КВОРН

Ул Кворн прервал поиск еды и вытянул глаз вперед, чтобы рассмотреть предмет, преграждавший его путь.

Он не замечал препятствия, пока не коснулся его. Его внимание было поглощено тщательным собиранием с лишайника, покрывающего его тропу питания, зерен, достаточно больших для того, чтобы быть съедобными. Но внезапная жаркая волна, хлынувшая от гладкой металлической стены, его испугала. Было время заката и вокруг не должно было быть ничего живого или неживого, что излучало бы тепло. Он развернул мантию, чтобы вобрать побольше энергии, и стал вытягивать глаз вверх. Стена была не слишком высокой, но достаточно высокой для того, чтобы стать досадной помехой. Она протягивалась на всю ширину его земли, изгибаясь дугой.

Смутная родовая память подсказала ему, что это был механизм, продукт тех дней, когда у Живущих был досуг, чтобы мечтать, и время, чтобы строить. Возможно, он был создан его далекими предками тысячелетия назад и лишь недавно встал из-под песков. Такие металлические предметы время от времени появлялись и исчезали в зависимости от того, как перемещались пески, движимые силой ветра. Кворн видел их и раньше, но никогда — таких больших и хорошо сохранившихся. Механизм блестел так, словно он был сделан только вчера, его мягкий серебристый глянец выделялся на фоне черно-синего неба.

Когда его глаз достиг верхнего края стены, Кворн от изумления задрожал. Ибо это была не стена, а край огромного металлического диска, имеющего около пятидесяти раадов в диаметре. И это было не все. Над диском в небо поднимались три массивные колонны, наклоняясь внутрь. Высоко вверху, почти за пределами отчетливого видения, они сходились в одну точку и поддерживали огромный цилиндр, расположенный вертикально по отношению к земле. Диаметр его был почти такой же большой, как у диска. Он неясно вырисовывался в вышине, и у Кворна возникло неприятное чувство, что он вот-вот упадет и раздавит его. Поверхность цилиндра усыпали странные наросты, а на его боковой стороне, на расстоянии 2/3 его высоты от нижнего края, от него отходили два цилиндра поменьше. Они были расположены на некотором расстоянии друг от друга и разделены рядом из каких-то четырех черных деталей. Они были направлены вниз, прямо на его тропу питания.

Ул Кворн рассматривал гигантскую конструкцию с отвращением и беспокойством. Буря, обнажившая ее, должна была обладать огромнейшей силой, чтобы перенести такую массу песка. И надо же было, чтобы эта штука оказалась на его тропе! Его мантия потемнела от гнева. Почему с ним все время что-нибудь случается? Почему эта штука не лежит на земле у одного из его соседей? Она отрезала его от почти трех тысяч квадратных раадов земли питания. Чтобы перебраться через нее понадобится энергия, которую он не может тратить по пустякам. Почему эта конструкция не могла оказаться на землях Ул Каада или Ул Варси, или кого-нибудь другого из неисчислимого множества Живущих? Почему именно ему пришлось наткнуться на преграду?

Обойти ее он не мог, так как ее края выходили за границы его территории. И поэтому придется тратить драгоценную энергию, поднимая свое тело вверх по стене, а затем передвигая его по гладкой блестящей поверхности диска. И все это придется проделать без еды, потому что он не видел лишайника на сверкающем металлическом поле.

На землю опустился вечерний холод. Большинство Живущих уже завернулись в мантии, чтобы сохранить накопленную энергию до утра, когда солнце опять пробудет их к жизни. Но Кворн не ощущал необходимости погружаться в оцепенение. Возле диска было достаточно тепло.

Воздух колебался, остывая. На опорах конструкции формировались кристаллики льда, контрастно выделяя их на фоне тусклого окружающего пейзажа с его серо-зеленым ковром лишайника, испещренным точками зерен. За Кворном и его соседями, на расстоянии около двадцати раадов, ровной линией, края которой исчезали в темноте, по холмистой равнине протянулись тела Живущих. За этой линией, в дне пути назад, следовал еще один ряд. За ним были другие. Впереди не было никого, потому что Ул Кворн и другие Ул были старейшими из Живущих и двигались в первом ряду, куда их, в соответствии с Законом, поставила их зрелость и способность размножаться.

Каада и Варси непрерывно колебались, понукаемые к этому движению волнами тепла, излучаемого преградой. Но по Закону они должны были оставаться на своих местах в ряду, пока возвращение солнца не приведет в движение остальных. Их бордовые мантии трепетали, они неустанно вытягивали псевдоотростки к границам их территорий.

Они настойчиво пытались связаться с Ул Кворном.

Но Кворн не был готов к общению. Не обращая на них внимания, он вытягивал к мерцающей стене перед ним тонкий псевдоотросток. Он расточал энергию. Но он рассудил, что ему следует узнать об этой штуке как можно больше перед тем, как завтра попытаться перебраться через нее независимо от того, чего это ему будет стоить.

Что ему придется перебираться через препятствие, было ясно. Закон однозначно определял наказание за вторжение на территорию соседа. Никто из Живущих не может передвигаться по земле другого на протяжении Времени Путешествий без оглашенного на то разрешения. За незаконное вторжение нарушитель будет изгнан из его места в ряду.

Это было равносильно смертному приговору.

Он мог попросить разрешения у Каада или у Варси, но он был твердо уверен, что он его не получит. Он не был в особо хороших отношениях со своими соседями. Каада был постоянно чем-то недовольным старым эгоистом. В этом сезоне он не произвел на свет потомка, и его жизнеспособность была низкой. Он всегда был голоден и был не против того, чтобы незаметно скользнуть псевдоотростком за границы своей территории и поживиться на земле соседа. Недавно Кворн его предупреждал, что не потерпит браконьерства и обратится к группе суда, если заметит еще хотя бы одно нарушение. А так как никто из Живущих просто физически не мог лгать другому, Каада был бы изгнан. После предупреждения Каада успокоился, но не скрывал неприязни к Кворну.

Но Варси, который занимал землю справа, был еще хуже. Он получил статус Ул только год назад. Тогда ходили слухи о незаконном питании, о воровстве семенной плазмы у более мелких и слабых членов расы. Но доказательств не было, и много молодых умерли во время жестокого процесса взросления. Кворн дернулся. Если Варси — это типичный представитель нового поколения, то общество ступило на дорогу, ведущую к Пустоте. Он не любил этого напористого, агрессивного молодчика, который жался к самым границам своих владений, напирая на соседей, скорого на расправу, когда дело касалось какого-либо наименьшего случайного нарушения границ его территории. И что было еще хуже, в этом году у Варси успешно прошел процесс размножения, и, таким образом, он омолодился. Попытка самого Кворна была лишь частично успешной. Его запас энергии не был достаточно велик для того, чтобы произвести жизнеспособного потомка, и омоложение его тела прошло лишь частично. Ему этого хватит, чтобы добраться до зимних земель питания. Но, подстраховывая себя, он занял полосу земли возле Каады, который наверняка уйдет в Пустоту, если дорогой питание будет плохое.

Правда, он не рассчитывал, что рядом с ним окажется Варси.

Он утешил себя мыслью, что у других, возможно, такие же плохие соседи, как и у него. Но он никогда не сделает ужасной ошибки, обменявшись семенной плазмой с кем-либо из своих соседей, даже если от этого будет зависеть его способность размножаться и его положение в обществе. Такие клетки, как у них, далеко не улучшат чувство дисциплины и порядка, которые он так заботливо развивал в своих. Его потомки были учтивыми и благородными, к чести Живущих и имени Кворна. Отец должен гордиться своими потомками. И когда они вырастут и смогут размножаться, ему не должно быть стыдно за то, что они произведут на свет. Живущие Ул, подумал Кворн, должны обладать некоторым чувством ответственности за будущее расы.

Его гнев улегся, когда он установил контроль над расходом энергии. Гнев был ее тратой, роскошью, которую он не мог себе позволить. У него и так запас энергии был невелик. Этот год был плохой. Весна была поздней, зима — ранней. Лето выдалось сухое, и лишайник на земле питания рос плохо. Крохотные луковицеобразные зерна лишайника, главный источник питания для Живущих, не смогли вырасти до их обычных размеров и сочности. Они были маленькими, сморщенными, и едва стоили того, чтобы их глотать. И эти, на дороге к зимним землям питания, были не лучше.

Он хмуро коснулся осязательным волокном стенки перед собой. Она была теплой, гладкой и неприятной на ощупь. Он внимательно ее исследовал, отмечая почти микроскопические горизонтальные выступы на ее поверхности. Это принесло ему облегчение. По ней можно было передвигаться. Но тут, хотя он и расслабился, он резко отпрянул от металла. Его отросток извивался от боли! Стена сожгла его плоть! Небольшое облачко пара поднялось над тем местом, где он прикоснулся к металлу, сразу же замерзая в холодном воздухе. Благодаря автоматическому защитному сокращению клеток отросток втянулся в тело. Боль сразу же утихла, но память об ожоге была столь мучительной, что мантия Кворна конвульсивно подергивалась и сокращалась еще некоторое время, пока рефлекторные движения не затихли.

Он задумчиво поглотил обожженную часть тела. Он понял, что не сможет перейти через диск. Потрясенный, оцепеневший, он боялся подумать, что это значило. Если он не сможет преодолеть преграду, его земля станет свободной и открытой для захвата его соседями. Закон на этот счет имел конкретные указания. Если кто-либо из Живущих отстанет от своего ряда, его земля становится свободной и открытой для его соседей. Отставший не может также потребовать землю назад, догнав свой ряд. Тот, кто оставляет свое место, оставляет его навсегда.

Кворн подумал, что, как ни странно, именно этот Закон заставил его занять место около Ул Каада. И, конечно, его соседи знали Закон также хорошо, как и он. Он был частью их существа, частью их клеток еще до того, как они отделились от родителей. Было бы верхом глупости ожидать, что такие соседи, как Варси или Каада, позволят ему пройти по их земле и тем самым сохранить его место в ряду.

Горечь нахлынула на него с такой пронизывающей остротой, что Каада протянул щупальце связи и передал вопрос:

— Что это за предмет, который лежит на твоей земле и на моей?

Передача была слабой. Было ясно, что старик не протянет долго, если питание не улучшится.

— Я не знаю. Это что-то металлическое, и оно преграждает мне путь. Я не могу перебраться через него. Оно обжигает меня, когда я к нему прикасаюсь.

По щупальцу Каада пробежала быстрая дрожь волнения. Старый Ул немедленно прервал связь, но не настолько быстро, чтобы Кворн не успел отметить вспышку надежды, которую он в нем зажег. С этой стороны помощи ожидать не приходилось. А чрезвычайная жадность Варси была столь известна, что попытаться обратиться к другой стороне не имело смысла.

Кворна захлестнуло чувство безнадежности. Если он не отыщет какой-нибудь способ перебраться через барьер, он обречен.

Он не хотел уходить в Пустоту. Он слишком часто видел, как другие отправлялись туда, чтобы хотеть последовать за ними. На мгновение он с отчаянием решил попробовать упросить Каада или Варси дать ему разрешение ступить на их землю на то короткое время, которое ему понадобится, чтобы обойти преграду. Но здравый рассудок тут же отверг это решение. Оно обязательно вызовет резкий отказ и, кроме того, он Ул Кворн, и у него есть своя гордость. Он не будет умолять, если мольбы бесполезны.

Была еще ничтожная возможность выжить, если завернуться в мантию и подождать, пока пройдут все ряды. Затем он пойдет сзади… и, может быть, всего лишь может быть, что останется достаточно пищи для того, чтобы он смог достичь зимней земли питания.

И, может быть, он сумеет перебраться через диск. Возле механизма было достаточно тепло, чтобы он оставался активным. Работая всю ночь он, возможно, сделает из песка дорожку, пересекающую диск, и, таким образом, сможет перейти по ней, не обжигая свои ткани. Формально он нарушит закон, оказавшись впереди других, но если он не будет питаться впереди других, вреда от этого не будет.

Он подвинулся ближе к диску и начал насыпать песок к его основанию, пытаясь сделать широкую пологую насыпь, доходящую до его верхнего края. Работа продвигалась медленно, песок был скользкий. Отполированные временем песчинки скользили вниз, насыпь то и дело оседала. Но Кворн продолжал работать, пока не добрался до верхнего края стены. Он посмотрел на плоскую поверхность, расстилавшуюся перед ним.

Пятьдесят раадов!

Она могла быть шириной и в пятьдесят зетов. Он не сможет сделать этого. Уже сейчас его запасы энергии были столь малы, что он едва двигался. И построить дорогу шириной в раад через всю эту площадь было сверх его сил. Совершенно истощенный, он стал сползать вниз. Все напрасно. Ему осталось лишь раскрыть мантию Пустоте.

Кворн не чувствовал прикосновений щупалец связи Варси и Каада. Он был слишком погружен в работу. Но теперь взрыв ликования Каада и циничное «Благородное решение, Ул Кворн. Вы достойны похвалы» Варси дали ему понять, что они знают все.

Его тело беспомощно вздрагивало. Он устал, он слишком устал даже для того, чтобы испытывать гнев. Запасы энергии были ничтожны. Он равнодушно размышлял о Пустоте. Раньше или позже она приходит ко всем Живущим. Он жил дольше, чем большинство других, и, возможно, настал час и его ухода. Это конец. Он воспринял этот факт со спокойным фатализмом, о существовании которого в себе даже он и не подозревал. Он лежал на песке, полностью развернув мантию, и ожидал, когда все будет кончено.

«Это случится не скоро», — подумал Кворн. Его организму было еще далеко до клеточного разрушения, которое предшествовало умиранию. Он просто был изнурен, и ему нужна была пища для того, чтобы пополнить запасы энергии.

Если бы была еда, у него остался хотя бы один ничтожный шанс проложить себе дорогу до рассвета. Но еды не было. До того, как наткнуться на препятствие, он полностью очистил территорию перед ним.

Он лежал, безвольно раскинувшись, на насыпи. И постепенно он начал понимать, что металл перед ним не был мертвым. Он был живым! Конструкция ритмично вибрировала, и эта вибрация через песок передавалась телу Кворна.

В нем зашевелилась безумная надежда. Металл живой, значит, он может его услышать, если попробовать с ним связаться. Он сконцентрировал остатки энергии и, заставив себя не обращать внимание на боль, прижал щупальце связи к металлу.

— Помоги мне! — отчаянно передавал он. — Ты мне преграждаешь путь! Я не могу пройти!

С одной стороны он ощутил смех Варси, с другой — ликующую жадность Каада.

«Я не могу разбудить этот металл», — с отчаянием подумал он, еще раз пытаясь связаться с механизмом, настойчивее, чем в предыдущий раз, забыв о боли в сжигаемой плоти.

Внутри конструкции что-то резко щелкнуло, и ритм шума изменился.

«Он просыпается!» — исступленно подумал Кворн.

Сверху донесся скрип. Из цилиндра высунулся прут, его конец воткнулся в землю на территории Варси под аккомпанемент щелкания и скрежетания. Над цилиндром поднялась квадратная решетка и начала вращаться. Кворн задрожал и задергался под мощным шквалом слов, обрушившимся на него. Это были слова, хотя у них и не было значения. Волны звуков, ударяющие по его рецепторам, были странным языком, которого он не понимал. Он с отчаянием подумал, что язык Живущих очень изменился за прошедшие тысячелетия.

А затем цилиндры поменьше, нависающие над ним, со рвущим мантию ревом извергли пламя и дым. Из них вылетели два серебристых шара, за которыми тянулись тонкие темные волокна, и погрузились в песок за Кворном. Когда он, плотно завернутый в мантию, скатился с насыпи на землю, волокна неподвижно лежали на песке.

Тишина, которая последовала за этим, была такой глубокой, что казалось, будто на землю опустилась Пустота.

Кворн медленно развернул мантию.

— Во имя моего первого предка, — пробормотал он неуверенно, — что это было?

Его органы чувств были потрясены и расстроены мощью звука. Это было даже хуже, чем рев и визг самшина, который иногда налетал с юга, неся пыль, лишайник, зерна и даже Живущих, слишком медлительных или слишком глупых для того, чтобы спрятаться от ярости ветра.

Кворн с некоторым раздражением осмотрел повреждение мантии. Оно оказалось незначительным: крошечный разрыв, который можно легко заделать, несколько песчинок, которые можно удалить. Он сжался в комок, чтобы произвести починку с наименьшими затратами энергии. Но когда он принялся за работу, он почувствовал излучение, источником которого были волокна, выброшенные из цилиндров.

Еда!

И какая еда!

Это была чистейшая квинтэссенция тысяч пурпурных зерен! Его органы чувств захлестнула такая огромная вибрирующая волна экстаза, что его мантия засияла ярко-бордовым светом. Он протянул псевдоотросток к источнику излучения и, когда коснулся его, все его тело затрепетало от предвкушения блаженства. Препятствие, преграждавшее ему путь, было вытеснено из мыслей всеохватывающим чувством наслаждения, почти слишком сильным для того, чтобы плоть могла его вынести. По его телу пробежала дрожь удовольствия, когда он поспешно вытянулся, чтобы накрыть собой волокно. Может быть, это ловушка, но ему было все равно. Требования его истощенного тела и истинное наслаждение, сжимающее его вакуоль, были слишком сильны. Воля не могла бы противиться им, даже если бы он этого и захотел. С тем, как все большая площадь его поглощающей поверхности соприкасалась с пищей, по его телу пробегали волны удовольствия. Он прижался к волокну, полностью развернувшись, позволяя перистальтическим движениям колебать его плоть. Он никогда так не питался, насколько он мог помнить. Его накопители энергии раздулись и пульсировали, когда он снял с волокна последнюю частицу пищи. Он подумал об удовольствии, ждущем его у второго волокна, лежащего на расстоянии каких-нибудь двадцати раадов.

Он с чувственным наслаждением начал вытягивать псевдоотросток от верхнего покрытия, чтобы исследовать другое волокно. Его первичная вакуоль была заполнена доверху, но желание получить больше было сильнее, чем когда-либо. И это несмотря на то, что он знал: дальнейшее поглощение пищи доведет его до критической точки, заставит его разделиться. Эта мысль даже тешила его тщеславие. Насколько он помнил, никогда никто из Живущих не размножался во Время Путешествия. Это будет неслыханно! Это событие войдет в анналы истории Живущих и, возможно, изменит Закон!

Псевдоотросток вытянулся и замер, не находя цели. Вокруг не было ничего, кроме пустоты.

Страх прогнал медлительные оргаистические мысли из его ума. Поглощенный обжорством, он не заметил, что волокно натянулось и стало медленно втягиваться назад в цилиндр, туда, откуда оно появилось. И теперь было уже поздно! Он был уже над краем металлического диска.

Кворн лихорадочно пытался оторвать поглощающую поверхность от волокна и сползти по нему вниз, в безопасность. Но он не мог двигаться. Он был приклеен к темной нити каким-то странным липким веществом, которое намертво прицементировало его клетки к волокну. Он не мог освободиться.

Волокно равномерно двигалось вверх, неумолимо подтягивая его к темному отверстию в цилиндре. Его охватила паника. Он отчаянно пытался высвободить свои пойманные поверхности. Его псевдоотросток беспомощно извивался в воздухе, лихорадочно ища, за что ухватиться, за что зацепиться, чтобы остановить это медленное движение, влекущее его в ад боли, который ожидал его внутри металлической громады, нависающей над ним.

Его ищущая опоры плоть натолкнулась на другую, и в ум хлынули испуганные мысли Ул Каада. Старик отреагировал быстрее, чем он; возможно, потому, что он браконьерствовал. Но, как и Кворн, он попался в ловушку, и не мог освободиться.

— Это будет тебе уроком, — мрачно передал Кворн. — Эта вещь была на моей земле. У тебя не было права питаться на ней.

— Освободи меня! — завопил Каада.

Его тело, свисая с полосы, билось на конце пищеварительной ткани, корчась и дергаясь от животного ужаса. Кворн подумал, что очень странно, что в старшем страх настолько сильнее, чем в младшем.

— Оторвись, глупец! — передал Кворн. — Не настолько большая часть твоего тела прилипла, чтобы тебе было очень больно, когда ты ее потеряешь. Лоскут твоей материи не стоит твоей жизни. Поторопись! Если ты не сделаешь этого сейчас, потом будет поздно. Металл ядовит для нашей плоти.

— Но мне будет больно оторвать поглощающую поверхность, — передал Каада.

— Ты умрешь, если не оторвешь ее.

— А почему же ты не делаешь этого?

— Я не могу, — безнадежно сказал Кворн. — Вся моя поверхность прилипла к волокну. Я не могу оторваться.

Он уже успокоился, смирившись с неизбежным. Его жадность привела его к этому. Наверное, это было подходящее наказание. Но Кааде не стоило умирать, если только он сумеет проявить достаточно решительности.

Он повернул глаз, чтобы посмотреть на соседа. Очевидно, Каада собирался последовать его совету. Ткань пониже той части, которая прилипла, стала утончаться. Его псевдоотросток прервал контакт. Но действия его были медленными и нерешительными. Его тело уже начало подниматься над краем диска.

— Быстрее, глупец! — передал Кворн. — Еще мгновение, и ты мертв!

Каада не слышал. Его ткани медленно разделялись, он неохотно отторгал свою поглощающую поверхность. Но он был уже над диском. Отделились последние клетки, и он, хлопая мантией, упал на металлическую поверхность. Мгновение он там лежал, дергаясь, а затем его тело скрылось за облаком замерзающего пара, и его существо, визжа, исчезло в Пустоте.

Кворн задрожал. Ужасная смерть. Но его судьба была не лучше. Он плотно завернулся в мантию, когда его передняя часть исчезла в черной дыре цилиндра. Через мгновение он последует за Каада в путешествие, из которого никто из Живущих еще не возвращался. Его тело исчезло в отверстии…

…и погрузилось в рай!

Он опустился в теплую густую жидкость, которая растворила липкое вещество, приклеивающее его тело к волокну. Он свободно соскользнул с него, медленно осознавая, что ему не грозила смерть. Он купался в жидкой пище! Он плавал в ней! Он был окружен великолепной пищей, такой необычной и вкусной, что ум не мог определить, что это такое. Волокно было чудом, но это — это было неописуемо! Он расслабился, его мантия вытянулась в еде, смакуя, поглощая, переваривая, обменивая вещества, выделяя. Запасы энергии достигли максимума. Ядра его семенной плазмы набухли, их хромосомы разделились. Огромная почка сформировалась и отделилась от его тела. Он произвел потомка!

Сквозь цепенящий туман соматических ощущений он смутно понимал, что это было неправильно. Что время не то, что пространство ограничено, и что естественная ответная реакция организма на обилие пищи была не к месту. Но в то мгновение это его не тревожило.

Тысячи сезонов он путешествовал по тропе между экватором и полюсом в непрерывной охоте за едой. Он рос и омолаживался в хорошие сезоны, уменьшался и старел в плохие. Он был привязан к почве, раб жестких требований жизни и Природы. Но сейчас этот порядок был нарушен.

Он наслаждался своей свободой. Должно быть, так было в древности, когда воды были полны жизни, и в них росло то, чем можно было питаться, и у Живущих было время мечтать юные мечты и думать юные мысли, и превращать мечты и мысли в сияющую действительность городов и машин. Это были дни, когда разум поднимался над землей к небесам, затем выше — к лунам и солнцу, к вечерним звездам.

Но это было очень давно.

Он спокойно лежал, ощущая изменения, происходящие в нем. Его клетки умножались, чтобы заменить собой те, которые были потеряны, и тело увеличивалось в весе и в размере. Он омолаживался. В клетках его растущего тела под влиянием изобилия пищи пробудилась та память, о существовании которой он забыл. Его прошлое разворачивалось перед ним в прямой клеточной последовательности к рассвету его расы. В нем были воспоминания обо всем, что случилось с ним с самого начала. Некоторые были слабые, другие посильнее, но все лишь ожидали попытки их вызова. Все, что им было нужно это достаточный стимул, чтобы извлечь их из тайников.

И впервые за тысячелетия стимул оказался достаточным. Это был рост, быстрый рост, который могло дать лишь изобилие пищи, тот рост, которого скудная природа вне этой конструкции не могла обеспечить. С внезапной ясностью он увидел, как Живущие деградировали умом и телом, постепенно приспосабливаясь ко все замедляющемуся темпу жизни. Поток воспоминаний и ощущений, нахлынувших на него, дал ему возможность по-новому осознать, чем он был и чем он стал. Его взгляд поднялся над грязью и лишайником.

То, что он увидел, наполнило его жалостью и презрением. Жалостью к тому, чем стали Живущие, и презрением из-за того, что они не смогли распознать этого. И он был не лучше других. Только благодаря случайному стечению обстоятельств он все это увидел. Живущие не могли знать, что с ними сделало постепенное уменьшение количества пищи. На протяжении тысячелетий они приспосабливались, изменялись, чтобы суметь выжить в изменяющихся условиях. Они существуют только лишь благодаря тому, что были более развиты умственно и более упорны, чем другие формы жизни, которые вымерли. Тысячи тысяч сезонов прошли со времени, когда великая война опустошила мир. Миллионы лет медленной адаптации к условиям бесплодной пустыни, возникшей, когда на Живущих обрушились конечные продукты их технологической деятельности, создали расу, привязанную к примитивнейшему уровню существования, не способную думать ни о чем, кроме основных естественных потребностей.

Ул Кворн вздохнул. Было бы лучше, если бы он не помнил так много. Но он не мог подавить ни знаний, ни воспоминаний. Они переполняли его, пробужденные к жизни пищей, в которой он плавал.

Рядом с ним рос его потомок. Плод всегда быстро растет в благоприятных условиях, а эти были просто идеальными. Вскоре он станет таким же большим, как сам Кворн. И все-таки он никогда не сможет стать чем-то более развитым, чем просто младенец. Он не может достичь зрелости, не обменявшись семенной плазмой с другим младенцем Живущих. А его тут не было.

Он будет расти и расти, потому что над его клетками не было контроля зрелости. Он останется наполовину чувствительным куском плоти, который никогда не достигнет совершенства. Со временем он будет опасен. Когда он уничтожит запас пищи, он под влиянием животного голода набросится на Кворна. Он не поймет, что тот — его отец, а если и поймет, то ему это будет все равно. Младенец крайне эгоистичен, и в его ограниченном мире его желания — это самое главное.

Кворн спокойно рассматривал эту ситуацию.

Было ясно, что ему нужно выбраться из этой ловушки до того, как потомок убьет его. Но он не мог придумать, как избежать контакта с ядовитым металлом. Теперь он узнал его. Это был элемент с двенадцатью протонами в ядре, легкий металл, редко употреблявшийся Живущими даже в их лучшие времена из-за его способности быстро окисляться и при нагревании вспыхивать ярким пламенем. И тут он с потрясением понял, что эта конструкция — не что иное, как гигантский факел!

Зачем ей была придана именно такая форма? Какова ее функция? Почему она не говорила с тех пор, как разразилась потоком нечленораздельного стрекотания перед тем, как втянуть его вовнутрь? С того времени, как Кворн попал в этот резервуар, наполненный пищей, механизм молчал, лишь откуда-то сверху доносилось щелканье и жужжание. У него возникло странное впечатление, что машина накапливала информацию о нем и о его поведении внутри резервуара.

Внезапно она заговорила. Из нее понеслись загадочные слова, пронизывая Кворна крошечными иглами звуков. Интенсивность и скорость передачи оглушили его. Он еще вздрагивал и после того, как передача оборвалась так же резко, как и началась.

В тишине, которая последовала за этим, Кворн попытался восстановить в памяти последовательность звуков. Слова не были похожи ни на что, что он когда-либо слышал. Это не был язык ни прошлого, ни настоящего Живущих. Он имел течение и строение неорганического происхождения. Это был язык механический язык, продукт механического интеллекта, который записывает и говорит, но не думает. У Живущих когда-то были такие машины.

Как это начиналось? Сначала был слабый предварительный голос, почти беззвучный. Он произнес одно слово. Возможно, если передать его, будет получен ответ. Настроив свой голос на ту же волну и интенсивность, он воспроизвел слово настолько хорошо, насколько смог его запомнить.

И голос начал говорить опять.

Кворн трепетал от возбуждения. Механизм заставляло говорить что-то, что находилось за его пределами. Он был в этом уверен. Так же, как и в том, что машина записывала информацию о нем и о его потомке. Но кто — или что — получает запись? И зачем?

Это могло бы быть замечательной темой для размышления, подумал Кворн. Но для этого будет время позднее. Немедленной потребностью было выбраться отсюда. Запас пищи уже значительно уменьшился, и его потомок приобретал угрожающие размеры. Ему нужно было поспешить с побегом, если он собирался убегать. И нужно было предпринять что-то касательно его собственного роста. Он уже достиг опасных размеров и находился на шаткой грани следующего разделения. Этого нельзя было допустить.

С сожалением он начал подтягивать набухшие клетки мантии и подкладки ко внутренней поверхности, формируя из них защитный слой возле семенной плазмы и поглощающих клеток. Для удовлетворения возникающих потребностей ему будет достаточно поверхностного поглощения, его тело сможет сохранить наивысшее энергетическое накопление. Но желание есть и размножаться было почти непреодолимым. Его тело кричало на него за то, что он отрицал право, которое ему дала пища. Но Кворн сумел противиться требованиям своей плоти, пока не утихли неистовые желания клеток.

Около него физическими ощущениями пульсировал его потомок. Кворн завидовал ему, даже жалея его. Бедное бессознательное существо годится лишь как средство для выполнения его побега. Но оно было непригодно ни для чего другого. Потомок был слишком большим и слишком глупым для того, чтобы выжить во внешнем мире. Кворн выделил сеть нитеподобных псевдоотростков и стал исследовать резервуар, в котором он находился. Он не нашел ничего интересного, кроме отверстия, откуда свисали волокна, одно из которых и доставило его сюда. В нескольких местах структура поверхности стенок отличалась, возможно, это были чувствительные элементы записывающего устройства. Он затрепетал от удовлетворения. В верхней части резервуара была решетка из ядовитого металла, через которую поступал ровным потоком теплый воздух. Было бы приятно и дальше исследовать это помещение, подумал Кворн, но у него не было времени. Об этом позаботился его потомок.

Он разместил глаз на тонком псевдоотростке и высунул его наружу через отверстие в стене резервуара. Была еще ночь, но слабая яркая полоска на горизонте обозначала, что скоро наступит рассвет. Под ним ледяным покрытием блестел механизм, и у него возникло неприятное чувство слабости, когда он посмотрел вниз на диск с головокружительной высоты. Темное пятно, оставшееся от сожженного тела Каада, было почти незаметным на слабо мерцающей неясно очерченной поверхности. Кворн вздрогнул. Каада не заслужил такой смерти. Он посмотрел вниз, оценивая шансы на спасение с позиций нового мышления, а затем хлопнул толстым щупальцем связи по вздрагивающему телу своего потомка и обрушил передачу на его отпрянувшую плоть.

Кворн мрачно подумал, что это просто удивительно, насколько тяжело было наладить связь, ведь клетки потомка были прямым продолжением его собственных. У его отпрыска развилась на удивление сильная индивидуальность всего за несколько ксалов его отдельного существования. В нем поднялась волна благодарности к старому Ул Кворну, когда потомок уступил его упорной передаче. Его предшественник в этом теле всегда искал податливую семенную плазму, чтобы культивировать то, что он называл «дисциплиной и порядком». В сущности, это была слабость. Она мешала развитию способности выживать. Но сейчас эта слабость была необходима.

Под напором его передачи младенец вытянул плотную массу ткани, которая встретилась и сомкнулась с его псевдоотростком. Как только контакт стал достаточно прочным, Кворн начал перетекать вверх, к своему глазу, который оставался в наполовину открытом отверстии в стене.

Когда он, опираясь на постепенно удлиняющийся псевдоотросток потомка, выбрался наружу, в его чувствительные центры иголочками льда вонзился холод. Он медленно опустился ниже цилиндра. Младенец неистовствовал. Ему не нравился холод, и он пытался вырваться и вернуться в тепло и комфорт, в которых был рожден. Но Кворн, как клещами, уцепился за его отросток.

— Отпусти! — завизжал потомок. — Мне не нравится это место.

— Сейчас, — хмуро передал Кворн, пытаясь превратить беспорядочные движения в колебания маятника, и приказал: — Помоги мне раскачаться вперед-назад.

— Я не могу. Мне холодно. Мне больно. Отпусти меня!

— Помоги мне, — сурово приказал Кворн, — или виси тут и замерзай.

Потомок задергался еще сильнее. Амплитуда раскачивания возрастала. Кворн крепче сжал отросток младенца.

— Ты обещал отпустить! — завопил тот. — Ты обе…

Передача прервалась, когда Кворн в верхней точке дуги раскачивания разжал псевдоотросток. Он раскрыл мантию и через мгновенье шлепнулся на землю. На миг его охватил страх, когда он, кувыркаясь в пустоте, пролетел мимо края диска и приземлился с глухим стуком, неприятно ударившим по органам чувств. Над ним толстый отросток плоти его потомка быстро исчез из вида, скрывшись внутри цилиндра. На мгновенье взгляд Ул Кворна остановился на ряде странных знаков на поверхности металла, а затем вернулся на землю, к действительности.

Не имело смысла тратить энергию на сожаление о той наполовину чувствительной массе ткани, которой был его потомок. Глупая плоть от плоти его останется счастливой в темноте, с тающими запасами пищи, пока не станет такой большой, что коснется ядовитого металла на потолке резервуара.

А тогда…

Вздрогнув от ужаса, Ул Кворн быстро двинулся вперед, огибая механизм по свободной теперь тропе Каада. Одновременно он направил энергию в органы связи высшего уровня и стал передавать предупреждение об опасности.

— Двигайтесь! — кричал он. — Двигайтесь вперед, если хотите жить!

Ровная линия тел разорвалась. Красноватые мантии начали разворачиваться — Живущие отреагировали. Ближайшие соседи, внезапно пробужденные от оцепенения, были уже в движении еще перед тем, как полностью пришли в себя. Такие сигналы тревоги, как этот, не давались без причины.

Кворн заметил, что реакция Варси была быстрее, чем у других. У молодого Ул был хорошо развит инстинкт самосохранения. Стоит подумать о том, чтобы обменяться с ним семенной плазмой в следующий сезон размножения.

Под белым сиянием встающего рассвета Живущие гигантской дугой поспешно двигались вперед. Позади металлическая конструкция снова заговорила на своем странном языке. Но на полуслове она вдруг замолчала. И из нее донесся вой животной агонии, который рванул ум Кворна еще больнее потому, что ничего нельзя было сделать.

Его потомок коснулся ядовитого металла.

Кворн повернул глаз назад. Механизм дрожал на своем широком основании от неистовых метаний потомка. Вдруг из верхней части механизма вырвался сноп яркого пламени. По земле пронесся жаркий вихрь, сжигая лишайник и нескольких Живущих, слишком медлительных для того, чтобы убежать. Гигантская конструкция сгорела со светом, более ярким, чем солнце. На ее месте осталось огромное облако белого дыма, зависшее в воздухе, как грозная туча самшина. Под ним земля была голой, если не считать нескольких скрученных кусков дымящегося металла.

Преграда исчезла.

Кворн медленно двигался вперед, следуя по тропе Каада и занимая половину своей, которую он поделил с Варси.

Ему нужен будет этот молодой Ул в будущем. Полезно было сделать его обязанным себе. Новые мысли и старые воспоминания не умирали. Они остались, и были сосредоточены на желании жить лучше, чем сейчас, чем на самом примитивном уровне. Наверное, можно начать выращивать лишайник и вывести более плодородный его вид. Вода, проведенная от каналов, в тысячу раз ускорит его рост. Когда будет больше пищи, возможно, кое-кто из Живущих начнет размышлять и применять древние забытые умения, чтобы перехитрить Природу.

Теоретически это было возможно. Новая раса должна быть похожа на Варси — жесткая, сильная и независимая. Со временем она унаследует этот мир. Цивилизация возродится. Это не было чем-то невозможным.

Мысли Кворна ненадолго вернулись к механизму. Он все еще не давал ему покоя. Слишком мало было известно о нем. Но размышления о том, чем он мог быть, доставляли удовольствие. Во всяком случае, одно было ясно наверняка. Эта машина не была создана его расой. Если не что-либо другое, то эти кабалистические знаки на стенке цилиндра были явно чужими.

Задумчиво он начертил их на песке. Что они могли обозначать? NASA?

Content

КВОРН