Ирина Грин

Бог счастливого случая

* * *

Солнце как-то уж очень стремительно отправилось на покой, и в зимнем парке стало неуютно. Прекрасный в любое время суток летом, сейчас он совершенно не располагал к прогулкам. Вымощенная брусчаткой аллея с трудом угадывалась в темноте – фонари, похоже, никто не собирался зажигать. Их белые шары, напоминающие созревшие одуванчики, слегка раскачивались на ветру и, казалось, вот-вот сорвутся с насиженного места и полетят в теплые края. Точь-в-точь как Кристина завтра. Если, конечно, не замерзнет где-нибудь под одним из фонарей. Если-если! Никаких «если»! – оборвала она упаднические мысли. Если настраиваться на плохое, оно непременно случится. Лучше думать о хорошем. Об Австралии, например.

Об этой поездке она мечтала с семи лет, с тех пор как ее мать вышла замуж за австралийца по имени Коллинз и уехала жить на его родину. Но мечта сбываться не торопилась. Поначалу не было денег, потом деньги появились, но исчезло время. Его не хватало даже на однодневную экскурсию, не то что на такое дальнее путешествие. Раздобыть время удалось способом, который многим покажется слишком экстремальным: Кристина сломала ногу и одновременно осталась без работы, которая заменяла ей все мыслимые развлечения, вместе взятые. Конечно, это сейчас, по прошествии почти трех месяцев, можно иронизировать по поводу случившегося, а тогда казалось, что жизнь закончилась. Словно, плывя по течению, она столкнулась с айсбергом, ударилась головой и очнулась в полной темноте. Где верх, где низ – не разобрать, солнечные лучи сквозь толщу воды не пробиваются. Ошибешься, выберешь неверное направление – навсегда останешься в темных водах. Кристине повезло. Даже дважды. Она смогла сориентироваться и к тому же нашла друзей, протянувших руку помощи.[1]

При мысли о друзьях стало немного неловко: никому, кроме Тимура, она не рассказала о предстоящей поездке. Почему? Да кто его знает почему! Не хотелось лишних расспросов, охов-вздохов, типа «а почему сейчас? а может, лучше подождать, пока нога окончательно не срастется?». Она бы и Тимуру не сказала, но представила забег на костылях по инстанциям для получения загранпаспорта и австралийской визы, сочувствующие взгляды… А у Тимура есть связи. Во всяком случае, он так утверждает. И, как показали дальнейшие события, не зря. Документы оформил в кратчайший срок, маршрут выбрал оптимальный, забронировал отель, чтобы можно было прийти в себя после многочасового перелета, а потом уже отправляться на поиски матери. О том, как она примет дочь, думать не хотелось. Последний раз они виделись три года тому назад, на похоронах бабушки. Кристина надела маску смертельно обиженного ребенка и ни в какую не хотела ее снимать. Внутренний голос подсказывал, что все будет хорошо и мать окажется добрее дочери, но на душе все равно скребли кошки.

Впереди уже светились разноцветными гирляндами окна домов. Еще немного, и неприветливый парк останется позади. Если повезет, можно даже поймать маршрутку, хотя в такое время они здесь почти не ходят. Водители предпочитают объезжать зимний парк стороной: пассажиры если и будут, то наверняка какие-нибудь неадекватные – алкоголики или наркоманы.

В этот момент позади нее раздался странный звук – не то стон, не то рычание, что-то мягкое ткнулось под колени. Вздрогнув от неожиданности, Кристина взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, резко обернулась и застыла, парализованная взглядом огромных, полных тоски глаз.

Глава 1

На кухне засвистел чайник.

– Я выключу! – Иван отложил газету. – Ты скоро освободишься?

Ася оторвала взгляд от монитора. Улыбнулась вымученной и виноватой улыбкой:

– Пару минут… Извини…

– Я тебя не тороплю.

Выходя из комнаты, Иван оглянулся. Ася, не отрывая глаз от монитора, что-то быстро печатала, губы ее шевелились, между бровей застыла морщинка, придающая лицу скорбное выражение. Именно эта морщинка второй день не давала Ивану покоя.

Они познакомились в больнице, куда Иван Рыбак пришел навестить бывшую сотрудницу – Кристину. Увидел ее соседку по палате – и понял, что пропал. Может, сложись обстоятельства по-другому, он бы скрыл свои чувства и через какое-то время забыл обладательницу огромных серых глаз, но судьба распорядилась иначе. Были убиты сестра Аси и ее муж, сама она чудом избежала смерти. Когда Иван привез ее из больницы домой, застывшую и почерневшую от горя, он просто не смог уйти, оставить ее одну.

Постепенно, маленькими шажками, он выводил Асю из состояния оцепенения и радовался, когда на смену глубокой депрессии пришли слезы. Сначала они напоминали затяжной осенний дождь, но постепенно, вопреки законам природы, осень сменило лето. Затяжные дожди превратились в кратковременные ливни. Рыбак терпеливо пережидал ненастья, чувствуя, что Ася, та Ася из больницы, потихоньку возвращается. Помогли процессу Тимур с Кристиной, решившие создать свою фирму. Ася потихоньку фрилансила, хотя в принципе не особо нуждалась в работе, но за идею ухватилась двумя руками. Хотя ее роль в новой фирме Рыбаку была абсолютно непонятна. Ну что, скажите, может делать бывшая школьная учительница, филолог по образованию, в фирме, занимающейся финансовым консалтингом и имеющей детективную лицензию? Ладно, Кристина – грамотный финансист, Тимур Молчанов – бывший хозяин банка, человек с деньгами и связями, он, Рыбак, – бывший милиционер с опытом оперативной работы. А мечтательница и фантазерка Ася? Хотя…

Иван хмыкнул, вспомнив, как они придумывали для новой фирмы имя. Кристина, пребывавшая в тот момент не в лучшем настроении, предложила название «Бывшие». Молчанов, конечно, возмутился: имя для фирмы – все, он бы лично никогда не обратился в фирму с таким депрессивным названием. Хотя, по сути, конечно, правильно – все они в каком-то роде бывшие. Долго спорили, перебирая варианты, а потом Ася, смущенно теребя край скатерти (дело происходило во время чаепития у Кристины), сказала: Кайрос. Агентство «Кайрос».

Рыбак, как раз в этот момент пытавшийся положить себе на тарелку здоровенный кусок торта, уронил его, и тот, в полном соответствии с законом бутерброда, мягко шлепнулся на блюдо «лицом» вниз.

– Что еще за Кайрос такой? – спросил он, сгребая на тарелку куски облепленного взбитыми сливками бисквита. – Это который художник?

– Ммм, Кайрос… – Тимур попробовал слово на слух и остался доволен. – Звучит неплохо. А художника, по-моему, звали Сикейрос.

– Кайрос звучит лучше, чем Сикейрос, – вмешалась Кристина. – Динамичнее.

– Да при чем тут Сикейрос! – горячо вступилась за свой вариант Ася. – И Кайрос – никакой не художник. Это бог такой.

– А, точно! Там еще Фобос и Деймос! – Иван кивнул и спросил у Аси: – Положить тебе торта?

Ася неопределенно помотала головой и продолжила:

– Фобос и Деймос немного из другой оперы, а Кайрос – это бог счастливого мгновения, миг удачи.

– А что, вполне годится, – немного подумав, одобрила Кристина и окинула вопросительным взглядом будущих компаньонов. – Годится?

Название приняли единогласно. Так что Асю по праву можно считать крестной матерью будущей фирмы.

* * *

Ася все не шла, и в голове Ивана снова начали выстраиваться версии ее тревоги. Он читал, что у людей, потерявших близких, может возникнуть вина радости, то есть обвинение себя в способности радоваться. Вполне может быть. А может, все гораздо проще? Ася привыкла жить одна, а тут свалился он, как сосулька на голову. Может, она тяготится его присутствием, но из гипертрофированной своей деликатности не решается сказать?

– Ась, чай остывает! – крикнул он и подумал: если она сейчас не придет…

Додумать не успел: Ася появилась в дверях, уставшая, но довольная. В джинсах и свитере до колен она была похожа на старшеклассницу, разделавшуюся наконец с домашним заданием.

– Все! – заявила она, уселась на табурет напротив Ивана и пододвинула поближе кружку. Потом достала из кармана мобильный телефон, задумчиво посмотрела на темный экран.

– Ты ждешь звонка?

– Да нет. – Ася покачала головой, убрала телефон в карман и принялась ложечкой размешивать чай.

– Я сахар не ложил.

– Не клал, – она несколько раз кивнула, но чай мешать не перестала, из чего Иван сделал вывод, что ее мысли сейчас где угодно, только не с ним.

Она иногда поправляла его, когда он говорил неправильно. Учительница все-таки. Ненавязчиво, деликатно и совсем не обидно. Но в этот раз Ивана задело. Не ложил, не клал! Какая разница? И сам себе ответил: разница в том, что мы абсолютно разные люди. На фиг ей сдался бывший мент, ничего за всю свою жизнь не наживший, кроме дурных привычек? Ягоды надо собирать на своем поле, а не лезть в чужой огород. Хотя его бывшая жена Алена Дубова вроде была своей – милицейская дочка, знавшая о жизни сотрудников МВД не понаслышке. Поначалу все вроде бы шло хорошо, только со временем он начал замечать, как изменилась улыбка жены. У настоящей, искренней улыбки уголки губ слегка приподнимаются, а у Аленки рот растягивался в линию с двумя ямочками по краям. Получался своеобразный минус. Родной, пахнущий карамелью, но все-таки минус. И минус этот словно отнимал у их счастливой жизни что-то очень важное.

А потом он загремел в больницу. Серьезно загремел, хотя абсолютно по-глупому. Догонял подозреваемого, тот лихо перемахнул через забор, и Иван, в пылу погони переоценивший свои силы, прыгнул следом. Забор рухнул, придавив незадачливого супермена.

Очнулся Рыбак в больничной палате. Алена не отходила от него ни на шаг, даже спала первые дни рядом, на скрипучей допотопной кровати с панцирной сеткой. Кормила, поила чаем, следила, чтобы он вовремя принимал лекарства. А когда Иван вернулся домой, ее вещей там уже не было. Остался лишь легкий запах карамели, который окончательно выветрился только к зиме. «Кто их поймет, этих женщин, – сказал тогда Аленкин отец, подполковник Дубов. – Говорит, семью ей хочется нормальную, детей». Так ведь Иван был не против детей. Да они никогда и не разговаривали об этом.

Года через два он увидел бывшую супругу в сопровождении абсолютно невзрачного мужичка, «штафирки» – так мысленно окрестил его Рыбак. На руках штафирка держал годовалого мальчика, упитанностью скорее напоминавшего Ивана, чем худосочного папашу. Но, похоже, ноша папашу не тяготила. Наоборот, он смотрел на чадо с восхищением и что-то рассказывал, смешно вытягивая губы. А Аленка улыбалась. Искренне. По-настоящему.

И тогда Иван сделал два вывода. Первый – отказаться от серьезных отношений, второй – если таковые все-таки возникнут, быть более внимательным к малейшим нюансам в поведении подруги и при их появлении бить тревогу. Похоже, сейчас был именно такой момент.

– Ася! – Он подвинулся ближе, взял ее за руку.

Она оставила ложку в покое, вопросительно посмотрела на Ивана.

– Может, расскажешь, что стряслось? Я же вижу, ты сама не своя.

– Да все в порядке, – она отвела взгляд.

– Точно? Ты разве забыла, с кем имеешь дело? – нарочито грозным голосом произнес Рыбак. – Давай колись.

Она сделала глубокий вдох, словно ловец жемчуга перед погружением, и скороговоркой выпалила:

– Кристина куда-то пропала. На городском – автоответчик, мобильный – вне зоны действия. Уже третий день.

– Фу-у-у! – выдохнул Рыбак. – И всего-то? А я уж думал…

И осекся, увидев, что Ася снова взялась за ложку. Вот же болван! Да ведь она потому и молчала, что заранее предвидела его ответ.

– Ася, – он забрал у нее ложку, положил на блюдце. – Давай с тобой договоримся: как только возникают какие-нибудь проблемы, ты сразу мне докладываешь.

– Докладываю…

– А ты Тимуру не пробовала звонить?

– Тимуру? А при чем тут Тимур?

Ася уже не вспоминала о ложке и не сводила с Рыбака глаз, потемневших от набежавших слез.

– Мне кажется, в последние дни у них появились какие-то свои секреты. Может, даже что-то вроде служебного романа, – Иван заговорщически подмигнул.

– Да? – спросила она недоверчиво, а глаза молили: «Уговори меня, убеди, что это действительно так. Ты же можешь!»

– Запросто, – ответил он и метнулся за телефоном.

– Так… Где ты у нас тут? Ага, вот. Молчанов, Тимур Михайлович, – Рыбак нажал на кнопку вызова и следом на кнопку громкой связи. – Здорово, Михалыч, – сказал он, дождавшись молчановского «алло», и положил трубку на стол.

– Приветствую, – отозвался Тимур.

– Вопрос у меня к тебе, Михалыч, серьезный, – Рыбак покосился на Асю – слушает?

– Я весь внимание, – ответил Молчанов.

– Тут Ася волнуется насчет Кристины. Пропала, говорит, не звонит, не пишет.

– Кристины? Пусть не волнуется. У нее все в порядке.

Рыбак выразительно посмотрел на Асю – мол, я же говорил, и на всякий случай предупредил Молчанова, чтобы тот ненароком чего-нибудь не сморозил:

– Она, кстати, слушает наш разговор.

– Здравствуйте, Ася! – вежливо «расшаркался» Молчанов. – Я забыл, мы же на ты.

«И когда успели?» – мысленно пожал плечами Иван, а вслух сказал:

– Так что там с Кристиной?

– Она, скажем так, решила, – чувствовалось, что Молчанов тщательно подбирает слова, – немножко попутешествовать.

– Насколько немножко? – поинтересовался Иван.

– Достаточно, – неопределенно ответил Молчанов.

– Слушай, Тимур, хватит играть в кошки-мышки. Не темни, рассказывай все как на духу.

– Ну, если как на духу, то она просила никому ничего не говорить. Я обещал.

– Я понимаю, что просила. И что обещал. И что вы договорились. Но любой договор должен предусматривать форс-мажорные обстоятельства. Так сказать, непреодолимую силу. Так вот, Молчанов, если ты сейчас не скажешь, куда делась Кристина, я приеду к тебе и наваляю с этой самой непреодолимой силой. – Тут Иван увидел, что Ася делает ему какие-то знаки, посмотрел на нее вопросительно и добавил грозно: – Мы с Асей приедем. Ты даже не представляешь, как она страшна в гневе.

– А и приезжайте, – покладисто согласился Молчанов. – Я тут на днях в «Икеа» угольный гриль приобрел, как раз будет возможность провести испытания.

– Нашел испытателей-смертников! – возмутился Иван. Тащиться через весь город категорически не хотелось. Куда лучше посидеть с Асей у телевизора. И все равно, что там показывают. У него свое кино. Про любовь. Но, похоже, у Аси на этот счет было другое мнение.

– Может, вы к нам? – спросила она и смущенно добавила: – Правда, гриля у нас нет.

– Вот-вот! Ни угольного, ни газового. И мяса к нему тоже. Только чай! – вставил свои пять копеек Иван и мысленно закончил: – Попробуй только согласиться.

Очевидно, Молчанов воспринял мысленный посыл Рыбака буквально, потому что, помолчав пару мгновений, «попробовал»:

– Ну что же, чай так чай, уговорили, – и повесил трубку.

Ася тут же засуетилась, принялась тереть полотенцем и без того чистый стол, проинвентаризировала содержимое холодильника и, похоже, осталась недовольна.

– Заметь, не я его пригласил, – на всякий случай снял с себя ответственность Иван. – И вообще, он что сюда – жрать едет?

Слово «жрать» Асе, по всему видно, не понравилось, но с мыслью она согласилась. Пригладила ладонью волосы и посмотрела на Ивана.

– Красивая, – ответил он на ее молчаливый вопрос. Подошел ближе, притянул к себе, коснулся губами волос. – Аська, ты даже не представляешь, какая ты красивая.

Глава 2

Тимур сам удивился, насколько его обрадовала неожиданная возможность встретиться с Асей и Рыбаком. И главное, непонятно почему. Явно не потому, что он тяготился вынужденным одиночеством и бездельем: недавно купленный дом постоянно требовал каких-то действий – мелких ремонтов и вытекающих из них поездок по магазинам. К тому же можно было начинать раскручивать новую фирму. Не хотелось этого делать без Кристины, но обдумывать первые шаги ее отсутствие не мешало. «Тогда почему?» – мысленно спросил он себя. Ответ лежал на поверхности: Кристина. Эта невероятная женщина, одновременно решительная до безрассудства и колеблющаяся, молниеносно преображающаяся из бизнес-леди в беспомощного ребенка, и наоборот. Тимур поначалу даже усомнился в деловых качествах Кристины. Но справки, осторожно наведенные через третьих лиц в фирме, где она работала раньше, свидетельствовали об уникальной способности новой знакомой видеть неочевидное и нешаблонно подходить к элементарным вроде бы вещам.

Когда она попросила помочь с документами для поездки в Австралию, первой мыслью было предложить себя в качестве попутчика. Но потом он почувствовал, что поездка эта для Кристины – из разряда вещей сугубо личных. Не зря она даже Асю не поставила в известность. Да и поехала налегке. Он ожидал увидеть огромный чемодан на колесиках, а она вышла из подъезда в легкой – не по сезону – куртке с сумкой через плечо.

– А багаж? – на всякий случай спросил Тимур.

Кристина натянуто улыбнулась, и он почувствовал – боится. И боится не многочасового перелета с пересадкой в Сингапуре, а чего-то другого. Уточнять чего он не стал. Захотела бы – сказала. Сейчас Тимур жалел, что по пути в аэропорт не попытался выяснить хотя бы причину строжайшей секретности поездки или очертить ее границы, временные и персональные. Например, сейчас, по прошествии трех дней с момента отлета, можно ли сообщить Асе и Ивану, куда подевалась их подруга, а по совместительству – будущий босс?

Впрочем, что мешает это сделать сейчас? Тимур достал смартфон и набрал номер Кристины. «Абонент находится вне зоны доступа…» Ладно, попробуем по-другому. Он зашел на сайт отеля, в котором забронировал номер для Кристины, полистал контактные телефоны и спустя пару минут услышал, что мадам Светлова в гостинице не появлялась.

В принципе в этом тоже не было ничего страшного. Наличие ваучера из отеля являлось одним из необходимых условий получения визы. Может, в Сиднее ее кто-то встретил, и сейчас они наслаждаются красотами Зеленого континента, а он, Тимур, волнуется. Волнуется? Он прислушался к своим ощущениям. Да вроде не очень. Нет у него чувства нависшей над Кристиной беды. Но оно есть у Аси, и этого вполне достаточно, чтобы начать совершать какие-либо шаги. Ведь была же мысль одновременно с Кристиниными документами сообразить себе загранпаспорт. Старый уже лет пять как просрочен. Хотя сейчас тоже не поздно. Три дня на паспорт, три дня на австралийскую визу. Тимур посмотрел на часы – придется немного задержаться. Десять минут ушло на переговоры с руководителем фирмы, занимающейся срочным оформлением документов для заграничных путешествий, еще пять – на оплату счета за услуги, пять – на сканирование паспорта и заполнение заявления. Через полчаса он уже вырулил на трассу и понесся в сторону города. Свежий морской ветер бился в лобовое стекло, Тимур приоткрыл окно и выставил навстречу ветру ладонь. Тот ткнулся в нее теплой, чуть влажной мордой. Весна.

Судя по довольному лицу Рыбака и смущенному Аси, его задержка пришлась очень кстати. Но Тимур был в первую очередь человеком дела, поэтому, откинув в сторону эмоции, сразу приступил к изложению фактов. Во-первых, Кристина не уполномочила его сообщать кому бы то ни было маршрут ее путешествия. Во-вторых, он сам отвез ее в аэропорт. В-третьих, до места назначения она до сих пор не добралась.

– Поэтому, – подвел черту под его размышлениями Рыбак, – хватит строить из себя святого отца, блюдущего тайну исповеди, рассказывай.

И Тимур рассказал.

– Австралия? – выдохнула Ася, глядя на него с отчаянным недоверием. – Но почему Австралия?

Тимуру оставалось лишь пожать плечами. Неисповедимы пути твои, Кристина Светлова.

– И что мы теперь будем делать? – Ася сказала это тихо, почти про себя, не обращаясь ни к кому, но Тимур почувствовал, как Рыбак внутренне вытянулся во фрунт.

– Как что? Искать! – твердо ответил он и, обращаясь к Тимуру, спросил: – Есть какие-нибудь предложения?

Тимур задумался.

– Наверное, стоит связаться со службой безопасности отеля…

– Смысл? – перебил его Рыбак. – Если она там не появлялась, то вряд ли они чем-нибудь могут помочь. Я думаю, перво-наперво нужно убедиться, что она действительно благополучно добралась до Австралии.

– А что, могут быть варианты? Я лично проводил ее на посадку, сообщений об авиакатастрофах в СМИ не было.

– Это еще ничего не значит. Кристина – человек непредсказуемый. Ей ничего не стоило в последний момент передумать и вместо Австралии отправиться, к примеру, в Антарктиду.

– Думаешь? – Тимур поскреб подбородок. – Можно подать запрос в авиакомпанию.

– Пожалуй, запрос не помешает. Только не в авиакомпанию. Есть у меня один человечек… Ты вот что, – Рыбак сунул Тимуру блокнот, из которого торчала шариковая ручка, – напиши дату, время, номер рейса.

Пока Тимур выуживал из памяти нужные сведения, в Асе с запозданием проснулась гостеприимная хозяйка.

– Чаю? – предложила она и, не дожидаясь ответа, отправилась на кухню.

– Номер рейса не помню, надо посмотреть переписку с туроператором, – заявил тем временем Тимур и кивком указал в сторону Асиного ноутбука – можно, мол?

Переписку… А если посмотреть Кристинину почту? Наверняка там можно найти ответы на интересующие их вопросы. Может, у нее сердечный друг в Австралии? От этой мысли почему-то стало грустно. Причем отнюдь не из-за того, что агентство «Кайрос» рискует уйти в небытие, даже не успев родиться.

Воспользовавшись разрешением Рыбака, Тимур быстро нашел необходимые сведения, и, пока Иван диктовал кому-то по телефону дату и номер рейса, отправился на кухню, где Ася тонким длинным ножом чистила апельсин.

– Лимона нет, – виноватым тоном сообщила она.

– И не надо, – Тимур сел за стол, взял со стола апельсиновую корку, растер ее пальцами, вдохнул горько-сладкий запах. – Я уже и забыл, когда в последний раз ел апельсины.

– Я тоже забыл, когда последний раз ел, – заявил ввалившийся на кухню Рыбак. Он схватил с тарелки апельсиновый кружок, забросил его в рот и уселся за стол. Внимательно посмотрев на Тимура с Асей, спросил: – Итак, наши действия?

– Думаю, стоит съездить к Кристине домой, – предложил Тимур и вопросительно посмотрел на Асю.

– Ты считаешь, она может быть дома? – казалось, удивлению Аси не было предела.

– Скорее всего, нет, но проверить не мешает. Если есть, пожурим ее (слово Асе понравилось, и она кивнула) за такое нетоварищеское поведение, а если нет, постараемся найти что-нибудь, что поможет ее разыскать. Если подтвердится, что она действительно в Австралии…

Ася не дала ему договорить:

– Ты хочешь сказать, что собираешься вломиться в Кристинину квартиру и… искать? – от возмущения у нее перехватывало дыхание.

Тимур взглядом попросил у Рыбака поддержки.

– А что? Мысль нормальная! – одобрил тот.

– Что же тут нормального? Не думаю, что Кристине будет приятно, если она узнает, что кто-то рылся в ее вещах. Прямо как домушники какие-то.

– Мы не домушники, – авторитетно заявил Рыбак. – Мы сыщики. У нас уже лицензия есть. Да, Тимур?

– Разумеется. На следующей неделе поеду забирать, – подтвердил Тимур и нарвался на негодующий взгляд Рыбака. – Я хотел сказать, что она уже есть, только мне забрать было некогда. Сама понимаешь – новый дом, хлопот полон рот. Представь, что фирма уже работает, и поиски Кристины – наше первое дело.

– Ну ладно, – немного помедлив, согласилась Ася. – Предположим, мы попали в ее квартиру – и что?

– Ищем любые сведения о том, куда конкретно в Австралию она собралась ехать, – ответил Тимур.

– И, если найдем, что нам это даст? – не сдавалась Ася.

– Я понял, – ответил за Тимура Рыбак. – Королевич Елисей, помолясь усердно богу, собирается в дорогу…

– Правда, что ли? – спросила Ася.

– Ну, как-то так… – Тимур посмотрел на свои ладони.

– Правда, правда, – сказал Рыбак. – Он небось и билеты уже купил. Ведь купил?

– Практически, – кивнул Тимур. – Так что, Ася? Даешь добро?

– Ну, не знаю.

– Давай так, – Рыбак соединил пальцы домиком, – едем втроем. Ты будешь следить, чтобы мы, не дай бог, не вторглись в Кристинины секреты. Согласна?

– А чай? – спросила Ася, выражая тем самым свое согласие.

* * *

До панельной многоэтажки, в которой обитала Кристина, они добрались без приключений. Симпатичный дом, расположенный неподалеку от остановки общественного транспорта, имел, по мнению Тимура, один существенный недостаток: стены были такими тонкими, что любое слово или действие моментально становилось достоянием соседских ушей.

Вход в подъезд охранялся домофоном. Едва Ася собралась набрать код, дверь распахнулась, выпуская на свет божий женщину лет тридцати, на ходу застегивающую пальто. Не обращая внимания на троицу под дверями, женщина понеслась прочь. Придержав дверь ногой, Рыбак кивком пригласил спутников в дом.

В подъезде царил полумрак. Тимур направился было к лифту, но Рыбак остановил его.

– Пойдем пешком, – сказал он приглушенным шепотом и зашагал вверх по ступенькам. Тимур хотел спросить почему, но передумал. Пешком так пешком. Пропустив вперед Асю, Молчанов шел замыкающим. За стенкой мужской голос громко напевал под аккомпанемент текущей воды: «О боже, какой мужчина! Я хочу от него сына». Рыбак вдруг обернулся и вопросительно посмотрел на Асю. Тимур не видел Асиного лица, но даже ее пуховик выражал крайнюю степень смущения. Тимур почувствовал себя третьим лишним.

Остановившись возле Кристининой двери, Рыбак нажал на звонок. Звука они не услышали, потому что в квартире напротив взвыл пылесос. Ощущение было такое, будто рядом стартовал болид «Формулы-1». Иван приложил ухо к двери, пытаясь уловить хоть какие-то признаки движения, но через несколько мгновений, убедившись в тщетности своих усилий, спросил:

– Что дальше?

– Кристине соседка помогала по хозяйству. Может, у нее есть ключ? – сказала Ася.

– А ты знаешь номер квартиры или хотя бы, как зовут эту соседку? – поинтересовался Рыбак.

– Нет, но думаю, если спросить, – Ася кивнула на дверь, за которой надрывался пылесос.

В этот момент пылесос смолк, и в тишине, буквально обрушившейся на головы трех сыщиков, раздался звук, от которого Тимура бросило в жар. Это было какое-то частое хриплое дыхание, и доносилось оно из-за запертой Кристининой двери.

– Кристина! – закричала Ася и забарабанила кулаком по деревянной обшивке.

Вместо ответа в квартире напротив снова подал голос пылесос.

– Надо что-то делать! – Ася схватила Рыбака за руку. – Ваня!

– Можно попробовать с разбегу выбить дверь, – предложил Тимур.

– Сильно придется разбегаться, – отверг предложение Рыбак. – Дверь стальная, замок сейфовый.

– А вдруг ей плохо стало? Вдруг она лежит под дверью? – предположила Ася. – Хотела выйти, позвать на помощь, но не смогла.

– А по телефону слабо было позвать на помощь? – скептически возразил Иван.

– Ваня! – повторила Ася с напором, давая понять, что ирония сейчас абсолютно неуместна.

– Да Ваня я, Ваня! Сейчас! – С этими словами Рыбак достал из кармана внушительную связку ключей.

– У тебя есть ключ от Кристининой квартиры? – удивилась Ася.

– И от Кристининой тоже, – Иван выбрал из связки нужный ключ, присел на корточки перед дверью. – Вуаля!

Дверь приоткрылась. Первое, что бросилось в глаза, – валяющаяся в углу Кристинина дубленка.

– А ну-ка… – Рыбак профессиональным жестом – резко, но в то же время очень бережно – отстранил Асю и распахнул дверь. – Эт-т-о еще что такое? – удивленно произнес он в следующее мгновение.

Тимур шагнул вперед и увидел то, что так удивило Рыбака. Вернее, того. Это был пес. Устрашающе огромный, с короткой темно-серой шерстью, лобастый, вислоухий, он смотрел на незваных гостей полными тоски карими глазами. Судя по всему, пес недавно попал в переделку – бок его украшала марлевая наклейка.

– Привет, друг человека, – сказал Рыбак, делая шаг вперед. Пес напрягся, всем своим грозным видом давая понять: еще шаг – и наглецу, покушающемуся на подведомственную территорию, не поздоровится. – А куда ты дел хозяйку? Надеюсь, не схарчил? – благодушно спросил Рыбак, делая вид, что не замечает исходящей от собаки агрессии.

Пес молча оскалил зубы.

– Иван, это собака-сторож. Стоит переступить линию, которой он для себя ограничил охраняемую территорию, и его челюсти сомкнутся на твоей шее, – предостерег Тимур.

– И что прикажешь делать? Вот так стоять?

В этот момент внизу хлопнула дверь, взревел лифт, и через пару мгновений на лестничной клетке появилась женщина с двумя объемными пакетами. Та самая, с которой они столкнулись на входе.

На оценку ситуации у нее ушло не больше секунды, и в следующее мгновение подъездные звуки заглушил истошный вопль:

– Полиция! Грабят!

– Спокойно, девушка, – шагнул к ней Иван, одновременно доставая из кармана одно из удостоверений, которые как бывший оперативник и будущий детектив всегда имел при себе на подобные случаи. – Мы и есть полиция.

Женщина уставилась на фотографию в удостоверении. Очевидно, из-за перенесенного испуга она никак не могла сфокусировать взгляд и поэтому переспросила:

– Полиция? Но как? Почему? Зачем?…

– Мы разыскиваем хозяйку этой квартиры – Кристину Светлову. Поступило заявление о ее пропаже, – Иван обернулся к Асе, призывая подтвердить правоту своих слов.

– Да, да, – закивала Ася, – пропала!

– А дверь как открыли?

– А у гражданки Субботиной, – Иван опять обернулся к Асе, – есть ключ. На всякий случай. Вот и пригодился. Так когда вы последний раз видели соседку – она ведь ваша соседка? – Кристину Светлову?

– Видела? – Женщина задумалась. – Не помню, то ли вчера, то ли позавчера… Сейчас… – она начала загибать пальцы, что-то шепча себе под нос. – Понимаете, у меня маленький ребенок, и я совсем потерялась во времени. А тут еще этот пес. Кристина сказала, что ее подруга о нем позаботится… Стойте, так вы и есть подруга? Что же вы так долго? У меня ребенок… А он воет… Не ест ничего… С ума можно сойти…

– Но я ничего не знала, – начала оправдываться Ася. – Кристина мне даже не позвонила…

– Ёлы-палы! – Женщина звонко шлепнула себя ладонью по лбу. – Это же я должна была позвонить! Тут еще записка от нее… Меня, кстати, Валентиной зовут. А вы Ася?

Ася кивнула. Женщина устремилась в комнату, сыщики, позабыв о грозном страже, последовали за ней.

– Сейчас, вот. Совсем из головы вылетело.

А Ася уже читала записку.

«Привет, Ася. Мне срочно пришлось уехать. Помогите, пожалуйста, с Рыбаком и Тимуром найти хозяина этого пса. Позвоните ветеринару, на столе визитка. Он обещал сообщить координаты. Извини, что не успела позвонить перед отъездом.

Кристина».

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Рыбак.

– Вот, – Ася протянула ему записку, а сама нашла на столе визитку «Круглосуточная ветеринарная клиника «Док».

– Здравствуйте, – сказала она, набрав указанный в карточке номер. – Я звоню по поручению Кристины Светловой.

– Здравствуйте, – ответил мужской голос, мягкий и добрый (голос истинного Айболита, подумала Ася). – Светлова? Напомните, пожалуйста, о чем идет речь?

– Вы обещали помочь найти хозяина собаки.

– Хозяина?… Собаки?… – Похоже, мужчина не очень понимал, чего от него хотят.

– Да, собака. Здоровая, породистая. Рана на боку, – помогла ему Ася.

– А! Кане-корсо! Да, было дело! Но должен вас огорчить, ни у кого из наших городских хозяев Кане-корсо не пропадали. Так что, к сожалению, пока ничем порадовать не могу. Но вы на всякий случай позванивайте – вдруг появится какая-нибудь информация. Да и если какие-нибудь вопросы будут по содержанию. Сами понимаете: собака непростая… И рану обязательно нужно показать врачу.

– Вам?

– Можно и мне, я до завтрашнего утра дежурю, так что добро пожаловать, – согласился ветеринар, – а нет, так в любую клинику.

– Не нашелся хозяин, – доложила Ася Кристининой соседке, попрощавшись с врачом и опуская телефон в карман.

– И что теперь? – спросила та.

За время, пока Ася разговаривала по телефону, соседка, очевидно, успела сбегать домой, оставить там пальто и взять с собой ребенка – девочку с шелковистыми пепельными волосами. Глядя на ребенка, Ася поймала себя на желании притронуться к этим волосам, попробовать, какие они на ощупь.

– Так что будем делать с собакой? – повторила Валентина, прерывая ход Асиных мыслей.

– Что? Да заберем мы ее с собой! – ответила Ася. – Сейчас отвезем к ветеринару, а потом… – она обернулась в поисках Рыбака, но он разговаривал по телефону.

Ася присела перед псом на корточки. Грустные глаза оказались так близко, что можно было разглядеть окружающие их белые ресницы. Коснувшись кончиками пальцев блестящей шерсти, Ася спросила шепотом:

– Пойдешь с нами?

Пес отвел глаза.

– Мама, не отдавай собачку! – всхлипнула девочка, до сих пор молча таращившая глаза на незваных гостей, бросилась к псу, чуть не сбив с ног Асю, и повисла на его мощной шее – тот от неожиданности даже присел на задние лапы. – Мама! Он не будет плакать! Я ему мячик свой принесу. У него же нет игрушек, знаешь, как скучно без игрушек! А так будет мячик катать.

– Не выдумывай, Леся! – отмахнулась от нее мать. – Мячик! Он этим мячиком всю квартиру разнесет! Что я потом скажу Кристине? Нет, лучше забирайте!

– Можно ему еще тети-Кристинины игрушки дать. Она разрешает! – гнул свою линию неугомонный ребенок. – Дядя! Достаньте тети-Кристинины игрушки, она не будет ругаться, – потребовала девочка у Тимура.

– Я? – Тимур, до этого внимательно разглядывавший пса, вопросительно посмотрел на ребенка, потом на по-прежнему говорящего по телефону Рыбака.

– Да, – Леся оторвалась от собаки и теперь сверлила его требовательным взглядом.

– И где они? – Тимур обернулся на Асю в ожидании ее одобрения. Та молча пожала плечами и кивнула – мол, делай, что говорят.

– Пойдем, – обращаясь непонятно к кому, скомандовала маленькая дрессировщица и пошла в прихожую.

Мать, пес, Ася и Тимур – все, кроме Рыбака, по-прежнему говорящего с кем-то по телефону, – послушно последовали за ней.

– Там! – Маленький палец указал на антресоль над входной дверью.

Ася тут же рванула на кухню за табуреткой, и через минуту Тимур удивленно рассматривал гору посылок разной степени распечатанности. Наконец, остановив свой выбор на одной из них, прочел: Анна Коллинз, Бендиго, Австралия.

А еще через минуту в прихожей появился Рыбак, наконец-то закончивший разговаривать по телефону, и сообщил, что три дня тому назад Кристина благополучно прибыла в Международный аэропорт Кингсфорд Смит, город Сидней.

Глава 3

Кристина вышла из терминала, оставив позади суету, шум и усталость, и с удовольствием вдохнула воздух, пахнущий свежестью и приближающимся дождем. После кондиционированной атмосферы самолета он казался горячим и живым. Опьяняющим. Даже голова немного закружилась. Моментально расхотелось куда-то идти, искать такси, которое отвезет ее в пятизвездочный отель с видом на гавань. Рука скользнула в карман куртки за телефоном, отключенным на время полета – нужно позвонить Асе, рассказать, где она, – и замерла, остановленная неприятной мыслью. Сейчас Ася начнет рассказывать о псе. Том самом, которого Кристина нашла в парке накануне отъезда. Стоило об этом вспомнить, и ее словно обдало холодным ветром из приморского парка. Снова перед глазами возникла ночная аллея, фонари-одуванчики и огромный пес с тоской в необыкновенно умных глазах.

Пес был в наморднике и не мог причинить вреда. Да он бы и без намордника не причинил, потому что с трудом держался на ногах, на боку алела рана. Кристина не знала, что будет делать с такой большой собакой, к тому же раненой, но оставить ее в парке на верную смерть не могла.

– Идти можешь? – спросила она. – Хороший пес! Давай, тут близко… Сейчас такси поймаем… – И подумала: если повезет…

Им повезло. Водитель сначала не хотел везти собаку, но Кристина, стянув дубленку, постелила ее на сиденье и пообещала заплатить в два раза больше запрошенной суммы. В знак благодарности водитель помог донести пса до лифта, а в квартиру Кристина затащила его сама. И тут же побежала к Валентине, своей палочке-выручалочке. Та вызвала ветеринарную «Скорую» – Кристина даже не подозревала, что такие существуют.

Врач рассказу Кристины о том, что собаку она нашла в парке, не поверил.

– Это кане-корсо, – сказал он, присев на корточки перед лежащим на Кристининой дубленке псом, – порода дорогая и редкая. У нас в городе вряд ли больше сотни наберется. Собака явно домашняя, да и не может она жить на улице. Посмотрите, какой у нее слабый подшерсток. Она родилась в теплых странах, длительное пребывание на холоде для нее смертельно. Ей повезло, что вы ее нашли.

Остается только отыскать хозяина. Обычно собаки этой породы очень привязчивы и, потеряв хозяина, сильно тоскуют, впадают в тяжелую депрессию, которая может привести к летальному исходу.

В глазах у пса стояла такая грусть, что Кристина безоговорочно поверила и в депрессию, и в летальный исход.

– Мы обязательно найдем, – сказала она. – Обязательно.

Но думала она в этот момент как раз об обратном. Ей очень хотелось, чтобы хозяин не нашелся. Чтобы пес остался с ней насовсем. И хотя у нее никогда не было домашних питомцев и она понятия не имела, что будет делать с такой большой собакой, от мысли, что завтра, а может, даже сегодня, пса у нее заберут, охватывало чувство такого вселенского одиночества, что хоть волком вой. А доктор, хоть и был собачьим доктором, похоже, в людях тоже разбирался неплохо. А может, волна Кристининого одиночества зацепила и его. Он оторвался от собаки, посмотрел на нее внимательно.

– Да, это хорошая собака. Уверен, что ее хозяин сейчас очень сильно переживает. Если только…

Он замолчал, а Кристина мысленно закончила: если только ты не врешь, что нашла его в парке… Нет! Это чужой пес, и привязываться к нему никак нельзя. Это даже хорошо, что она завтра улетает. Пока ее не будет, Рыбак с Молчановым отвезут пса хозяину, и все закончится. И все-таки как хочется оставить собаку себе… Она вернется и купит такого же. Как называется эта порода? Кане-корсо? Обязательно купит. Вот только ей хочется именно этого… С умными печальными глазами…

Кристина тяжело вздохнула и вытащила руку из кармана. Не будет она звонить Асе. И никому не будет. Пускай она ведет себя как страус, спрятавший голову в песок, но так намного легче. В конце концов, она в Австралии! Стране, о которой мечтала с детства. Правда, реальная Австралия несколько отличалась от той, детской. Не было радостного, брызжущего нестерпимым солнцем чуда, невиданных зверей и веселых аборигенов. Австралия чем-то неуловимо напоминала родной Кристинин город. То же затянутое облаками и готовящееся вот-вот разродиться унылым дождиком небо. Те же сосредоточенные лица. Даже густо облепленный рекламными плакатами автобус, хотя и подъехал не по той стороне дороги, не казался чужим. Все как всегда. Чудес не бывает. С приглашающим шипением открылась дверь. Поехать, что ли, на автобусе? Просто сесть и поехать, мелькнула мысль, и вдруг…

– Тетя, – по-русски произнес за Кристининой спиной детский голос.

От неожиданности она вздрогнула, чуть не выронила сумку. Обернулась и застыла от удивления: позади нее стоял самый настоящий ангел – в белом платье, с прозрачными крыльями за спиной и волшебной палочкой, увенчанной огромным прозрачным камнем.

* * *

Кристинину квартиру они покидали под громкий рев Леси. Девочка никак не хотела отпускать живую игрушку. Тимур было попытался произвести замену, сунув девочке плюшевого медведя, обнаруженного в посылке неизвестной Анны Коллинз из Бендиго. Но Лесю такая замена не убедила.

– Уходите поскорее! – взмолилась Валентина. И троица сыщиков в сопровождении пса поспешила к лифту.

– Итак, наши действия? – спросил Молчанов, когда они оказались в машине.

– Сначала нужно определиться, куда мы денем собаку, – подал голос Рыбак, устроившийся вместе с псом на заднем сиденье.

Пес при этом вопросительно посмотрел на него выпуклыми темно-коричневыми глазами, словно понимал, что речь идет о нем.

– Как это куда? – В голосе Аси Молчанов впервые услышал стальные нотки, но Рыбак, похоже, сильно ушел в свои мысли и пропустил их мимо ушей.

– Можно, к примеру, найти хорошую собачью гостиницу…

– Какую гостиницу! Ты разве не слышал, что написала Кристина?! – Теперь «сталь» не заметил бы только глухой.

– И что она написала? – Иван глухим не был, но предпочел «включить дурака».

– Чтобы мы нашли хозяина собаки, – напомнила Ася.

– И?

– Ну… – Ася смешалась.

– Где сказано, что мы должны притащить собаку к себе домой, уложить на наш диван и кормить из твоей любимой тарелки?

Тимур краем глаза посмотрел на Асю. Ему тоже не нравилась идея отдать пса в приют. С удовольствием забрал бы его к себе, но ведь он собрался уезжать, и через пару-тройку дней собаке опять нужно будет искать крышу над головой. Вряд ли псу такой непростой породы придется по душе частая смена адреса. Поэтому Молчанов уступил поле боя Асе. Ася же избрала какую-то одной ей известную тактику. Вместо того чтобы достойно ответить Рыбаку, она вдруг замолчала и отвернулась, изучая проплывающие за окном витрины. Тактика оказалась верной. После минутного молчания Рыбак «поплыл»:

– Ну ладно. Возьмем его к себе. Думаю, долго он у нас не загостится. Будь я хозяином такой псины, уже бы все ноги посбивал в поисках. Стоит дать пару объявлений… Кстати, сейчас попрошу своего знакомца, он повесит объявление в Интернете, и до конца дня хозяин даст о себе знать. А сейчас…

– Сейчас поедем к ветеринару, – сказала Ася и уточнила у Молчанова: – Да?

– А что там за адрес? – спросил Тимур.

– Проспект Победы, – прочитала Ася, выудив из сумочки визитку врача.

– Ближний свет, – уныло пробормотал Рыбак, вытаскивая из кармана мобильник.

– Что? – сурово спросила Ася.

– Нет, это я так, номер вспоминаю, – ответил Рыбак и в следующий момент, уже обращаясь к невидимому собеседнику, попросил: – Федя, будь другом, мы тут собаку нашли, – Рыбак включил громкую связь, чтобы его спутники могли слышать разговор. – Порода кане-корсо…

– Какая порода?

– Кане корсо…

– Первый раз слышу! Подожди, Иван Станиславович, ща загуглю… – в трубке раздалось щелканье клавиатуры, а потом восхищенный голос Лебедева: – Ничего себе зверюга!

– Ага, подтвердил Рыбак, – вот и я говорю – зверь.

– Что? В парке нашли? Вы нашли?

– Кристина Сергеевна нашла…

– А, ну тогда понятно. Вписывается в концепцию, – в трубке послышалось саркастическое хихиканье.

– В какую еще концепцию?

– Ну… Короче, вот вы, например, часто собак находили в парке?

– Да я как-то на них внимания не обращаю, – после недолгого раздумья ответил Иван. – Собаки и собаки. На них же не написано, что они потерялись.

– Вот видите! А Кристина Сергеевна – бац, и нашла. Причем не дворнягу какую-то, а родственника молоссов…

– Чьего родственника?

– Ладно, проехали. Просто хозяин наверняка за такую собаку бабок не пожалеет. То есть Кристина Сергеевна умеет бабки находить и поэтому всегда будет при деньгах. А мы с вами, Иван Станиславович, если и найдем пса более-менее котирующейся породы, то поимеем только рваные штаны. И это в лучшем случае…

Увесистый камень в его огород Ивана не порадовал, поэтому он поспешил оборвать заболтавшегося программиста:

– Я понял. А вот ты, Федор, что бы предпринял для поиска хозяина собаки?

– Я? – снова раздалось клацанье клавиатуры. – А у него, случайно, нет чипа?

– Понятия не имею. Его ветеринар смотрел, ничего не сказал.

– Вас послушать, Иван Станиславович, так получается, не ветеринар, а какой-то мутант со сканером вместо глаза. Чип только сканером можно разглядеть. А потом с помощью компа узнать, где родился пес. А если повезет, то и фамилию растяпы, который его потерял. Ща я вам скажу, куда ехать, – безапелляционно заявил Лебедев и после непродолжительного щелканья добавил: – На улицу Правды езжайте, в «Пес и кот».

– Но мы на проспект Победы собирались, – вяло засо-противлялась Ася.

– Проспект Победы? – снова щелканье – Нет. Там полный отстой. Давайте на Правды.

– А чем Победа не угодила? – Рыбаку все-таки хотелось остановить не в меру раскомандовавшегося программиста.

– На Победе по старинке клеймят бедных животин – каленым железом. А на Правде, если повезет, вы моментально узнаете, откуда собачка родом. Да и мне недалеко от дома. Хочется познакомиться с этим вашим кане-корсо.

Тимуру было понятно, что последний аргумент является главным в логике не в меру любопытного Лебедева. Расстояние между точкой, в которой находилась машина, и двумя ветеринарными клиниками получилось практически одинаковым, поэтому, не дожидаясь, пока его спутники обсудят и одобрят изменение маршрута, он перестроился в крайний левый ряд, готовясь к повороту на улицу Правды.

* * *

– Тетя! – повторил ангел и указал палочкой на автобус. – Этот автобус идет до «Хилтон Сидней Отель»?

В этот момент чудом пробившийся сквозь тучи солнечный луч упал на камень, венчающий жезл. Камень ожил, выпустив на волю стайку солнечных зайчиков, и Кристина поняла, что никакой это не ангел, а девочка лет пяти. А крылья и волшебная палочка – часть костюма.

Кристина шагнула к автобусу и спросила у водителя, идет ли этот автобус до «Хилтон Сидней Отель».

Водитель, которого, очевидно, озадачило ее произношение, сначала недоуменно пожал плечами, а потом утвердительно закивал:

– Да, да, «Хилтон Сидней Отель».

При этом он практически не открывал рта, и Кристине пришлось положиться скорее на его кивание, чем на слова.

– Идет! – сказала она девочке.

– А сколько стоит? – поинтересовалась та.

– Сколько стоит проезд? – спросила Кристина у водителя и для большей наглядности достала из сумки кошелек и выразительно потрясла им.

В ответ водитель что-то ответил, вопросительно посмотрел на Кристину, мол, будешь ехать или продолжать говорить.

– Спасибо, – сказала Кристина и кивнула, давая понять, что разговор окончен. Вот они, трудности перевода. Конечно, она читала об австралийском акценте и сложности его восприятия. Но считала, что особых затруднений у нее не возникнет. Но первый же австралиец резко опроверг ее надежды. Кристина мысленно прокрутила в голове ответ водителя. Нет, ни одно из числительных произнесенные звуки не напоминали.

Дверь, шипя, закрылась, автобус покатил дальше.

– Не знаю я, сколько стоит. Не поняла, – сказала Кристина, обернувшись к своей неожиданной собеседнице. – Где-то около десяти долларов.

– Ого-о-о, – огорченно протянула девочка, – это для нас очень дорого.

Для кого это – для нас? – хотела спросить Кристина, но в этот момент из дверей терминала вышла женщина, таща за собой огромный чемодан на колесиках. Невысокого роста, стройная, в строгом темно-синем платье, которое Кристина про себя окрестила «дизайнерским», женщина находилась в крайней степени волнения.

– Лена! Леночка! Вот ты где! – укоризненно воскликнула женщина. – Разве можно так поступать? Я чуть с ума не сошла! Думала, что еще и тебя потеряла!

Она говорила строго, но в голосе сквозила неподдельная любовь.

– Ма, я не потерялась, я тут, – девочка подбежала к ней, обняла. – Тут!

– Вижу, что тут, – женщина оттащила чемодан с прохода и устало вытерла лоб.

«Надо же, – подумала Кристина, с улыбкой прислушиваясь к разговору матери с дочерью, – первые люди, которых я встретила в Австралии, – русские!»

– Билет на автобус стоит десять долларов, представляешь! – торопливо докладывала тем временем матери девочка. – А может, и не десять. Это тетя сказала. Она по-русски умеет разговаривать. И что мы будем делать? Поедем на автобусе? Или еще подождем?

– Помолчи, Елена, не тараторь, – перебила ребенка женщина. – Подождем. Он обязательно приедет. Наверное, пробки…

– Ну и правильно. Не поедем на автобусе. Знаешь, – девочка понизила голос до заговорщического шепота, – у этого автобуса дядя-водитель сидел не с той стороны.

– Привыкай, родная, тут, в Австралии, все по-другому, все вверх ногами, – мать провела рукой по голове девочки. – Но мы с тобой обязательно справимся.

Из терминала хлынула толпа с очередного рейса, и громкая речь на иностранном языке вперемешку со взрывами смеха заглушили последние слова.

Подъехал автобус, и пассажиры, подгоняемые начавшим накрапывать дождиком, устремились к дверям. Кристина оглянулась в поисках женщины с ребенком, но они исчезли – то ли спрятались от дождя в здании терминала, то ли дождались встречающих.

Найти стоянку такси не составило труда. Водитель серебристого «Форда» выглядел слишком прилично для таксиста: пиджак из тонкой шерсти, белая сорочка. Не таксист, а банковский служащий какой-то. Вспомнился рассказ Тимура о том, что таксистами в Австралии зачастую работают иммигранты-специалисты, которые не смогли или еще не успели подтвердить свои дипломы. Английский у водителя тоже оказался на высоте. Во всяком случае, Кристина понимала его гораздо лучше, чем водителя автобуса, у которого так и не смогла узнать стоимость проезда. Воспоминания о водителе потянули за собой воспоминания о женщине, которую никто не встретил.

«Форд» пристроился за автобусом и медленно двигался мимо мокнущих под дождем серых зонтиков кафе, следом потянулся многоэтажный паркинг. Кристина невольно оглянулась назад, и ей показалось, что она видит девочку в белоснежном платье с крыльями за спиной. Девочка взмахнула палочкой…

– Извините, мне нужно вернуться к терминалу, – сказала Кристина водителю.

Он снисходительно улыбнулся:

– Забыли багаж?

– Нет, я… – объяснять было долго. – Просто мне нужно вернуться. А потом обязательно поедем в отель.

Водитель наверняка привык к неожиданным изменениям маршрута. Найдя место для разворота, он так же медленно поехал назад.

Паркинг, кафе, терминал… девочки не было.

Дождь разошелся не на шутку, но Кристина все же выскочила из такси и побежала к дверям терминала.

Женщину в дизайнерском платье она обнаружила почти сразу. Платье, которое обязывает, – так называла подобную одежду бабушка. Есть платья, которые обязывают беззаботно смеяться, есть – изображать томную грусть. Есть платья, в которых нужно быть королевой. С идеальной осанкой, королевской походкой, соответствующим выражением лица. Именно такое платье было на женщине. Оно обязывало, и женщина под тяжестью этого, непонятно зачем взятого на себя обязательства, выглядела жалкой, какой-то опустошенной. Дополняли кар тину темные полукружья под глазами, поникший взгляд.

– Здравствуйте, – сказала Кристина, подходя к ней. – Ваша дочка сказала, что вам нужно в отель? У меня такси, и я с удовольствием вас подброшу.

– Спасибо вам. У нас денег осталось совсем немного… – женщина опустила глаза, щеки ее слегка порозовели. – Глупо как-то получилось. В аэропорту Леночка увидела волшебную палочку… Пришлось купить. Я была уверена, что Арнольд нас встретит. Арнольд – это мой муж, он купил костюм, а палочки не было. Мы и купили, – пояснила она и еще больше порозовела. – Мы вчера… нет, позавчера разговаривали, он сказал, что приготовил нам сюрприз. А сегодня звоню – телефон выключен. Даже не знаю, что думать.

«Хорошенький сюрприз получился», – подумала Кристина.

– Он номер заказал в отеле, обещал нас отвезти в парк, где можно кенгуру потрогать. А мне уже ничего не хочется. Только в душ и спать. Долго-предолго. Вот только вместо душа получился дождь…

– Дождь – это отлично. Тут, в Австралии, бывают такие страшные засухи! – постаралась поддержать собеседницу Кристина.

– Наверное, я когда-то тоже буду радоваться австралийскому дождю, – женщина с трудом сдерживала слезы.

– Меня зовут Кристина, а вас?

– Лина. Лина Эдгертон.

– Ну что, Лина, поедете? Отдохнете немного, и будем искать вашего мужа.

– Почему вы мне помогаете? – с легким раздражением в голосе спросила Лина.

– Не знаю… – Кристина задумалась. – Девочку вашу жалко. У меня мать тоже вышла замуж за австралийца. Но поехала к нему одна. Без меня. Знаете, как я на нее обижалась? Даже сейчас еще остался горький осадок. Но, глядя на вас, начинаю ее понимать.

– Вот, мама, я же говорила! – послышался сзади восторженный возглас Елены. – Я хотела, чтобы тетя вернулась, и она вернулась. А ты говорила, что палочка ненастоящая. Настоящая! Просто я как-то не так ей махнула. Но обязательно научусь. Вот увидишь!

– Тише, Леночка, – кончиками губ улыбнулась Лина, – конечно же, палочка настоящая. Ну что – подождем еще или поедем в гостиницу?

– А кенгуру?

– Кенгуру?… – спросила Лина и замолчала.

– Будет тебе кенгуру, – ответила за нее Кристина. – Поешь, поспишь – и будет.

– Хорошо, – уверенно сказала девочка и, что-то пробурчав под нос, потихоньку взмахнула палочкой.

К увеличению числа пассажиров водитель такси отнесся благосклонно. Невзирая на дождь, вышел из машины и помог Лине уложить чемодан в багажник. Попытался что-то у нее спросить, но женщина лишь проговорила смущенно: «Нот андестенд».

«Как можно ехать в чужую страну, не зная языка?» – подумала Кристина, и Лина будто услышала ее мысли.

– У меня со школы какой-то лингвистический кретинизм. По английскому с двойки на тройку перебивалась. Никогда не думала, что он мне понадобится. Муж оплатил специальные курсы, денег не пожалел, а толку никакого.

А Кристине почему-то казалось, что никакого мужа нет. Каким же нужно быть подлецом, чтобы не встретить женщину, приехавшую с ребенком и совершенно не владеющую языком! Хотя, если учесть, что больше ста лет Англия отправляла в Австралию осужденных на каторжные работы, гены у нынешнего населения изрядно подпорчены. Видно, бедной Лине достался подобный экземпляр. А ведь как красиво звучит: Арнольд Эдгертон!

До отеля добрались очень быстро – минут за пятнадцать. Снаружи он не представлял ничего выдающегося – стеклянная башня, близнецов которой можно встретить в любом более-менее крупном городе мира. Но стоило перешагнуть порог, как путешественницы попали в атмосферу такого искреннего дружелюбия, приветливости и внимания, что казалось, тут не обошлось без Леночкиной волшебной палочки. Даже деревья в кадках, украшающие холл, будто улыбались гостям. Фамилия «Эдгертон» еще больше усилила эффект, и Кристина, всю дорогу сомневавшаяся, «а был ли мальчик?», то есть так некстати пропавший мистер Эдгертон, поверила – был. А вид номера, забронированного им для жены и дочки, рассеял последние сомнения. Двухкомнатный, в молочно-шоколадных тонах, он буквально утопал в розах. Нежно-розовые, белые, огненно-красные и пурпурные, в настольных и напольных вазах, они были повсюду. И даже в ванной на небольшом столике стоял букет, перевитый атласными ленточками.

– Ух ты ж! – восхищенно прошептала Леночка, а Лина застыла посреди комнаты, глядя на что-то, расположенное за огромным, во всю стену, окном. А потом опустилась на диван цвета кофе с молоком и заплакала.

– Мама, мама! – Леночка плюхнулась рядом и стала тереться макушкой о материно плечо, словно котенок, который просит ласки.

– Не стоит отчаиваться, – Кристина присела на объемный мягкий подлокотник дивана. – Мало ли что могло случиться. Я уверена, скоро ваш муж появится и все будет хорошо.

Хотелось попрощаться и отправиться в свой отель, чтобы как минимум смыть с себя дорожную усталость, но она не могла бросить плачущую соотечественницу.

– А вдруг не появится? – всхлипнула Лина.

– Ну, тогда я помогу вам вернуться домой.

– Домой?…

Она вздохнула так горестно, что Кристине стало ясно: не все так гладко в датском королевстве. Ехать домой Лине совсем не хочется.

В комнате воцарилось тягостное молчание. Кристина встала, подошла к окну. Перед ней раскинулась Сиднейская гавань, слева поднимал к небу арки знаменитый мост, справа ветер раздувал паруса здания оперного театра. Кристина приоткрыла окно, и в комнату ворвался ветер, смешанный с каплями дождя и океана. Разметал занавески, пролистал рекламный буклет на столе.

– Закрыть? – спросила Кристина, обернувшись к Лине. Та не ответила, лишь горестно покачала головой.

У Леночки вид был совсем уставший – сказались длительный перелет и разница во времени. Крылья уныло поникли, забытая волшебная палочка грозила вот-вот упасть на пол, да и сам ребенок с посоловевшими глазами собирался последовать за ней.

– Лену, наверное, надо покормить и уложить спать? – спросила Кристина.

– Что? – всхлипнула Лина, возвращаясь из мира печали. – Покормить?

Предчувствуя очередной водопад слез, вызванный отсутствием средств для пропитания, Кристина вызвалась сходить на ресепшен, чтобы уточнить, где можно покормить ребенка.

Доброжелательная администратор с нашивкой «Элен Саксон» на безукоризненно сидящем форменном пиджаке и шелковым платком на шее сообщила, что мистер Эдгертон заказал обед. Можно спуститься в ресторан, а можно поесть в номере. Решив, что опухшей от слез Лине не до ресторанов, да и засыпающему ребенку уже достаточно австралийских впечатлений, Кристина выбрала обед в номере. Говорила Элен Саксон медленно, отчетливо, так что Кристине не составило труда понять ее. Выйдя из лифта на своем этаже, она встретила горничную, которая поинтересовалась, когда можно будет принести в номер детскую кроватку. Предусмотрительный Арнольд Эдгертон нравился Кристине все больше. Остается надеяться, что его непонятное отсутствие – просто досадное недоразумение. С минуты на минуту он появится, заключит в объятия свое семейство и освободит Кристину от добровольно взятой на себя обузы.

Глава 4

Подъезжая к ветеринарной клинике «Пес и кот», Тимур обратил внимание на невысокого молодого человека в темно-синей куртке с торчащими из-под капюшона светло-русыми вихрами. Тимур, ни разу не видевший Федора Лебедева, готов был голову дать на отсечение, что это он и есть. Несмотря на довольно объемный рюкзак за плечами, молодой человек пританцовывал на месте то ли от холода, то ли от нетерпения. Скорее от нетерпения, потому что, заметив вылезающего из автомобиля Рыбака, он завопил:

– Ну что так долго! – и Тимур понял, что не ошибся.

На ходу представив Федора Асе и Молчанову, Рыбак направился к клинике. Следом шла Ася, ведя на кожаном поясе от Кристининой дубленки пса, Молчанов с Лебедевым замыкали шествие. Администратор на ресепшен, может, и удивилась такому большому количеству сопровождающих на одну собаку, но виду не подала. Уточнив у посетителей цель визита, она кивнула и коротко сказала:

– Пятый кабинет.

Коридор ветеринарной клиники был пуст, и лишь возле одного из кабинетов на стуле сидела девушка с белоснежным шпицем на руках. При виде собрата шпиц залился истеричным лаем, но пес даже ухом не повел. Прошел мимо, не удостоив нарушителя спокойствия взглядом.

– Вот она, порода, – заметил Лебедев.

«Или воспитание», – мысленно добавил Тимур.

В пятом кабинете их встретила девушка по имени Ольга Олеговна (во всяком случае, так было написано у нее на бейджике). На вид Ольге Олеговне было лет семнадцать, и она сурово сдвигала брови к переносице, чтобы казаться старше.

– Вы на чипирование? – спросила Ольга Олеговна и, не дождавшись ответа, одобрила: – Это правильное решение. Теперь, если собака потеряется, вы всегда сможете ее найти. Процедура для животного абсолютно безболезненная, при введении под кожу чип обрастает подкожным жиром и фиксируется на одном месте. Благодаря тому, что мы используем только сертифицированные микрочипы, они не приходят в негодность и служат в течение всей жизни собаки. А еще они позволяют считывать информацию на расстоянии и даже под водой.

– Ага, это особенно актуально, – хмыкнул Лебедев.

Ольга Олеговна, до этого говорившая четко, слегка монотонно, будто читавшая наизусть заученный доклад, запнулась:

– Что вы сказали? – Девушка впервые обратила внимание на Федора. До этого она обращалась преимущественно к Тимуру и изредка к Асе.

– Я сказал, под водой – это здорово. Где у вас тут бассейн? Мы именно с целью прочитать чип пришли. И хочется в бассейне.

– Прочитать? – С Ольги Олеговны слетела вся серьезность. Она смущенно посмотрела на Тимура.

– Да, – подтвердил тот. – Дело в том, что собаку эту мы нашли и теперь разыскиваем ее хозяина. Это же возможно?

– Возможно, – неуверенно сказала Ольга. – Вооб – ще-то…

– Не тяните пса за хвост, – вмешался в разговор Лебедев. – Есть у вас сканер?

При этих словах девушка заметно занервничала, и Тимуру захотелось дать невоспитанному программисту в лоб.

– Есть, – поборов волнение, Ольга взяла со стола прибор, – сейчас.

Она шагнула к псу. Штука в руках у девушки ему, очевидно, не понравилась. Скосив глаза, он следил за движениями Ольги, готовый в любой момент принять меры по защите собственной персоны.

– Вы же сказали, что на расстоянии можно прочитать, – язвительно заметил Лебедев, от которого не укрылась реакция пса.

– Федор, будь любезен, заткнись, пожалуйста, – с угрозой в голосе прошипел Рыбак.

– А я что? Вы же прослушали рекламный ролик: на расстоянии, под водой…

Тем временем Ольга поднесла сканер к голове собаки.

Глядя на ее неуверенные движения, Тимур понял, что опыта в подобных действиях у нее нет, к тому же девушка не верит в успех.

– Понимаете, этот способ идентификации у нас еще не очень широко применяется, поэтому, – она провела сканером над холкой животного, просканировала спину, – я бы не рассчитывала на положительный результат. И потом, в России не существует единой базы… Около десяти списков… Одно дело наши городские собаки… И чип может выйти из строя. И… – сканер пронзительно пискнул.

– Есть! – радостно вскрикнул Федор.

Однако Ольга его радости не разделяла.

– Сейчас попробуем, – сев за компьютер, она занялась поиском.

Поиск затягивался. Федор несколько раз порывался отодвинуть девушку и завладеть клавиатурой. Рыбак, которого чересчур эксцентричное поведение Лебедева уже изрядно утомило, предложил ему выйти прогуляться. Федор только собрался ответить, и тут девушка неуверенно произнесла:

– Я, кажется, нашла. Сейчас. Вот: питомник Primo, Милан, Джозеф Порто Дель Пуэнто.

– Это кто такой? Хозяин? – спросил Тимур и вдруг краем глаза увидел, как настороженно дернулось ухо пса. – Это ты? – Тимур присел на корточки перед животным. – Тебя зовут Джозеф Порто Дель Пуэнто?

Ухо не двигалось.

– Во всяком случае, этот чип был поставлен именно собаке с таким именем, – уверенно сказала девушка. – Думаю, у него было какое-то домашнее имя, например, Джо или Джон.

– Значит, тебя зовут Джон? – спросила Ася.

Пес поднял голову и посмотрел на нее длинным грустным взглядом.

– Точно Джон. Отличное имя! – обрадовалась Ася.

– Ну и что нам это дает? – сам у себя спросил Рыбак.

– Понятно что! – заявил Лебедев. – Мы с вами, Иван Станиславович, отправляемся в Италию.

– Это еще зачем? – поинтересовался Рыбак.

– Ну как зачем? Найдем питомник, узнаем, кому продали собаку…

– С этим я и без тебя разберусь. Спрашивается, зачем ты мне в Италии? Назови хотя бы одну причину. Уж если на то пошло, я бы лучше с Асей поехал, – сказал Рыбак, и Ася раскраснелась от удовольствия.

– Она останется с Джоном, – возразил Лебедев. – Не женское это дело – заниматься поисками. К тому же я инфу в Сеть заброшу, народ будет звонить, приходить…

– Еще не хватало, чтобы приходили! – возмутился Иван, живо представив в Асиной квартире толпы желающих посочувствовать потерянной собачке и помочь найти хозяина. Во время работы в милиции он сталкивался с категорией доброхотов, считающих своим долгом позвонить по объявлениям о поисках очевидцев и пропавших граждан, а то и лично посетить близлежащее отделение. И пусть нужной информацией они не владели, но знали тысячу и одну историю, в которые обязательно нужно было посвятить сотрудников милиции.

– Может, хватит препираться? Мы Ольге Олеговне мешаем работать, – предпринял попытку затушить разгорающийся огонь спора Тимур.

– Что вы! – живо возразила Ольга. – Совсем даже не мешаете. Наоборот, мне очень интересно, найдете вы хозяина собаки или нет.

– А вы дайте телефончик, – хитро улыбнулся Лебедев, – я, если что, позвоню.

– Конечно, – девушка смутилась и, записав телефон на листке с логотипом клиники, протянула его Федору: – Позвоните, пожалуйста.

Тимур мысленно усмехнулся – ему понравилась ловкость, с которой Лебедев заполучил номер.

А Ивану было совсем не весело. Ну не придурок этот Лебедев? В Италию он, видите ли, собрался. Легко сказать! А на какие шиши он, Иван Рыбак, поедет в эту самую Италию? Как-то не очень удачно стартанула новая фирма. Понятно, что сразу чего-то ожидать бессмысленно, но одно дело, если бы хозяин искал собаку. Можно было бы хоть на что-то рассчитывать. А получается, что заказчик у них – собака. Лицо без какого-либо имущественного и процессуального статуса. Пусть породистая, пусть дорогая, но абсолютно без денег. Если хозяин не отыщется, то пес останется у них. В маленькой Асиной квартирке. От этой мысли Ивана прямо передернуло. Ну зачем им такая здоровая собака! Она же полквартиры займет. И Ася будет вокруг нее суетиться… От этой мысли стало совсем тошно. «Уж не ревную ли я?» – подумал Иван и подвел итог грустным мыслям: выход один – рыть землю в поисках хозяина.

Погрузившись в раздумья, он немного замешкался, а когда опомнился, Аси с Тимуром и Лебедевым в кабинете уже не было. Он догнал их возле входа, где они рассматривали многочисленные поводки, намордники, шлейки и прочую амуницию для животных. По совету администратора, выполнявшей одновременно роль продавца, они купили рулетку с брезентовым поводком для выгула и короткий поводок-водилку.

– Ну и какие у нас теперь планы? – спросил Тимур, когда все, включая Лебедева, загрузились в машину.

– Я считаю, нужно напечатать объявления и развесить их в парке, – сказала Ася.

– Может, нужно поискать в Интернете информацию об этом итальянском питомнике – адреса, телефоны? – предложил Рыбак.

– Отлично, – кивнул Лебедев. – Предлагаю отправиться ко мне, благо совсем рядом. У меня и комп есть, и принтер.

– Надо бы Джона покормить, – сказала Ася.

– Я бы сильно не рассчитывал на Италию, – заметил Рыбак, оставаясь на своей волне. – Собака явно местная. Думаю, можно попробовать узнать, не обращался ли кто-нибудь в полицию по поводу пропажи собаки, это раз. И два – не находили ли в парке или рядом с ним труп.

– Ты думаешь… – Ася поежилась.

– Не исключаю.

– Как у вас все сложно, Иван Станиславович! – возмутился Лебедев. – Сразу о самом плохом думаете. А что, если у Джона просто сработал основной инстинкт? Взял и ломанул за, извините за выражение, собакой женского рода…

– Джон, по всему видно, парень воспитанный, не будет он так с хозяином поступать, – включился в разговор Молчанов.

– Думаете? – парировал Лебедев. – Не стоит ставить на одну чашку весов врожденные инстинкты, а на другую – приобретенные правила хорошего тона.

Тимур спорить не стал.

– Считаю, что все версии имеют право на жизнь, – сказал он, поворачивая ключ в замке зажигания, и, обращаясь к Лебедеву, спросил: – Куда ехать?

* * *

Ужин, заказанный мистером Эдгертоном, был под стать гостиничному номеру. Бутылка шампанского, которая так и осталась стоять в серебряном ведерке, сочные стейки, морепродукты, зелень, клубника, бананы. Леночка облюбовала блюдо с нарезанным кубиком ананасом, а Лина с меланхоличным видом клевала виноград. Обстановка была настолько гнетущей, что Кристина быстренько проглотила стейк и, сообщив, что хочет немного прогуляться, направилась к двери.

– Ты же вернешься? – В голосе Лины было столько грусти пополам со страхом, что у Кристины перехватило горло, и она смогла только кивнуть в ответ. – У нас номер заказан на двоих взрослых и ребенка, поэтому никто не будет возражать, если…

В холле гостиницы было пусто, лишь Элен Саксон восседала за администраторской стойкой.

При виде Кристины она заулыбалась.

– Мадам понравился ужин?

– Да, все было просто замечательно, – поблагодарила Кристина. – Скажите, пожалуйста, где здесь можно посмотреть кенгуру? Я обещала ребенку.

– О, конечно, тут совсем недалеко есть отличный зоопарк. Всего пятнадцать минут на пароме – и вы на месте. Кстати, с парома отличный вид на Опера-хауз и мост Харбор-Бридж. По мосту есть отдельная экскурсия, а можно просто погулять, совершенно бесплатно. А если вы любитель экстрима… – последнее слово Саксон выговорила с явным неодобрением, и Кристина поспешила ее уверить, что она и экстрим – вещи абсолютно несовместимые. Ей показалось, что Саксон вздохнула с облегчением. – Так вот, – продолжала администратор после мимолетной паузы, – для экстремалов существует экскурсия на самый верх моста.

Кристина вспомнила вздымающие в небо арки, после чего представила, как карабкается по ним вверх. А рядом Лина в королевском платье и Леночка с крыльями и волшебной палочкой. Еще то зрелище.

Заметив ее улыбку, Саксон сказала:

– Вы не подумайте, всем участникам экскурсии выдают специальную одежду и альпинистское снаряжение.

– И много желающих?

– Хватает, – Саксон поджала губы. Она явно не одобряла такое безрассудство своих клиентов.

– Обязательно поднимитесь на Сиднейскую башню, лучше всего вечером – и народу поменьше, и вид просто сногсшибательный. А еще, если есть время, закажите тур в Голубые горы и парк животных. Уверена, ваша девочка будет в восторге. Кстати, билет на нее покупать не нужно.

Уверив доброжелательную администраторшу, что они обязательно последуют ее рекомендациям, Кристина направилась к выходу.

– Вы собираетесь гулять одна вечером? – остановила ее миссис Саксон.

– Пройдусь немного, – Кристина улыбнулась, – очень хочется подышать настоящим австралийским воздухом.

– Да, у нас особый воздух, – Саксон понимающе кивнула, тронула узел платка на шее.

Стеклянные двери разъехались, выпуская Кристину в австралийский вечер. Мягкий, приятно прохладный, он будто принял ее в свои объятия. Она шла по улице в сторону гавани и улыбалась Австралии, а Австралия дарила ей улыбки встречных прохожих.

В отель она вернулась за полночь. В номере царил полумрак, нарушаемый лишь ночником возле детской кроватки. Лина спала на диване, предоставив Кристине супружеское ложе. Прихватив со столика с остатками ужина яблоко, Кристина тихо проскользнула в спальню. Здесь все было предусмотрено для счастливого семейного отдыха: большая кровать, лежа на которой можно любоваться океаном, и ванная комната с набором всевозможных средств в одноразовых упаковках с логотипом отеля, белыми тапочками и белыми же велюровыми халатами. Только сейчас Кристина почувствовала, как она устала за этот бесконечный день. Попытка смыть усталость с помощью душа не удалась. Из всех желаний осталось одно – провалиться в сон, и как можно глубже. Но стоило коснуться головой подушки, как какой-то звук, тревожный и еле уловимый, разбудил засыпающий слух. Приподняв голову, Кристина вслушалась в ночные звуки. Тихая музыка, доносящаяся откуда-то снизу… Не то. Приглушенный разговор в коридоре, стук закрывающейся двери. Не то. И вдруг – тихий всхлип почти рядом. И еще один. Лина? Третий всхлип развеял сомнения – в соседней комнате тихо плачет девушка, которую Кристина встретила в аэропорту. И что тут будешь делать? Как там в моцартовской колыбельной? Что там за шум за стеной? Что нам за дело, родной? Глазки скорее сомкни… Легко сказать – сомкни. А если не получается?

Натянув халат, Кристина вышла в соседнюю комнату.

– Лина?

Девушка молчала.

– Да ладно, я же знаю, что ты не спишь!

– Не сплю, – горестно вздохнула Лина.

– Давай рассказывай. – Кристина подтащила к дивану кресло и устроилась в нем поудобнее. – Хотя нет, не так. – Она пододвинула столик с остатками ужина, вытащила из ведерка, где вместо льда давно уже плескалась вода, бутылку с шампанским, наполнила бокалы и протянула один Лине. – Вот теперь – рассказывай.

– Да что рассказывать?… – Лина задумалась.

– Все, что хочешь, – сказала Кристина, – главное – рассказывай.

* * *

Всем своим жизненным неудачам Лина нашла простое объяснение. Виновато имя, данное ей при рождении матерью. Ну как, скажите на милость, могло зародиться в голове простой сельской девушки, никогда не уезжавшей дальше районного центра, нелепое имечко Каролина? Как результат – кличка Корова, прилепившаяся к дочери с самого детства. Корова, Муму и пренебрежительно сморщенный нос, намекающий на исходящий от девочки запах коровьего навоза. Маленькая ростом, крепко сбитая, Лина ужасно комплексовала по этому поводу. Наотрез отказалась от материных пирогов, ежедневно перед школой мылась под душем. Но все старания были тщетны. Стоило ей ступить на школьное крыльцо, как за спиной обязательно кто-то начинал реготать: «Корова пришла, молочка принесла». Лина с нетерпением ожидала окончания школы, чтобы сбежать из ненавистной деревни. Вот только куда? Трезво оценивая финансовые возможности матери, она понимала, что шансы на счастливое будущее у нее невелики. Единственное учебное заведение, куда она сможет поступить, – медицинское училище в расположенном поблизости Андреевске. Жить можно в общежитии и попутно работать в районной больнице санитаркой. Зарплата, конечно, копеечная, но на еду хватит. А с остальным можно повременить. Три года пролетят быстро, зато потом можно устроиться работать на «Скорую» или в поликлинику. В школу, детский сад, да мало ли куда? В том, что в конце концов ей обязательно повезет, Лина не сомневалась. Главное – поступить, причем обязательно на бюджет. А конкурс там – ого-го! Таких, как Лина, пруд пруди. И Лина с головой погрузилась в учебу, благо дурацкое имя отбило у нее желание посещать места, где проводила свободное время сельская молодежь. Хватило пары раз. Из всех школьных предметов ей не давался только английский. Но преградой для поставленной цели это не являлось, и Лина особенно не заморачивалась иностранной грамматикой.

Но когда после окончания девятого класса настало время решительных действий, Лина испугалась. А вдруг ее, пятнадцатилетнюю, не возьмут на работу? На что она будет жить? Посоветоваться было не с кем. Промаявшись две недели, она съездила в Андреевск и выяснила, что поступать вполне можно после десятого и даже после одиннадцатого класса. Весной мать сломала руку, и все заботы по дому и огороду легли на плечи Лины. «В следующем году я обязательно уеду, что бы ни случилось», – пообещала она себе.

Год пролетел быстро. На выпускной Лина твердо решила не ходить. Не хотелось. Да и надеть нечего. Можно было, конечно, съездить в район, походить по магазинам. А нет, так купить ткани и попросить соседку тетю Полину сшить что-нибудь праздничное. Но зачем? Чтобы нарваться на пренебрежительное: «Корова! Фу-у!» Но у матери на этот счет были свои соображения. За неделю до выпускного, в воскресенье, с самого утра, она отправилась в Андреевск, а вернувшись, сунула в руки выбежавшей на крыльцо дочери пакет:

– Держи! Это тебе.

Обычно мать привозила из райцентра неподъемные баулы – не ездить же каждый день за мелочовкой. Не по росту сильная Лина помогала втащить сумки на кухню, разложить покупки по местам и напоить вымотанную дорогой мать чаем с вареньем. А тут приехала с почти пустыми руками, вид какой-то необычный.

– Мне? – недоверчиво переспросила Лина.

– Ну не мне же! – передразнила мать. – Доставай. Смотри. Назад не повезу. Если что – Полинку попросим подогнать. Да куда в кухню тащишь, дурында! В гостиную иди! Сейчас руки помою…

На ходу развернувшись и ни грамма не обидевшись на «дурынду», Лина понеслась в комнату. Поставила пакет на стол. Прислушалась к шуму воды в кухне. И не стала ждать. По одному извлекла на свет платье из нежно-лилового шелка, коробку с бархатными туфельками на высоком каблуке в тон и ободок для волос с лилово-золотистой розой. У Лины даже в горле пересохло от такой красоты. У матери был свой критерий в выборе одежды – чтобы годилась и в пир, и в мир. Слова эти так часто повторялись в их доме, населенном двумя женщинами, матерью и дочерью, что смысл их стерся, как рисунок на застиранных простынях. Пир – еще понятно, Лина помнила картинку с длинными, заставленными снедью столами из книжки о царе Салтане: «Царь Салтан за пир честной…» А мир? Это как? Ответа не было.

Купленное матерью платье для пира не годилось – не ты заляпаешь, так на тебя что-нибудь уронят. Оставался мир.

Дрожащими от волнения руками Лина надела платье. Непривычно мягкая струящаяся ткань обняла и развернула поникшие плечи, подчеркнув робкую грудь и тонкую талию, закрутилась вокруг ног. Сунув ступни в туфли, Лина подошла к зеркалу. Стащила резинку с косы, распустила волосы, приподняла их ободком и застыла. Перед ней стояла незнакомая девушка с лучащимися счастьем глазами, в которых отражался весь мир, ликующий и радостный. Лина крутнулась в одну сторону, затем в другую, платье разлеталось крыльями бабочки, а затем мягкой кошкой льнуло к ногам. Странное дело – воздушное, практически невесомое платье создавало чувство уверенности в себе и прямо какой-то отчаянной неуязвимости, словно рыцарская кольчуга.

– Ма?

На секунду охватило сомнение – мать любит ее, вон какое шикарное платье купила, а она собирается сбежать. Как последняя…

Додумать не успела. Мать зашла в комнату, на ходу вытирая руки полотенцем. Большие обветренные руки потерявшим от многочисленных стирок цвет и форму полотенцем.

– Ну что? Как раз? Я боялась, что длинно будет. А вроде и ничего. Будешь чуток подол приподнимать, когда по ступенькам спускаться. И сойдет. Я и не думала, что ты у меня такая сисястая. Надо было лифчик купить.

И счастье ушло вместе с уверенностью и неуязвимостью. «Сисястая» – Лина ссутулилась, стянула с головы ободок и пошла в свою комнату. Вернулась, заплетая на ходу косу, уже в привычной юбке и толстовке – и в пир, и в мир.

– Ладно, не бери в голову. Туфли дома поноси, а то с непривычки каблуки переломаешь. Попрошу Зинку, чтобы тебе какую-нибудь прическу сварганила. А то ходишь распустехой. Пора уже о будущем задуматься.

Лина вскинула глаза на мать – о чем это она?

А та продолжала:

– В доме нужен мужик. Скоро восемнадцать, самая пора замуж. Девки в школе уже вовсю невестятся, а ты… Эх! Ну что ты волком смотришь! Хоть бы спасибо сказала!

Лина не знала, что и сказать. Как-то не приняты у них были разговоры по душам. Сначала у матери, в одиночку поднимавшую дочь, не хватало на них времени, а потом, когда девочка из обузы превратилась в помощницу, сделала свое дело привычка. То есть отсутствие привычки делиться мыслями, потаенными и не очень. Незаметно выросшая дочь не хотела пускать в свою уже порядком устоявшуюся жизнь мать. По этой-то причине та не знала о планах дочери, а дочь впервые услышала, о каком будущем для нее мечтает мать.

– Мам, я… – Лина запнулась – ну как сейчас сказать о своих планах? К стыду своему, она только сейчас поняла, что матери в них места нет. Нужно было что-то сказать, но момент был упущен. Мать развернулась и вышла из комнаты, унося с собой невысказанные упреки. Маленький росток доверия и взаимопонимания увял, едва успев проклюнуться.

На выпускной Лина все-таки пошла. Соседка Зинаида, окончившая парикмахерские курсы, долго билась над ее прической, а потом попросту уложила волосы сзади вокруг ободка пышным валиком и закрепила шпильками.

– Это греческая прическа, – сказала она, оглядывая свое творение. – Очень даже неплохо. Ты, Каролинка, просто красотулечка. Еще бы росту добавить сантиметров двадцать – и на подиум.

– Ага, на подиум, – хмыкнула Лина, но хмыкнула скорее для проформы – увиденное в зеркале ей нравилось. А уж когда к прическе присоединилось платье с туфельками… «Я всегда буду носить такие красивые платья», – пообещала она своему отражению.

Фурора ее появление на выпускном не произвело. На балу была своя королева – Милка Никифорова. Высокая, крепкая, с крупными белыми зубами, которые она с удовольствием демонстрировала, улыбаясь и слегка запрокидывая голову назад. При этом на щеках ее появлялись задорные ямочки. У Милки было еще одно неотразимое оружие – ямочки на ногах, сзади, чуть выше коленок. Позже, уже в училище, Лина узнала, что ямочки эти – страшный бич женщин под названием «целлюлит». Но тогда, в школе, они не слышали такого слова. Мальчишки млели, глядя на никифоровские ямочки, а девчонки завидовали.

Когда, чувствуя себя немножко Золушкой, Лина вошла в школьный зал, потенциальные «принцы» лишь на пару мгновений уделили ей внимание, а потом, подобно подсолнухам, снова обратили головы к своей блистательной королеве. Платье у Милки, нежно-абрикосовое, с открытыми плечами и неизменно короткой юбкой, было красивым, хотя и не таким роскошным, как у Лины, а на ногах – простецкие балетки без каблуков. Но что-то было в ней неуловимо притягательное, причем не только для мальчишек. Лине очень хотелось дружить с Никифоровой, но желание свое она задвинула подальше, в самые потаенные закутки души, и поэтому чрезвычайно обрадовалась, когда в перерыве между сладким столом, организованным родительским комитетом, и танцами, когда мальчишки торопливо растаскивали по углам столы и дерматиновые стулья, оставшаяся без поклонников Милка подошла к ней и предложила:

– Курнем, что ли?

Лина не курила, даже не пробовала никогда, но отказаться не смогла. Зайдя за угол школьного здания, Никифорова привычным движением достала из бюстгальтера тонко-длинную пачку сигарет (и откуда только брала – в селе такие точно не продавались), протянула пачку Лине. Ну как тут не возьмешь? Тем более что к ним, на ходу доставая из кармана зажигалку, уже спешил Олег Видный – главный Милкин ухажер. Целиком оправдывая свою фамилию, он и впрямь был видным – высокий, атлетически сложенный, с вьющимися русыми волосами и глазами, от которых многие девчонки в классе теряли покой.

Мила затянулась и, запрокинув голову, выпустила дым в наливающееся вечерней синевой небо. Лина последовала ее примеру, закашлялась. Милка принялась колотить ее по спине.

– Что? Не пошло? А ты чего стоишь? – прикрикнула она на Видного. – Видишь – плохо человеку. Принеси запить!

Через несколько секунд запыхавшийся Видный сунул в руку Лины пластиковую бутылку без этикетки:

– Держи!

От кашля слезились глаза, Лина схватила бутылку. Жидкость обожгла и без того саднящее горло.

– Что это? – с трудом выдавила из себя Лина.

– Это компот, – с ухмылкой ответил Видный. – Смородиновый компотик.

– Придурок! Воды надо было принести! – крикнула Милка, и ухмылка мигом слетела с его лица.

– Мил, ну я же думал…

– Думал он! – осадила незадачливого ухажера Никифорова. – Иди отсюда, мы как-нибудь сами… Без сопливых!

Видный безропотно побрел прочь, а Милка потащила Лину к скамейке возле спортивной площадки.

– Посиди тут, – сказала она, присаживаясь на край и хлопая ладонью по нагревшемуся за день дереву, – а то лицо сильно заплаканное. Ты что, не курила никогда?

– Да… то есть нет, – Лина покачала головой.

– Сказала бы, я же не знала, – в голосе Милы слышалось явное сожаление.

– Ничего, нужно же когда-нибудь попробовать, – сказала Лина, тронутая этим сожалением.

– Я не думала, что ты такая, – заметила Мила, задумчиво накручивая локон на палец.

– Какая?

– Простая! Мне казалось, ты гордая, всех сторонишься… Жалко, что школа закончилась. Мы бы с тобой задали шороху… И куда ты теперь?

Лина вдруг поняла, что ей тоже жалко расставаться со школой. Для нее в этот вечер многое было вновь – и особенно неожиданное внимание королевы класса. Причем внимание это было искренним, не показным, не имеющим под собой никакой корыстной подоплеки – в этом Лина была абсолютно уверена. Не избалованную вниманием со стороны матери Лину тянуло к сидящей рядом однокласснице. Незаметно для себя она выложила все свои планы на будущее.

– Здорово, – сказала Никифорова, – хотя я бы не хотела работать в больнице. На врача мозгов не хватит, а горшки таскать… – она взяла у Лины бутылку, которую принес Видный, и глотнула темно-фиолетовой жидкости. Отерла губы тыльной стороной ладони и горько добавила: – Этого добра и здесь хватает. Принцессами нам с тобой точно не стать.

Не ожидавшая таких слов от королевы класса, Лина посмотрела на одноклассницу. По искусно нарумяненной щеке скользнула темная от туши слеза. Упала на грудь, образовав кляксу на нежно-абрикосовом шелке. Задрав голову кверху, Милка принялась энергично обмахивать глаза ладонями, бурча под нос: «Не хватало еще, чтобы глаза потекли».

– Посмотри, не размазались? – Она повернула лицо к Лине.

– Нормально, – кивнула Лина и, сама не зная почему, взяла у Милки бутылку.

Жидкость уже не обжигала. Приторно-сладкая, она действительно напоминала компот.

В школе грянула музыка.

– Побежали! – Милка вскочила и потянула Лину за руку. – Оторвемся напоследок.

Девчонок в классе было больше, чем парней, поэтому танцы были только быстрыми. Выпускники отплясывали с какой-то лихой неистовостью, передавая по кругу бутылку со смородиновой настойкой. Каждый раз, попадая в Линины руки, бутылка оказывалась почти полной. Неужели никто не пьет? Ну и пусть! Лина отпивала глоток, и от этого становилось еще веселее. В какой-то момент из греческой прически выпали шпильки, и ничем не сдерживаемые волосы разметались по плечам, вздымаясь упругой волной в такт музыки. Это было здорово!

Усталость подобралась незаметно. В какой-то момент Лина поняла, что нужно срочно присесть. В противном случае ноги подогнутся, и она упадет. Выйдя из зала, Лина с удовольствием окунулась в свежую прохладу летнего вечера. Стертые в кровь ступни болели так сильно, что она сняла туфли и остаток пути до скамейки у спортивной площадки прошла босиком. Аккуратно поставила туфли на скамейку, присела рядом. Посидела немножко, а потом прилегла, обещая самой себе: я только на минуточку, на минуточку…

Проснулась она от холодной сырости. На востоке уже разгоралась заря. Кругом стояла тишина, такая глубокая, словно все кругом вымерло. Вытащив из-под головы туфли, Лина попыталась их надеть, но ступни отозвались такой резкой болью, что она отказалась от этой мысли и побрела домой босиком, заранее предчувствуя, как отнесется мать к ее столь позднему появлению.

Но дом встретил ее темными прямоугольниками окон – мать спала. Лина с облегчением вздохнула и тихо скользнула в ванную. Посмотрела на себя в зеркало и пришла в ужас. Вид такой, словно на обратном пути лошади понесли, Золушка на полном ходу вывалилась из кареты и к тому же, судя по темным пятнам на юбке, угодила в кучу навоза. Восхитительно-лиловое платье превратилось в тряпку. Такая даже для мытья пола не годится, потому что синтетическая ткань плохо впитывает воду.

Замочив платье в большом пластиковом тазу с трещиной на изумрудно-зеленом боку, Лина встала под душ, тщательно вымыла волосы, завернула их в полотенце и, накинув халат, направилась в свою комнату, замирая на каждой скрипнувшей половице.

– Что с платьем? – разбудил ее возмущенный голос матери.

– Все нормально, – пробормотала она, еще не проснувшись окончательно, – я сейчас постираю. Сок пролила.

– Сок? Ну-ну.

Скрипнула дверь в комнату, затем хлопнула входная дверь, и Лина поняла, что мать куда-то ушла. Села на кровати, ощущая неприятную боль и ломоту во всем теле – начиная от макушки и заканчивая кончиками пальцев. Да, повеселились на славу. Она откинула одеяло, посмотрела на свои многострадальные ноги. На пальцах – сбитые водянки. Чуть выше колена, с внутренней стороны бедра, – здоровенный синяк. «Упала я с этой скамейки, что ли?» – подумала Лина.

Для того чтобы встать с постели, пришлось сделать над собой изрядное усилие. Лина быстро выстирала платье, вывесила на веревке под старым абрикосом – чтобы в теньке, не на солнце, и одновременно на сквозняке. Авось высохнет до прихода матери. Села на крыльцо, поджав под себя коленки. Что же там случилось, на скамейке возле спортивной площадки? Сколько ни вспоминала, на память приходила только душная темнота, из которой отчаянно хотелось вырваться. Словно в ночном кошмаре.

– Лина, привет! – У калитки стояла Милка. – Ты как? – И, не дождавшись ответа, потрясла руками с кошельком и хозяйственной сумкой. – Я в магазин. Хочешь, вместе пойдем?

Лина потрясла головой.

– Что, плохо? – сочувственно спросила Никифорова. Скрипнула калитка, и Милка, в три шага миновав двор, уселась рядом на крыльце.

– Мы тебя вчера искали. Хотела позвонить, да телефона твоего никто не знает. Я боялась, что тебе плохо станет. Как ни гляну, ты все хлобысь и хлобысь смородиновку словно воду. А она такая штука опасная.

– Опасная, – подтвердила Лина.

– Туфли хоть не потеряла?

– Нет, – во рту пересохло, и Лина встала, чтобы сходить в дом за водой.

– Ладно, я побегу, – Милка решила, что Лина таким образом хочет от нее отделаться. А у Лины не было сил ее остановить.

У калитки Милка столкнулась с возвращавшейся откуда-то матерью. Поздоровалась и, не дождавшись ответа, поспешила дальше. Лина заметила, что на ней те же самые балетки, что были вчера вечером. И в пир, и в мир.

– Зачем она приходила? – зло спросила мать. – Это ты с ней вчера кувыркалась?

– Почему кувыркалась?

– Потому что больше она ни к чему не приучена. Вся в мать беспутную. Та в шестнадцать лет родила, и эта, глядишь, вот-вот принесет.

– В шестнадцать? – переспросила Лина, не знакомая с этой стороной сельской жизни.

– Или в семнадцать, какая разница? И в кого превратилась! Да ты небось видела ее не раз – Семеновна!

Семеновна? Особой дружбы между жителями села не было – так, на уровне «здравствуйте», но Семеновну Лина знала. Изредка сталкивалась с ней в магазине. Рано состарившаяся, она никак не тянула на мать Милки Никифоровой. В лучшем случае – на бабушку…

– Чтоб ноги ее тут больше не было! – Мать не замечала, что кричит на всю улицу.

– Мама, давай в дом зайдем, – Лина поднялась, распахнула дверь. – И знаешь, – добавила она, когда мать, пройдя в комнату, тяжело опустилась на диван, – я уже взрослая и сама могу решать, кого выбирать в друзья. Тебя не понять – то хочешь, чтобы я поскорее вышла замуж, даже платье купила, то не водись с Милкой. Ты уж как-нибудь определись.

Мать не ответила. Она вообще перестала разговаривать с дочерью. Не замечала, будто той не было. Это молчание тревожило Лину. Ей столько нужно было обсудить с матерью, поговорить о своих планах, в конце концов, попросить денег на первые месяцы. Но слова будто цеплялись за маленькие крючки, выросшие внутри горла, и Лина тоже молчала.

Так же молча через три недели после выпускного она положила на стол аккуратно сложенное, выстиранное и отутюженное платье, рядом поставила вычищенные туфли, в один из которых засунула записку: «Мама, я уехала в Андреевск поступать в медицинское училище». Долго думала, как подписать – «до свиданья» или «прощай». Написала нейтральное: «Твоя дочь Каролина».

Первые дни были просто ужасными. В общежитии затеяли ремонт, и на всех абитуриентов мест не хватило. Лина оказалась в числе обделенных, и пришлось срочно решать вопрос крыши над головой. Маленькой суммы, собранной Линой, хватило на оплату комнаты во времянке. На экзамены – изложение и биологию – ходила пешком. Питалась в основном завариваемой кипятком вермишелью. Из желаний осталось только одно – поступить. И у нее получилось. В последний понедельник августа, отыскав свою фамилию в списках принятых, Лина почувствовала себя самым счастливым человеком на земле. Почти так же, как когда надела платье, подаренное матерью. Захотелось поделиться с ней радостью, но денег оставалось в обрез, да и потом она не знала, придется ли матери по вкусу эта новость.

С началом занятий она поселилась в небольшой комнатке, где жили две студентки второго курса – Анюта и Лариса.

– Как-как, Каролина? – переспросила Лариса, когда Лина назвала свое имя. – А как мама тебя называла, чтобы короче?

– Лина? – наугад спросила Анюта, и Каролина согласно закивала: «Да, да, Лина».

Так она обрела новое имя, а с ним – абсолютно новую жизнь. Соседки по комнате помогли ей устроиться на работу ночной нянечкой в детский сад. Жизнь ускорилась, словно кадры в старом кино. Недели пролетали как один день. Лина как могла приспосабливалась к новым условиям. Единственное, к чему привыкала дольше всего, – к воде. Дома вода была из скважины, свежая, холодная. Откроешь кран, наклонишь голову и хватаешь струю губами. Брызги летят в лицо, и от этого хочется смеяться и чихать. Однажды Лариса, зайдя на кухню, увидела, как Лина пьет воду из-под крана.

– С ума сошла! – воскликнула она. – Отравиться хочешь?

И ведь как в воду глядела! Стоило Лине утром на ходу выпить полстаканчика чая, как ее тут же скрутил рвотный спазм. Еле добежала до туалета. Хорошо, что кругом пусть начинающие, но все-таки медики. Не дали умереть соседке. Но на следующий день все повторилось. Дней десять Лина промучилась, а потом организм привык, понял, что вода теперь будет только такая, и бунтовать перестал.

В октябре, когда осень позолотила верхушки кленов на аллее перед медучилищем, на перемене между парами Лину отыскала Милка Никифорова.

– Привет! – радостно закричала она, подбежала, обняла подругу. – Каролинка, какая ты стала!

– Какая? – удивилась Лина.

– Не знаю! Другая совсем, – Мила пробежалась взглядом по ее фигуре. – Деловая какая-то. И поправилась, что ли?

Лина пожала плечами. Конечно, если есть одни макароны, о стройной фигуре остается только мечтать.

– А ты здесь какими судьбами? – свернула она с неприятной темы.

– Я замуж выхожу, – Никифорова засияла. – За Видного!

– Поздравляю! – промолвила Лина.

– Да я бы, может, и не вышла, но такое дело. Закуришь? – Милка полезла в сумку и вытащила пачку сигарет. Судя по изрядно потрепанному виду, ту же самую, сигаретой из которой угощала Лину еще на выпускном.

– Нет, я не курю, – Лина энергично замотала головой.

– Я тоже бросила. Да и не курила, так, для понту, – Милка сунула пачку обратно в сумку. – Короче, замуж выхожу по залету. Я бы еще погуляла. Хотя мама говорит, что ранние дети – это хорошо.

Лина вспомнила изможденную, рано состарившуюся мать Никифоровой.

– Я вот чего хотела тебя попросить, – продолжала Милка, – походи со мной по магазинам. Хочу платье купить наподобие того, что у тебя на выпускном было, только, сама понимаешь, белое. И туфли. Мать плохо себя чувствует, жениху нельзя до свадьбы на невесту в платье смотреть – примета плохая. А наши девчонки от зависти могут чего плохого насоветовать. Поэтому я и решила тебя попросить. Поможешь? – Милка состроила жалобную гримаску.

Лина после ночного дежурства в детском саду очень хотела спать, но разве могла она отказать единственной подруге?

– А знаешь, Каролинка, давай ты будешь у меня свидетельницей? – спросила Милка, когда они, купив все необходимое, сидели на автостанции в ожидании автобуса.

Лина ужас как не хотела. Поездка никак не вписывалась в ее график, нужно было отпрашиваться с работы, потом как-то отрабатывать практику. А еще придется держать ответ перед матерью… Но она только обреченно кивнула:

– Хорошо.

– Здорово! – Милка порывисто чмокнула ее в щеку.

Лина несколько раз хотела позвонить Милке, придумывала достаточно веские причины для отказа и все-таки поехала.

– Ну ты раскабанела! – «поприветствовала» ее мать. – Ты, часом, не беременна?

Лина понимала, что в матери говорит обида, постаралась улыбнуться в ответ:

– Нет, мама, некогда глупостями заниматься. Учусь, работаю… Не до того. Я тебе немного денег привезла…

Денег было совсем мало, и, честно говоря, Лине и самой они были нужны. Она долго думала – отдавать их матери или нет, и все же решила отдать, в глубине души надеясь, что мать откажется. Мать не отказалась. Молча сосчитала, сложила купюры пополам и сунула за пазуху. Затем, все так же молча, вынула из шифоньера Линино платье с выпускного, вытащила туфли.

– Ну, гуляй!

На свадьбу Лина попала в первый раз, и почти единственным воспоминанием об этом торжественном событии осталась утренняя головная боль – за похищенную невесту пришлось выпить целый стакан вина.

Через две недели, на практике по сестринскому делу, Лина потеряла сознание. Очнулась от резкого запаха нашатырного спирта.

– Ничего, – одобряюще улыбнулась преподаватель Инна Сергеевна, протирая ваткой с нашатырем виски девушки, – в твоем положении это бывает.

– В каком положении? – Лина приподнялась с пола, стараясь не обращать внимания на отчаянное головокружение.

– Как в каком? Ты разве не знаешь? Я давно заметила, – голова закружилась, в глазах потемнело, и Лина, боясь снова упасть, вцепилась в спинку стула. – Ты сядь, сядь. Девочки, что смотрите, дайте воды кто-нибудь, – обратилась Инна Сергеевна к притихшим одногруппницам. – Уже наверняка второй триместр.

– Нет, – Лина прикусила губу и замотала головой, – этого не может быть. Я никогда… ни с кем… понимаете?

– Понимаю, – Инна Сергеевна усмехнулась. – И такое бывает. Ты на всякий случай тест купи.

Тест покупать отчаянно не хотелось – денег и так ни на что не хватало. Но по дороге домой ноги сами занесли Лину в аптеку. А через полчаса она уже с недоверием барана, изучающего новые ворота, рассматривала две полоски, свидетельствующие о правоте Инны Сергеевны. Но ведь этого не может быть. Или может? Вдруг вспомнился выпускной, скамейка, душный ночной кошмар, грязное платье. Неужели она до такой степени набралась, что ничего не почувствовала? Ужас! Лина смотрела на полоски, а в голове сама собой складывалась история о безнадежно влюбленном в нее парне. Он ходил, пытался обратить на себя ее внимание. Наверное, как и Милка, думал, что она гордая. Боялся ее. А на выпускном увидел ее, такую нарядную, и не сдержался. Фантазии уносили девушку все дальше. Она представляла его, отца своего ребенка. Что он сейчас делает? Вспоминает о ней? Что будет, когда он узнает о ребенке? Лина попыталась представить эту сцену, но яркой картинки не получилось. Все было укутано густой кисеей тумана. Высокий, очень высокий мужчина с букетом цветов, которые в деревне называли бульдонешами, – белоснежные шары на тоненьких веточках, – подошел к ней, обнял и выдохнул в макушку:

– Каролина, будь моей женой.

Вся следующая неделя была посвящена решению извечного вопроса всех времен и народов: что делать? Вариант аборта даже не рассматривался. Как можно оборвать единственную ниточку, связывающую ее с человеком, который ее любил? Сейчас Лина даже о матери думала с непривычной теплотой – ведь если бы не платье, ничего этого не было бы. И ребенка без помощи матери ей не поднять, как ни старайся. Лина, конечно, предприняла определенные шаги – до предела сократила расходы и взяла дополнительную подработку. Но денег все равно было катастрофически мало. Деньги, деньги, деньги! Все упиралось в них, а вернее, в их полное отсутствие.

На Новый год Лина поехала домой, к матери. Сдаваться. Долго обдумывала, как рассказать о своей беременности, тщательно составляла первую фразу, но слова не понадобились. Стоило ей стащить пальто, как по остановившемуся взгляду матери она поняла: слов не нужно.

– И кто отец? – спросила мать, садясь в кресло у окна.

– Мам, я… – растерялась Лина. Она как-то не подумала, что этот вопрос будет первым.

– Он собирается жениться?

– Я не знаю, – Лина замотала головой.

– А про ребенка ты ему хотя бы сообщила? Он с вашего училища? Живет с тобой в общежитии? Он женат?

Каждый вопрос – как пощечина. Лина молчала, лишь все ниже и ниже опускала голову.

– Ладно, я сама с ним поговорю. Не хочет жениться, так пусть хоть деньги дает на ребенка.

– Мама, – Лина подняла голову и твердо сказала: – Я не знаю, кто отец, – и повторила для уверенности: – Не знаю.

– Ты что, совсем дура? Как такое может быть?

– Мама, прости, я устала. Давай потом поговорим.

– Ну, нет уж! Раз начали, давай закончим. Я не позволю тебе еще и ребенка посадить на мою шею. Хватит того, что я тебя одна тащила столько лет. Думала – все, отстрелялась. Теперь можно и для себя пожить. Оказывается, нет. Эпопея продолжается. Только теперь уже в двойном размере. И главное, у меня никто ничего не спросил. Вот так запросто – на тебе, мама, внучка, нянчийся! А если я не хочу? Имею я право не хотеть? Ты хочешь ломать свою жизнь – на здоровье. А мою оставь мне!

Лина встала, медленно пошла к дверям.

– Ты куда? Я еще не закончила!

На ходу застегивая пальто, Лина открыла дверь. Морозный ветер бросил в лицо горсть снега.

– Куда ты попрешься? Автобусы не ходят!

У калитки Лина остановилась. Куда теперь? А что, если пойти туда, где все это началось? На скамейку возле школьной спортивной площадки?

Она шла по улице, заглядывая в ярко освещенные окна. Кое-где светились праздничным убранством елки. Некоторые развесили гирлянды на деревьях в саду. Мелькание разноцветных огней, мягко похрустывающий под ногами снег создавали сказочную атмосферу, предвкушение чудес. Вот сейчас она закроет глаза, а когда откроет…

В конце дороги показалась чья-то фигура. Полная, с оттопыренными в стороны руками и осторожно, неуклюже ступающими ногами. Лица не видно, но и по телосложению понятно – не принц. Фигура приблизилась, и Лина мысленно поправила себя: не принцесса. Потому что это была женщина. А еще через несколько шагов женщина взвизгнула и, позабыв об осторожности, бросилась к Лине.

– Каролинка! – это была Милка.

Охваченная радостью узнавания, Каролина попыталась удержать подругу, не справилась, и девушки с хохотом повалились на снег. Долго вставали, скользя и падая, потом поднимали друг друга, отряхивали и потихоньку осматривали.

– Ты, случайно, не того? – осторожно спросила Милка.

– Чего – того? – засмеялась Лина. – Хочешь спросить, не сошла ли я с ума?

– Точно! Только сумасшедший разгуливает ночью по морозу.

– Значит, мы с тобой, Никифорова, обе сумасшедшие, – Лина засмеялась, чмокнула Милку в щеку.

Эта версия нравилась ей больше, чем рассказ о матери, вышвырнувшей ее за дверь, словно нашкодившего кота. Хотя, если быть справедливой, никто ее за дверь не вышвыривал, она сама…

– Я хотела спросить, не беременная ты? – решила расставить точки над «i» Милка. – Я – да, а ты? Уж очень ты смахиваешь на изрядно беременную.

– Беременная, – тихо сказала Лина, готовясь к повторению шквала вопросов об отце ребенка.

Но Милку интересовало другое.

– И когда рожать? – спросила она, внимательно разглядывая Лину, словно в глаза у нее был вмонтирован аппарат УЗИ.

– В конце марта!

– Здорово! Каролинка! Вот здорово! А у меня в начале апреля! Может, вместе родим. Будем вместе в колясках катать! Представляешь, как здорово!

Говорила она слишком громко, и веселье казалось Лине несколько нарочитым. Нет, конечно же, Милка искренне радовалась встрече, но что-то омрачало эту радость.

– Ты куда сейчас? – спросила Милка.

– Не знаю, просто гуляю.

– Знаешь, пошли ко мне. Чаю попьем. Все лучше, чем снег топтать.

– А Олег что скажет? – осторожно поинтересовалась Лина.

– Видный, что ли? Так мы не к нему, к мамке моей. Задрал меня этот Видный, и, похоже, окончательно.

– Подожди, вы что, поссорились? – Лина остановилась, взяла подругу за рукав, вопросительно заглянула в глаза.

– Не обращай внимания. Это не в первый и не в последний раз. Знаешь, что лучшее в отношениях с парнем?

– Что?

Милка освободила руку из Лининых пальцев и медленно побрела по дороге, роняя на ходу:

– Самое лучшее – это первый поцелуй. А потом начинается муть голубая: отношения, секс, свадьба, дети, носки, жратва… – она остановилась, запрокинула лицо к небу и жалобно завыла:

– У-у-у-у! Ненавижу-у-у-у!

И пошла дальше так быстро, что Лина едва поспевала за ней.

– Мил, может, не надо так, сгоряча? Завтра по-другому посмотришь на все это, – задыхаясь от быстрой ходьбы, крикнула в спину подруги Лина и остановилась, пытаясь отдышаться.

– Если бы ты знала, сколько было таких завтраков! – Милка обернулась, увидела, что подруга безнадежно отстала, и потопала назад. – Каждый раз уговариваю себя как дура. А теперь точно решила: с Нового года начинаю новую жизнь. Лучше никакого мужа, чем такой.

– А ребенок? Он же тоже имеет право решать! – привела последний довод Лина.

– Вырастет и решит. Захочет жить с отцом – отпущу. Если он к тому времени не сопьется окончательно.

– Постой, он что – пьет? Я не думала…

– Так и я не думала. А он как начал на свадьбе, так со стакана и не слезает. Хорошо хоть ребенка по трезвому сделали, а то получился бы урод.

От последней фразы у Лины по спине побежали мурашки. По трезвому! А у нее все с точностью до наоборот.

Кто точно выпил, так это Милкина мать.

– Девчонки, привет! – радостно приветствовала она дочь и Лину. – Что, не сидится у мужа под боком? А это кто у нас такой? – Пальцы Никифоровой-старшей принялись расстегивать Линино пальто. – Признавайтесь, замерзли? Может, по рюмочке?

– Мама, – с укором оборвала мать Милка, – ну сколько можно!

– Да я совсем чуть-чуть, – женщина улыбнулась. – Чуть-чуть не считается. Правда, детка? Тебя как зовут?

– Лина.

– А меня Галина. Можешь называть меня тетя Галя. Смотри, как здорово: Лина – Галина. Прямо стихи?

– Лина? – переспросила Милка.

– Это девчонки в училище так придумали, – объяснила Лина, – а мне нравится. Лучше, чем Каролина.

– Здорово! Я тебя тоже буду так называть – Лина. Хорошо?

Потом они пили чай с вареньем и булками. Довольно вкусными булками.

– А ты сама откуда, Лина?

– Мам, я же тебе говорила, – поспешила ответить Милка. – Лина в Андреевске учится, в медицинском училище.

– Это хорошо, что учится. Учиться, учиться и учиться! – не без иронии в голосе заявила Галина. – Вот у меня дочь не хочет учиться. Замуж захотела. А я ей говорю: замуж-то – оно не напасть, лишь бы замужем не… Того… – Галина помотала головой в поисках ускользнувшей мысли. – А у тебя, к примеру, есть муж?

– Мам, ну хватит! Какая разница – есть, нет?

– Никакой, – согласилась мать. – Мужа нет, а ребеночек?

– Ребеночек есть, – успела ответить Лина. – Это мой ребеночек.

– Вот и у нас есть ребеночек, – мать выразительно кивнула.

– Все, мам, – Милка в зародыше оборвала неприятный разговор, – мы пойдем спать.

– Идите, – покладисто согласилась мать.

В Милкиной комнате было тепло и уютно. Скользнув под одеяло в розовом пододеяльнике с огромными красными сердцами, Лина сразу уснула. Сквозь сон она слышала какой-то стук. Может, еще кто-то пришел угоститься булками Никифоровой-старшей, а может, это ветер стучал в окно.

– Я тут вот что подумала, – сказала тетя Галя утром, когда Лина с Милкой появились на кухне в поисках очередной порции булок с чаем. – У меня у двоюродной сестры в Андреевске квартира двухкомнатная от мужа осталась. Она в ней не живет, говорит, тоскует по мужу. Я попрошу, чтобы тебя пустила. Подожди головой качать. Денег она с тебя не возьмет, а за квартирой в любом случае присмотр нужен. Все лучше, чем с дитем в общежитии. Я ей уже позвонила, пока вы спали. Она тебя ждет. Да не благодари, потом поблагодаришь, как устроишься на новом месте. Ты только к матери сходи. Она вчера прибегала, искала тебя. Волновалась.

«Значит, действительно был стук», – подумала Лина, а на душе внезапно стало тепло и радостно – все-таки мать волновалась за нее. И Милка переживает. И тетя Галя не осталась равнодушной к ее судьбе. А еще где-то есть человек, который любил ее и, может быть, еще немножко любит.

Квартира сестры тети Гали ей понравилась. Главное – до училища рукой подать. А еще рядом был небольшой сквер, где, наверное, будет здорово гулять с коляской.

Незаметно пролетели январь и февраль. Восьмого марта с утра Лина отправилась на прогулку. Ходить было уже тяжеловато, поэтому, дойдя до сквера, она примостилась на ближайшую скамеечку, мысленно подсчитывая, сколько можно будет посидеть, пока холод не начнет подбираться к малышу. «Малыш» – так она называла ребенка, хотя УЗИ показало, что это девочка. Лина даже имя для нее придумала – Леночка. Нейтральное, трудно придумать какую-нибудь дразнилку, даже самому злому языку не к чему прицепиться. И звучит хорошо – Лена и Лина.

Подходя к дому, она увидела огромную Милку, сидящую на огромной картонной коробке.

– Сюрприз! – закричала та и, по давно заведенной привычке, вскочила и чмокнула Лину в щеку.

– Потише, потише! – попыталась Лина угомонить подругу. – Что это за посылка?

– Это Леночке твоей подарки. Наверху еще такая же. Свекор ехал в автосервис, попросила его подвезти меня. Он попер коробку наверх, а дверь закрыта. Бросил ее там. А вторую уже не потащил, здесь оставил. Еще возмущаться стал, что я тебя не предупредила. А что за сюрприз, если предупредить? Он такой же, как сынок. Два сапога пара. Никакой романтики. Одна суровая проза жизни. Да ты не бойся, сейчас я его враз наверх затащу.

Однако, сколько она ни старалась, у нее никак не получалось обхватить коробку.

– По-моему, у кого-то слишком большой живот, – засмеялась Лина, ловко подняв коробку.

– Это у тебя руки длиннее, – пыхтя от натуги, возразила Милка.

И хоть она почти не участвовала в доставке коробки в квартиру, устала почти как Лина, с которой пот лил градом. Дома девушки вывалили содержимое коробок на диван и до темноты с умилением рассматривали распашонки, ползунки, костюмчики, носочки, пинетки и прочее детское приданое. То ли от усталости, то ли от неудобной позы у Лины заболела спина. К ночи боль усилилась, пришлось вызвать «Скорую», и к утру в мире прибавился еще один житель – девочка по имени Лена. Ясно, что Милка домой не поехала – как можно оставить подругу одну!

Забирали Лину из роддома вдвоем – мать и Милка. Привезли домой, поохали, поахали. Леночка таращила голубые глазищи, размахивала кулачками. Вечером мать засобиралась домой.

– Ты, дочка, зла на меня не держи. Захочешь домой вернуться – я только рада буду, – тут голос ее дрогнул, она всхлипнула. – Неладно как-то у нас с тобой получилось. Пошла я, а то опоздаю на автобус. Сама знаешь, как потом добираться. Никак. Держи, я тут собрала немного, – она вытащила из сумки конверт. – Тебе и Леночке.

– Нет, мама, не надо денег, – Лина решительным жестом отстранила материну руку. – Ты не думай, я не обижаюсь. Но денег не возьму. Выкрутимся.

– Каролинка, зря ты, дочка…

Она повернулась и медленно пошла к входной двери. У порога остановилась, хотела что-то сказать, а потом покачала головой и ушла. Навсегда. Летом рейсовый автобус, в котором она ехала в Андреевск, на железнодорожном переезде протаранил товарный состав. Из-за аномальной жары не выдержала электроника. Врачи сказали, что мать умерла мгновенно. Но от этого было не легче. Раз за разом прокручивая сцену прощания, Лина корила себя за черствость, неуместную гордость, глупость, в конце концов. Кто знает, как повернулись бы события, окликни она тогда мать, возьми у нее эти деньги… К этим грустным мыслям прибавилась тревога за Леночку. Хотя малютка была на редкость крепкой и здоровой, Лина всегда держала в голове обстоятельства, благодаря которым она появилась на свет, ждала от природы какого-либо подвоха. Сама того не замечая, Лина погружалась в трясину депрессии. Спасение пришло в лице окончательно рассорившейся с мужем Милки Никифоровой. Сын Илья, ставший причиной скоропалительного брака, этот же брак и разрушил. Горластый, капризный, он постоянно требовал к себе внимания. Милкиному супругу тоже хотелось быть в центре вселенной, но ему в последнее время все чаще и чаще приходилось отираться на ее задворках. Видный чувствовал себя обделенным и компенсировал недополученное тепло алкоголем. Милка уже несколько раз уходила к матери. Потом возвращалась, поддавшись на увещевания свекра и свекрови. Какое-то время Видный держался, а потом все возвращалось на круги своя.

В очередной раз, собрав вещички, Милка уехала к подруге в Андреевск, здраво полагая, что найти ее там будет сложнее.

Жить в двухкомнатной квартире с двумя младенцами оказалось одновременно и сложнее, и проще. Сложнее, потому что, если начинал кричать один ребенок, вопль тут же подхватывал другой. Просто круговая порука какая-то! А легче, потому что, пока кто-то один выгуливает обоих детей, другой может заняться своими делами – убрать, приготовить еду, подготовиться к экзамену и даже поспать. Лина потихоньку приходила в себя.

– Знаешь, Лина, я должна тебе сказать одну вещь, – начала как-то Милка. – Леночка твоя – Видного дочка. Он мне рассказал как-то по пьяни. Очень боится, что ты сдашь его.

– Нет, – Лина покачала головой, Видный никак не вписывался в нарисованную ее воображением картину с высоким мужчиной и бульдонешами, – это не он. Точно не он. Я же знаю!

– Ну как знаешь. А то можно было бы сделать экспертизу, в суд подать. Платил бы алименты как миленький.

– То-то он тебе платит.

Милка пожала плечами, и больше к этому разговору они не возвращались.

Прошло три года. Лина окончила медучилище. Она по-прежнему работала в детском саду, куда ходили оба ребенка. Милка после долгих поисков окончила курсы и устроилась секретарем в фирму, занимавшуюся прокатом строительного оборудования.

Как-то вечером, приведя детей из сада, Лина смотрела телевизор. Илья с Леночкой на полу что-то строили из кубиков.

– Представляешь, у нас девчонка одна – ничего особенного – выходит замуж, – с порога заявила вернувшаяся с работы Милка.

– Мама пришла, – радостно завопил Илюша и бросился к матери, попутно снеся половину постройки.

– Ну ты! – взвизгнула Леночка.

– Ничего, сейчас все поправим, – Лина погладила дочку по голове. – Только сначала покормим тетю Милу, хорошо?

– Ты корми, я сама, – обиженно ответила Леночка.

– И я, и я, – Илья примостился рядом с ней. – Сейчас все исправим. Не обижайся.

– И не думала, – буркнула Леночка.

Убедившись, что мир восстановлен, Мила отправилась на кухню.

– Ты слышала, что я тебе сказала? – спросила Милка, падая на табуретку. – Дай поесть чего-нибудь, а то сейчас умру от голода.

– Что девчонка выходит замуж? Слышала. Ну и что? – пожала плечами Лина.

– За француза! У него замок в Нормандии. Я фотки видела. Вот где красота!

– Прямо-таки замок, – недоверчиво усмехнулась Лина.

– Ну не замок, но дом крутой. А мы тут сидим, как две клуши.

– Тебе мало одного замужества?

– Это же совсем другое! Франция! О-о-о! – Милка мечтательно закатила глаза.

– Помнится, совсем недавно кто-то был ярым противником семейных отношений, – попыталась вернуть ее с небес на землю Лина.

– Ты что, не чувствуешь разницы между русскими и французскими семейными отношениями?

– Откровенно говоря, да. Чем тебе наши мужики не угодили? Неужели здесь не можешь найти?

– Много мы нашли за три года? – насупилась Милка. – Прямо в очередь женихи выстроились.

– Так мы вроде и не искали.

– Не обобщай! Это ты не искала, а я очень даже. Погулять все не против, а чтобы взял на себя ответственность за чужого ребенка… Нет таких.

– А иностранцы, значит, готовы?

– Они не то чтобы готовы, просто им нравятся русские женщины, и они готовы ради них на все.

– А чем наши отличаются от иностранных? Только не говори, что неземной красотой.

– А что? Красота тоже имеется, – Милка поправила прическу. – Скажешь, нет?

– Имеется, имеется, – успокоила ее Лина.

– Менталитет у нас другой, вот что. Иностранные женщины сориентированы на карьеру, а наши в большинстве своем – на семью. Вот тебе, например, нужна карьера?

– Не знаю, – Лина пожала плечами.

– Как не знаешь? Если бы хотела, уже давно в меде училась, а ты сидишь в своем саду… эх. Не хочешь думать о себе, подумай хотя бы о дочке. Она же у тебя красавицей растет. Просто принцесса. А что нужно девушке, чтобы быть настоящей принцессой? – Милка вопросительно посмотрела на Лину и сама ответила на свой вопрос: – Одно из двух: либо папа – король, либо муж – принц. Принцев на всех не хватит, значит, надо найти подходящего папу. Чем я и предлагаю заняться. Мне кажется, любая мать для своего ребенка…

С последней фразой поток воспоминаний подхватил Лину и понес по волнам памяти. Нежно-лиловое платье… Локоны греческой прически, выбившиеся из-под ободка… Мать оборачивается, глаза грустные, губы тихо шепчут: «Каролинка, зря ты, дочка…»

Видя, что подруга вошла в ступор, Милка подошла, энергично потрясла ее за плечо.

– Лин, ну давай попробуем. Всего делов-то – сделать профессиональные фотки.

– И чтоб одежды поменьше, – съязвила Лина.

– Нужно будет, и разденемся!

– Вот ты и раздевайся! А язык? Я же совсем не знаю языка, – продолжала упорствовать Лина.

– Выучишь! Поживешь несколько месяцев и выучишь. Лучший способ изучения языка – погружение. Это тебе любой препод скажет. Лин! Ну что ты такая серьезная? Давай хотя бы для смеха!

– Ну, если для смеха, – уступила Лина.

Смех обошелся недешево – пришлось купить новые платья и отдать крупную сумму фотографу. Но затея удалась. Милка нашла себе жениха сразу. Через полгода Лина снова была свидетельницей на свадьбе. Впрочем, свадьбы как таковой не было: зашли в ЗАГС, подписали документы, а потом с детьми съели по огромной порции мороженого в «Чебурашке». Еще через два месяца она расставалась с подругой, уезжающей с мужем в Германию. Полный улыбчивый Клаус не сводил глаз со своей красавицы жены. И Милка тоже улыбалась, и эта улыбка делала их похожими, словно супругов, проживших вместе не один десяток лет.

– Может, еще когда-нибудь увидимся, – сказала на прощание Милка, сжав Линину руку.

Обе они знали, что в обозримом будущем это вряд ли случится – Линин «жених» был родом из Австралии. Она долго и придирчиво изучала фотографии претендентов, сразу откладывая в сторону молодых красавцев. Хотелось чего-нибудь серьезного, основательного не столько для себя, сколько для дочки. Непонятно, что заставило ее остановить свой выбор на Арнольде Эдгертоне, отце двоих взрослых детей. Они обменялись несколькими письмами – Лина писала по-русски, потом переводила письма с помощью программы автоматического перевода. Затем они общались через Интернет с помощью переводчицы из агентства. Говорил больше Арнольд, а Лина смотрела ему в глаза и старалась понять, сможет ли когда-нибудь полюбить этого абсолютно чужого человека. Через месяц она уже ловила себя на том, что ждет этих встреч. Они уже научились обходиться без переводчицы. Лина интуитивно догадывалась, о чем говорит Арнольд, и либо качала головой, либо кивком подтверждала согласие.

Лина понимала, что вся эта затея – авантюра чистейшей воды, но идти на попятную уже не хотела. Для нее это было равносильно обману. Ведь Арнольд заплатил огромную по ее понятиям сумму. И за что, спрашивается, заплатил? За красивые глаза? Разве они у нее красивые? Вот у Милки – да, красивые. А у нее, Лины, самые что ни на есть обыкновенные.

Он приехал зимой. Шел снег. Они встретились в ресторане гостиницы, где агентство забронировало для него номер. Высокий, с сильно отросшими седыми волосами, зачесанными за уши, чем-то похожий на папу Карло из Леночкиной книжки про Буратино. Он обнял Лину, и она почувствовала себя игрушкой в этих больших и сильных руках. Хрупкой и беззащитной. Но страха не было. Только любопытство, сковывающая тело неловкость и злость на себя, бестолковую, не способную выучить язык. Дальше «привет» и «как поживаешь» у нее никак не получалось. И надежды на обещанное Милкой «погружение» не было никакой.

У переводчицы, очевидно, имелся большой опыт подобных встреч. Беседа за столиком была веселой и непринужденной. И остановки, вызванные необходимостью перевода, не прерывали нити разговора, смысл которого велся к одному: свадьбе – быть.

А потом переводчица вдруг засобиралась, и Лине стало по-настоящему страшно. Вот сейчас оно и произойдет – то самое. Чего у нее вроде бы и не было, а вроде и было. Арнольд взял ее за руку, взял с вешалки пальто и вывел из ресторана в холл гостиницы. Лина почувствовала, как намокли – хоть выжимай – ее пальцы в мощной ладони Арнольда. Он что-то спросил, Лина, конечно же, не поняла. Тогда Арнольд показал глазами на лифт, а затем на входную дверь и вопросительно поднял брови.

– Домой, мне надо домой! – Лина показала рукой на входную дверь и для верности ввернула одно из слов своего скудного запаса – Хоум. У меня ребенок. Чайлд.

Насчет ребенка она покривила душой – Леночка была с няней из агентства.

– Такси? – спросил Арнольд.

Слово в переводе не нуждалось, и Лина утвердительно закивала, мысленно пересчитывая имеющуюся в кармане наличность.

– Да, да, такси.

Арнольд подошел к ресепшен, что-то сказал по-английски администратору. Та ответила также по-английски. А Лина подумала: вдруг Арнольд решил, что она приглашает его домой? Представила, как он войдет в их сто лет не ремонтированную квартиру с детскими рисунками на обоях и местами протертым линолеумом.

Но он никуда ехать не собирался. Вышел вслед за Линой на улицу, как был, в одном костюме и щегольских туфлях на тонкой подошве. Открыл дверь подъехавшей машины. Сложившись почти вдвое, протянул водителю деньги и что-то сказал по-английски. Потом выпрямился, легонько прижал Лину к себе и поцеловал в макушку, прошептав:

– Гудбай.

Прямо как в старом сне. Лина замерла, словно услышала не прощальные слова, а магическое заклинание. Сейчас она была готова на все. Но Арнольд не почувствовал перемены в ее настроении. Усадил на переднее сиденье и заботливо прикрыл дверь.

– Куда поедем? – спросил водитель.

Лина машинально назвала адрес, машина тронулась.

Лина обернулась назад. Арнольд стоял у входа в гостиницу, подняв руку в прощальном жесте. И пока машина не свернула за угол, он так и стоял, хотя мороз был нешуточный.

На следующий день они сходили в «Чебурашку», где Арнольд покорил сердце Леночки, подарив ей наряд феи с самыми настоящими крыльями. Не то спасаясь от холода, не то пытаясь снизить градус официоза, он сменил черный костюм на свитер и джинсы, отчего стал выглядеть гораздо моложе и симпатичнее. И когда переводчица спросила у Лины, готова ли она к продолжению отношений, Лина уверенно ответила:

– Да.

И, как говорил известный политик, процесс пошел.

Участие Лины было минимальным, всю основную работу по оформлению документов для бракосочетания и визы взяло на себя агентство. Оставалось только ждать.

Летом Арнольд приехал еще раз, и они расписались. Лина стала Каролиной Эдгертон.

Раз в месяц в Андреевск приезжала мать Милки. Обязательно навещала Лину, угощала своими фирменными булками, рассказывала новости о дочери. Милка была счастлива, ждала второго ребенка и очень хотела, чтобы мать приехала в Германию помогать ей на первых порах. Клаус, разумеется, был не против. Она уехала весной, собиралась к осени вернуться, но задержалась, и что-то подсказывало Лине, что тетя Галя уже не вернется в родную деревню.

А вскоре настал Линин черед собираться в путь. На присланные Арнольдом деньги она купила вместительный чемодан и очень красивое платье для знакомства с детьми Арнольда. Рассказывая о детях, Эдгертон был предельно сдержан. Сын – математик, дочь работает в банке. Линино воображение дорисовало недостающие детали. Сын представлялся ей рохлей в больших очках. Дочь же, наоборот, виделась стройной, алертной, немножко стервозной, но нежно любящей отца.

Отъезд приближался. Лина уволилась с работы, получила расчет и трудовую книжку. Осталось только последнее дело – позвонить сестре тети Гали, в квартире которой она жила, поблагодарить за гостеприимство. Той дома не оказалось, трубку взяла ее дочь Наталья (Лина даже не подозревала о ее существовании) и обещала вечером зайти.

Ожидая гостью, Лина купила коробку конфет и бутылку шампанского.

– Наконец-то! – с порога заявила Наталья. – Я уж заждалась, когда у тебя совесть проснется.

– Извините, я что-то не очень понимаю…

– А что тут понимать? За квартиру не платишь, живешь тут на всем готовеньком, а нам с матерью эти деньги ох как пригодились бы. Ладно еще, когда Милка жила, все-таки какая-никакая родня. Да и тетя Галя периодически подкидывала то деньжат, то картошки. А теперь ни денег, ни фига. Да еще квартиру убили. Теперь только успевай платить. Сантехнику менять надо? – Она загнула большой палец на левой руке и сама себе ответила: – Надо. Полы надо? – Загнула указательный. – Надо. Стены обдирать, штукатурить, обои клеить… Короче, – она показала Лине три пальца, – с тебя три штуки. Не подумай, что рублей.

Обшарив глазами квартиру, Наталья остановила взгляд на Лининой сумочке. Два стремительных шага, и она запустила в сумочку руку и выудила оттуда документы – паспорт и свидетельство о рождении.

– Это пока останется у меня.

– Нет, – вырвалось у Лины. Она бросилась к обидчице, но та грубо оттолкнула ее.

– Выбирай – или отдаешь деньги сейчас, или завтра утром. Учти, я могу проспать, и самолет улетит без тебя. Миллионеру твоему дороже обойдется второй билет покупать. Давай бабки.

Мысли разбегались, не желая сосредоточиться на несложных подсчетах. Три тысячи! Это практически все, что у нее есть. Если отдать сейчас эти три тысячи… Сколько у нее останется? Около пяти тысяч рублей и пара сотен долларов. А если не отдать? Если вызвать полицию?

– Ну так как? Я ухожу? – Наталья мерзко ухмыльнулась.

Лина опустилась на колени рядом с чемоданом, расстегнула молнию и вытащила пакет с деньгами. Отсчитала три тысячи. В пакете осталось две купюры – сотня и пятидесятка.

– Держи, – она протянула пачку денег Наталье.

– Ну и чудненько, – та плотоядно ухмыльнулась, схватила со стола конфеты и бутылку. – Это я тоже возьму. Тебе женишок другие купит, а о нас никто не позаботится. Завтра не забудь выключить свет, газ и воду. И дверь захлопни.

Последнюю фразу она произнесла, уже стоя на лестничной клетке, и, иллюстрируя свои слова действием, громко хлопнула входной дверью. А Лина, по-прежнему стоящая на коленях возле чемодана, упала и зарыдала. Громко, в голос.

– Мама, мамочка, – услышала она испуганный голос Леночки, – пожалуйста, не плачь!

С трудом сдержав рыдания, Лина подняла голову. Дочка стояла рядом в костюме феи. По бледному личику катились слезы.

– Мамочка, не плачь, пожалуйста! Ты только купи мне волшебную палочку. Я научусь колдовать, и тебя больше никто не обидит. Честное-пречестное слово. Купишь?

Вот так и оказались они в Международном аэропорту имени Кингсфорда Смита в Сиднее. Без денег, без знания английского. Еще и Арнольд куда-то пропал.

Кристина выключила кондиционер и распахнула окно, впуская в комнату океанский бриз.

– Ладно, утро вечера мудренее. Ложись спать, завтра будем искать твоего Эдгертона.

Кристина долго не могла уснуть, а стоило только задремать, как где-то совсем рядом раздались резкие крики, переходящие в истерический хохот. С трудом разлепив не желающие открываться глаза, она поняла, что находится в Австралии, а за окном будят утреннюю зарю чайки, такие же горластые, как их родственники в городе, где прошло ее детство. По старинной легенде чайки – это души моряков, не вернувшихся домой. Красивая легенда, вот только непонятно, почему у моряцких душ голоса сварливых рыночных торговок. Кристина закрыла окно и, упав на кровать, провалилась в сон.

Но, похоже, выспаться ей было не суждено. В дверь довольно напористо постучали. Кристина услышала, как скрипнул диван, раздались легкие шаги, а затем звук открываемой двери. Сейчас в спальню ворвется Арнольд Эдгертон и поинтересуется, кто же это спит на его кровати. От этой мысли остатки сна слетели начисто. Натянув халат, она вышла в зал и увидела Лину, беседующую на чисто русском языке с каким-то молодым человеком.

– Здравствуйте! – сказала Кристина.

В ответ молодой человек тоже поздоровался, а Лина сказала, что это Миша и что Арнольд заказал в его фирме экскурсию по Сиднею для двоих взрослых и ребенка.

– Вы понимаете, – объясняла Лина, – не можем мы никуда поехать. Мистер Эдгертон куда-то пропал. Мы его пока подождем, а как приедет… тогда… может быть…

– Это, конечно, ваше дело, – Миша пожал плечами, – только по договору деньги за пропущенную экскурсию мы не возвращаем. Разве что за входные билеты. До конца недели у нас все экскурсии расписаны, так что могу записать вас только на следующую. Неужели вы лишите свою очаровательную дочурку удовольствия пообщаться с австралийскими животными? Так сказать, тет-а-тет. Хочешь поиграть с кенгуру?

Лина и Кристина как по команде обернулись и увидели Леночку.

– Хочу! Хочу! – радостно завопила она. – Мама, поехали, ну пожалуйста! – девочка подбежала к матери и стала дергать ее за палец. – Поехали.

Лина медленно покачала головой:

– Нет, мы никуда не поедем.

Тогда хитрый ребенок решил сменить тактику: материна рука была оставлена в покое, Леночка атаковала Кристину:

– Тетя, ты мне обещала кенгуру!

Кристина вопросительно посмотрела на Лину:

– Что будем делать?

А Леночка, видя, что Кристина не хочет брать на себя руководство, шмыгнула в комнату, и через мгновение оттуда раздался приглушенный шепот.

– Колдует! – улыбнулась Кристина.

Колдовство помогло. Лина сдалась с условием, что Михаил оставит на ресепшен свой номер телефона, дабы в случае появления господина Эдгертона администратор могла с ними связаться.

– Видишь, мама, не зря купили палочку! – сказала довольная Леночка, устраиваясь на заднем сиденье симпатичного «Форда» зеленого цвета с эмблемой турфирмы на борту.

Миша оказался отличным экскурсоводом. Перемежая рассказ австралийскими байками и шутками, он провез их по набережной, а затем через знаменитый Харбор Бридж доставил в зоопарк. Высадил у ворот, пройдя через которые путешественницы оказались в зеленом море, населенном странными, ни на кого не похожими австралийскими животными. Неповоротливые тапиры, забавные чебурашки-коалы, флегматичные вомбаты, лемуры, взирающие на мир огромными удивленными глазами, ленивцы («Вам не кажется, что у этого ленивца улыбка Моны Лизы?» – спросил Миша). И, конечно же, кенгуру. Взрослые находились за оградой, а малыши свободно разгуливали по дорожкам зоопарка. Серенький зверек с длинным хвостом и рыжей шапочкой на макушке доверчиво взял из рук Леночки кусок хлеба, предусмотрительно захваченного в ресторане во время завтрака. Кристина не удержалась и провела рукой по спинке животного. Шерсть была очень мягкой и теплой. И это прикосновение разбудило воспоминание о другом звере, чья шерсть была жесткой и очень холодной. Интересно, нашелся хозяин пса или нет?

* * *

В машину все вместе – Тимур, Иван, Лебедев, Ася и собака – никак не помещались, поэтому Лебедев порысил домой пешком, предварительно вбив свой адрес в навигатор Тимурова «мерса». Федор действительно жил совсем рядом – с учетом заезда в супермаркет за едой на дорогу ушло всего полчаса.

Маленькая квартирка оказалась на удивление чистой. Ася сразу рванула на кухню – кормить Джона купленными в супермаркете продуктами. Лебедев с Тимуром обсуждали текст объявления, а Рыбак «повис» на телефоне, пытаясь выяснить, что произошло в парке в день, когда был найден пес.

Объявление получилось предельно коротким: порода, цвет, приблизительное время. Такие же тексты Федор разместил на всевозможных порталах и форумах, снабдив их просьбой максимального перепоста.

Закончивший переговоры Рыбак сообщил, что никаких чрезвычайных происшествий в Приморском парке зафиксировано не было, заявлений о пропаже собак в ближайшие дни не поступало.

– Надо было клей купить в супермаркете, – сказал он, вытаскивая из принтера пачку листовок.

– Лучше скотч, – отозвался Тимур.

– Ага, односолодовый, – усмехнулся Лебедев.

Рыбак, которому лебедевские шуточки уже порядком надоели, хотел возмутиться, но тут в комнату вошла Ася. Сказать, что она была расстроена, означало не сказать ничего. У нее даже губы подрагивали, что являлось предвестником осадков в виде слез.

– Он ничего не ест, – сообщила она.

– И мясо? – уточнил Тимур.

– Вообще ничего, – подтвердила Ася, – воды немного выпил.

В сопровождении Аси Тимур и Рыбак прошли на кухню. Пес лежал на полу, положив голову между вытянутыми лапами. Рядом стояли блюдце с мелко нарезанным мясом, тарелочка с творогом и миска сухого корма.

– Ну что, Джон, – спросил Тимур, присаживаясь на корточки, – скучаешь по хозяину? Мы его ищем и скоро обязательно найдем. Но ты должен кушать, иначе рискуешь не дожить до этого момента, понял?

Пес не реагировал.

– Мне кажется, ему просто нужно время, чтобы акклиматизироваться, – сказал Тимур, поднимаясь. – Пусть он тут полежит, а мы съездим в парк, расклеим объявления, может, что-нибудь выясним. Поехали, Ася.

Ася посмотрела на Джона, затем перевела взгляд на Тимура.

– Я не знаю, – сказала она нерешительно. – Как-то не хочется его оставлять.

– Переживаете за Федора? – усмехнулся Тимур.

– Нет, что ты, вовсе нет, просто… Ладно, поехали, – и она решительно направилась в прихожую.

Пока Ася с Тимуром обклеивали объявлениями столбы и деревья, Иван пробежался по парку, опрашивая собачников, выгуливавших питомцев. Тщетно. Кане-корсо здесь никто не видел – ни с хозяином, ни одного.

– Ну что? – с хитрой улыбкой спросил Федор, когда они, замерзшие и голодные, ввалились в его квартиру.

– Объявления расклеили, с собачниками пообщались. Никто не видел нашей собаки. Странно это все, – доложила за всех Ася.

Она повесила на крючок пальто и прошла на кухню. Джон все так же лежал на полу. Глаза пса были закрыты, но по настороженно торчащему уху было ясно – не спит.

– Зато я, пока вас не было, нашел человека, который видел Джона, – объявил Федор.

– Как? Где? Кто-то позвонил? – обернулась Ася. – Хотя мы же написали Ванин номер, а ему пока звонки не поступали.

– И я тут еще подумал, – не обращая внимания на Асю, продолжил Лебедев, – собака наша родом из Италии. Так?

– Ну, наверное, – кивнула Ася. Она села на пол рядом с псом и положила руку ему на холку.

– Никогда не гладь чужих собак! – возмутился Рыбак.

– Сейчас это пока наша собака, – уверенно возразила Ася и провела ладонью по собачьей спине.

Рыбак, делая вид, будто хочет удостовериться в Асиной безопасности, просочился на кухню и, обнаружив в хлебнице на столе батон, отщипнул кусок.

– Батончика хочешь? – предложил он Джону и, не дожидаясь ответа, сунул кусок в рот.

– Так вот. Собака из Италии, – продолжал гнуть свою линию Федор, – а мы пытаемся впихнуть в нее чужеродные продукты: чешский сухой корм, российский творог и мясо.

– А ты что предлагаешь? – спросил Рыбак. – Пиццу?

– Ну конечно, Иван Станиславович! Вы просто мысли мои читаете. Пиццу и пасту с соусом песто. Моцареллу. Хамон.

– Хамон – это испанский продукт, – сказал Молчанов.

– Ну и что, можно попробовать! Я, например, ни разу не пробовал! Только видел.

– Короче, – прекратил прения Тимур, – мы сейчас заказываем три пиццы…

– Четыре, – перебил его Федор. – У них акция: заказываешь три, четвертая бесплатно. И пасту с песто.

– Хорошо, – согласился Тимур, – четыре пиццы и пасту. А пока еду привезут, ты расскажешь, что успел узнать.

Они перебазировались в комнату, на кухне остались только Ася с псом. Конечно, ей очень хотелось послушать, что будет рассказывать Федор, но Джон был таким теплым, а она так замерзла на холодном ветру в парке, что не хотела расставаться с живой грелкой. К тому же что-то говорило ей, что псу приятно ее присутствие.

– Ну, рассказывай, – сказал Тимур, устраиваясь на диване.

– Собственно, рассказывать не очень много. Я нашел сайт питомника Primo, сообщил о нашем потеряшке и попросил уточнить, кто купил пса по имени Джозеф Порто Дель Пуэнто.

– Постой, ты владеешь итальянским языком? – удивленно спросил Молчанов.

– Нет, я владею азами компьютерной грамотности. Есть такая штукенция – гугл-переводчик.

– Так он же переводит через пень-колоду, – пожал плечами Рыбак. – Я как-то пробовал, белиберда получилась.

– Вы, наверное, к экзамену в Туринский университет готовились, – не преминул съязвить Лебедев. – А для общения с простыми итальянскими гражданами очень даже понятно. Во всяком случае, собственник питомника меня отлично понял. Как собака оказалась в России, он не знает. Пять с хвостиком лет тому назад Джона купил у них некий синьор Донато Макри. Причем купил по дешевке. Какое-то генетическое отклонение было у собачки. Выставочный пес стоит от штуки евро, продается с гарантией от скрытых дефектов, и заводчики имеют право контролировать условия содержания собаки. Чуть что – бац, и отняли пса. А нашего Джона контролировать не собирались, но телефончик и адрес синьора Донато Макри все-таки записали.

– И ты позвонил? – спросил Тимур.

– Ну конечно! Не очень мы друг друга поняли с этим синьором Макри, но общий смысл такой: щенка он купил для девушки по имени Наташа. Типа подарок. Наташа щенка увезла в Москву. Макри сам помогал оформлять документы и провожал их с Джоном в аэропорт.

– И что дальше? – поинтересовался Тимур, видя, что Лебедев продолжать не собирается.

– Собственно, это все… То есть почти. Судя по всему, Наташа эта еще та штучка. Подробностей не знаю, но обидела она этого самого Макри. После ее отлета в Москву связь они не поддерживали, и о судьбе бывшей пассии, а тем более пса, ему ничего не известно.

Была еще одна зацепка – они общались в «Фейсбуке». Я нашел там Макри, судя по обилию друзей женского пола, он тот еще ловелас. Но ни одной Наташи среди его подруг не числится.

– Замечательная информация, – хмыкнул Рыбак. – Прямо-таки исчерпывающая. Значит, нам всего лишь нужно найти девушку по имени Наташа, которая пять лет тому назад была в Милане. Так?

– Ну да, где-то так. Она блондинка, и еще у нее… Нет, это не важно…

– Что не важно, говори!

– У нее родимое пятно на пояснице в виде кленового листика.

– Да, это действительно очень важно. – Рыбак встал, подошел к окну. – И где носит этого разносчика пиццы?

Он забарабанил пальцами по подоконнику.

– Слушай, Федор, – сказал он после довольно продолжительной паузы, – нам примерно известна дата отлета этой Наташи. Летела она с собакой и, соответственно, должна была приобрести «собачий» билет…

– Не понимаю, к чему вы клоните, Иван Станиславович, – прервал размышления Рыбака Лебедев и, сделав «страшные» глаза, указал ими на Молчанова.

В этот момент в дверь позвонили.

– Это, наверное, пицца, – обрадовался Лебедев.

– Я открою, – Молчанов демонстративно вытащил солидного вида бумажник.

Федор спорить не стал.

– Ну, вы даете, Иван Станиславович! – зло зашептал он, прикрыв за Молчановым дверь. – При постороннем человеке просите взломать базы авиакомпаний, чтобы найти вашу даму с собачкой! Это же абсолютно противоправное деяние!

– Какой же он посторонний? – развел руками Рыбак. – Мы с ним, можно сказать, партнеры… По бизнесу…

– Не знаю, по какому бизнесу вы партнерствуете, но я в рекламе не нуждаюсь. Чем больше человек знает о том, каким способом я добываю информацию, тем ближе я к местам не столь отдаленным. Так сказать, прямая пропорциональная зависимость!

– Федь, ну не шуми, Тимур правда свой человек. И потом, я думал, что ты действительно хочешь помочь, а теперь вижу, что тебе просто хотелось пиццы поесть на халяву. Эх! – Рыбак сокрушенно махнул рукой и вышел из комнаты.

Курьер, принесший пиццу, уже ушел, открытые коробки лежали на столе, испуская запах, способный даже мертвого заставить попросить кусочек. На плите шумел чайник. Молчанов сидел за кухонным столом, подперев плечом стену. Ася по-прежнему сидела на полу. Хотя нет. Пока они совещались, голова Джона перекочевала к ней на колени, и она ласково теребила собачье ухо. Иван резко втянул носом воздух, загоняя внутрь готовые вот-вот сорваться с языка резкие слова. Слишком уж он любил нечастые минуты, когда лежал на диване, устроив голову на Асиных коленях, а она мечтательно гладила ежик его волос и читала стихи. Учительница все-таки. Иван к стихам был равнодушен, но Ася выбирала странные, пронзительные, ни на что из проходимого в школе не похожие, невольно западавшие в память.

Жду кузнечика, считаю до ста,

Стебелек срываю и жую…

– Странно чувствовать так сильно и так просто

Мимолетность жизни – и свою.[2]

И вот теперь – пожалуйста, у него появился конкурент! Бедный, несчастный, сирый. Идеальный объект для женской любви.

Рыбак мысленно посчитал до десяти и обратно, чтобы если не полностью избавиться от чувства досады, то хотя бы снизить его градус.

– Ась, вставай, пиццу поедим, – сказал он, стараясь говорить как можно суше.

Она все равно что-то почувствовала, подняла на него усталые глаза. Слишком усталые, мысленно отметил Рыбак.

– Спасибо, я тут посижу. Положите мне кусочек.

– А руки не хочешь помыть? Все-таки собака… – Иван был уверен, что аккуратистка Ася обязательно отправится в ванную, но она только отрицательно покачала головой.

– А где Федор? – спросил Молчанов. – Больше всех хотел есть, а теперь застрял где-то.

– Сейчас я его позову, – пообещал Рыбак.

Федор сидел за компьютером, изучая какую-то таблицу.

– Хватит дуться, словно мышь на крупу, – сказал Рыбак, входя в комнату и плотно закрывая за собой дверь. Не хочешь – силой никто заставлять не будет. Ты и так нам здорово помог. Пошли, вдарим по пицце и разбежимся.

– Да разве же я отказываюсь, Иван Станиславович! – с жалобной миной проговорил Лебедев. – Мне даже самому интересно, вот, – он кивнул на экран компьютера, – уже кое-какие шаги предпринимаю.

– И что? – Иван подошел ближе и попытался разглядеть картинку на экране.

– И что? – передразнил его Федор. – Вы думаете, это так просто? Давайте так: едим пиццу и разбегаемся, а партнеру своему скажете, что попробуете напрячь бывших своих сотрудников. А как будут новости, я сообщу. Идет?

На том и порешили.

Первый телефонный звонок раздался, когда Иван, Ася, Тимур и Джон, попрощавшись с Лебедевым, выходили из подъезда.

– Здравствуйте! Меня зовут Александр, – сказал звонящий уверенным тоном. – У вас моя собака.

«Слава тебе, господи», – подумал Рыбак, но для порядка поинтересовался:

– Почему вы считаете, что это именно ваша собака?

– А чья же еще? Моя, конечно. Куда я могу приехать? Назовите свой адрес.

«Ага, как же!» – подумал Рыбак, а вслух спросил:

– А как звали вашу собаку?

Звонящий немного замялся, потом поинтересовался:

– А она сама вам сказала, как ее зовут?

– Нет, мы прочитали, – разговор уже начал утомлять Ивана. Определенно звонил не хозяин Джона.

– Дело в том, что это собака моего дедушки. Я не знаю, как ее зовут, а у дедушки болезнь Альцгеймера, и он забыл. Вот такая беда. Но собачка точно наша.

– Молодой человек, не морочьте мне голову.

Иван нажал на кнопку и повернулся к сидящим на заднем сиденье Асе с Джоном:

– Ну вот, началось.

Телефон снова зазвонил.

– Я же сказал… – возмущенно воскликнул Иван и понял, что это уже другой человек. – Слушаю вас!

– Сколько вы хотите за собаку? – спросил мужской голос тоном человека, не привыкшего, чтобы ему отказывали.

– А вы, собственно, куда звоните? – поинтересовался Рыбак.

– Я куда надо звоню, – отрезал собеседник. – Вы нашли собаку кане-корсо?

– Ну, мы.

– Я предлагаю вам за нее пятьсот долларов.

– Но собака не продается. Мы разыскиваем ее хозяина.

– Думаете, он даст больше? – Мужчина хмыкнул и повесил трубку.

Не успел Рыбак поделиться впечатлением от разговора со своими спутниками, как телефон зазвонил снова.

– Здравствуйте, меня зовут Людмила, – ласково промолвил женский голос. – А вас как?

– Иван! – буркнул Рыбак, предчувствуя очередной разговор ни о чем.

– Какое славное имя! Знаете, я прочитала объявление и вдруг поняла: это он!

– Кто он? – не понял Иван.

– Вы! Вы именно тот мужчина, который мне нужен. Заботливый, нежный…

– Послушайте, с чего вы взяли, что я такой? Там так написано? – Иван уже готов был заподозрить лебедевские шуточки, но собеседница успокоила его:

– Нет, что вы! Я умею читать между строк. И вообще я много чего умею. Давайте встретимся…

– Я женат, – бросил Иван и нажал на кнопку отбоя.

– Сумасшедшая какая-то, – объяснил он Асе с Тимуром.

– На ком это ты женат? – с улыбкой поинтересовалась Ася, но телефон снова зазвонил, и Рыбак лишь хитро улыбнулся:

– Потом скажу. Дома.

Дома Иван, уже охрипший от пустопорожних разговоров, перво-наперво выключил телефон – дальнейшие поиски хозяина собаки с помощью объявлений в Интернете слишком уж напоминали ловлю рыбы в мутной воде, а горячей страсти к рыбалке Рыбак, вопреки фамилии, не питал. Ася снова попыталась накормить Джона, потом долго устраивала в прихожей «постель» для него. Иван уже почти заснул, когда она пришла в спальню и скользнула под одеяло. Он потерся лбом об ее плечо.

– Вань, – сказала она чуть слышно, – у меня так болит голова.

«Приплыли, – подумал Иван, – прямо как в анекдоте о женщинах, которым смертельно надоели мужья».

– Спи, – он ткнулся губами в ее щеку и вздрогнул. – Аська, да ты же горишь!

То-то ему показалось, что у нее слишком усталые глаза. Они просто были больными.

– Ась, может, «Скорую»? – Он заметался по комнате, проклиная свою близорукость и полную беспомощность.

– Не надо «Скорую». Принеси аптечку и налей мне чаю с медом, – она улыбнулась, и Иван немного успокоился.

– Вань, ты не обижайся, – сказала она, облизывая ложку с медом, – лучше тебе на диване поспать. А то, не дай бог, заразишься…

– Ну и ладно, будем вместе пить чай с медом.

Иван попытался забрать у Аси ложку, но она резко отдернула руку и твердо заявила:

– Даже не думай! Пока у нас Джон, совместная болезнь отменяется. Вот найдем хозяина, тогда…

Ничего не попишешь. Иван выключил свет, улегся на диван. Он, наверное, даже поспал немного, когда совсем рядом раздался протяжный вой.

– Тише ты! Асю разбудишь, – шикнул Иван.

Но было уже поздно.

Ася выбежала в прихожую, присела на корточки возле пса:

– Джоник! Ну ты что?

Он лежал и смотрел на нее жалобно-прежалобно.

– Ась, ну зачем ты встала, я сам разберусь, – сказал Иван, отчаянно зевая. Подумал и добавил: – Ты же можешь его заразить. Что я буду с двумя больными делать?

– Ванечка, собаки от людей не заражаются. Правда, Джоник? – и она потерлась лбом о его макушку.

И тут произошло чудо: пес приподнял голову и кивнул. То ли согласился с Асиными словами, то ли почувствовал ее лихорадочное состояние, но определенно мотнул своей здоровенной башкой.

– Видел, Ваня? Он подтверждает! Ну ты видел? – В глазах у Аси стояли слезы. – Вань, дай платок, пожалуйста. И чего-нибудь покушать.

Иван принес из спальни носовой платок, и Ася с радостью уткнулась в него носом.

– А покушать чего? Супа разогреть или бутерброд?

– Вань, ну какого супа? Дай корма! Того, что мы купили в клинике.

Рыбак подтащил поближе здоровенный мешок, попытался открыть – прочная упаковка не поддавалась, тогда он рванул со всей силы – из пакета вырвался фейерверк разноцветных гранул. Ася подобрала несколько штук и протянула на ладони Джону:

– Может, попробуешь?

Пес осторожно коснулся пастью протянутой ладони, гранулы исчезли.

– Молодец! – Ася прижалась щекой к собачьей морде. – Вань, ну чего ты стоишь! Принеси тарелку.

Пес ел неторопливо, с чувством собственного достоинства. Сидевшая с ним рядом Ася плакала и сморкалась. Рыбак притащил табуретку, сел рядом. Он смотрел на эту мирную картину, но в душе его мира не было. Он, конечно, был рад, что пес наконец соизволил прекратить голодовку, но радость эта была незначительной по сравнению с раздражением, вызванным вторжением чужака в мир, который он привык считать своим.

Утро было светлым и радостным. Ивана разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы. Он вскочил, сделал несколько энергичных движений руками, открыл форточку. Ветер откинул тюль и ворвался в комнату. Свежий, еще по-ночному прохладный, он предвещал погожий день. Вчерашние мысли о своем месте в этом мире показались Рыбаку вздорными и детскими. «Сейчас погружу их в машину и повезу куда глаза глядят. В лес… К морю…» – подумал он и на цыпочках, чтобы не разбудить Асю, направился в спальню. Осторожно толкнул приоткрытую дверь. Ася спала на самом краешке большой кровати, закутавшись в белоснежное одеяло. Одну руку она подложила под голову, а другая свободно свисала вниз. Нежный румянец, улыбка на слегка приоткрытых губах – Ася была так хороша, что Иван застыл на пороге, затаив дыхание. Сделал еще шаг – и очарование момента исчезло, потому что свисающая рука Аси покоилась на холке Джона, неизвестно каким ветром занесенного в спальню. Пес лежал на тряпке, ласково именуемой Асей половичком, и исподлобья следил за Рыбаком.

– А ты что здесь делаешь? – прошипел Иван.

«Одно из двух, – сделал он удручающий вывод, – либо я срочно нахожу хозяина, либо этот сукин сын занимает мое место».

– Ваня! – Ася открыла глаза и помахала ему рукой. – Привет!

Глаза были больными, да и румянец говорил скорее о температуре. «Не получится сегодня прогулки к морю», – Рыбак мысленно поставил крест на утренних фантазиях. Ему хотелось сесть с ней рядом, зарыться лицом в мягкие волосы, но для этого требовалось подвинуть Джона. «Умная собака догадалась бы…» – подумал Иван. И тут, к его удивлению, Джон открыл глаза, зевнул, медленно, словно нехотя, встал и пошел к двери.

«Мысли он читает, что ли?» – удивился такой собачьей прозорливости Иван.

Ася истолковала поведение Джона по-своему.

– Он, наверное, погулять хочет, – сказала она, приподнявшись на кровати.

– Ты лежи, лежи, – замахал руками Иван, – я с ним прогуляюсь.

– Только недолго. Слышал, что доктор сказал? Ему противопоказаны длительные прогулки по холоду.

– Ась, я машину возьму, погуляем с ним немножко и к Федору заедем – вдруг у него появилась какая-нибудь информация. А если объявится хозяин, сразу отдам Джона ему. Только сначала покормлю тебя, хорошо?

Ася всхлипнула, вытащила из-под подушки платок.

– И Джона.

– Ну, разумеется, – обреченно кивнул Рыбак и отправился на кухню готовить завтрак.

* * *

Судя по кислой физиономии Федора, информации у него было мало.

– Вот, Иван Станиславович, – сказал он, открывая дверь и протягивая Ивану лист бумаги. – За интересующий нас период с собаками из Милана в Москву летело только три женщины. Можете сами убедиться – ни одной Наташи здесь нет.

– Нет, – подтвердил Рыбак, проходя в комнату и усаживаясь на диван, облюбованный им в предыдущие визиты. Джон прошел следом и устроился на ковре возле его ног.

– Вы теперь все время будете с ним ходить? – поинтересовался Лебедев. – Смотритесь здорово.

– Да нет, просто Ася заболела. И потом, я все-таки надеюсь, что хозяин вот-вот объявится.

– Что, есть звоночки? – Лебедев радостно потер руки.

– Слушай, я же вчера телефон выключил, – вспомнил Иван и извлек из кармана мобильник. – Достали просто. Звонили практически не переставая.

– Судя по тому, что пес и ныне там… – Федор развел руками.

– Где там? – насторожился Рыбак.

– Ну, это типа басня: а только пес и ныне там, – Лебедев ухмыльнулся.

– Там, – подтвердил Рыбак. – Такое впечатление, что объявление читали сплошь неадекваты какие-то.

– Ну а вы как хотели, Иван Станиславович? Иван включил телефон и тихонько присвистнул:

– Сто пятьдесят девять пропущенных звонков… Такого у меня еще не было.

– Ой, дайте сфоткаю, выложу на сайте, – оживился Федор.

– Фоткай, – милостиво согласился Рыбак. – А что за сайт? Собачий?

– Это называется: у кого что болит. Нет, спецсайт.

– Слушай, Федор, ты говорил, что Макри на «Фейсбуке» познакомился с этой Наташей?

– Ну да, говорил, и что?

– Если предположить… Ты же сказал, что он не молод, могут присутствовать определенные нарушения, – Рыбак постучал себя указательным пальцем по макушке.

– И?

– Тут два варианта. Он мог забыть имя подруги, тем более что времени прошло предостаточно.

– Сомневаюсь я, однако, – Иван помассировал пальцами веки.

– Второй – могла девушка сознательно ввести его в заблуждение.

– И что нам это дает?

– Предлагаю сравнить этот список, – Иван показал Федору список женщин с «собачьими билетами», – и список друзей Макри в «Фейсбуке».

– Да ну! – Федор состроил недоверчивую мину, но за клавиатурой потянулся.

Некоторое время тишину в комнате нарушало только звонкое клацанье пальцев по клавишам, а потом раздался торжествующий вопль Федора:

– Вот это да! Вы, Иван Станиславович, просто супермозг. И как я до такого не додумался? Хотя… Не зря пограничники в дозор с собаками ходят.

– При чем тут пограничники?

– Да при том, что одна голова хорошо, а две лучше, – сообщил Федор и развернул монитор к Рыбаку. – Вот она, наша Наташа, которая на самом деле никакая не Наташа, а Яна Братская. Прикольная фамилия. Родители сплоховали: нужно было дочурку назвать ГЭС.

– Федор, уймись! Предлагаю показать фотографию Братской Макри и уточнить, действительно ли это та самая девушка, которой он подарил щенка.

– Яволь, мой генерал, – Лебедев приложил руку к голове. – Сейчас я соображу письмо, и можно будет попить кофе с остатками вчерашних макарон. Пардон, пасты. Может, еще и у Братской спросить, не теряла ли она щенка?

Ответить Иван не успел, так как телефон снова затрезвонил.

Кофе с подогретой в микроволновке пастой Иван с Федором пили по очереди, одновременно отвечая звонившим.

– Слушаю, – устало сказал Рыбак очередному абоненту.

– До вас просто не дозвониться, – раздался в трубке голос Молчанова. – Как там у вас с поисками?

Иван коротко доложил обстановку.

– Негусто, – подвел неутешительный итог Молчанов. – Еще и я выбываю. Завтра лечу в Москву за визой, а оттуда в Австралию.

– Лихо! Я думал, визу месяц будут делать, – сказал Иван, мысленно прикидывая, что бы такого поручить Молчанову до отлета. Ничего не придумав, он предложил: – Может, тебя подбросить до аэропорта?

Федор выразительно заморгал и закивал головой:

– Да, да, подбросить!

– Ты чего? – уставился на него Рыбак и пояснил Молчанову: – Тут Федор что-то хочет сказать.

И Рыбак поставил телефон на громкую связь.

– Я полистал профиль этой Яны, которой Макри подарил пса, так она в данный момент находится в Рослани, я даже адресок отыскал.

– Но ведь Макри пока не подтвердил, что он подарил щенка именно Братской, – засомневался Рыбак.

– Подтвердит, куда он денется, – уверенно заявил Лебедев. – Понимаете, Иван Станиславович, я как увидел фотку этой Яны, так сразу понял: она это. Определенно она. Вы же верите в интуицию? – Федор вопросительно посмотрел на Рыбака и, не дождавшись ответа, сказал: – Моя интуиция просто вопит: это наша Наташа.

– И? – спросил Рыбак, который, с одной стороны, не разделял уверенности Федора, а с другой – не улавливал логики в его излишне эмоциональных высказываниях.

– Я предлагаю вам, Иван Станиславович, съездить в Рослань, а попутно завести в аэропорт Тимура, извините, не знаю вашего отчества.

– Ничего себе попутно! – возмутился Рыбак. – До аэропорта всего ничего, а до Рослани – почти пятьсот километров!

– Но дорога-то одна и та же, – продолжал отстаивать свой план Лебедев. – Джона возьмете с собой. Девушка, кстати, очень симпатичная…

– Это ты к чему сказал? – возмутился Рыбак. – У меня есть Ася. Кстати, она больна, и я не хочу надолго оставлять ее одну.

– Готов взять над ней шефство, – тут же нашелся Лебедев. – Кстати, и над телефончиком вашим. Нечего гаишников баловать разговорами по телефону за рулем.

– А как же я без телефона? – спросил Рыбак.

– То есть, если я правильно понял, со всем остальным вы согласны, только насчет телефона сомневаетесь?

– Да ни с чем я не согласен! – взревел Рыбак. – Я только Тимура в аэропорт предложил отвезти, а ты уже выводы делаешь. А ты, Тимур, что скажешь?

Тимур, до этого терпеливо слушавший спор Рыбака с Лебедевым, ответил:

– Насчет аэропорта – я, в принципе, и на такси могу доехать, но если по пути, то не откажусь. Насчет Рослани – ты, Федор, написал Макри и Братской?

– Конечно. Но не факт, что они до завтра ответят.

– Тогда предлагаю дожить до завтра, а там решить, – сказал Тимур.

Возражений не было.

* * *

Вернувшись домой, Иван застал Асю за компьютером.

– Ты как? – Он коснулся губами ее лба. – Температуры вроде нет. Но мне кажется, нужно было еще полежать денек. Никуда твоя работа не уйдет.

– Вань, я в порядке, – Ася потерлась макушкой об его свитер. – Ты лучше скажи, как продвигаются поиски. Я тебе звонила – телефон все время занят.

Иван вкратце рассказал о событиях дня.

– Не хочу я никуда ехать. Одно дело Тимура в аэропорт подбросить – это без разговоров, а тащиться в Рослань, опираясь только на пресловутую лебедевскую интуицию…

Но когда вечером Джон увязался за идущей в спальню Асей и улегся на половичок с ее стороны кровати, Рыбак впервые подумал о том, что идея Федора определенно содержит рациональное зерно. Он готов был и тысячу километров проехать, лишь бы избавиться от бесцеремонного гостя.

Утром позвонил Федор. Макри опознал в Братской свою Наташу, и Рыбак решил отправиться в путь, не дожидаясь ответа Яны. Определенно хоть какой-нибудь информацией она владеет. Хотя бы укажет направление дальнейших поисков, если, к примеру, по возвращении из Италии она собаку кому-нибудь передарила.

Плотно позавтракав и сообщив Тимуру, что они с Джоном отвезут его в аэропорт, Рыбак заехал к Федору. Братская по-прежнему молчала, но Рыбака это уже не останавливало.

* * *

– Что у тебя с Асей? – спросил Тимур, когда они вырулили на загородное шоссе.

– А что с Асей? – переспросил Рыбак. – Нормально вроде все.

– Ну, нормально так нормально, – согласился Тимур.

«Куда уж там нормально, – подумал Рыбак, – если даже посторонние люди замечают и задают вопросы. Хотя Тимур – он вроде не совсем посторонний». Ему вдруг захотелось рассказать Молчанову все, что накопилось в душе. Что-то вроде эффекта попутчика, который проявляется в поездах. Рассказываешь незнакомому человеку свою жизнь, выходишь на станции, а поезд уносит твои проблемы. И вроде как легче становится.

– Знаешь, – неуверенно начал Рыбак, – у меня такое ощущение, что ей нужен абсолютно другой человек. Образованнее, тоньше… – он задумался, подбирая слова для описания соперника.

– Тоньше? – усмехнулся Тимур. – Так в чем проблема? Займись спортом, нормализуй питание… А если серьезно, почему ты считаешь, что утонченным женщинам нужны такие же утонченные мужчины?

– Да нет же, я так не считаю, – и тут Рыбака словно прорвало. Он вывалил на Молчанова все: и Алену с ее неожиданным уходом, и то, что Ася не делится с ним своими проблемами, и ее замечания по поводу его не всегда корректной лексики, и стихи… – А тут еще этот пес. Ощущение такое, что жизнь стремительно покатилась под откос. Может, это именно то, что называется кризисом среднего возраста?

– Конечно кризис, – сказал Тимур.

Несмотря на утвердительный тон, в голосе его было столько сарказма, что верилось в справедливость этих слов с трудом.

– Думаешь? – решил уточнить Рыбак.

– А ты не заметил, что это определение – «кризис среднего возраста» – появилось совсем недавно? Не думаю, что у наших родителей были какие-нибудь кризисы. Просто некогда было. А сейчас у каждого второго – кризис. Мне кажется, это заграничные психологи придумали словечко в погоне за клиентами. Не скажешь же человеку, что он дурью мается. Нет. Объясняют, что это естественный личностный кризис. Клиент доволен, успокоен, его не преследует чувство вины, он не ощущает ответственности перед близкими. Он ведь просто болен и нуждается в помощи врача. Доктор тоже доволен – гонорар получен, клиент заинтересован в продолжении сотрудничества. У нас в России практикующие психологи не так сильно распространены, не с нашим менталитетом вываливать свое грязное белье перед человеком, ведущим прием в личном кабинете. Мы лучше за кружкой пива или стопкой водки. Или еще в Интернете перед виртуальными слушателями. Калька с забугорного опыта получилась несколько кривая. М-да…

Вот ты говоришь, она тебя поправляет, когда ты неправильно употребляешь слова. Тебя это оскорбляет?

– Да что ты! Я даже благодарен ей за это.

– А стихи? Они тебя раздражают?

– Да нет же! Ты все неправильно понял! Наоборот, мне они очень нравятся! Просто я чувствую себя дубиной стоеросовой рядом с ней.

– А ты не пробовал почитать стихи? Найти что-нибудь, что созвучно твоей душе, и почитать ей?

– Откровенно говоря, как-то даже не задумывался над этим.

– А ты подумай на досуге, подумай. Ведь сейчас это элементарно делается. Даже из дома выходить не нужно – залез в Интернет и читай. А пес… Найдется хозяин, и проблема сама собой отпадет. А вообще, может, вам завести свою собаку? Будешь гулять с ней, учить, вязать, принимать роды, выкармливать и пристраивать щенков, на выставки водить. Кризис твой как рукой снимет.

– Шутишь? Мне бы от этого поскорее отделаться. Кажется, еще немного – и Ася выставит меня за дверь, а Джон займет мое место.

– Да не шучу я, не шучу. А насчет шуток… Рассказывают, что к Бернарду Шоу обратился за советом респектабельный джентльмен. Он был влюблен в очаровательную леди, но боялся, что она не захочет принять его ухаживания. И что делать в этой ситуации? Бернард Шоу сказал: «Сэр, учитывая объективные обстоятельства, я могу дать вам один совет: постарайтесь сделать так, чтобы эта леди забеременела. А беременным женщинам иногда хочется самых неожиданных вещей!»

После этих слов в салоне автомобиля, управляемого Рыбаком, надолго воцарилось молчание. Каждый думал о своем, и даже Джон, казалось, задумался. А может, просто задремал, удобно расположившись на заднем сиденье.

– Передавай привет Кристине, – сказал Рыбак, прощаясь с Тимуром у стойки регистрации. – Интересно, как она там?

* * *

С учетом заезда в аэропорт до дома, где проживала Яна Братская, Рыбак добрался довольно быстро – всего за четыре часа. И уже во дворе, паркуясь на пятачке между «Маздой» и «Тойотой» с разбитой и заклеенной скотчем фарой, понял: зря он сюда приехал. Во-первых, Джон не проявлял никаких признаков волнения и по-прежнему дремал. Во-вторых, интуицией обладал не только Лебедев. У Ивана тоже была своя «чуйка». И она была согласна с его выводами. Глядя на чистенькую, словно вылизанную, детскую площадку, Иван пожалел, что не выгулял Джона при въезде в город. Вдруг, выйдя из машины, Джон тут же задерет ногу на симпатичную молодую березку возле песочницы? Кто знает, чего от него можно ожидать?

– Сиди здесь, – скомандовал Рыбак, вылезая из машины.

Джон не возражал, хотя, будь рядом его хозяйка, он бы уже, наверное, выскочил из машины через водительскую дверь вслед за Рыбаком.

Ивану повезло: возле подъезда, в котором жила Братская, стояла девушка с детской коляской и довольно увесистой сумкой.

– Помочь? – спросил Иван.

– Ой, да, пожалуйста! – обрадовалась девушка. Вручила Ивану сумку, вытащила из коляски ребенка и пошла к двери. Иван, подхватив под мышку коляску, последовал за ней. Пискнул замок, дверь открылась.

– Вам на какой этаж? – поинтересовалась девушка.

– Я вас доведу до ручки, – улыбнулся Рыбак, – а потом уже поеду на нужный этаж.

Судя по нумерации квартир, девушка жила как раз под Братской. Повесив сумку на крючок, предусмотрительно прибитый у входной двери, Иван вежливо откланялся и направился вверх по лестнице.

Братская (Иван сразу узнал ее по фотографии) открыла, едва он нажал на кнопку звонка – будто ждала под дверью. Огромные, подведенные до самых висков глаза, светились ожиданием.

– Здравствуйте, – сказал Рыбак и уперся взглядом в грудь, прикрытую несколькими слоями разноцветных прозрачных шарфов. Казалось, еще мгновение – и женщина закружится в танце семи покрывал, снимая с себя прозрачные ткани и устилая ими путь в спальню. Вот только ее партнеру может не поздоровиться – за пояс, подчеркивающий тонкую талию, был заткнут нож. Причем не какой-нибудь коллекционный кинжал в богато инкрустированных ножнах, а самый обычный кухонный нож с открытым лезвием. Поморщившись от такого пренебрежения правилами обращения с режущими и колющими предметами, Рыбак представился:

– Меня зовут Иван, я разыскиваю хозяина собаки породы кане-корсо.

Улыбка пропала. Теперь перед Рыбаком стояла злобная мегера лет сорока.

– Какая, к черту, собака! – закричала она визгливым фальцетом. – Нет у меня никакой собаки! Убирайтесь, не то я вызову полицию!

– Но послушайте, – попытался успокоить собеседницу Рыбак, – у нас есть информация, что пять лет тому назад эту собаку вам подарил итальянский гражданин Донато Макри!

– Вспомнили! Та собака давно умерла! – злобно выкрикнула женщина.

Иван видел, что она находится на грани истерики, причем явно не из-за собаки.

– Как это случилось? – он сочувственно склонил голову.

– Как-как?! – снова заорала Братская. – Заболела и умерла. Я сама отвезла ее к ветеринару. И он ее усыпил.

– А где находится ветеринарная клиника? – спросил Иван, заранее понимая всю бесперспективность своего вопроса.

– Не знаю я, не знаю! Это было очень давно. От собаки уже и костей не осталось. А вы, кстати, спросите у этого Макри, что за собаку он мне подсунул. У нее какое-то отклонение было генетическое. Больная она была! Урод! Вот и умерла. И знаете что? Шли бы вы отсюда. Ко мне должны прийти, не хочу лишних вопросов.

С каждым словом нервозность ее усиливалась. «Не стоит ей в таком состоянии расхаживать с ножом за поясом, – подумал Рыбак. – Вполне может им воспользоваться, чтобы избавиться от надоевшего визитера».

– Да, конечно. Извините за беспокойство, и все-таки, – он достал из кармана визитку, – если вдруг вы вспомните хоть что-нибудь – любые подробности, – позвоните, пожалуйста, по этому телефону.

Рыбак сунул визитку в руку Братской и направился к лифту.

Братская фыркнула и захлопнула дверь. Иван оглянулся, порыскал глазами по полу в поисках визитки. Не нашел. Значит, не выбросила. Значит, есть надежда, что позвонит. Хотя не факт.

Выехав за город, Рыбак остановил машину и выпустил Джона погулять в лесополосе, отделяющей трассу от бесконечных полей.

«Вот и все, идей больше нет, – думал он, глядя на мощную собачью спину. – Пес останется у нас. По крайней мере, до тех пор, пока не вернутся Тимур с Кристиной. Тимур вроде как готов был забрать Джона. Хотя Ася может и не отдать. Собаки живут лет пятнадцать. Значит, еще десять лет мне придется мириться с присутствием в доме этого монстра. Как там говорят психологи? Если ты не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней? Что ж, собака, я постараюсь тебя полюбить».

Джон словно услышал мысли Рыбака. Повернулся, посмотрел внимательно, тяжело вздохнул и пошел к машине.

* * *

В роль хозяина большой взрослой собаки Иван вживался со скрипом. Необходимость просыпаться ни свет ни заря и отправляться гулять по ночным улицам была в тягость, но не вешать же обязанности утренней прогулки на Асю! Тем не менее он оценил деликатность Джона, который сменил спальное место с половичка возле Асиной кровати на диван в гостиной. Так что ночью, закрыв дверь, можно было забыть о существовании пса до тех пор, пока о нем не напоминал будильник.

Как-то вечером, в ожидании, когда Ася закончит работу, Рыбак, сидя с Джоном на диване и просматривая газету бесплатных вакансий, вспомнил совет Молчанова почитать Асе стихи. Он порылся на полках с книгами, нашел томик под названием «Антология русской поэзии». Открыл наугад и прочитал:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.[3]

«Вот типично женское стихотворение, логика напрочь отсутствует, – подумал Иван, – последняя встреча, видно, поругались. Грудь холодеет, по идее должна разреветься, а ее беспокоит перчатка, надетая не на ту руку. Ну какая, спрашивается, разница? Да и зачем было вообще надевать перчатки, еще не выйдя из дома?» Он закрыл книгу и вдруг почувствовал, что эта перчатка не отпускает его. Вцепилась, будто якорь в грунт, и держит. Захотелось прочитать стихотворение Асе, узнать ее мнение, но в этот момент раздался звонок в дверь. Резкий и тревожный. Джон молча вскочил и выбежал в прихожую.

– Тише, – Иван вышел следом за ним и открыл дверь.

На пороге стояли двое – один высокий и тощий, второй чуть пониже и поплотнее. Оба были в штатском, но Иван сразу узнал бывших коллег.

– Уберите собаку, – высокий сунул в лицо Ивану удостоверение. – Капитан Леонтьев.

– Сидеть, Джон, – скомандовал Иван, и пес нехотя повиновался. – Здравствуйте, чем обязан?

– Рыбак Иван Станиславович? Вам придется проехать с нами, – ответил Леонтьев. – Красивая у вас собака.

– По какому вопросу? – поинтересовался Иван, пропуская сделанный Джону комплимент.

– По вопросу ваших отношений с гражданкой Братской Яной Андреевной.

– Каких отношений? Не было у меня с ней никаких отношений.

За спиной раздались легкие шаги – Ася вышла в коридор.

– Здравствуйте, – сказала она растерянно, – заходите, пожалуйста.

Незваные гости прошли в квартиру.

Тот, что пониже, пробежался глазами по обстановке, уселся на стул, с которого только что встала Ася, заглянул в экран монитора и сказал устало:

– Одевайтесь, Иван Станиславович. Рабочий день заканчивается, а разговор, судя по вашей реакции, предстоит долгий. Не будем усложнять друг другу жизнь.

– О чем хоть разговор? – поинтересовался Иван.

– А то вы не догадываетесь! – усмехнулся Леонтьев.

– Нет. Братскую я всего один раз видел. Имел короткий разговор. Все.

– Вот именно, что все. После вашего короткого разговора гражданка Братская обнаружена мертвой. Со следами насильственной смерти. У нас есть показания соседки, которая видела, как вы вошли в подъезд, и данные с камеры видеонаблюдения на парковке. Там четко зафиксировано время, когда вы подъехали к дому и когда уехали. Именно в этот промежуток времени совершено убийство. Так что поехали, Иван Станиславович, время дорого.

– Хорошо! – Иван кивнул и обернулся к Асе: – Я ненадолго. Телефон оставляю – вдруг будут звонить насчет Джона.

– А ты? Как же ты?

– Не волнуйся, все будет хорошо. Это просто какое-то недоразумение.

Он боялся, что Ася расплачется, но она держалась, спросила только:

– Тебе что-то нужно с собой взять?

Иван покачал головой:

– Нет, ничего не надо.

Она все-таки побежала в спальню и принесла свитер из овечьей шерсти. Привыкший к передвижению в автомобиле, Рыбак надевал его крайне редко – свитер был слишком теплым, да к тому же колючим. Но, глядя в расстроенное Асино лицо, не смог отказаться.

Несмотря на призывы беречь время, допрашивать его не спешили – наверное, ждали коллег из Рослани. Сняли отпечатки пальцев и определили в камеру. Хорошо хоть без соседей. Иван сидел на узкой металлической кровати и изучал противоположную стену. За свою судьбу он абсолютно не волновался – разберутся. В квартиру он не входил, отпечатков его нигде нет, разве что на кнопке звонка. Соседка видела – так он и не отрицает, что приезжал к Братской. Данные камер наблюдения – то же самое. Время убийства сложно определить с точностью до минуты. Плюс-минус полчаса. Так что улики только косвенные. Ни один суд такие не примет во внимание.

Вот только Ася… В памяти всплыло ее бледное расстроенное лицо. Хорошо хоть с ней остался Джон. Иван сам не заметил, как заснул. Ему снилась Ася. В куртке, с надвинутым на голову капюшоном, она куда-то собиралась. Вытащила из сумки варежки – теплые пушистые варежки. И надела на правую руку левую. Пустой палец нелепо торчал в сторону, а Ася смотрела на него с недоумением, словно не понимая, что теперь со всем этим делать.

* * *

Ася не спала. Ждала – вот сейчас зазвонит звонок, она откроет дверь, а на пороге Иван. Целый и невредимый. Наверное, захочет есть. Точно захочет, надо приготовить его любимые котлеты.

К трем часам ночи она нажарила котлет на добрый десяток голодных мужчин, а Иван так и не появился. Ночь казалась бесконечной, словно затяжной осенний дождь. Чуть забрезжил рассвет, Ася вывела Джона на прогулку. Ноги сами понесли ее к остановке – можно подождать Ивана, пока Джон сделает свои дела. Мимо проехала сто девятая маршрутка. Нет, на этой он точно не приедет. Маршрутка вдруг притормозила у остановки, открылась дверь, выпуская высокого плотного мужчину в темно-серой куртке.

– Ваня! – Сердце на мгновение остановилось, Ася бросилась к нему, схватила за рукав.

– Вы ошиблись, девушка, – мужчина улыбнулся, внимательно глядя на нее.

А она уже и сама поняла, что ошиблась. Пробормотала «извините» и пошла прочь от остановки, задыхаясь от подступивших слез.

Дома она долго бесцельно слонялась по квартире в поисках занятия, способного отвлечь от грустных мыслей. Попробовала заняться уборкой, споткнулась о ведро с водой, ушибла ногу. Заняла любимое место Ивана на диване и постаралась собрать воедино мысли, разлетавшиеся в разные стороны, словно пушинки одуванчика, подхваченные ураганом. Понятно, что Ивану нужно помочь. Но как? Если бы Кристина с Тимуром были здесь! Они бы сразу что-нибудь придумали. А она, Ася, до такой степени никчемная, что способна только сидеть сложа руки.

Джон подошел и ткнулся мордой в ее колени.

– Что ты? Кушать хочешь? Гулять?

Пес залез на диван, улегся, вытянувшись во весь рост.

– Хорошо хоть ты у меня есть, – сказала Ася, проведя рукой по жесткой шерсти.

И в этот момент зазвонил телефон Ивана.

«Ну вот и все, – подумала Ася, вставая, – сейчас найдется хозяин, и я останусь совсем одна».

Но это был не хозяин.

– Иван Станиславович! – завопила трубка голосом Лебедева, стоило Асе нажать на кнопку вызова. – У меня идея!

– Здравствуйте, Федор! Это Ася. Ивана Станиславовича нет дома.

– Жалко… Но я надеюсь, он скоро вернется?

– Я тоже на это надеюсь, – тихо произнесла Ася.

– Что-то случилось? – встревожился Федор. – Ася, не молчите.

– Ивана арестовали за убийство.

– Как за убийство?! Кого? Да не молчите же вы!

– Братской, – тихо сказала Ася, а потом заговорила быстро, словно боясь, что Лебедев, узнав такую страшную новость, повесит трубку. – Федор, скажите, пожалуйста, что я должна сделать в таком случае? Вернее, не должна, а что вообще нужно делать? Куда идти? Искать адвоката? Смогу я его увидеть?

– Послушайте, Ася, – в голосе Лебедева не было и намека на привычную иронию, – постарайтесь взять себя в руки. Можете сейчас приехать ко мне?

– К вам? А вдруг Иван вернется, а меня нет…

– Да, это я дурака свалял. Сейчас сам приеду, только на работу забегу, отпрошусь, а то меня скоро уволят. Хотя знаете, пес с ней, с работой. Пошлю секретарше скан заявления на отгул по электронке.

Он примчался через двадцать минут – запыхавшийся, взъерошенный и немного испуганный. Рухнул на диван рядом с Джоном и потребовал:

– Рассказывайте.

Пока Ася рассказывала, Федор задумчиво массировал указательным пальцем переносицу, словно помогая таким образом информации проникать в мозг.

– Нет, Иван Станиславович убить не мог. Это стопудово. Он из тех, кому приятней сделать одного, чем истребить десяток.[4]

Ася вопросительно подняла брови:

– Это вы сейчас о чем?

– Да ступил в очередной раз, не слушайте. Я просто сказал, что не тот человек Иван Станиславович, чтобы просто так тетку замочить. Может, конечно, она повод дала. А может, он передумал Джона отдавать и поэтому? Нет, бред какой-то. Давайте лучше в эту сторону не думать, а разрабатывать стратегию вызволения Ивана Станиславовича.

– Он сказал, что это просто недоразумение и его скоро отпустят.

– Отпустят они, как же! Они его отпустят только в одном случае – если найдут другого подозреваемого. А зачем им его искать, если у них уже есть один? Солить, что ли? Или премию дают за каждого нового подозреваемого?

– Федор, я уверена, что невиновного человека не станут держать за решеткой.

– Святая наивность! Я и не думал, что такие еще остались. Вы вот с компьютером, как я вижу, дружите. Дружите же?

Ася кивнула:

– Немного.

– Так загуглите для общего развития, сколько человек осудили за убийства, совершенные белорусским маньяком Михасевичем. Четырнадцать! Так что думайте сами, решайте сами.

– Федор, – попросила Ася дрожащим голосом, – скажите, пожалуйста, что нужно сделать. Я все сделаю.

– Вот это я понимаю. Значит, так. Мы отправимся в Рослань и будем искать настоящего убийцу. Отведем его в полицию и обменяем на Ивана Станиславовича.

– А как же мы его найдем?

– Элементарно. Будем опрашивать ее знакомых, анализировать полученную информацию и делать выводы. Обычная практика.

– А как мы узнаем адреса ее знакомых?

– Положитесь на меня, есть кое-какие мысли. Только для этого мне нужно домой поехать. Давайте так. Когда у нас ближайший самолет на Рослань? – Федор вскочил с дивана, подошел к столу и включил ноутбук.

– Мы не сможем на самолете, – тихо сказала Ася, глядя на пальцы Федора, скачущие над клавиатурой.

– Боитесь? Ага, вот… До самолета шесть часов. С натяжкой, но успеваем…

– Федор, послушайте меня, – оборвала расчеты Лебедева Ася. – Мы не сможем полететь на самолете, потому что у Джона нет документов.

– У Джо-о-она? – Лебедев с удивлением посмотрел на пса. Судя по всему, Джона как попутчика он не рассматривал. – А его-то зачем с собой тащить? Одна морока. Я Ольге позвоню, той, из «Пса и кота», она его куда-нибудь пристроит. В гостишку какую-нибудь собачью.

– Не надо никому звонить. Или Джон едет с нами, или я никуда не еду, – твердо сказала Ася.

– Но почему? Неужели вам не жалко Ивана Станиславовича? Вон ваш Джон на диване валяется, – Федор бросил на пса взгляд, полный неприязни, – а Иван Станиславович… Да что говорить! – Федор вскочил с дивана и ринулся к двери.

– Стойте! – окликнула его Ася. – Да стойте же! – Она вцепилась в полу его куртки крепко-крепко. – Мне жалко Ваню. Вы даже не представляете, как жалко. Но он взрослый человек, мужчина. Он знаком со всей этой системой изнутри и не даст просто так посадить себя за решетку. А Джон… Мне кажется… Нет, я уверена – его в этой жизни не раз предавали. Не хочу, чтобы череда предательств продолжилась. Да, может, это звучит слишком громко, но я не отдам его в собачий приют. Пусть даже самый лучший.

– Я вас услышал, – сказал Федор, осторожно высвобождая куртку из Асиных пальцев. – Давайте так. Я сейчас все-таки еду домой. Мой комп домашний лучше заточен на решение всяких головоломок. Как что-нибудь нарою, сразу позвоню. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Ася после довольно продолжительного раздумья. – А долго вы будете… рыть?

– Ну, это как повезет. Может, пару часов, а может, больше. Не знаю. Я сразу позвоню.

Он открыл дверь и понесся вниз по лестнице. А Ася стояла и смотрела на ступеньки, не находя в себе сил вернуться в квартиру, пока Джон не боднул ее лбом, возвращая к реальности.

«Кристина, где ты? Возвращайся скорее», – прошептала Ася.

Глава 5

– Завтра у вас выходной, а в пятницу по плану – экскурсия в Голубые горы, – сказал Миша, паркуясь возле отеля. – Отличный выбор и для вас, и для ребенка. Всего пара часов – и вы в парке диких животных. Кенгуру, коалы, попугаи, казуары, вомбаты! Это просто сказка! Кстати, вомбат – единственное животное, у которого помет имеет форму кубиков.

– Действительно сказка, – усмехнулась Кристина.

– Потом мы будем путешествовать по настоящему австралийскому лесу, среди гигантских эквалиптов, скал и водопадов! – продолжал вещать Миша, не обращая внимания на Кристинин комментарий. – А восхитительный вид на долину с обзорной площадки «Три сестры»…

– Извините, Миша, мы никуда не поедем, – оборвала разглагольствования экскурсовода Лина. – То есть поедем, если найдется господин Эдгертон. А если не найдется… – тут голос ее задрожал, и она уставилась в окно.

– А правда, Миша, что вы здесь, в Австралии, делаете, если нужно найти человека? – поинтересовалась Кристина.

– Ну, это как везде – больницы, морги…

Лина хлюпнула носом, и Кристине захотелось хорошенько врезать экскурсоводу за бестактность.

– То есть начать предлагаете с больниц? – спросила она, упустив второе направление поиска. – А где можно взять телефонный справочник?

– Зачем вам справочник? В гостинице есть служба безопасности, не думаю, что они откажутся помочь постояльцам, занимающим один из самых дорогих номеров, – Миша многозначительно улыбнулся и, выскочив из автомобиля, помог женщинам выйти.

– В любом случае тур в пятницу не отменяется. Звоните, – и Миша вручил Кристине свою визитку.

Сотрудника службы безопасности они нашли в кабинете на первом этаже. Это была небольшая тесная комната, одну половину которой занимал рыжий кожаный диван и два кресла, а вторую – стол с большими монитором, расположенным «спиной» к посетителям. Свободного места почти не оставалось. Кристина считала, что охранники должны быть похожи на Рыбака – высокие, крепкие, с мышцами, распирающими рукава пиджаков. Но встретивший их очень смуглый, почти черный – Кристина тут же мысленно окрестила его Аборигеном – человек был невысоким, жилистым. Наверное, одним из основных критериев при выборе сотрудников служили габариты. Рыбаку такой кабинетик явно был бы тесноват. «Хотя, – подумала Кристина, – скорее всего, эта комната – лишь верхушка айсберга – помещения, занимаемого охраной». На самом деле обитателя кабинета звали Август Смиттен, о чем свидетельствовала нашивка на нагрудном кармане.

Выслушав рассказ Кристины, подтверждаемый всхлипываниями Лины, он пообещал принять все меры для установления местонахождения господина Эдгертона. При этом он был настолько убедителен, карие глаза его источали такую уверенность, что Лина, хоть и не поняла ни одного из произнесенных им слов, перестала хлюпать носом.

Наскоро поужинав в гостиничном ресторане, путешественницы отправились в номер. После бессонной ночи у Кристины было только одно желание – упасть на кровать и заснуть. Что она и сделала. Ей показалось, что проспала она всего пару секунд, когда кто-то требовательно потряс ее за плечо.

– Что? Что случилось? – вскинулась Кристина и увидела прямо над собой бледное лицо Лины.

– Там… Этот человек… Детектив… – Лина задыхалась и глотала слова от волнения. – Скорее, пожалуйста!

На ходу натягивая гостиничный халат, Кристина выбежала из комнаты. В дверях номера стоял Август Смиттен.

– У меня не очень хорошие новости для миссис Эдгертон, – сказал он.

* * *

Комната на мгновение озарилась светом автомобильных фар. Оливер Коллинз оторвался от монитора ноутбука и потер уставшие глаза. В кабинете, освещаемом лишь настольной лампой, было уже совсем темно. Оливер встал, сделал пару вращательных движений плечами, чтобы сбросить сон. Хотел было зажечь свет, но передумал. Подошел к окну, посмотрел вниз, на суетящихся у подъехавшей машины «Скорой помощи» парамедиков,[5] и вернулся к ноутбуку, где читал доклад итальянского ученого Серджио Канаверо на конференции по проблемам нейрохирургии в американском городе Аннаполисе. Речь шла об операции по пересадке головы. Несведущему человеку тема могла показаться фантастикой, но Оливер был уверен: пройдет совсем немного времени и такие операции станут реальностью. Он уже читал о блестящих операциях доктора Канаверо, среди которых – спасение девушки, попавшей в аварию. У пациентки был поврежден спинной мозг, однако врачу удалось добиться сращивания отростков нейронов. «Чудо», – писали об операции в прессе, но Оливер знал, что за этими громкими сенсациями стоит многолетний, кропотливый, воистину каторжный труд. Тот труд, к которому он, Оливер, к великому своему сожалению, оказался неспособным.

Когда-то он мечтал стать нейрохирургом. Таким же, каким был доктор Альфред Мастерс. Человек, подаривший Оливеру жизнь. Вернее, жизнь ему подарила мать, но до встречи с доктором Мастерсом существование его напоминало состояние детеныша кенгуру в сумке матери. Уютная, обволакивающая и убаюкивающая темнота. Он не видел мать, но чувствовал, что она всегда рядом. Оберегает, согревает, кормит. Иногда она вывозила его в инвалидной коляске в больничный парк, но он не видел окружающего мира, продолжая находиться в темноте. Он не был слепым, просто мир в его глазах дробился на отдельные пятна, не желая складываться в картину.

Будучи студентом, Оливер работал пару месяцев в этой больнице, но, сколько ни всматривался в гулкие коридоры, белые стены, ни вслушивался в шум ветра в шатровых кронах древних эвкалиптов, воспоминания о проведенных здесь годах детства не приходили. Он словно Рип Ван Винкль[6] проспал все свое детство и проснулся лишь после операции, сделанной талантливым нейрохирургом Альфредом Мастерсом. Оливеру тогда только исполнилось семь лет. За первой операцией последовали другие. Большую часть жизни Оливер проводил в больнице и мог наблюдать за работой Мастерса, которого после одного случая возвел в ранг кумира.

Высочайший профессионал и тонкий психолог, Альфред легко находил подход как к пациентам, так и к их родным, хотя с последними иногда случались стычки. Как-то весной в больницу прибежала женщина, прижимающая к груди маленького мальчика. Ребенок судорожно пытался вдохнуть воздух, хрипел, мать рыдала и не могла объяснить, что произошло. Мастерс пытался объяснить женщине, что ребенку срочно нужна операция, но она лишь крепче прижимала сына к себе, отрицательно мотая головой.

По закону в таком случае врач должен отступить – оперировать без согласия матери он не имеет права. Но профессиональная этика требовала спасти малыша, пусть даже ценой нарушения закона. Мастерс вырвал уже начавшего синеть ребенка у матери, оттолкнул голосящую женщину и выполнил трахеотомию. Мальчик остался жить. Умри он на операционном столе, Мастерсу бы не избежать судебного разбирательства. Но что значат административные разборки по сравнению с осознанием того, что ты смог спасти человека, пусть даже поставив его судьбу выше своей!

Конечно, сам Оливер этого не видел, историю он собрал из обрывков услышанных разговоров персонала и посетителей больницы. Именно тогда Оливера впервые посетила мысль сделаться врачом. Хирургом. Таким же как Альфред Мастерс. Но легко сказать – сделаться врачом! Человеку, который только в семь лет начал учиться говорить и ходить, для этого нужно очень и очень постараться. И Оливер старался. Его девственный мозг впитывал знания подобно гигроскопичной вате. Лишь на год позже сверстников окончив среднюю школу, к двадцати годам он стал лучшим на медицинском факультете Университета Нового Южного Уэльса.

Жизнь студента-медика нельзя назвать легкой. С первых же дней на голову сваливается такой объем информации, как общей, так и узкоспециальной, что больше ни на что не остается времени. Анатомия, гистология, физиология, хирургия, терапия, латынь… И тем не менее Оливер находил время для самостоятельных занятий. Он часами просиживал в библиотеке, изучая литературу по нейрохирургии, конспектировал протоколы операций. К моменту получения диплома он стал широко образованным теоретиком от нейрохирургии, мог рассказать, как делать любую операцию – от трепанации черепной коробки до нескольких способов удаления аневризмы.

И вот, наконец, интернатура. Госпиталь Святого Георга. Он уже десятки раз ассистировал на операциях, настало время попробовать оперировать самому. В ночь перед своей первой самостоятельной операцией Оливер не сомкнул глаз. Еще бы! Доктор Энгельс, лучший нейрохирург Сиднея, доверил ему своего пациента. Конечно, Энгельс будет присутствовать и в случае чего подскажет, но оперировать будет он, Оливер!

Вскрыв черепную коробку, Оливер вопросительно посмотрел на Энгельса. Тот одобрительно кивнул:

– Приступайте, коллега.

Оливер взял со стола с инструментами зонд, прильнул к окуляру микроскопа… И вдруг вместо густой сетки нейронов увидел темное пятно. Оно росло, ширилось. Мгновенно заполнив видимое пространство, темнота хлынула в тубус микроскопа, выплеснулась через окуляр, окружила Оливера, обволокла с головы до ног, словно заботливая сумка матери-кенгуру. Со звоном упал и покатился по полу зонд, но Оливер уже ничего не слышал.

Он очнулся на больничной койке. Рядом, как в детстве, сидела мать.

– Мама? – Губы не хотели повиноваться.

– Олли, родной! – Она взяла в руки его ладонь. – Ты видишь! Слава богу!

– Как… как операция? – спросил он, и все то время, пока ждал ответа, в голове его пульсировала мысль: «Я мог проткнуть артерию… Я мог проткнуть артерию…»

– Все в порядке, операция прошла успешно, – она улыбнулась, но Оливер видел, с каким трудом далась ей эта улыбка.

– А я? Что со мной?

– Энгельс сказал, похоже на нервное перенапряжение. Они делали какие-то тесты, вроде никаких отклонений не выявлено. А ты, Олли, ты как думаешь? Ты же себя лучше знаешь!

Оливер понимал, что она имеет в виду: не вернулась ли его детская болезнь. И что он мог ответить? Очень хотелось верить, что болезнь ушла навсегда, оставив напоминанием о себе маленький рост и шрамы от операций на голове. Но он знал, что рецидивы возможны. Крайне редко, но возможны. Лишь в одном он был уверен на сто процентов: он больше не будет оперировать. И не потому, что боится за себя, нет. Он боится за пациентов.

«Если бы я проткнул ему артерию, он мог остаться инвалидом на всю жизнь».

«Не мог! Энгельс бы не допустил!» – успокаивал внутренний голос.

Оливер отказался от дальнейшего обследования. Он обратился бы за советом к Альфреду Мастерсу, но тот, к огромному сожалению, погиб. Утонул, занимаясь серфингом на Бонди-Бич.

Пройдя специализацию по нейрологии, Оливер вернулся в госпиталь Святого Георга. Теперь в его ведении находились послеоперационные больные и пациенты, которым только предстояла операция. От мечты о нейрохирургии осталась лишь студенческая привычка изучать и конспектировать протоколы нейрохирургических операций. Просто как хобби.

На столе затрезвонил телефон.

– Олли, спустись, пожалуйста, – раздался в трубке голос медсестры приемного отделения. – Доктор Шорт хочет, чтобы ты посмотрел ее пациента. Она в шестой смотровой.

– Да, сейчас иду, – Оливер повесил трубку и вышел из кабинета.

Путь к лифту лежал мимо палаты интенсивной терапии, где в стеклянном блоке, разделенном перегородками, находились коматозные больные. В отделении было принято давать таким пациентам прозвища. Обычай этот появился до Оливера и вызывал у него противоречивые чувства. С одной стороны, это не шло вразрез с постулатами врачебной этики, к тому же прозвища придумывались позитивные. С другой – были они такими привязчивыми, что порой непроизвольно срывались с языка в самых неподходящих случаях. Например, при разговоре с родственниками пациента. Сейчас в палате лежало трое таких больных: Спящая красавица – действительно очень красивая женщина лет пятидесяти, судя по информации в карте, писательница, Дед – пациент со стажем, занимал госпитальную койку уже без малого четыре года, и Железный Арни – крупный длинноволосый мужчина, определенно имеющий сходство с губернатором Калифорнии.

Бедняге Арни не повезло с родственниками. У него случился инсульт, а они, вместо того чтобы срочно вызвать «Скорую», пытались помочь ему сами. И ладно были бы какими-нибудь малограмотными маргиналами. Так нет же. И сын, и дочь – люди с университетским образованием. В результате Арни попал в нейрологическое отделение в состоянии комы, и Оливер познакомился с детьми мистера Эдгертона. Оба высокие, в отца, но сын поплотнее, с топорщащимся ежиком русых волос, а дочь – очень худая блондинка с острым длинным носом, заостренным подбородком и высоким лбом. В этом тандеме ведущей явно была сестра. Она говорила очень высоким, порой срывающимся на визг голосом. Брат же предпочитал с глубокомысленным видом отмалчиваться. Постоянно прикладывая к сухим глазам платок, сестра потребовала у Оливера любыми способами привести отца в чувство хотя бы на пару часов – им, видите ли, нужно вызвать нотариуса, чтобы засвидетельствовать последнюю волю родителя. Настаивала она активно – еще немного, и пришлось бы вызывать охрану. Но до этого не дошло – брат с сестрой все-таки удалились, взяв с Оливера обещание позвонить, как только состояние отца изменится. С тех пор дети Железного Арни в госпитале не появлялись.

Будь Оливер министром образования, он бы обязательно ввел изучение первых признаков инсульта в школе. Ведь в первые три часа развития болезни можно свести последствия до минимума. А всего-то и требуется попросить человека улыбнуться и показать язык. И если при улыбке один уголок губ будет опущен, а язык окажется кривой и несимметричный, нужно срочно бить тревогу.

Оливер скользнул взглядом по мониторам, отслеживающим состояние пациентов. Все показатели в норме.

– Я вниз, – предупредил он медсестру, дежурящую в коридоре.

– Доктор Кетти? – Та лукаво улыбнулась и уже серьезно добавила: – О’кей, док.

Уже в лифте Оливер вспомнил, что забыл позвонить матери – в приемном отделении, как в летящем аваиалайнере, разговаривать по мобильному было запрещено. Считалось, что таким образом можно нанести вред медицинскому оборудованию. На самом деле частоты, на которых работает реанимационная техника, существенно отличаются от рабочего диапазона сотовой связи. Самый навороченный мобильник не может нанести ей вред. Но правило существовало, и Оливер считал необходимым его соблюдать.

Вот уже скоро год, как мать живет с ним, и каждый раз во время ночного дежурства Оливер обязательно ей звонил. Знал, что она не заснет, пока не услышит его голос. Будет ждать и волноваться, но никогда не позвонит сама. Наверное, в этом есть и его, Оливера, вина. Уехав в семнадцать лет из родного дома, он навещал родителей только на Рождество, да и то не всегда. Считал себя взрослым, самостоятельным, рассказывал о студенческих буднях дозированно, чтобы не пугать родителей. Предпочитал веселые истории. Одной из излюбленных тем для насмешек был Тим Андерс, толстый кучерявый блондин. Он жил с матерью, хозяйкой магазина детских игрушек, и сам смахивал на гигантского пупса. Матушка очень любила свое дитятко и, едва расставшись с ним утром, звонила при каждом удобном случае. Изображая, как Тим, отвернувшись и недовольно надув губы, шепчет в трубку: «Да поел я, мама, поел. Яблоко. Сэндвич. Латте», Оливер от души веселился, стараясь не замечать грустную улыбку матери. Сейчас, спустя годы, он ловил себя на том, что ему порой хочется, чтобы кто-то звонил ему и спрашивал, поел ли он. После смерти отца он настоял, чтобы мать переехала к нему. И хотя она собиралась поселиться у младшей дочери, сестры Оливера, он смог быть достаточно убедительным, чтобы мать остановила свой выбор на его доме.

Приемное отделение госпиталя Святого Георга отдаленно напоминало аэропорт: шум, множество людей, либо терпеливо ожидающих помощи – «отлетающих», либо настойчиво пытающихся узнать о судьбе своих близких – «встречающих». Оливер прошел в смотровую, где доктор Кейт Шорт принимала пациента, доставленного «Скорой».

– Олли, спасибо, что пришел, – приветствовала она вошедшего врача. – Посмотри, пожалуйста, этого парня. Двадцать три года, нигде не работает, полиса нет. Упал с лестницы, ударился головой, потерял сознание. В «Скорой» пришел в себя. На КТ чисто, но мне он не нравится.

Пациент находился в сознании, дышал самостоятельно и выглядел очень возбужденным. Оливер посмотрел на монитор. Давление слегка повышенное, но в допустимых пределах, пульс частит, что немудрено в таком лихорадочном состоянии, оксигенация в пределах нормы.

Оливер кивнул Кейт и подошел к больному.

– Здравствуйте, – сказал он, – меня зовут Оливер Коллинз, я врач этой больницы. А как ваше имя?

– Мэтью. Мэтью Нил, – ответил мужчина немного хриплым, но вполне разборчивым голосом.

– Хорошо, Мэтью. Вы знаете, где находитесь?

– В больнице я нахожусь! В госпитале Святого Георга! И, предвосхищая дальнейшие вопросы, сообщаю: мне двадцать три года, сегодня пятое марта. Что еще? Если вы думаете, что я ничего не соображаю, то обратились не по адресу, – раздраженно заявил пациент.

– Ну и замечательно, – Оливер потер руки, подтверждая свои слова. – Вы можете рассказать, что с вами случилось?

– Ничего особенного. Спускался по лестнице, споткнулся, упал. Очнулся здесь у вас. И каждый считает своим долгом спросить, как меня зовут и какое сегодня число. Будто любой, кто стукнулся головой, обязательно становится идиотом. Так, доктор Коллинз?

– Можете считать идиотом меня, – развел руками Оливер, – я зачастую забываю не только дату, но и собственное имя. И если имя можно прочитать на бейдже, – Оливер коснулся рукой груди, – то дату проще всего уточнить у пациентов. Их у нас больше, чем врачей.

Последняя фраза прозвучала настолько серьезно и искренне, что Мэтью успокоился и дал Коллинзу возможность с помощью карманного фонарика проверить реакцию зрачков.

– Не вижу ничего опасного, – сказал Оливер, закончив осмотр.

– Ну, так я пошел? – Мэтью словно ошпаренный подскочил на кровати. – Да, док? Мне позарез нужно…

Коллинз бы отпустил пациента, но Кейт хмурила брови.

– Это доктор Шорт решит, – и Оливер направился к выходу из смотровой.

– Олли, подожди, – Кейт бросилась за ним. – Думаю, парня нельзя так просто отпускать. Пусть переночует у нас. Ты попозже еще раз спустишься, глянешь на него. Хорошо? – И совсем шепотом добавила: – У меня есть отличный банановый пирог. Ну же, Олли…

И Олли кивнул, хотя самому лучшему пирогу он предпочитал тост с веджимайтом.

Оливер быстро поднялся в свое отделение. Короткий обмен взглядами с дежурной медсестрой дал понять, что в его отсутствие ничего экстраординарного не произошло. Он проследовал в свой кабинет, сел в крутящееся кресло и набрал домашний номер.

– Ма? – Она ответила сразу, по голосу чувствуется – не спала, ждала. – Извини, что поздно, осматривал пациента в приемном.

– Что-то серьезное? – В голосе матери зазвучали нотки неподдельного волнения.

– Нет, на мой взгляд, все благополучно, парень упал с лестницы, отделался шишкой на затылке, но Кетти… доктор Шорт… Она хочет исключить образование субдураль-ной гематомы…

– И поэтому позвала тебя? – Оливер почувствовал, что мать улыбается.

– Ну конечно. Это обычная практика. Она почти всегда меня приглашает, если возникают нейрологические вопросы.

– Ты хочешь сказать, что в приемном отделении нет специалистов, способных поставить диагноз и оказать необходимую помощь? – Оливер чувствовал, что она по-прежнему улыбается. – Эта Кетти… Сколько ей лет?

– Она на два года моложе меня. Уже три года работает в госпитале.

– Замужем?

– Господи, мама! При чем тут это? – Оливер откинулся на спинку кресла.

– Нет, ну ты скажи – замужем или нет?

– Если честно, не задавался этим вопросом.

– Симпатичная?

– Вполне. Карие глаза, волосы темные. Стройная. Даже удивительно – она постоянно печет какие-то пироги, вот и сегодня собралась угостить меня банановым…

– Олли, Олли… Ну как можно быть таким непонятливым! Банановый пирог – это же не просто кусок сладкого теста.

– Ну конечно не просто, – растерянно проговорил Оливер. – Кусок сладкого теста – это булка. А пирог…

– Логично, – мать засмеялась. – Знаешь, мне вспомнился анекдот из моей молодости. У белой пары родился темнокожий сын. Жена в роддоме объясняет мужу причину столь странного происшествия. «Помнишь, – говорит, – когда ты вез меня в роддом, дорогу черный кот перебежал?» Муж, разумеется, не помнит, но не спорить же с супругой по таким мелочам. Едет к родителям довольный – все-таки сын родился. «Сын у меня родился, – объявляет радостно и чуть тише добавляет: – негритеночек». Отец спрашивает: «Это еще почему?» «Да кот черный дорогу перебежал, когда в роддом ехали», – поясняет сын. «Дорогая, – интересуется отец у жены, – ты не помнишь, когда я тебя в роддом отвозил, нам случаем осел дорогу не переходил?»

– Странные анекдоты были в твоей молодости. Кстати, говорить «негритеночек» крайне неполиткорректно. Надо говорить «афроамериканский ребенок». И, возвращаясь к твоему анекдоту, ты считаешь меня ослом? М-да.

– Причем крайне политкорректным, – засмеялась мать. – Я люблю тебя, Олли. Спокойного дежурства.

Оливер медленно положил трубку. И чем может быть банановый пирог, кроме как банановым пирогом? Неужели мать считает, что Кетти имеет на него какие-то виды? Перед глазами встала Кетти, выкладывающая кусок пирога из ланч-бокса на фарфоровую тарелку – она никогда не пользовалась одноразовой посудой. Нет, никаких особых чувств к доктору Шорт Оливер не испытывал. Скорее он выбрал бы старшую медсестру своего отделения Дороти Александер. Умница и любимица пациентов, Дороти занимала по отношению к доктору Коллинзу пассивно-агрессивную позицию. Если уж по своей инициативе приносила ему стаканчик кофе из автомата на втором этаже, то непременно цепляла к нему цветной стикер «Не забудь выбросить меня в мусорную корзину». Надпись забавляла, но не более, про стаканчики Оливер забывал, как только допивал кофе. Кто их убирал со стола – неведомо. Может быть, уборщик, а может, сама Дороти.

Телефон зазвонил снова. «Для бананового пирога вроде рановато», – подумал Оливер, протягивая руку к трубке. Но это снова была медсестра приемного отделения.

– Доктор Оливер, – голос ее звучал официально, – с вами хочет поговорить жена пациента. – Она назвала фамилию, и Оливер удивился. Жена Железного Арни? К чему такая спешка? Неужели нельзя подождать до утра? Спускаться в приемное отделение отчаянно не хотелось. Внизу есть шанс встретиться с Кетти, а он пока не готов к этому.

– Она с ребенком, – не дождавшись ответа от врача, проговорила медсестра. – Плачет…

– Я немного занят, пусть охрана пропустит ее сюда, – сказал Оливер и повторил, пожав плечами: – Плачет…

Он повесил трубку, и мысли словно бумеранг вернулись к Кетти. Нет, этого не может быть. А если да, то что делать? Продолжать есть пироги и изображать из себя слепого идиота?

Прийти к какому-либо решению Оливер не успел – в коридоре раздался звук разъезжающихся дверей лифта, затем стук каблуков. Оливер вскочил и поспешил навстречу поздним (или ранним? который час?) визитерам. Детей было двое, две девочки – одна постарше, другая совсем маленькая, в платье самой настоящей феи. А сама супруга Железного Арни была копией своего мужа – рослая, целеустремленная. Она чем-то напомнила Оливеру мать. Странно, почему? Ведь они абсолютно не были похожи – одна мягкая и добрая, другая резкая и несгибаемая. И слез у нее не было, что называется, ни в одном глазу. Такая не станет плакать. Она кого угодно заставит играть по своим правилам. Только не Оливера. Пусть только попробует заикнуться о нотариусе и завещании!

– Morning, – сказал он с искусственной улыбкой, сокращая по австралийской привычке традиционное good morning.

И тут идущая позади матери девочка схватила ее за рукав и принялась что-то говорить на непонятном языке. Оливер разобрал только два раза повторенное «morning». Он шагнул ближе и вдруг понял: никакая это не девочка. Это и есть жена Железного Арни, или, по документам, Арнольда Эдгертона, заплаканная и взволнованная. А еще он понял, что очень, просто очень-очень хочет, чтобы эта женщина угостила его банановым пирогом. Пусть даже это идет вразрез с правилами врачебной этики и деонтологии.

* * *

С первого взгляда доктор Коллинз Кристине абсолютно не понравился. Когда внизу, в приемном отделении, медсестра назвала его фамилию, Кристине представился солидный высокий мужчина, почему-то в ковбойской шляпе. Именно таким она рисовала в своих детских мечтах австралийского мужа матери, Джона Коллинза. «Этот доктор Коллинз запросто может оказаться каким-нибудь родственником отчима», – думала она, поднимаясь в лифте в отделение неврологии, где, как сообщил детектив отеля, находился Арнольд Эдгертон.

Внешний вид доктора опроверг эти фантазии. Невысокого роста мужчина с очень короткими волосами, не скрывающими большого серповидного шрама, идущего от макушки к уху. Шрам вызывал в памяти пиратов с саблями, берущих на абордаж торговое судно. Нет, такой Коллинз никак не мог быть родственником Джона Коллинза. Скорее всего, его родня – те самые каторжники, впервые ступившие на берег Зеленого континента. А фамилия, очевидно, одна из распространенных в Австралии, типа русского Иванова или Кузнецова.

Наверное, своим вторжением они помешали доктору Оливеру в каких-то важных делах, потому что выглядел он очень сердитым.

Доктор поздоровался, и тут Лина, до этого следовавшая позади молчаливой тенью, схватила Кристину за руку и зашептала:

– Он сказал доброе утро, да? Арнольд говорил точно так же: монинг! А на курсах говорили как-то по-другому. А правильно – монинг! Ведь да?

Доктор перевел взгляд на Лину:

– Вы миссис Эдгертон?

– Да, – ответила она по-английски и сделала шаг вперед.

На этом ее словарный запас закончился, и, обернувшись к Кристине, она взмолилась:

– Попроси, чтобы он отвел нас к Арнольду.

Кристина перевела ее слова.

– А вы кто? – последовал вполне логичный вопрос доктора-пирата.

– Я переводчица. Мадам Эдгертон – гражданка России и плохо понимает по-английски.

У переводчицы был жуткий акцент. Оливеру приходилось скорее догадываться о смысле сказанного.

– Хорошо, пройдемте, – коротко кивнул он и зашагал по коридору, озаренному точечными светильниками, встроенными в стену почти над самым полом, из-за чего коридор напоминал салон футуристического авиалайнера.

Арнольд Эдгертон лежал неподвижный и величественный. Войдя в палату, Лина ринулась к нему, упала на колени возле кровати и прижалась щекой к его руке.

– Арнольд, – простонала она сквозь слезы, – ну как же так?

Леночка подбежала к матери, обхватила руками вздрагивающую от беззвучных рыданий спину:

– Мама, не плачь, пожалуйста.

Доктор Оливер вышел из палаты и вернулся со стулом. Легко подняв Лину с пола, он усадил ее рядом с кроватью. Леночка тут же забралась матери на колени.

– Так лучше? – спросил Оливер.

«Дурацкий вопрос», – подумала Кристина.

Доктор, наверное, тоже так подумал, потому что сказал:

– Извините.

– Какие прогнозы, доктор? – спросила Кристина.

– Трудно сказать. Восемь-десять дней, а может, месяц… Мозг слишком сильно поражен.

– Спроси его, Арнольд понимает, что я здесь? – обернув к Кристине опухшее от слез лицо, спросила Лина.

– Да, конечно, – ответил Оливер, выслушав Кристинин перевод. На самом деле он не был уверен. Слишком глубоко «запечатано» сознание бедняги Арни. Но огорчать и без того убитую горем женщину не хотелось, поэтому он добавил: – Это только кажется, что он ничего не видит, не слышит и не чувствует. На самом деле все обстоит абсолютно не так. Уверен – он сейчас с нами. Рад встрече. Только выразить свои чувства не может – «выход» для него полностью закрыт. Пока.

Лина ссадила Леночку с колен и медленно встала со стула:

– Попроси его, чтобы он разрешил мне остаться здесь. Я буду ухаживать за Арнольдом сколько понадобится. Скажи, что у меня есть медицинское образование.

– Подожди, Лина, – жестом остановила ее Кристина, – не забывай, что у тебя есть еще Леночка. Мне кажется, ребенку здесь не место.

Лина перевела взгляд с Кристины на дочь. Та, казалось, застыла от страха, стала меньше ростом.

– Господи, девочка моя! – Лина схватила дочку на руки, прижала к себе белокурую головку. – Что же нам делать?

Оливер не понимал, о чем говорят женщины, но, глядя на плачущую миссис Эдгертон, ощущал жгучее желание обнять ее, прижать к себе и не отпускать никогда. Желание это было для него абсолютно новым и странным. Ни один родственник пациента, как бы он ни был расстроен и обеспокоен, не вызывал у него подобных эмоций. Боясь не удержаться, Оливер спрятал руки за спиной, сцепив для надежности пальцы в замок.

Этот жест не остался незамеченным Кристиной. «Вот они, арестантские гены», – мысленно констатировала она наглядное подтверждение своей гипотезы происхождения Оливера.

Она вкратце обрисовала доктору Коллинзу ситуацию, в которой оказались Лина с дочкой.

– У мистера Эдгертона есть дети – сын и дочь. Может, они помогут? – спросил он, сам не веря тому, что говорит – слишком свеж был в памяти недавний визит родственников Железного Арни.

– А что? Мы могли бы съездить к ним. У вас же есть их адрес? – спросила Кристина.

– Только телефон. – Оливер покачал головой. Он был уверен – в доме мистера Эдгертона его новой жене рады не будут. Конечно, попытаться познакомиться можно, но…

После недолгого раздумья он предложил посетительницам отправиться домой и вернуться в госпиталь утром, когда можно будет переговорить с руководством и решить, чем можно помочь миссис Эдгертон. Насчет Лины он был уверен – никто не будет против, чтобы она круглосуточно находилась при муже, но ребенок… В конце концов, если не найдется другого выхода, можно попробовать поручить ее заботам миссис Коллинз. Будить мать ночным звонком не хотелось, но она наверняка не откажется стать на время нянькой русской девочке.

Ночь прошла в тяжелых раздумьях. Кристина предложила оплатить Лине с дочерью обратный перелет в Россию, но Лина даже слушать не хотела о таком варианте. С ее точки зрения, это было бы предательством по отношению к Арнольду. Пусть их связывает только штамп в паспорте, но… Смысла этого «но» Лина объяснить не могла, но ехать назад категорически отказалась.

– Давай сделаем так, – сказала Кристина, когда они завтракали в ресторане. Вернее, завтракали Кристина с Леночкой, а Лина задумчиво ковыряла вилкой яичницу с беконом. – Мы перевезем вещи в мой отель, и неделю, может, чуть больше, я побуду с Леночкой. А дальше посмотрим. Будем надеяться, что Арнольд придет в себя.

– Хорошо бы… – задумчиво произнесла Лина, и было абсолютно непонятно, к чему относится это «хорошо бы» – к Кристининому предложению или к выздоровлению Арнольда.

– Или родственники Арнольда вас приютят, – продолжила мысль Кристина. Лина ничего не ответила. – И хватит терзать яичницу! Ешь давай. В больнице тебя вряд ли будут кормить.

Быстро собрав вещи и погрузив их в такси, путешественницы отправились в «Континенталь отель», забронированный Тимуром для Кристины. В отличие от «Хилтон Сидней Отель» он был выстроен в классическом континентальном стиле – двухэтажное здание из камня цвета мокрого песка, украшенное резьбой в виде геометрического орнамента. Над аркой центрального входа возвышался портик, венчаемый треугольным фронтоном. Внутри царила атмосфера доброжелательности и комфорта. Ухоженные экзотические растения в кадках, темные дубовые панели, огромные кожаные диваны и кресла, приветливый персонал и табличка с длинным перечнем языков, на которых персонал готов общаться с гостями. Русского в списке не было.

Администратор, красивая стройная женщина лет пятидесяти, приветствовала Кристину доброй, воистину отеческой улыбкой. Так мать смотрит на дитя, вернувшееся из долгих странствий.

Оказалось, что двухэтажное здание – лишь преддверие отеля, его голова, где находится служба расселения и администрация. «Тело» – сам отель – зеркальной башней поднимался к небу позади и соединялся с административным зданием «шеей» стеклянного перехода.

Убранство номера, просторного и светлого, к большому Кристининому сожалению, не соответствовало внешнему виду отеля. Огромная кровать, удобные диван и кресла, обитые кожей цвета переспелой вишни, стеклянный журнальный столик, шкаф, письменный стол – все было современным, а прилепившаяся к потолку плоская люстра и многочисленные бра на стенах даже вызывали в глубинах сознания ассоциации с научной фантастикой, мрачным холодом космоса. Но вид из окна – сияющее небо, искрящаяся на солнце гладь гавани, белоснежные яхты, лодки и паруса Опера Хауз – с лихвой компенсировал этот недостаток. Распахнув окно, Кристина вдохнула свежий морской воздух и замерла, впитывая в себя величие океана. Казалось, что ветер доносит плеск волн. Она закрыла глаза и представила себя чайкой, парящей над водой. Высоковысоко… Позади раздался сухой щелчок, и Кристина, резко спикировав на землю, обернулась. Лина стояла у дверей и щелкала замочком сумочки.

– Едем, едем, – извиняющимся тоном пробормотала Кристина, не без сожаления закрывая окно.

Глава 6

Чтобы хоть как-то убить время в ожидании звонка, Ася решила продолжить уборку, но уже на кухне. Джон улегся на пороге, глядя на нее одобряющим, так, во всяком случае, казалось Асе, взглядом. Она провела инвентаризацию содержимого настенных шкафов, обнаружив кучу продуктов, о существовании которых и не подозревала. Протерла влажной тряпкой полки, емкости с крупами, отправила в мусорное ведро несколько начатых упаковок с сухими завтраками, а кучу банок с консервированным горошком и кукурузой, купленных зачем-то на распродаже, решила переставить на самую верхнюю полку, где хранились пустые стеклянные банки из-под варенья. Варенье Ася не варила, банки стояли без движения уже лет десять, но выбросить их рука не поднималась – годы не стерли из памяти вкус маминых блинчиков с клубничным вареньем. Вот будут у нее дети, и она обязательно начнет варить варенье. Клубничное, малиновое, вишню без косточек…

Встав на табурет, Ася осмотрела ряды банок. Пожалуй, их надо помыть, вон какая пылища! Аккуратно составив на стол первый ряд, она вдруг обнаружила небольшую коробку из грубого картона, которую раньше никогда не видела. Коробка оказалась довольно тяжелой. Сдвинув крышку, Ася увидела… пистолет. Черный, тусклый, пахнущий какой-то химией – наверное, смазкой, он лежал в специальном углублении. В желудке сделалось пусто и противно. Медленно спустившись с табуретки, Ася положила страшную находку на стол. Она, разумеется, знала, что у пистолетов есть предохранители, поэтому можно не бояться, что он случайно выстрелит. Страшно ей стало по другой причине. Пистолет, бесспорно, принадлежал Ивану. Несомненно, у него имелось разрешение и все, что нужно для хранения оружия. Вопрос в другом. Почему, принеся пистолет в Асин дом, он ничего ей об этом не сказал? Не счел нужным? Но почему? И о чем еще он не счел нужным ей сообщить? Она-то была с ним предельно откровенна и считала, что он, соответственно, не имеет от нее секретов. И вот теперь оказывается – имеет. А вдруг это на самом деле он убил Братскую? Может, когда-то они были знакомы и она знала о каких-то тайнах Рыбака? А вдруг это именно тот пистолет, из которого убили Братскую? Тогда она должна отнести его в полицию… Или не должна?

Ася положила пистолет обратно, села на табуретку и, обхватив голову руками, отдалась грустным мыслям. Внезапно что-то довольно чувствительно толкнуло ее в колено. Ася опустила руки – перед ней стоял Джон. Грустные собачьи глаза смотрели настороженно, будто спрашивали: «Что стряслось?»

– Джон! – Ася провела рукой по жесткой макушке. – Что нам делать, скажи?

Ответить пес не успел – его опередил звонок домофона.

– Ася, собирайтесь скорее, через двадцать восемь минут выезжаем! – раздался в трубке голос Лебедева.

– Зайдите, пожалуйста, Федор! – сказала она, нажимая на кнопку.

– Вы еще даже не одеты! – завопил Лебедев, вбегая в квартиру. Он тяжело дышал – сразу видно, что постоянное сидение за компьютером – не лучший вид спорта для улучшения физической формы.

– Федор, – серьезно сказала Ася, – мне нужно вам что-то показать.

И пошла на кухню.

– Ух ты! – закричал Лебедев, увидев пистолет. – Это именно то, что нам нужно! Я знал, что у Ивана Станиславовича есть пистолет. Даже видел, когда он работал у нас в «Апогее», как у него под пиджаком вырисовывалась рукоятка. Никто не видел, кроме меня…

– Федор, – оборвала восторженные вопли программиста Ася, – я считаю, что пистолет нужно отнести в полицию.

Радость мгновенно исчезла с лица Лебедева, уступив место непониманию:

– Я что-то не понял: вы собираетесь спасать Ивана Станиславовича или наоборот… Того… – Лебедев вытащил пистолет из коробки и яростно сжал рукоятку.

– Чего – того?

– Топить! Вот на сто процентов уверен: отнесете в полицию – и там сразу же скажут, что Братская убита именно из этого конкретно взятого пистолета. Не понесем мы никуда этот пистолет! С собой возьмем. Будет типа аргумента. Еще книга такая есть – «Последний аргумент королей».

– Довод, – машинально поправила Ася. – Но мы же не короли… Неужели вы сможете воспользоваться подобным доводом?

– Будет повод – будет довод, – мрачно заверил Лебедев и, кинув взгляд на часы, переключился на свою обычную манеру разговора: – Не понял, вы едете или передумали? Машина через тринадцать минут будет ждать у торгового центра. А до него еще нужно добежать.

– Еду, – сказала Ася, не найдя в себе сил сопротивляться напору Федора. – Минуту.

* * *

До Рослани их подвезла супружеская пара, направляющаяся на минивэне навестить родственников. Федор нашел их на сайте, посвященном поиску попутчиков. Очень удобно – можно уменьшить расходы на дорогу и не рисковать, подбирая спутников на дороге.

Александр и Александра, так их звали («Не надо отчества, мы еще молодые», – сказала женщина, а муж утвердительно кивнул), хорошо за сорок, были супругами со стажем, но, судя по словам, которыми они обменивались, сохранили теплые чувства.

– Я случайных попутчиков никогда не беру, – сказал Александр, глядя в зеркало на Асю, расположившуюся с Джоном на заднем сиденье. – Раньше брал, а после одного случая – как отрезало.

Жена его утвердительно покачала головой – очевидно, не в первый раз слышала эту историю.

– Ехал я в Камыши по объездной, холодина страшная. Смотрю – парень с девушкой стоят. Одеты не по погоде, ветер волосы треплет. Даже глядеть на них холодно. Одним словом, пожалел я их. Еще и крюк небольшой сделал, чтобы поближе к дому высадить. Девушка деньги мне сует, а я не взял – по пути ведь. Почти. Она еще так удивилась… А уже возле дома глядь – а колонок, что сзади стояли, нету. Вот так-то.

– Да, всякое бывает, – сказала Ася.

– А вы собачку не на выставку везете? – спросил Александр.

Джон, словно почувствовав, что речь идет о нем, поднял голову.

– Нет, – ответила Ася. – Это не наша собака. У нас даже документов на нее нет.

И рассказала историю Джона, стараясь не обращать внимания на яростную артикуляцию Федора, явно не одобрявшего ее излишнюю откровенность.

– А знаете, – сказал Александр, – у моей сестры подруга – председатель Клуба любителей собаководства в Рослани. Я вам могу дать номер сестры, а вы у нее узнаете, как найти Ксюшу, председательшу.

– Ага, Ксюшу, – язвительно заметила Александра, и Ася поняла, что не все так гладко «в доме Облонских».

– Да ладно тебе, Саша, – примиряющим тоном сказал водитель. – Черкни телефончик. Вдруг и впрямь найдется хозяин. Псина-то – красавица.

* * *

Утро в неврологическом отделении госпиталя Святого Георга шло своим размеренным путем. Осмотр пациентов, назначения, медицинские манипуляции, анализы, беседы с больными и родственниками. Вроде все было как обычно. Но не все. Оливер вдруг поймал себя на том, что каждый раз при звуке разъезжающихся дверей лифта с нетерпением прислушивается к шагам в коридоре.

– Доктор Коллинз? – услышал он голос Дороти Александер и выскочил из кабинета, где просматривал результаты анализов, так стремительно, словно катапультировался из горящего самолета. И тут же остановился – Дороти разговаривала с детьми Эдгертона.

Оливеру захотелось юркнуть обратно в кабинет, чтобы, не найдя его, неприятные визитеры отправились восвояси. Но Дороти уже заметила его и призывно махнула рукой:

– Доктор Коллинз!

Деваться было некуда. Оливер подошел к родственникам пациента, коротко поздоровался и, сделав вид, будто не заметил руки, протянутой ему сыном мистера Эдгертона, направился в сторону палаты для коматозных больных, кивком пригласив посетителей следовать за ним.

– Состояние вашего отца без изменений, – сказал Оливер, остановившись у кровати Железного Арни. – Мы со своей стороны делаем все возможное…

Договорить он не успел – в палату вошла миссис Эдгертон («малютка», как мысленно окрестил ее Оливер, хотя она была всего на дюйм ниже его). Разрумянившаяся от быстрой ходьбы, она была так хороша, что сердце доктора забилось быстрее.

– Morning! – сказала она, обводя глазами присутствующих.

– Morning, – уныло отозвался Оливер.

Остальные предпочли промолчать.

Малютка подошла к постели Железного Арни, что-то сказала ему на своем языке и дотронулась пальцами до его руки.

– Не понимаю, что делает здесь эта женщина? – взвизгнула дочь мистера Эдгертона. – Кто вы такая, милочка? – обратила она гневный взор на миссис Эдгертон. – Не госпиталь, а просто проходной двор какой-то!

«Малютка» подняла на нее растерянный взгляд, затем поспешно вышла из палаты и через мгновение вернулась с переводчицей. Следом семенила девочка. Чтобы не создавать толпу, они ожидали миссис Эдгертон в вестибюле.

– Здравствуйте! Меня зовут Кристина. Я переводчица миссис Лины Эдгертон, – она указала рукой на «малютку».

«Так вот как тебя зовут! Лина!» – пронеслось в голосе Оливера.

– Какая такая миссис Эдгертон? – возмущенно произнесла дочь Железного Арни. – Миссис Эдгертон скончалась десять лет тому назад! Доктор! Пусть эта женщина немедленно покинет палату моего отца!

– Послушайте, – сказал Оливер тоном, не терпящим возражений, – я считаю, что палату должны покинуть все. Это не место для выяснения отношений. Прошу!

Он шагнул к двери и сделал приглашающий жест рукой. Все присутствующие гуськом потянулись в коридор. Однако дочь мистера Эдгертона не собиралась уступать. Оказавшись в коридоре, она заявила:

– Я немедленно вызываю полицию! Лоуренс! – обратилась женщина к брату. – Что ты стоишь словно пень? Звони своему адвокату! Или ты собрался пустить в наш дом эту аферистку? А вы, доктор! Сколько она вам заплатила, что вы потакаете этому безобразию?

Зря она это сказала. Доктор Коллинз вспыхнул от ярости:

– Вы напрасно шумите, мисс…

– Миссис Хайнс. Мэрион Хайнс. Можно просто Мэрион, – и она, совсем не к месту, кокетливо улыбнулась.

– Миссис Хайнс, – медленно, чтобы не дать охватившей его ярости выплеснуться наружу, продолжил Оливер, проигнорировав «Мэрион». – Я видел документы миссис Эдгертон, – тут Оливер немного покривил душой – документов он не видел, просто поверил Лине на слово.

– Документы! – неожиданно вступил в разговор до этого времени молчавший Лайонел Эдгертон. – В наш век документы можно какие угодно нарисовать. Давайте рассуждать логически, доктор. Почему эта невинная, как не родившийся младенец, барышня появилась здесь именно в тот момент, когда наш отец не может ни подтвердить, ни опровергнуть ее слова?

Тут в спор вступила Кристина:

– Я не могу понять, о чем мы тут спорим? У Лины, – Кристина нарочно упустила фамилию, дабы не дразнить гусей, – медицинское образование. Хочет человек поухаживать за вашим отцом – почему не предоставить ей такую возможность? А как только мистер Эдгертон выйдет из комы, – он же скоро выйдет, доктор? – он поставит точку в нашем споре.

Крыть было нечем. Мэрион поджала губы и прошипела:

– Учтите, доктор, вы несете ответственность за жизнь нашего отца. Если с ним что-нибудь случится, я повторяю, что-нибудь, – и она подняла вверх костлявый указательный палец с длинным ярко-красным ногтем, – вам мало не покажется!

Она резко развернулась и широкими, почти мужскими шагами направилась к лифту. Брат поспешил за ней.

В коридоре воцарилось молчание. Лина переводила непонимающий взгляд с Оливера на Кристину и обратно. Лица у обоих были мрачные. Наконец, не выдержав, она спросила:

– Что произошло?

Кристина пересказала ей содержание разговора.

– И что нам теперь делать? – Лина вопросительно посмотрела на Оливера.

Он без слов взял ее за руку, провел в палату мистера Эдгертона и усадил на стул.

Глава 7

– Если что – звоните, номер мой у вас есть, – сказал Александр, высаживая Асю с Федором в двух кварталах от дома, где жила Братская. – Может, быстро управитесь, и мы вас захватим на обратном пути. И Ксюше позвоните. Скажите, что от меня.

– Вот эта улица, вот этот дом, – проговорил Федор, когда они оказались в симпатичном дворе с аккуратной детской площадкой и скамеечками, плотно населенными бабушками. – А вот и наш кладезь информации. Сейчас шмотки бросим, Джоника оставим дома – и вперед, копать. А жить мы будем здесь, – Федор указал на соседний дом, абсолютную копию дома Братской. – Правда, классно я нарыл?

– Правда, – согласилась Ася.

Но с квартирой им не повезло.

– А это кто с вами? – спросил хозяин квартиры, пенсионного вида мужичок в спортивном костюме.

– Собачка наша, – заискивающим тоном ответил Федор.

– Собачка? Да это целый медведь! Животным квартиру не сдаю, – и мужчина потянул дверь на себя, намереваясь захлопнуть ее перед Федоровым носом.

Лебедев ухватился двумя руками за ручку, мешая ему это сделать.

– Так вы же не животным, а нам сдаете! – возмутилась Ася.

– Отправьте его на живодерню, тогда сдам! У нас в прошлом году такой же бульдог пацанчику с третьего этажа чуть голову не отгрыз.

– Это не бульдог! Это кане-корсо! Эта порода жила во дворцах римских императоров!

– Но я не император, и тут у нас не Рим! – С этими словами хозяин захлопнул дверь, лишив сыщиков надежды на короткий отдых после длинной дороги.

– Ладно, – сказал Федор, выходя из подъезда, – сейчас еще что-нибудь поищем.

Он уселся прямо на высокий бордюр, достал из рюкзака ноутбук и принялся за работу.

Ася села рядом, внимательно рассматривая дом, в котором произошло убийство.

Стены – кожа, окна – глаза. Обитатели – клетки живого организма. Что чувствует дом, лишившись одной из клеток? Если бы он мог говорить…

Тем временем Федор, найдя несколько вариантов, принялся обзванивать потенциальных ночлегодателей. С каждым звонком выражение его лица становилось все мрачнее и мрачнее.

– Не хотят брать с собакой, хоть ты тресни.

Ася уже начала сомневаться в успехе переговоров, когда ему вдруг повезло. Жилье находилось почти за городом, «у черта на куличках», как выразился Федор, но выбирать было не из чего. Ехать пришлось в переполненной маршрутке. Асину дорожную сумку и Джона взял на себя Лебедев, устроившись на небольшом пятачке за спиной водителя, а Ася скользнула в заднюю дверь и оказалась зажатой между двумя мужчинами.

Она давно не ездила в настолько забитых маршрутках и не знала, является ли нормальным, когда рука стоящего сзади мужчины плотно прижимается к твоим ягодицам. Она поерзала немного, пытаясь, насколько это возможно, отстраниться.

– Чего пихаешься? – возмутилась стоящая рядом женщина вполне интеллигентного вида. – Не нравится – ездий в такси!

Ася извинилась и мысленно пообещала себе не шевелиться до конца поездки. Впрочем, мучения ее длились недолго. Остановок через десять маршрутка опустела, и Асе даже досталось сидячее место у окна. День катился к вечеру, и она сама не заметила, как задремала. Сигналом к пробуждению послужил довольно чувствительный толчок в плечо.

– Ася, мы выходим!

Открыла глаза – над ней возвышался возмущенный Федор. Подхватила сумку и поспешила к выходу.

Федор помог ей выбраться, а затем попытался сориентироваться с помощью навигатора в мобильном телефоне.

– Так-с, кажется, нам туда, – сказал он наконец и зашагал в одному ему известном направлении. Потом снова достал мобильный телефон, губы его беззвучно зашевелились, словно вознося молитву покровителю странников, он развернулся на сто восемьдесят градусов и двинулся в противоположном направлении. Наткнулся на Асю, с удивлением наблюдающую за его перемещениями, и вдруг спросил:

– А что это с твоей сумкой?

Ася посмотрела на свою сумочку – не дорожную, которая болталась на плече у Федора, а маленький портфельчик из желтой кожи, ручку которого она сжимала в руке.

Сначала она ничего не заметила – сумка как сумка. Только сбоку прицепилась какая-то бумажка. Ася попыталась щелчком скинуть бумажку, но та держалась на удивление крепко. Ася взяла ее двумя пальцами за край, потянула и поняла, что это счет за коммунальные услуги, который она неделю тому назад вытащила из почтового ящика и так и не успела оплатить.

Ася повернула сумку боком, посмотрела на нее внимательно, потрясла и медленно перевела взгляд на Федора:

– Что это?

Через весь бок сумки шел аккуратный разрез, из которого торчал злополучный счет.

– Ну, ты растяпа! – Лебедев вырвал у нее из рук сумку, расстегнул молнию.

– Что у тебя тут было, кроме этой бумажки? – спросил он прокурорским тоном.

– Кошелек. Деньги…

– Много?

– Все…

– Как все? – В его понятии нормальный человек не мог носить с собой все имеющиеся за душой деньги.

– Карточка… Я же в Интернете работаю… На ней все деньги, которые у меня есть. А наличные – в кошельке. Наверное, нужно куда-то позвонить?

– С карточкой проще. Я сейчас все деньги перекину на свой счет, а потом закажем тебе новую карточку и все вернем назад. Согласна?

Но Ася как будто не слышала его слов.

– Телефон. Там еще был телефон. Вдруг Ваня будет звонить?

И она разрыдалась, горько и безутешно. Не из-за потерянных денег и испорченной сумочки. И даже не из-за того, что Ваня может позвонить на украденный телефон. Она не могла смириться с тем, что кто-то копался в ее сумочке. Это было так унизительно, словно ее выставили на улицу совершенно голой.

– Ася, ладно тебе…

И еще этот Лебедев! Ну чего вдруг он начал ей тыкать?

Ведь она старше его и к тому же женщина. Кристина у него – Сергеевна, Ваня – Станиславович. А она, Ася, – просто Ася, да еще и на ты. Нашел подружку.

– Так я перевожу деньги на свою карточку или ты предпочитаешь, чтобы ими воспользовался кто-нибудь другой? – Лебедев нетерпеливо подергал ее за руку.

– Без телефона не получится, – сказала она, судорожно всхлипывая.

– А ведь точно, не получится! Ладно, давай кинем сумки и попробуем позвонить в банк.

Асе уже ничего не хотелось. Несмотря на теплую куртку, ей было холодно. А еще этот город, так неприветливо ее встретивший, казалось, давил на плечи. Хотелось скинуть его, перенестись махом в свою квартиру, закутаться в теплый плед, а еще – чтобы рядом были Джон и Ваня… Вот только Вани нет, и для его возвращения нужно все это вытерпеть и вынести.

Дом, в котором им предстояло жить, был похож на одинокого старика: облупленная штукатурка, мутные стекла, щедро обклеенная обрывками объявлений дверь. Ни домофона, ни кодового замка не наблюдалось. На лестнице пахло сыростью. Дверь квартиры, обитая допотопным дерматином, держалась на честном слове. («У вас такой сторож, что можно вообще без дверей спать», – сказала хозяйка в ответ на высказанное Федором недовольство этим обстоятельством.) Но, несмотря на это, выглядело жилье очень жизнерадостно. Наверное, благодаря нежно-желтым обоям и пушистому ковру с огромными одуванчиками.

С трудом стащив ботинки, Ася уселась в кресло. На ноги, утонувшие в высоком ворсе одуванчикового ковра, тут же улегся Джон.

Хозяйка к Асиному горю отнеслась с сочувствием и даже уменьшила на двести рублей в сутки плату за жилье.

– Неужели ты не почувствовала, как к тебе в сумку полезли? – спросила она с неподдельным сочувствием.

– Нет… Какой-то мужчина сильно прижимался ко мне. Я еще подумала, что маньяк…

– Ты, Ася, как в анекдоте, – совершенно некстати рассмеялся Лебедев. – Помнишь, когда одна бабка другой говорит:

– Ко мне вчера в лифте маньяк приставал.

Вторая спрашивает с завистью:

– Сексуальный?

А первая разочарованно так отвечает:

– Не очень…

Он снова засмеялся, и Ася вдруг улыбнулась, в первый раз за этот трудный и бесконечный день:

– И правда, не очень…

Перво-наперво с помощью Федора Ася связалась с банком и заблокировала украденную карточку. Затем они все втроем отправились на прогулку по ближайшим магазинам, где запаслись продуктами, а также приобрели для Аси дешевый мобильный телефон.

– Не расстраивайся, – сказал Федор, вручая его Асе. – Старую симку мы обязательно восстановим, когда вернемся. А чтобы этот день настал побыстрее, нужно действовать решительно и бесповоротно. Предлагаю не ходить друг за другом, а разделиться. Ты пообщаешься с соседями Братской, а я побегаю по списку ее знакомых.

Асе ужасно не хотелось никуда ехать одной. Она с самого начала слабо верила в успех расследования, и первые неудачи уничтожили остатки надежды. Ну как? Как она будет расспрашивать жильцов подъезда? Почему вдруг они будут с ней откровенничать? Скорее всего, просто закроют перед носом дверь.

– Слушай, Федор, а если никто не захочет со мной разговаривать? – решила она поделиться своими сомнениями с Лебедевым.

– Как это никто не захочет? Кстати, хорошо, что напомнила! – Он порылся в рюкзаке и вытащил две красных книжечки. Дал одну Асе: – Держи.

– Что это? – Ася нерешительно взяла книжечку и открыла. Существо, смотрящее на нее с фотографии, казалось смертельно напуганным. – Это я?

– Ну не я же! – возмутился Федор. – Это полицейское удостоверение. На всякий случай. Ты смотри, осторожно, лишний раз не отсвечивай – это все-таки противозаконно.

– Может, не надо?

– Положи в карман, – Федор уже с трудом сдерживал эмоции.

Это же надо, какой лузер достался ему в напарники! Лошара самая что ни на есть! Документы сперли, трубку посеяла, бабки кому-то подарила, еще и блеет, словно овца: «Никто не захочет со мной разговаривать». Вот напасть! Сюда бы Кристину Сергеевну! Та точно слона на ходу остановит и хобот ему оторвет.

* * *

Выйдя с Леночкой из госпиталя, Кристина задумалась, что она будет делать с ребенком. Одно дело – пообещать взять над девочкой шефство на неделю, а другое – заполнить время, чтобы ребенок не скучал и не тосковал по матери, оставшейся в больнице.

– Слушай, у нас же сегодня экскурсия в Голубые горы! – вспомнила она. – Где-то у меня была визитка. Только сначала нужно переодеться.

Предложение сменить наряд феи на что-нибудь более подходящее для путешествий по горам Леночка восприняла без энтузиазма, но спорить не стала. Только потребовала, чтобы волшебная палочка осталась при ней.

В отеле Кристина позвонила Мише, и через полчаса он уже стоял на пороге их номера.

Следующая неделя для Кристины и Леночки превратилась в Большое Австралийское Путешествие. Навестив с утра Лину, которая потихоньку осваивала роль волонтера, они отправлялись в дорогу. Побывали в Голубых горах, окутанных дымкой эвкалиптовых испарений, спустились на океанское дно в экскурсионном батискафе, обучались серфингу на песчаных пляжах, поднимались в небо на воздушном шаре, побывали в гостях у племени аборигенов…

– Сколько вы еще планируете пробыть в Австралии? – спросил Миша, когда, на исходе седьмого дня, они припарковались на стоянке у отеля. – Если есть дней пять-семь, то предлагаю отправиться к Улуру. Только поездка длинная, два дня пути туда, два обратно. Ну и там – в зависимости от ваших аппетитов.

– Улуру? – переспросила Кристина. – А что это такое?

– О! – Миша загадочно улыбнулся. – Это огромный свирепый зверь. Но бояться его не нужно – он спит и просыпается только один раз в году. Если его не беспокоить, он не тронет.

– А если побеспокоить? – поинтересовалась Леночка.

Кристина заметила, что Мише удалось найти подход к ребенку. Ему Леночка задает гораздо больше вопросов.

– О! Если побеспокоить, то может случиться всякое…

– Например? – скептически усмехнулась Кристина.

– Зря вы не верите, – Миша посмотрел на нее укоризненно. – По легенде на Улуру жило два племени: Мала и Куния. Однажды племя Виндулка решило устроить праздник и пригласить на него людей Мала и Куния. Они очень долго готовились, но к Мала и Куния внезапно приехали женщины-ящерицы. Кто хоть раз видел женщину-ящерицу, знает, как трудно отказаться от их общества. В итоге на праздник к Виндулка никто не явился. Напрасно просидев весь вечер за столами, ломившимися от снеди, Виндулка страшно разгневались. Они вызвали злых собак без шерсти с огромными зубами и ядовитых змей, живших около горы Ольга. Досыта накормили и послали разобраться с обидчиками. Три дня шла битва около Улуру, и к вечеру третьего дня оба племени были истреблены. И тогда Улуру поднялась из земли и заключила в себе души погибших племен. Существует поверье: кто возьмет хоть малейшую часть Улуру, будет проклят. Тех, кто взял на память кусочки Улуру, начинают преследовать серьезные неприятности и болезни. И приходится им возвращаться, чтобы вернуть Улуру его собственность. А если кто живет за океаном и вернуться не может, то отправляет камешки почтой. И вообще, быть в Австралии и не увидеть Улуру – это то же самое как… – он пожевал нижнюю губу в поисках наиболее емкого сравнения, – это как посетить ресторан национальной кухни и заказать там чашку эспрессо.

– То есть Улуру – это гора? – уточнила Кристина.

– Не просто гора, а огромный монолит, самый большой в мире. И в придачу самое магическое место Австралии.

При этих словах Леночка, до этого с открытым ртом слушавшая рассказ гида, встрепенулась:

– Этот Улуру – он, значит, волшебный? – спросила она звенящим от волнения голосом.

– Значит, – кивнул Миша, подмигнул Кристине в зеркало заднего вида и вышел из машины.

– Ну что, едем? – спросил он, открывая дверь автомобиля и помогая Кристине выйти.

Кристина задумалась. С одной стороны, ехать так далеко и надолго было страшновато. И страшновато именно из-за непривычной роли няньки маленькой девочки. Хотя до сих пор Леночка вела себя как замечательный ребенок. Спокойный, нетребовательный, практически всеядный, без проблем засыпающий и просыпающийся, не извергающий из себя сто каверзных вопросов в минуту. С другой стороны – когда она еще раз окажется в Австралии? Скорее всего, никогда. А значит, нужно пользоваться моментом. Даже если поездка займет неделю, у нее останется время смотаться в Бендиго.

Тем временем Миша, извлекший из автомобиля Леночку, открыл тяжелую дубовую дверь отеля и с выражением отчаянного нетерпения на лице ждал ответа.

Кристина кивнула:

– Едем. Завтра как обычно, – и вошла в прохладный полумрак холла.

– И куда это вы собрались завтра как обычно? – раздался за ее спиной мужской голос.

Кристина обернулась и замерла от удивления. Перед ней стоял Тимур Молчанов собственной персоной. Без привычного костюма, в синей футболке, белых льняных брюках и пляжных туфлях на босу ногу, он был абсолютно не похож на себя.

– Тиму-у-ур? – не веря собственным глазам, протянула Кристина. Ей вдруг сделалось очень хорошо. Захотелось броситься ему на шею. Но Тимур был каким-то отстраненно-вежливым, словно восковая фигура в музее, и эта отстраненная вежливость ее почему-то задела. Да так сильно, что губы предательски дрогнули, и она наклонилась к Леночке – поправить бант на макушке.

– Он самый! – сказал где-то над Кристининой головой Тимур. – А кто эта юная мисс? Вы не представите меня?

– Это Леночка, моя спутница, – сказала Кристина, выпрямляясь, а Леночка изобразила довольно приличный книксен.

– Ну вот и познакомились, – Тимур потер руки. – Теперь предлагаю поужинать, а заодно и поговорить, а то я тут уже полдня сижу, проголодался зверски, а уходить не хотел, боялся вас пропустить.

За ужином Кристина поделилась историей Лины. Тимур рассказал об Асе, поднявшей тревогу, из-за чего он, собственно, и оказался в Австралии.

– Ты извини, – сказал он, глядя голодными глазами на официанта, переставляющего с подноса на стол тарелки с едой, – мы думали, что ты пропала, решили поискать в твоей квартире «австралийский» след, чтобы знать, куда ты могла поехать.

– Что? Поискать в моей квартире? – Кристина, собравшаяся было начать трапезу с салата с морепродуктами, решительно отложила нож и вилку.

– Не волнуйся. – Тимур сложил ладони «домиком». – С нами была Ася – наш ум, честь и совесть. Она бы ни за что не допустила нарушения границы твоей личной жизни.

– Личной жизни! – хмыкнула Кристина.

– Поставь себя на наше место! Ты уехала, никого не предупредила и пропала. В Австралию долетела, но в отеле не появилась. Что мы могли подумать?

Кристина снова взялась за нож и вилку.

– Я же оставила записку! – Она подцепила симпатичную розовую креветку и спросила: – Ну и что вы нашли?

– Ее-то мы и нашли. То бишь записку. Измученная бытом соседка напрочь о ней забыла. И в придачу к возу своих забот тащила на себе огромного пса, как само собой разумеющееся. Представляешь, как она была рада нашему визиту!

– Кстати, что с псом? Нашелся хозяин?

– Да, хозяйка. Когда я уезжал, Иван как раз вез ей собаку, заодно и меня подбросил до аэропорта.

– Хорошо. – Кристина опустила голову, изучая содержимое своей тарелки. Ей не хотелось, чтобы Тимур догадался, насколько ее расстроило услышанное. – А что еще вы нашли? – спросила она, расправившись с салатом и попросив официанта принести кофе.

– Да не искали мы! Он буквально свалился нам на голову с подачи твоей маленькой соседки.

– Кто свалился? – Кристина сделала большой глоток кофе и зажмурилась от удовольствия – кофе был удивительно хорош.

– Медведь от Анны Коллинз из Бендиго.

Кристина резко закашлялась.

– Что такое? – всполошился Тимур. – Воды?

Подскочил официант со стаканом воды, Тимур отнял у него стакан, вручил Кристине и дружески поколотил ее по спине.

– Так лучше? – спросил он, когда кашель успокоился, и Кристина, покрасневшая, со слезами на глазах, откинулась на спинку стула.

Она кивнула.

– И вы решили искать меня в Бендиго?

– По крайней мере, отправная точка поисков у нас была. Я арендовал машину и собирался сразу отправиться туда. Но по пути на всякий случай заехал в отель. И, как оказалось, не зря. А если я спрошу, были ли вы в Бендиго, ты не начнешь опять кашлять?

– Нет, – Кристина тяжело вздохнула – дался ему этот Бендиго!

– Не очень понятно, к чему относится «нет» – к кашлю или…

– По-моему, кто-то хотел есть, – заметила Кристина, – а вместо этого сидит над тарелкой и разглагольствует. А «нет» относится ко всему. Не была. И пока не собираюсь.

– А что собираешься? – спросил Тимур, отрезая кусок от здоровенного – во всю тарелку – и уже изрядно остывшего бифштекса.

– Ну, пока не знаю, – Кристина глотнула кофе. – Кофе тут просто класс. Собрались поехать к Улуру. Монолит такой… Большой.

– Здорово. Меня с собой возьмете? – спросил Тимур у Леночки.

Рот у девочки был забит огромным куском творожно-банановой запеканки, и она лишь утвердительно промычала:

– Угум.

– А знаешь, если ты на машине, может, сначала съездим в Бендиго, а потом к Улуру? – неожиданно для самой себя спросила Кристина. – Это тут совсем неподалеку. К вечеру вернемся. Только нужно гида нашего предупредить. И в госпиталь утром заехать.

– И еще я заеду утром в фирму по прокату автомобилей, возьму для Леночки сиденье, – сказал Тимур, выражая, таким образом, свое согласие.

* * *

В госпитале жизнь текла своим неспешным путем. Оливер договорился, чтобы в отделение перевели медсестру из общей терапии, болгарку по национальности, знающую русский язык. Женщину звали Живка, и она полностью оправдывала свое имя – невысокая, худенькая, подвижная. Живка ухитрялась всегда оказываться именно там, где нужна была ее помощь. Медсестра поначалу тихо, про себя, негодовала от такой рокировки – в терапии поспокойнее, попривычнее. Но, познакомившись поближе с момиче,[7] так она окрестила Лину, которая негласно взяла на себя часть ее работы, отошла.

За тремя «подопечными» – больными, находящимися в коме, – момиче ухаживала с «просто неприличным», по словам Живки, рвением. Она не только мыла их, переодевала и меняла постельное белье. Ей удавалось внести в их монотонное существование толику разнообразия. Деду Лина сбрила пегую щетину и залихватски загнула кончики усов так, что он стал похож на Дэвида Суше в сериале «Пуаро». Уговорила Живку принести немного уксуса и после мытья стала ополаскивать волосы Спящей красавицы. Пышные, цвета старого золота, они потускнели за время болезни. Уже после второго раза волосы ожили, заблестели, словно картина, долгие годы хранящаяся в запаснике и приведенная в порядок талантливым реставратором. Лина уложила волосы в косу вокруг головы в виде короны.

– Правда она красавица? Ну, иди сюда, посмотри! – позвала она Живку, но та лишь добродушно проворчала:

– Делать тебе нечего!

– А вам, миссис Гриффин (так на самом деле звали Спящую красавицу – миссис Пенелопа Гриффин), вам нравится?

Миссис Гриффин, разумеется, не ответила. И тогда Лина не поленилась – сбегала в сестринскую, сняла со стены зеркало и притащила его в палату.

– Посмотрите, как вам идет такая прическа!

– Глупенькая, она же все равно не слышит, – бурчала Живка.

– Слышит! И ей нравится, – стояла на своем Лина.

Выпросив у Кристины пилочку и ножнички, Лина привела в порядок ногти Пенелопы. Хотела покрыть их бесцветным лаком, но Живка строго-настрого запретила – цвет и состояние ногтей являются одним из показателей состояния больного. Лина это знала, но уж очень хотелось порадовать Пенелопу – почему-то она была уверена, что молчаливой пациентке приятна ее забота.

Конечно, больше всего внимания доставалось Арнольду. Чем бы ни занималась Лина, каждые пять-десять минут она бежала к «своему Арни» – проверить, как он себя чувствует. А вечером, когда отделение тихо дремало и выключался верхний свет в отсеке коматозных больных, она бочком пристраивалась рядом с ним на кровати и тихо-тихо пела песни. Протяжные, грустные и не очень – про замерзающего в степи ямщика, про спустившегося с горочки милого… Лина считала, что ее никто не видит, но разве можно остаться незамеченной в стеклянном аквариуме?

Тем более что человеку, наблюдавшему за ней, очень нравилось это делать. И человеком этим был доктор Оливер Коллинз, разрывающийся между требованиями врачебной этики и абсолютно новым для него чувством, которое словно вирус проникло в его кровь и подчинило себе безоговорочно и бесповоротно. Он пытался сопротивляться, но разве можно устоять перед неотвратимым океанским свеллом?[8]

Однажды, проходя мимо коматозного отсека, Оливер увидел, как ординатор Майер брал у Арни кровь для проведения тестов. Лина стояла рядом, опершись ладонью на стекло, разделяющее палату и коридор. Оливер не выдержал и, не замедляя шага, на мгновение коснулся этой маленькой, но сильной ладони. Ему вдруг показалось, что стекло осыпалось сверкающим песком и их руки соприкоснулись. Оливер резко одернул руку и поспешил дальше, но пальцы еще долго хранили память об этом волшебном прикосновении.

Глава 8

Утро было серым и противным. Быстренько выгуляв Джона и откусив кусочек приготовленного Лебедевым бутерброда, Ася отправилась в путь.

«Ну кто в такую погоду будет гулять?» – думала она, сидя в маршрутке и разглядывая пробегающие мимо улицы Рослани. Такие же серые и угрюмые, как небо над головой. Но, вопреки прогнозам, на скамейке возле детской площадки сидели две женщины пенсионного возраста. Одна выгуливала девочку лет пяти, другая – крошечную лохматую собачку.

Ася села на край скамейки, обдумывая, с чего бы начать беседу. В это время собачка подбежала к ней. Женщины, до этого довольно вяло обсуждавшие цены в соседнем супермаркете, замолчали и перенесли свое внимание на незнакомку.

– Лукреция! – предостерегающе воскликнула одна из них и похлопала себя по колену.

Игнорируя хозяйский жест, Лукреция внимательно обнюхала Асин ботинок и удовлетворенно тявкнула.

– Лукреция, – повторила хозяйка, – иди сюда!

– Она, наверное, почувствовала, что у меня тоже есть собака, – пояснила Ася.

– Тоже йорк? – с интересом спросила женщина и подхватила песика на руки.

– Нет, – Ася почувствовала, что начинает обретать почву под ногами. – Большая. Кане-корсо порода. Мне ее подруга подарила. Она жила в этом доме, а недавно ее застрелили.

– Застрелили? Люд, это кого у нас тут недавно застрелили? – спросила хозяйка Лукреции у своей напарницы по скамейке.

– Да вроде никого, – ответила та. – Недавно, говорите?

– Ну да, в прошлом месяце. Яна. Яна Братская…

– Тю, – протянула Люда, – а я уж подумала, что снова кого-то порешили. А Яна – так разве же ее застрелили?

– А что? – изумлению Аси не было предела. Не застрелили? Значит, Братская жива? И не нужно изображать из себя сыщиков? Можно вернуться домой, в свою уютную квартиру, за свой рабочий стол, в свой маленький мир, где никто не режет сумок и не ворует мобильные телефоны? А почему тогда арестовали Ивана? Или не арестовали? Или это такой деликатный способ уйти? Попросил знакомых из полиции…

– Зарезали, – положила конец Асиным размышлениям Людмила. – Зарезали подругу твою. Вот так. Я сама не видела, но Венька из сорок пятой ходил. Так вот, он после этого три дня пил беспробудно.

Ася почувствовала, как душа против ее воли наполняется тихим счастьем. Зарезали – а значит, Ваня ни при чем. Ни при чем! Ей стало стыдно за свои подозрения. Ничего, вернется Ваня домой и…

– Да он не с того пил, что покойницу увидел, а от радости.

– Лариса, ну зачем ты так? – возразила Людмила. – Яночка умерла, а о покойниках, как известно… И вообще, не стоит болтать почем зря, – и она выразительно указала глазами на Асю.

Тут девочка, до этого уныло слонявшаяся по детской площадке, подбежала к бабушке и зло заявила:

– Ба! Я писать хочу! И пить!

– Звездочка моя, красавица! – запричитала Людмила, поправляя капюшон внучкиной курточки. – Бабушка совсем про тебя забыла, сокровище ты мое! Пойдем, конечно, пойдем.

Звонко чмокнув внучку, она поднялась со скамейки, одернула куртку.

– Пошли мы, Лариса, засиделась я тут с вами.

– Да мы уже тоже пойдем, а то Луня моя замерзла. Да, Лунечка? Замерзла, моя девочка?

Она погладила собачку по голове, и та ответила ей таким любящим и преданным взглядом, что у Аси слезы навернулись на глаза. Как бы ей хотелось иметь рядом такое же существо, которое любит тебя вот такой безусловной любовью! Не за красивые глаза и стройную фигуру, не за ум и вкусную кормежку, а просто за то, что ты есть на свете.

Детская площадка опустела, и Ася попыталась подвести итог своему первому в жизни опыту детективной работы.

Что мы имеем? Братскую не застрелили, а зарезали. И что это нам дает? Да, собственно, ничего. Или все-таки дает? Ася мысленно постучала указательным пальцем по голове: «Думай!» Но в голову, как назло, ничего не лезло. Кристина бы точно смогла извлечь что-нибудь из полученной информации. Но она, Ася, к сожалению, не Кристина. А если попробовать поставить Кристину на ее, Асино, место? И Ася медленно, по слогам, произнесла: «Я – Кристина. – И еще раз повторила: Я – Кристина».

И тут же вспомнила: по словам Людмилы, Венька из сорок пятой после смерти Братской три дня пил беспробудно. Она считает, что поводом к этому послужил стресс. Но Лариса, похоже, с ней не согласна. Отчего человек пускается в продолжительное пьянство? С горя, запивает моральную или душевную травму – это раз. Два – праздник. Он может таким образом отмечать радостное событие. Выпил немного и не смог остановиться. Хотя есть еще третий вариант: он алкоголик и длительные запои – его привычное состояние. Узнать это можно только у самого Веньки или у членов его семьи. Мысль, конечно, хорошая, но как воплотить ее в жизнь? Как позвонить в дверь абсолютно чужой квартиры и спросить: отчего Вениамин пил три дня? И пил ли? Не является ли эта пьянка преувеличением дворовых сплетниц?

– Я смогу, – решительно произнесла Ася. И добавила: – Я – Кристина.

* * *

Дверь в сорок пятую квартиру открылась, стоило только Асе нажать на кнопку звонка.

– Проходите, – сказала миловидная блондинка лет двадцати в джинсах и меховой жилетке. – Вот уж не думала, что женщины работают сантехниками.

Ася держать девушку в неведении не собиралась.

– Я не сантехник.

И лишь пару секунд помешкав, вытащила из сумочки выданное Лебедевым удостоверение.

Судя по вытянувшемуся лицу, хозяйка квартиры была не рада визиту «представителя закона».

– Что вам нужно? – спросила она, сделав шаг вперед и считая, что таким образом заставит незваную гостью отступить к двери, а потом и вовсе убраться с ее территории.

Но Ася никуда не отступила.

– Меня зовут Анастасия Субботина, – сказала она. – Назовите, пожалуйста, свое имя.

– Екатерина. Екатерина Данчукова, – пытаясь справиться с волнением, ответила женщина. – А что?

– Вы являетесь супругой Вениамина? – предположила Ася.

– Гражданской, – сказала Екатерина с вызовом. – И что он натворил?

– Есть сведения, что он причастен к смерти вашей соседки, Яны Братской. – Ася постаралась, чтобы фраза прозвучала как можно увереннее.

– Бред! – не задумываясь, заявила Екатерина, и Ася тут же безоговорочно ей поверила и все-таки рискнула:

– Может, конечно, и бред, но причины убить Братскую у него имелись. И довольно веские.

– Имелись, – согласилась Екатерина. – Да я бы и сама эту сволочь прибила.

– И за что же? – поинтересовалась Ася.

– К убийству это не относится, – отрезала Екатерина. – И потом, насколько мне известно, убийца найден. Что вам еще нужно?

– Возникли новые обстоятельства, и мы вынуждены все перепроверить. Так что вам придется мне все рассказать. Или вы предпочитаете поехать в отделение? Мне вызвать наряд?

Конец фразы Ася практически проглотила – угрозы кому бы то ни было не вписывались в ее личные правила. И все-таки она их произнесла. Да еще и вытащила телефон, делая вид, будто собирается звонить в полицию.

– Я не могу ехать! – заволновалась Екатерина. – Я жду сантехника! У нас кран сорвало в ванной, пришлось воду перекрыть. Мы же не можем остаться без воды.

– Вы не хотите помочь следствию, так почему же меня должны волновать ваши проблемы? – спросила Ася злым тоном.

В этот момент она сама себя ненавидела. Роль сыщика явно не соответствовала ее мягкой и деликатной натуре. Ася еле сдерживалась, чтобы не расплакаться и не признаться во всем не на шутку встревоженной Екатерине.

– Ладно, – сказала та. – Пойдемте на кухню, присядем. Чаю, извините, предложить не могу. Вода в дефиците.

* * *

Екатерина познакомилась с Вениамином на вечеринке у подруг. Высокий, сильный, не особо симпатичный, он сразу, что называется, положил на нее глаз и до конца вечера не отходил. Катя приехала в Рослань из Кинешмы, чтобы изучать в институте культуры технологию и организацию туристических услуг. Родители считали, что дипломированный экскурсовод всегда сможет заработать на кусок хлеба. Убедиться в этом Катя не смогла – на бюджет, несмотря на хорошие оценки в школе, она не прошла, а для учебы на платной основе денег не было, хотя направление туризма оказалось одним из самых дешевых в институтском прейскуранте.

Возвращаться домой было стыдно, и Катя осталась в Рослани. Устроилась работать продавцом в маленький продуктовый магазин, а жила в студенческом хостеле, в комнате на восемь коек в два яруса. Поэтому, когда после вечеринки Вячеслав предложил пойти к нему домой, ни секунды не колеблясь, согласилась. Знала, что последует за приглашением, но хотелось хотя бы выспаться.

На следующий день Катя с помощью Вениамина забрала свои пожитки из хостела, и началась ее семейная жизнь. Конечно же, ни о какой любви между ними не было и речи. Но каждый получил то, в чем нуждался. Вениамин – секс, глаженые рубашки, вкусный ужин. Катя – крышу над головой и относительную финансовую стабильность. Все шло своим чередом, и порой Катя даже ловила себя на мысли, что не будет против, если Веня сделает ей предложение, как вдруг…

Уже потом, анализируя случившееся, Катя расценила его как кратковременное помешательство. Покупая на рынке помидоры, она встретилась взглядом с продавцом – молодым человеком, почти мальчиком, и поняла, что пропала. Смуглый, с шапкой черных кудрей, но с пронзительно-голубыми миндалевидными глазами, тонким носом с горбинкой – он был ее идеалом мужчины. Стояло лето, и расстегнутая белая рубаха не скрывала его прекрасного тела – от широких плеч до черной косички, спускавшейся от пупка к поясу низко, очень низко сидящих джинсов.

Помидоры были куплены, но Катя не могла оторвать глаз от продавца. А он вдруг улыбнулся и спросил:

– Ты где живешь? Близко?

Катя закивала головой, назвала адрес. Дом находился всего в двух кварталах от рынка.

Парень повернулся, крикнул: «Вася!» Тут же у овощной палатки материализовался мужчина лет сорока. После коротких переговоров юноша вышел из-за прилавка и, бросив на ходу:

– Пошли к тебе! – быстрым шагом направился к Катиному дому.

Она устремилась следом, мысленно благодаря провидение за то, что Вениамин придет с работы только вечером. Раздеваться начали уже в лифте. Катя даже не успела закрыть дверь, как они оказались в постели. Гость нетерпеливо сорвал с нее остатки одежды…

Он исчез так же быстро, как появился, оставив Катю в полном душевном раздрае. С одной стороны, ни один мужчина не вызывал у нее такого восхищения, с другой – она была в ужасе от того, как стремительно все произошло. Воспитанная в довольно строгих правилах, она даже свои внебрачные отношения с Вениамином считала не совсем правильными, но закрывала на это глаза, считая, что дело медленно, но верно идет к свадьбе. А тут с первым попавшимся… А вдруг у него какая-нибудь болезнь? А вдруг?…

«Никогда! Больше никогда!» – мысленно поклялась себе Катя, но на следующий день не выдержала, надела свое самое красивое платье и пошла на рынок.

В его голубых глазах не было ни удивления, ни радости. Привычно (ее на секунду даже оскорбила эта привычность) кликнул вчерашнего мужчину и, быстро переговорив с ним, зашагал по уже известной дороге. Она засеменила следом.

– Как тебя зовут? – спросила, слегка задыхаясь от непривычно быстрой ходьбы.

– Разница? – не замедляя шага, спросил он, а потом, словно милостыню кинул: – Георгий.

– Жора? – переспросила не совсем расслышавшая Катя.

– Знал, что прикалываться будешь, – разозлился он.

Катю тоже обидел его снисходительный тон и отсутствие какой бы то ни было обходительности. Но она обо всем позабыла, как только он толкнул ее в распахнувшуюся дверь лифта, прижал к стене и, даже не дождавшись, когда дверь закроется, принялся осыпать жадными поцелуями.

– Гм, – донеслось вдруг до нее чье-то деликатное покашливание.

Оттолкнув Георгия и поправляя на груди платье, Катя обнаружила, что в лифте с ними находится соседка с пятого этажа, Братская, женщина лет сорока, изо всех сил старавшаяся выглядеть моложе.

– Извините! – прошептала Катя и отвернулась к стене. До пятого этажа в лифте висело гробовое молчание, но, стоило двери сомкнуться за спиной соседки, Георгий возобновил прерванные поцелуи с такой настойчивостью, что инцидент с Братской мгновенно улетучился у Кати из головы.

– Мне надо заплатить Коляну за то, что он меня подменяет, – как само собой разумеющееся сказал Георгий, застегивая «молнию» на джинсах.

Катя, все еще пребывавшая на небесах блаженства, шмякнулась на землю:

– Что?

– Что слышала, – огрызнулся Георгий.

Глаза его стали злыми-презлыми – не глаза, а две острые льдины.

– Сколько? – холодея от разочарования, спросила Катя.

– Пять, – и Георгий для большей доходчивости показал растопыренные пальцы.

– Чего – пять? Долларов?

– Зачем мне доллары? Пять тысяч рублей.

Кое-как прикрыв наготу простыней, Катя прямо по разбросанным в порыве страсти по полу вещам прошла в кухню, достала из шкатулки, в которой хранились их с Вениамином общие деньги на хозяйство, пять тысячных купюр и протянула Георгию:

– Возьми.

Он ушел, а она упала на кровать и разрыдалась так горько, как никогда в жизни. Ей хотелось, чтобы сердце разорвалось, освободив ее, таким образом, от необходимости жить дальше и пожинать плоды своего поступка. Но сердце выдержало, а плоды не замедлили появиться.

– Вы бы хоть дверь закрывали, любовнички! – скабрезно ухмыляясь, проговорила Братская, встретившись через пару дней с Катей в подъезде.

– Кому какое дело? – холодно спросила Катя. Уж с кем, с кем, а с Братской она вовсе не собиралась обсуждать вопросы морали.

– Думаю, мужу твоему не понравится, если он услышит вот это, – Братская порылась в сумочке, извлекла из нее диктофон, нажала на кнопку, и подъезд наполнился звуками любовной возни.

– Ты самый лучший, – услышала Катя свой голос, дрожащий, слабый, но все же узнаваемый.

– Что вы хотите от меня? – спросила Катя.

– Пять тысяч.

– У меня нет.

– Займи. Если завтра не принесешь, муж обо всем узнает.

В шкатулке оставалось только три тысячи, и Катя отнесла в ломбард золотое колечко, подаренное родителями на шестнадцатилетие, свою единственную ценную вещь.

Но на этом дело не закончилось. Через месяц Братская появилась снова. А потом опять. Кате приходилось крутиться ужом, чтобы скрыть от мужа серьезную течь в семейном бюджете. Через некоторое время дела на фирме, где он работал, пошатнулись, и его перевели на полставки. Вениамин стал злым и раздражительным. Катя могла бы ему рассказать о шантаже и таким образом немного поправить финансовое положение, но боялась остаться у разбитого корыта, то есть в комнате на восьмерых. Поэтому терпела. А еще у нее порой возникали подозрения, что Веня все-таки узнал о ее измене, отсюда и перемены в настроении. Мысль о том, что нужно признаться, все чаще и чаще приходила ей в голову. «Ну не убьет же он меня, в конце концов? – задавалась она вопросом и тут же сама себе отвечала: – Хуже, вышвырнет на улицу, словно нашкодившую собачонку, и – здравствуй, хостел! Как поживаешь, моя двухъярусная кровать?»

– Катя, мне нужно тебе кое-что сказать, – проговорил Вениамин однажды вечером, незадолго до убийства Братской. Он только вернулся с работы и, умывшись, сидел за столом в ожидании ужина. Ничего особого – отварная картошка, селедка – Катя сама солила, очень вкусно получалось, – зеленый лучок из баночек на окне.

Вениамин отправил в рот кусок селедки, и Катя с тревогой ждала, когда он прожует.

– Скажи, тебя когда-нибудь шантажировали? – спросил он наконец.

– Нет, – Катя затрясла головой, стараясь придать больше убедительности своему «нет».

– А меня шантажируют. Понимаешь, Катя, шантажируют! – Он словно просил ее разделить с ним тяжесть своего положения. – Потому и денег нет ни хрена! – Вениамин стукнул кулаком по столу.

А у Кати словно камень с души свалился. Значит, дело не в ней, и все будет как прежде.

– Соседка, знаешь, с четвертого этажа, дверь у нее на балкон захлопнулась. А на балконе – коляска с ребенком. Плачет. Ребенок орет. Одним словом, открыл я дверь. Она ребенку сразу сиську в рот, чтобы не орал. Мне бы уйти, а я засмотрелся как дурак. Сидит она на диване с этим ребенком, и такая красивая, просто икона Девы Марии – глаз не оторвать… – тут Веня посмотрел на Катю – обижается или нет. – Ребенок поел и заснул. А она пригласила меня чаю попить. Ну не отказываться же! Кать, ты не подумай, ничего не было, вот ей-богу… Только чай… И каким образом эта Братская прознала? У Машки муж ревнивый. Он бы не поверил, что ничего не было. Она рыдала, и я, дурак, повелся. И главное, Братская эта ненасытная такая, тварь, оказалась! По двадцатке в месяц ей отстегивал. А потом надоело. Признаюсь, думаю, тебе и пошлю ее подальше. И с мужем Машкиным поговорю. Потом. Ты ведь не бросишь меня, Кать?

– Живи! – Катя кивнула. – Ты мне в верности не клялся…

– А хочешь, поклянусь? Прямо завтра утром пойдем в ЗАГС, хочешь?

Но Катя не хотела. Жаркие объятия Георгия не прошли даром. Где-то в глубине души зародилась мечта о настоящей любви, которую она когда-нибудь обязательно встретит. Главное – верить в это, быть свободной и готовой поменять синицу в небе на прекрасного журавля. И пусть журавлиное счастье будет недолгим, главное, чтобы оно было.

– Так что не было у Вениамина мотива для убийства Братской. С ее крючка он соскочил… И потом Веня подслушал разговор полицейских. Один из них, врач, наверное…

– Судмедэксперт или эксперт-криминалист, – подсказала Ася.

– Да, наверное. Так вот. Они сказали, что, скорее всего, убийца – женщина. Удар был не очень сильный. Умерла она от потери крови. Венька тогда и подумал, что это его Дева Мария. Ее, кстати, так и зовут – Мария. Что Братская ее тоже шантажировала. Вот она и не выдержала. Потому и запил, что винил себя в смерти.

А у нее побольше, чем у Веньки, причин для убийства будет. Братская ей очень докучала. У Братской, кстати, тоже был любовник. Венька, когда пытался от нее избавиться, специально стал за ней следить. Мужчина такой – ничего приметного. Не высокий, не низкий. Вот только одет как-то странно. Я-то сама не видела, но Вениамин сказал, что одежда похожа на католического священника.

– Сутана, что ли? – спросила Ася.

– Не знаю, он как-то неопределенно выразился. Так вот, как только этот любовник к Братской приходил, начинали они черт знает чем заниматься. Музыка какая-то играла заунывная. Как дудочка у факира. Запах шел, будто свечи жгут ароматические. И топот, словно не вдвоем они, а толпа народу с ума сходит. И так час-полтора. Потом он уходил. Ребенок Марии от этих свистоплясок спать не мог, плакал. Она ходила ругаться с Братской, полицию грозилась вызвать. Но не вызвала. Только хозяйке Братской все время ходила жаловаться…

– Кому? – удивилась Ася.

– Хозяйке! Вы разве не знаете? Братская эту квартиру снимает. Хозяйка, Лена Павловна, на третьем этаже живет. Вообще-то это дочки ее квартира. Дочка выходила замуж, и Лена Павловна ей купила эту квартиру пополам с родителями жениха. Старые хозяева как раз построили себе коттедж в Удачном и квартиру продавали. Пожили молодые в этой квартире с полгода, а потом новую себе квартиру купили. Деньги вложили в недвижимость. Зять сказал, что любовь к теще обратно пропорциональна расстоянию. Слишком близкое соседство его напрягало. Хотя Лена Павловна очень хорошая. Добрая. Она эту квартиру сдавала – вроде как прибавка к пенсии. Вы не подумайте, все по закону. Налоги платила. Сейчас квартира пустая. Вроде как разрешили пользоваться, но Лена Павловна квартирантов пока не пускает.

Катя еще собиралась что-то сказать, но в это время в дверь позвонили – пришел долгожданный сантехник.

– Спасибо за информацию, – сказала Ася, поднимаясь с табурета. – Я пойду. Если возникнут какие-то вопросы, я вас еще потревожу, хорошо?

– Конечно, – закивала Катя с выражением огромного облегчения на лице.

* * *

Следующей, с кем Ася хотела пообщаться, была Мария, соседка Братской с четвертого этажа. Судя по всему, это именно та женщина, которой Иван помогал занести коляску. Однако дверь никто не открыл. «Пообщаемся с Леной Павловной», – решила Ася.

Хозяйка квартиры, в которой убили Братскую, с первого же взгляда очень понравилась Асе. Была она чем-то похожа на ее маму. Добрая, мягкая и всепрощающая. Таким нужно работать медсестрами в больнице.

– Яночка? Бедная девочка! – сказала Лена Павловна, когда Ася, уже привычно продемонстрировав бордовую книжечку, попросила рассказать о том, что за человек была Яна Братская. – Тяжелая судьба. Прекрасная мечта…

Яна Братская росла самым обыкновенным ребенком. Но с детства мечтала стать звездой. Природа наградила девушку эффектной внешностью, чем по окончании школы она активно пользовалась, иногда бывая не особенно разборчивой. В институт Яна не пошла, на работу тоже устраиваться не стала. Зачем? Она скоро станет знаменитой и будет зарабатывать миллионы. Вот только каким образом? Родители, не заметив у ребенка склонности к чему-либо, не стали лишать девочку детства и заставлять заниматься против желания танцами, музыкой, пением, рисованием и прочими вещами, способными сделать человека знаменитым. В результате реальных инструментов для претворения мечты в явь у Яны не было. Годы шли, на смену мечте приходила депрессия. Яна все чаще и чаще задумывалась о будущем. Замуж она не вышла, а когда-то щедрые кавалеры стали прижимистыми, предпочитали отделываться мелкими подачками. Один вообще подарил щенка.

А потом она услышала о Сьюзан Бойл, сорокавосьмилетней шотландке, в одночасье ставшей мировой знаменитостью благодаря своему голосу. Яна обожала смотреть ролик с выступлением странной неказистой толстухи из маленького городка в телешоу «В Британии есть таланты». Пренебрежительные лица в зале, снисходительные улыбки членов жюри. Но это – до. А после – восторг, овации. Зрители стоя приветствуют рождение новой звезды. И это не метеорит, который вспыхивает и тут же гаснет. Сьюзан Бойл выпустила уже пять альбомов, разошедшихся миллионными тиражами. Гастролирует по всему миру, участвует во всех главных концертах страны, выступала перед Папой Римским и королевой Елизаветой II. Сьюзан занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самая успешная британская певица и самая великовозрастная дебютантка, добившаяся таких высот. Женщина, которую в школе обзывали Слабоумная Сьюзи, не имея высшего образования, получила почетную докторскую степень университета в Эдинбурге.

И Яна решила: у нее есть все шансы стать второй Сьюзан Бойл. Подобный конкурс в России есть. Нужно только достойно подготовиться… Конечно, петь она не сможет – с этим нужно родиться. Научиться виртуозно играть на каком-либо музыкальном инструменте – поздно. Остается танец. Свободный танец, где движениями рук и тела можно раскрыть глубину души. Она понимала, что будет трудно, что от нее потребуется много сил. А еще деньги. Очень много денег. Нужно сделать совершенным тело, лицо. Найти отличного хореографа и музыкантов. Конечно, это была чистейшей воды авантюра. Та же Сьюзан Бойл пела всю жизнь, а у Яночки танцевального опыта практически не было. Где-то в глубине души она понимала, что проиграет. Стала нервной, раздражительной. Не женщина, а сухостой какой-то! Поднеси спичку – и вспыхнет, сжигая все живое рядом с собой.

– Так, может, это она сама? – предположила Ася. – Эксперт сказал, что удар был слабым…

– Я сначала тоже так подумала. А потом квартиру увидела и поняла, что помог ей кто-то. Все вверх дном, ящики из шкафов вытащены, вещи раскиданы. Явно что-то искали.

В этот момент раздался пронзительный звонок нового Асиного телефона, и возмущенный Лебедев закричал:

– Ася! Ты где там? А ну давай быстренько возвращайся! На дворе темень, маньяки бродят. Вдруг кто захочет тебя украсть! И что я тогда буду делать? Иван Станиславович из меня котлеты сделает и Джону скормит!

– Федор, – серьезным тоном сказала Ася, – я сейчас не могу говорить, перезвоню чуть позже.

– Муж? – поинтересовалась Лена Павловна. – Волнуется… Это хорошо, что волнуется. Вы в каком районе живете?

Ася назвала улицу.

– Ой, далеко! – Лена Павловна покачала головой. – Я после Яночкиной смерти пугливая стала. На улицу стараюсь вечером не выходить. Хотя Яночка и не выходила, а все равно… Да о чем говорить, – она сокрушенно махнула рукой, немного помолчала и доверительно добавила: – Знаете, Анастасия, я даже в квартиру боюсь заходить, где Яночку… Ее бы в порядок привести, вещи собрать да жильцов пустить, а я не могу… Вещи-то ладно, а как вспомню это пятно на полу… Надо, наверное, нанять кого-нибудь, чтобы привели квартиру в порядок. Сама точно не смогу.

Тут Асе пришла в голову идея.

– У нас есть фирма, которая производит уборку мест происшествия. Расценки государственные. Вам еще, может быть, скидку дадут. Узнать?

– Ой, Настенька… Это ничего, что я вас так зову? У вас в удостоверении – я прочитала – Анастасия написано, но вам больше Настенька подходит.

– Ася, меня все зовут Ася.

– Ася? – Лена Павловна внимательно посмотрела на собеседницу. – Возможно. Есть в вас что-то тургеневское.

Так вот, Асенька, попросите, пожалуйста. Буду вам очень признательна. Запишите мой телефон.

«Надо бы еще к Марии зайти, – подумала Ася, спускаясь по лестнице и пряча в карман листок с телефоном Лены Павловны. – Но уже завтра. Действительно, поздно».

* * *

В фирме по прокату Тимур взял не только детское автокресло. Он поменял автомобиль. Вместо симпатичного темно-синего «Форда» у входа в отель путешественниц поджидал гибрид легкового и грузового автомобиля темно-вишневого цвета на высоченных колесах. Спереди он был похож на обыкновенный внедорожник, а сзади имелся кузов с хромированными поручнями.

– Вот эт-то да! – восхитилась Кристина.

– «Тойота Хайлюкс» пикап, – со сдержанным достоинством прокомментировал Тимур. – Это лучшее, что было в прокатной конторе для путешествий по Австралии.

– А я уж грешным делом подумала, что ты собираешься подрабатывать извозом, – не преминула вставить шпильку Кристина. – Набить полный кузов туристов – и вперед, заре навстречу.

Усадив Леночку, Кристина забралась на переднее сиденье. Ей хватило пары километров, чтобы влюбиться в автомобиль окончательно и бесповоротно. Машина шла плавно, и из-за высокой посадки создавалось ощущение, что пикап не едет, а летит над дорогой, оставляя внизу радующие глаз свежей зеленью обочины и белоснежную – с иголочки – разметку. Так они и летели – мимо утопающих в цветах аккуратных кирпичных домов с красными черепичными крышами, высоких деревьев с пышными кронами. Тимур ехал не спеша. Остановившись на заправке, предложил «девочкам» подкрепиться в кафе, пока он зальет бензин. Кристина заказала себе и Тимуру по хот-догу и кофе, а Леночке – слоеную улитку, наполненную ягодами, утопающими в сбитых сливках, и коктейль с трубочкой в высоком стакане. Улитку Леночка слопала вмиг и потребовала еще одну. Вытирая салфеткой измазанную кремом мордашку девочки, Кристина поймала себя на том, что уже не обижается на Тимура за его холодность и за то, что они ворвались в ее квартиру – поездка доставляла ей истинное удовольствие, и встреча с матерью уже не вызывала прежней тревоги. Что будет – то будет.

– Смотрите, тетя Кристина! – закричала девочка, увидев знак: кенгуру в треугольнике. – Здесь живут кенгуру!

– Да, причем недисциплинированные кенгуру, – подтвердил Тимур, повернувшись вполоборота к сидящей на заднем сиденье девочке. – Они нарушают правила движения – выскакивают на дорогу в самых неожиданных местах и создают тем самым аварийную ситуацию. Ты ведь так не делаешь?

– Нет! – Леночка быстро-быстро закрутила головой, подтверждая свое «нет».

– Молодец, – одобрил Тимур и принялся пересказывать старый фильм, где два путешественника, которые должны были доставить пятьдесят тысяч долларов австралийскому мафиози, сбили вот такого безответственного кенгуру и решили с ним сфотографироваться. Надели на него свою куртку, очки. И тут кенгуру возьми да и очнись. А в куртке был пакет с этими самыми долларами. Пришлось горе-перевозчикам гоняться за длинноухим по всей Австралии.

Тимур рассказывал очень весело, изображал в лицах двух бедолаг и кенгуру. Строил в зеркало забавные рожи. Леночка хохотала, Кристина тоже улыбалась. Тимур уже абсолютно не походил на восковую статую – под лучами австралийского солнца воск растаял. А тут он еще будто невзначай положил руку на Кристинину ладонь, лежащую на колене, и легонько сжал пальцы. От этого «перевернутого» рукопожатия ей стало еще веселее. Высунув вторую руку в открытое окно, она представила себя птицей, летящей навстречу ветру, навстречу чему-то очень хорошему, названия чего она пока не знала, но обязательно придумает.

* * *

Даже с дороги дом, в котором обитала Анна Коллинз, выглядел нежилым. Неухоженный цветник, нестриженая лужайка, стебли травы, там и тут торчащие между стыками плиток дорожки, ведущей к крыльцу, запылившиеся окна.

– Энн? – переспросила соседка, в дверь которой они позвонили после безуспешных попыток дозвониться и достучаться. – Она давно здесь не живет. Уже больше года. Дайте вспомню… Джон умер в апреле, а она уехала, кажется, после Дня благодарения… Точно! На День благодарения дочка к ней приехала из Аделаиды. С мужем. И вскорости Энн собрала вещи и уехала. Я думала, дом на продажу выставит, а он так и стоит пустой.

– В Аделаиду, говорите? – задумчиво переспросила Кристина. – А дочки фамилию не помните?

– Дочки? – женщина задумалась, потом отрицательно потрясла головой. – Нет. Для меня она Коллинз, Элен Коллинз. Девчонкой ее помню. Росла на моих глазах. А потом поступила в университет, вышла замуж. Вроде муж работает юристом… Как теперь ее фамилия, понятия не имею.

Поблагодарив соседку, Кристина медленно зашагала к машине. Ну вот и все. Искать в огромном городе женщину, не зная даже ее нынешней фамилии – дело непростое. На это нужно время, которого у нее, Кристины, почти не осталось. Срок ее пребывания в Австралии подходит к концу. А значит, зря она приехала сюда за столько километров. Еще и Тимура сорвала с места. Хотя почему зря? Она помогла Лине… Может, кто-то наверху, кто управляет людскими судьбами, специально отправил ее в эту поездку в помощь Лине? Впрочем, помощь получилась какая-то половинчатая. Эдгертон в коме, и неизвестно, когда придет в себя. А если не придет? Может быть, ее, Кристинина, функция заключалась только в доставке Лины до госпиталя Святого Георга? Не очень приятно оказаться всего лишь кирпичиком, ступенькой для достижения кем-то своей мечты.

Взяв Леночку за руку, Кристина повела ее к машине.

– Что собираешься делать? – догнав ее, поинтересовался Тимур.

– Не знаю, надо подумать. – Кристина отвернулась, чтобы Тимур не видел ее расстроенного лица.

– Кто она – эта Анна Коллинз? – спросил он.

– А знаешь, давайте поедем на Улуру! – отозвалась она с фальшивым энтузиазмом в голосе. На вопрос Тимура ей отвечать не хотелось.

Он это почувствовал, подхватил Леночку на руки и радостно – чуть радостнее, чем если бы радость эта была искренней, – закричал:

– У-лу-ру! У-лу-лу-ру!

При этом он так смешно тряс головой и надувал щеки, изображая индюка, что Кристина против воли улыбнулась.

– Всякая большая дорога начинается с маленького перекура, – сказал Тимур, когда они снова оказались в машине. – Предлагаю найти место, где можно поесть чего-нибудь более съедобного, нежели хот-доги, помыться и вообще.

Что подразумевается под этим многозначительным «вообще», он не уточнил, предлагая спутницам придумать самим.

Проехав пару километров, они обнаружили маленькую, довольно симпатичную гостиницу. Заняв два смежных номера и приведя себя в более-менее достойный вид, путешественники встретились в кафе, располагавшемся тут же, в гостинице. В небольшом, на четыре столика, зале было очень зелено. Горшки с цветами стояли и висели повсюду. Цветы были разной степени ухоженности – от великолепной монстеры с глянцевыми резными листьями размером с блюдо для свадебного торта до чахлой бегонии с сухими остатками отвалившихся листьев на голом стволе. Бегония эта напомнила Кристине школу, где почти в каждом классе на подоконнике обязательно присутствовал подобный экземпляр. И еще обязательно должны быть – она огляделась по сторонам – да, вот они! – баночки с отростками. В их школе тоже были такие! Черенок ставился в воду и через какое-то время пускал корни. После этого растение нужно было аккуратно пересадить в горшок. Но обычно об этом благополучно забывали. Вода в баночках темнела, мутнела, корни, смахивающие на бороду Карабаса-Барабаса, порой занимали весь допустимый объем, а растение продолжало жить своей жизнью, даже не предполагая, что может быть какая-нибудь другая.

«Любо-о-овь, любо-о-овь», – старательно выводил невидимый певец. Простая – в три аккорда, – но привязчивая музыка. Свежий, чистый голос – не то девочка, не то мальчик – слегка дрожал на высоких нотах, что придавало ему какую-то особую трогательность.

Еда была такой вкусной, что исчезла с тарелок в один момент, после чего Тимур предложил прогуляться по городу.

«Любо-о-овь, любо-о-овь», – напевал он, шагая по чистым зеленым улицам, а Кристина, уцепившись за предоставленный в ее распоряжение локоть спутника, думала: «Я могла бы здесь жить». И обида на судьбу, лишившую ее матери и так и не давшую возможности обрести ее, комом стояла в горле, мешая дышать.

– Ты в порядке? – спросил Тимур, которому передалось ее состояние.

– Вполне, – попытавшись проглотить душащий ком, ответила Кристина и, чтобы хоть как-то отвлечься, начала рассказывать Леночке, что помнила о городе, по улицам которого они шагали. О том, что он возник благодаря «золотой лихорадке» в середине девятнадцатого века и что собор, мимо которого они сейчас идут, – один из самых крупных в Австралии.

– Видимо, много грешили господа старатели, что такой собор отгрохали, – усмехнулся Тимур и кивнул на широкие ступени, ведущие к приглашающе открытой двери в обрамлении арочного портала. – Зайдем?

Внутри собор оказался на удивление светлым, приветливым. А широкие скамьи с удобными спинками никак не вязались с грехами и адскими муками, а скорее призывали к раздумью, примирению с окружающими и с самим собой. И не похоже было, что, отдавая десятину от найденного золота на строительство собора, старатели пытались купить себе светлое будущее в грядущей жизни. Скорее говорили «спасибо» ответственному за раздачу благ в жизни настоящей.

В гостиницу они вернулись поздно и договорились встретиться на рассвете, чтобы, предварительно заехав в госпиталь и попрощавшись с Линой, отправиться на встречу с Улуру.

* * *

Оливер проснулся с желанием как можно быстрее оказаться на работе. В последние дни – с тех пор как в его жизни появилась Лина Эдгертон – работа стала для него самым любимым местом в Сиднее. Да, пожалуй, не только в Сиднее. Наскоро позавтракав приготовленным матерью сэндвичем с куриным мясом и выпив глоток крепчайшего кофе, он выскочил из дома и резко остановился: во дворе у соседей расцвел необыкновенной красоты куст. Названия растения Оливер не знал, кустов таких больше нигде не видел. Зацветал куст весной – покрывался снежной шапкой белоснежных звездочек с плотными, словно вылепленными из воска лепестками, наполнявшими воздух тонким сладким ароматом. Через неделю цветы осыпались, и все остальное время куст был самым обыкновенным, ничем не выдающимся кустом, и ничто не напоминало о неделе весны.

Оливеру вдруг захотелось поделиться этой красотой с Линой. Он еще не знал, как это осуществит, а ноги уже несли его к невысокому заборчику, разделявшему участки. Попроси Оливер цветов у соседа, тот бы ни за что не отказал – Коллинз когда-то спас его собаку, пострадавшую от нападения уличного кота. Но в это время сосед еще спал, и Оливер, сам не веря, что способен на такое, подошел к кусту и отломал небольшую веточку.

Уже оказавшись в салоне своего автомобиля, мгновенно охваченного ароматом таинственных цветов, Коллинз пожалел о своей эскападе – ну как это будет выглядеть, если он притащится в госпиталь с цветами и подарит их чужой жене, причем жене своего пациента? И что подумает сама Лина? Разозлится? Обидится? В любом случае будет считать его полным придурком. К тому же госпиталь – не место для цветов. Правда, прямой запрет существует только в послеоперационных палатах – вода, в которой стоят растения, является рассадником синегнойной палочки…

Сначала Лина почувствовала запах. Запах малинового варенья с добавлением ванили и ландыша. Когда двадцать минут тому назад они с Живкой уходили за постельным бельем, по коридору гуляли привычные больничные ароматы. А когда вернулись, атмосфера была совсем иной. Словно отделение посетила таинственная незнакомка, сопровождаемая шлейфом изысканных духов.

Разложив белье на полках шкафа, Лина взяла три комплекта для своих подопечных и направилась в отсек коматозных больных. В первую очередь, как обычно, заглянула к Арнольду и замерла на пороге: на невысокой тумбочке у изголовья кровати лежала веточка, усыпанная белоснежными цветами, а палату наполнял тот самый аромат, который она почувствовала в коридоре. На цыпочках, будто это не цветы, а диковинная птица, которая может испугаться и улететь, Лина подошла к тумбочке, взяла ветку в руки. Голова невольно повернулась в сторону кабинетов врачей. Дверь доктора Коллинза была открыта. Значит, это он? Или нет? Ей никогда никто не дарил цветов. Разве что когда она в восемнадцать лет впервые пришла на избирательный участок и, словно ветеран на День Победы, получила красную гвоздику, вернее, не гвоздику, а бутон – красный огонек в светло-зеленом коконе на тонкой ножке. По дороге домой ножка обломилась, и Лина поставила головку в маленькую рюмку, где она простояла довольно долго, больше недели. Были еще роскошные и немного надменные розы Арнольда в гостиничном номере, которые он приготовил для нее и так и не успел подарить. При мысли об Арнольде Лине сделалось ужасно стыдно. Как может она думать о другом мужчине, когда рядом лежит ее муж, абсолютно беспомощный и всеми покинутый! Лина провела рукой по волосам Арнольда, заправила их за уши, как он любил, и чмокнула его в висок.

– Я люблю тебя! Только тебя.

Перестелив с Живкой постели, Лина по уже сложившейся традиции уложила волосы Пенелопы в виде короны. По привычке сбегала в сестринскую за зеркалом, и тут ее осенила идея. Ветка с цветами по-прежнему лежала на тумбочке. Ни выбросить, ни поставить ее в воду Лина не решалась. Но не пропадать же такой красоте, когда она может послужить красоте другого рода. Отщипнув несколько цветочков, Лина украсила ими косу Пенелопы.

– Ну, прямо невеста! – не то осуждающе, не то одобряюще сказала Живка. – Не могу понять, момиче, зачем ты это делаешь? Все равно ведь спасибо никто не скажет. Ни больная, ни доктор наш. И, кстати, о докторе. Уж слишком ты старательно отворачиваешься при виде него. Думаешь, я не понимаю, что это значит? Только зря это – вся больница знает, что у него любовь с докторшей из приемного. Как у него ночное дежурство, вечно к ней бегает.

– Ну и на здоровье, сдался мне ваш доктор. – Лина поднесла зеркало к лицу Пенелопы: – Посмотрите, миссис Гриффин, – правда красиво?

– Ага, так она тебя и поняла! – проворчала Живка. – Пошли, нужно анализы отнести в лабораторию.

– Да, бегу, – Лина в последний раз взглянула на Пенелопу и чуть не уронила зеркало – до этого закрытые глаза Спящей красавицы смотрели на нее в упор. И пусть взгляд был застывшим и бессмысленным, но он был!

Лина выбежала из палаты, увидев в коридоре Дороти, схватила за руку и потащила ее за собой, крича:

– Гриффин! Пенелопа! Миссис Гриффин! Пожалуйста! Плиз!

Услышав шум в коридоре, Оливер подумал: «А вдруг это из-за моей дурацкой выходки…»

Додумать не успел – в кабинет влетела Дороти с криком:

– Олли, скорее, там наша Спящая красавица, кажется, проснулась!

Вскоре палата для коматозных больных заполнилась до отказу: врачи и медсестры отделения неврологии, главврач госпиталя Родни Николсон и даже дама из попечительского совета, неизвестно каким образом оказавшаяся здесь в такой ранний час. Глядя по сторонам зорким, «медийным» взглядом, она заранее просчитывала, какую выгоду для госпиталя можно извлечь из этого события.

– С возвращением, миссис Гриффин, – сказал Николсон. – Рад приветствовать вас в госпитале Святого Георга.

Пенелопа посмотрела на него, обвела еще не способным фиксироваться на предметах взглядом стоящих у ее постели людей, словно пытаясь кого-то отыскать, потом губы ее дрогнули, издав то ли звук, то ли стон:

– Момиче…

– Говорит? – удивленно спросил Николсон у стоящего рядом Оливера. – Коллинз, вы слышали? Что она сказала? Бред? Галлюцинации? Момиче – что это?

– Мне кажется, она зовет девушку-волонтера, которая ухаживала за ней последние дни, – ответил Оливер.

А Лина, для которой места в палате не хватило, стояла в коридоре у стеклянной стены, поднявшись на цыпочки и вытянув голову, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

– Отче наш, Който си на небесата! Да се свети Твоето име, да дойде Твоето Царство, да буде Твоята воля, както на небето, така и на земята, – широко крестясь, шептала рядом Живка.

Душу Лины переполняла радость и надежда. Значит, все-таки это случается, значит, придет когда-нибудь черед Арнольда! Главное – набраться терпения и ждать.

Глава 9

Выходя на улицу из маршрутки, Ася буквально наткнулась на Федора с Джоном.

– Чего так долго?! – недовольным тоном начал Федор. – Мы с Джоном уже замерзли!

– Я не просила меня встречать, – резко осадила его Ася.

– Так ведь Джон волнуется, – сменил тон Федор и, ускорив шаг, чтобы обогнать Асю, заглянул ей в лицо. – Что-то случилось? Ты чего такая злая?

– Да нормально все, – Асе стало стыдно за свою резкость. – Устала немножко. А в чем выразилось Джоново волнение?

– Да тут это… Я загуглил, где можно еды какой-нибудь быстренько перехватить, выбежал в магазин, буквально сто метров. А он разволновался, давай выть. Соседи закипишевали, позвонили хозяйке. Она прискакала. «Собачек, – говорит – люблю, но соседей больше. Еще одна жалоба – и не обессудьте».

– Плакал, бедный? – Ася присела на корточки, погладила пса. – Он же совсем холодный! Пошли скорее!

А потом в маленькой кухоньке, такой же светлой и позитивной, как комната, с холодильником, увешанным магнитами с изображениями экзотических цветов, они пили чай с гамбургерами и делились информацией, которую удалось раздобыть.

Федор еще дома разыскал список звонков Братской за последние три месяца и потратил день на их систематизацию и опознание людей, стоящих за цифрами телефонных номеров.

– Ничего особенного – салон красоты, заказ воды, школа танцев. Пара так называемых подруг. Отзываются не очень тепло. Похоже, Братская была еще та штучка.

– А мужчины? Мне сказали, что у нее был любовник. Приходил довольно часто. Почему-то Вениамин, сосед из сорок пятой квартиры, сказал, что у него одежда, как у католического священника.

– Ряса, что ли?

– Представляешь, – Ася улыбнулась, – я тоже так подумала.

– Мысли сходятся, – Федор хлопнул себя ладонью по лбу и довольно заржал. Потом снова сделал серьезное лицо. – Если и был любовник, то, скорее всего, они общались по Интернету. В скайпе или по имейлу. Или еще как-нибудь. Нам бы проникнуть в ее квартиру…

– Тебе завтра представится такая возможность. – И Ася рассказала о данном Лене Павловне обещании.

– Что? Я работать поломойкой? Что за байда?

Ася молчала, увлеченно рассматривая начинку гамбургера.

– И потом Джона нельзя одного оставлять в квартире. Или ты хочешь следующую ночь провести на вокзале?

– Джона возьмем с собой, – ответила Ася, положив гамбургер на тарелку. – Скажем, что он сотрудник клининговой фирмы. Пойми, я же в глазах хозяйки квартиры – сотрудник правоохранительных органов. Не могу же я параллельно подрабатывать уборкой квартир. Это коррупцией попахивает. Зато ты сможешь покопаться в компьютере Братской.

– Ну, не знаю, не знаю…

– Понимаешь, я почти уверена, что круг людей, которых шантажировала Братская, не ограничивается тремя соседями по подъезду…

– Так, – оборвал Асю Федор. – Она еще и шантажом пробавлялась? С этого места поподробнее.

Ася в двух словах, не вдаваясь в подробности, рассказала все, что узнала у соседей Братской.

– М-да, – глубокомысленно проговорил Федор, – не дом, а содом какой-то. После таких историй задаешься вопросом, а остались ли на земле женщины, для которых слово «верность» еще что-то значит.

– Остались, будь уверен, – сказала Ася и хотела добавить что-нибудь насчет мужчин, но заметила, что лицо у Федора сделалось грустное-прегрустное. Видно, у его размышлений имелась какая-то личная подоплека.

– А Братская эта! Ну надо же! Придумала – танцы! Лучше бы в каком-нибудь конкурсе хавчика приняла участие.

– Почему ты так думаешь?

– В ее возрасте профессиональные танцоры уже на пенсию уходят, а она только начать решила. Там же растяжки, связки всякие и тэ дэ и тэ пэ.

После этих слов лицо у Аси стало каким-то отстраненным.

То ли зависла, то ли ушла в глубокое свопирование, решил про себя Федор и впился зубами в последний гамбургер. И только когда от гамбургера осталось одно воспоминание, Ася «отвисла» и глубокомысленно изрекла:

– Танец – это не просто набор движений. Это своеобразный разговор танцора со зрителем. Разговор, в котором задействовано не только тело, но и душа человека. Танцор делится со зрителями своими мыслями, переживаниями…

– Ага, как бы побольше бабла срубить с утративших бдительность соседей. Да уж, ничего не скажешь, полезные танцы.

– Федор, давай не будем осуждать женщину, которая пошла на поводу у своей мечты. Мечты – они, получается, бывают не только созидательными. Они порой убивают…

Ася долго не могла заснуть. Ее тревожили мысли, абсолютно далекие от убийства Братской. Не давал покоя рассказ Кати о ее скоропалительной любви. В любовь с первого взгляда она не верила. То есть теоретически возможность существования подобной не отрицала, но твердо знала – с ней ничего такого не случится. Ведь не полюбила же она Ваню с первого взгляда. Потребовалось время, чтобы узнать его, почувствовать всю прелесть надежного мужского плеча, научиться этому самому плечу доверять. И вот сейчас Вани нет рядом. Хорошо, что она еще не окончательно отвыкла от навыков самостоятельной жизни. А если бы отвыкла? Получается, лучше не привыкать?

* * *

– Здравствуйте, Асенька, – радостно приветствовала на следующее утро Асю хозяйка квартиры, в которой проживала Братская. – Какая у вас собачка серьезная. А это, – она указала движением головы на Федора, – и есть сотрудник фирмы, которая приводит в порядок места преступления?

Федор нарочито вежливо расшаркался:

– Да, это мы! – и уже деловито добавил: – Вы лучше показывайте, куда идти, а то у меня сегодня еще один объект.

– Конечно, конечно, – засуетилась Лена Павловна. – Я вам подготовила тряпки, средства моющие…

– У нас все свое, – важно ответил Федор. И, подумав, добавил: – Регламентированное.

А Ася мысленно похвалила себя за купленные в магазине возле остановки принадлежности для уборки. Правда, Федор утверждал, что, согласно информации, выловленной им в Интернете, кровь лучше всего смывать кока-колой, но Ася предпочла воспользоваться собственноручно проверенными средствами.

– Вы уж извините, Асенька, но я с вами не пойду, – сказала Лена Павловна, открывая дверь в квартиру, где жила Братская. – Я потом…

Это отлично вписывалось в планы начинающих сыщиков, поэтому возражать они не собирались.

В квартире, несмотря на раннее утро, было темно. Федор пересек комнату, отдернул тяжелые портьеры из темно-бордового шелка.

– Входите!

Ася шагнула в комнату и сразу же наткнулась глазами на очерченный мелом силуэт человеческого тела. Ноги вдруг сделались ватными, под ложечкой противно засосало. Она пыталась оторвать взгляд от зловещей белой линии, но не могла пошевелиться. В этот момент ноги ее коснулось что-то теплое. Ася вздрогнула, опустила глаза.

– Джон! – Она погладила пса по голове, потом не выдержала, наклонилась, прижалась щекой к жесткой шерсти. – Джон!

Федор обернулся:

– Ты чего такая зеленая? Иди на кухню, посмотри, что там есть интересного. Тут обстановочка не для слабонервных. Я немного ее окультурю, а потом передам бразды в твои руки, а сам компом займусь.

Ася не заставила просить себя дважды.

Кухня была маленькой и пустой. Сразу видно: жившая здесь женщина следила за фигурой. Ни банок с сыпучими, ни муки, ни макарон. Начатая пачка крупнолистового зеленого чая, несколько упаковок злаковых хлебцев, солонка, перечница, девственно-чистая сахарница с серебряной ложкой. Вспомнив о страшной находке в собственной кухне, Ася подтащила к настенному шкафу табурет и собралась залезть на него, чтобы обследовать верхнюю полку, но была остановлена криком Лебедева:

– Ты хоть чайник поставила? А то что-то есть хочется ужасно!

А кто виноват, что Федор слопал вчера все гамбургеры? Мог бы оставить парочку на завтрак. А так пришлось довольствоваться чаем с карамельками, забытыми в шкафу предыдущими обитателями квартиры. Вообще удивительно, как Федор при такой прожорливости и сидячей работе ухитряется оставаться стройным и худым. Наверное, секрет кроется в его импульсивности. Подтверждая Асины мысли, Федор стремительно влетел на кухню, бросил взгляд на плиту и возмущенно заявил:

– Ну вот, ты даже чайник не поставила! А я, между прочим, почти сделал самую грязную работу. Кстати, крови не так уж и много было. Пара пятен. Вот таких.

Руками в ярко-желтых резиновых перчатках он изобразил размеры пятен, и Асю снова замутило.

– Заканчивай, Федор. Сейчас я поставлю чайник.

– Чай – не водка, много не выпьешь! – Он попытался локтем вытереть пот со лба. – Есть у нас что-нибудь посущественнее?

– Водка, что ли? – уж чего-чего, а водки Асе точно не хотелось.

– Зачем водка? Бутерброды!

– Ты предлагаешь мне сходить? – Ася безропотно направилась в прихожую.

– Нет, сходим мы с Джоником. Ща, еще парсек! – и Федор рванул обратно в комнату.

«Парсек…» – Ася покрутила последнее слово и так, и эдак. Красивое слово, что-то очень далекое, практически недостижимое. Как Ваня… Как Кристина…

* * *

– Ты что, снова ревешь? – Ася и сама не заметила, как позволила грустным мыслям взять над собой верх. Она даже не слышала, как вернулся Лебедев, и теперь он смотрел на нее как на сумасшедшую. Но смотрел по-доброму, без насмешки. – Кончай. Это у тебя от голода. По себе знаю: как есть захочется, так хоть плачь. Не плачь. Мы с Джоником погнали. А ты пока шмотки пособирай да пыль повытирай. И смотри, дверь никому не открывай. Я читал в Интернете, что убийцы часто возвращаются на место преступления. Тянет их туда словно магнитом.

Джон планы Лебедева понял без лишних слов, а может, обстановка квартиры давила на собачью психику, но он подошел к входной двери и, склонив голову набок, вопросительно смотрел то на Федора, то на Асю, словно спрашивая: «Ну что? Долго еще будете разговаривать?»

– Поскакали! – скомандовал Федор, схватил свой рюкзак и, на ходу пытаясь сунуть руки в рукава куртки, вылетел из квартиры.

Пол в комнате блестел. Ася собрала разбросанные вещи в заранее приготовленные полиэтиленовые пакеты, прошлась с тряпкой по полкам, вытерла стол, монитор, телевизор. Взяла трубку телефона, и та вдруг ожила у нее в руках, взорвав тишину квартиры моцартовским «Турецким маршем». От неожиданности Ася вздрогнула, выпустила трубку из рук, та упала на пол, но звонок не прервался. Ася осторожно села рядом с трубкой, взяла ее двумя руками – руки дрожали, – поискала глазами кнопку прерывания звонка, нажала первую попавшуюся и поняла, что ошиблась:

– Яна? – раздался мужской голос.

Федор изучал мобильные звонки Яны, но убийца вполне мог общаться с ней по стационарному телефону. От этой мысли Асе стало так страшно, словно убийца действительно вернулся на место преступления и теперь стоит с ножом на расстоянии вытянутой руки от нее. Неизвестный в трубке молчал, Ася слышала лишь его дыхание. Спокойное и размеренное. «И чего я так разволновалась? – попыталась приструнить она разыгравшееся воображение. – Просто позвонил знакомый Братской, который не знает, что ее уже нет».

– Яна? – снова повторил мужской голос, и Ася наконец нашла в себе силы нажать на кнопку.

Она собралась встать с пола, и в этот момент раздался звук открываемого замка. Ася вздрогнула, снова выронила трубку и крепко зажмурила глаза от страха.

– Что за шум, а драки нет? – В дверях стояли весело ухмыляющийся Федор и грустный Джон. Пес словно почувствовал настроение девушки. Подбежал к ней и ткнулся головой в щеку.

– Куда с грязными ногами по чистому полу! – завопил Федор. – Я вижу, в этом доме чистоту навожу только я! Один ноги не вытирает. Другая телефонами разбрасывается! Что стряслось, женщина-беспорядок?

Ася прижалась к холодной Джоновой шее. Сейчас ее уже абсолютно не возмущала бесцеремонная манера Лебедева выражать свои мысли.

– Кто-то позвонил, – она кивнула головой на трубку.

– И что сказал?

– Да, собственно, ничего. «Яна», потом немного подышал в трубку…

– Подышал, – заржал Лебедев. – Наверное, еще не в курсе, что Братской теперь звонить по другому номеру…

– Федор! – Ася сделала возмущенные глаза.

– Да Федор я, Федор. Давайте с Джоником сообразите поесть, а я тут пока… – он поднял трубку с пола, демонстративно обтер ее о джинсы и положил на место. – И вообще, чем должна заниматься полотерная команда по уборке мест преступления? Только убрать эти самые следы или устроить генеральную уборку всей жилплощади? Если второе, типа окна мыть и шторы стирать, то я не подряжался! Я, конечно, специалист широкого профиля, но не до такой степени, – с этими словами он уселся за стол, наклонился и нажал на кнопку стоящего на полу системного блока. – Никогда не ставьте системный блок на пол! Системник – это сердце компьютера, и к нему нужно относиться бережно! Как появится повод для похода на кухню, свистите.

Повод появился раньше, чем Ася успела помыть Джону лапы и снять шкурку с колбасы, – в дверь позвонили. Джон, до этого лежавший на полу кухни в своей любимой позе – голова на полу между вытянутыми лапами, грустные глаза внимательно следят за Асиными действиями, – поднялся и медленно направился в прихожую. Ася поспешила следом. У двери она одной рукой взяла Джона за ошейник, другой повернула защелку.

На пороге стоял высокий мужчина приятной наружности с очень доброй располагающей улыбкой. Кашемировое пальто и нелепая вязаная шапочка, натянутая на самые брови, явно были куплены в хорошем магазине и абсолютно не напоминали одежду католического священника.

– Здравствуйте! – сказал он.

– Здравствуйте! – ответил мгновенно примчавшийся из комнаты Федор и пребольно ущипнул Асю за локоть.

«Какого черта ты открываешь дверь?» – поняла этот недружественный жест Ася.

– А где Яна? – спросил мужчина.

– Она… – Ася запнулась. Мужчина был ей симпатичен, и огорчать его не хотелось.

– Ее нет, – помог Федор.

– Уехала? – поинтересовался мужчина.

– Типа того… – уклончиво произнес Федор. – А вы, собственно, по какому вопросу?

– А она ничего не просила мне передать? Меня зовут Роберт, – мужчина, похоже, волновался, пробуждая в Асе стремление помочь любым доступным способом.

– Она, наверное, просто не успела. Вы проходите, пожалуйста! – Ася посторонилась, пропуская гостя в квартиру. – Мы как раз собирались чай пить. Да, Федор?

Ася обернулась к своему напарнику в поисках поддержки, но наткнулась на угрюмое выражение. Ее затея Федору явно не нравилась. То ли он не видел в Роберте потенциального источника информации, то ли боялся, что принесенных запасов еды на всех не хватит. А Роберт, нисколько не смущаясь таким половинчатым гостеприимством, снял пальто и шапку, как само собой разумеющееся, сунул их в руки Асе, несколько ошарашенной таким его поведением, и уверенно прошел на кухню. Что означало, что в квартире он уже бывал. А может, и не означало вовсе. Просто интуиция у него сработала.

– Так что она должна была вам передать? – Ася повесила верхнюю одежду гостя в шкаф и прошла за ним на кухню, чувствуя за спиной молчаливое возмущение Федора.

– Да так, безделица! – Роберт пожал плечами. – Ноты…

По мнению Аси, четверым, включая Джона, на кухне явно было тесно, но Федор уходить не собирался. Все с тем же угрюмым выражением лица он уселся на стул под окном. Джон разлегся на полу, перегородив выход.

– Ноты? Вы музыкант? – резко спросил Федор, а Асе вспомнился рассказ Кати о таинственном мужчине, регулярно навещавшем Братскую. «Дудочка факира…»

– Да, – кивнул Роберт.

– Здорово, – сказала Ася, рассматривая чашки в шкафу. Были они какими-то неказистыми, на Асин взгляд, недостойными такого приятного мужчины, к тому же музыканта. – Вам чай черный или зеленый? – спросила она, наконец-то остановив выбор на белой чашке с голубой каймой.

– Зеленый, будьте любезны. С жасмином.

На полке в шкафу стояли две упаковки с черным чаем и одна с зеленым. Зеленый был именно с жасмином. Как будто гость заранее знал, что у Братской есть именно такой чай.

– И на чем вы играете? – спросила Ася, наливая чай. «Если скажет, что на каком-то духовом инструменте, значит…»

Додумать не успела.

– На скрипке, – сказал Роберт, отметая тем самым все ее подозрения. – Так она точно ничего не оставляла для меня? Может, она забыла сказать?

В его голосе по-прежнему чувствовалось волнение. Асе безумно хотелось ему помочь, но у Федора было на этот счет собственное мнение.

– Все бумаги забрали полицейские, – сказал он и после небольшой паузы добавил: – Жесткий диск компьютера тоже.

– Полиция? – вырвалось у Роберта. Он побледнел, вцепился обеими руками в чашку, будто ища у нее поддержки. – Но почему?

– Убили Яну, – ответил Федор. – Давно уже. Скоро месяц. Вы не знали?

Говорил он отрывисто. Жестко. Даже жестоко. Не так, как, по Асиному мнению, нужно говорить подобные слова. Но потом она вспомнила прочитанные детективы. Добрый полицейский – злой полицейский. Похоже, Федор выбрал роль злого…

– Я не знал… Был на гастролях… Нашли, кто это сделал?

– У полиции имеется подозреваемый, но следствие еще не закончено, – сказал Федор. – А вы, случайно, не знаете, кто мог желать Яне смерти?

– Нет! – Роберт очень убедительно помотал головой и грустно улыбнулся. – Мы не были слишком близки… Не думаю, что такие люди имелись. Она была очень хорошим человеком – добрым, искренним, очень ранимым…

Если у Аси и были какие-то мысли насчет причастности Роберта к смерти Братской, то после этих слов они бесследно испарились. Но у Федора на этот счет имелось собственное мнение.

– Мы с вами об одном человеке говорим? – спросил он, приподнимаясь со стула, чтобы взять со стола приготовленный Асей бутерброд. – А мне чай полагается? Со слов соседей, Яна была завзятой шантажисткой.

– Федор! – вырвалось у Аси против воли.

– Шантажисткой? – медленно повторил Роберт.

– Так что с чаем? – продолжал гнуть свою линию Федор. – Да, шантажисткой. Полиции известно несколько случаев, думаю, на самом деле круг жертв Братской гораздо шире. Вы, например? Как-то странно, что вы явились сюда в поисках каких-то нот. Сейчас в Интернете можно скачать все, что угодно. Хотите, найду вам адреса нотных архивов?

– Вы серьезно считаете, что я мог убить Яну? – Роберт демонстративно отодвинул чашку и обернулся к двери, ведущей в коридор. Однако пути к отступлению были надежно перекрыты Джоном. И пусть глаза его были закрыты, а лапы мирно вытянуты, выглядел пес устрашающе.

– Да нет, это я так, – на мгновение Федор стал привычным Федором, безобидно-саркастичным. Но лишь на мгновение. Затем он снова стал «злым». – Вообще-то эксперты считают, что ее убила женщина – слишком уж слабым был удар. Но эксперты зачастую ошибаются. У следствия есть еще несколько подозреваемых. В их числе некий мужчина, часто приходивший к Братской. Это, случайно, не вы? Его видел сосед из сорок пятой квартиры. Сказал, что тот как-то странно был одет. Сейчас полиция отрабатывает эту версию. Вениамин просматривает записи с камеры наблюдения на подъезде. Найти его – вопрос времени…

Федор привстал за очередным бутербродом и попутно толкнул Асю в спину коленом, мол, чего сидишь как просватанная? Говори чего-нибудь.

Асе не хотелось говорить об убийстве. Она была на сто процентов уверена, что Роберт – не убийца.

– А что за ноты Яна должна была вам отдать? – спросила она и скорее почувствовала, чем услышала, недовольное шипение Федора.

– Вы, наверное, знаете, что она собиралась выступать в телевизионном шоу. Для выступления она первоначально планировала использовать флейту. И музыкант – флейтист – сам написал для этого танца мелодию. А потом Яна решила, что играть должна скрипка. Попросила меня забрать ноты…

– Этот флейтист! Он же и есть убийца! – поняла Ася. – Вениамин говорил, что он играл на дудочке факира. А это и есть флейта!

– В каком-то роде да, – согласился Роберт. – У вас отличный чай, Ася.

Тон его голоса при этих словах был таким бархатным, что Ася зарделась.

– Может, еще чашечку? – спросила она.

– Я бы с удовольствием, но нужно спешить. Сегодня у нас последний прогон. В пятницу – мой прощальный сольный концерт в театре, потом уезжаю в Англию. Мне предложили работу…

– Здорово! – Ася прикрыла глаза ресницами, медленно покачала головой. – Как же это здорово. Мне бы тоже хотелось в Англию.

Голос ее дрогнул.

– Какие ваши годы, Ася! Еще успеете везде побывать.

Но она снова покачала головой.

– Знаете, – продолжил Роберт, – в Англию я вас взять не смогу – просто с визой очень большая канитель. А вот место на концерте обеспечить мне под силу. Пойдете?

От радости у Аси слова застряли в горле, и она лишь закивала головой словно китайский болванчик.

– Держите, – Роберт вытащил визитку, черкнул что-то на обороте и передал ее Асе. – Отдадите администратору на входе. Вы вдвоем будете или одна?

– Мы можем только втроем, – ответил за Асю Лебедев. – Джон тоже страстный любитель скрипичных концертов. В самых драматических местах он не может остаться равнодушным и начинает подпевать.

– Федор! – призвала напарника к порядку Ася и, повернувшись к Роберту, добавила: – Нам собаку оставить не с кем, поэтому я приду одна.

* * *

– И как, по-твоему, отнесется к этому Иван Станиславович? – спросил Федор, закрыв за Робертом дверь. – И что это вообще такое сейчас было?

– Что было?

– Да ты кокетничала с ним напропалую! Если бы не мы с Джоном… Похоже, ты заразилась от Кати и прямо-таки склоняла к сожительству этого Роберта. Представляю, что будет в пятницу!

– Дурак ты, Федор. Ничего не будет. – Ася открыла дверь шкафа под мойкой и выбросила визитку в мусорное ведро. – Ни-че-го!

– Ась, да пошутил я. – Федор дернулся к ведру, вытащил из него визитку, подул на нее. – Стерильно! Ты что, плачешь?

От этих слов с трудом сдерживаемые слезы потекли у Аси по щекам.

– Ладно тебе, я же извинился! Иди на дурацкий концерт! Подумаешь! – И, уверенно попадая в ноты, он пропел:

Скрипач на крыше струн печальный плач

Я снова слышу в каждом сне…

Ася молчала.

– Не, ну так не пойдет! Джон, давай помогай! – Федор легонько толкнул пса ногой. Тот понял. Медленно поднялся, подошел к Асе и лизнул ее щеку.

– Джон! – Ася обняла пса и заплакала еще горше.

– Ладно, я пока поем, – заявил Федор и, сложив вместе два бутерброда колбасой внутрь, откусил здоровенный шмат. Несколько секунд он сосредоточенно жевал, потом сунул бутерброд Асе: – На, попробуй!

Трудно отказаться, когда еда практически сама просится в рот. Ася сдалась…

Доев последний бутерброд, Федор отправился в комнату, и вскоре оттуда донеслось быстрое клацанье пальцев по клавиатуре.

– Ну как, нашел что-нибудь? – поинтересовалась Ася, уничтожив на кухне следы чаепития.

– Не знаю, – сказал Федор, не отводя глаз от монитора. – Тут целая куча запароленных файлов. Фигня вопрос, конечно, но повозиться придется. Жалко, я ноут не взял. Комп у этой Братской дохлый какой-то, еле шевелится. Был бы пошустрее… Как думаешь, хозяйке понравится, если мы тут заночуем? Типа Джон и тэ дэ…

Идея в первую очередь не понравилась самой Асе – и она решительно замотала головой:

– Нет, об этом не может быть и речи! Думаю, чем скорее мы отсюда уйдем, тем будет лучше.

Федор задумался, а потом слез с вращающегося компьютерного кресла на пол и вытащил из-под стола системный блок.

– Что ты собираешься делать? – спросила Ася, внимательно наблюдавшая за его действиями.

– Знаешь, – Федор задумчиво поскреб руками щеку, – тебе лучше не знать. Принеси ножичек, пожалуйста. Будем считать, что я хочу вытереть пыль внутри системника. Представляешь, что там творится! Там же работают многочисленные кулеры. По-вашему, вентиляторы. Как думаешь, что активно засасывают внутрь системного блока эти вентиляторы? Правильно! Пыль.

Произнося эту тираду, Федор с помощью принесенного Асей ножа ловко откручивал винтики, крепящие боковину корпуса.

– Оба-на! – сказал он, когда последний винт был откручен. – Тут все гораздо запущенней, чем можно было предположить!

– Что? – Ася подошла ближе, следом за ней потянулся Джон. Сунулся в разверстый компьютер и оглушительно чихнул.

– Вали отсюда! – завопил Федор. – Тут только твоей морды не хватало!

А потом осторожно, двумя пальцами, вытащил пыльную бордовую бархатную папку с золотым тисненым рисунком на обложке.

– Вот эти женщины! Везде они норовят устроить свалку. Даже в сердце компьютера! – С этими словами Федор раскрыл папку. – Похоже, это те самые ноты, которые искал твой разлюбезный Роберт.

Ася подошла ближе, села на пол рядом с Федором и заглянула в папку. В ней между двумя листами папиросной бумаги лежал плотный лист нотной бумаги. На нем – четкие черные нотные знаки и абсолютно неразборчивые надписи. Внизу листа – подпись.

– Думаешь, те? Но Роберт же сказал, что ищет ноты, которые написал знакомый Братской. А это, – Ася бережно дотронулась до листа и перешла на шепот, – мне кажется, это было написано давно. Лет сто тому назад, если не больше.

– Почему ты так думаешь? – тоже шепотом спросил Федор.

– Не знаю…

– Вот так просто – потрогала и поняла? – скептически ухмыльнулся Федор. – Хорошо, что ты одна такая, а не то всякие археометристы со своими радиоуглеродными анализами остались бы не при делах.

Несмотря на насмешливый тон, Федор по-прежнему говорил шепотом, что в глазах Аси свидетельствовало о высшей степени уважения к находке.

– И что мы теперь будем делать? – спросил он.

– Вернем все назад и уйдем, – сказала Ася, хотя сама не была уверена в справедливости своих слов.

– Как вернем? Завтра придут новые квартиранты. Выкинут системник на свалку… Неужели тебе самой не интересно, что это за ноты?

– Интересно, – согласилась Ася. – Но если мы скажем, что нашли их, сразу последует вопрос, что мы искали в системном блоке. А и правда, что мы там искали?

– Да ничего не искали. Жесткий я хотел забрать…

– Что забрать?

– Жесткий! Жесткий диск. Присоединить к своему ноуту и почитать секретные файлы Братской.

– Час от часу не легче! – Ася сокрушенно хлопнула ладонями по полу. – Ты хотел унести жесткий диск? Чужой?

– Почему чужой? Он бесхозный, с одной стороны. С другой, может помочь вызволить Ваню из тюрьмы. Или после встречи с Робертом для тебя это уже не актуально?

– Актуально, – Ася закусила губу и опустила голову.

– Мы сыщики. А настоящие сыщики так и работают: собирают улики и исследуют их. Так?

– Так, – отозвалась Ася.

– Значит, забираем ноты, жесткий, отдаем ключи хозяйке и сматываемся. Купим жратвы побольше, газировки всякой и нырнем в Паутину на всю ночь. Уверен, нам удастся узнать историю этой штуковины.

С этими словами Федор кое-как собрал системный блок, засунул его под стол, ловко вскочил с пола и помог подняться Асе.

– Ася, ну пожалуйста, постарайся сделать лицо попроще, а то хозяйка сразу заподозрит, что дело не чисто.

Но хозяйка не заподозрила. Чрезвычайно довольная, что квартиру избавили от страшных следов, она списала Асину озабоченность на усталость.

* * *

Выезд был назначен на раннее утро. К путешествию Тимур подготовился основательно. Заправил полный бак и дополнительно купил три канистры бензина, пять шестилитровых бутылей с водой и несколько здоровенных пакетов с едой. А также небольшой мангал, дрова и угли для него.

– Мы точно едем втроем? – спросила Кристина, глядя, как Тимур заботливо накрывает брезентом припасы, занявшие почти полкузова.

– Я же не знаю ваших аппетитов, – отшутился Тимур, но лицо у него было серьезным. – Взял на всякий случай. Не понадобится – отдадим кому-нибудь.

– Я же не против, – сказала Кристина, устраивая поудобнее Леночку. Полусонная девочка крепко сжимала в руках розовый рюкзачок, в котором лежали платье феи и волшебная палочка.

– А долго ехать до волшебной горы? – спросила она Тимура.

– Долго, но вообще – смотря какая дорога, – сказал Тимур.

Ответ Леночку не удовлетворил.

– И днем, и еще ночью? – попыталась уточнить она.

– Завтра к вечеру должны быть на месте. – Тимур повернул ключ в замке зажигания, и путешествие началось. Покинув Сидней, пикап понесся по хайвею в направлении Брокен-Хилл со скоростью, никак не вязавшейся с его внушительными габаритами, оставляя позади придорожные поселки.

С каждой милей их становилось все меньше, а после полудня о наличии цивилизации говорили лишь дорожная разметка да редкие дорожные указатели. Пейзаж за окном разнообразием не баловал: невзрачные кустики и красный песок. Кристина, которой наскучило сидеть без дела, потребовала, чтобы Тимур уступил ей место за рулем. Вечером они поужинали разогретыми на костре мясными консервами с овощами, а затем Кристина с Леночкой, завернувшись в спальники, устроились на ночлег в кузове пикапа, а Тимур лег спать в кабине. Кристина предложила было ехать ночью, но Тимур отказался, потому что аварии в ночное время, вызванные наездом на животных, не покрывались страховкой. Кристина настаивать не стала.

Ночное небо потрясло ее. Было в нем что-то завораживающее, вызывающее первобытный ужас и одновременно восхищение. Это было чужое, инопланетное небо – другие звезды складывались в узоры других созвездий. Ни с детства знакомой Большой Медведицы, ни Малой. И даже луна была другой. Круглой, желтой, пятнистой – но другой. Вместо привычной, с небольшими участками суши на фоне безбрежных лунных морей, на них смотрела более «заселенная» планета, словно в противовес бесконечной красной пустыне в сердце Зеленого континента.

Рядом заворочалась, застонала во сне Леночка.

– Спи, маленькая, – обняла ее Кристина и подумала с нежностью: «Скучает, наверное, по матери. А Лина? Как там Лина? Тоже скучает?»

* * *

Лине скучать было некогда. Волшебное пробуждение Пенелопы Гриффин добавило ей хлопот.

Пробуждение это казалось Лине каким-то ненастоящим. То есть, с точки зрения медицинского персонала госпиталя и Оливера в частности, все шло своим чередом. Единственное, что не вписывалось в клиническую картину, – попытка Гриффин заговорить в первые минуты после выхода из комы. Больше этих попыток она не повторяла, и возвращение к обычной жизни шло по классическим канонам: стадия фиксации взора, стадия узнавания – едва заметное изменение мимики, учащение пульса и другие эмоциональные реакции.

Но, с точки зрения Лины, все продвигалось ужасно медленно. Словно сон, в котором пытаешься бежать, а тяжелые неуклюжие ноги отказываются повиноваться. Она, конечно же, понимала, что ожидать от только что вернувшегося к жизни человека спортивных успехов рано. Но хоть почаще открывать глаза и начинать потихоньку разговаривать Пенелопа же могла! Однако не открывала и не начинала. И лишь чуткие приборы свидетельствовали о переменах, происходящих в состоянии больной.

На рассвете Лина с Живкой, как обычно, готовили своих подопечных к встрече с новым днем. Пенелопа лежала с закрытыми глазами и, казалось, спала.

– Доброе утро, миссис Гриффин, – сказала Лина, подходя к ее кровати. Эту фразу она уже научилась говорить по-английски. На этом ее словарный запас закончился, и она перешла на русский: – Сейчас мы с вами переоденемся…

И осеклась. Взгляд Пенелопы, устремленный в потолок, был наполнен такой отчаянной тоской, что у Лины мурашки побежали по спине.

– Что она может такое видеть? – обернувшись к Жив-ке, тихо спросила Лина.

– Да вряд ли что-то видит. Дороти сказала, что у нее еще пока все словно в тумане. Представь: мы – как два двигающихся темных пятна. Да еще говорим как попало. То по-английски, то по-русски. Каша, одним словом. Вот она и думает, что это у нее слуховые галлюцинации. От такого точно волком завоешь.

Лина была не совсем согласна со словами Живки, но выводы сделала. Выпросив в приемном отделении тетрадь и ручку, она с помощью безотказной Живки принялась составлять свой русско-английский разговорник. К концу дня Лина уже выучила несколько фраз: «Вы сегодня замечательно выглядите, миссис Гриффин», «Пора обедать, миссис Гриффин», «На улице отличная погода, и совсем скоро мы отправимся гулять».

Особняком стояли фразы «Все будет хорошо» и то же самое, но в удлиненном варианте: «Доктор Коллинз – замечательный врач, и у нас все будет хорошо». К этим фразам шло еще предложение: «Если согласны, закройте глаза».

Какова же была радость Лины, когда после десятикратного повторения оптимистичной фразы «Все будет хорошо» Пенелопа закрыла и сразу же открыла глаза.

– Живка! Живочка! Она все понимает! Миссис Гриффин закрыла глаза! – Лина бросилась на шею ничего не понимающей болгарке. – Закрыла, ты понимаешь?

На шум прибежала Дороти.

– У вас все в порядке? – спросила она, зыркнув первым делом на показания прикроватных мониторов.

– Да эта сумасшедшая говорит, что миссис Гриффин закрыла глаза, – пустилась в объяснения Живка.

Дороти метнулась к кровати Пенелопы.

– Но глаза открыты, – сказала она, пожав плечами.

И тогда Лина повторила свой трюк. После слов: «Если согласны, закройте глаза» – Пенелопа послушно сомкнула веки.

Дороти нахмурилась и быстрым шагом вышла из палаты. Вернулась она через минуту в сопровождении Оливера.

– Миссис Гриффин, я ваш лечащий врач Оливер Коллинз, – сказал он, оказавшись у постели пациентки. – Вы слышите меня?

Пенелопа закрыла и снова открыла глаза.

– Отлично, – пробормотал Оливер и, обернувшись к Дороти, распорядился: – Постарайтесь не перегружать больную.

– Поняли? – строго спросила Дороти у Живки, когда он вышел из палаты.

– Да, конечно, хорошо, – отрицательно замотала головой Живка. – Не будем.

– Что он сказал? Что она сказала?

– Сказали, чтобы ты не лезла к больной. Твое дело – сторона, – отрезала Живка.

– Сторона? – Слово прозвучало словно пощечина. К глазам подступили готовые вот-вот пролиться слезы. Лина выбежала из палаты, пронеслась по коридору, выскользнула на лестницу. По ней практически никто не ходил – все предпочитали пользоваться лифтом, и можно было, присев на ступеньки, перевести дух.

Не мог он такое сказать, решила Лина, в тысячный раз прокручивая сцену у постели Пенелопы. Она помнила каждое слово Оливера, его интонацию.

Сначала он сказал что-то типа «экселент», и сказал он это как бы сам себе. Затем обратился к Дороти. «Трай нот ту овелоад петиент». И лицо у него при этом было нормальное. Даже довольное. Ну не говорят с таким лицом гадости! Что ответила Дороти Живке, Лина разобрала – спросила, понятен ли ей смысл слов Оливера. А Оливер? Что же все-таки он сказал?

Позади хлопнула дверь – кто-то вышел на лестницу. Быстро вытерев полой куртки лицо, Лина обернулась. На лестничной площадке стоял Оливер.

– Lina, are you all right? – спросил он.

Чтобы перевести эту фразу, знать английский не требуется. Достаточно посмотреть парочку американских фильмов. «Черт тебя побери, доктор Коллинз, с твоим английским», – подумала Лина, а вслух произнесла фразу из своего «разговорника»:

– Доктор Коллинз – замечательный врач, и у нас все будет хорошо.

И, обойдя Оливера, которого эти слова ввели в состояние ступора, вернулась в отделение, плотно прикрыв за собой дверь.

В палате коматозных больных Дороти делала массаж Деду.

– Что такое «Трай нот ту овелоад петиент»? – спросила Лина у Живки, пристроившейся на стуле в изголовье кровати с бумажным стаканчиком кофе.

– Это, кстати, тебе кофе предназначался, – игнорируя ее вопрос, ответила Живка и, сделав большой глоток, выкинула пустой стаканчик, а Дороти недовольно зыркнула на болтушек. Оно и понятно – не каждому приятно, когда у него за спиной разговаривают на непонятном языке.

– Все будет хорошо, – немного фальшивым тоном заверила ее Лина по-английски, и Дороти улыбнулась.

После этого снова переходить на русский, чтобы узнать, кто принес кофе, с точки зрения Лины, было не совсем этично, и она решила, что кофе принес Оливер. Конечно же, Лина понимала, что он не мог одновременно слетать к автомату на второй этаж и оказаться на лестнице. Но ведь мечтать никто не запрещал.

– И нечего обижаться, – проворчала Живка, когда Дороти, закончив массаж, вышла из палаты, – лучше принеси чистое белье, надо Деду поменять простынку.

– Я и не обижаюсь, – Лина помогла медсестре повернуть Деда на бок, расстелила белоснежную, пахнущую свежестью простыню, разгладила ее ладонями и добавила: – Чего мне обижаться?

– Кофе, кстати, это я тебе купила. Потом выпила, чтобы не остывал. – Живка уложила Деда на спину, накрыла тонким одеялом. – Вижу, как ты дышишь в присутствии доктора.

– Как так по-особенному я дышу? – вспыхнула Лина.

– Так вообще не дышишь! Я ж добра тебе желаю, – продолжала Живка, не обращая внимания на ее реакцию. – А что, как узнает доктор Шорт? Удивляюсь, что она до сих пор не прискакала полюбоваться на это чудо.

И докторша прискакала. Время было послеобеденное. Накормив и умыв после еды подопечных, Лина, по уже успевшей сложиться привычке, сидела на стульчике у постели Арнольда. Доктор Шорт пришла с Оливером, и Лина сразу поняла, кто эта стройная, высокая (на полголовы выше Коллинза) женщина с сосредоточенным выражением на удивительно некрасивом лице – худощавом, скуластом, как у подростка, с глубокой вертикальной морщиной на переносице. Впрочем, лицо это было некрасивым, только когда доктор Шорт смотрела на Пенелопу и остальных обитателей палаты, включая Лину. Но когда она обращалась к Оливеру, лицо ее каким-то абсолютно непостижимым образом менялось. Легкая улыбка смягчала остроту черт, морщина разглаживалась, и гадкий утенок превращался пусть не в прекрасного лебедя, но во что-то близкое к благородной птице. «Я не смогу соперничать с этой женщиной», – поняла Лина. Если бы она была такой, как Кристина – напористой, пробивной, умеющей постоять за себя, – тогда еще куда ни шло. Но она была мягкой, податливой, ранимой, наверняка мечтательницей. То есть австралийской копией самой Лины. Обидеть такую – значит обидеть саму себя.

Доктор Шорт что-то восторженно говорила, а Оливер смущенно качал головой. Делая вид, что ей абсолютно не интересно содержание беседы парочки, Лина вслушивалась в каждое слово и с отчаянием понимала, что смысл беседы остается для нее тайной за семью печатями. Эх, сюда бы те курсы, на которые отправил ее Арнольд! Сейчас она прекрасно понимала, что у нее просто не хватило мотивации. А тогда… Работа, маленький ребенок, к концу дня с ног валишься от усталости. А тут еще эти курсы. Не хочется выглядеть дурой перед остальными. Лучше никак, чем плохо. Прикрыться от насмешек, как щитом, надуманной хронической неспособностью к иностранным языкам. С Арнольдом они и так друг друга поймут, а учиться непонятно ради чего просто глупо. И вот теперь получается, что глупо было именно не учиться. Если бы она умела разговаривать по-английски так же хорошо, как Кристина! Ну, пусть не так хорошо. Пусть как Живка. Та не ас в английском, но все же общается с Дороти, и довольно сносно.

«Я буду учиться у Живки, – пообещала Лина Арнольду, – вот увидишь, у меня обязательно получится».

Как же ей хотелось, чтобы он сказал сейчас хоть что-нибудь! Лина вцепилась в руку Арнольда словно утопающий в спасательный конец.

«Господи, Арнольд, прошу тебя, возвращайся!»

В этот момент ей показалось, что пальцы Эдгертона слегка дрогнули в ее руке. Лина устремила взгляд на приборы, фиксирующие состояние больного, но они не разделяли ее ощущения.

«Скажи, что ты слышишь меня! Подай знак!» – взмолилась Лина и вдруг краем глаза заметила, что Оливер и Шорт смотрят на нее.

«Я говорила вслух?» – испугалась она.

А Оливер что-то сказал, обращаясь к Шорт, и Лина четко услышала свое имя: миссис Эдгертон.

– What? – спросила она.

Оливер что-то торопливо ответил, но Лина покачала головой:

– Not understand…

Тогда Оливер схватил ее за руку и довольно бесцеремонно подтащил к кровати Пенелопы.

– What? – повторила Лина.

Взгляд Пенелопы уперся в нее, губы дрогнули и вполне отчетливо произнесли:

– Момиче… – и после довольно продолжительной паузы добавила еще несколько слов. Совсем короткую фразу.

Оливер и Шорт переглянулись, Шорт хотела было что-то сказать, но Оливер чуть заметно качнул головой. Затянувшуюся паузу прервал тревожный сигнал прикроватного монитора Пенелопы. Лина посмотрела на дисплей – у больной подскочило давление. Коллинз бросился к тумбе с медикаментами. А Лина, сама не зная, зачем она это делает, взяла Пенелопу за руку и медленно, делая паузы после каждого слова, произнесла:

– Все будет хорошо. Доктор Коллинз – замечательный врач, и у нас все будет хорошо.

Оливер застыл со шприцем в руке, монитор продолжал пищать, но систолическое давление уменьшилось на три пункта. Потом еще на два.

«Чудеса», – подумал Оливер.

* * *

Он стоял по колено в воде. После того как ушла Пенни, жизнь на острове стала невыносимой.

Пенни… В памяти всплыла ее негодующая гримаска:

– Меня зовут Пенелопа, мистер Эдгертон. Пе-не-ло-па!

Но он все равно продолжал называть ее Пенни.

Болтушка Пенни, безоговорочно верящая в приметы и прочую женскую ерунду, порой раздражала его своей болтовней, но без этого раздражителя жизнь стала пресной, бесполезной. Не жизнь, а убийство времени.

Время здесь подчинялось своим, абсолютно неподвластным никакой логике правилам. Оно то ползло словно гигантский австралийский трубач,[9] то неслось неподобающе для его высокого статуса резвыми скачками, будто чересчур ретивый кенгуру.

Он не знал, как и почему оказался на этом богом и людьми забытом клочке земли. Просто открыл глаза и увидел Пенни. Она рассказала, что здесь, на острове, есть еще кто-то третий. Но таинственный сосед ни разу не объявился, ничем не выказал свое присутствие – ни следом на песке, ни сломанной веткой… И его существование можно было бы считать Пенелопиной байкой, рассказанной с целью профилактики возможных сексуальных притязаний, если бы не постоянное ощущение чьего-то присутствия.

Поначалу Арнольд просто отдыхал. Сидел на берегу, наслаждаясь океанской беспредельностью, или бродил вдоль кромки воды. Увязая в бархатистом, чуть влажном песке по щиколотку. Только здесь, на острове, он понял, как устал. Причем устал не физически – в последние годы он даже стрижку газонов переложил на плечи приходящего садовника. Нет, причина его усталости – Лайонел. Его болезнь – теперь он отдавал себе отчет в том, что сын тяжело болен. Интересно, знала ли об этом Марта? Она была очень проницательной. Кстати, Марта… Здесь, на острове, Арнольд вдруг почувствовал, что мысли о покойной жене не вызывают у него прежнего приступа тоски, поначалу резкого, болезненно отдающегося под лопаткой, а позже, по прошествии нескольких лет – тупого, но более опустошительного. После этих приступов он чувствовал себя никчемным, никому не нужным стариком, выброшенным на свалку жизни. Похоронив жену, Арнольд попытался наладить отношения с детьми. Подарил Мэрион все вещи матери, а потом, спустя некоторое время, разделил между детьми практически все свои деньги, оставив небольшую толику «на дожитие» – так он это тогда называл. А потом он увидел Лину…

Совершенно случайно увидел. Или не случайно? Он бродил по новостным сайтам в Интернете, переходил по заинтересовавшим заголовкам и вдруг вздрогнул: с яркого рекламного баннера на него смотрела Марта. Ошибки быть не могло – ее глаза, карие, с небольшой, едва уловимой раскосинкой, чуть впалые щеки, морщинки над верхней губой, словно в преддверии поцелуя. Перешел по ссылке и оказался на сайте знакомств. Арнольд никогда целенаправленно не посещал подобные страницы, относился к ним с определенной долей брезгливости и, попадая случайно, сразу же убегал. А тут вдруг увидел молоденькую, натужно улыбающуюся девушку, почти ребенка. И понял, что «дожитие» отменяется. Даст бог, он еще поживет… Понял он это не сразу, а чуть позже, когда обнаружил в своей русской подруге дар слушательницы. Интернет давал возможность разговаривать с ней часами. Арнольд делился впечатлениями от прожитого дня, жаловался на подрезавшего его лихача на «Ягуаре». Еще позже поделился мыслями насчет Мэрион и Лайонела. Он отдавал себе отчет в том, что для Лины его рассказы – поток бессмысленных звуков. Но это было уже после того, как он захлопывал крышку ноутбука. Во время разговора иллюзия взаимопонимания была полной. Лина склоняла головку к плечу, понимающе-сочувственно кивала. А ему больше и не нужно было ничего. Во время этих разговоров он, казалось, становился лучше. Значительнее, сильнее. Всегда считавший самоутверждение за счет женщины позором для настоящего мужчины, он теперь понимал, что занимается именно этим. Но не мог отказаться от душевного комфорта, который доставляло ему общение с Линой.

И вот она плачет там, на другом берегу, а он бессилен что-либо сделать. Он может только стоять и смотреть… Или нет? Ведь Пенни как-то смогла? Вон она – на том берегу, и маленькие ручки Лины заботливо вьются вокруг нее. Пенни как-то удалось выбраться. Сейчас он даже припоминает, как она говорила о каком-то пути. Он счел это обычным женским трепом – да, Пенни из тех, кому стоит только увидеть рядом свободные уши, и она будет лить в них все подряд, даже не замечая отсутствия интереса у собеседника. Но про путь этот он уловил и даже сказал что-то типа «возьми меня с собой», на что Пенни возразила:

– Нет, ты сиди тут, а я пойду – ты уже дважды женат, а я еще ожидаю своего Одиссея…

– Господи, Арнольд, прошу тебя, возвращайся! – вдруг прорезал его мысли пронзительный, словно крик чайки, голос Лины.

– Я иду к тебе, – крикнул он и сделал шаг вперед.

Вода доставала до груди… Еще шаг…

– Скажи, что ты слышишь меня! Подай знак! – умоляющие глаза Лины были совсем рядом.

– Я иду, – сказал он и понял, что Лина не слышит его.

Он попытался сделать еще шаг. Потерял равновесие, упал. Волна накрыла его с головой, потянула за собой и выбросила на берег. Он повторил попытку – результат оказался тем же. Раз за разом, словно одержимый, он бросался в воду, и раз за разом волны выбрасывали его обратно.

– Лина! Ты слышишь меня? – закричал он что есть силы и понял: нет, не слышит.

– А ты, Пенни? Ты должна меня слышать!

– Меня зовут Пенелопа, мистер Эдгертон, – моментально отозвалась предательница, – Пе-не-ло-па! Неужели так трудно запомнить?

Этот нравоучительный тон взбесил Арнольда. Считает себя непревзойденной звездой! Писательница! Небось сплошные розовые сопли и слюни! Ничего, он знает, как привести ее в чувство.

– Так вот, Пенни! – жестко сказал он. – Или ты возьмешь шефство над моей девочкой… Да какое, к дьяволу, шефство! Ты возьмешь ее в свой дом, ее и ребенка, и будешь заботиться о них как о собственной дочери и внучке, или никакого Одиссея ты не дождешься. Так и окочуришься в одиночестве. Уж поверь – я смогу провернуть это дело. Научился…

Он знал, что Пенни, чья мнительность порой доходила до абсурда, не сможет пропустить мимо ушей подобную угрозу. И не ошибся – Пенелопа занервничала:

– Вы не можете так поступить!

– Хочешь проверить? Хочешь?!

Она побледнела, потом резко покраснела. Врач – он как раз находился в палате, довольно приличный доктор, хотя не очень прилично пялится на Лину, когда думает, что его никто не видит, – врач дернулся, что-то сказал сопровождавшей его женщине.

– Нет, – тихо прошептала Пенелопа. – И девочка мне нравится. Насчет ребенка не уверена, а девочка… Да, хорошо. Я возьму ее к себе на работу…

Арнольд запротестовал:

– Никакой грязной работы!

– Сиделкой, – сопротивлялась Пенелопа. – Мне же потребуется помощь на первых порах…

– Нет!

– Ну не секретарем же! Она языка не знает…

Тут доктор подтащил к кровати Пенелопы взволнованную Лину, и та довольно сносно сказала по-английски:

– Все будет хорошо. Доктор Коллинз – замечательный врач, и у нас все будет хорошо.

– Черт с тобой, – отступила Пенелопа, – только ты не будешь называть меня Пенни…

Ох уж эти женщины! Ну не могут они допустить, чтобы последнее слово осталось за мужчиной.

Глава 10

Вернувшись в съемную квартиру, Федор, даже не вспомнив о еде, сфотографировал подпись под нотами и загрузил ее в свой ноутбук. Изнывающая от нетерпения Ася пристроилась на табурете рядом и внимательно следила за текстом на экране.

– Итак, археометристы и радиоизотопные анализы реабилитированы, – наконец провозгласил Федор. – «Гугл» уверяет, что мы имеем дело с автографом Франца Йозефа Гайдна, родившегося в 1732-м и умершего в 1809 году. Таким образом, вопреки твоему горячему убеждению, нотам не сто лет, а все двести!

– Гайдна? Композитора Гайдна?! – вырвалось у Аси.

– Нет, программиста! – язвительно ответил Лебедев.

Ася раскрыла папку, недоверчиво коснулась пальцами бумаги.

– Этого не может быть. Твой «Гугл» – что он может в этом понимать? Он что, эксперт по нотным рукописям? И потом, мне кажется, подобные вещи должны храниться в музеях…

Федор только покачал головой. Озвучивать мысли, порожденные этой фразой в его голове, он не стал. Вдруг Ася вздумает обидеться? Поэтому, потребовав еды, он углубился во Всемирную паутину в поисках хоть какого-нибудь упоминания о таинственном предмете, попавшем в их руки.

Ася жарила картошку, а мысли ее витали далеко от маленькой кухни. Она вспоминала события прошедшего дня, начиная с появления Роберта и заканчивая обнаружением таинственной папки. Гайдн… Великий композитор, учитель Моцарта и Бетховена. Музыка Гайдна ей нравилась. Мелодичная, выразительная, спокойная. Нет, она не была ярой поклонницей классической музыки, но, занимаясь фрилансом, пришла к выводу, что работается лучше под тихую классику без слов. Методом проб и ошибок были выявлены «лучшие помощники»: Люлли, Боккерини и Гайдн. То, что найденные ими ноты были написаны рукой великого австрийского композитора, никак не укладывалось у нее в голове. Одно дело, если бы она увидела эту папку в музее, в застекленной витрине. Или на стене в рамке. Но в стоящем на полу системном блоке! Откуда у обыкновенной российской гражданки могла появиться воистину бесценная вещь?

– У нас сегодня что, угли на ужин? – заорал Федор, и Ася вернулась к сковородке с картошкой.

– Ну, положим, не угли…

– Дай сюда! – Федор отобрал у Аси лопаточку, которой она мешала картошку, и принялся яростно отдирать пригоревший нижний слой.

– Ты лучше компьютером займись, – неуверенно возразила Ася. – Поздно уже, а завтра нужно диск отнести.

– Кому нужно? – Федор оставил картошку в покое и вопросительно посмотрел на нее.

– Нам! Нам с тобой нужно вернуть диск на место.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно! Вдруг он кому-нибудь понадобится?

– Интересно, кому же? – Федор положил лопаточку на стол и с нескрываемым сарказмом уставился на Асю. – Братской? Ты считаешь, ее дух соскучится по компу и решит его навестить? Или бабульке Лене Павловне? Но она имеет на этот жесткий такие же права, как и мы. Наследничкам Братской? Если бы такие имелись, они бы уже давно наложили лапу на имущество несостоявшейся звезды. Что из этого следует?

– Ровным счетом ничего не следует! – с отчаянием в голосе ответила Ася. – Это вещь чужая! Чу-жа-я! И мы должны ее вернуть!

– Да кому же? Кому?! Черт! Кажется, не судьба нам сегодня поесть жареной картошки!

И действительно, увлекшись словесной перепалкой, Федор абсолютно забыл про картошку, и теперь ее остатки с треском догорали на сковородке.

– Хочешь, мы с Джоном сходим в магазин, купим чего-нибудь? – миролюбиво предложила Ася.

– Не хочу, – буркнул Федор и, бросив лопаточку в раковину, ушел в комнату.

Выбросив испорченную картошку в мусорное ведро, Ася вымыла сковородку. В голове у нее теснились сотни доводов в пользу необходимости возврата жесткого диска. Она уже собралась пойти к Федору и выложить их все, как он сам появился на кухне.

– Ладно, отнесем. Все, что нужно, я на ноутбук скинул, еще пару часиков поковыряюсь, и порядок. Ты, главное, не реви.

Ася действительно поняла, что плачет.

«Я не буду плакать, – твердо сказала она себе. – Не буду, и все. Кристина бы не плакала. И я не буду. Я – Кристина».

* * *

Но утром попасть в подъезд Братской им не удалось.

– Вы к кому? – остановил их стоящий у двери полицейский – молодой человек в форме, с сержантскими погонами на плечах.

– Мы к Лене Павловне, на третий этаж, в тридцать девятую квартиру, – сказала Ася.

– Да, в тридцать девятую, – подтвердил Федор. – А в чем, собственно, дело?

– Елена Павловна Астаханская в больнице, – сообщил сержант.

– Что случилось? – разволновалась Ася.

– Инфаркт, – полицейский был крайне немногословен.

– Но как так? Мы вчера с ней разговаривали, и она была в полном порядке, – воскликнула Ася, нервно теребя поводок Джона.

– Да-да, в порядке! – поддакнул Федор. – Мы у нее квартиру собирались снять. Вот пришли вселяться.

– Вселяться? – Сержант окинул визитеров оценивающим взглядом. – А где ваши вещи?

– Вещи – дело наживное, – уверил его Федор.

– Ну так и идите, наживайте, – кивнул полицейский. – Ближайшие пару недель эта квартира сдаваться не будет. А то и больше.

– А можно мы хотя бы с Марией поговорим, соседкой? – Ася робко потянулась рукой к домофонной панели.

– Нельзя, – отрубил сержант. – Приходите позже. Начинающим сыщикам ничего не оставалось, как развернуться и отправиться восвояси.

– Вот что сделаем, – сказал Федор, когда дверь со скучающим под ней полицейским скрылась из глаз. – Ты тут покукуй, пока местные бабульки не выползут на лавочку, а мы с Джоном поедем на квартиру. Покопаемся в Интернете, вдруг что полезное нароем. О’кей?

На улице было довольно холодно. Тяжелые низкие тучи грозились вот-вот разродиться холодным мартовским дождем, и перспектива торчать неизвестно сколько посреди двора была не из радужных. Сидеть в теплой квартире и копаться в Интернете гораздо приятней, но спорить Ася не стала. Коротко кивнула:

– О’кей.

* * *

Она уже изрядно замерзла на продуваемой всеми ветрами скамейке, а вчерашние собеседницы не торопились составить ей компанию. Напрасно Ася гипнотизировала взглядом подъездную дверь. Она уже собралась сделать маленький перерыв, чтобы сбегать в ближайший торговый центр, сходить там в туалет, да и просто погреться. Хорошо бы еще выпить чашечку кофе, вот только с деньгами беда… В этот момент полицейский, все еще дежуривший у дверей подъезда, покинул свой пост и решительным шагом направился к ней. Сердце провалилось куда-то в район желудка, вспомнились предупреждения Федора насчет незаконности использования поддельного сыщицкого удостоверения. Она понимала, что показывать свой страх нельзя, пыталась выдавить из себя подобие улыбки, но чувствовала, что получается у нее это абсолютно неубедительно. «Я – Кристина! – мысленно приказала себе Ася. – Я ничего не боюсь!»

– Извините, у вас, случайно, не найдется закурить? – произнес полицейский. И в голосе его было столько неловкости за создавшуюся ситуацию, что Ася сразу же прекратила бояться.

Сейчас Кристина бы заметила, что курение вредно для здоровья, но Ася извиняющимся тоном сказала, что не курит, и предложила сбегать в магазин, благо она как раз собиралась туда идти, и снабдить стража порядка куревом. Тот испуганно замахал руками, не найдя в себе сил принять от Аси подобную услугу, уселся с ней рядом, достал из кармана видавшую виды спичку и, прикусив конец, спросил:

– А вы ждете кого-то?

Ася покачала головой:

– Нет, просто сейчас должен сотрудник подъехать. Он обещал мне помочь с переездом. А переезд не получился, и сотрудник в пробке застрял.

Говорила Ася так жалостно, что полицейский проникся.

– А хотите, я у тетки своей спрошу насчет квартиры? Она сама не сдает, но найти поможет.

Ася не успела придумать, что бы такое ответить, дабы не обидеть добровольного помощника, как дверь подъезда открылась, выпуская трех человек в штатском.

– Извините! – подхватился ее собеседник. – Бежать надо. Служба! Вы телефончик мой запомните: три-пять-семь-девять…

Последние цифры он выкрикивал уже на бегу, и Ася, как ни старалась, не смогла их разобрать. Сержант и трое в штатском погрузились в стоящий неподалеку неприметный серый «Опель» и уехали.

Тем временем долго собиравшийся дождь все-таки решился. Первые капли застучали по скамейке, на которой сидела Ася, и с каждой каплей надежда на то, что кто-нибудь выйдет на улицу поболтать «за жизнь», становилась всё нереальнее. Делать нечего. Ася встала, одернула юбку и пошла к остановке, мысленно представляя речь, которой разразится Федор, узнав, что она ничего не высидела. И тут за ее спиной хлопнула подъездная дверь. Ася обернулась и увидела Катю.

– Катя, здравствуйте! Что у вас стряслось? – Ася бросилась к женщине и осеклась, увидев ее бледное опрокинутое лицо.

– Веня умер… – сказала Катя, глядя куда-то поверх Асиного плеча, и Ася поняла, что она ее не узнает.

– Как умер? Почему?

– Сигарет нет? – Катя, не обращая внимания на дождь, подошла к скамейке и медленно села. – Говорят, несчастный случай. Пьяный был, упал. Но ведь пьяные обычно не убиваются, так?

– Думаете, это убийца Братской?

Катя посмотрела на нее внимательно:

– А, это вы… Я же уже все рассказала…

Ася умоляюще посмотрела на женщину. Не могла она сейчас врать, а что случилось с Вениамином и Леной Павловной, узнать нужно было позарез.

И Катя рассказала. Венька предупредил, что придет поздно – дело у него какое-то было. Катя ждать не стала, легла спать. А под утро ее разбудил шум в подъезде. Какое-то время она лежала, вслушиваясь в ночную тишину. Потом, накинув халат, подошла к двери и посмотрела в глазок: никого. Спать расхотелось. Катя прошла на кухню, насыпала в турку кофе, открыла кран, чтобы налить воды, и тут за дверью раздался истошный вопль. Уронив от страха турку в раковину, Катя бросилась к двери. На лестнице раздавались чьи-то голоса. Катя открыла дверь и замерла. У ее ног лежал Веня, а рядом – Лена Павловна.

– Катя! – Это были соседи с третьего этажа, муж с женой. – Что у вас случилось?

– Вызовите «Скорую»! – закричала Катя и потеряла сознание.

В себя она пришла уже в квартире. В комнате кроме нее находилась соседка с третьего этажа (Катя не знала ее имени) и Мария (та самая дева Мария).

– Муж пошел «Скорую» встречать, полиция сейчас приедет, – сказала соседка.

А Мария спросила:

– Ты как?

– Что с Веней?

Мария опустила глаза.

– Что с Веней?! – закричала Катя. – Он умер?

В ответ на улице завыла сирена «Скорой». Катя побежала к двери.

– Подожди! – соседка поймала ее в коридоре. – Пусть врачи посмотрят.

Катя распахнула дверь и замерла, с надеждой вслушиваясь в шаги на лестнице. Их было двое. Два мужчины. Один постарше, другой помоложе. В одинаковых синих куртках с белыми полосками. Молодой склонился над Вениамином, дотронулся до шеи, посветил фонариком в глаза и покачал головой.

– Эта жива, – сказал тот, что постарше, – давай за носилками.

– Доктор! – закричала Катя. – Спасите моего мужа!

– Да, конечно, – мужчина присел на корточки рядом с Вениамином, расстегнул на нем куртку. Приложил к груди головку стетоскопа. Медленно поднялся и сказал: – Мне очень жаль…

Катя закричала, и соседка потащила ее в комнату. Потом приехала полиция. Попросили простыню, чтобы накрыть тело. Лену Павловну увезли в больницу, а Вениамина забрали только часа через три.

Полицейские сказали, что это несчастный случай. Вениамин был очень пьян, споткнулся о придверный коврик, упал. Результат – перелом шейных позвонков. Смерть наступила мгновенно.

Лена Павловна услышала шум, открыла дверь и, увидев лежавшего без движения соседа, испугалась до такой степени, что у нее случился сердечный приступ.

Медики пообещали, что с ней все будет хорошо. А Вениамин…

– Но ведь пьяные не разбиваются? – снова спросила Катя. – Говорят же, где трезвый убился бы, пьяный только поцарапается…

Она встала и, пошатываясь, пошла к подъезду.

«Неужели убийца все-таки вернулся? Вениамин случайно наткнулся на него и поплатился за это жизнью? Надо срочно рассказать Федору», – думала Ася, ожидая маршрутку.

Однако Федору было не до ее новостей.

– Представляешь, Ася, – заорал он, стоило ей очутиться дома, – эта штуковина (Ася поняла, что он имел в виду папку, найденную в квартире Братской) стоит немереных денег! Нужен только хороший провенанс. То есть история – кто владел нотами до нас. Вот тут-то и загвоздка. Я обязательно что-нибудь придумаю!

– Постой, Федор! – попыталась урезонить не на шутку размечтавшегося программиста Ася. – Во-первых, почему ты так твердо уверен, что мы имеем дело с автографом Гайдна? Посмотри на эту папку. Неужели ты веришь, что этому бархату двести лет? А еще мне нужно тебе рассказать…

– Да при чем тут папка?! – перебил ее Федор. – Она в данном случае носит функцию упаковки. Какая разница, во что упакован бриллиант – в дорогущий футляр или спичечный коробок? Он же не перестанет от этого быть бриллиантом! А насчет Гайдна… Я знаю только одно: «Гугл» меня еще никогда не подводил. Если он говорит, что это Гайдн, значит, так оно и есть. Кстати, у нас есть отличный способ узнать мнение профессионала.

– Это какой же?

– Ты спросишь о ней Роберта. Кто, как не он, разбирается во всех этих старинных композиторах? – и Федор похлопал по папке ладонью.

– Роберта? Но как? – растерялась Ася.

– Ты же идешь на концерт.

– И что? Я буду в зале, он – на сцене. Как я смогу…

– Я в шоке! – Федор закатил глаза, изображая обморок. – Ты разве не знаешь, что после концерта можно зайти к артисту в гримерку? Опять же, можно подкараулить его у черного хода.

– Ага, конечно. А сам-то ты хоть раз заходил? Подкарауливал?

– Послушай, Ася, речь идет о мужчине, просекаешь? О мужчине! Ну с какими глазами я буду за ним бегать? С голубыми? Нет! Если бы Роберт был девушкой, то я бы даже не заикался – пошел бы сам. Но в данном конкретном случае… И потом, я же видел, как он на тебя смотрел!

– Как? – Ася почувствовала, что краснеет, а еще поняла, что спорить с Федором бесполезно. И разговора с Робертом ей не избежать. – А что ты хотела мне рассказать?

Ася вкратце пересказала разговор с Катей.

– Это же совсем меняет дело! – обрадовался Федор. – Убийца продолжает ходить вокруг квартиры! А значит, Иван Станиславович не убийца. Сейчас полиция сложит два и два и отпустит его на все четыре стороны.

– А если не сложит?

– Будь спок. Обязательно сложит.

* * *

До Улуру они добрались к концу следующего дня. С первого взгляда гора не впечатлила. Черный камень чем-то смахивал на уменьшенную «палатку» крымского Чатыр-Дага, Кристина даже почувствовала легкий укол разочарования. Впрочем, укол был слишком незначительным для того, чтобы испортить настроение от поездки. Тем более что всего через несколько часов – на рассвете – Улуру предстал перед ней совсем в другом свете.

На фоне тревожно-кровавого восходящего солнца черный камень превратился в темно-лиловую грозовую тучу. Небо светлело, и Улуру набирал краски. Солнце щедро делилось с ним царственным пурпуром, и гора то вспыхивала ярко-алыми бликами, то, словно успокаиваясь, розовела. К обеду монолит сиял словно огромный золотой слиток на фоне ультрамаринового, без единого облачка, неба. На вечер Тимур заказал место на «закатной» площадке. Он добродушно ворчал, сравнивая предприимчивость аборигенов – устроителей площадки и их «коллеги» из далекой России, продававшего билеты в Провал. Засыпающий Улуру был совершенно иным. Не уменьшенной копией крымского гиганта, а удивительным, невероятным, фантастическим пришельцем, занесенным на Землю миллионы лет тому назад.

Следующие два дня были под завязку наполнены путешествиями – походами, полетами на вертолете и даже экзотическим туром на верблюдах, флегматичных добрых животных.

Уезжали на рассвете.

– Надеюсь, ты не набрала с собой камней? – спросила Кристина у Леночки, тщетно пытающейся проснуться.

– Нет! – замотал головой ребенок, прижимая к груди рюкзачок с «феиным» платьем.

– Ну и молодец, а то помнишь, Миша рассказывал…

Дальнейшую часть фразы заглушил звук захлопывающейся двери – Тимур, застегнув ремень детского сиденья, занял свое место, повернул ключ зажигания, и «Тойота» двинулась в обратный путь.

* * *

В этот день дежурство обещало быть спокойным. Оливер расположился за столом Дороти, делая вид, что изучает недавно принесенные анализы. На самом деле отсюда открывался отличный вид на палату коматозных больных, где уставшая от дневных забот Лина, сдвинув разделяющую перегородку, расположилась в кресле между кроватями Железного Арни и Спящей красавицы. Она что-то читала вслух из лежащей на коленях тетради, а пациенты тихо внимали ее голосу. Оливер поймал себя на желании очутиться на месте одного из них. Например, миссис Гриффин. В последние дни она семимильными шагами шла на поправку, и если так будет продолжаться дальше, скоро отправится домой. Ну, положим, не скоро… Оливер принялся было подсчитывать, сколько дней или недель отделяет Спящую красавицу от выписки, но звук пейджера прервал его мысли. «Просьба всех свободных врачей дежурной смены прибыть в приемное отделение», – гласило сообщение. Обычно это означало, что где-то произошла большая авария и приемное отделение нуждается в дополнительных руках. Кинув последний взгляд на Лину, Оливер не без сожаления направился к лифту.

Лина слышала звук пейджера, видела, как срочно подхватился и ушел Оливер.

«Мне все равно», – твердо сказала она сама себе. А в голове заезженной пластинкой крутилась фраза Живки: «Вся больница знает, что у него любовь с докторшей из приемного. Как у него ночное дежурство, вечно к ней бегает». От подступивших к горлу слез стало тяжело дышать.

– Прости меня, Арнольд, прости, пожалуйста, – Лина прижалась щекой к ладони мужа. – Мне никто не нужен, кроме тебя…

Спустившись в приемное отделение, Оливер узнал причину срочного вызова: на Дарлитнгхерст-роуд – крупная авария, госпиталь Святого Георга – ближайшее к месту аварии лечебное учреждение, и большинство пострадавших будет доставлено именно сюда. Первые «Скорые» уже на подъезде.

Он зашивал рану на лбу у молодого парня, когда в смотровую вошла медсестра приемного отделения Анна Ридли.

– Олли, в пятой смотровой женщина с ребенком требует тебя.

– Хорошо, я здесь закончу и подойду, – коротко отозвался Коллинз.

За время, пока он штопал первого пациента, приемное отделение превратилось в филиал военного госпиталя на передовой. Десятки истекающих кровью легкораненых в ожидании своей очереди, носилки с тяжелыми пациентами, толпы сопровождающих, вместо помощи вносящих лишь досадную сумятицу в слаженную работу медперсонала.

Женщину из пятой смотровой он сначала не узнал. Заплаканная, она протягивала к нему испачканные кровью руки и что-то очень быстро говорила. Просила найти кого-то… Волнение превратило ее и без того с трудом доступный для понимания английский в набор бессмысленных звуков. А потом он увидел девочку – испуганную, бледную, прижимающую к груди рюкзачок – и понял: это же переводчица миссис Эдгертон и ее дочка! Каким боком их занесло в эту страшную аварию? Наверное, ехали в госпиталь к матери.

В первую очередь Оливер осмотрел девочку. Если не считать длинного, но неглубокого (обойдемся без швов, только обработать и наложить повязку) пореза на голени, никаких других повреждений у нее не было. Нужно отправить ее к матери – Лина наверняка соскучилась по малышке.

– Попросите кого-нибудь отвести девочку в мое отделение, – попросил он Анну Ридли, выполнив необходимые манипуляции.

Та что-то уточнила, но Оливер уже приступил к осмотру женщины. Ссадина на лбу, не исключено сотрясение мозга. А откуда столько крови?

С трудом уложив импульсивную пациентку на кушетку, он осмотрел ее зрачки с помощью карманного фонарика.

– Можете сказать, какое сегодня число?

Она посмотрела на него как на ненормального.

– Доктор, помогите, пожалуйста. Тимур… Он ранен…

– Не волнуйтесь, им уже занимаются… Вы не ответили на мой вопрос.

– Я не знаю, – она протянула окровавленные пальцы к виску, поморщилась, машинально потерла плечо (Коллинз тут же заподозрил перелом). – Дайте подумать…

– Как вас зовут?

– Светлова Кристина Сергеевна, – и зачем-то поправилась: – нет, просто Светлова Кристина. Доктор! – Она схватила его за руку. – Я в порядке. Тимур…

– Светлова? – Он удивленно поднял брови – эта фамилия была ему знакома. Очевидно, широко распространена в России. Следующий вопрос Оливер задал машинально:

– Девичья фамилия матери?

– Нет, пожалуйста, доктор, он не должен умереть… Документы были в машине… Страховка…

Эта ее излишняя тревожность мешала, и Коллинз кивнул медсестре:

– Два кубика сапротина.[10]

– Надеюсь, это не снотворное? – спросила переводчица. Ей по-прежнему хотелось контролировать всех и вся.

– Вы помните, что с вами случилось? – Коллинз сделал отметку в листе назначения и вернулся к сбору анамнеза.

– Мы ехали к госпиталю, а потом резкий удар в бок… Доктор, не тратьте, пожалуйста, время. Тимур… Он не должен умереть… Документы были в машине… Страховка…

– Здесь рентген левого предплечья, кровь общий, – скомандовал Оливер медсестре. – Я сейчас.

Выйдя из смотровой, он столкнулся с Анной Ридли.

Она что-то хотела спросить, но Оливер не предоставил ей такой возможности:

– Где парень, которого доставили вместе с пациенткой с девочкой?

– Тот, который с вдавленным переломом черепа? – Ридли закусила губу и покачала головой. – В восьмой.

– Кто им занимается?

– Доктор Шорт…

Оливер поспешил в восьмую смотровую.

– Олли, как хорошо, что ты пришел. Этот парень…

Не слушая ее, Оливер шагнул к кровати.

Для того чтобы оценить степень тяжести полученной пациентом травмы, ему хватило пары минут.

– Его нужно срочно оперировать, – сказал он, не оборачиваясь.

– Бригада готова, ждем нейрохирурга. Лепски сейчас оперирует виновника аварии. – Оливер кивнул. Лепски был самым опытным нейрохирургом госпиталя. У парня есть все шансы дожить до суда. – Вызвали Энгельса, но тот стоит в пробке. И вообще он собирался в ресторан отмечать годовщину свадьбы. Время позднее, скорее всего, успели откупорить бутылку шампанского, а может, и не одну. Так что…

– А сама? Ты же изучала курс хирургии.

– Я? Нет! Нет! – Она замотала головой. – Я кроме аппендикса… Нет, я не буду. Подождем Энгельса.

– Нельзя ждать, Кетти! Нельзя!

– Не могу понять, Олли, почему ты так печешься об этом русском. При нем даже страховки нет, если на то пошло. Да он сто процентов умрет на операционном столе. Пойдем лучше чаю попьем. Я новый пирог приготовила. С брокколи.

– Как можно думать о пироге, когда рядом умирает человек? Я буду ассистировать. – Олли вышел из смотровой, подошел к столу дежурной медсестры:

– Есть свободная операционная?

– Да, вторая. Анестезиолог подойдет, когда приедет Энгельс. Ждем. Сложная операция.

– Вызывайте анестезиолога. Доктор Шорт пока начнет, а как появится Энгельс…

Не договорив, Оливер развернулся и быстрым шагом направился в смотровую, где находилась Кристина Светлова. Анализ крови и рентген были готовы. Перелома нет, просто ушиб. Пациентка практически спала и не мешала Оливеру накладывать мобилизующую повязку.

Когда Оливер и Кейт вошли в операционную, подготовка больного уже шла полным ходом.

С анестезиологом им повезло. О Баожэй Ли, миниатюрной пятидесятилетней китаянке, выглядевшей от силы на сорок, говорили, что она поддерживает жизнь пациентов во время операции не только с помощью лекарственных препаратов. Она владеет древней китайской магией, и когда врачи бессильно опускают руки, маленькие пальчики Бао-жэй способны сотворить чудо.

– Побыстрее, пожалуйста, доктор, – сказала Ли. – Давление очень низкое.

Оливер и сам видел, что состояние пациента крайне тяжелое. Но к операции он готов не был. Теоретически. Несмотря на частую встречаемость вдавленных переломов, до настоящего времени нет единой концепции их хирургии, особенно в остром периоде, и материала по этому вопросу в мировой литературе очень мало – лишь единичные сообщения. А значит, придется действовать, опираясь не на теорию, а на интуицию. Перво-наперво нужно обеспечить костный доступ, затем – ревизия субдурального пространства.

Оливер протянул руку, хирургическая медсестра вложила в нее краниотом. Операция началась.

Он не знал, сколько времени она длилась. Часа через два к ним присоединился доктор Энгельс. С ходу оценив обстановку, он принялся сетовать, что его напрасно оторвали от великолепной утки по-пекински. Его от природы зычный голос усиливала изрядная доля спиртного, запах которого чувствовался даже через маску. Хотя, может, Оливеру только так казалось.

– А вы молодец, коллега, – заявил Энгельс, когда Оливер, покинув стерильный блок, стягивал с себя хирургический костюм в предбаннике операционной. С непривычки получалось у него это довольно неуклюже. А может, сказывалась как-то разом навалившаяся усталость. – Не знаю, где вы так натренировались… Кстати, не хотите попробовать утки по-пекински? Настоящей?

Оливер покачал головой. Ближайшие часы он планировал провести рядом со своим первым нейрохирургическим пациентом. Пекинская утка подождет до следующего раза.

За спиной у него раздалось саркастичное хмыканье, и, обернувшись, он обнаружил Баожэй Ли.

– Настоящую пекинскую утку можно попробовать только в Пекине. Здесь, в Сиднее, утка по-пекински скорее раскрученный бренд. Я как-то решила попробовать утку по-пекински в ресторане возле Дарлинг-парка. Так у них утка была без кожи. Представляете – утка по-пекински без кожи! Говорят, что по просьбам посетительниц, которые заботятся о фигуре! Это же смешно! На самом деле кожица у утки по-пекински тоненькая и хрупкая словно первый лед на реке Хуанхэ. А сама утка должна таять во рту… Нет, если хотите настоящую утку по-пекински…

* * *

Что-то неуловимо изменилось на острове. То ли вода стала плотнее, то ли небо опустилось ниже. Кажется, протяни руку – и коснешься ультрамариновой сини. Может, это знак?

Арнольд снова зашел в воду. Волна ласково лизнула икры. Почему-то эти прикосновения напомнили Марту. Ее руки, плечи, глаза… Он вдруг увидел ее глаза. Увидел так явственно, как не видел уже очень давно.

– Марта? – спросил он с недоверием. – Это ты?

И услышал родной голос:

– Да. Это я.

И тогда в Арнольде словно сорвалась какая-то пружина. Он нырнул в набегающую волну и поплыл вперед, изо всех сил помогая себе руками и ногами. Это не было похоже ни на один из стилей плавания. Скорее отчаянная попытка вырваться из опостылевшего замкнутого круга. Он плыл под водой до тех пор, пока в груди не стало тесно. Он будто стал частью океана, частью неотделимой, когда уже сложно понять, где заканчивается океан и начинается он, Арнольд Эдгертон. С каждым гребком становилось все темнее, и у самого дна солнечный свет исчез полностью. Эдгертона окружала ледяная тьма. Левая нога стукнулась обо что-то твердое и острое. Может быть, коралловое скопление или просто камень. За болью пришло осознание того, что это первая физическая боль, которую он ощутил с того самого момента, как оказался на острове. А в следующий момент он вспомнил другую боль. Боль, пронзившую левую часть головы, словно в висок вонзился огромный бур.

Приступы головной боли и раньше настигали Эдгертона-старшего, но этот оказался слишком сильным. В глазах потемнело. В ушах забили многотонные колокола. Из последних сил он распахнул дверь и позвал Мэрион.

Она услышала – по лестнице застучали каблучки, пальцы дочери коснулись его запястья.

– «Скорую», Мэрион, вызови «Скорую»! – прохрипел он, падая на колени. Дом перестал быть домом. Это была другая планета. Сила тяжести, в десятки раз превышающая земную, придавила Арнольда к ковру, высокий ворс стальной проволокой впился в щеку.

– Конечно, сейчас, – сказала она. Стащила с дивана плед, накрыла его. – Ты просто устал. Мне тебя не поднять… Полежи пока здесь, на полу, отдохни. Скоро приедет Лоуренс, и мы отвезем тебя к доктору Деррику. (Старина Деррик был их семейным врачом на протяжении последних пятидесяти лет.) Мэрион села в кресло, закинула ногу на ногу. Нога медленно покачивалась – вверх-вниз, – а вместе с ней туфля, соскочившая с пятки и державшаяся на кончиках пальцев.

– Что здесь происходит? – донесся до Арнольда голос Лайонела. – Мэрион, что с папой?

– С папой? Да он просто прилег отдохнуть, а я не могу дотащить его до кровати. В нашем роду мужчины все неподъемные, – отозвалась Мэрион, даже не дав себе труда подняться.

– А «Скорую»? Почему ты не вызвала «Скорую»?

– Я так переволновалась за него, что даже не вспомнила, что существует «Скорая». Думаю, лучше позвонить доктору Деррику.

– Он разве еще не умер?

– Эти старики такие живучие. Все по примеру нашего отца обзаводятся молоденькими шлюхами с малолетними выродками…

– Мэрион, я понимаю твою обиду. Но сделать уже ничего нельзя – отец женился, и вот-вот прибудет наша новая мать, желанная, как вода в ботинках…

– Заткнись, придурок! – заорала Мэрион, сделав резкое движение ногой. Туфля слетела с пальцев и, описав дугу, врезалась острым носком в голень Лайонела.

– Дура! – взвыл тот.

– Сам дурак! Был бы умнее, давно закончил свои опыты. Заработал бы кучу денег, и не нужно было бы жить под одной крышей с чокнутым папашей.

– Могла бы устроиться хоть на какую-нибудь работу…

– Ладно, – Мэрион встала, потрепала брата по плечу. – Беги за Дерриком.

Сунув ногу в туфлю, она снова уселась в кресло.

Вверх-вниз, вверх-вниз. В какой-то момент Арнольд понял, что никакая это не туфля. Это океан тихо плещется совсем рядом. Вверх-вниз. Боль исчезла, а вместо нее появилась женщина. Пенелопа. Пенни… И вот сейчас боль вернулась. А значит, он возвращается! Он живет! И Арнольд Эдгертон рванул к такому близкому небу… К жизни… К Марте…

* * *

Сон был тяжелым. Лина куда-то бежала, с трудом передвигая отказывавшиеся слушаться ноги. А потом вдруг наткнулась на невидимую преграду. Ударилась грудью, открыла глаза и застыла в ужасе: звук прикроватного монитора Арнольда застрял на одной ноте, зеленая линия, фиксирующая сердечные сокращения, струилась абсолютно прямым пунктиром. Остановка сердца! Лина выбежала в коридор.

– Помогите!

Навстречу уже спешила Дороти, разбуженная сигналом тревоги, поступившим на пункт мониторного наблюдения.

– Где Олли? – спросила она у Лины и недовольно скривилась, вспомнив, что та даже если и знает, ответить не сможет.

Дороти подбежала к Арнольду, попыталась отыскать пульс и отрицательно покачала головой.

Лина закусила губу. Асистолия. Ее медицинских познаний хватало на то, чтобы понять: это конец. В околомедицинских сериалах сейчас бы прибежала реанимационная бригада и с помощью дефибриллятора запустила остановившееся сердце. Но это только в кино. В жизни сердце можно запустить только при фибрилляции желудочков, когда оно еще живо. Не в этот раз.

В коридоре послышались шаги, и Лина с надеждой уставилась на дверь. Сейчас войдет Оливер, и случится чудо. Никогда она еще так не желала его появления, как в эту минуту. Но это был не Оливер. В палату вошел доктор Куин из кардиологии, находящейся этажом выше. Очевидно, его вызвала Дороти.

Подошел к больному, пощупал пульс, приподнял веко.

– Время смерти, – он поднес к глазам часы на запястье, – два часа десять минут.

Он ушел. Дороти накрыла Арнольда простыней.

– Пойдем? – позвала она Лину.

Та поняла, но медленно покачала головой. Ей некуда было идти.

Глава 11

Как же хотелось Асе пойти на концерт в нарядном платье! Да еще хоть что-нибудь сделать с волосами, которые, словно пропитавшись настроением хозяйки, повисли унылой паклей. Но неизвестный, присвоивший Асин кошелек, лишил ее этой маленькой радости, и в театр она явилась в джинсах и сером свитере с растянутой горловиной. Впрочем, белой вороной среди публики, наполнившей театральное фойе, она себя не почувствовала. Публика была самой что ни на есть демократичной. С дамами в декольтированных вечерних платьях и дорогих украшениях соседствовали женщины в деловых костюмах, очевидно, приехавшие прямо из офисов, девушки в нарядных блузках. Некоторые, как и Ася, были в джинсах.

Место ей досталось в партере, у прохода. Рядом сидела пожилая женщина в блузке с немного легкомысленными для ее возраста рюшами. Асе почему-то подумалось, что она учительница, а еще что она попала на концерт тоже через администратора. Немного поколебавшись, Ася попросила у нее программку. Женщина с радостью откликнулась.

– Хачатурян, – сказала она, указывая пальцем на программку, – концерт для скрипки с оркестром. Уникальное произведение, уникальный исполнитель. Есть мнение, что эту музыку по-настоящему могут играть только родившиеся в Армении. Но наш Роберт – непревзойденный мастер. Он может все! Вы слышали, как он играет Глюка?

– Нет, – Ася покачала головой.

– Нет? – переспросила соседка и посмотрела на Асю полным недоверия взглядом. – Что ж, значит, вам предстоят чудесные минуты. Я даже немного завидую вам. Хотя каждый раз, когда слушаю, мне кажется, что в первый раз.

Тем временем на сцене оркестранты заняли свои места, вышел дирижер, а следом за ним Роберт. Белоснежная рубашка, черная бабочка, черный костюм, сияющая улыбка, полная любви ко всем, собравшимся в зале, а вместе с ними и ко всему миру. Дирижер поднял палочку, и зал замер в нетерпеливом ожидании. А потом была музыка. То энергичная, напористая, с четким и упругим ритмом, то нежная, лирическая, чистая, словно вода горного ручья. Она лилась, обрастая подголосками, становясь с каждым взмахом дирижерской палочки все мощнее и мощнее, чтобы в финале вылиться в грандиозную картину народного праздника, полного огня и энергии. Зал взорвался аплодисментами, а Роберт на сцене улыбался, кланялся, прижимая к груди скрипку. Кланялся зрителям за теплый прием, оркестру за поддержку и снова зрителям…

Во втором отделении Роберт вышел в черной шелковой рубашке. Глаза его светились счастьем и любовью. Он был прекрасен. Как и музыка, рожденная его скрипкой. «Времена года» Вивальди, баховский «Аир», «Адажио» Альбинони.

А потом произошло невероятное. Во время исполнения «Чардаша» Монти Роберт спустился в зал и двинулся по проходу, продолжая играть стремительную зажигательную мелодию. Ася никогда не видела, чтобы на концертах классики исполнители разгуливали по залу, словно эстрадные певцы. Ведь движение может помешать исполнению. Но Роберту, казалось, не мешало ничего. Он играл легко и непринужденно. Видно было, что игра доставляет музыканту истинное наслаждение, и он с радостью делился этим наслаждением со слушателями. Вот он поравнялся с Асей, глаза их встретились. Бег мелодии замедлился, теперь она лилась плавно и свободно. Роберт опустился на колено перед Асей, повторяя тему в верхнем регистре – медленно, почти шепотом, задушевно. Ася не успела смутиться, как мелодия снова понеслась вскачь, Роберт поднялся и медленно пошел по направлению к сцене, унося с собой веселый танец и, как показалось Асе, ее душу. Но это было еще не все. Заключительный номер концерта – та самая мелодия Глюка из оперы «Орфей и Эвридика». Казалось, стены театра раздвинулись, дав возможность душам сидящих в зале людей воспарить над миром и соприкоснуться на мгновение с вечностью, всеобъемлющей и бесконечной.

Ася не помнила, как вышла из зала, взяла в гардеробе куртку. В свете фонарей мокрая от дождя брусчатка театральной площади переливалась серебристой рябью. Она забыла застегнуться, и ветер рвал полы куртки, растрепал волосы. Но Асю мало интересовало происходящее. Перед глазами стоял Роберт. Глаза мечтательно закрыты, на губах улыбка. Взмах смычка – и мелодия летит к небу, то ускоряясь, то замедляясь, замирая. И снова возрождаясь прекрасной птицей с золотым оперением.

– Вот вы где, Ася! Я уже думал, что не увижу вас!

Перед ней стоял Роберт – капли дождя в волосах, взгляд открытый и очень добрый, в руках – футляр со скрипкой.

Ася не верила своим глазам. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Это просто галлюцинация. Тем временем «галлюцинация» скрутила руку калачиком и скомандовала:

– Держитесь. У меня здесь рядом машина. Мне-то ничего, а вы совсем намокли.

С трудом передвигая ноги, словно на них были не видавшие виды сапожки на низком каблуке, а по меньшей мере древнегреческие котурны, Ася поспешила за музыкантом. Марку автомобиля она не разглядела, что-то маленькое и очень уютное.

– Холодно? – спросил Роберт. – Сейчас согреем.

Он повернул ключ зажигания.

Асе не было холодно. Она даже куртку не застегнула.

Музыка, до сих пор звучащая в ее душе, грела получше автомобильной печки.

– Это было прекрасно, – наконец сказала она.

– Что именно?

– Все, – разговаривать не хотелось.

Роберт почувствовал настроение собеседницы и взял инициативу на себя.

– Знаете, мелодия Глюка – мое самое любимое произведение. Считается, что концерт нужно заканчивать на позитиве, но мне больше нравится такая точка – скорее многоточие. Кстати, именно благодаря ей я стал скрипачом.

Ася вопросительно посмотрела на Роберта. Его глаза, огромные и печальные, как его музыка, смотрели на нее не отрываясь.

Так и до аварии недалеко, подумала Ася и отвела взгляд. А еще она подумала, что глаза Роберта чем-то похожи на глаза Джона. Стоило подумать о Джоне, как в кармане джинсов затрясся мобильник, поставленный на время концерта на вибровызов.

– Да, да. Моя мама умерла, когда я был совсем маленьким, и меня растила тетя, мамина сестра. Мы жили в большой коммунальной квартире. У нас с тетей была одна комната, еще в одной жила Анастасия Сергеевна – учительница, это она сидела рядом с вами, моя самая большая почитательница. А в двух комнатах жила семья армянина Ашота Бабаяна, дяди Ашота, так я его называл – жена и двое детей. Дядя Ашот целыми днями пропадал на работе, приходил поздно. Но по воскресеньям неизменно играл на дудуке. Дудук был старинным, привезенным предками дяди Ашота из Армении много лет тому назад. Дядя Ашот очень хотел обучить игре на нем своих детей, но это желание не нашло у них отклика. А я втайне мечтал хоть раз сыграть так, как он. Однажды, мне было шесть лет, не выдержал и попросил. Вскоре дудук поселился в нашей с бабушкой комнате, и я каждую свободную минуту отдавал игре.

Анастасия Сергеевна учила меня и детей дяди Ашота письму и чтению. По вечерам она читала нам книги. Именно от нее я впервые услышал миф об Орфее и Эвридике. Потеряв возлюбленную, Орфей отправился за ней в царство мертвых. Повелитель подземного царства Аид, плененный песнями Орфея, пообещал отдать ему Эвридику, потребовав лишь одного – не смотреть на нее, пока не покинет царства мертвых. Но Орфей не выдержал – обернулся, чтобы проверить, идет ли за ним Эвридика. Увидел ее лишь на мгновение и снова потерял. Теперь уже навсегда.

И тогда я подумал: мне нужно научиться играть, как Орфей, и тогда мама вернется ко мне. А когда это случится, я смогу не обернуться. Обязательно смогу.

В машине повисла тишина, нарушаемая шорохом дворников по лобовому стеклу.

Ася молчала, ожидая продолжения истории.

– Когда мне было восемь лет, я впервые услышал эту мелодию. Полюбил ее всем сердцем и подобрал на дудуке. Как мог. Услышав ее, Анастасия Сергеевна тут же повела меня в музыкальную школу. Брать не хотели – класса дудука в школе не было, и вообще для духовых инструментов я был еще мал, класс фортепиано переполнен. Оставалась скрипка, для которой я был велик – начинать нужно было лет с шести. Но Глюк убедил директора школы, и меня взяли. С тех пор я играю на скрипке.

– А дудук? – спросила Ася.

– Слава богу! – обрадовался Роберт. – Я уже думал, что говорю сам с собой. Ася, вам никто не говорил, что вы удивительная?

Ася вдруг поняла, что они уже не едут. Машина стоит во дворе дома Братской, и необыкновенные глаза Роберта прикованы к ее лицу.

– Зачем мы сюда приехали? – спросила она, тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение.

– Вы же здесь живете, – сказал он с доброй улыбкой.

– Нет, не здесь, – она назвала адрес и открыла дверь.

– Так куда же вы тогда пойдете? Сидите, я довезу. – Если Роберт и был недоволен, что из-за ее бестолковости ему придется делать здоровенный крюк, то умело это скрывал.

– Нет, – засопротивлялась Ася, – вам нужно отдохнуть. Вы же устали…

– Для меня музыка – это удовольствие. Разве можно устать от удовольствия? Моя самая большая мечта – сделать звук скрипки одним из повседневных звуков, окружающих людей. Как, например, вот этот, – и он кивнул на дворники, снова принявшиеся за работу.

Асин мобильник опять затрясся.

– А как вы попали на работу в Англию? – спросила она.

– Очень просто. Я участвовал в конкурсе. Довольно престижном. Вышел в финал. Занял четвертое место из двенадцати финалистов. Меня заметили, пригласили. Но обстоятельства… Сразу не поехал, думал – все. Пролетел. А потом позвонил и узнал, что меня еще готовы принять. И вот еду.

– А как же ваши местные почитатели?

– Я вернусь. Обязательно вернусь. Ну вот, мы, кажется, приехали.

Ася вспомнила про злополучную папку. Если сейчас Роберт уедет, Федор будет ныть, что она не выполнила его поручение. На самом деле нытье Федора Асю мало беспокоило. Ей не хотелось расставаться с Робертом. Она понимала, что расставание неизбежно, что они в этой жизни курсируют по абсолютно разным орбитам, и все-таки хотела продлить хоть ненамного радость случайной встречи, которую она не забудет никогда.

– Роберт, – решилась она, – мне нужно показать вам одну вещь. Можно? Это ненадолго.

Он с готовностью согласился. Взял из салона скрипку, пиcкнул брелоком центрального замка. Окна квартиры были темными. Вероятно, Федор уничтожил все продукты и пошел с Джоном в ближайший гастроном. Но Асю это не огорчило. Даже наоборот, перспектива еще какое-то время побыть с Робертом наедине наполняла душу тихой радостью. Ей нравилось слушать его голос, видеть его улыбку, обращенную только к ней.

Папка лежала на столе, и Роберт сразу ее заметил. Прямо в ботинках прошел по одуванчиковому ковру, аккуратно положил на стол скрипичный футляр, взял папку в руки, открыл и впился глазами в нотный лист.

– Как вы думаете, Роберт, это может быть написано самим Гайдном?

Роберт поднес ладонь к листу бумаги, закрыл глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям, и сказал глухим голосом:

– Я не думаю, я знаю. Гайдн, папаша Гайдн! Великий и неповторимый. Эта папка была у дяди Ашота. Всегда была. Она и дудук – два волшебных артефакта, озаряющих своим ореолом всю мою жизнь. Дудук, как я уже говорил, перешел ко мне, а папка стояла у дяди Ашота на серванте, на почетном месте. А потом она пропала. Дядя Ашот, скорее всего, знал, куда она делась, но молчал. Только злился, когда я спрашивал. А потом он переехал со всем своим семейством из Рослани в Приморск. Отдайте папку мне, Ася!

– Как отдать? – не поверила своим ушам Ася.

– Просто так. Насовсем. Я возьму ее и уйду.

Ася покачала головой:

– Я не могу. Она не моя… Мне нужно ее отдать. Мне не верится, что это действительно написано самим Гайдном. Это же просто отрывок из партитуры. Зачем кому-то нужно было вытаскивать отдельный лист?

– Вы просто не представляете, о чем говорите. С одной стороны, Гайдн очень уважал свой труд. Писал исключительно на бумаге высшего качества, самыми лучшими чернилами. С другой – он много лет служил капельмейстером при дворе князя Эстерхази. В его обязанности входило руководство ансамблем и сочинение музыки по требованию своего работодателя. Ряд произведений писались в честь какого-либо именитого гостя и тут же вручались ему. А еще у Гайдна была довольно сварливая супруга, которая использовала его рукописи для папильоток и заворачивала в них бутерброды.

– Зачем же он на ней женился?

– Хороший вопрос. Этого не знает никто. Известно только, что он очень любил ее сестру, но та почему-то ушла в монастырь. Развестись он не мог из-за существовавших законов. Поэтому утешался тем, что изменял своей благоверной. И писал музыку. Сейчас считается, что он был чуть ли не крепостным князя Эстерхази, но почему же тогда от его музыки веет такой свободой и радостью? Восторженностью до простодушия? Чистотой и безграничностью? Даже там, где по закону жанра автор должен быть грустен и лиричен и радоваться вроде бы нечему, все равно подспудно присутствует та же радость, только сдержанная, насколько это возможно. Отдайте папку, Ася!

Ася снова покачала головой:

– Почему вы так уверены, что это именно та папка? Эта принадлежала Братской.

– Потому что она сама мне ее показала. Сказала, что получила ее в подарок от какого-то армянина и что отдаст мне папку, если я помогу ей победить в конкурсе. Я пообещал, но понимал, что это дело практически безнадежное. Конечно, она была пластична, двигалась хорошо, но не могла составить конкуренцию более юным исполнительницам.

– И тогда?

– Да, я решил украсть папку. Дождался, пока она уйдет, и обшарил всю квартиру. Папки не было. Я потребовал, чтобы она подтвердила, что папка по-прежнему у нее. Она попросила меня погулять несколько минут, а потом позвала и показала ее. Я понял, что папка где-то в квартире и нужно еще раз обыскать ее. Мы продолжали репетировать. А потом конкурс. Приглашение в Лондон. Я просил ее отдать мне папку, умолял, сулил большие деньги, угрожал. Она отказывалась.

– И тогда вы убили ее, – сказала Ася, холодея от страшной догадки. Она пристально посмотрела на Роберта. Расстегнутое кашемировое пальто позволяло видеть концертную рубашку, которую он не успел переодеть. Черная, шелковая, с высоким воротничком-стойкой. Действительно, есть определенное сходство с сутаной католического священника, только без белого подворотничка.

– Убил? В каком-то роде да. А что бы вы сделали на моем месте? – спросил он, по-прежнему глядя на нее с доброй улыбкой.

– Не знаю, но убивать не стала бы, – твердо сказала Ася, прижав папку к груди. – Извините, Роберт, я не могу отдать вам папку. Она принадлежала Братской… А мужчина? Вениамин? Его тоже?

– Не очень понимаю, о ком вы говорите.

– Сосед Братской. Помните, мы рассказывали вам о нем? Что он может опознать убийцу? Помните? – Роберт неопределенно пожал плечами. – Его нашли в подъезде со сломанной шеей на следующее утро после того, как мы познакомились. Как-то уж очень вовремя он упал с лестницы, вы не находите?

– Как вам будет угодно, только отдайте мне наконец эту чертову папку.

– А вы не слышали, что у соседки, наткнувшейся на Веню, случился сердечный приступ? Она сейчас в реанимации, и если, упаси бог, с ней что-нибудь случится, ее смерть тоже будет на вашей совести.

– Господи, Ася, вам нужно стать писательницей. Да, признаюсь, это я убил всех, только отдайте мне наконец-то чертову папку!

Он резко шагнул вперед и дернул папку за угол, намереваясь вырвать ее из Асиных рук.

Руки его были сильными от многочасовых тренировок, рывок получился резким. От неожиданности Ася сделала шаг вперед, не удержалась на ногах и упала в россыпь одуванчиков, ударившись головой о металлическую крестовину компьютерного кресла. В глазах потемнело, руки дрогнули, но перед тем, как они опустились и драгоценная папка выскользнула на пол, в прихожей раздался грохот, огромная темно-серая тень в один прыжок преодолела расстояние от входной двери до места, где стоял Роберт. В следующее мгновение скрипач уже лежал на полу, придавленный собачьим телом. Он, конечно, мог попытаться освободиться, но клыки в непосредственной близости от горла были молчаливой рекомендацией к сохранению спокойствия.

Ничего этого Ася уже не видела, ускользнув от грубой реальности в состояние спасительного беспамятства. Не видела она, и как в квартиру вбежал Федор, и как, ругаясь на чем свет стоит, выхватил из кармана Иванов пистолет и трясущимися руками выпустил в потолок всю обойму, а потом позвонил в «Скорую» и полицию.

«Скорая» приехала первая. Фельдшер, испуганно косясь на Роберта, которому Федор предусмотрительно связал руки своим шарфом, дал Асе понюхать нашатыря, и когда она, раскашлявшись, открыла глаза, предложил укол успокоительного. Ответить Ася не успела – приехала полиция, три человека в штатском. Быстро разобравшись, что к чему, забрали Роберта, Федора, злополучную папку и потребовали, чтобы Ася тоже приехала в отделение полиции – своим ходом, так как места в машине уже не было.

В дверях Роберт обернулся и сказал голосом, полным любви и страдания:

– Ася, простите, пожалуйста! Я не хотел, чтобы так вышло. Правда, не хотел. Вы удивительная женщина. Знаете, что бы ни случилось в вашей жизни, не оборачивайтесь, Ася! Не оборачивайтесь.

* * *

За окном разгорался рассвет. Больной пошевелился. Оливер отложил «Медицинские новости», встал, свел лопатки, потянулся всем телом.

– Доброе утро! Молчанов растянул губы, стараясь улыбнуться:

– Где я?

– Вы в госпитале Святого Георга. Помните, как здесь оказались?

– Предполагаю. Авария на Дарлитнгхерст-роуд. Какой-то идиот врезался в нас на полной скорости. Я едва успел среагировать. Кристина, девочка – где они?

Его английский был не так ужасен, как у переводчицы (про себя Коллинз предпочитал называть ее именно так).

– Не волнуйтесь, с ними все в порядке. Девочку отправили к матери, миссис Светлову вы скоро сможете увидеть.

– Скоро? – Желвак на щеке пациента, обращенной к Оливеру, напрягся. – Как скоро?

Коллинз почувствовал себя обвиняемым на перекрестном допросе в суде.

– К обеду, может, раньше, – сказал он, стараясь говорить как можно суше. – Она спит.

– Спит? – не поверил Молчанов.

– Снотворное, – коротко пояснил Коллинз и, видя, что пациент хочет еще что-то спросить, отрезал: – Вы тоже должны поспать. Не стоит так много разговаривать.

Показания жизнедеятельности пациента, судя по прикроватному монитору, были в норме. Немного вялая реакция зрачков, но для такой травмы – вполне приличная. Сухожильные рефлексы в порядке. Ведет себя адекватно, амнезии нет. Конечно, это только на первый взгляд, нужны еще дополнительные тесты. Но это потом. Сейчас больному необходимо отдохнуть. Да и доктору тоже.

Оливер чувствовал себя не усталым, а смертельно усталым. Удерживала его на ногах только радость победы. Он смог. Не испугался. Не отступил. Но сейчас нужно домой. Душ и несколько часов сна – и он займется этим пациентом.

Передав Молчанова дежурному врачу утренней смены, Оливер выпил пару чашек эспрессо из аппарата в вестибюле и отправился домой.

Выезжая на Элизабет-стрит, он пожалел о выпитом кофе. От небольшой дозы напитка разыгрался нешуточный голод. Хоть беги в ближайшее кафе. Но зачем же бежать, если дома ждет с любовью приготовленный завтрак? От мыслей о завтраке есть захотелось еще сильнее. В трех кварталах от дома Оливер не выдержал и свернул к некогда очень любимому кафе – скромной китайской закусочной. Он полюбил ее, еще будучи студентом. Абсолютно непрезентабельная на вид, она пленила сердце будущего эскулапа большими порциями за вполне подъемную цену. К тому же санитарное состояние заведения, в отличие от его собратьев, в изобилии населявших улицы Сиднея, соответствовало внутренней планке, установленной для себя Оливером.

Всеми делами в кафе заправлял Хань. Было ли это именем или фамилией, Оливер не знал. Как неведом ему был и возраст Ханя. Круглое улыбающееся лицо, глубокие морщины вокруг глаз, седая косица на макушке абсолютно лысой головы. Ему могло быть и пятьдесят лет, и семьдесят. Но клиентов своих – постоянных, таких как Оливер, – он знал по именам, помнил об их вкусах. Хотя сейчас, после двух лет отсутствия, закусочная вполне могла сменить хозяина…

Оливер потянул на себя дверь со стилизованным изображением китайского дракона.

– Не верю своим глазам! Оливер, вы ли это? – Хань склонил голову в почтительном поклоне. – Вам как всегда? Том ям? Удон с морепродуктами? Вижу, у вас усталый вид. Могу предложить настоящий Те Гуань Инь – усталость как рукой снимет.

Конечно, Оливеру хотелось и супа, и лапши, и чая. Но тогда он рисковал заснуть за столом.

– Том ям и удон с собой. Нет, два удона с собой.

– Я так и думал, что вы женились.

– Нет, это для мамы… Она сейчас живет у меня, – пустился в ненужные объяснения Оливер.

– И все-таки чай вам просто необходим, – покачал головой Хань. И повторил, деля слово на слоги: – Не-об-хо-дим.

– Давайте, – сдался Оливер.

Через пару минут он уже с упоением глотал сногсшибательно острый и вкусный суп.

К чаю Хань подал печенье с предсказанием.

– Это комплимент от заведения, – проговорил он.

Оливер допил чай, сунул печенье в пакет с лапшой.

– До свиданья, – церемонно поклонился Хань. – Рад был видеть вас в добром здравии. Поклон вашей замечательной матушке.

Паркуясь у дома, Оливер на секунду задумался – как примет мать угощение из закусочной? Не будет ли это означать, что ему надоела ее стряпня, безусловно, вкусная, но лишенная остроты и ароматов, присущих тайской кухне? Появилась даже идея оставить пакет с едой в машине, а потом потихоньку «потерять» где-нибудь по дороге на работу. Но, сочтя эту мысль недостойной, Оливер выбросил ее из головы.

– Привет, Оливер! У нас сегодня на завтрак еда из китайского ресторана? – приветствовала его мать, заметив логотип на пакете. В глазах – ни капли обиды, ни грамма упрека. – Мой скорее руки, пока не остыло.

– Я сегодня оперировал, – сказал он, входя на кухню. – Сам. То есть почти сам…

– Олли? – Мать посмотрела на него, словно не понимая смысла сказанного. Потом спросила: – И? Как? Как прошло? – и застыла в ожидании ответа.

– Все норм, мама, все норм. Почему ты не ешь?

Он ткнулся носом в ее щеку – это было их обычным приветствием.

– Расскажешь об операции?

– Да что там рассказывать? Операция как операция. Энгельс опаздывал, и я подключился к бригаде. Давай лучше поедим. Не представляешь, какой я голодный.

Мать достала из пакета палочки, коробочки с лапшой.

– Ой, печенье с предсказаниями! А почему одно?

Олли замялся.

– Да я, собственно, не заказывал, это типа комплимент от хозяина заведения.

– Комплимент? – Мать лукаво улыбнулась. – Хозяин заведения – женщина?

– Ну снова ты… Почему не ешь? Ты не любишь удон?

– Еще как люблю. Мы с твоим отцом раньше частенько покупали.

Она задумалась, по лицу скользнула тень грусти.

«Вот же я придурок, – подумал Оливер. – Конечно, когда я болел, а она все время была со мной, они кормились чем попало. В том числе и едой из китайских забегаловок. Сейчас она вспомнила об отце…»

Мать тем временем разломала печенье, в воздухе ощутимо запахло ванилью.

– Помни, что над любыми отношениями нужно работать, – прочитала она.

– Ну и что это за предсказание? – хмыкнул Оливер и с помощью палочек отправил в род большую порцию лапши.

Мать последовала его примеру.

– Ммм, я уже забыла, как это вкусно! – простонала она, мечтательно закрыв глаза. – Предсказание как предсказание.

– Нет, предсказание – это когда говорят: «Через три года ты станешь миллионером». А это напоминалка какая-то. И потом, если никаких отношений нет, почему я должен помнить о том, что над ними нужно работать?

– Как это нет отношений? – Мать ухватила палочками большой кусок креветки и отправила его в рот. – Отношения ведь не только между мужчиной и женщиной. У тебя есть отношения с пациентами, с коллегами, со мной, наконец. Знаешь, мне запомнился один случай, я тогда ходила на группу психологической поддержки…

– Когда это ты ходила на группу поддержки? – удивился Оливер. – Я не знал. После смерти папы?

– Нет. Когда умерла моя мама.

Оливер вспомнил, как она уехала на похороны матери и вернулась абсолютно убитая горем. Для него горе это было каким-то не совсем логичным: с матерью она рассталась очень давно, отношений практически не поддерживала – и вдруг такая острая реакция.

Мать замолчала, а на Оливера вновь навалилась усталость, развеянная на время китайским чаем.

– Я спать, – он встал из-за стола.

– Подожди, я же не рассказала про случай на группе.

– Давай я пойду лягу, но буду внимательно слушать, – он пошел по коридору, открыл дверь своей комнаты, лег прямо на покрывало и потребовал: – Рассказывай, а то я боюсь уснуть, не узнав, чем кончилось дело.

– Наш коуч, женщина очень опытная в различных жизненных лабиринтах, сказала, что женщина должна себя полюбить. Тогда и окружающие ее полюбят.

– Что-то я не понял, зачем тебе группа, в которой собрались нелюбимые женщины. Ведь мы тебя любили, и любим, и будем любить.

– Я думала, ты спишь, – сказала мать, и Оливер понял – улыбается. – Это совсем другая история, может, когда-нибудь я тебе расскажу ее. У этой женщины, ее звали Надя, тоже был муж, который ее любил. Но Наде хотелось, чтобы он любил ее еще больше.

– В плане секса, что ли? – уточнил Оливер.

– Ну и секса тоже. Надя была русской. И, как повелось, все лучшее она отдавала мужу. Лучшее место за столом, лучший кусок. Горбушки…

– Что такое горбушки?

– Это корочка хлеба, поджаристая, хрустящая. Надя росла в многодетной семье, и горбушку у них нужно было заслужить. Получить лучшую оценку, помочь родителям. Выйдя замуж, она однозначно отказалась от горбушек в пользу супруга. Выслушав совет руководителя группы, Надя решила: с этой минуты горбушки буду забирать себе.

Через неделю Надя пришла на группу буквально светящаяся от счастья. Любовь, секс, уважение – она достигла всего, чего хотела.

Конечно же, группа была за нее рада. Но наша руководительница хотела разобраться с этим, как она выразилась, феноменом до конца. «Работа над отношениями, – сказала она, – заключается в достижении откровенности. Вы должны уметь разговаривать друг с другом и выяснять причины малейших изменений в поведении близких».

На следующее занятие Надя пришла по-прежнему счастливая. Но к счастью этому добавилось удивление с легким оттенком горечи.

– Все совсем не так, – сказала она, садясь на свой стул. – Оказывается, всю жизнь муж таил в душе обиду за то, что я кормлю его корками, забирая себе лучшие куски хлеба.

Мать замолчала, ожидая реакции Оливера.

– Слушай, мама, хотел спросить у тебя и забыл. Фамилия Светлова – такая же распространенная в России, как Смит и Гонсалес?

– Не очень. Хотя часто встречается. Даже пароход такой был – «Михаил Светлов». В комедии. Меня потом долго в школе дразнили: «Руссо туристо, облико морале. «Михаил Светлов». А почему ты спрашиваешь? – загремела посуда, видно, мать составляла чашки в посудомоечную машину.

– У меня сегодня, то есть уже вчера, пациентка была. Руссо туристо. Светлова. Кристина.

С кухни донесся звон разбитого стекла.

– Мама?

Сон слетел, как осенний лист под натиском штормового ветра.

– Мама! – Оливер вбежал в кухню. Пол кухни был засыпан осколками чашек. Мать, бледная и неподвижная, стояла, прижав правую ладонь к груди.

Оливер вдруг вспомнил, как, впервые увидев Кристину, еще когда думал, что жена Арни – это она, ощутил, что у нее есть сходство с его матерью.

– Она твоя родственница? – растерянно спросил он.

– Не знаю, но может статься, что и твоя тоже. Мне нужно ехать. Как вызвать такси?

Ее глаза были полны тревоги. В обычной ситуации она бы бросилась сметать осколки, но ситуация явно не вписывалась в обычные рамки.

– Я отвезу, – сказал Оливер.

– Нет, Олли, ты устал, только приехал, – попыталась отказаться мать, но он мягко, но веско повторил:

– Я. Отвезу.

* * *

Красная спортивная машина, вынырнув из переулка, неслась по встречной полосе прямо на них. Тимур дернул руль влево, завизжали тормоза. Кристина дико закричала… и проснулась.

На нее смотрели две пары испуганных глаз. Леночка и… Нет, этого не может быть…

– Мама? Но как?

Голова шла кругом. В памяти обрывками всплывали последние события: авария, страшная рана на голове Тимура, госпиталь, доктор-пират и снова авария.

– Тимур, что с ним?

– Тише, родная, – пальцы матери обхватили ее кисть. Пальцы холодные, мать бледная, едва сдерживается, чтобы не заплакать. – С Тимуром все в порядке. Оливер сделал ему операцию, и сейчас он спит. Как только проснется, ты сможешь его увидеть.

Карусель обрывков воспоминаний опять начала свое кружение, но уже с новыми персонажами. Тимур, мать, Оливер, Леночка.

– Как? – попытавшись одним словом избавиться от царящей в голове сумятицы, спросила она.

– Оливер. Он привез меня. Он мой сын. Кристиночка, Оливер – твой брат.

– Но этого не может быть, – тихо прошептала Кристина, а мозг уже принял информацию и пытался ее проанализировать. Маленький, с кривым шрамом на поросшей редкими волосами голове, он никак не мог быть ее братом. Хотя лысина и шрам – дело наживное, а рост… Всякие бывают аномалии. Он ведь не карлик, просто мужчина невысокого роста. Как Лина. И все же так не бывает. Просто какое-то плохое кино. Станиславский со своим «не верю» нервно покуривает в сторонке. Первый встречный австралийский врач оказался ее сводным братом… А может быть, все гораздо сложнее? Глубже? Она считала, что судьба свела ее с Линой, чтобы помочь Лине. А что, если все было с точностью до наоборот? Судьба хотела свести ее с матерью и выбрала в посредники Лину? Мысль была интересной, но очень сложной, и, следуя принципу героини известного романа, Кристина решила отложить ее на завтра. А еще лучше – до более подходящего периода.

Тем более что ее печальная задумчивость была неправильно понята матерью.

– Кристина, девочка моя, не знаю, как ты оказалась в Австралии, но я очень рада, что мы с тобой встретились. Ты не представляешь, как часто я думала о тебе. Наша последняя встреча… Там, в России… – глаза ее наполнились слезами.

– Мама, ты прости меня. Я вела себя как самая настоящая свинья, – Кристина положила руку на пальцы матери, по-прежнему сжимающие ее кисть.

– Нет, нет, это я! – Мать резко мотнула головой, из-за чего с трудом удерживаемые слезы сорвались с места и потекли по щекам. – Я должна была забрать тебя. Но Оливер… Ты же видишь, какой он… Он родился больным. Все считали, что он умрет. И он бы умер, если бы я оставила его хоть на день. И потом, у нас не было денег. Все уходили на лекарства. Я очень виновата перед тобой, девочка моя.

Кристина почувствовала, что тоже плачет. А следом за ней – не оставаться же в стороне – заплакала Леночка.

В таком состоянии и обнаружил их Оливер. Его мрачный вид разбудил в душе Кристины тревожные мысли.

– Что с Тимуром? – спросила она, кулаком вытирая слезы.

– В порядке. Спит. – Немногословность Оливера противоречила смыслу сказанных им фраз и не успокоила Кристину. Даже наоборот, ее волнение усилилось.

– Я не верю! – закричала она, и крик отозвался резкой болью в голове.

Пальцы матери сильнее сжали ее руку.

– Не надо кричать, – сказал Оливер и, резко развернувшись, вышел из палаты.

Такое поведение новоявленного братца вызвало у Кристины настоящую панику.

– Мама, ну почему он так ведет себя? Он знает, кто я?… Может, ему это не нравится?

Ответ последовал практически мгновенно. Оливер вернулся, толкая перед собой кресло-каталку.

– Сможешь подняться? – спросил он и, дождавшись ответного кивка, помог Кристине пересесть в средство передвижения.

– Я бы и ногами дошла, – попробовала показать, кто из них старший, Кристина.

– Врач я, – ответил Оливер, – и мне виднее.

Колеса каталки зашуршали по больничному полу. Они пересекли большой и многолюдный холл, свернули в светлый коридор с ослепительно белыми стенами и оказались в большой палате без окон, напичканной кучей всевозможной аппаратуры. И среди этого технического изобилия, на кровати, казалось, позаимствованной с орбитальной космической станции, лежал Тимур с перевязанной головой и несчастным выражением на бледном лице. Впрочем, несчастным оно было до того, как он узнал своих посетителей:

– Приветствую! – сказал он и улыбнулся. Тут же слегка поморщился, но улыбаться не перестал.

Слово послужило толчком для Кристининых слез. Казалось, они закончились еще в палате, а тут хлынули с новой силой. Только сейчас она поняла, как важен для нее этот на вид самый обыкновенный, к тому же скупой на эмоции человек.

Не дожидаясь помощи Оливера, Кристина вцепилась в колеса и быстренько «подрулила» к космической кровати.

– Тимур, как же ты меня напугал. Тимур… Тимур… – казалось, все слова исчезли, кроме этого самого «Тимур». Вставать с кресла она побоялась – не хватало еще растянуться посреди комнаты, – подъехала ближе и зарылась заплаканным лицом в бок Тимура.

Сзади раздалось тактичное покашливание:

– Если вы не против, я вас ненадолго оставлю.

Разумеется, они были не против – ведь им так о многом нужно было друг другу рассказать.

* * *

Покидая неожиданно обретенную сестру, Оливер руководствовался не только соображениями деликатности. На его голову одновременно свалились несколько проблем, которые нужно было решать, причем незамедлительно.

Первопричиной всему была смерть Арнольда Эдгертона. За годы работы в госпитале Оливер так и не научился не прикипать душой к своим пациентам. Умом он понимал, что в его профессии нужно быть немножко сволочью, иначе надолго не хватит. Но это только умом. Настроенной на другой лад душе было тяжело принять уход Эдгертона. Результаты вскрытия еще не пришли, но Оливер был уверен: его вины нет. И все-таки чувствовал себя виноватым.

Многократно усиливало это чувство исчезновение Лины. Это она обнаружила, что муж умер. К утру о девушке благополучно забыли и вспомнили ближе к обеду, когда приехавший на работу Оливер обнаружил Леночку спящей рядом с Кристиной. Он отлично помнил, что просил Анну Ридли отправить девочку в неврологическое отделение. Сейчас Анна была дома – отдыхала после ночной смены. Беспокоить ее, чтобы узнать, почему она не выполнила распоряжение, Оливер не собирался. Сам виноват – плохо объяснил. Да и поинтересоваться, все ли в порядке во вверенном ему отделении, он вполне мог. Но не поинтересовался. И теперь корил себя за это. Если бы Леночка была с Линой, та наверняка не ушла бы. Хотя кто их знает, этих русских женщин.

И, казалось бы, до волонтера, находящегося в госпитале на птичьих правах, никому не должно быть дела. Но это не соответствовало действительности. Вторая пациентка палаты коматозных больных, миссис Пенелопа Гриффин, не обнаружив утром ухаживающей за ней девушки, сначала тихо роптала, потом добавила децибелов. Появившегося Коллинза пациентка огорошила ультиматумом: или он срочно возвращает Лину, или она подает в суд.

Судебным разбирательством пригрозили и дети Эдгертона, которых в соответствии с больничным протоколом Дороти оповестила о смерти родителя. Понимая, что двух исков на одного врача Боливар в лице администрации госпиталя Святого Георга не вынесет, Оливер решил срочно заняться поисками Лины. Благо времени для этого у него имелось предостаточно. Согласно все тому же протоколу, до выяснения причин, повлекших за собой смерть Арнольда Эдгертона, он был отстранен от работы.

Памятуя, как однажды встретил плачущую Лину на лестнице, он оббежал все этажи, заглянул во все закоулки. Посетил чердак, подвал, прачечную, кухню, аптеку. Мысль о том, что не знающая языка женщина могла покинуть территорию госпиталя, поначалу отвергнутая им как маловероятная, постепенно все сильнее укоренялась в сознании.

Но куда она могла пойти? Этот вопрос он задал Живке.

– Так аспиды ее уволокли, – пожав плечами, сказала медсестра и широко перекрестилась.

Английский Живки был далек от совершенства, и упоминание об аспидах вкупе с крестным знамением направило мысли Оливера в сторону религии. А ведь действительно, Лина вполне могла отправиться в капеллу, находящуюся на территории госпиталя. Хотя, может, она отправилась искать православную церковь?

Он уже собрался задать этот вопрос Живке, как она пояснила, что под аспидами подразумевается семья Железного Арни.

– Дочка Арни уж очень шумела. Момиче наша взяла ее за руку и повела к лифту. А брат за ними пошел.

– А потом?

– Так это все. Уехали втроем. Момиче еще не возвращалась. Да вы не беспокойтесь. Она обязательно вернется. Знает, что миссис Гриффин без нее с ума сойдет.

Но слова эти Оливера не успокоили. И даже наоборот. В голове – один страшнее другого – рисовались сценарии развития событий. И центром этих сценариев были дети Эдгертона – Мэрион Хайнс, действительно похожая на аспида – змею, ядовитую и стремительную, и Лайонел Эдгертон, напоминавший удава, сонно переваривающего живого кролика.

Спустившись в приемное отделение, Оливер попросил дежурную медсестру найти адрес Эдгертона.

– Вот вы где! – раздался у него за спиной женский голос.

Такой жуткий акцент мог принадлежать только одному человеку – Кристине Светловой. Он еще не мог даже в мыслях назвать ее сестрой. Сестра… Надо же! Просто «Люк-я-твой-отец» какой-то. (Безоговорочным фанатом «Звездных войн» Оливер не был, но этот эпизод смотрел целых два раза.)

– Меня выгнали из палаты Тимура. Пришел врач и сказал…

– Правильно сказал, – Оливер взял у медсестры листок с адресом и обернулся. Кристина по-прежнему сидела в кресле-каталке, но на больного, озадаченного своим состоянием, явно была не похожа. – Это же реанимация. Там не место посторонним.

– Посторонним? То есть, если я правильно поняла ваш английский, это вы его послали, чтобы он меня выгнал? – уточнила Кристина.

Оливеру захотелось ответить что-нибудь в подобном роде, но он вдруг заметил, что собеседница чуть не плачет. Поджатые губы кривятся и дрожат, а глаза изучают потолок, пытаясь, таким образом, загнать обратно слезы.

– Не нужно расстраиваться. Вот увидите, он отдохнет немножко, и вы сможете пообщаться. Вам тоже нужно отдохнуть. Давайте я помогу вам добраться до палаты.

Оливер потянулся к ручке каталки, но Кристина вскочила на ноги так резко, что он отпрянул от неожиданности.

– К черту отдых! Не собираюсь потакать вашему горячему желанию сделать из меня инвалида!

Из обрушившегося на него потока слов он уловил только «желание» и «инвалид». «Наверное, настаивает, чтобы я отвел ее в реанимацию, к другу», – решил он.

– Вам не стоит делать таких резких движений, – он указал рукой на каталку.

– Идиот, – буркнула под нос Кристина.

«Идиота» Оливер понял, но не обиделся – он привык к общению с больными и знал, что зачастую их поступками и словами управляет не разум, а чувства – панический страх, тревога. Еще раз указал на каталку, и этот молчаливый жест был таким красноречивым, что Кристина подчинилась.

В палате они застали мать, листающую какой-то потрепанный журнал, и дремлющую на кровати Леночку.

Едва увидев Кристину, девочка вскинулась с кровати и завопила:

– Тетя Кристина, где моя мама?!

– А действительно, где Лина? – спросила Кристина у матери, вставая с каталки.

Мать покачала головой, и три пары глаз в ожидании ответа уставились на Оливера.

– Все в порядке, она скоро будет, – сказал он с непроницаемым выражением лица и спросил у матери: – Хочешь, я вызову такси? Девочке будет удобнее в домашней обстановке.

– А мама? Как меня найдет мама? – захныкал ребенок. – Отведите меня к маме.

– А как Кристина? – поинтересовалась мать. – Ей можно ехать?

«Даже нужно!» – хотел сказать Оливер, но лишь утвердительно кивнул.

– Я никуда не поеду! – безапелляционным тоном заявила Кристина.

– Это палата отделения «Скорой помощи». Мы используем ее не по назначению.

– Так переведите нас в другую. Если нужно, я могу заплатить. В конце концов, я могу посидеть в холле. Ну не могу я бросить Тимура одного! – С каждым словом приказной тон сменялся на просящий, а в последней фразе звучала неприкрытая мольба.

Кристина повернулась к матери, ища у нее поддержки.

– Скажи ему, мама! – произнесла она по-русски.

– Давайте я увезу ребенка, – сказала мать, – а вы тут сами разбирайтесь.

Этот вариант устроил всех, кроме разве что Леночки.

– А мама? – всхлипнула она, поднимая с пола рюкзак и натягивая его на плечи.

* * *

В зоне ожидания на первом этаже Кристине удалось довольно сносно устроиться на синем кожаном диванчике с белоснежными накидками на спинке и подлокотниках. Через пару минут сидения появилась медсестра с подушкой и пледом и помогла ей устроиться удобнее. Под пропахшим лекарствами пледом Кристина погрузилась в дремотное состояние, из которого ее вывел аромат кофе. Открыв глаза, она обнаружила Оливера с дымящимся бумажным стаканчиком и симпатичной фарфоровой тарелочкой, на которой лежал довольно солидный кусок пирога с зеленой начинкой.

Кристина взяла кофе и села, освобождая на диване место для доктора. Он устало опустился рядом. Сгорбился. Серая кожа, уставшее лицо, синяки под глазами, выражение плохо скрываемой тревоги – таким доктора Коллинза она еще не видела.

– Что-то случилось? – спросила она. – С Тимуром?

– Это пирог с брокколи, поешь, – сказал он устало. – С Тимуром все в порядке. Я только что заходил. Все показатели в норме. Я отъеду на некоторое время.

Закрой Кристина глаза, она бы безоговорочно поверила этим словам, но выражение лица доктора противоречило смыслу сказанного.

– Я не верю. Вы врете! Ты врешь мне! – прошептала она, глядя на жирно-зеленые внутренности пирога. От запаха пищи сильно мутило. Даже приставь Оливер к ее виску пистолет, она не стала бы это есть.

– У меня сейчас нет времени, я попрошу дежурную медсестру…

– Что случилось? Неужели так трудно сказать правду?

– Но это правда.

– Что-то произошло с другим пациентом?

– Да. Я пошел, – Оливер встал, но Кристина ухватила его за полу синей форменной куртки, едва не расплескав кофе.

– Врачебная тайна? Ладно, можешь не говорить. Скажи только, где Лина?

Щека его дернулась словно от удара током, и Кристина поняла, что попала в точку.

– Где Лина? – повторила она, поднимаясь с дивана.

– Не знаю. Последний раз ее видели с детьми Эдгертона.

– Эдгертона? – переспросила Кристина.

– Да, – Оливер кивнул. – Он умер сегодня ночью. Лина исчезла.

– Так что же мы стоим? Нужно срочно искать ее! – Кристина залпом выпила кофе и, смяв стаканчик, бросила его в урну. Она бы и пирог отправила следом, но не знала, как поступить с тарелочкой. – Адрес узнал?

Привлекать к поискам исчезнувшей супруги пациента другую пациентку с пусть легким, но все-таки сотрясением мозга Оливер не имел никакого морального права. Но в ее присутствии был свой плюс – отпадали проблемы с переводом. «Мне как врачу легче контролировать ее состояние, когда она рядом», – мысль послужила шатким мостиком для оправдания дальнейших поступков.

– Адрес есть, – Оливер вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Бронте, без пробок можно добраться минут за пятнадцать-двадцать. А как самочувствие? Рука?

– Порядок, – Кристина постаралась изобразить максимально честное выражение лица. Частично это и было правдой – рука не болела абсолютно, но больничная обстановка периодически плыла перед глазами. А еще ее по-прежнему мутило. Поэтому, проходя мимо стойки дежурной медсестры приемного отделения, она без малейшего сожаления поставила на нее тарелочку с пирогом.

Автомобиль Коллинза, «Форд Территории» цвета мокрого асфальта, стоял на самом солнцепеке. Усевшись на переднее сиденье, Кристина почувствовала себя тестом, вылитым на сковородку. Она с трудом удержалась, чтобы не завопить во весь голос.

– Уверена, что хорошо себя чувствуешь? – спросил более привычный к жаре Коллинз, выезжая с парковки.

– Уверена, – ответила Кристина.

Глава 12

В отделение Ася поехала с Джоном – не оставлять же его одного. Писать заявление о нападении она наотрез отказалась, и весь инцидент свелся к незаконному применению Федором оружия. Так как разрешения на пистолет у Лебедева не было, с него взяли объяснительную и попросили не уезжать из Рослани до выяснения обстоятельств.

– Я не убивал Яну, – сказал Роберт, когда они оказались на улице.

– Но несколько часов тому назад вы говорили противоположное, – устало возразила Ася.

– В каком-то роде убил. Да. Когда я пришел, она была на взводе. Выкрикивала мне в лицо обвинения и угрозы. Обещала разрезать папку на маленькие кусочки – у нее и правда за поясом был нож. Но мне в тот момент все это было безразлично. Мысленно я уже простился с папкой. Я знал: она никогда не займет первого места. И не потому, что плохо танцевала, нет. Танец был хорошим, техничным. Но ему не хватало души. Куража, искры, драйва – называйте это как хотите. Он был пресным и скучным. Это я ей и сказал. И пошел к выходу. И уже в дверях услышал крик. А потом звук – будто упало что-то тяжелое. Я вбежал в комнату – она лежала на полу, в груди нож. Глаза закрыты. Нужно было вызвать «Скорую», но я испугался…

– Ну конечно, – язвительно заметил Федор. – Ведь тогда об Англии пришлось бы забыть.

– Вы правы, – кивнул Роберт.

– Я всегда прав. Между прочим, ваш испуг не помешал вам перевернуть вверх дном квартиру в поисках папки с автографом Гайдна.

Роберт снова кивнул, посмотрел на Асю:

– Вы презираете меня?

– Я не смею, – ответила она, пряча лицо в воротник куртки.

– Прощайте, – он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

* * *

До квартиры Ася, Федор и Джон добрались к трем часам ночи. Федор первым делом бросился на кухню – стресс заедать, как пояснил он. А Ася села с ногами на диван, подтянула к груди коленки и заплакала. Горько, навзрыд. Джон тут же подошел, забрался на диван и принялся слизывать слезы с Асиных щек. В такой обстановке нормальному человеку кусок в горло не полезет. Федор был нормальным, поэтому присоединился к паре на диване. Только места ему не хватило, пришлось подтащить стул.

– Ты представляешь, – сказал он, пытаясь устроиться поудобнее, – пошли мы с Джоном в магазин, заодно и погулять. Ты-то застряла, трубу не берешь. На обратном пути он такой вдруг – бац – замер, ушами шевелит, будто прислушивается. А потом как ломанул! Я за ним. Но у него-то скорость как у ягуара. А у меня – семь кэмэ в час. Ну, думаю, все. Инстинкты позвали. Потом смотрю – в подъезд заскочил. Тут я понял, что беда, пистолет выхватил – и за ним.

– А пистолет-то зачем? – Ася говорила, а перед глазами стояли полные грусти и любви глаза Роберта.

– Как зачем? Стрелять! Логично же?

Ася молчала.

– Ась, знаешь, все это ерунда. Главное, все мы живы. С пистолетом, конечно, засада получилась. У Ивана Станиславовича будут неприятности. Я же сказал, что пистолет его. Ась, да хватит тебе! Все, что нас не убивает… что делает? Ну?

– Делает нас сильнее? – прорыдала Ася.

– Вовсе нет!

Мы так сильны, что становиться

Сильнее некуда уже,

И все, что нас не убивает,

Не убивает нас, и все.

– Не убивает нас, и все, – повторила Ася. – Сам придумал?

– Нет, в Интернете нашел.

* * *

Ася проснулась от настойчивого звонка в дверь, посмотрела на часы – половина пятого. Она проспала почти двенадцать часов. Рядом лежал Джон. Ася протянула руку, потрепала пса по макушке. Звонок повторился.

– Иду! – раздался недовольно-сонный голос Федора. – Кого это несет в такую рань! Иван Станиславович? Но как?! Как вы нас нашли?!!

Ася подскочила на кровати, быстро натянула джинсы, свитер и выбежала из комнаты.

– Ваня?!

Он стоял в дверях, заросший и ужасно злой.

– Что вы тут делаете?

– И тебе доброе утро, Ваня! – сказала Ася. Как-то не похоже было все происходящее на встречу двух любящих людей после пусть небольшой, но все-таки разлуки.

– Так мы это… убийцу искали… Братской. Чтобы вас отпустили, – неуверенно заявил Федор.

– Убийцу? Сыщики, тоже мне! Я вас что – просил? Какого черта! А ты, Ася! Почему трубку не берешь?

– А что? Убийцу мы задержали? – не успокаивался Федор. – Задержали! Ну подумаешь, немного криво получилось. Как говорится, первый блин комом. А знаете, что правильно говорить не комом, а комам. Так на Руси звали медведей. И когда Масленица, медведи просыпались голодные, как волки. И им первый блин. Любили, значит, медведей. Вот и вы, Иван Станиславович, голодный, как медведь. Поешьте, глядишь, полегчает.

– Комам – комом! Ты мне, Федор, зубы не заговаривай. Из пистолета зачем стрелял?

– Так ее, – Федор кивнул в сторону Аси, – спасал. От убийцы.

– Не было же убийства. Самоубийство чистейшей воды. Бардак в квартире сыщиков с толку сбил. Думали, что убийство с ограблением. А потом, когда очередь дошла до экспертизы, выяснилось, что это обыкновенное самоубийство.

– У нее был шанс выжить? – тихо спросила Ася. – Если бы «Скорая» приехала сразу.

– Откуда я знаю? Может, и был, а может, и не было.

– А Веня? Что с ним случилось?

– Не знаю я никакого Веню. И знать не хочу. Сейчас нужно это чудо выручать, – Иван кивнул на Федора. – Ты что, не соображаешь, что за незаконное хранение и стрельбу тебе статья светит?

– Я же Асю спасал!

– Спаситель нашелся! Ладно. Попробуем что-нибудь сделать. Дома. А сейчас – пять минут вам на сборы, я внизу в машине жду.

– Но мне сказали не уезжать, – заметил Федор.

– Я уже переговорил с кем надо. Хочешь – можем заехать в отделение, они подтвердят. А не хочешь – оставайся здесь.

– Хочу, хочу! – радостно закричал Федор и принялся складывать ноутбук в рюкзак. Казалось, грубость Рыбака нисколько его не задела. – Кстати, Ася, тут у меня телефончик, который дали попутчики наши, помнишь? Ксюши, собаководческой председательши. Позвонить ей насчет Джона?

«НЕТ!» – закричало Асино сердце.

– Конечно звони, – сказала она тихо. Но Федор услышал.

* * *

Они проехали по Френчманс-роуд и, свернув на Каррингтон-роуд, встали в пробке. Кристина чувствовала, как нервничает сидящий рядом мужчина. Нет, внешне он выглядел абсолютно спокойным, машину вел без показного лихачества, маленькие, напоминающие женские руки держали руль уверенно. Но жилка у него на виске слегка подрагивала, и лоб, во всяком случае ту его часть, которая была видна Кристине, покрывала испарина.

«Этот человек – мой брат». – Мысль не укладывалась в голове. Как-то очень давно Кристина смотрела с бабушкой телешоу о поиске родственников. Два человека, которые никогда в жизни друг друга не видели, встретились в большой, полной зрителей студии, упали друг другу в объятия и заплакали. Плакали все – зрители, ведущая, бабушка. Кристина не плакала. Она не представляла, как можно вот так броситься на шею абсолютно незнакомому человеку. Сколько же должно пройти времени, чтобы она смогла просто обнять Коллинза? Нет, когда она будет улетать, он с матерью, разумеется, будет ее провожать. Она помашет ему рукой, скажет: «До встречи!» Но рыданий на груди и жарких объятий точно не будет.

И в этот момент впереди показался океан. Неспокойный, ярко-бирюзовый, в барашках белой пены, он был прекрасен.

– О! – вырвалось у Кристины. – Красота какая!

Сказала она это по-русски, но Коллинз понял:

– Да, это один из лучших районов Сиднея. Отличный пляж, не уступает Бонди-Бич, но здесь гораздо спокойнее, нет такого наплыва туристов.

– Вот бы поплавать, – мечтательно произнесла Кристина. – Ты любишь плавать?

– Не очень. – Коллинз отрицательно покачал головой и после короткой паузы добавил: – Да и не умею я.

«Не умеет? Как же это? – мысленно возмутилась Кристина. – Ладно бы он жил в сердце Красной пустыни и не имел возможности оттуда выбраться. Но живя практически на берегу океана, не уметь плавать… Какой он после этого мне брат? У нас же практически ничего общего!»

В салоне «Форда» повисло тягостное молчание.

«И что мне – объяснять ей, почему я не научился плавать? – размышлял Оливер. – Рассказать, как на соседнем пляже утонул врач, спасший мне жизнь? А смысл? Она скоро уедет и вряд ли когда-нибудь вернется сюда. Зачем мне выглядеть хорошим в ее глазах? Разве мне нужно, чтобы она меня любила? Любила… – Ему вспомнился рассказ матери о тренинге для нелюбимых женщин, на который она записалась по приезде из России. Значит, вот чьей любви ей не хватало – этой самоуверенной женщины, ее дочери. И что? Дочь здесь. Значит, тренинг помог? Помог на расстоянии? Ведь мать точно не пыталась связаться со своей русской дочерью. Или это просто совпадение? Скорее совпадение. Хотя…»

Доктор Оливер Коллинз был слишком материалистом, чтобы поверить в магическое влияние тренинга. Можно было, конечно, выяснить у Кристины, зачем она приехала в Сидней. Но не хотелось. Он понимал, что одной из причин этого нежелания, причем основной, была сыновья ревность.

Видя, что Коллинз с головой ушел в свои мысли, Кристина решила не тратить силы на поддержание вялотекущей беседы.

Улица, по которой они ехали, была абсолютно безлюдна. Аккуратные белые дома без архитектурных изысков, присущих домам российских пригородов. Невысокие изгороди, отделяющие зеленые дворики от идеально чистых обочин. Припаркованные автомобили без водителей, пустые автобусные остановки из прозрачного пластика. Ни собак, ни вездесущих котов – просто город-призрак какой-то.

Дом Арнольда Эдгертона был сложен из красного кирпича. Бурая покатая черепичная крыша делала его похожим на большую мудрую черепаху, а два высоченных эвкалипта, обнимавших дом раскидистыми ветвями, создавали атмосферу умиротворения и уюта. Впрочем, атмосфера эта мгновенно испарилась, стоило Оливеру нажать на кнопку звонка. Дверь распахнулась, на пороге стояла Мэрион Хайнс. В голубых брюках и свободной белоснежной рубашке, довольно привлекательная, если не обращать внимания на злобное выражение лица.

– Что вам здесь нужно? – спросила Мэрион. При этом левая бровь ее резко изогнулась. Кристине даже показалось, что раздался характерный щелчок спускаемого курка.

– Здравствуйте, миссис Хайнс! – Оливер был рафинированно вежлив.

– Я не собираюсь с вами разговаривать. Убийца!

– Может, мы войдем в дом? – Оливер вопросительно склонил голову набок.

– Это еще зачем?! – взвизгнула Мэрион, вновь «выстрелив» бровью.

Но Оливер не ответил. Он просто шагнул вперед и, не успела Кристина понять, что, собственно, происходит, уже оказался за порогом. Кристина шмыгнула следом.

Они попали в просторный холл, освещаемый большим, в пол, окном, выходящим на террасу. Окно было открыто, позволяя морскому ветру листать разложенные на столе бумаги. С улицы доносилось мерное дыхание океана. Очевидно, он был совсем рядом, и Кристина с трудом сдержалась, чтобы не подойти к окну и не удостовериться в этом.

– Я вызову полицию! – заверещала Мэрион. – Вы не имеете права! Лайонел! Звони немедленно в полицию!

– Успокойтесь, пожалуйста, миссис Хайнс, я просто разыскиваю миссис Эдгертон. Вы не могли бы сказать, где она находится?

– Миссис Эдгертон? Вы имеете в виду мою мать?

– Я имею в виду вторую жену вашего отца, миссис Хайнс. Она ушла из госпиталя вместе с вами и до сих пор не вернулась.

– А вам-то какое дело до нее? – Мэрион сморщила нос, словно принюхивалась.

– Она ухаживала за больной из моего отделения. Та очень нервничает и послала нас на поиски.

Кристина не знала, что из сказанного Оливером соответствует действительности, а что является плодом его фантазии, но он был очень убедителен.

Во всяком случае, Мэрион, кажется, поверила.

– Да, Лина замечательная девушка. Отзывчивая. Даже не представляете, до какой степени, – сказала она, немного поразмыслив над последними словами Коллинза. – Она перенесла сильнейший стресс – ее корыстные планы рухнули. Поэтому не хочет сейчас никого видеть. Лина останется с нами до тех пор, пока не найдет в себе силы жить дальше. А вы идите. Вас ждут больные. У вас будет шанс увидеть ее. В суде. Не думаю, что эта встреча будет приятной.

Костлявый кулак уперся в бок Оливера.

– Идите, доктор. Не заставляйте меня звонить в полицию.

– Я никуда не пойду, пока не увижу миссис Эдгертон, – Оливер аккуратно отвел руку Мэрион.

– Вы идиот, доктор! Поэтому и больные у вас мрут как мухи. Но, думаю, мы сможем прекратить это безобразие. Миссис Эдгертон умерла, сколько можно повторять?

– Вы прекрасно понимаете, о ком идет речь, – невозмутимо произнес Оливер. – Хотите вызвать полицию? Думаю, присутствие представителей закона будет очень даже кстати.

– Это еще почему? – Мэрион снова стрельнула бровью.

– Я считаю, что вы с братом насильно удерживаете девушку в этом доме.

– Ха-ха-ха! Браво, доктор! У вас очень буйная фантазия. А знаете, в чем кроется искренняя причина вашего поспешного визита?

– И в чем же?

– Вы облажались. Из-за вашей халатности умер наш отец. Вы узнали, что мы собираемся подать на госпиталь в суд. Госпиталю, конечно же, придется раскошелиться. Не думаю, что господам из попечительского совета это придется по вкусу. Вот вы и пытаетесь прикрыть свою, извиняюсь за выражение, задницу.

Сказать, что все происходящее Кристине не нравилось, значит, не сказать ничего. Разговор был абсолютно непродуктивным. Коллинз, вместо того чтобы заниматься поисками Лины, пошел на поводу у базарной бабы. Не получится из него сыщика. А из нее, Кристины, выйдет? Что бы сейчас сделал Рыбак? Постарался найти с Мэрион точки соприкосновения, как бы двусмысленно это ни звучало. Но как? И в этот момент судьба послала ей помощь в лице высокого полного увальня в светлых шортах и широкой белой футболке с надписью «Я самый умный».

– Мэрион, что за крики? – недовольно спросил он. – Я же работаю!

– Извини, Лайонел! – сдержанно произнесла Мэрион. Она хотела еще что-то добавить, но Кристина ей не позволила.

– Здравствуйте, вы Лайонел Эдгертон? – с бесконечным восхищением в голосе спросила она, сделав шаг вперед и выйдя из тени Оливера.

Спиной она ощущала недовольный взгляд брата, но это не могло ее остановить.

– Да, – растерянно произнес Лайонел. – А с кем, собственно, имею…

– Светлова. Кристина Светлова! – Кристина протянула руку.

Рукопожатие было неприятным – вялым и потным. «Вспоминай! Что Лина говорила о сыне Арнольда? – пыталась вспомнить Кристина. – Ученый. А что еще?»

На ум, как назло, ничего не приходило. Ну и ладно, положимся на интуицию.

– Я так рада, что смогла познакомиться с вами!

Лайонел молчал, продолжая тупо таращиться на нее.

– Я столько слышала о вас! – продолжала Кристина, чувствуя, как запас дифирамбов стремительно подходит к концу.

– От кого? – спросил Лайонел, бросив быстрый взгляд на сестру.

– От Лины. – Чтобы не дразнить «гусей», Кристина решила не называть фамилию подруги. Глаза Лайонела расширились до невероятных размеров, и Кристина поспешила внести ясность: – Ваш отец очень много рассказывал ей о своих детях.

Лайонел удовлетворенно кивнул, и Кристина использовала сшибающий с ног аргумент:

– Он очень гордился вами.

Было это правдой или нет – дело десятое, но так уж устроена человеческая натура: нам обязательно нужно, чтобы кто-то нами гордился. И Лайонел попался на крючок:

– Что же вы стоите в дверях? Проходите. Присаживайтесь. Может, чаю или кофе? Мэрион! – Он снова бросил взгляд на сестру, но теперь это был взгляд человека, знающего, чего ему нужно в этой жизни.

– А как же твоя работа? – недовольно спросила она и тут же переключилась на Кристину: – Так чай или кофе?

– Если можно, стакан воды, пожалуйста, – сказала Кристина, удобно устраиваясь на небольшом кожаном диванчике бирюзового цвета. Коллинз не последовал ее примеру, оставшись у входа. – И над чем вы сейчас работаете? – поинтересовалась она, лучезарно улыбаясь Лайонелу.

– Конкретно сегодня – создаю инновационный программный продукт, определяющий варианты выигрышных цифровых комбинаций для завтрашнего розыгрыша Лотто Субботы.

– Простите? – озадаченно переспросила Кристина, подозревая, что не совсем правильно поняла английский собеседника.

Лайонел вопросительно посмотрел на нее.

– Я не совсем в курсе области ваших исследований, – сказала она оправдывающимся тоном. – Сами понимаете, мой источник информации плохо владеет английским. Она смогла лишь уловить интонации вашего отца и понять, что в скором будущем вас ждет успех и финансовое благополучие.

По довольной улыбке Лайонела было понятно: фраза попала в цель.

– Еще какое благополучие! Ближайшая цель – сто миллионов, и это только первая ступенька. Дальше – больше. Сегодня я близок к победе как никогда. То, чем я занимаюсь, по сути, является разновидностью гандикапинга.

Кристина бросила вопросительный взгляд на сумрачное лицо Оливера, по-прежнему подпиравшего косяк входной двери. Лицо это в обрамлении редких волос выглядело сейчас каким-то особенно незащищенным. Голубой медицинский костюм, который Оливер не успел сменить, мужества облику не добавлял. Не получив поддержки от своего спутника, Кристина предположила:

– Гандикапинг – это что-то из области спортивных ставок?

– Нет. В спорте все очень сильно зависит от наличия информации. Я занимаюсь прогнозированием выигрышных номеров в лотерее. Оз Поверболл, Лотто Среды, Лотто Субботы – слышали что-нибудь об этом?

– Да, – с некоторой долей сомнения ответила Кристина, – у нас есть что-то подобное. Нужно угадать сколько-то номеров. И что-то выиграть.

– Вот именно – «что-то»! – передразнил ее Эдгертон.

Похоже, он оседлал своего любимого конька. Блестящие глаза, румянец на скулах – сейчас он вовсе не напоминал увальня с потными ладонями, каким был пять минут назад.

Стуча каблуками сабо, в комнату вошла Мэрион с подносом, на котором стоял единственный стакан на три четверти наполненный водой. Похоже, Мэрион немного успокоилась, но ее искаженное яростью лицо было еще так свежо в памяти, что Кристина, даже если бы умирала от жажды, не решилась бы сделать глоток.

Изобразив на лице сомнение, она сказала:

– И все-таки мне как-то не верится, что можно сделать состояние, играя в лотерею. Ну, миллион, ну, два… Рублей. Я читала, кто-то три выиграл. Но это же единицы!

– Ну, во-первых, наши австралийские лотереи славятся своими джекпотами. Например, в ОзЛотто было два джек-пота с разницей в месяц – сто шесть миллионов долларов и восемьдесят. А во-вторых, мои прогнозы основаны не на озарениях и прочей околонаучной ерунде. Я опираюсь на новейшие достижения в области теории вероятности и математической статистики. Этот путь гораздо труднее и дольше, чем обыкновенное угадывание, но я уже основательно продвинулся. Перво-наперво нужно было установить факты и произвести их оценку. Затем выявить характерные особенности и причины явления. Сформулировать выводы, прогнозы, предположения и гипотезы.

– Ого! – вежливо восхитилась Кристина.

– Да, да, – удовлетворенно кивнул Лайонел. – Все эти этапы я уже преодолел. Дело за малым – за проверкой выдвинутых гипотез. И тут, сами понимаете, все упирается в деньги. Вернее – в их отсутствие.

Кристина не удержалась и сделала большой глоток из стакана, принесенного Мэрион. Вода была теплой и безвкусной. Это же надо какой придурок! Просаживает огромные деньги в лотерею, прикрываясь научными выкладками. Он же, как наркоман, готов пойти на все, лишь бы удовлетворить свою страсть. А Мэрион? Неужели она не понимает, что ее брат слетел с катушек? Вроде не похожа на полную дуру.

Мэрион сидела за небольшим столиком с круглой столешницей, откинувшись на спинку стула и положив ногу на ногу. Казалось, все ее внимание было сосредоточено на Лайонеле.

Разговор, словно никем не поддерживаемый костер, угасал. Говорить было не о чем. И все-таки Кристина постаралась.

– У вас очень красивый дом, – сказала она, обводя глазами холл.

– Это дом нашего отца, – безразличным тоном отозвалась Мэрион. – Мы с Лайонелом живем на юго-востоке. Шир, если это о чем-то вам говорит. Никогда не хотела здесь жить. Шум моря, неформальные серферы… Не очень хорошее соседство.

Кристина вспомнила пустые, будто вымершие, улицы и недоверчиво пожала плечами:

– Может быть, вы и правы.

С каждой минутой ее все сильнее беспокоили странные метаморфозы, произошедшие в облике и в поведении Мэрион. Бесцветный голос, спокойный вид, расслабленная фигура абсолютно не вязались с тем, какой она встретила их с Оливером четверть часа тому назад. Ее как будто подменили. Даже бровь была абсолютно неподвижна, как после порции ботокса. Женщина по-прежнему сидела нога на ногу. Зеленовато-желтое сабо с рисунком под змеиную кожу, свободно висевшее на пальцах ноги, медленно покачивалось словно маятник гипнотизера. Кристина поймала себя на том, что, не отрываясь, следит за движением этого сабо – вверх-вниз, вверх-вниз…

«Тянет время, чего-то ждет», – промелькнула мысль, и Кристина резко встала, мотнув головой, чтобы отогнать наваждение.

– И все-таки мне хотелось бы жить вот так – на берегу океана, – сказала она, подходя к окну.

Порыв ветра бросил ей в лицо невесомый тюль, она на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела картину, которая заставила ее закричать во всю силу легких:

– Лина-а-а!

Девушка стояла по колено среди волн, с шумом накатывающихся на берег. На ней было то самое темно-синее «дизайнерское» платье, в котором Кристина впервые увидела ее в аэропорту. Узкое, сковывающее движение, совсем не пригодное для заплывов.

Следующая волна, более сильная, чем предыдущие, сбила ее с ног.

– Лина-а-а! – Подстегиваемая собственным криком, Кристина бросилась на помощь подруге. Ноги вязли в песке, сердце стучало словно колокольный набат, а глаза безуспешно пытались отыскать в белоснежной пене темно-синее пятно. Оливер оказался проворнее. Обогнав Кристину, он с криком «Вижу ее!» бросился в воду.

«Он же не умеет плавать», – промелькнуло в голове у Кристины. На ходу скинув туфли, она бросилась в воду и тут же была атакована мощной волной, сбившей с ног и накрывшей с головой. Вынырнула, перевела дух и нырнула снова, вглядываясь в нефритовую мглу. В ушах гулко отдавались удары сердца. Прямо перед ней вздувалась пузырем рубашка Оливера. Маленький Коллинз оказался жутко тяжелым. Кристина, как смогла, ухватила брата за редкие волосы и отчаянно заработала ногами. Поверхность оказалась совсем рядом. Выглядел Оливер как настоящий утопленник: бледное лицо, закрытые глаза.

– Дыши! – закричала Кристина, и в это время крепко сжатые посиневшие губы дрогнули:

– Я держу ее…

– Держи крепче! – крикнула Кристина. Волна накрыла ее с головой, потянула в океан. Кристина попыталась вынырнуть, но сил уже не осталось. И все же она успела увидеть человека, приближавшегося размашистым кролем.

* * *

Она открыла глаза и обнаружила себя лежащей на песке. Рядом, низко опустив голову, сидела Лина. Лицо ее полностью закрывали мокрые пряди волос, но она ничего не предпринимала, чтобы убрать их. Все ее внимание было сосредоточено на бронзовокожем гиганте, вся одежда которого состояла из крошечных черных плавок. Огромными руками он ритмично надавливал на грудную клетку Оливера.

Превозмогая головокружение, Кристина подползла ближе.

– Можно я помогу? Я умею!

– Лучше следить за детьми нужно, дамочка, – зло буркнул здоровяк, не прекращая работы.

– Это мой брат, – пояснила Кристина. – Он доктор…

В это время Оливер захрипел, из горла его хлынула вода, сопровождаемая лающим кашлем. И тогда Кристина заплакала. Тихо, чтобы не вызвать гнев грозного спасателя.

Впрочем, он оказался не таким уж грозным. О том, чтобы Оливеру сесть за руль, не могло быть и речи. Коллинз хоть и пытался хорохориться, но видно было, что чувствует себя неважнецки. И тогда Бак, так он представился, предложил довезти их до дома на своей машине.

В багажнике видавшего виды внедорожника нашлась кипа пахнущих сыростью пледов. Укутав Оливера с головой, Бак, несмотря на его вялые протесты, на руках отнес доктора в машину и устроил на заднем сиденье.

– Зачем? – спросила Кристина у Лины, когда, увязая в песке, они шли за Баком.

– Они сказали, что вы разбились. Ролик в Интернете показали. Авария. Машина ваша с разбитыми стеклами. Мне не было смысла оставаться. Зачем? Ни денег, ни крыши над головой. Они привели нотариуса, и я подписала отказ от наследства. И там были еще какие-то бумаги. Я тоже подписала… Не знаю…

– А Леночка? – спросила Кристина и тут же мысленно выругала себя за бестактный вопрос. Получается, эти уроды сказали Лине, что девочка погибла в аварии. Мэрион видела состояние Лины и, когда ходила за водой, увидела Лину на берегу. Именно этим объясняется ее спокойствие. Она знала, что все получится, нужно только немного подождать.

Садясь в машину, Кристина бросила взгляд на дом Эдгертона. Он был мертв, как и его хозяин. Ничто не выдавало присутствия в нем двух человек, которые, хотя и были физически живы, морально умерли уже очень давно.

* * *

В день отлета из Австралии снова шел дождь. Провожать Кристину приехали мать и Оливер. Тимур уже окончательно пришел в себя, но покидать пределы госпиталя ему пока не разрешали. Перед отлетом Кристина навестила его.

– Увидимся, – сказала она, вымученно улыбаясь и зябко кутаясь в белый больничный халат – после купания в океане ее постоянно знобило.

С Линой они попрощались накануне. Ее взяла на работу бывшая пациентка из госпиталя – Пенелопа Гриффин, писательница женских романов. Одним из условий, выдвинутым ею, было изучение Линой английского языка с приглашенным специально для этого педагогом. Миссис Гриффин, разумеется, не была бы против того, чтобы Лина поехала провожать свою русскую подругу. Но Лина знала, что там будет Оливер, и не представляла, как взглянет ему в глаза.

Опираясь на заверенные нотариусом показания Лины, обвиняющие доктора Коллинза в халатном отношении к своим обязанностям, семейство Эдгертонов подало в суд иск на госпиталь с требованием возмещения морального ущерба в размере десяти миллионов австралийских долларов. И хотя заключение патологоанатома гласило, что причиной смерти Арнольда Эдгертона стал оторвавшийся тромб, решить дело в досудебном порядке не удалось. Госпиталь готовился к процессу, а отстраненный от работы Коллинз пребывал в подавленном состоянии.

Кристина считала, что хороший адвокат не оставил бы живого места от Эдгертонов и их притязаний. Но Оливер что-то неуверенно говорил насчет того, что это может ударить по Лине. А та очень нужна теперешней своей работодательнице, вчерашней пациентке Коллинза. И пациентка эта, известная писательница, будет сильно переживать, вплоть до рецидива заболевания, которое привело ее в отделение Коллинза. По мнению Кристины, доводы эти хромали на обе ноги, но нестыковки в логике брата она списывала на свое незнание австралийских реалий, в которых, как правильно отметила Лина в начале их знакомства, «все вверх ногами».

На самолет уже объявили посадку, а Кристина с матерью и Оливером все стояли у стойки контроля безопасности, словно связанные невидимыми нитями.

– Как прилетишь, сразу сообщи, – сказала мать уже, наверное, в десятый раз.

– Да, да, – Кристина согласно закивала. – И начну оформлять тебе визу.

При этих словах само собой вспомнился оставшийся в госпитале Тимур, который помог ей с визой в Австралию. В глазах закипели слезы.

– Приезжай еще, – сказал Оливер. – Мы будем ждать. На Новый год приезжай. У нас самый лучший в мире новогодний фейерверк.

Он протянул руку – маленькую, больше подходящую женщине. Кристина пожала ее и внезапно притянула брата к себе, крепко обняла. Слезы хлынули у нее из глаз:

– Спасибо тебе, мой маленький брат!

– За что же? – Оливер отстранился и посмотрел на нее грустными карими глазами.

– За то, что ты у меня есть! – всхлипнула Кристина и, обняв на прощание мать, побежала на посадку.

Глава 13

Всю обратную дорогу они молчали. Ася делала вид, что спит, Федор с Джоном действительно спали, а Иван не сводил глаз с дороги.

– Вань, ты извини, – сказала Ася, когда, завезя Федора, они наконец оказались в своей квартире, – мне бы хотелось немного побыть одной.

– Я понимаю. – Иван кивнул. – Ты обижаешься. Но поставь себя на мое место. Я приезжаю домой – тебя нет. Телефон не отвечает, ствол пропал. Никто не знает, где ты…

– Ваня, я не обижаюсь. Нет. Просто действительно столько всего произошло, что мне нужно прийти в себя. Пожалуйста.

– Как знаешь, – вздохнул Иван и пошел собирать вещи.

В принципе, он уже был готов к такому повороту событий.

Оставшись одна, Ася наполнила горячей водой ванну и лежала в ней долго-долго, пока вода не остыла. Потом выпила крепкого кофе и легла спать. Проснулась от телефонного звонка. Отвечать не хотелось, но потом она все-таки заставила себя подняться. Вдруг Кристина вернулась? Вроде как уже пора. Но это была не Кристина.

– Здравствуйте! – сказал приятный баритон. – Девушка, мне сказали, что у вас может находиться мой пес. Джой.

– Джой? – повторила Ася. – У нас действительно есть пес. Мы зовем его Джон, но, может, он на самом деле Джой… Я не знаю…

– А вы дайте ему, пожалуйста, трубку, – попросил мужчина. В голосе его было столько уверенности, что Ася не смогла возразить.

Она поднесла трубку к уху Джона, лежащего на полу в своей излюбленной позе. Пес удивленно посмотрел на Асю, но в следующий момент сел, внимательно прислушиваясь к голосу в телефоне, а затем заскулил – радостно и нетерпеливо.

Ася поднесла трубку к уху:

– Мне кажется, это действительно ваш пес, – сказала она, чувствуя, как сердце стремительно падает вниз. – Записывайте адрес.

Джон все понял. Он переместился в прихожую, лег и замер в позе сфинкса, не сводя глаз с входной двери.

Они приехали поздно вечером. Мужчина лет сорока – Олег Пермяков – и молодая симпатичная женщина по имени Надежда. Радости Джона, которого на самом деле звали Джоем, не было предела. Тысячу раз облизав лицо, шею и руки хозяина, пес улегся рядом с ним, следя краем глаза за малейшими движениями мужчины.

Ася предложила гостям с дороги выпить чаю, а попутно рассказать, как же случилось, что они потеряли такого замечательного пса и почему так долго не отзывались.

* * *

Света ушла под утро. Ушла неслышно, как уходят только самые дорогие и нужные люди. Пермяков, стремительно падающий в глубокий колодец сна, почувствовал деликатное пожатие ее ослабленных болезнью пальцев. Прощальное. Он рванул вверх, но в спальне с широкой кроватью ее уже не было.

– Спрашивается, зачем было тащить ее в эту чертову глушь? – ворчала приехавшая по звонку Пермякова теща. – Молодая ведь… Жить и жить…

А он вспомнил разговор с доктором почти перед самым переездом.

– Жить? – переспросил тот, глядя на Пермякова поверх очков и будто оценивая степень его душевной прочности. – Месяца два-три.

Она прожила три года. И никакая это была не глушь – деревня в Ростовской области, где в добротном бревенчатом доме у излучины реки, называемой в народе Лукоморьем, обитал когда-то дед Пермякова. Связь, Интернет, снабжение – все на уровне. Раньше они каждое лето приезжали сюда со Светой и Соней, их дочкой. Объедались малиной, в изобилии росшей в большом, слегка запущенном саду, плескались в речке, любовались сияющей до слезной рези в глазах чешуей зеркальных карпов. А когда узнали о Светиной болезни, переехали туда вдвоем, оставив Сонечку на попечение бабушки.

Теща настояла на отпевании в церкви. Пермякову было все равно.

– Бабуля, почему дядя называет маму Фотиньей? – спросила Соня.

– Тише, так надо, – шикнула теща.

«Кому надо?» – захотелось заорать Пермякову, но он лишь опустил голову, чувствуя, как душа цепенеет, погружается во мрак. Без Светы. Без света. Навсегда.

Так он и жил, словно брел в темноте, опираясь на инстинкты, которые будто костыли поддерживали его существование. Если представить жизнь человеческую в виде весов, где на левой чаше – свет и радость, а на правой – все остальное – горе, тревога, печаль, ежедневные мелкие неприятности, то весы Пермякова замерли в нижней правой позиции. Это скорее были уже не весы, а колодезный журавль в заброшенной деревне. С вросшим в землю балансиром, который невозможно ни приподнять, ни даже сдвинуть с места.

Он прикипел к дедову дому, жил в нем практически безвылазно. Распределив обязанности между замами, появлялся в офисе раза три-четыре в месяц, благо бизнес был им налажен основательно и даже в его отсутствие работал подобно дореволюционной швейной машинке «Зингер» – по всем канонам ей давно пора на покой, а она знай себе строчит да строчит.

Редкие визиты тещи, привозившей Сонечку повидаться с отцом, это состояние только усугубляли.

– Папа, хочу взять что-нибудь на память о маме, – сказала Сонечка в первый же их приезд после похорон – на девять дней.

– Конечно, бери что хочешь, – ответил он, скользя глазами по обстановке гостиной.

– Я хочу мамины сережки. И колечко.

– Какие? – Он не то чтобы уточнить хотел – просто вырвалось.

Взгляд Сони метнулся к бабушке за помощью, и Пермяков догадался, кто истинный автор просьбы.

Конечно же, он отдал шкатулку с украшениями жены. Пермяков понял, что теряет дочь. Но сражаться не стал. Опустил руки. Сдался. Просто увеличил сумму, ежемесячно перечисляемую на тещину карточку.

Время шло, день проходил за днем. Окружив себя, словно старинный замок, рвом одиночества, Пермяков старел в своем доме у Лукоморья. У замка, как и положено, был свой хранитель – проживающая по соседству женщина с мужским именем Евгения, или попросту баба Женя. В неизменном платке, бесформенной кофте-самовязке и широких спортивных штанах, она готовила еду и убирала в доме. Пермякова устраивала ее немногословность. Все общение сводилось к еженедельному обмену причитающейся бабе Жене зарплаты на список необходимых покупок.

– Вот, – говорила соседка гулким, словно старый церковный колокол, басом, припечатывая список к столешнице крупными, распаренными, словно у прачки, пальцами.

– Спасибо, – отвечал Пермяков, кладя рядом стопку купюр.

* * *

– Знаешь, папа, я тут подумала… – сказала Сонечка, приехав в солнечно-весеннее воскресенье. Она уже приезжала одна, без бабушки, хотя та фактически постоянно присутствовала в мыслях и речах внучки.

– И о чем же? – поинтересовался Пермяков, усевшись в кресло и закинув ногу на ногу.

– Неплохо бы обзавестись собственным бизнесом, – уверенно проговорила Соня, устраиваясь напротив на диване.

– Бизнесом? – переспросил Пермяков. Как-то фальшиво прозвучало это слово. То ли не вязалось со стандартным лексиконом двенадцатилетнего ребенка, то ли… – И что же за бизнес?

– Мы с бабушкой решили разводить щенков. Мопсов. А что? Разводятся быстро, стоят дорого, – говорила Соня отрывисто, дергая за уголок диванную подушку, из чего Пермяков сделал вывод, что идея со щенками идет не от сердца, а из ушей, куда попала не без помощи тещи. – Ну, так как? Купишь? – Я? – Пермякову нужна была пауза. Идея с разведением мопсов выглядела явно бредовой. Во-первых, нужно быть фанатом собак, а ни Соня, ни теща особой любовью к братьям нашим меньшим не отличались. Во-вторых, разведение элитных собак – вещь недешевая и вряд ли с первых дней будет приносить ощутимые барыши. Скорее всего, со стороны тещи это очередной демарш с целью заставить его раскошелиться. Но ведь он не против. Зачем же облекать банальную просьбу в такую извращенную форму? Скажи он сейчас «нет» – и Соня надуется, уедет обиженной. И одному богу известно, как долго придется восстанавливать равновесие.

Пара десятков аргументов против «собачьей фермы» вертелась на языке, но Пермяков решил оставить их для разговора с автором проекта.

– Давай так: я завтра же разузнаю, где можно взять самых лучших мопсов, – пообещал он.

* * *

Не откладывая проблему в долгий ящик, Пермяков в тот же день созвонился с бывшим одноклассником – заядлым собачником.

– Мопсы? Знаю я одного заводчика мопсов. Сергей Востриков. Парень порядочный, зверей своих любит. Записывай телефон.

Сергей, хозяин питомника мопсов, был похож на добродушного пса-дворнягу: рыжая взлохмаченная шевелюра, россыпь веснушек на слегка приплюснутом носу.

– У меня как раз сейчас есть для вас отличный щенок, – сказал он, когда Пермяков изложил цель визита. – Отец очень перспективный. Носитель лучших мировых породных кровей. Стремительная выставочная карьера. Пойдемте, посмотрите, какой красавец. Уверен, у щенка большая шоу-перспектива. Все прививки есть, клейма, документы. Можно забрать прямо сегодня.

Глаза у Сергея горели восторженным огнем. Интересно, как он отнесется к тому, что Пермяков, а вернее, его родня, решили попытаться составить ему конкуренцию?

– Понимаете, – начал Пермяков, – у меня дочка хочет мопсов разводить, поэтому ей нужно двух собак – мальчика и девочку.

Улыбка сошла с лица хозяина питомника, веснушки поблекли. Он уже не был похож на радостную дворнягу, скорее на разочарованного жизнью мужчину.

– Если разводить, то нужно брать девочку, – он с неприязнью посмотрел на собеседника. – И вязать ее со всеми подряд. Тогда заработаете. А иначе только потратитесь, а потом собак выбросите.

– Почему же выброшу?

– Да уж лучше выбросить, чем так, – он неопределенно мотнул головой в сторону дома.

– Как так? – уточнил Пермяков.

– Да так! Купила, дура, маленького щенка, а он возьми да и вырасти. Так будете мопса смотреть или девочку возьмете? Только предупреждаю: девочка будет не раньше чем через два месяца.

– Меня устроит! – Пермяков потер руки от радости. – Может, за это время теща с дочкой передумают заниматься собаководством. Как здорово получилось! Могу за мальчика заплатить, а забрать обоих через два месяца, хотите?

– А если передумают?

– А если передумают, то деньги вам останутся. На развитие. Пойдет? Ну, или за содержание моего пса в вашем питомнике. – И резко сменил тему: – А что там за история с выросшим щенком?

– Да вон она, история, полюбуйтесь, – Сергей махнул рукой.

Сначала Пермяков увидел глаза. Два огромных глаза, полных тоски.

– Его зовут Джозеф Порто Дель Пуэнто, полтора года, домашняя кличка – Джой, – сказал заводчик. – Я сегодня щенка повез к ветеринару, а там эта дура. «Усыпите, – говорит, – не на улицу же его выбрасывать, урода такого». А разве же он урод?

Большой шиферно-серый пес, похожий на дога, с лобастой головой, квадратной челюстью и легкомысленными висячими ушами, лежал у входа в дом, вытянув лапы. Будто почувствовав, что речь идет о нем, пес опустил голову.

– И ладно бы старого, больного пса усыпить – так и на это еще не каждый хозяин решится, – продолжал Сергей. – До последнего дня тянут, надеются на что-то. А тут…

– И что ты собираешься с ним делать? – спросил Пермяков, по примеру собеседника переходя на «ты».

– У меня друг держит приют для бездомных собак. Помогает находить хозяев. Отдает в добрые руки.

Пес поднял голову, и Пермяков встретился с ним взглядом.

– Послушайте, – медленно, взвешивая еще не до конца созревшее в голове решение, произнес он. – А что, если я, – неожиданно совсем некстати разволновался, – если я… – Пермяков протянул свои руки ладонями вверх. – В хорошие руки.

– Но это же не мопс! – с напором возразил Сергей. – Это совсем другая собака! Кане-корсо, итальянская сторожевая. Появились у нас совсем недавно. Есть версия, что пес произошел от смешения догов Этрурии с боевыми собаками персов, мидийцев, карфагенян. Отличный сторож, защитник. Предан хозяину так, что, потеряв его, может умереть от тоски.

Сергей слегка наклонился, похлопал себя по бедру ладонью и тихо позвал:

– Джой, иди сюда.

Пес медленно поднялся.

– Видите, – обратился Сергей к Пермякову, – собака плохого выращивания. Костяк тяжелый, лапы «иксят», одно ухо, – пес уже подошел совсем близко, и Сергей потрепал его за ухо, – вот, видите – оно заломлено и уже не встанет. Так что это даже не брид-класс.

– Не вижу проблемы.

– Собаке нужны длительные пешие прогулки, хорошее питание и специальные добавки.

– Я живу в деревне…

– Нет, нет, эту собаку нельзя держать на цепи! – Сергей выразительно замотал головой. – Это домашняя собака. Посмотрите, какой у нее слабый подшерсток. Она не создана для жизни на улице. Гулять полтора-два часа в день – да. Остальное время – домашний любимец на диване. Длительное переохлаждение для нее смертельно.

После паузы, во время которой его пальцы бессознательно теребили шерсть на макушке Джоя, Сергей спросил:

– Вы по-прежнему хотите взять эту собаку?

* * *

– Вот тут ты будешь жить, – сказал Пермяков, когда они с Джоем приехали домой. – Осмотрись пока, выбери себе комнату, а я занесу покупки.

Покупок было много. По дороге домой Пермяков основательно затарился по выданному Сергеем списку. Можно было, конечно, пойти привычным путем – заказать все через Интернет, но Пермякова вдруг охватило острое желание погрузиться в неведомый мир собачьего провианта и экипировки, что он и сделал. Сгружая в багажник пакеты с собачьими витаминами, посудой, постельными принадлежностями, игрушками, щетками, скребками, он впервые за многие годы почувствовал живой интерес к тому, чем занимается.

Местом обитания Джой выбрал гостиную – большую светлую комнату со стеклянной раздвижной дверью, ведущей в сад.

– Что, нравится? – спросил Пермяков. – Подожди, ты еще нашу речку не видел, сейчас поедим и пойдем.

Деревенские сородичи встретили Джоя остервенелым лаем, но он вел себя сдержанно, на провокации не поддавался. Делал вид, что не замечает оглушительного лая, переходящего в истерику. Но Пермяков, хотя и неискушенный в тонкостях собачьей психологии, чувствовал: пес нервничает. Он то и дело останавливался, застывал в охотничьей стойке, вслушиваясь в новые звуки, впитывая запахи, а потом срывался с места, и Пермякову стоило большого труда удержать его.

И лишь когда деревня осталась позади, пес успокоился, перестал рваться вперед, яростно натягивая поводок.

А Пермякову вдруг вспомнилась Света.

– Неправильное какое-то это ваше Лукоморье, – сказала она, впервые оказавшись у реки. – Дуба не хватает! – И засмеялась, пародируя известного политика: – Каждой женщине по мужику! Каждому Лукоморью – по дубу! Река! Тебе нужен дуб?

И река утвердительно шлепнула волной по прибрежной коряге.

– Будет тебе дуб, – пообещал Пермяков.

И забыл о своем обещании. А сейчас вспомнил.

Домой возвращались затемно. Снова лаяли деревенские собаки, но уже без прежнего энтузиазма, скорее по привычке.

Ночью Пермякова разбудил непривычный звук. Цок-цок-цок-цок. А потом тихий обреченный вздох, от которого по спине пробежали мурашки.

– Джой, ты чего не спишь? – Пермяков тщетно попытался нащупать тапки и, не найдя, босиком вышел в гостиную.

В темноте пса не было видно, лишь тоскливо блестели его глаза.

– Джой, ну что ты, все будет хорошо, я тебе обещаю, – Пермяков потрепал пса по макушке. – Иди спать.

Пес послушно пошел к своему матрасу. Улегся, положив голову на вытянутые лапы, горестно вздохнул и замер. Пермяков сел рядом, прислонившись к уютно теплому боку. Как все-таки хорошо, когда рядом кто-то есть. Сидел долго, пока не заснул.

Появление в доме нового обитателя баба Женя одобрила молчаливым кивком. А вопрос с мопсами решился сам собой, когда Пермяков предложил теще отправиться с внучкой на каникулы на Средиземное море, а за это время организовать в квартире капитальный ремонт. По возвращении Соня о собаках уже не вспоминала.

Обещание, данное реке, посадить у Лукоморья дуб преследовало Пермякова. Он поделился планами с бабой Женей, и та рассказала, что дуб когда-то был. Лукоморье считалось чуть ли не священным. А потом дуб сгорел – то ли гроза, то ли чей злой умысел. Так и осталось Лукоморье без дуба.

Его привезли в конце октября. Голые ветки, спеленатые мешковиной, здоровенный ком земли в фанерной обрешетке. Пермяков купил дерево в питомнике и, несмотря на практически стопроцентную гарантию приживаемости, всю зиму с волнением смотрел на голую крону и распятый колышками с натянутой проволокой ствол – спит или умер? И успокоился, только когда дуб весь набух мощными светло-бурыми почками, которые вскоре полопались, выпуская на свет нежно-зеленые листья.

Прижав ладони к оливково-бурому стволу, Пермяков вдруг почувствовал, как из глубины дерева льется тепло, наполняя душу небывалым спокойствием. Джой подошел к хозяину, потерся лобастой головой о штанину и вдруг повалился на спину, подставляя солнечным лучам доверчивый живот. Это казалось невероятным: Джозеф Порто Дель Пуэнто, отбросив аристократический лоск, валялся на траве, улыбаясь во всю ширь своей морды и радостно мотыляя лапами, словно какая-то дворняга. С этого дня жизнь стала медленно, но верно приходить в равновесие. Пермяков уже не был журавлем колодца в заброшенной деревне. Его деревня стала обитаемой.

Странности в поведении бабы Жени Пермяков заметил не сразу. Она стала еще более молчаливой, на вежливое пермяковское «здрасте» отвечала кивком, даже не поворачивая головы. Он решил, что ее перестала устраивать зарплата, прибавил пару тысячных купюр и на какое-то время выбросил странное поведение бабы Жени из головы.

В то утро Пермякову нужно было смотаться по делам в город. Зайдя на кухню, он обнаружил там бабу Женю. Пермяков поздоровался и сел за стол в ожидании завтрака. Открылась дверь, впуская Джоя. Пес привычно ткнулся в пермяковские колени, а потом подошел к бабе Жене и потерся головой о видавшие виды треники. Та машинально потрепала его за ухо, и Джой расплылся в блаженной улыбке. Что-то в увиденном насторожило Пермякова. Но что? Явно не улыбка Джоя – пес давно излечился от тоски по бросившей его хозяйке. Что же тогда? Пермяков прокрутил перед мысленным взором ленту событий. Вот Джой подходит к женщине, трется головой о штаны, та опускает руку… Вот оно! Пальцы! У женщины, которая стояла сейчас спиной к нему, были тонкие длинные пальцы, совсем не похожие на сосископодобные пальцы бабы Жени.

– Кто вы? – спросил он прокурорским тоном.

Она обернулась, медленно стянула с головы платок, являя свету незатейливый пучок соломенных волос. Это была абсолютно незнакомая молодая женщина с темными глазами, полными готового в сию же секунду выплеснуться смеха. Она даже губу прикусила, чтобы не расхохотаться.

Пермяков был возмущен до глубины души. Эта женщина, которая с трудом сдерживает смех, сколько она, интересно знать, находится в его доме? А Джой? Потомок боевых собак карфагенян и иже с ними! Как он мог допустить в дом чужого? Какими коврижками подкупила его эта особа?

– А где баба Женя? – поинтересовался он, и тут она взорвалась от смеха. – Не понимаю, что смешного вы нашли в моих словах!

– Извините, – сказала она, промокая кончиками пальцев выступившие в уголках глаз слезы. – Я просто… Мне это напомнило фильм, помните, про Шурика… «А где старушка?» – «Я за нее!» Ну, помните?

Он помнил, но веселости ее не разделял.

– И что дальше?

– Да, собственно, все, – она замялась. – Я пойду?

– Так что с бабой Женей? – Пермякову хотелось-таки расставить точки над «i».

– Уехала она. У внучки сын родился, поехала помогать нянчить. А меня попросила за вами приглядеть. Сказала, что вы не заметите. А вы оказались…

– Кем оказался? – вскипел Пермяков. Неприятно выступать в роли посмешика, тем более для такой симпатичной женщины.

– Мои дети сказали бы – типа Зоркого Сокола…

– А сколько у вас детей? – вырвалось у него. Ну какое ему дело до ее детей?

– Двенадцать, – ответила она. – Так я пойду?

– Конечно, – ему стало неловко, что он задерживает настолько многодетную мать. Не удержавшись, добавил: – Я бы вам больше двух не дал.

– До свиданья, Олег Игоревич! – сказала она уже в дверях. – А меня, если что, зовут Надеждой.

«Надежда!» – раздраженно подумал Пермяков, чувствуя, как рушится с трудом приведенный в равновесие мир. Он хотел крикнуть ей вслед, что завтра приходить не нужно, но тут лобастая башка Джоя будто невзначай боднула его колено.

– И ты, Брут! – пробормотал Пермяков. Момент был упущен.

И, конечно же, она пришла. И снова в этой бабы-Жениной униформе. Как будто ничего не произошло. «Наверное, ей так удобнее», – решил Пермяков. Ему тоже было удобно.

* * *

Обычно на прогулку к реке они с Джоем отправлялись рано утром, а тут припозднились – с утра нужно было сделать пару звонков, потом возникло несколько вопросов, требующих безотлагательного решения.

Джой уже несколько раз заглядывал в кабинет, укоризненно глядя на заработавшегося хозяина.

– Все, идем, – сообщил Пермяков, закрывая ноутбук.

У реки их ждал неприятный сюрприз в виде удобно расположившейся под дубом группки школьников с учительницей.

– Надежда Степановна! Посмотрите, какая собака!

– А как такая называется?

– А она не кусается?

– А сколько стоит? – наперебой загалдели ученики.

Учительница негромко начала что-то объяснять.

– А сколько стоит? – Видимо, на этот вопрос у нее не нашлось ответа, и теперь ответа ждали от Пермякова.

Он не собирался подходить близко, но Джой придерживался иного мнения. Пер к детям словно танк.

Учительница улыбнулась, и Пермяков с ужасом понял, что это зам бабы Жени – Надежда. Она была в темно-синей юбке и голубой блузке, стройная, ладная, симпатичная.

– Не знаю я сколько, – ответил он, глядя ей в глаза, сейчас по-учительски строгие. – Его хозяйка выбросила, а мне отдали. В хорошие руки.

Теперь Надежда смотрела по-другому. С теплым уважением. И немножко с недоверием.

– Можете погулять немного, только к воде близко не подходите, – отпустила она учеников.

– Это и есть ваши дети? – спросил он, когда школьники разбрелись по поляне.

– Да, – кивнула она. – Я учительница. Начальные классы.

Тень от листьев дуба создавала на ее лице узор сродни боевой раскраске.

– Не верится, чтобы эти дети смотрели фильм про Зоркого Сокола, – сказал Пермяков.

– Почему? Мы вместе смотрели. Вы извините, Олег Игоревич, я не хотела вас задеть. Просто анекдот вспомнила…

– Вот как? Ну, поделитесь, может, и я посмеюсь.

– Да нет… – она замялась. – Пожалуй, не стоит.

– Чего уж там, рассказывайте, – разрешил Пермяков.

– Там суть в том, что три индейца попали в плен к бледнолицым. Три дня страдали от голода и жажды, а на четвертый Зоркий Сокол увидел, что нет четвертой стены, и они убежали.

– Чушь какая-то, – возмутился Пермяков.

– Это просто шутка, – в ее голосе звучали извиняющиеся нотки.

– Дурацкая какая-то шутка. Джой, домой!

– В каждой шутке есть доля шутки, – сказала она ему в спину. – Просто иногда мы запираемся в себе и не хотим видеть, что четвертой стены нет.

Пермяков обернулся, хотел что-то ответить и замер. Он вдруг понял, что очень нравится стоящей напротив женщине. Помотал головой, стряхивая наваждение. Что это? Шутки Лукоморья? Зачем ему это? Какое ему дело до чувств малознакомой женщины? Ему и так хорошо живется.

– Джой, домой, я сказал! – Он резко дернул поводок.

* * *

– У меня возникли проблемы на работе, думаю на пару месяцев перебраться в город, – сказал Пермяков, когда Надежда в следующий раз появилась в его доме.

– Надеюсь, я… – от волнения она прикусила нижнюю губу.

– Вы тут абсолютно ни при чем, – отрезал Пермяков. Вспоминая этот разговор, он часто жалел о сказанном.

Пару раз порывался отправиться на поиски Надежды. Но стоило представить, как он выпытывает у досужих кумушек адрес учительницы начальных классов, как энтузиазм исчезал. Конечно, можно было прямиком направиться в школу. А еще Пермяков готов был голову дать на отсечение, что Джой отыщет Надежду с первого раза. Пес явно скучал по ней. Хотя бы из-за того, что повар у Пермякова был никудышный. Казалось бы, что стоит сварить кусок мяса или рыбы? Налил себе воды и жди, когда сварится. Но Джой, подходя к миске, корчил гримасу и снисходительно вздыхал, мол, гадость редкостная, но из уважения к хозяину придется лопать.

Приближалась зима. Поутру трава казалась седой от инея. Дуб сбросил с ветвей осеннее золото, и теперь оно неопрятным бурым ковром лежало у его подножия.

В последнее время в гости зачастила Соня. Пермяков был рад визитам дочери, хотя не мог отделаться от подспудного чувства, что в ее голове зреет очередной корыстный план.

– Как же мне нравится этот дом, – сказала она однажды, и Пермяков понял: план готов, и Соня приступила к его реализации.

– Так оставайся, места всем хватит, – отозвался Пермяков и по выражению лица дочери понял: ответ неверный.

– Не думаю, чтобы это было удобно. Ты же знаешь, я собираюсь поступать в институт…

Он знал и пока не мог понять, к чему она клонит.

– Вот если бы… – Соня задумалась, а потом быстро закончила мысль: – Если бы ты подарил мне его. Прямо сейчас. Я бы знала, что у меня есть свой дом…

Пермяков оторопел:

– Подожди, как подарить? А мы с Джоем куда денемся?

– Живите! Только дом будет моим. Вот ты живешь в своем доме, а я с бабушкой, будто приживалка какая-то.

Соня ожидала его реплики, но Пермяков не собирался ей помогать.

– А вдруг ты женишься? Тогда меня к этому дому никто и близко не подпустит, если… – она замолчала.

– Если? – спросил Пермяков.

– Если ты… как мама… Мужчины знаешь, как быстро…

Пермякова охватила такая тоска, что хоть волком вой.

Господи, да что же это? Шекспир со своим королем Лиром отдыхает. И что теперь делать? Откажусь – Соня обидится. А ведь она – единственная родная душа на этом свете. – Тут Джой что-то буркнул, и Пермяков, машинально потрепав его за ухом, сказал:

– А Джой? Мы с ним что, в один день отправимся на тот свет? Или ты по обычаю древних египтян похоронишь его в моей могиле?

– Что ты глупости говоришь, папа?

– Ничего не глупости. Пес редкий, породистый. Требует специальной кормежки. Я подарю дом ему! А что? – добавил он, с удовольствием отмечая, как брови Сони скакнули от изумления вверх. – Это обычная практика. Назначается управляющий наследством…

– Не могу понять, ты шутишь или?… – Глаза Сони метали молнии.

– Соня, давай договоримся так: на окончание школы я подарю тебе квартиру в городе…

– Квартиру? Папка, как я тебя люблю! – Соня взвизгнула и повисла у него на шее.

Компромисс был достигнут. Надолго ли?

А вскоре Пермякову потребовалось срочно поехать на работу. Давние клиенты решили расширить бизнес и предлагали его фирме выступить в качестве компаньона. Пермяков предложения рассмотрел, одобрил и хотел скинуть проведение необходимых процедур на зама. Но тот заявил, что не может взять на себя такую ответственность. Пришлось пообещать приехать. Проблема одна – Джой. Тащить его с собой на переговоры и обязательный в таких случаях банкет жестоко. Раньше можно было попросить помощи у бабы Жени. А сейчас? Остается один выход – искать Надежду, не оставлять же пса с незнакомыми людьми. При этой мысли на душе сделалось легко и радостно. И тут зазвонил телефон. Пермяков взглянул на дисплей – Соня.

– Привет, – сказал он, – Сонечка, как хорошо, что ты позвонила! Не могла бы ты приехать на пару дней? Мне нужно на работу, а Джоя оставить не с кем.

Конечно же, она могла.

* * *

С банкета Пермяков сбежал – почему-то навалилась такая тоска, что кусок в горло не лез. Чокнулся с компаньонами бокалом минералки и поехал домой так быстро, как только позволяла зимняя дорога.

– Джой! – крикнул с порога. Вслушался в тишину и понял: дом пуст.

Выбежал на улицу. Кругом темно, деревня словно вымерла.

– Джой!

Дрожащими руками нашарил в мобильном Сонин телефон. Не отвечает. Набрал тещу. Голос недовольный, явно уже спала. Плевать!

– Олежек? Что-то случилось?

– Где Соня?

– Дома, где ж ей еще быть, – обиженно произнесла теща.

– Мне нужно с ней поговорить.

– Она спит! Олежек, как ты мог так поступить с дочерью! Оставил ее одну с ужасной собакой! Соня вернулась вся в слезах! Говорит, пес выл, лаял, а потом убежал.

– Как убежал?

– Да откуда я знаю? Убежал, и все. А она домой вернулась. Плакала, только недавно успокоилась, уснула… Ты как хочешь, Олежек, но я ее будить не буду. Для меня внучкин покой гораздо важнее всех собак на свете. В отличие от тебя… – и теща отключилась.

Пермяков несколько мгновений смотрел на замолкший телефон, переваривая услышанное. Убежал? Но куда? Отбросив телефон, он вылетел из дома и понесся по улице. Выбежал за околицу. Кругом нетронутый снег. Возвращался медленно. Ждал – вот сейчас догонит…

Дом был по-прежнему пустым и холодным. Не зажигая света, Пермяков прошел в гостиную, сел на матрас, служивший постелью Джою. Вспомнились слова Сергея – заводчика мопсов: «Это домашняя собака. Посмотрите, какой у нее слабый подшерсток. Длительное переохлаждение для нее смертельно».

Уперев локти в колени, Пермяков подпер ладонями голову. «Джой! Джой!» – звал он, тихо раскачиваясь. Все. Тупик. Это только в дурацких анекдотах внезапно обнаруживается отсутствие четвертой стены, а в жизни…

Ему вдруг сделалось страшно холодно, а еще резко заболел левый бок. Дотронулся до больного места. Пальцы сделались мокрыми и липкими. Поднес их к глазам. Кровь… Но откуда? И вдруг вспомнил: собаки! Трусливые шавки. Не будь на нем намордника, он бы задал им. А сейчас… Да, он победил собак, но холод победил его. Холодно. Глаза закрываются. Хочется спать…

Пермяков оторвал ладони от лица. Он по-прежнему сидел в гостиной на полу. Посмотрел на ладони – чистые, никакой крови. Что это было? Бред? Игры Лукоморья, как тогда, у реки? А если нет? Если действительно где-то замерзает раненый Джой, а он не может ему помочь!

«Джой! – он закрыл глаза и снова оказался в царстве холода, острая боль пронзила левый бок. – Джой».

И тут Пермяков увидел пса. Тот лежал, вытянувшись у кромки парковой аллеи. Вдали послышались шаги – по аллее шла женщина в спортивной куртке. В душе затеплилась надежда, но женщина прошла мимо, не заметив собаку.

«Джой, вставай! – закричал Пермяков. – Вставай!» Пес поднял голову, приподнялся, удивленно повел головой в поисках хозяина.

«Помогите! Спасите мою собаку», – бросился Пермяков к женщине.

Она остановилась, испуганно огляделась. «Не видит меня, – понял Пермяков и взмолился: – Помогите, пожалуйста! Я вас очень прошу».

Женщина вернулась, склонилась над Джоем:

– Ты как? Встать можешь?

Он приподнялся на подгибающихся ногах. Сделал шаг, другой…

– Хороший пес! Давай, тут близко… Сейчас такси поймаем.

«Спасен», – удовлетворенно подумал Пермяков и упал на матрас, задыхаясь от нестерпимой боли в левом боку.

* * *

Надежда проснулась от мягкого толчка в плечо. Открыла глаза и вскрикнула от неожиданности: возле кровати стоял здоровый темно-серый пес.

– Джой?

Он подошел к двери и замер, не сводя с нее полных тревоги глаз.

– Что случилось? Где Олег?

Пес выразительно посмотрел на дверь, и она все поняла. Сунула ноги в валенки, набросила на ночную рубашку пальто, запахнула, выскочила на улицу.

Окна пермяковского дома были темны, входная дверь слегка приоткрыта. Надежду охватил ужас.

– Джой! – Она обернулась в поисках поддержки. Пса не было. – Джой!

Куда он делся? Неужели сон? Но я же отчетливо его видела!

Приоткрытая дверь манила и пугала одновременно. Наконец Надежда решилась, толкнула дверь.

– Олег Игоревич! – позвала она, входя в гостиную. Рука нашарила выключатель.

Пермяков лежал на полу, рядом валялся телефон. Надежда нашла пульс. Живой…

* * *

– Не волнуйтесь, угрозы для жизни нет, состояние тяжелое, но стабильное, – сказал врач районной больницы, куда доставила Надежду и Пермякова «Скорая». – Идите домой.

– Нет, – она затрясла головой, – я тут… А можно мне его увидеть?

– Ну… – врач окинул взглядом торчащую из-под пальто ночную рубашку, валенки на босу ногу. – Недолго. И пальто снимите. Там на вешалке халаты.

Надежда вошла в палату, стараясь ступать как можно тише, но Пермяков услышал. Открыл глаза, спросил с недоверием:

– Надежда? Как вы здесь оказались?

Она попыталась объяснить:

– Джой…

– С ним все в порядке. Его подобрала женщина, я слышал, как она называла адрес таксисту. Я обязательно его найду.

«Бредит», – подумала Надежда и легко коснулась его пальцев.

– Вам не стоит много разговаривать.

А он схватил ее пальцы, будто голодный – кусок хлеба.

Прошептал:

– Знаете, вы были правы. Четвертой стены… ее действительно нет.

Глава 14

– Спасибо вам за все, – сказал Олег, прощаясь.

– Да за что же? – Ася покачала головой.

– За Джоя, за чай… Вы не представляете, что значит потерять собаку.

«Ошибаетесь, именно это сейчас со мной и происходит», – хотелось сказать Асе, но она лишь грустно кивнула.

Ася долго лежала на диване, глядя в потолок. Все, что нас не убивает, не убивает нас, и все. Да, все, произошедшее с ней в последние дни, не убило ее. Но радости этот факт не доставлял. Жить не хотелось. Сейчас она прекрасно понимала состояние Братской, положившей все силы на достижение своей мечты и в какой-то момент понявшей, что планка слишком высока.

В полночь снова пошел дождь. Мелкий, холодный. Ася натянула куртку, открыла балкон и села на пороге. Смотрела на затянутое тучами небо и вспоминала другое небо и другой дождь. Небо Рослани, Театральная площадь, чарующая музыка, звучащая в душе, капли дождя в волосах Роберта и его глаза, полные печали и любви.

Уром в дверь позвонили. «Не буду открывать», – решила Ася и натянула одеяло на макушку. Но следом за звонком в дверь затрезвонил мобильный. А затем в дверь забарабанили. Таким невоспитанным мог быть только Федор.

Ася натянула халат, открыла дверь.

– Спишь до сих пор? А кто с Джоном гулять пойдет? – завопил программист, врываясь в квартиру.

– Джона нет, – сказала Ася, закрывая дверь.

– А где же он? – Федор недоверчиво оглядел квартиру. – С Иваном Станиславовичем гуляет?

– Нет. Он гуляет со своим хозяином, – ком в горле мешал говорить.

– Да ладно! Значит, он все-таки нашелся? Вау! Мы сделали это! Круто! Сами сделали, вдвоем. Без Ивана Станиславовича!

– Есть будешь? – спросила Ася, проходя на кухню.

– А где, кстати, он? Меня с работы турнули за прогул. Хотел попроситься в вашу фирму. Возьмете?

Ася пожала плечами.

– Где Иван Станиславович? Ты так и не сказала.

– Он ушел. Совсем ушел.

– Так ты совсем одна? Плачешь?

– Нет, – Ася покачала головой.

– Ерунда! Он вернется. Я точно знаю, что вернется. Главное, чтобы Кристина Сергеевна поскорее приехала. Она тут живо наведет порядок.

И Кристина приехала. Посвежевшая, загорелая, энергичная. Они долго чаевничали на Асиной кухне, делясь рассказами о своих приключениях.

– Ты влюбилась, что ли, в этого скрипача? – спросила Кристина, глядя в грустные глаза подруги.

– Не знаю. Наверное, да. Если бы ты только знала…

– Да знаю я, знаю. Сама когда-то сходила с ума по пианисту. Целое лето. Может, даже до сих пор люблю.

– И почему расстались?

– Он был женат. Я не знала. А когда узнала… Эх, чего об этом вспоминать. Музыканты – особый народ. Для них сначала музыка, а затем все остальное. А как же Ваня? Ты же его любила вроде.

– Любила. Может, и сейчас люблю, только… Кристина, узнай у него, пожалуйста, чем закончилась история с Робертом. Представляешь, какая я дура! Обвинила его во всех убийствах, а он, оказывается, никого не убивал. И Федора нужно выручать. Он немного придурковатый, но настоящий друг.

– Сейчас все узнаю, – Кристина достала телефон, нашла номер Рыбака.

– Только сюда не зови его, пожалуйста.

– Да поняла я, поняла.

Иван по телефону разговаривать не захотел, и они с Кристиной договорились встретиться в кафе.

На следующий день Кристина появилась у Аси ближе к полудню и с заговорщицким видом вытащила из сумки злополучную папку.

– Держи! Рыбак просил тебе передать.

Ася открыла папку. Драгоценный автограф в целости и сохранности покоился между двумя листами папиросной бумаги.

– Но почему? Наверное, нужно отнести ее в музей…

– В музей? Вряд ли там обрадуются подобному экспонату. Дело в том, что это сувенир, выпущенный в Вене в 1932 году в честь двухсотлетия Гайдна. Вещь, конечно, антикварная, но не до такой степени. Владей.

– Это точно?

– Точнее не бывает. Знаешь, Ася, Ванька очень тебя любит. Не гони его, ладно?

Ася смотрела на черные кружочки нот, а они постепенно теряли резкость, сливались в причудливые черные кляксы. Она плакала, а где-то в глубине ее души зарождалась надежда, что все обязательно образуется.

Эпилог

Через неделю из Австралии вернулся Тимур и занялся подготовкой к началу работы фирмы «Кайрос». Он нашел симпатичный двухкомнатный офис на первом этаже жилого дома в центре города. В одной комнате решено было устроить переговорную, где будут проводиться встречи с клиентами, а в другой разместить сотрудников фирмы. Первым официально принятым сотрудником, не считая, конечно, генерального директора, стал начальник IТ-отдела Федор Лебедев. С треском выгнанный с предыдущей работы, он занял стол в углу и потребовал срочно завалить его делами. К вечеру стол украсил семнадцатидюймовый матовый монитор компьютера, обошедшегося Тимуру, по словам Лебедева, в целое состояние. Оставалось главное – сберечь ценный кадр. Ведь за стрельбу в Рослани программисту грозило до пяти лет колонии. С помощью Тимура и Рыбака удалось обойтись малой кровью – штрафом.

Два других стола заняли Кристина и Тимур. Рыбак от рабочего места отказался, заявив, что его работа не предусматривает длительного сидения в офисе. В фирме был еще один потенциальный сотрудник – Ася. Но во время поездки в Рослань она обнаружила в себе стойкую неприязнь к детективному делу. Кристина с Тимуром были уверены – это ненадолго и скоро Ася вернется в их ряды. Главное – не форсировать события.

* * *

– Самое главное при изучении языка здесь, в Австралии, – заявил на первом занятии неизвестно где найденный Пенелопой преподаватель, мужчина лет семидесяти по имени Антон Парк, – не комплексовать по поводу неправильности своего произношения. Скажу вам по секрету, милая барышня, здесь правильно говорят по-английски процентов десять. Ну, может, чуть больше. Все остальные говорят кое-как и при этом абсолютно счастливы.

Окрыленная таким напутствием, Лина с головой ушла в изучение языка, благо времени для этого у нее было предостаточно. Она сама не понимала своей роли в доме Пенелопы. У миссис Гриффин был целый штат приходящих помощников по хозяйству: горничная, наводившая порядок в доме, кухарка и садовник, ухаживающий за небольшим приусадебным участком. После элементарных утренних манипуляций – измерения давления и пульса – Лина с Леночкой были предоставлены сами себе. Может быть, когда-нибудь распорядок дня миссис Гриффин изменится, но пока она наверстывала упущенное – писала очередную книгу.

– Повезло тебе, момиче, – сказала Живка, когда Лина приехала в госпиталь за оставленными вещами. – А все потому, что ты добрая. Помню, как возилась с красавицей этой спящей. Я еще тебе говорила, что не скажет она «спасибо», а видишь, как обернулось… Не зря прадед мой говорил: «Направи добро и го хвърли в морето».[11] Воздастся каждому по делам его. И гарпиям этим, Эдгертонам, воздастся. Так воздастся, что мало не покажется. Ты доктора нашего не видела?

– Нет, – Лина опустила голову и закусила губу.

– Помогай ему бабка Пакау.

– Это какая-то ваша болгарская бабушка?

– Нет, он же австралиец! Пакау – это австралийская бабушка. Она живет в австралийском небе и помогает лекарям. Настоящим, как наш Олли.

Лина посмотрела в глаза Живке: знает ли она, что Оливер ушел из госпиталя из-за нее? И что бы сказала, если бы знала? А что думает о ней Оливер? Презирает? Ненавидит? Сможет ли когда-нибудь простить?

Изучение английского шло полным ходом. Вскоре Лина уже улавливала смысл отдельных слов из разговоров окружающих людей. Осенью Леночка пошла в начальную школу. К большому огорчению Лины, девочку, не достаточно хорошо знающую язык, удалось устроить только в школу-интернат для детей эмигрантов. Школа была частной, по меркам Лины непомерно дорогой – десять тысяч австралийских долларов в год. Всю неделю Леночка училась, и лишь на выходные Лина забирала ее домой. Она очень тосковала по девочке и, чтобы хоть чем-то занять себя, принялась читать романы Пенелопы. Непонятные фразы ей помогал переводить Антон. Со временем их становилось все меньше.

– Нравится? – спросила Пенелопа, когда однажды, спустившись к обеду, застала ее с книгой.

– Очень! Пенелопа довольно кивнула:

– Вижу по глазам, что не врешь. А хочешь, дам тебе последнюю почитать? Решила попробовать себя в новом жанре и не знаю, как понравится читателям. Они ведь ждут от меня совсем другого…

Книгу Лина проглотила за ночь. Была она какой-то странной. Не похожей ни на что, написанное Пенелопой раньше. Легкий, летящий стиль, вот только сюжет… Двое на необитаемом острове. Мужчина и женщина. Но любви, красной нитью проходящей через все романы Пенелопы, между ними нет. Он любит свою жену, она грезит о прекрасном принце, явно не похожем на соседа по острову. А конец вообще какой-то непонятный.

– Они умерли? – спросила Лина у Пенелопы за завтраком.

– Нет, оба остались жить, – ответила Пенелопа, намазывая джем на булочку, – просто каждый в своем мире. Тебе не понравилось?

– Как сказать?… – задумалась Лина и, немного помедлив, нашла наиболее обтекаемый вариант ответа: – Наверное, мой английский еще недостаточно хорош.

– Не понравилось, – констатировала Пенелопа, разочарованно положила булочку на стол и с обидой добавила: – Попробовала бы сама написать что-нибудь.

А Лине вдруг и правда очень сильно захотелось написать. Просто чтобы поделиться хоть с кем-нибудь своей болью. Бумага оказалась отличным собеседником. За две недели Лина исписала три толстых тетради – все, что нашла в доме. Новые можно было купить в магазине возле Леночкиного интерната, но до пятницы, когда Лина ездит за ней с садовником на автомобиле, принадлежащем Пенелопе, еще три дня. Лина не спала всю ночь, чувствуя себя наркоманом во время ломки. Лишенные возможности выхода мысли теснились в голове, грозя разломать сдерживающую их черепную коробку.

– Ты не заболела? – спросила Пенелопа, когда Лина пришла утром, чтобы померить ей давление.

И Лина не выдержала:

– Дайте мне, пожалуйста, бумаги.

– Бумаги? – переспросила Пенелопа, натягивая через голову платье. – Пойдем, возьмешь у меня в кабинете.

Она изогнулась, застегивая молнию на спине.

– А зачем тебе понадобилась бумага?

И Лина рассказала.

– Интересно, – Пенелопа полистала исписанные страницы. – Очень интересно.

С этого дня у Антона Парка появилась еще одна работа: он набирал на компьютере написанные Линой строчки, параллельно переводя их на английский язык. Тем временем Лина дописала роман и с нетерпением ждала вердикта Пенелопы.

– Конечно, для первого раза очень даже неплохо и что-то в этом, несомненно, есть, но в целом никуда не годится, – сказала та, изучив творение своей подо печной.

– Почему? – жалобно спросила Лина.

– Ну, во-первых, нашему австралийскому читателю абсолютно неинтересно читать про русскую девушку. Ее надо сделать австралийкой. А во-вторых, по всем законам жанра такие романы просто обязаны заканчиваться свадьбой.

– Но у меня же открытый конец, – возразила Лина. – Может, и будет свадьба. Когда-нибудь…

– Ты считаешь, если девушка уезжает, а доктор остается – значит, дело может закончиться свадьбой?

– Я… – Лина не могла подобрать нужных слов. Она понимала, что вот-вот разревется.

– Давай так. Мне осталось дня три на окончание своего романа, а потом я посмотрю, что можно сделать с твоим. Согласна? Если что-нибудь получится, попробуем издать его под твоим именем.

– Нет, – твердо сказала Лина, – я не согласна.

– Чего не согласна? Не хочешь, чтобы я тебе помогла?

– Не хочу, чтобы под моим.

– Под моим тоже будет не совсем корректно. Напишем в соавторстве. О’кей?

– Только конец напишу я, договорились? – сказала Лина, справедливо полагая, что Оливер вряд ли читает женские романы.

Пенелопа тяжело вздохнула и кивнула:

– Черт с тобой, пиши. В конце концов, есть еще редактор.

* * *

На самом деле Оливер ушел из госпиталя Георга не из-за Лины, хотя частично и из-за нее.

Просто, вернувшись из вынужденного отпуска, он вдруг почувствовал странную пустоту в груди. Как будто часть его умерла вместе с Железным Арни, еще одну часть унесла с собой Пенелопа Гриффин. Но самая большая ушла вместе с Линой. И на больных в отделении ничего не осталось. А разве можно лечить, если в душе пустота?

Где-то через неделю после возвращения он сидел в своем кабинете, пытаясь заполнить истории болезней.

– Доктор Коллинз, вас к телефону, – заглянула в кабинет Дороти и лукаво улыбнулась: – Девушка.

Очевидно, звонили в приемное отделение, и звонок перевели на пост медсестры.

– Да, сейчас. – Путь пролегал мимо палаты коматозных больных, где остался один Дед, казавшийся страшно одиноким среди огромного пространства, не разделенного из-за отсутствия больных перегородками.

Оливеру вдруг вспомнилось, как он коснулся руки Лины. Он замедлил шаг – показалось, что на идеально чистом стекле виден отпечаток руки. Но этого же не может быть! Лина… Подумалось: а вдруг это она звонит?

– Здравствуйте, доктор! – раздался в трубке молодой женский голос, и это была не Лина.

«Да и как не знающая английского языка Лина могла звонить по телефону?» – пришла запоздалая мысль.

– Я секретарь доктора Фергюсона, – продолжала тем временем девушка. – Он хотел бы с вами встретиться.

– По какому вопросу? – сухо поинтересовался Коллинз.

– По вопросу работы в нашей клинике.

– Извините, но я не ищу работу, – сказал Коллинз.

Девушка еще что-то говорила, но он повесил трубку и ушел обратно в кабинет.

Фергюсон… Клиника нейрохирургии… Это какая-то ошибка или какой-то другой Фергюсон…

Оливер забил в поисковик имя Фергюсон, и тот вывалил пятьсот двадцать четыре тысячи результатов. «Доктор» добавил Оливер. Список сократился. После уточнения «Австралия» стало ясно, что других докторов Фергюсонов, рекрутирующих сотрудников в свою клинику, в Австралии нет. Он нашел фотографию Фергюсона. Открытое лицо, умные глаза, узкие губы и волевой подбородок. Типичный руководитель.

«Ну и ладно. Я не хирург», – сказал себе Оливер, а перед глазами в мельчайших деталях возникла его единственная операция. Он как будто снова почувствовал себя стоящим у операционного стола. Ночью Оливер не смог сомкнуть глаз. Ему казалось, что он упустил что-то очень важное и впереди его ждет абсолютно пустая серая жизнь.

А утром, подходя к дверям госпиталя, он столкнулся с тем самым человеком, фотографию которого увидел вчера на экране монитора.

– Доктор Коллинз? – спросил тот и протянул руку. – Я Доналд Фергюсон.

– Да, я знаю, – кивнул Оливер. – Мне вчера звонила ваша секретарь…

– И вы ее любезно отшили, – согласился Фергюсон.

– Я не нейрохирург, – Оливер развел руками.

– И все же об одной вашей операции, причем блестящей операции, мне известно. Как и обо всех обстоятельствах, с ней связанных.

– Думаю, доктор Энгельс несколько преувеличил мои скромные способности. Операция была самая рядовая.

– А почему вы решили, что это был Энгельс? «Неужели Кэтти? – подумал Оливер и смутился.

После той операции доктор Шорт не приглашала его проконсультировать своих пациентов. Прекратились и пироги на фарфоровых тарелочках.

– Баожэй Ли, – не стал держать его в неведении Фергюсон, – наш бриллиант чистейшей воды. Она сказала, что вы талант, каких поискать. Но почему-то предпочли зарыть себя в рутине неврологического отделения. Я наводил справки. Диплом у вас подходящий. С лицензией поможем. Соглашайтесь, Коллинз.

Оливер задрал голову, нашел глазами окна своего отделения. Палата коматозных больных. Окно наглухо закрывают жалюзи. Вдруг одна планка слегка дрогнула, будто там, за окном, кто-то стоял и следил за ним. Маленького роста, почти ребенок. Лина? Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Так и до шизофрении недолго.

– Я слышал, вы были учеником самого Мастерса, – добавил Фергюсон.

– Мастерса? – Оливер грустно улыбнулся. – К сожалению, я был только его пациентом.

– Нет дыма без огня, – рассмеялся Фергюсон. – Знаете, Коллинз, даже если бы вы были пациентом доктора Доусона, я бы все равно не отказался от идеи заполучить вас в свою клинику.

Доусон был известным в Сиднее психиатром. Фергюсон даже не подозревал, как созвучны были его слова мыслям Оливера.

– Сколько у меня есть времени на принятие решения?

– Думаю, до вечера вам хватит? – довольно улыбнулся Фергюсон.

* * *

После возвращения из Австралии у Кристины появилось странное хобби – периодически, один-два раза в месяц, она изучала австралийские новости. Странное, потому что, зайдя на новостной портал, она в первую очередь забивала в поисковик фамилию «Эдгертон», а затем искала заметки о выигрышах в лотерею. Такие заметки появлялись очень редко – кому приятно, если известия о полученной им кругленькой сумме станут достоянием широкой публики? Крупные выигрыши случались достаточно часто, но Кристина почему-то была уверена: судьба не допустит, чтобы Лайонел Эдгертон оказался в числе счастливчиков.

Однажды, спустя почти полтора года после поездки в Австралию, Кристина по обыкновению зашла на страничку австралийских новостей. Набрала фамилию «Эдгертон» и не поверила своим глазам. С монитора ей улыбалась Лина. Она была все в том же платье, но сидело оно по-другому. Гораздо лучше. И сама Лина заметно похорошела. Во взгляде ее не было прежней обреченности. Ниже шла маленькая заметка:

«Известная писательница, автор таких нашумевших романов, как «Море моей тревоги», «Мир догоревшей ярости», «Полюбить врага», «Познавая ненависть» и других, преподнесла своим читателям сюрприз. Это новая книга «Исцеление», написанная в соавторстве с начинающим, но очень талантливым автором Линой Эдгертон. Как не сломаться под ударами судьбы, найти в себе силы идти дальше, обрести мир в душе, счастье, любовь…»

Завершала заметку ссылка на интернет-магазин, где при желании можно было приобрести книгу. Немного поколебавшись – чтение романов на английском языке не входило в круг ее любимых занятий, – Кристина все-таки перешла по ссылке. Покупка электронной версии книги не заняла много времени. И вот роман «залит» в читалку, а сама Кристина удобно устроилась в бабушкином «вольтеровском» кресле с большой чашкой чая.

История молодой австралийской девушки, неизвестно от кого родившей ребенка, захватила с первой страницы. Продираясь сквозь дебри не всегда понятных английских фраз, Кристина потеряла счет времени, а дочитав до конца, тут же позвонила по скайпу матери.

Последний раз они общались буквально вчера, и неожиданный звонок старшей дочери взволновал мать.

– Кристина, что-то случилось? – спросила она, пристально вглядываясь в лицо дочери.

– Все в порядке, мам, у меня все хорошо. Просто прочитала одну книгу и очень хочу, чтобы и ты ее прочитала. И Оливер.

– Оливер? – Мать удивленно приподняла брови. – Но почему Оливер? Не думаю, что он найдет эту идею привлекательной.

Кристина мысленно отметила манеру матери выражать мысли на английский манер.

– Эту книгу написала его бывшая пациентка. Мне почему-то кажется, что один из героев – наш Олли. Почитай, мне интересно твое мнение. А ему скажи, что книгу написали Пенелопа Гриффин и Лина Эдгертон. Думаю, что это его обязательно должно заинтересовать.

* * *

– Лина? – переспросил Оливер, когда за поздним ужином мать рассказала ему о разговоре с Кристиной. – Ты сказала – Лина Эдгертон?

– Ну да, Лина Эдгертон. И Пенелопа Гриффин. Я начала читать – довольно интересно. Не знаю, как тебе…

– Начала? Где? Покажи! – Оливер решительно отложил нож и вилку.

– А ужин? – спохватилась мать. – Ты же голодный!

Он ничего не ответил, но взгляд его был таким красноречивым, что мать, забыв о еде, поспешила принести свой планшет с книгой.

Утром, встав, как обычно, пораньше, чтобы проводить сына на работу, мать обнаружила Оливера по-прежнему сидящим за столом перед тарелкой с остатками ужина.

– Олли? Ты что, совсем не спал?

Из-за темных кругов под глазами он был похож на грустного мишку панду.

– Мама, что такое бульдонешты? – спросил он после долгой паузы.

* * *

До окончания занятий в интернате осталось чуть больше двух часов. Лина, полностью готовая к поездке в город с садовником Сэмми, изнывала от нетерпения. Очень хотелось поскорее увидеть дочь. Сейчас, после выхода книги, у нее появилось немного собственных денег (деньги, которые ей платила Пенелопа, Лина своими не считала, складывала в коробку из-под конфет, чтобы, когда наберется нужная сумма, расплатиться с гостеприимной хозяйкой за Леночкину учебу). И каждую пятницу, забирая дочку из интерната, они устраивали маленький праздник: прогулку по городу, посещение луна-парка, поход в кино…

Лина подошла к зеркалу, поправила прическу, чуть тронула нежно-розовой помадой губы. Бросила взгляд на часы – еще двадцать минут. Как же долго ползет время!

И в этот момент в дверь позвонили. Сэмми? Так рано? Вот молодец! Лучше погулять под окнами школы, чем томиться в ожидании в четырех стенах.

Лина бросилась к двери, распахнула ее и замерла: на пороге стоял Оливер Коллинз. В огромных карих глазах – счастье. В руках – ветки бульдонештов, усыпанные белоснежными шарами цветов.

Он сделал шаг вперед, а она, уже зная, что будет дальше, ведь именно так заканчивалась их с Пенелопой книга, слегка склонила голову. Ладонь Оливера осторожно, будто он боялся обжечься, коснулась ее плеча, затем чуть более уверенно скользнула вниз. Лина немного подалась вперед, помогая ему. И тогда он уже по-настоящему обнял ее и выдохнул в макушку склоненной головы:

– Лина, будь моей женой…

* * *

В баре на трассе «Ростов – Приморск», облюбованном дальнобойщиками за демократичные цены, гуляла веселая компания.

– Так говоришь, Шура, в красной шапке она была?

– Ага, в красной! Куда, говорит, едешь? Я говорю – в Приморск. Она говорит – сгодится. Отвези, говорит, собачку бабушке, а собачка – чистый бегемот. Палец в рот положишь, так все, что выше колена, откусит. А девица эта, красная шапочка, и говорит: бабушка без собачки спать не может, скучает. А ее, собачку то бишь, в поезд не берут, типа паспорта у нее нет. Я-то сначала хотел послать и девицу и собачку, так она протягивает деньги! Гляжу – штука евриков! Если мало, говорит, я могу добавить, и давай куртку расстегивать. Типа – натурой!

– А ты?

– Да на что она мне сдалась? Зеленая совсем! Я что, квасдопил какой? Всего-то и делов – пса возле парка в Приморске высадить, а до бабки он сам дохреначит. Парк, говорит, не помню, как называется, типа у моря. Я потом пораскинул мозгами – в Приморске-то все парки у моря. Высадил псину у первого попавшегося, и бабки мои.

– Врешь ты все, Шура.

– А на какие, по-твоему, бабосы, я капиталку своему движку сделал? – и Шура победно ухмыльнулся.

* * *

Дождливым сентябрьским утром в вестибюле станции Лондонского метрополитена «Тернем-Грин» молодой человек в черной шелковой рубашке с воротничком-стойкой и потертых джинсах играл на скрипке. Скрипка пела, грустила и радовалась, звуки музыки уносились ввысь. В скрипичном футляре у ног музыканта лежали две смятые купюры и небольшая горстка мелочи. Но столь ничтожная сумма не огорчала скрипача. Он не был профессиональным баскером (так в Лондоне называют уличных музыкантов), хотя прошел специальные тесты и имел лицензию на игру в метро. Зарплаты солиста Лондонского Королевского филармонического оркестра ему вполне хватало. Даже появилась мысль накопить денег, взять кредит и купить новую скрипку. Пусть не Страдивари, но кого-нибудь из великих кремонцев. В метро он играл не для заработка. Его цель была гораздо выше: сделать звуки скрипки одним из повседневных звуков окружающего мира. Пальцы привычно бегали по грифу, а он смотрел на проходящих мимо людей, а мысли то и дело возвращались к бандероли, полученной на днях из России. Обыкновенный пакет с адресом, написанным от руки круглым почерком девочки-отличницы. Разрезал его – и замер: в пакете лежала папка с автографом великого Гайдна. Непонятно, как странная девушка, плакавшая под звуки его музыки, а потом бросившая ему в лицо обвинение в убийстве, смогла узнать адрес. А тем более отправить бандероль – ведь в России действует запрет на вывоз культурных ценностей.

Музыкант вспомнил свой последний концерт в Рослани, театральную площадь, серебрившиеся в свете пушкинских фонарей лужи, и заиграл мелодию Глюка. Проходившая мимо женщина остановилась на мгновение, заслушалась, положила в футляр несколько монет и поспешила дальше. А музыка невидимой тенью последовала за ней словно Эвридика за Орфеем. Но, в отличие от мифической героини, музыка не исчезнет. Она вечна.

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Нарушенная заповедь».

2

Стихи Марины Цветаевой.

3

Стихотворение Анны Ахматовой «Песня последней встречи».

4

Роберт Бернс «Строчки о войне и любви» в переводе С.Я. Маршака.

5

Парамедик (англ. paramedic) – термин, используемый преимущественно в США. Специалист-медик как с высшим (доктор, врач), так и со средним (фельдшер, медсестра или медбрат) медицинским образованием, работающий в службе «Скорой медицинской помощи», аварийно-спасательных и военных подразделениях и обладающий навыками оказания экстренной медицинской помощи на догоспитальном этапе.

6

Персонаж новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга, проспавший 20 лет.

7

Девочка (болгарский).

8

Свелл – волна, образованная штормом или устойчивой системой ветров.

9

Морской моллюск.

10

Успокоительный препарат, название изменено.

11

Сделай добро и брось его в море.

Content

Ирина Грин
Бог счастливого случая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Примечания