прекрасную местность; он уходил до восхода солнца и возвращался в полдень, в самую сильную жару, когда все обедали или отдыхали.

Дон Фернандо целые часы проводил на холме, поросшем молодыми пробковыми деревьями. Оттуда был виден старинный дворец гранадской инквизиции, в котором жили теперь дон Блас и Инеса. Глаза его не могли оторваться от почерневших стен дворца, возвышавшегося, подобно великану, над городскими домами. Покидая Майорку, дон Фернандо дал себе слово не заезжать в Гранаду; но однажды он оказался не в силах противостоять охватившему его порыву; он направился к узкой улице, на которой высился дворец инквизиции.

Войдя в лавку ремесленника, он под каким-то предлогом задержался там и завел разговор с хозяином. Ремесленник показал ему окна комнаты доньи Инесы. Эти окна находились очень высоко, на третьем этаже.

Когда наступил час сиесты, дон Фернандо, терзаемый муками ревности, пустился в обратный путь. Ему хотелось заколоть неверную Инесу, потом себя. «Слабая, ничтожная душа! – повторял он в бешенстве. – Она способна его полюбить, если внушит себе, что так велит ей долг».

На повороте улицы он столкнулся с Санчей.

– Эй, милая! – воскликнул он, не глядя на нее. – Меня зовут Пабло Родиль, я живу в Суйе на постоялом дворе под вывеской «Ангел». Можешь ли ты прийти завтра к большой церкви во время вечерней службы?

– Да, – ответила она, также не глядя на него.

На следующий день дон Фернандо встретился с Санчей, и, ни слова не говоря, они направились к гостинице. Она вошла в его комнату, никем не замеченная. Фернандо запер дверь.

– Ну как, что с ней? – спросил он со слезами на глазах.

– Я больше не служу у нее, – ответила Санча. – Вот уже полтора года, как она отказала мне от места без всякой причины, даже без объяснения. Я, право, думаю, что она любит дона Бласа.

– Любит дона Бласа! – воскликнул дон Фернандо и вытер слезы. – Ко всем несчастьям еще это!

– Когда она меня отпускала, – продолжала Санча, – я бросилась к ее ногам: я умоляла объяснить причину постигшей меня немилости. Она холодно ответила: «Так хочет муж», – и больше ни слова. Вы ведь знаете, она и раньше была набожной, теперь же вся ее жизнь – одна сплошная молитва.

Желая угодить правящей клике, дон Блас добился, чтобы половина дворца инквизиции, в котором он жил, была отдана монахиням ордена Св. Клары. Монахини поселились во дворце и недавно закончили устройство своей церкви. Донья Инеса целые дни проводила там. Когда дона Бласа не бывало дома, ее наверняка можно было застать коленопреклоненной перед алтарем.

– Она любит дона Бласа, – повторил дон Фернандо.

– Накануне того дня, когда она меня выгнала, донья Инеса говорила со мной…

– Весела ли она? – прервал ее дон Фернандо.

– Не весела, но всегда в спокойном и ровном расположении духа. Совсем не та, какой вы ее знали. Нет больше приступов резвости и дурачества, как выражался наш священник.

– Подлая! – воскликнул дон Фернандо, взволнованно расхаживая по комнате. – Вот как она соблюдает клятвы, вот как она меня любит! Даже никакой печали! А я…

– Я уже объясняла вашей милости, – снова начала Санча, – накануне моего ухода донья Инеса говорила со мной так же ласково, так же дружески, как в былые дни в Альколоте. А на следующий день холодные слова «так хочет муж», вот все, что она мне сказала, вручая при этом подписанную ею бумагу, по которой мне назначалась пенсия в восемьсот реалов.

– Ах, дайте мне эту бумагу! – сказал дон Фернандо. Он покрыл поцелуями подпись Инесы. – Говорила ли она обо мне?

– Никогда, – ответила Санча, – так что старый дон Хайме однажды в моем присутствии даже упрекнул ее за то, что она совсем позабыла их милого соседа. Она побледнела и ничего не ответила. Но, проводив отца до двери, тотчас же побежала в часовню и заперлась там.

– Я просто дурак, вот и все! – воскликнул дон Фернандо. – О, как я ее ненавижу! Не будем больше говорить о ней. Счастье, что я все-таки заглянул в Гранаду. Но еще большее счастье, что я встретил тебя… А ты как живешь?

– Я держу лавочку в деревушке Альбарасене, в полулье от Гранады. У меня есть прекрасные английские товары, – продолжала она, понизив голос, – которые мне приносят контрабандисты из Альпухарры. В моих сундуках тканей больше чем на десять тысяч реалов. Я счастлива.

– Понимаю, – сказал дон Фернандо, – у тебя возлюбленный среди этих молодцов из альпухаррских гор. Я никогда больше не увижу тебя. Вот возьми на память эти часы.

Санча собралась уходить; он снова остановил ее.

– А что, если я проникну к ней? – спросил он.

– Она убежит от вас, хотя бы для этого ей пришлось выпрыгнуть в окно. Будьте осторожны, – добавила Санча, приблизившись к Фернандо. – Как бы вы ни переоделись, сыщики, которые шныряют вокруг дома, арестуют вас.

Устыдясь своей слабости, Фернандо не произнес больше ни слова. «Завтра же, – решил он, – я уезжаю обратно на Майорку».

Через неделю он случайно проходил по деревушке Альбарасене. Разбойники только что захватили капитана О’Доннеля, которого заставили целый час пролежать на животе в грязи. Дон Фернандо увидел Санчу, которая спешила куда-то с озабоченным видом.

– Мне некогда с вами разговаривать, – сказала она. – Идите за мной.

Лавочка Санчи была закрыта. Она торопливо укладывала английские ткани в большой сундук из черного дуба.

– Быть может, на нас сегодня ночью будет нападение, – сказала она Фернандо. – Атаман разбойников – личный враг контрабандиста, моего друга, и мою лавочку они разграбят в первую очередь. Я только что из Гранады; донья Инеса, которая все же очень добра ко мне, позволила спрятать в ее спальне самые дорогие товары. Дон Блас не увидит этого сундука, набитого контрабандой. Если же, на беду, он и заметит его, то донья Инеса найдет какое-нибудь объяснение.

Она торопливо укладывала тюль и шали. Дон Фернандо смотрел на нее; вдруг он кинулся к сундуку, выбросил из него все шали и залез туда сам.

– Вы с ума сошли! – воскликнула испуганная Санча.

– Вот тебе пятьдесят унций, и убей меня бог, если я выйду из этого сундука раньше, чем он очутится во дворце инквизиции в Гранаде! Я хочу ее видеть!

Дон Фернандо остался глух ко всему, что говорила перепуганная Санча.

Она еще продолжала уговаривать дона Фернандо, когда вошел носильщик Санга, двоюродный брат Санчи, который должен был на муле отвезти сундук в Гранаду. Услышав шум приближающихся шагов, дон Фернандо быстро захлопнул над собой крышку сундука. Санча для верности заперла его на ключ. Оставить сундук открытым было бы слишком неосторожно.

Итак, в прекрасный июньский день, около одиннадцати часов утра, дон Фернандо в сундуке, на спине носильщика, вступил в Гранаду. Он чувствовал, что сейчас задохнется. Наконец они добрались до дворца инквизиции. Судя по времени, которое Санга употребил, чтобы подняться по лестнице, дон Фернандо рассчитал, что сундук внесли на третий этаж и, быть может, поставили в спальне Инесы.

Когда дверь закрылась и шум утих, он попытался с помощью кинжала сдвинуть с места язычок замка, запиравшего сундук. Ему это удалось. К своей неописуемой радости, он убедился, что действительно находится в спальне Инесы. Он увидел женские платья и около кровати – маленькое распятие, которое когда-то висело в ее комнатке в Альколоте. Однажды, после бурной сцены, она повела его туда и перед этим распятием поклялась ему в вечной любви.

Стояла удушливая жара, в спальне было темно. Жалюзи были спущены, так же как и длинные занавески из тончайшего индийского муслина, собранного в складки. Глубокая тишина нарушалась только легким журчанием струйки воды, бившей на несколько футов вверх из маленького фонтана в углу комнаты и стекавшей в черную мраморную раковину.

Слабый звук струящейся воды привел в трепет дона Фернандо, хотя ему случалось раз двадцать в жизни проявлять отчаянную храбрость. Очутившись в комнате Инесы, он отнюдь не испытывал того блаженства, о котором так часто мечтал на Майорке, строя всевозможные планы встречи с возлюбленной. Страстная любовь, дошедшая до безумия от безысходного однообразия тоскливой жизни, заполнила душу дона Фернандо, изгнанного, несчастного, разлученного со всеми близкими.

Теперь единственным чувством, волновавшим его, был страх вызвать неудовольствие Инесы, чистота и робость которой были ему хорошо известны.

Если бы я не надеялся, что читатель немного знаком с причудливым и страстным характером южан, я устыдился бы за своего героя: дон Фернандо едва не лишился чувств, когда вдруг, вскоре после того как на монастырских часах пробило два, он услышал легкие шаги на мраморной лестнице. Они приближались к дверям спальни; он узнал походку Инесы и, боясь первого взрыва негодования женщины, преданной своему долгу, спрятался в сундук.

В комнате было жарко и темно. Инеса легла на кровать, и вскоре по ее ровному дыханию дон Фернандо понял, что она заснула. Тогда только он посмел подойти к ней; он увидел Инесу, которая в течение нескольких лет была его единственной мечтой. Очутившись наедине с ней, распростертой перед ним в невинном сне, он почувствовал страх. Это странное ощущение еще усилилось, когда он заметил, что за два года разлуки ее черты приобрели отпечаток холодного достоинства, которого он раньше никогда в ней не замечал.

И все же, глядя на нее, он проникся нежностью; легкий беспорядок летней одежды составлял такой очаровательный контраст с полным достоинства, почти строгим выражением лица!

Он понимал, что первым движением Инесы, когда она увидит его, будет попытка убежать. Он запер дверь на ключ и положил его в карман.

Наконец наступил тот миг, от которого зависела вся его жизнь. Инеса слегка пошевелилась, вот-вот она должна была проснуться. Его осенила мысль стать на колени перед распятием, которое в Альколоте висело в ее комнате. Подняв отяжелевшие от сна веки, Инеса вообразила, что Фернандо умер в изгнании и что она видит перед собой его призрак.

Она застыла в кровати, выпрямившись и сложив руки.

– Несчастный, – тихо промолвила она дрожащим голосом.

Дон Фернандо, недвижно стоя на коленях вполоборота, чтобы видеть ее, указывал протянутой рукою на распятие; но от волнения он вдруг пошевелился. Инеса, совсем уже очнувшись от сна, внезапно постигла истину и кинулась к двери, которая оказалась запертой.

– Какая дерзость! – воскликнула она. – Уходите, дон Фернандо! – Она отбежала в самый дальний угол комнаты, к фонтану. – Не подходите, не подходите! – повторяла она срывающимся голосом. – Уходите отсюда!

В ее глазах светилось пламя чистейшего целомудрия.

– Нет, я не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Вот уже два года я не могу тебя забыть. Всегда, днем и ночью, твой образ стоит перед моими глазами. Не ты ли поклялась на этом кресте, что вечно будешь моей?

– Уходите, – еще раз воскликнула она в гневе, – или я позову людей, и нас обоих убьют!

Она бросилась к звонку, но дон Фернандо опередил ее и сжал в своих объятьях. Дон Фернандо дрожал; Инеса это почувствовала, и силы, которые она черпала в своем гневе, покинули ее.

Дон Фернандо подавил в себе порыв любви и страсти, но весь проникся сознанием долга.

Он дрожал сильнее, чем Инеса, ибо чувствовал, что действует по отношению к ней как враг, но в ней он уже не встречал ни гнева, ни возмущения.

– Значит, ты желаешь гибели моей бессмертной души? – воскликнула Инеса. – Верь по крайней мере одному: я тебя боготворю и всегда любила тебя одного. Не было минуты в той ужасной жизни, которую я веду со времени замужества, когда я бы не думала о тебе. Это смертный грех. Я делала все, чтобы забыть тебя. Напрасно! Не ужасайся моему кощунству, Фернандо. Поверишь ли, в святом распятии, висящем тут, рядом с моей кроватью, я часто вижу не лик Спасителя, который должен нас судить, а лицо того, кто напоминает мне клятву, которую я дала тебе, простирая к нему руки в моей комнате в Альколоте. Мы прокляты с тобой, прокляты навеки, Фернандо! – воскликнула она в порыве внезапного упоения. – Так будем же счастливы хоть те несколько дней, что нам еще осталось жить.

Эти слова рассеяли все опасения дона Фернандо; он снова был счастлив.

– Как! Ты меня прощаешь? Ты еще любишь меня?

Часы быстро летели; день близился к концу. Фернандо рассказал Инесе, как ему пришла мысль забраться в сундук. Внезапно они очнулись от очарования, услышав громкие шаги на лестнице. Это дон Блас пришел за женой, чтобы отправиться с ней на вечернюю прогулку.

– Скажи ему, что ты почувствовала себя плохо от этой невыносимой жары, – прошептал дон Фернандо Инесе, – а я спрячусь в сундук. Вот ключ от двери; притворись, что ты не можешь открыть ее, поворачивай ключ в другую сторону, пока не услышишь, как щелкнет замок от сундука.

Все сошло как нельзя лучше. Дон Блас поверил недомоганию, вызванному необычайной жарой.

– Бедняжка! – воскликнул он и попросил прощения за то, что разбудил ее так поспешно.

Он поднял ее на руки и отнес на кровать, осыпая самыми нежными ласками; вдруг он заметил сундук.

– Что это такое? – спросил он, нахмурив брови.

В нем проснулась душа начальника полиции.

– И это у меня в доме! – повторил он пять или шесть раз, пока донья Инеса рассказывала ему про страхи Санчи и про то, как попал сюда сундук. – Дайте мне ключ, – сказал он сурово.

– Я не хотела брать ключа, – ответила Инеса. – Кто-нибудь из слуг мог завладеть им. Мой отказ, по-видимому, очень обрадовал Санчу.

– Великолепно, – ответил дон Блас, – у меня в пистолетном ящике найдутся инструменты, которыми можно открыть любой замок.

Он подошел к изголовью кровати, открыл ящик, полный оружия, и с целой пачкой английских отмычек подошел к сундуку. Инеса приподняла жалюзи у одного из окон и оперлась на подоконник так, чтобы иметь возможность сразу же выбраться на улицу в тот миг, когда дон Блас увидит Фернандо. Но лютая ненависть, которую питал к дону Бласу дон Фернандо, вернула последнему все самообладание; он вставил кончик кинжала в замочную скважину, и дон Блас тщетно сгибал одну за другой свои отмычки.

– Странно, – сказал дон Блас, подымаясь, – эти отмычки всегда действовали без отказа. – Дорогая Инеса, нам придется отложить прогулку; я не буду счастлив даже рядом с тобой при одной мысли об этом сундуке, который, быть может, наполнен преступными бумагами. Можно ли быть уверенным, что во время моего отсутствия ненавидящий меня епископ не устроит обыск у меня, выманив у короля приказ? Я пойду в канцелярию и вернусь сейчас же с рабочим, который, наверно, окажется искуснее меня.

Он вышел. Донья Инеса отошла от окна и закрыла дверь. Напрасно дон Фернандо умолял ее бежать с ним.

– Ты не знаешь бдительности страшного дона Бласа, – сказала она. – Он в несколько минут может снестись со своими агентами, находящимися в нескольких лье от Гранады. Как бы я хотела бежать с тобой в Англию! Представь себе, этот огромный дом подвергается каждый день тщательному осмотру! Я все же постараюсь тебя спрятать. Если ты любишь меня, будь осторожен; я не переживу тебя.

Разговор их был прерван стуком в дверь; Фернандо с кинжалом в руке стал за дверью. К счастью, это была Санча; ей все рассказали в двух словах.

– Однако, сударыня, как вы не подумали, что если спрячете дона Фернандо, то дон Блас найдет пустой сундук? Посмотрим, что можно успеть положить туда в такое короткое время. Ах, я от волнения забыла рассказать вам добрую весть: весь город взбудоражен, и у дона Бласа дела по горло. Дон Педро Рамос, депутат кортесов, оскорбленный каким-то роялистом в кафе на Большой площади, заколол его кинжалом. Я только что встретила дона Бласа с его сбирами у Пуэрта дель Соль. Спрячьте дона Фернандо. Я пойду разыщу Сангу, и он унесет сундук вместе с доном Фернандо, который снова заберется в него. Но хватит ли у нас времени? Прежде всего перенесите сундук в другое место, чтобы вы могли ответить на первый вопрос дона Бласа и чтобы он не убил вас сразу кинжалом; скажите, что это я перенесла сундук и открыла его. Не будем себя обманывать: если дон Блас вернется раньше меня, мы погибли.

Опасения Санчи нимало не взволновали любовников. Они перенесли сундук в темный коридор и принялись рассказывать друг другу о своей жизни за эти два года.

– Я ни в чем не буду тебя упрекать, – говорила Инеса дону Фернандо, – и во всем буду послушна. Меня томит предчувствие, что нам осталось недолго жить. Ты не можешь себе представить, как мало дон Блас ценит и свою и чужую жизнь; он узнает о нашем свидании и убьет меня. А что ждет меня в той жизни? – прибавила она после минутного молчания. – Вечные муки!

Затем она бросилась на шею Фернандо.

– Я счастливейшая женщина в мире! Если ты придумаешь какой-нибудь способ увидеться со мной, дай мне знать через Санчу; помни, что у тебя есть раба, которую зовут Инеса.

Санга пришел только к вечеру и унес сундук, в котором находился Фернандо. Несколько раз его останавливали патрули сбиров, которые безуспешно разыскивали депутата кортесов. Сангу повсюду пропускали, когда он отвечал, что сундук принадлежит дону Бласу.

В последний раз его остановили на пустынной улице, идущей вдоль кладбища. Ее отделяла от кладбища, расположенного ниже мостовой на двенадцать-пятнадцать футов, невысокая каменная ограда, к которой Санга прислонился, когда его расспрашивали сбиры; сундук он поставил на ограду.

Санга, которого, боясь возвращения дона Бласа, выпроводили очень поспешно, взял сундук таким образом, что дон Фернандо оказался лежащим в нем вниз головой; боль, испытываемая доном Фернандо в таком положении, стала наконец невыносимой. Он надеялся скоро прибыть на место, но, почувствовав, что сундук перестали нести, потерял терпение. На улице царила глубокая тишина. Он рассчитал, что должно было быть девять часов вечера. «Несколько дукатов, – подумал он, – обеспечат мне молчание Санги». Изнемогая от боли, он тихо сказал:

– Переверни сундук, я больше не могу терпеть.

Носильщик, которому в этот неурочный час, в непосредственной близости от кладбища было не по себе, испугался, услышав голос у самого своего уха. Ему показалось, что с ним говорит привидение, и он кинулся бежать без оглядки. Сундук остался на ограде. Страдания дона Фернандо все усиливались. Не получая ответа от Санги, он понял, что его бросили. Он решил открыть сундук, как бы ни была велика опасность; но от резкого движения, которое он сделал при этом, сундук свалился за ограду кладбища.

Оглушенный падением, дон Фернандо очнулся только через несколько минут; он увидел над собой сверкающие звезды. Замок сундука сломался при падении, и дон Фернандо очутился на свежеразрытой могильной земле. Он тотчас подумал об опасности, угрожавшей Инесе, и эта мысль вернула ему силы.

Тело его ныло, он был весь в крови; ему удалось, однако, встать, а немного погодя – начать передвигаться. С трудом перелез он через ограду кладбища и наконец добрался до жилища Санчи.

Увидев его, залитого кровью, Санча подумала, что он попался дону Бласу.

– Надо признаться, – сказала она ему, смеясь, когда узнала, в чем дело, – что вы впутали нас в прескверную историю.

Они решили, что надо во что бы то ни стало сейчас же, ночью, унести сундук с кладбища.

– Мы распростимся с жизнью, и донья Инеса, и я, – сказала Санча, – если кто-нибудь из сыщиков дона Бласа найдет завтра на кладбище этот проклятый сундук.

– Он, наверно, запачкан кровью, – заметил дон Фернандо.

Санга был единственным человеком, которому можно было доверить это дело. В ту самую минуту, когда вспомнили о нем, он постучался в дверь. Санча немало удивила его, сказав:

– Я знаю заранее все, что ты мне скажешь. Ты бросил мой сундук, и он упал за ограду кладбища со всеми товарами, какие в нем были. Какой убыток для меня! А еще вот что получится: дон Блас вызовет тебя на допрос сегодня же вечером или завтра утром.

– Я пропал! – вскричал Санга.

– Ты будешь спасен, если скажешь, что, выйдя из дворца инквизиции, отнес сундук ко мне.

Санге было очень досадно, что он бросил товары своей кузины, но он боялся привидений; он боялся также дона Бласа; он перестал понимать самые простые вещи. Санче долго пришлось твердить ему, как он должен отвечать начальнику полиции, чтобы никого не выдать.

– Вот тебе десять дукатов, – сказал внезапно появившийся дон Фернандо. – Но если ты не повторишь в точности то, что тебе сказала Санча, ты умрешь от этого кинжала.

– А вы кто такой, сеньор? – спросил Санга.

– Несчастный negro [черный. – исп.], преследуемый роялистами.

Санга был ошеломлен. Его страх еще больше возрос, когда в комнату неожиданно вошли два сбира дона Бласа; один из них тотчас же схватил его и повел к своему начальнику. Второй пришел сообщить Санче, что ее требуют во дворец инквизиции, – ему было дано не столь грозное приказание.

Санча начала шутить с ним и угостила его превосходным старым вином. Она хотела, чтобы у него развязался язык и он выболтал бы некоторые сведения, полезные для дона Фернандо, который мог все слышать из убежища, куда он спрятался.

По словам сбира, Санга, убежав от привидения, зашел, бледный как смерть, в кабачок, где и рассказал о том, что с ним приключилось. Один из сыщиков, посланный для поимки negro, или либерала, убившего роялиста, случайно находился в этом кабачке; он немедленно донес обо всем дону Бласу.

– Наш начальник, которого бог умом не обидел, сейчас же сказал, что голос, услышанный Сангой, был голосом negro, спрятавшегося на кладбище, и послал меня за сундуком. Мы нашли его открытым и запачканным кровью. Дон Блас был очень удивлен и послал меня сюда. Идем!

«Мы погибли, донья Инеса и я, – думала Санча, шагая рядом со сбиром ко дворцу инквизиции. – Дон Блас узнал сундук. Теперь ему известно, что у него в доме был чужой человек».

Ночь была темная; у Санчи на мгновение мелькнула мысль о бегстве. «Нет, – решила она, – было бы бесчестно бросить донью Инесу, которая так простодушна и, наверно, не знает теперь, как отвечать на вопросы мужа».

Когда они вошли во дворец, она очень удивилась тому, что ей велели подняться на третий этаж, в спальню Инесы. Это показалось ей дурным предзнаменованием. Спальня была ярко освещена. Донья Инеса сидела у стола; рядом с ней, сверкая глазами, стоял дон Блас; перед ним на полу лежал запачканный кровью открытый сундук. Когда Санча вошла, дон Блас допрашивал Сангу. Он сейчас же велел ему выйти.

«Неужели Санга выдал нас? – подумала Санча. – Понял ли он, как ему следует отвечать? Жизнь доньи Инесы в его руках». Она посмотрела на донью Инесу, чтобы ободрить ее, но во взгляде своей госпожи она прочла спокойствие и твердость, поразившие ее.

«Откуда, – подумала Санча, – у этой робкой женщины столько мужества?»

При первых же вопросах дона Бласа Санча увидела, что этот человек, обычно так хорошо владеющий собой, словно обезумел. После нескольких ответов он сказал про себя:

– Все ясно!

Донья Инеса, наверно, услышала, как и Санча, эти слова, ибо она очень просто сказала:

– Тут столько зажженных свечей, что стало жарко, как в печке. – С этими словами она подошла к окну.

Санча знала о том, что собиралась сделать Инеса несколько часов тому назад; она поняла ее движение и тотчас же изобразила сильнейший истерический припадок.

– Ах, эти люди хотят убить меня за то, что я спасла дона Педро Рамоса!

При этом она крепко схватила Инесу за руку.

Как бы в истерике, Санча несвязно выкрикивала слова, из которых можно было понять, что сразу же после того, как Санга принес к ней сундук с товаром, в ее комнату ворвался человек, весь окровавленный, с кинжалом в руке. «Я только что убил роялиста, – сказал он, – друзья убитого гонятся за мной; если вы мне не поможете, меня убьют на ваших глазах…»

– Ах, смотрите, вот кровь у меня на руках! Они хотят убить меня!.. – кричала Санча, словно потеряв рассудок.

– Продолжайте, – холодно сказал дон Блас.

– Дон Рамос сказал мне: «Настоятель монастыря иеронимитов – мой дядя; если я попаду в монастырь, я спасен». Я вся дрожала. Он увидел сундук, из которого я вынимала английский тюль. Вдруг он кинулся к сундуку, выбросил оставшиеся там ткани, влез в него и закричал: «Заприте меня на замок и отнесите в монастырь иеронимитов!» Он бросил мне горсть дукатов, вот они, это плата за грех, они внушают мне ужас…

– Довольно болтать! – воскликнул дон Блас.

– Я боялась, что он убьет меня, если я ослушаюсь, – продолжала Санча. – Он все время держал в левой руке кинжал, с которого стекала кровь бедного роялиста. Я испугалась, признаюсь в этом, и позвала Сангу, который взял сундук и понес его в монастырь. Я…

– Ни слова больше, или я убью тебя! – вскричал дон Блас, который, видимо, догадался, что она просто хочет выиграть время.

Дон Блас сделал знак, чтобы привели Сангу. Санча заметила, что дон Блас, обычно бесстрастный, окончательно потерял над собой власть: он начал сомневаться в той, которую два года считал верной супругой. От невыносимой жары он, казалось, совершенно обессилел; но когда сбиры ввели Сангу, он бросился на него и яростно схватил за плечи. «Роковая минута настала, – подумала Санча. – От этого человека зависит жизнь доньи Инесы и моя. Санга мне предан, но сейчас, когда он напуган привидением и кинжалом дона Фернандо, один бог знает, что он скажет».

Санга, в которого дон Блас вцепился обеими руками, смотрел на него со страхом, выпучив глаза и не говоря ни слова. «Боже мой! – думала Санча. – Сейчас его заставят поклясться, что он будет говорить правду, а он так благочестив, что ни за что не захочет солгать».

По чистой случайности дон Блас, находясь не в трибунале, забыл привести свидетелей к присяге. Наконец Санга, очнувшись от страха, сознавая крайнюю опасность и побуждаемый взглядами Санчи, решился заговорить. По хитрости или от подлинного смущения рассказ его был очень бессвязен. Он рассказал, что, когда Санча приказала ему вторично взвалить на себя сундук, он заметил, что ноша стала гораздо тяжелее.

Устав до изнеможения, он, проходя мимо кладбища, поставил сундук на ограду. Вдруг он услышал у самого своего уха какой-то жалобный голос и убежал.

Дон Блас старался утомить его вопросами, но сам едва держался на ногах от усталости. Поздно ночью он прервал допрос и отложил его на следующее утро. Санга пока еще не дал ни одного противоречивого показания. Санча попросила Инесу позволить ей остаться в комнатке рядом со спальней, где она раньше ночевала. Дон Блас, вероятно, не расслышал тех слов, которыми они обменялись. Инеса, дрожавшая за жизнь дона Фернандо, пришла к Санче.

– Дон Фернандо в безопасности, – сказала ей Санча, – но, сударыня, – добавила она, – ваша жизнь и моя висят на волоске. Дон Блас что-то подозревает, завтра он по-своему поговорит с Сангой и заставит его признаться, воздействуя на него через духовника, который имеет над Сангой неограниченную власть. Сказка, которую я сочинила, годна только для того, чтобы отвести первый удар.

– Тогда беги, дорогая Санча, – сказала Инеса с обычной своей мягкостью и как бы ничуть не тревожась о том, что ожидает ее самое через несколько часов. – Дай мне умереть одной. Я умру счастливая, я унесу с собой образ Фернандо; жизнь – не слишком дорогая цена за то счастье, которое я испытала, увидев его после двух лет разлуки. Я приказываю тебе немедленно уйти. Сойди вниз и притаись около ворот большого двора; надеюсь, тебе удастся спастись. Прошу тебя только об одном: отдай этот крест, усыпанный алмазами, дону Фернандо и скажи ему, что, умирая, я благословляю возникшую у него мысль вернуться с Майорки.

На рассвете, при первом ударе колокола, донья Инеса разбудила мужа и сказала ему, что идет к ранней мессе в монастырь Святой Клары.

Хотя монастырь находился в этом же доме, дон Блас приказал четырем слугам сопровождать жену.

В церкви Инеса подошла к решетке хоров. Минуту спустя стражи, которых дон Блас приставил к жене, увидели, как решетка раскрылась и донья Инеса вошла внутрь. Она объявила, что по данному ей тайному обету становится монахиней и никогда не покинет монастырь. Дон Блас пришел требовать свою жену. Но аббатиса уже успела предупредить епископа. Этот прелат с отеческим видом ответил на угрозы дона Бласа:

– Без сомнения, достойная донья Инеса Бустос-и-Москера не имела бы права посвятить себя Господу, если бы она была вашей законной супругой; но донья Инеса утверждает, что при заключении брака были нарушены некоторые правила.

Несколько дней спустя донья Инеса, которая возбудила судебный процесс против мужа, была найдена в своей постели заколотой кинжалом, а вскоре отец и дон Фернандо за участие в заговоре, раскрытом доном Бласом, были обезглавлены на городской площади Гранады.

Перевод А. Поляк

Любовный напиток

С итальянского. Подражание Сильвии Малаперте

В одну темную и дождливую ночь лета 182… года молодой лейтенант 96-го полка, стоявшего гарнизоном в Бордо, возвращался из кафе, где он только что проиграл все свои деньги. Он проклинал свою глупость, так как был беден.

Молча шел он по одной из самых пустынных улиц Лормондского квартала, как вдруг услыхал крики. Дверь одного дома с грохотом распахнулась, из нее выбежал человек и упал у его ног. Было до того темно, что лишь по шуму можно было судить о том, что происходило. Преследователи – разглядеть их было невозможно – остановились на пороге, очевидно, услыхав шаги молодого офицера.

С минуту он прислушивался; люди тихо переговаривались между собой, но не подходили ближе. Как ни велико было отвращение, которое внушала Льевену эта сцена, он счел своим долгом поднять упавшего человека.

Он заметил, что человек этот был полураздет; несмотря на глубокий мрак – было около двух часов ночи, – ему показалось, что он видит длинные, распустившиеся волосы: значит, это была женщина. Такое открытие не доставило ему ни малейшего удовольствия.

Женщина, видимо, была в таком состоянии, что не могла идти без посторонней помощи. Чтобы не покинуть ее, Льевену пришлось вспомнить о долге, который предписывает нам человеколюбие.

Он представил себе досадную необходимость явиться на следующий день к полицейскому комиссару, шутки приятелей, сатирические описания этого случая в местных газетах. «Посажу ее у дверей какого-нибудь дома, – решил он, – позвоню и сейчас же уйду».

Льевен уже собрался привести свое намерение в исполнение, как вдруг женщина с жалобным стоном прошептала что-то по-испански. Он совершенно не знал испанского языка. Быть может, именно поэтому два самых обыкновенных слова, произнесенных Леонорой, настроили его на романтический лад. Он уже не думал ни о полицейском комиссаре, ни о проститутке, побитой пьяницами; воображение навеяло ему грезы о любви и необыкновенных приключениях.

Льевен поднял женщину и попытался успокоить ее. «А что, если она некрасива?» – подумал он внезапно. Эта мысль вернула ему благоразумие и заставила забыть о любовных мечтах.

Льевен хотел усадить женщину на пороге какой-то двери, но она не согласилась.

– Идемте дальше, – сказала она по-французски с сильным иностранным акцентом.

– Вы боитесь вашего мужа? – спросил Льевен.

– Увы! Я бросила мужа, хотя это был достойнейший человек и обожал меня, и ушла к любовнику, а тот выгнал меня с бесчеловечной жестокостью.

Услышав эту фразу, Льевен забыл о полицейском комиссаре и о неприятностях, которые могло повлечь за собой ночное приключение.

– Меня обокрали, – сказала Леонора спустя несколько минут, – но, как я вижу, у меня еще осталось кольцо с небольшим брильянтом. Быть может, хозяин какой-нибудь гостиницы согласится меня приютить. Но, сударь, я стану всеобщим посмешищем, потому что, должна вам признаться, я в одной рубашке. Мне надо бежать, не то я бросилась бы к вашим ногам и стала бы умолять вас сжалиться надо мной и проводить до дверей первого попавшегося дома, где я могла бы купить простое платье у какой-нибудь бедной женщины… Когда я буду одета, – добавила она, ободренная молчанием молодого офицера, – вы сможете довести меня до первой попавшейся гостиницы. Там я перестану взывать к помощи великодушного человека и попрошу вас оставить несчастную женщину на произвол судьбы.

Все это, сказанное на скверном французском языке, произвело на Льевена благоприятное впечатление.

– Сударыня, – ответил он, – я сделаю все, что вы мне прикажете. Однако сейчас самое существенное как для вас, так и для меня заключается в том, чтобы нас не арестовали. Мое имя Льевен, я лейтенант 96-го полка, если мы повстречаемся с патрулем не моего полка, нас отведут на гауптвахту, где нам придется провести ночь, а завтра, сударыня, мы станем посмешищем всего Бордо.

Льевен почувствовал, как вздрогнула Леонора, опиравшаяся на его руку. «Эта боязнь скандала – хороший признак», – подумал он.

– Будьте добры накинуть мой сюртук, – сказал он даме, – я отведу вас к себе.

– О боже! Сударь!..

– Я не зажгу огня, клянусь вам честью. Моя комната будет в полном вашем распоряжении, я уйду и приду снова не раньше завтрашнего утра. Но утром мне непременно придется прийти, так как в шесть часов обычно является мой сержант, а он будет стучать до тех пор, пока ему не отопрут… Вы имеете дело с порядочным человеком.

«Но красива ли она?» – спрашивал себя Льевен.

Он отворил входную дверь своего дома. Незнакомка чуть не упала на площадке, запнувшись о первую ступеньку лестницы. Льевен разговаривал с ней шепотом; она отвечала так же.

– Какое безобразие! Приводить в дом женщин! – пронзительным голосом крикнула довольно хорошенькая трактирщица, которая вышла отворить дверь с маленькой лампой в руке.

Льевен быстро повернулся к незнакомке, увидел прелестное лицо и задул лампу хозяйки.

– Замолчите, госпожа Сосэд, или я выеду от вас завтра же утром! Вы получите десять франков, если никому ничего не скажете. Эта дама – жена полковника, и я сейчас же снова уйду отсюда.

Льевен поднялся на четвертый этаж. Открывая дверь своей комнаты, он дрожал.

– Входите, сударыня, – сказал он женщине в рубашке. – Около стенных часов лежит фосфорное огниво. Зажгите свечу, затопите камин и запритесь. Я уважаю вас, как сестру, и не приду до утра; я принесу платье.

– Jesus Maria! – вскричала прекрасная испанка.

Когда на следующее утро Льевен стучался в дверь, он был влюблен до безумия. Чтобы не разбудить незнакомку слишком рано, он долго и терпеливо ждал своего сержанта у дверей, а бумаги подписывал в кафе.

Он успел снять комнату по соседству и теперь принес незнакомке платье и даже маску.

– Так что, сударыня, если вы этого потребуете, я не увижу вашего лица, – сказал он, стоя за дверью.

Мысль о маске понравилась молодой испанке и немного отвлекла ее от горестных размышлений.

– Вы так великодушны, – сказала она, не отворяя, – что я беру на себя смелость попросить вас оставить сверток с платьем за дверью. Когда я услышу, что вы спускаетесь по лестнице, я его возьму.

– Прощайте, сударыня, – сказал Льевен, уходя.

Леонора была настолько очарована его покорностью, что сказала ему дружески и почти нежно:

– Если сможете, сударь, приходите через полчаса.

Вернувшись, Льевен нашел Леонору в маске; но он увидел прелестные плечи, шею, руки. Он был восхищен.

Льевен был молодой человек из хорошей семьи, и ему приходилось еще делать над собой усилие, чтобы быть смелым в обращении с женщинами, которые ему нравились. Тон его был так почтителен, он так мило и радушно принимал гостью в своей маленькой, бедной комнатке, что его ждала награда. Приладив какую-то ширму и обернувшись, он замер в восхищении: перед ним стояла прекраснейшая женщина, какую ему когда-либо приходилось видеть. Молодая испанка сняла маску; ее черные глаза, казалось, говорили. Быть может, в условиях обыденной жизни они показались бы суровыми из-за выражавшейся в них силы характера. Отчаяние придало им некоторую мягкость, и можно сказать, что красота Леоноры была совершенна. По мнению Льевена, ей было от восемнадцати до двадцати лет. Наступила минута молчания. Несмотря на свою глубокую скорбь, Леонора не могла не испытать удовольствия, заметив восхищение молодого офицера, видимо, принадлежавшего к лучшему обществу.

– Вы мой благодетель, – сказала она ему наконец, – и я надеюсь, что, несмотря на мою и вашу молодость, вы будете продолжать вести себя как должно.

Льевен ответил так, как только мог ответить самый пылкий влюбленный, но он достаточно владел собой, чтобы отказаться от счастья признаться ей в своей любви. К тому же в глазах Леоноры было нечто, внушавшее такое уважение, и вся ее внешность, несмотря на убогое платье, которое она надела, была настолько благородна, что это придало ему силы быть благоразумным.

«Уж лучше пусть она сочтет меня за полнейшего простака», – подумал он.

Итак, он отдался своей застенчивости и райскому наслаждению безмолвно созерцать Леонору. Это было лучшее, что он мог сделать. Такое поведение понемногу успокоило прекрасную испанку. Они были очень забавны, когда сидели так, в молчании глядя друг на друга.

– Я бы хотела достать шляпу простолюдинки, такую, которая закрывала бы все лицо, – сказала она ему, – ведь не могу же я пользоваться вашей маской на улице! – добавила она почти весело.

Льевен раздобыл шляпу; затем он проводил Леонору в комнату, которую снял для нее. Его волнение, почти счастье, еще усилилось, когда она сказала ему:

– Все это может кончиться для меня эшафотом.

– Чтобы оказать вам услугу, – сказал ей Льевен с величайшей пылкостью, – я готов броситься в огонь. Эту комнату я снял на имя госпожи Льевен, моей жены.

– Вашей жены? – повторила незнакомка почти с гневом.

– Надо было либо назвать это имя, либо показать паспорт, которого у нас нет.

Это «нас» делало его счастливым. Он успел продать кольцо или, во всяком случае, вручил незнакомке сто франков, являвшихся его стоимостью. Принесли завтрак; незнакомка попросила Льевена сесть.

– Вы проявили величайшее великодушие, – сказала она ему после завтрака. – Теперь, если хотите, оставьте меня. Мое сердце сохранит к вам вечную признательность.

– Я повинуюсь! – сказал Льевен, вставая.

Он испытывал смертельное отчаяние. Незнакомка, по-видимому, глубоко задумалась о чем-то; затем она сказала:

– Останьтесь. Вы очень молоды, но – что делать? – я нуждаюсь в поддержке. Как знать, смогу ли я найти другого человека, столь же великодушного? К тому же, если бы вы и питали ко мне чувство, на которое я уже не имею право рассчитывать, то рассказ о моих проступках быстро лишит меня вашего уважения и отнимет у вас всякий интерес к преступнейшей из женщин. Ибо я, сударь, во всем виновата сама. Я не могу пожаловаться на кого бы то ни было, и менее всего на дона Гутьерре Феррандеса, моего мужа. Это один из тех несчастных испанцев, которые два года тому назад нашли приют во Франции. Оба мы родом из Картахены, но он очень богат, а я была очень бедна. «Я на тридцать лет старше вас, дорогая Леонора, – сказал он мне, отведя меня в сторону накануне нашей свадьбы, – но у меня есть несколько миллионов, и я люблю вас до безумия, так, как никогда еще не любил. Подумайте и сделайте выбор: если из-за моего возраста брак этот будет для вас невыносимым, я приму на себя перед вашими родителями всю вину». Это было, сударь, четыре года назад. Мне было пятнадцать лет. В то время я больше всего страдала от чудовищной бедности, в которую ввергла мою семью революция кортесов. Я не любила, и все же я согласилась. Теперь мне необходимы ваши советы, сударь, потому что я не знаю обычаев этой страны и даже, как видите, не знаю вашего языка. Я терзаюсь от стыда, но не могу обойтись без вашей помощи… Этой ночью, видя, как меня выгнали из того жалкого дома, вы могли подумать, что спасаете женщину дурного поведения. Так знайте же, сударь, я еще хуже. Да, я самая преступная и самая несчастная из женщин, – добавила Леонора, заливаясь слезами. – Быть может, в ближайшие же дни вы увидите меня перед вашим судом, и я буду приговорена к какому-нибудь позорному наказанию… Сразу же после свадьбы дон Гутьерре начал меня ревновать. О боже, тогда у него не было для этого причин, но, как видно, он разгадал то дурное, что во мне таилось! Я имела глупость страшно рассердиться на подозрения мужа, самолюбие мое было оскорблено. Ах, я несчастная!

– Пусть вы виноваты в самых тяжких преступлениях, – сказал Льевен, прерывая ее, – все равно я останусь предан вам до гробовой доски. Однако, если нам надо опасаться преследования жандармов, скажите мне об этом скорее, чтобы я мог, не теряя времени, устроить ваш побег.

– Бежать? – сказала она ему. – Но разве могла бы я путешествовать по Франции? Мой испанский акцент, моя молодость, мое смущение выдадут меня первому же жандарму, который потребует от меня паспорт. Бордоские жандармы уже, наверно, ищут меня в эту минуту. Я убеждена, что муж пообещал им груды золота, только бы они меня нашли. Оставьте меня, сударь, покиньте меня!.. Сейчас я расскажу вам нечто еще более ужасное. Я обожаю человека, который не муж мне, и какого человека! Это – чудовище, вы будете презирать его. Так вот, стоит ему обратиться ко мне с одним словом раскаяния – и я не то что кинусь в его объятия, я брошусь к его ногам. Я скажу вам еще одну вещь. Быть может, она будет и неуместной, но, несмотря на бездну позора, в которую я упала, я не хочу обманывать моего благодетеля. Сударь, вы видите перед собой несчастную, которая восхищается вами, которая преисполнена признательности, но которая никогда не сможет вас полюбить.

Льевену стало очень грустно.

– Сударыня, – произнес он наконец слабым голосом, – не примите внезапную печаль, охватившую мое сердце, за намерение вас покинуть. Я думаю о том, как избавить вас от жандармов. Пожалуй, безопаснее всего будет для вас продолжать скрываться в Бордо. Через некоторое время я предложу вам сесть на пароход вместо другой женщины, такой же молодой и такой же красивой, как вы; билет для нее я закажу заранее.

Когда Льевен договаривал эту фразу, взор его казался совершенно угасшим.

– Дон Гутьерре Феррандес, – продолжала Леонора, – возбудил подозрения партии, тиранически управляющей Испанией. Мы часто совершали морские прогулки. Однажды мы встретили в открытом море небольшой французский бриг. «Сядем на него, – сказал мне муж, – бросим все имущество, какое у нас есть в Картахене». Мы отплыли. Мой муж все еще очень богат; он снял в Бордо великолепный дом и возобновил свои торговые дела, но мы живем в полном уединении. Он не разрешает мне бывать во французском обществе. Особенно в последний год, ссылаясь на то, что политические соображения не позволяют ему встречаться с либералами, он заставил меня все время сидеть дома взаперти. Я умирала со скуки. Мой муж достоин всяческого уважения, это великодушнейший человек в мире, но он никому не доверяет и все видит в черном свете. К несчастью, несколько месяцев назад он уступил моей просьбе и взял ложу в театре. Чтобы скрыть меня от взглядов местных молодых людей, он выбрал самую плохую ложу, выходившую прямо на сцену. Недавно в Бордо прибыла труппа неаполитанских наездников… Ах, сударь, как вы будете меня презирать!

– Сударыня, – ответил Льевен, – я слушаю вас с большим вниманием, но не перестаю думать о своем несчастье. Вы навеки полюбили человека, который счастливее меня.

– Вы, может быть, слыхали о знаменитом Майрале? – спросила Леонора, опуская глаза.

– Испанском наезднике? Разумеется, – с удивлением ответил Льевен. – Он возбудил интерес всего Бордо. Это очень ловкий, очень красивый юноша.

– Увы, сударь, я решила, что это не какой-нибудь простолюдин. Проделывая свои трюки верхом на лошади, он непрерывно смотрел на меня. Однажды, проезжая под нашей ложей, откуда только что вышел мой муж, он сказал мне по-каталански: «Я капитан армии Маркесито, и я обожаю вас».

Быть любимой циркачом! Какой ужас, сударь! И еще большим позором было то, что я могла думать об этом без ужаса. В течение нескольких дней я заставляла себя не ездить в театр. Что сказать вам, сударь? Я чувствовала себя очень несчастной. Однажды моя горничная шепнула мне: «Господин Феррандес вышел. Умоляю вас, сударыня, прочтите эту записку», – и она убежала, заперев дверь на ключ. Это было любовное письмо от Майраля. Он рассказывал мне историю своей жизни, уверял, будто он бедный офицер, которого только бедность заставила заняться таким ремеслом, и обещал бросить его ради меня. Настоящее его имя было дон Родриго Пиментель. Я снова пошла в театр. Мало-помалу я поверила в несчастья Майраля, для меня стало радостью получать его письма. Увы, в конце концов я стала отвечать ему. Я полюбила его со страстью, с такой страстью, – добавила донья Леонора, заливаясь слезами, – которую не могло погасить ничто, даже самые печальные разоблачения… Я уже готова была уступить его мольбам и теперь не меньше, чем он, жаждала встречи. Однако к этому времени у меня появились кое-какие подозрения. Порой мне казалось, что, быть может, Майраль вовсе не Пиментель и не офицер из отряда Маркесито. В нем было недостаточно развито чувство собственного достоинства, он неоднократно высказывал мне опасение, что я только дурачу его, жалкого наездника из труппы неаполитанских прыгунов.

Месяца два назад, когда мы с мужем собирались поехать в театр, муж получил извещение, что один из его кораблей потерпел крушение близ Руайана, где-то в низовьях реки. Он никогда со мной не разговаривал, не произносил, бывало, за целый день и десяти слов, а тут вдруг вскричал: «Придется мне завтра же ехать туда!» Вечером, в театре, я подала Майралю условный знак. Увидев, что мой муж находится в ложе, он отправился за письмом, которое я оставила у привратницы нашего дома. Когда через некоторое время Майраль снова появился на сцене, он сиял от радости: я имела слабость написать ему, что в следующую ночь приму его в комнате нижнего этажа, выходящей в сад.

Муж мой отплыл после прибытия парижской почты, в полдень. Погода была прекрасная, стояли очень жаркие дни. Вечером я сказала, что лягу в спальне мужа, находившейся в нижнем этаже и выходившей в сад, чтобы не так страдать от страшной жары. В час ночи, после того, как я с величайшими предосторожностями открыла окно и ждала Майраля, за дверью раздался сильный шум. Это был мой муж, на полпути в Руайан он заметил, что его корабль спокойно поднимается вверх по Жиронде, направляясь в Бордо.

Войдя в спальню, дон Гутьерре совершенно не заметил моего ужасного волнения. Он похвалил меня за удачную мысль – переночевать в прохладной комнате – и лег рядом со мной.

Вообразите мою тревогу. На беду, была светлая, лунная ночь. Не прошло и часа, как я отчетливо увидела Майраля: он стоял у окна. После возвращения мужа я не догадалась закрыть выходившую в сад стеклянную дверь маленькой комнаты, расположенной рядом со спальней. Она была широко распахнута, так же как и дверь, которая вела из этой комнаты в спальню.

Тщетно пыталась я движением головы – это было все, что я могла себе позволить, находясь рядом со спавшим возле меня ревнивым мужем, – тщетно пыталась я дать понять Майралю, что с нами случилось несчастье. Я услыхала, как он входит в соседнюю комнатку, и вот он стоит возле кровати, с той стороны, где лежу я. Вообразите мой ужас: было светло как днем. К счастью, Майраль не произнес ни слова.

Я указала ему на спавшего рядом со мной мужа. Вдруг я увидела, что Майраль вынимает кинжал. Вне себя от страха я наполовину приподнялась; он нагнулся и сказал мне на ухо:

– Это ваш любовник, я понимаю, что пришел некстати. Впрочем, вам, очевидно, показалось забавным подшутить над бедным наездником. Так или иначе, но этому красавчику придется плохо.

– Это мой муж, – шепотом повторяла я ему и удерживала его руку изо всех сил.

– Ваш муж, который сегодня в полдень, у меня на глазах, сел на пароход, отходивший в Руайан? Неаполитанский прыгун не так глуп, чтобы этому поверить. Вставайте; мы поговорим с вами в соседней комнате, я этого требую! В противном случае я разбужу этого человека, и, быть может, тогда он назовет свое имя. Я сильнее, проворнее, я лучше вооружен и, несмотря на свою бедность, сумею доказать ему, что со мной шутки плохи. Я хочу быть вашим любовником, черт побери! Тогда в дураках останется он, а не я.

В эту минуту муж проснулся.

– Кто произнес здесь слово «любовник»? – вскричал он в тревоге.

Майраль, который шептал мне на ухо, держа меня в объятиях, вовремя заметил это неожиданное движение и успел нагнуться. Я же протянула руку, как будто голос мужа разбудил меня, и сказала ему несколько слов, которые вполне убедили Майраля в том, что это был мой муж. Дон Гутьерре решил, что ему это привиделось во сне, и заснул снова. Обнаженный кинжал Майраля все еще поблескивал в лучах луны, которые в этот момент отвесно падали на постель. Я обещала Майралю все, чего он желал. Он требовал, чтобы я прошла вместе с ним в соседнюю комнату.

– Хорошо, пусть это будет ваш муж, но мое положение от этого не становится менее глупым, – повторял он в гневе.

Наконец, пробыв у меня около часа, он ушел.

Поверите ли вы мне, сударь, если я скажу, что нелепое поведение Майраля почти открыло мне глаза, но ничуть не уменьшило моей любви к нему?

Муж никогда не бывал в обществе и почти не разлучался со мной. Устроить второе свидание, которое я клятвенно обещала подарить Майралю, было невероятно трудно.

Он писал мне письма, полные упреков; в театре он делал вид, что не смотрит на меня. В конце концов моя роковая любовь перешла все границы.

«Приходите в тот день, когда люди собираются на бирже, если вы встретите там моего мужа, – написала я ему, – и я спрячу вас. Если в течение дня случай позволит мне, мы повидаемся. Если нам посчастливится и муж уйдет на биржу и на следующий день, я снова увижусь с вами; если же нет, вы по крайней мере получите доказательство моей преданности и несправедливости ваших подозрений. Подумайте, какой опасности я подвергаю себя ради вас».

Это было ответом на его постоянные страхи: он думал, что я выбрала себе в обществе другого любовника и вместе с ним насмехаюсь над бедным неаполитанским прыгуном. Один из его приятелей наговорил ему по этому поводу каких-то нелепостей.

Неделю спустя муж ушел на биржу. Майраль перелез через садовую ограду и вошел ко мне среди белого дня. Вы видите, чему я себя подвергала! Мы не пробыли вместе и трех минут, как вернулся муж. Майраль прошел в мою туалетную комнату и спрятался там. Однако дон Гутьерре вернулся домой лишь для того, чтобы захватить нужные бумаги. На наше несчастье, у него при себе был мешочек с португальским золотом. Поленившись спуститься в кассу, он вошел в мою туалетную комнату, положил золото в один из моих шкафов, который запер на ключ, и так как он был очень подозрителен, то вдобавок ко всем этим предосторожностям унес также и ключ от туалетной комнаты. Вообразите мое огорчение! Майраль был взбешен; я могла только переговариваться с ним через дверь.

Вскоре муж вернулся. После обеда он почти насильно увел меня на прогулку. Потом ему захотелось пойти в театр, и, наконец, лишь поздно вечером я смогла вернуться домой. На ночь все двери в доме тщательно запирались, и муж брал к себе все ключи. Лишь совершенно случайно мне удалось, благодаря первому крепкому сну дона Гутьерре, выпустить Майраля из туалетной комнаты, где он так долго томился. Я открыла ему дверь небольшого чердака под крышей, но спуститься оттуда в сад оказалось невозможным. Там были разложены тюки с шерстью, которые охранялись двумя или тремя носильщиками. Весь следующий день Майраль провел на чердаке. Можете себе представить, что я выстрадала: каждую минуту мне казалось, что вот-вот он спустится вниз с кинжалом в руке и проложит себе дорогу, убив моего мужа. Он был способен на все. При малейшем шуме в доме я вздрагивала.

В довершение несчастья муж не пошел на биржу. Мне так и не удалось хотя бы на минутку поговорить с Майралем; но я была счастлива уже тем, что наконец мне удалось разослать с поручениями всех носильщиков и улучить момент, чтобы выпустить Майраля через сад. Проходя по гостиной, он разбил рукояткой кинжала большое зеркало. Он был взбешен.

Я знаю, сударь, вы будете презирать меня не менее, чем я сама себя презираю. С той самой минуты – теперь я это вижу – Майраль разлюбил меня; он решил, что я нарочно поставила его в глупое положение. Муж был по-прежнему в меня влюблен; в тот день он много раз целовал и обнимал меня. Майраль, страдавший от оскорбленного самолюбия больше, чем от любви, вообразил, что я спрятала его лишь для того, чтобы сделать свидетелем этих нежностей.

Он перестал отвечать на мои письма; во время представления он не удостаивал меня теперь даже взглядом.

Вам, наверно, надоело, сударь, слушать перечисление всех этих мерзостей. Но вот самая безобразная и самая низкая.

Неделю тому назад труппа неаполитанских наездников объявила о своем близком отъезде. В прошлый понедельник, в День святого Августина, обезумев от любви к человеку, который в течение трех недель после приключения, пережитого в моем доме, не удостаивал меня ни взглядом, ни ответом на письма, я убежала из дома лучшего из мужей. При этом, сударь, я обокрала его, я, ничего не принесшая ему в приданое, кроме неверного сердца. Я унесла с собой все подаренные им брильянты и взяла из его кассы три или четыре свертка по пятьсот франков, так как боялась, что Майраль, продавая брильянты, может возбудить в Бордо подозрения.

На этом месте своего рассказа донья Леонора сильно покраснела. Льевен был бледен и полон отчаяния. Каждое слово Леоноры пронзало ему сердце, и тем не менее в силу какого-то ужасного извращения чувства каждое из этих слов усиливало пылавшую в его сердце любовь.

Не помня себя, он взял руку доньи Леоноры; она не отнимала ее. «Как низко с моей стороны, – говорил себе Льевен, – наслаждаться прикосновением этой руки, в то время как Леонора откровенно рассказывает мне о своей любви к другому! Она не отнимает руки исключительно из презрения или же по рассеянности, а я – самое грубое существо в мире».

– В прошлый понедельник, – продолжала Леонора, – четыре дня назад, около двух часов ночи, я имела низость усыпить мужа и привратника с помощью опия, а потом убежала. Я постучалась в дверь того самого дома, откуда мне с таким трудом удалось выбраться сегодня ночью как раз тогда, когда вы проходили мимо. Это был дом, где жил Майраль.

– Теперь ты поверишь моей любви к тебе? – спросила я, подойдя к нему.

Я была пьяна от счастья. Он же с первой минуты показался мне скорее удивленным, нежели любящим.

На следующее утро, когда я отдала ему мои брильянты и золото, он решил покинуть труппу и бежать со мной в Испанию. Но Боже великий! Его незнание некоторых обычаев моей родины открыло мне, что он не испанец.

«Как видно, – говорила я себе, – я навсегда соединила свою судьбу с судьбой простого циркового наездника! Ну что ж, не все ли равно, если он меня любит? Я чувствую, что он властелин моей жизни. Я стану его служанкой, его верной женой. Он будет продолжать заниматься своим ремеслом. Я молода, если понадобится, я тоже научусь ездить верхом. Если к старости мы впадем в нищету, что из этого? Через двадцать лет я умру от нищеты рядом с ним. Обо мне не придется сожалеть: я умру, узнав, что такое счастье!»

Какое безумие! Какая испорченность! – вскричала Леонора, прерывая свой рассказ.

– Надо признать, – сказал Льевен, – что вы умирали от скуки со своим старым мужем, ведь он держал вас взаперти. В моих глазах это во многом вас оправдывает. Вам всего девятнадцать лет, а ему сорок девять. Сколько женщин на моей родине пользуются уважением в обществе и не испытывают ваших благородных угрызений совести, совершая куда более серьезные проступки!

Несколько фраз в этом роде, видимо, сняли с души Леоноры тяжкое бремя.

– Сударь, – продолжала она, – я провела с Майралем три дня. По вечерам он уходил от меня в свой театр. Вчера вечером он сказал мне:

– Полиция может сделать у меня обыск, поэтому я спрячу ваши брильянты и деньги у верного друга.

В час ночи, после того как я прождала его гораздо дольше обычного, терзаясь мыслью, что он, может быть, упал с лошади, он явился, поцеловал меня и снова вышел из комнаты. К счастью, я оставила свет, хотя он дважды запрещал мне это и хотел даже погасить ночник. Спустя долгое время – я уже спала – какой-то мужчина лег ко мне в постель, и я сразу почувствовала, что это не Майраль.

Я схватила кинжал. Негодяй испугался; он упал к моим ногам и стал умолять о пощаде. Я бросилась к нему, чтобы убить его.

– Только троньте меня, и вы попадете на гильотину, – сказал он.

Низость этой угрозы вызвала у меня отвращение.

«Вот с какими людьми я опозорила себя!» – подумала я.

У меня хватило присутствия духа сказать этому человеку, что в Бордо у меня есть покровители и что генеральный прокурор арестует его, если он не откроет мне всю правду.

– Хорошо, – ответил он, – знайте же, что я не принимал участия в краже вашего золота и брильянтов. Майраль только что выехал из Бордо. Он отправился в Париж со своей добычей. Он уехал с женой нашего директора: двадцать пять из ваших кругленьких луидоров он отдал директору за то, что тот уступил ему свою жену. Мне он дал два луидора. Вот они, я готов возвратить их вам, но, может быть, вы будете настолько великодушны и оставите их мне? Когда Майраль давал мне эти деньги, он приказал продержать вас здесь как можно дольше: ему хотелось выиграть часов двадцать или тридцать.

– Он испанец? – спросила я.

– Испанец? Какое там! Он родом из Сан-Доминго и бежал оттуда после того, как обокрал или убил своего хозяина.

– Зачем он приходил сюда сегодня вечером? – спросила я. – Отвечай, или мой дядя отправит тебя на галеры.

– Я не решался идти сюда сторожить вас. Тогда Майраль сказал мне, что вы очень красивая женщина. «Нет ничего легче, – добавил он, – как занять мое место рядом с ней. Это будет забавно: когда-то ей вздумалось одурачить меня, теперь я одурачу ее». Услыхав это, я согласился. Однако у меня все еще не хватало смелости. Тогда он остановил почтовую карету у самых дверей, вошел в дом и поцеловал вас на моих глазах; меня он спрятал возле постели.

Тут рыдания снова заглушили голос Леоноры.

– Говоривший со мной молодой прыгун, – продолжала она, – был напуган и сообщил мне самые правдивые и самые позорные подробности о Майрале. Я была в отчаянии.

«Уж не опоил ли он меня каким-нибудь любовным зельем? – думала я. – Я не в силах ненавидеть его».

– Да, несмотря на все эти низости, сударь, я не в силах его ненавидеть; я чувствую, что обожаю его.

Тут донья Леонора умолкла.

«Странное ослепление! – подумал Льевен. – Такая умная и такая молодая женщина способна верить в колдовство!»

– Когда этот человек увидел, что я задумалась, – продолжала Леонора, – страх его начал проходить. Внезапно он вышел из комнаты и через час вернулся с одним из своих приятелей. Мне пришлось защищаться. Борьба была нелегкой. Быть может, они хотели лишить меня жизни, хотя и делали вид, что добиваются другого. Они отняли у меня несколько ценных безделушек и кошелек. Наконец мне удалось добраться до наружной двери, но если бы не вы, сударь, они бы, наверно, продолжали преследовать меня даже на улице.

Чем яснее видел Льевен неистовую любовь Леоноры к Майралю, тем сильнее становилась его страсть. Она много плакала; он целовал ей руки.

– Знаете ли вы, мой истинный друг, – сказала она ему через несколько дней, когда он в туманных выражениях говорил ей о своей любви, – мне кажется, сумей я доказать Майралю, что никогда не пыталась высмеять и одурачить его, быть может, он и полюбил бы меня!

– У меня очень мало денег, – ответил Льевен, – от скуки я сделался игроком. Но, быть может, бордоский банкир, которому меня рекомендовал мой отец, не откажет выдать мне пятнадцать или двадцать луидоров, если я буду умолять его об этом. Я готов на все, даже на подлость; с этими деньгами вы сможете поехать в Париж.

Леонора бросилась к нему на шею.

– Боже великий! Почему я не могу полюбить вас? Как! Вы прощаете мне мои ужасные безумства?

– До такой степени, что я бы с восторгом женился на вас, прожил с вами всю жизнь и считал бы себя счастливейшим из смертных.

– Но если я снова встречу Майраля, я буду настолько безумна и преступна, что покину вас, моего благодетеля, и упаду к его ногам, я это чувствую.

Льевен покраснел от гнева.

– Мне остается лишь одно средство, чтобы излечиться, – сказал он, покрывая ее поцелуями, – убить себя.

– Ах нет, не делай этого, друг мой! – говорила она.

После этого никто больше его не видел. Леонора стала монахиней в монастыре урсулинок.

Перевод Д. Лившиц

Примечания

1

Liberar L’Italia dei barbari – боевой клич Петрарки в 1350 г., повторенный затем Юлием II, Макиавелли и графом Альфьери.

2

Близ Римини, в Романье. В этом замке погиб знаменитый Калиостро; местные жители рассказывают, что его там задушили.

3

Римский прелат, конечно, не мог бы доблестно командовать армейским корпусом, как это не раз делал дивизионный генерал, бывший министром в Париже, когда Малле пытался поднять мятеж, но он никогда не дал бы так легко арестовать себя дома. Он побоялся бы насмешек своих коллег. Римлянин, знающий, что его ненавидят, всегда хорошо вооружен. Автор не считал необходимым объяснять ряд других мелких различий в поведении и речах парижан и римлян. Он не хотел сглаживать эти различия и считал нужным смело описать их. Римляне, изображенные автором, не имеют чести быть французами.

4

По собственному побуждению (лат.).

Content

Стендаль
Ванина Ванини (сборник)

Ванина Ванини, или некоторые подробности о последней венте карбонариев, раскрытой в папской области

Сундук и привидение

Любовный напиток

Примечания