Ирина Лазаренко

Магия дружбы

Вопрос доверия (сразу после выпуска)

Нужно обратиться к магу за избавлением от этой напасти, ибо маги, хоть и не всесильные, обладают поразительными возможностями. К тому же они весьма дружелюбны, очень ответственны и никогда не оставят человека наедине с его бедой.

Из обращения жреца ортайского поселка к жителям

Жрец – осёл!

Написано пальцем на слое золы

Дом горел.

Шумно и дымно, под завывания ветра, который хватал горсти злых красных искр и пытался добросить их до крыш соседей.

Вокруг дома металась женщина, кричала, снова и снова рвалась внутрь, и всякий раз ее с руганью оттаскивали.

Речка была рядом, за околицей, туда-сюда бегали люди с ведрами, но вода бестолково лилась на стены, не доставая крыши.

– Р-разбежаться!

Никто не понял, откуда появились двое всадников – возникли как по волшебству среди суетящихся людей.

– Посторониться!

Всадники спрыгнули наземь и принялись выкрикивать слова на незнакомом селянам напевном языке, раскидывать руки, словно большие встревоженные птицы. В первый вздох их приняли за безумцев, потом – за непотребцев, что пришли упиться чужим горем.

А потом на горящий дом полилась вода – размашистыми плесками, будто два пришлых человека таскали ее из реки в невидимых глазу ведрах.

– Маги! – наконец догадался кто-то.

Незнакомцы расхохотались, будто услышав отменную шутку.

А дом вел себя так, словно в него вселилась злая сущность, которой хотелось гореть: там и сям занимались уже погасшие части крыши, потом пламя рванулось из окон. Можно было поклясться, что огоньки норовят увернуться от плещущей воды. Ветер тоже озлился, бросался на людей с отчаянной силой, и те пригибались, щурились, задерживали дыхание. С треском рухнула часть крыши.

– Сбоку, гляди, из окон! – орал один маг другому, и в голосе его был непонятный, неподдельный восторг.

Люди тоже что-то кричали, но маги не слышали их голосов за воем огня и ветра, за рыданиями женщины.

– Ох и силен! А два ведра махом? Слабо?

– Мне-то слабо? А вот тебе!

Вокруг дома натекали лужи, маги продолжали призывать воду из речки, а в их голосах, выкрикивающих заклинания, звучал чистейший, почти детский задор.

И пожар сдался. Перестали проклевываться новые огоньки, подуспокоился ветер – словно недобрая невидимая сила сдалась двоим неутомимым магам, решила восполнить неудачу в другой раз.

Огонь затух, по стенам лилось, утихающий ветер нес по селу клоки дыма.

Черпнув из реки еще по разу, маги угомонились, отступили. Утирали лбы, тяжело дыша, словно не колдовали, а бегали с ведрами. Одинаково мотали головами, и их длинные волосы, темные у человека и светлые у эльфа, закрывали лица. Потом оглядывались вокруг с гордостью, будто говоря: «Как мы его, а?»

Селяне глядели на магов восхищенно и снизу вверх, потому что оба были выше местных жителей.

Наступившую тишину пронзительно и жутко вскрыл женский крик. Он взвился: «Матушка, матушка!» – и тут же упал, перейдя в тяжелый нечеловеческий вой.

Женщина была грузная и простоволосая, сидела прямо на земле, край длинной юбки – в луже. Сидела, подавшись вперед, смотрела на свою выжженную хату и выла.

Прежде это был хороший дом, большой, аккуратный, чистый. Строился и обживался с любовью, не был обделен ни добром, ни уходом. Теперь на его месте дымило безобразие: почерневшее, вонючее, перекошенное.

– Он похож на мертвягу, – темноволосый маг дернул эльфа за рукав. – На дом-мертвягу.

– У тебя невообразимая способность соотносить что угодно с чем попало, – помолчав, ответил эльф.

Ветер встрепал его длинные светлые волосы, маг поморщился и снова заправил прядь за левое ухо, в котором блестела сережка-петелька.

К женщине подошел сутулый пожилой мужчина, сел рядом на землю, положил руку на плечо, тихо заговорил. Она вцепилась в его пальцы и замолчала, давясь глухими страшными всхлипами.

Потянулись к погорелице односельчане. Одни присаживались рядом и что-то шептали, другие молча касались ее руки. Несколько мужчин ходили вокруг дома, переговариваясь. Из ближайшего двора вышла женщина, поднесла магам кринку холодного молока из подпола и ковригу, завернутую в ручничок.

Все селяне, даже утешающие погорелицу, бросали на незнакомцев любопытные, жадные взгляды. Девицы потихоньку сбивались стайками, подталкивали друг дружку локтями.

Ветер уже разогнал дым, и стало видно, что маги и молоды, и хороши собой. У эльфа черты лица резкие, кожа чистая и светлая – от солнца начал шелушиться нос, и выглядит это смешно, потому что вид у эльфа очень надменный. Впалые щеки придают лицу сходство с кошачьим, глядит он спокойно, прямо – и мимо, как будто деревня, пожарище и люди не настоящие, а нарисованные на развешанных вокруг него картинах. У второго парня лицо открытое и улыбчивое, его не делает старше даже темная щетина на щеках, и хочется немедля улыбнуться ему в ответ и безоглядно поверить, даже понимая, что блеск в его светлых глазах – шальной, а нрав – дурной и своевольный, какой бывает у подросших щенков.

Оба были одеты по-простому, по-дорожному, но с иголочки, а поверх рубашек у них висели знаки Магической Школы, новенькие, блестящие. Маги осматривались с таким же неподдельным интересом, с каким местные глядели на них. Хотя в селе не больно-то много было такого, на что можно посмотреть. Две неширокие утоптанные улицы, старенькие хаты из глины и соломы, плотные дощатые заборы и ветки плодовых деревьев над ними.

Эльф допил молоко, вернул кринку и спросил темноволосого:

– Едем?

– Поехали, – согласился тот. – Здесь мы всё уже смогли, дальше грустно будет.

Эльф окинул взглядом улицу, смотря поверх голов селян, повернулся и пошел к лошадкам, которые щипали траву у ограды. Темноволосый жизнерадостно улыбнулся всем разом:

– Ну…

– Погодите! Погодите!

От сгоревшего дома к ним бежал тот седой мужчина, что первым подходил к погорелице.

– Фух! Не упустил! Только скумекал, что нынче ж я за старшего, пока Ухач, голова наш, в отъезде! – Он суетливо пригладил седые длинные пряди, отряхнул штаны. – Жрец я, Бедотой звать. Поможи́те нам с водником замириться, а?

Темноволосый посмотрел на эльфа. Эльф прикрыл глаза ладонью.

– А то совсем свихнутый водник стал, спасу нет! – распаляясь, продолжал жрец. – То утопарь в колодце окажется, то жабы с неба повалятся! А теперь вона чего сотворил: хату Маланьину сжег! Харысю живцом – в головешку! Это ж водник нам пожар устроил!

Эльф поднял очи горе, словно спрашивая Божиню, чем провинился перед ней.

– Да-да! – еще повысил голос Бедота. – Водник! С утра как поперло из речки цельное посланчество утопарей! Да на село!

Эльф, продолжая глядеть мимо жреца, лениво спросил:

– Как вы связываете утопарей с возникновением пожара?

Несколько вздохов жрец осмысливал вопрос.

– А! Так мужики побежали, стали швырять в поганцев горящие ветки!

– И поганцы взлетели, – предположил ничуть не впечатленный эльф.

– Не взлетели, а поразбеглись! А тут ветрище как налетит! Да самую толстую ветку р-раз! Подхватил – и в крышу! И как понесет огнище!

– Ого! – оценил темноволосый.

Глаза у него заблестели и даже, как показалось Бедоте, стали ярче – не серо-голубыми, а почти синими. Похоже, история начинала нравиться магу – не меньше, чем горящий дом.

Эльф скривился. В молодости Бедота немного поездил по Ортаю и явственно видел, что есть в этом эльфе какая-то неправильность, но какая – жрец не мог понять.

– Подсобите нам ужиться с водником, а? Поможи́те узнать, чего ему надо, дурнине! Помыслить же страшно, чего он дальше выкинет, если так все оставить!

– Не берусь предположить, почему вы обращаетесь к нам с этой просьбой.

– Так вы ж маги, – сказал жрец таким тоном, словно этого было достаточно. – А сами мы знать не понимаем, как с призорцами столковаться. Не выходит к нам водник, не хочет. Или зовем его не так, или осерчал на что.

– Вызвать водника? – переспросил темноволосый. – Так это легко. Вас тут бабки ничему не учили разве?

Жрец развел руками.

– Странное дело: глухомань глухоманью, а люди беспамятные, – парень произнес это, обернувшись к эльфу, но тот лишь равнодушно пожал плечами. – Нам говорят, на окраинах устои сохраняются, а на деле окраинцы не умеют даже водника вызвать. Это как понимать, а?

– Да не было раньше нужды, – зачастил жрец. – Прежде с призорцами травница водилась, она на отшибе жила, у опушки. Что они скажут – травница придет да повторит, а мы сделаем. Ежели чего для села надо – она призорцев попросит. А как травница померла, так понемногу и забылся порядок… Так вы подсобите? Нам узнать бы, чего ему надобно, воднику!

Темноволосый маг, вопросительно изогнув бровь, обернулся к эльфу. Тот скучающе глядел вдаль.

– Была охота возиться, – произнес, не поворачивая головы. – Меня в Эллоре ждут.

Поняв, в чем ему виделась странность эльфа, Бедота едва не хлопнул себя по лбу. Маг выглядел как оседлый эльф: высокий рост, длинные волосы, обычная одежда, да тот же знак Школы, к которой уроженец Эллора и близко не подойдет. Но говорил и держался он именно как эллорец, да и серьги в ушах оседлые эльфы не носили. Ортайское семейство эльфов, сохранившее связь с исконцами, догадался жрец. Раз или два в год ездят пожить в эллорском пределе, что на востоке Ортая. Понабираются там всякого – и нос дерут потом выше сосен. Гордятся, что они, единственные из всех рас, хранят родовые традиции. При этом сами оседлые чтут Божиню, а не эльфийских предков. Каша у них в голове, да и только!

– Ну, ждут – значит ждут, – решил темноволосый, улыбнулся жрецу. – Выходит, мы дальше поедем.

– А как же водник? – опешил Бедота.

– Быть может, в другой раз.

Парень помахал сгрудившимся поодаль селянам, будто не замечая отчаянной мольбы в их глазах, и пошел к своей лошадке. Эльф кивнул с явным облегчением, словно говоря: «Наконец-то!» Взлетел в седло легко и красиво, вызвав отчетливое девичье «Ах!» из толпы.

– Погодите! – отчаянно вскричал жрец. – Давайте срядимся!

Эльф даже ухом не повел, но темноволосый замешкался.

Что посулить магам за помощь? Бедота в первый вздох растерялся. Предлагать деньги полуэллорскому эльфу бессмысленно: не возьмет даже при отчаянной нужде. Да и откуда серьезные деньги в глухом селении? Что вообще у них есть? Огороды да скот, соления в бочках да соты медовые… Наконец нашелся:

– Кристаллами отдарим!

Темноволосый присвистнул. Эльф развернул коня, подъехал. Впервые он смотрел на жреца, а не поверх его головы, и оказалось, что серые глаза мага вовсе не холодные, а живые, умные, цепкие.

– В округе есть порталы?

– Аж три штуки!

Маги переглянулись.

– Но только не близко, – быстро уточнил жрец, – а летом детей не пускают, сами понимаете: работе время, дурачеству остаток. Так что, не серчайте, доведется выбирать из тех камней, что скоплены.

– А скоплено порядком, – закончил за него темноволосый. – Куда вам их тут девать-то? До ближнего города два дня верхом, а телегой…

Жрец усмехнулся. Маги снова переглянулись и кивнули друг другу.

– Ну что тут скажешь – встрямши! – бодро заключил темноволосый и приложил четыре пальца правой руки к левому плечу в вежливом приветствии мага к нанимателю. – Я Шадек.

Эльф легко спрыгнул наземь и, вопреки ожиданиям жреца, размашисто повторил жест.

– Я Кинфер. Надеюсь, вы позаботитесь о приличной избе и достойном столе для нас?

Бедота снова удивился: имя у эльфа было не эллорское. Обычное имя выходца из восточного Ортая.

– И Кристаллы вперед! – быстро добавил Шадек.

– Хорошо, хорошо! – нетерпеливо согласился жрец. – Все будет вам, чего скажете, – помогите только!

* * *

– Зачем ты притащил меня сюда? – шепотом негодовал Кинфер. – Я не умею говорить с призорцами. И в воду не полезу!

– Да он сам к нам вылезет, – Шадек хорошенько размахнулся, зашвырнул в реку камень, приложил ко рту ладони и принялся издавать непонятные эльфу гортанные вопли. Кинфер смотрел на друга с опаской и уважением.

Выждав немного, Шадек повторил призыв. Потом еще раз. И удовлетворенно кивнул, когда из глубины речки, куда упал камень, появились частые крупные пузыри, потянулись к берегу.

Из воды вынырнул старикан – грузный, неопрятный. На голове – кривой рог нездорового вида, на висках – чешуя. Он огляделся, вперил в магов пустой взгляд рыбьих глаз да неспешно подплыл ближе, слегка шевеля плечами.

– Не могу сказать, что подобное зрелище мне приятно, – Кинфер брезгливо поморщился.

Старик остановился по пояс в воде, не доходя до прибрежных зарослей осоки, скрестил на груди толстые руки.

– На себя-то погляди, красотка волосистая, – голос у него был хриплый, будто в горле застряла рыбья кость.

Кинфер хрустнул пальцами.

– Водник знает общую речь? – обрадовался Шадек. – Это сильно облегчает дело!

– Всё ваши Странники булькучие, – неохотно пояснил рыбоглазый. – Расползлись по свету, тонут где ни попадя, торочат на своем, раков пугают. А говор-то липучий, спасу нет… Зачем звали?

От водника нестерпимо смердело тиной. Ветер, как нарочно, дул к берегу.

– Поговорить хотим, – Шадек прищурился. – Про село, жабий дождь, утопаря в колодце, дом горящий. Ничего не хочешь рассказать?

– Не тяни, чаровник, чешуя сохнет.

– Врешь ты все, – встрял Кинфер и снова хрустнул пальцами, – ничего чешуе твоей не сделается! Да и сам знаешь, зачем был зван!

По речной глади мощно хлестнул коровий хвост и снова скрылся в воде.

– По нраву ты мне, чаровник, ну прям страсть до чего по нраву-то! Люблю таких смелых да грамотных, потому как долго они не живут, а у меня в хозяйстве-то молодь всегда пригодится. Молоди у нас везде дорога: косяки пасти, сомову чешую чистить, селян пугать опять же…

Левое ухо Кинфера, не скрытое волосами, порозовело, и Шадека это явственно встревожило.

– Хорош свариться, не за тем пришли!

– Шадек, да он же нарочно задирается!

– Кинфер, цыц! Говори, дядька-водник, зачем страху нагнал на селян?

Услышав уважительное обращение, рыбоглазый довольно прищурился, но отвечать не торопился. Покачивался на воде круглобоким чешуйчатым бочонком и смотрел на магов мертвыми желтыми глазами.

Губы Кинфера сжались узкой полоской, у рта прорезались морщинки.

– Не вздумай, – вполголоса бросил Шадек.

– А чего у эльфа-то уши красные? – прохрипело из речки. – Нешто злобится?

– Да катись это село к демоновой матери! – заорал Кинфер. – Вместе с лесом, болотами и этим тьиукал’лим сыном волосатого тор-ка!

– Поговорили, – Шадек махнул рукой, сел на песчано-травяной бережок и принялся дергать метелки из манницы.

Однако водник, против ожиданий, не озлился и не ушел обратно под воду, а рассмеялся, загудел «Ого-го!» и зашлепал ладонями по воде. Брызги полетели во все стороны, частью попадая и на эльфа.

– Вот это дело, вот это по-людски! А то встал на бережку чаровник-то эльфский, такой важный, хоть картины пиши с него! Э?

– Переверни тебя и шлепни пузом на воду, презренный фай’ка мом, – сквозь зубы процедил Кинфер и уселся рядом с Шадеком.

Водник осклабился, показав зеленоватые сточенные зубы. Тинный дух стал гуще.

Шадек выплюнул колосок и спросил:

– Ну так что, будем говорить или чешую сушить?

– Говорить, – сжалился водник. – А чего селяне сами-то не пришли, прислали заместо себя приблуд молодых каких-то? Небось совестно им поглядеть в глаза дядьке-воднику? А придется ведь, ох и придется-то!

– С чего это им должно быть совестно? – возмутился еще не остывший Кинфер. – Поганцев на село нагоняешь ты, а стыдиться должны они?

– Да вы еще дурнее, чем кажетесь! – воскликнул водник. – И селяне-то, выходит, тоже? Они думают, я им озорую?

– Они думают, ты им опсихел, – любезно уточнил Шадек. – Иначе отчего все это? Утопари, жабы. А факел в крышу? Это ж ты, выходит, с другим призорцем сговорился – с полевиком, с лешим? Зачем?

– Никакого понимания, – скорбно отметил рыбоглазый. – Ни почета дядьке-воднику, ни этого… соуживанчества.

Маги переглянулись. Водник проплыл туда-сюда вдоль берега, заложив руки за спину. На боках у него тоже имелась чешуя – тусклая, неплотно прилегающая к телу.

– И ведь мне еще не хуже многих! Вон приятель-багник по весне в Даэли утек, пока не поздно. Там дриады призорцев привечают, почитают. А у нас, в Ортае, чего? – Водник так зыркнул на магов, словно вся вина лежала на них двоих.

– А чего? – послушно спросил Шадек, хотя и сам знал ответ.

– Да порядку не стало! Позакрылись в городах за заборами, все бегом-скачком, призорцев не чтите, обычаев не помните. А мы-то не можем так! Не живем в суете промеж стенами! В старых деревнях, в глуши – еще как-то, да и то уже больше в привычку, чем с пониманием. Хатники, банники, хлевники – те пока держатся, про тех еще помнят. Хатнику молока отжалеют, хлевнику вечерю в ясли положат, баннику краюшку хлеба оставят. А вот как вести себя – про то у людей уже памяти нет. Чтоб ругань в хлеву стояла – мыслимо? А потом дивятся, что у них скотина худеет!

– Я понял, – вполголоса произнес Кинфер. – Они тут все прискорбные на голову.

– Ну а нам-то, природным призорцам, и вовсе житья не стало! Про нас вроде как знают – но не верят, не почитают, обычаи позабросили. Чистая безобразность! Приходят к реке без гостинцев, удила не окуривают. Соберутся в лес – поклонятся кое-как и клянчат хорошей охоты. А гостинец? А кровушку? Гонят скот на выпас – протараторят скоренько, сохрани, мол, и все тебе! Хлеба-соли жалко на угощение? Ну а когда они мельницу поставили, курицу не прикопавши, – я уже не стерпел! И полевика поднял, и лешего – теперь мы им покажем, как мавки кочуют!

– Ты почему жрецу все это не сказал? – рассердился Шадек. – Почему к нему не выплыл?

Водник насупился, выпятил вислые губы. Под ушами у него набухли кожаные мешки, сделавшие старика похожим на жабу.

– Долго они злили нас, да крепко озлили. Или все возвернется да станет по-прежнему, как при дедах было заведено, или сживем село со свету, ясно?

– Зачем злиться, когда можно помириться, а, дядька-водник? Объяснить, воспитать…

Старик нетерпеливо замотал головой, и на воду посыпалась подсохшая ряска.

– Мы призорцы, а не няньки, чтоб каждого учить, да и нет наших сил в таком-то неверии. Из последних стоим. Но не ждите, не отступимся! Что трое нас – так то лишь начало, домашние призорцы тож подтянутся, не отсидятся! Жабий дождь, дом горящий? Да это мы еще не раззадорились! Будут вам и потопы, и пожарища, и саранча голодная! И скот поляжет, и зерно сгниет, и света белого невзвидите!

– Вот была же охота так надрываться, – Кинфер произнес это, не открывая глаз. – Перебрались бы в Даэли вслед за багником, да и жили себе спокойно.

Эльф сидел, закинув голову, жмурился на полуденное солнце. Шадек готов был поручиться, что друг еще и мурчит тихонько. Вот кто б говорил про прискорбных на голову, а Кинфер молчал бы!

Из-под воды в туче брызг снова взвился коровий хвост, змеюкой мотнулся туда-сюда.

– Отчего это мы должны уходить? Тут появились, тут и пригодились. Не нравятся наши порядки – сами пусть убираются!

Кинфер открыл один глаз, оглядел раздувшегося водника.

– Шадек, по-моему, он не шутит.

Старик фыркнул, погнав новую волну тинного запаха.

– Хорошо, дядька. Что должны сделать селяне? Принести вам подарки, угощения, что-нибудь пообещать, пляски устроить?

– Жертвы, – тихо и хрипло ответил старик.

От этого слова дохнуло такой жаждой, что даже у Кинфера по спине побежали мурашки.

Водник протянул к магам руку, растопырил пальцы с длинными кривыми ногтями, мягкими от воды.

– Малой кровью нам не замириться. Пускай на рассвете приходят, приводят козу и теленка. И до той поры чтоб ничего не просили: ни улова, ни охоты, ни травы для скота. И духу людского чтоб не было вперед жертвы, не то хуже будет!

В камышах поднялся шелест, прошла рябь по воде, ветер пригнул прибрежную траву. Водник медленно опустил руку.

– Слово мое невозвратно.

Шадек еще несколько вздохов глядел на него, потом поднялся на ноги.

– Я услышал тебя, дядька-водник, – сунул руки в карманы штанов, кивнул Кинферу. – Пойдем.

Вопреки ожиданиям эльфа, друг не стал прощаться с рыбоглазым. А тот, тоже вопреки ожиданиям, продолжал стоять по пояс в воде и смотреть магам вслед, пока они не скрылись за оградой.

* * *

До возвращения своего головы селяне решать не взялись. Загнали с выпаса гусей и немногочисленный скот, и даже кур хозяйки заперли в курятниках, чтоб те ненароком не выбрели за ограду. Траву, скошенную утром, ворошить не пошли, побоялись. Притихшие люди суетливо задабривали гостинцами своих банников, хлевников и хатников, даже если не знали точно, есть ли в их хозяйстве призорцы. Те не показывались и никак своего отношения не проявляли. Только из одного двора хлевник погнал маленькую лохматую собаку – она вылетела на улицу с визгом, метнула по земле пушистым хвостом и тут же села, принялась чесаться.

Маги, душераздирающе вздыхая, шатались туда-сюда по улице. Бедота упросил их задержаться: жрец полагал, что с селянами водник так и не станет говорить, тетешкая свою обиду. И что поутру будет надежней иметь рядом магов, с которыми вредина-призорец уже общался. Кинфер и Шадек кривились, упирались, трясли знаками Школы, поминали Эллор, Божиню, совесть и бдыщевую матерь, но задержаться до утра согласились.

В кошелях у обоих теперь лежало по Кристаллу о четырех гранях. У Кинфера – темно-синий с голубыми искорками – магический, дающий скорое восстановление силы магу, завязанному на воздушное начало. Шадек раздосадовался, что друг увидел этот Кристалл первым, но не отбирать же!

В сундучке у жреца в основном были мелкие камни, круглые, и назначения большей их части Бедота не знал. Не помог и соседский парнишка из тех, кто ходил через порталы и кое-как разбирался в Кристаллах. Зато он указал магу на другой четырехгранник – обережный, облегчающий пухлость и боль при пчелиных укусах. Шадек, страдавший непереносимостью пчелиного яда и в детстве однажды чуть не погибший от него, охотно принял камень в качестве платы.

Когда маги проходили мимо изгнанной со двора собаки, та прекратила чесаться, внимательно посмотрела на Шадека, поднялась и деловито потрусила следом. Парень оглянулся на нежданную компанию – комок грязно-белой шерсти, полной репьев, потешная умная морда, любопытно торчащие уши. Шадек посвистел, протянул руку – псина остановилась и отвернулась. Маг пожал плечами и зашагал дальше.

После разговора с водником друзья заскучали. Четыре дня назад они выехали за ворота Школы, в которой были почти что заперты целых шесть лет, начиная с пятнадцатилетнего возраста. Месяц отвязки раз в год – это очень мало для того, чтоб увидеть мир! К тому же Кинфер, как бы там ни было, пересекал за это время весь Ортай по дороге до Эллора (пусть второпях, под приглядом родителей, но все же), да и сама жизнь в Эллоре, отличающаяся от домашней и школьной, отчасти могла утолить жадный до впечатлений ум. А Шадек – тот был вынужден и во время отвязок оставаться в Школе, как все ученики, которых больше не желали видеть в родном доме.

Теперь же впереди лежал целый мир, который за истекшие годы просто обязан был стать интересней и больше. А возможности обученных магов делали изучение этого мира сказочно увлекательным делом! Впервые в жизни предоставленные сами себе, очень взрослые и ни от кого не зависящие, Кинфер и Шадек ожидали впереди восхитительных открытий, и томительное шатание по сельской улице вовсе не относилось к таковым.

От каждого плетня друзей провожали любопытные взгляды: пришлые люди, из большого города, да еще маги, победители огня, с которыми заговорили вредные призорцы, – о таких гостях селяне многго лет будут добрім словом вспоминать. Но некоторые мужчины поглядывали недобро, там и сям собирались группами, шушукались. На Шадека это не производило никакого впечатления, Кинфера же тревожило. А само состояние тревоги его раздражало как недостойное эллорского эльфа.

– Откуда столько порицания в их глазах? – проворчал Кинфер, когда маги прошли мимо троих селян. Те при их приближении замолчали, а теперь провожали тяжелыми взглядами. – Они смотрят с такой укоризной, словно это мы перессорились с призорцами!

– Так они думают, что, если б продолжали ничего не знать, все как-то само утряслось бы. Теперь же им придется что-нибудь решать, и это будет неприятно. А они не хотят. Выходит так: мы побеседовали с водником, принесли в село плохую весть – появились люди, которые за это нас не любят.

– Не захотят ли они проявить эту нелюбовь, оторвав нам головы?

Шадек беспечно отмахнулся.

– У них и так забот хватает. К чему прибавлять еще пару взбешенных магов?

– Паре взбешенных магов не удастся справиться с десятком селян, – заметил Кинфер, исподлобья оглядывая улицу.

– А ты не говори им об этом. В случае чего – вывернем одного потрохами наружу, а остальные разбегутся сами.

– Разумно, – одобрил эльф и негромко забубнил заклинание.

– Паникер, – закатил глаза Шадек. – Не полезут они к нам. Они ж видели, как мы потушили пожар, с которым все село не могло справиться. Теперь они считают, что мы можем вообще все!

По тыльной стороне ладони эльфа пробежала белесая строчка и растворилась в пальцах.

– Не нужно путать излишнюю бдительность с предусмотрительностью, – в голосе Кинфера звучала легкая обида. – Подвешенные заклинания еще ни разу не оттянули мне руки, а вот выручали многократно. Да и тебя, мой друг, тоже.

– Верно, – легко согласился Шадек. – И все равно ты – паникер.

Друзья как раз проходили мимо забора, на котором почти висели две девицы. Волосы по плечам, на шее – бусы из дерева, на магов старательно не глядят. С каждым их шагом одна из девиц еще больше отворачивала голову – Шадек следил за ней завороженно: защемит шею или обойдется? Вторая девушка заправила волосы за острые уши, неестественно распрямляла плечи и делала вид, что не замечает поблизости никаких приезжих магов, о которых говорит все село. Выглядело это нелепо и забавно, и Кинфер не упустил случая показать, как правильно нужно задирать нос, пройдя мимо девушек с видом истинного, законченного и безнадежного эллорца.

Увязавшаяся за магами собака громко чихнула. Шадек рассмеялся.

– Друг-эльф, ты пушишь хвост перед сельскими девками? Побойся Божиню, тебя же Умма не простит!

Кинфер обернулся на эльфийку.

– Ничего я не пушу, много чести. А что до Уммы – так ее здесь нет.

– Ага, так ты страдаешь без своей доли обожания? Уже полдня никто не глядит на тебя с восторгом в глазах?

– Ты невыносим.

– Знаю. Ты говорил однажды.

Пройдя двор, тут же повернули обратно. Собака развернулась следом с таким выражением морды, словно оказывала магам огромную услугу.

– Шадек, ты им подмигиваешь!

– И что? Мне можно. Это ты у нас весь из себя эльф, погостишь в Эллоре и вернешься в Школу работать. А мне по трактам разъезжать, перебиваться, чем Божиня пошлет: парным молочком, колбаской домашней, девками деревенскими…

Не говори о затхлости печальной –

Гляди, как распускаются цветы!

И в голове не до конца нормальной

Рождаются бесстыдные мечты…

Кинфера перекосило. Шадек пнул ком земли и досадливо продолжал:

– Слушай, ну когда уже их голова вернется? Тут же немыслимо скучно! Два десятка домов, полсотни человек и десяток переходов до ближайшего селенья, где все ровно такое же. Как люди тут живут всю жизнь, а?

– Не имею представления и не желаю знать. Но мы можем скоротать время, посвятив себя помощи ближним.

– Мы уже помогли, с водником поговорили. Мало?

Эльф помялся и, понизив голос, как о чем-то непристойном, ответил:

– Вообще-то да. Как единственные представители магического сообщества в этом забытом Божиней селе мы обязаны принести ему больше пользы. Думаю, требуется предложить помощь в разборе сгоревшего дома, как считаешь?

– Овощ им в помощь, – буркнул Шадек. – Копаться в золе и слушать бабий плач – это не интересно, не буду я заниматься такой ерундой. А еще в том доме валяется горелое тело. Оно испортит мне аппетит.

С соседней улицы донеслись рыдания.

– Во, вспомнишь солнышко – а тут и лучик, – кивнул в ту сторону Шадек. – Пойдем в дом. Я вовсе не хочу смотреть, как эту головешку потащат в божемольню.

Бедота поселил магов в своей хате, не доверил гостей сельчанам. Кое-кто с порицанием отнесся к такой заботе о приезжих, и не без причины. И наверняка была крупица правды в их обидных словах про то, что эти двое – не настоящие маги, а шалопаи беспутные. Однако и с Бедотой было не поспорить: путные или нет, а пожар затушили и водника на разговор вызвали, а кто может больше – так пускай сделает.

– Один из самых омерзительных обычаев Ортая, – Кинфер последовал за другом. – Очень глупо и нечистоплотно оставлять тела на ночь в божемольнях. Какой в этом смысл?

– Ну как же: жрецы читают над ними молебства, души наполняются покоем и летят себе, привольные, прям под Божинин порог, где будут…

– Да знаю я, – сердито перебил Кинфер. – Но почему их тащат в божемольню? Туда же люди ходят, там дети учатся, там ромашка жжется – и тут нате: горелый мертвец! А откуда пришел этот глупый обычай закапывать мертвых? Невообразимо думать, что при селах разрослись другие поселенья – с покойниками! А то легкомыслие, с которым их закапывают? Руки не вяжут, ноги не опутывают, клетку не ставят, а потом бегают по округе с воплями от своих мертвых бабушек, а поодаль некромант сидит-заливается. Дикость! То ли дело церемония прощанья у эллорцев! Собирается вся община, приходят Старейшие, звучат родовые песни о возрождении и торжестве жизни. И душу умершего забирает в чертоги дух самого Эллора, а прах развеивается под старейшим дубом леса…

– Красиво, – согласился Шадек.

– К тому же там никогда не жили призорцы, – продолжал Кинфер. – И безобразия, подобные здешним, просто немыслимы в благословенном крае исконцев!

– Мне прям захотелось родиться эльфом и тут же помереть в Эллоре, – кисло протянул Шадек. – Шагай давай, цаца ушастая, представитель магического сообщества. Сам-то небось не побежал никому помогать, а? И носит же ортайская земля таких зазнайцев!

* * *

С возвращением сельского головы порядка не прибавилось. Из соседнего села, где проводилось первое окуривание его единственного внука, Ухач вернулся смурной и в изрядном подпитии. От ромашкового дыма внук орал дурниной, что считалось нехорошим знаком, и пережить подобное без кружки сидра Ухач не смог. С собой в дорогу взял плетенку наливки, которую и приговорил по пути.

Вернувшись домой и выслушав новости, голова разъярился окончательно. Он требовал сей вздох прекратить непотребства и навести порядок, дать воднику все, чего тот пожелает, и не сметь давать ему ничего, страшно хмурил кустистые брови, махал кулачищами, топал ножищами и орал так, что цепные псы по всей улице виновато прижимали уши. Селяне бы тоже прижали уши, если б умели.

Маги слушали, не высовываясь со двора. Они сидели на поваленном стволе старой яблони, скрытые забором. Кинфер рисовал на земле сухой веточкой, Шадек выбирал репьи из хвоста собаки, которая так и не пожелала расстаться с магами.

– Из каких соображений они выбрали своим головой столь глупое животное? – тихонько ворчал эльф.

Меж тем Ухач переключился на магов, веля сей вздох подать их пред свои замутненные очи и заставить держать ответ: отчего не договорились с водником по-хорошему? Почему не помогают разбирать сгоревший дом? Не ходят по селу и не спрашивают, кому нужна помощь? Словом, что это за маги, которые не ищут, где бы пригодиться?

Бедота на это отвечал, что маги следуют по пути жизнепознания как считают возможным, и случайным людям не судить об этом.

– Жрецы, – Шадек сильно дернул очередной репей и цыкнул на рыкнувшую собаку, – все одинаковые, одно и то же торочат. Маги, любимые дети Божини, путь жизнепознания, особые возможности для помощи людям, тьфу! Спасибо, хоть не кнутом гонят по этому пути, с них бы сталось!

Бедота с улицы, будто услышав слова Шадека, подхватил:

– Ибо сказано в Преданиях: «Всякий маг должен осознанно прийти к пониманию своего назначения и не годится наставлять его рьяно. Ибо тот, кто действует по принуждению, не отдает себя от души и всегда несчастен. И лишь тот, кто выстрадал свой путь и желает его, не отступится ни перед чем и не свернет с дороги»!

– Как вы достали, – сказал Шадек забору, за которым вещал Бедота. – Шесть лет не было в Школе спасенья от этого нудежа, теперь здесь начинается!

– Молодые они еще, – продолжал жрец, – жизнью не битые, чужой боли не разумеющие. То ненадолго. Дорога их быстро изменит, ибо поймут, какой дар держат в руках.

– Что не битые – это верно, – послышался густой бас головы. – Поучить бы надобно.

– Ты, Ухач, за своими грехами следи, о чужих не суди, – строго ответил Бедота. – Без всякой меры ты хмельному обрадован, а что в Преданиях сказано про это?

– Сказано, что всякий любитель чрезмерных жизненных сладостей будет в посмертии мучим в речке медовой, дабы сладость ему опротивела, – как по писаному отчеканил Ухач. – Только где ж чрезмерность? Это так, сластишка. Самая крохотка в жизни-то нашей, что горше полыни.

Кинфер что-то буркнул, раздраженно затер нарисованное и тут же начал заново.

– Опять не туда заехали, – послышался из-за забора третий голос, и еще два десятка других согласно загудели, – маги, сласти, хмель – это все подождет, не сбежит. Ты скажи, Ухач, как поступить с призорцами. Никто свою скотину в жертву давать не хочет, а только дальше жить так не можна. Тебя ждали, чтоб рассудиться, договориться, к порядку прийти. Вот ты приехал – и где он, порядок?

Тут же встряли несколько женских голосов. Каждая селянка объясняла, отчего именно ее козу никак нельзя приносить в жертву и почему всему селу от этого только хуже станет. Голоса становились громче, визгливей, заглушали друг друга и набирали постепенно такой страсти, что становилось ясно: дело идет к применению самых убедительных доводов – выдергу кос.

В ближайших дворах оживились собаки, неуверенно пытались подвывать.

– Они наводят на меня глубокую тоску, – заявил Кинфер, забросил свою веточку в заросли малины у маленькой беленой хаты и разлегся на яблоневом стволе, закинув руки за голову. – Слышишь, что орут? Козу не дадут, теленка не позволят, да пусть этот водник, да чтоб тому лешему… И заметь: не прошло еще и полдня, как эти самые люди ходили бледными, смотрели на нас большими печальными глазищами, а призорцев упоминали исключительно придушенным шепотом. Скажи, Шадек, как с ними можно договориться, если у них в головах такой кисель? Или у призорцев тоже кисель?

– Да все они тут хороши, – отмахнулся Шадек и принялся чесать собаку за ушами. – Ты как знаешь, а я утром дальше поеду. Не договорятся – да и демонова матерь с ними. Не хочу ничего знать, пусть их тут хоть огненным дождем накроет.

Кровь да мрак вокруг,

Зеленел ивняк,

Муху жрал паук,

Умирал скорняк.

Кинфер скривился так, будто у него заболело все разом.

– Шадек, откуда у тебя прорезались наклонности к рифмованию? Паршиво же получается.

– Нет у меня никаких наклонностей. Я лишь при тебе рифмую – тебя потешно перекашивает. Потому как знаешь, эльф, ты стал еще больше невыносим после того, как привез из своего Эллора эти душевные стишки.

– Вот оно что, – к Кинферу вернулось его обычное состояние невозмутимости. – А зачем тогда ты поехал вместе со мной, таким невыносимым?

– Мы же друзья, – смиренно ответствовал Шадек и легонько щелкнул собаку по носу. – Друзей не бросают, даже свихнутых. Да и привык я к тебе за эти годы. Кроме того, на юг больше никто не ехал: Оль поперся на восток, Умма осталась на западе, а…

– Шадек, память меня пока еще не подводит, – перебил Кинфер негромко. – Я помню, кто куда поехал. И понял, что твое восприятие прекрасного пребывает даже не в зачаточном состоянии. Его вообще нет. Даже в шутку невозможно оскорблять сравнением эльфийскую поэзию и твои мерзкие рифмовки…

Жрец вернулся домой уже в сумерках и сообщил: селяне так ни до чего и не договорились, а Ухач, страдая головной болью, махнул на все рукой да отправился спать.

* * *

Ночью в селе никто не сомкнул глаз.

С наступлением темноты поднялся ветер – шальной, небывалый. Он с воем носился по дворам и до хруста бросался на окна. Ронял деревяшки, которыми на ночь были прижаты двери курятников. Словно живой, колотил по висящей на заборах утвари.

В двери и ставни стучало, дробно и звонко. Было слышно, как в садах ломаются ветки.

Перепуганным людям слышался цокот копыт и тяжелые шаги вразвалку, блажился шепот и скрип.

После полуночи показали себя и домашние призорцы.

В сенях падали тяпки и билась посуда, открывались и хлопали ставни, печи выбрасывали из топок тучи уличной пыли. Селяне трясущимися руками пытались разжечь больше светильников, но огонь в них трещал и гас. Дети заходились криком.

Жрец, пригибаясь от ветра, носился по двум улицам с дымящимся веником ромашки. Во дворах ему под ноги лезли корни и сучья, калитки прихлопывали пальцы или вовсе не открывались. Потом ветер нагнал колючий холодный дождь, и охапка сухих цветов в руках Бедоты размокла и потухла.

Дворовые псы скулили и плакали по всему селу. Коты жались по углам в сенях и на чердаках, злобно шипели, следя глазами за тем, чего не видели люди.

Сельчане метались в домах, натыкались в темноте друг на друга, пугались, ругались, снова пытались разжигать светильники. Как никогда истово поминали Божиню вперемешку с воззваниями к призорцам: все, все отдадим, что скажете, только уймитесь!

Кинфер и Шадек Божиню не вспоминали, но ругались за четверых. Уставили всю комнату магическими щитами, бегали от окна к окну и подпрыгивали, когда в сенях гремели ведра. Собака тихо и неуверенно порыкивала из угла.

– Молния, Шадек! Гроза!

– Что-то в дверь колотит!

– Это гром!

– Нет, это с улицы!

Снова сверкнуло, зарокотало. Опять послышался стук в дверь.

– Говорю тебе, гром!

– Да нет же, стучат!

– Хочешь открыть?

– Не дождешься!

Было слышно, как дверь отворилась, громче стали звуки дождя и ветра.

– Да это ж Бедота вернулся, – сообразил Шадек и толкнул дверь в сени.

Жрец уже был внутри и, причитая, расталкивал ногами ведра. Они катались по полу и никак не давали ему пройти в дом. С одежды и длинных седых волос Бедоты натекла лужа.

– Утром к речке пойдем, – отрезал жрец и с силой пнул самое большое ведро.

С улицы отозвался гром. В завываниях ветра слышался хриплый смех.

Призорцы угомонились только к утру. Закончился дождь, перестали хлопать ставни, утихли шепотки и стуки.

В наступившей тишине людям было еще неспокойней, всюду они ощущали на себе злые взгляды, жались друг к другу и боялись высунуться даже на собственное подворье. Все были уверены, что ночное ненастье только взяло передышку, и в любой вздох снова набросится на село – вот только хозяин прикажет.

И все же с рассветом встрепанные, осунувшиеся сельчане покинули свои дома, гуськом потянувшись к берегу.

Впереди выступали Бедота, Ухач и маги. Голова тащил на веревке теленка, хмуро поглядывал по сторонам. Глаза у него были красными, веки – опухшими. Рядом с Ухачем шагала худая простоволосая баба, вела за рог козочку. Та тянула хозяйку в сторону, где аппетитно зеленела росистая травка, получала пинка по тугому боку и снова упрямо тянула. Следом, ежась от утренней сырости, брели остальные сельчане. Дома оставили только молодух и детей, собрав всех вместе в самой большой избе и наказав в случае чего немедля бежать к реке.

Водник вынырнул в тот же вздох, когда подошли люди, – как будто подгадывал. Появился на середине реки в пенных брызгах, прокричал «Ого-го!» и рванул к берегу. Шадек в первый вздох удивился такой стремительности и тому, что водник на глубине реки торчал из воды почти по пояс, но потом разглядел под речной рябью очертания гигантской рыбины. Сегодня водник оседлал своего сома.

– Вот это дядьке почет уважительный! – трубно радовался рыбоглазый, а сом под ним выписывал кренделя под водой.

Селяне охали, переглядывались, бабы бесшумно всплескивали руками. Чешуя сома то проявлялась проблеском, то вновь потухала, и было ясно лишь то, что рыбина здоровущая. Водник хохотал, его хвост взвивался над водой, чешуя блестела, словно ее нарочно начистили.

– Ну хорош вертеться, голова кружится! – заорал Шадек. – Давай договариваться! Вот тебе коза, вот тебе теля – куда заносить-то?

Сом навернул еще один круг, и водник спрыгнул с его спины, подплыл ближе к берегу, как в прошлый раз. Оглядел довольным взглядом толпу селян. Те почтительно наклонили головы.

– Животины – то не для меня. Ведите козу к лесу, теля – на ближний пригорок, к лужку. А по моим счетам иной мерой плачено будет.

Ухач и баба, державшая козу, переглянулись, кивнули друг другу и повели животных через толпу.

– А как знать, помогут ли жертвы? – подал голос Бедота. – Не станут ли призорцы злобствовать без причины? Мы, конечно, согласные взяться за ум, наладимся жить как заведено. Но вот что выходит: они нас могут держать в строгости, а кто ж будет держать в строгости их?

– Вопрос доверия, – Шадек выглядел спокойным, хотя ночь далась магу нелегко. – Сам же говоришь: будете жить так, как заведено. Прадеды доверяли призорцам – и вы приучайтесь.

Водник стоял, уперев рыхлые руки в толстые бока, улыбался во всю пасть. Ветер гнал к берегу рябь и тинную вонь.

– А ведь друг-багник не зря приговаривал: мол, будет и в твоем омуте нерестилище! Вот так оно и сложилось-то: стал я водником, моя власть, мое слово!

Селяне переминались с ноги на ногу, заискивающе поглядывали на рыбоглазого. А тот смотрел на одного – на жреца.

– Ты что, не признал меня, Бедота?

Жрец охнул. Водник вздохнул с прибулькиванием.

– А ведь я жизнь свою вручил твоему слову-то. Вот где был этот, как его… вопрос доверия. Жизнь человечья не коза жертвенная! Я плавать-то не умел? Не умел. А ты чего обещал, Бедота? Что вытащишь меня. Обещал же?

– Басилий?!

– Баси-илий, – передразнил водник. – Он еще сумлевается, гляньте! Так много душ перетопил, что всех и упомнить не можешь?

На негнущихся ногах жрец сделал три шага к воде, подался вперед. Полными ужаса глазами оглядел рог, чешую, желтые рыбьи глаза, вспухшее серое тело.

– Басилий.

Да так и рухнул на мокрый песок у воды, словно его ударили под колени.

Все дальнейшее отложилось у Шадека в памяти ясно и красочно, будто нарисованное.

Вот селяне отступают, еще дальше отходя от жреца, как бы говоря воднику: мы не с ним, мы ни при чем! Рыбоглазый брезгливо выпячивает губу. Бедота стоит на коленях, опустив голову, повторяет и повторяет:

– Я не хотел, не хотел, не хотел!

– А я-то как не хотел! Ох и жутко было, Бедота! Когда заместо воздуха вдыхаешь водицу – как в груди-то горит! Ноги сводит, пальцы горло дерут, в груди рвется, а вода сверху давит, и солнце мутнеет все дальше, а после – темнота, тишина. И раки. Знаешь, Бедота, чего делают раки? Нравятся тебе мои новые глаза?

В хриплом голосе водника – злость, и боль, и безысходность, и Шадеку кажется, что рыбоглазый упивается ими. Жрец качается из стороны в сторону, седые растрепанные пряди закрывают его лицо.

– Полвека прошло, Бедота. Каждый день я помнил тебя, а ты-то меня и признал не сразу. Оно, конечно, – водник издевательски растягивает слова, – водица сильно людей меняет, а уж за полвека-то!

Пальцы Бедоты зарываются в мокрый песок, мимовольно сжимают его в горсти.

– Я помнил, Басилий, всегда помнил, всей жизнью желал искупить…

Через толпу сельчан проталкивается вернувшийся Ухач, не замечая, как замерли люди, непонимающе глядит на жреца, врывается в зудящую тишину громким:

– Ну а ты какую жертву хочешь, дядька-водник?

Вопрос падает, словно палаческий топор, и у Шадека сжимается в горле.

Рыбоглазый молча поднимает руку.

Бедота вздрагивает, как от хлесткого удара, с трудом поднимает голову. Он знает, что увидит, но, когда видит, замирает. Глядит на шишковатый бледный палец с длинным кривым ногтем.

Он указывает на жреца. Водник смотрит на него в упор, и холодные желтые глаза пылают огненным жаром.

– Пойдешь ко мне в услужение – выживет село, замиримся, сладимся. Встанешь да уйдешь – не дам житья никому! Воду вытравлю, заморю сухостью! Людей топить стану, и каждого утопарем супротив села выставлю!

– Чего?! – негодующе ревет Ухач, но на него никто не глядит.

Бедота утыкается лицом в ладони, бездумно растирает по щекам влажные песчинки.

– Слово мое невозвратно.

Ветер шелестит в камышах, чешуя на висках водника топорщится, голос катится над берегом.

Жрец медленно поднимается и тут же начинает клониться на бок. Селяне отшатываются, но Бедота, оступившись, выравнивается. Расправляет плечи, поднимает голову и мелкими шажками идет в воду, неотрывно глядя в желтые рыбьи глаза.

– А ну вернись! – орет Ухач и рвется следом, но мужики хватают его сзади за локти.

Бедота медленно заходит в реку, и водник протягивает к нему руки, словно хочет обнять, впивается пальцами в шею и горло, и видно, как напрягается тело жреца, а потом – тяжелый плеск, хлестнувший по воде коровий хвост и тень огромной рыбины, ушедшей следом за хозяином на глубину.

На плечо Шадека ложится тяжелая рука, ледяная даже сквозь рубашку. Маг шарахается.

– Поехали отсюда, – лицо у Кинфера непроницаемое, бескровное. Глаза – как слежавшийся весенний лед. – И брось что-нибудь в реку на прощание. Что-нибудь такое, чтоб никогда сюда не возвращаться.

* * *

Чем дальше от села уезжали маги, тем меньше оставалось от липучего ужаса, от тяжкой безысходности, от колкого чувства вины. Лес был светлым, ярким, дразнил запахом молодых листьев, делился безмятежным весенним теплом.

– Собаку Мавкой назову, – заговорил наконец Шадек. Он бодрился, но голос у него подрагивал. – Будет напоминать мне о первом послешкольном приключении.

Серый ледок в глазах Кинфера понемногу оттаивал, но лицо по-прежнему напоминало восковой слепок.

– Ты хочешь вспоминать о нем? А я бы предпочел забыть, как ночной кошмар. Этот водник, все эти призорцы такого страху на меня нагнали – признать совестно. И жреца жаль.

– Жаль, – согласился Шадек. – Он был зануда, но хороший мужик. Хотя и дурак при этом. Что ему стоило взять да уйти, а?

Эльф мотнул головой.

– Ты ж сам сказал: дурак он. Нет, а мы с тобой? Мы же должны были что-то сделать?

– Что? Прибить водника? Мы бы не смогли, это ж призорец! Да и селянам без него бы лучше не стало. Кто б им реку чистил, рыбу растил, утопарей держал в узде?

– Слова не мага, но душегубца, – поморщился Кинфер. – Я не сказал, что нужно было убивать его. Но поговорить, разубедить, придумать другой путь… Мы должны были отыскать способ успокоить водника, тем самым утвердив людскую веру в могущество магов. А мы что?

– А мы ничего, – сердито ответил Шадек. – Что ты хочешь услышать? Я не представляю, как можно было разрешить их противоречия при помощи магии.

– Да и я не представляю. Вот потому и не хотел вмешиваться, с самого начала не хотел! Почему мы не уехали после пожара? Зачем втянулись? Теперь у меня такое чувство, будто я виноват перед всеми: и перед жрецом, и перед магической общиной, и перед селянами… Не стоило нам влезать в их свары с призорцами.

– Так мы бы и не влезали – нас на Кристаллы подманили.

– Несущественно, – уперся Кинфер. – Маг не должен браться за дело, где он бесполезен. А если взялся – обязан показать, что с магом лучше, чем без него. Или для тебя уважение к ремеслу – пустой звук?

– А то ты не знал! – Шадек хлестнул низко свисающую ветку. – Я когда-то давал причины думать иначе? А вот что ж ты, такой ответственный, ничего не сделал, а? Выпятил эллорца, сел на гузно и жмурится солнышку, цаца эльфийская!

– Я думал. Думал, как нам выкрутиться, не уронив чести магической общины.

– И как, надумал?

– Нет.

Шадек глянул искоса на покрасневшее ухо Кинфера и примирительно зачастил:

– Ну и пусть! Людям в таких местах лучше уметь уживаться с призорцами, чем рассчитывать на магов: призорцы вокруг них каждый день, а маг если завернет на огонек – так только заблудившись. Или по чистой придури, как мы с тобой… Я понял! Буду работать не дальше дюжины переходов от езженых трактов. А такие поселения в дальних краях – к лешему!

В тот же вздох мага огрела по затылку крупная шишка. Хотя лес был лиственный.

– Еще раз понял! К лешему не надо!

– Водники, багники, хлевники, банники, – Кинфер, поморщившись, щелчком сбил со штанов жука-листоеда. – Все это звучит как один из твоих противных Божине стишков.

Он сидел в седле с очень прямой спиной и таким выражением лица, словно находится на званом приеме, а не в лесу на краю Ортая.

– Или как вся та жуть, что на нас напустили после первого года учебы, ага?

Так вспомним же, мой друг, те годы,

Когда умели мы мечтать и верить,

И шли за круговертью небосвода,

Не замечая болей от потерей! –

с чувством продекламировал Шадек, – эх, какими дубинами мы тогда были – вроде и сам знаю, а все равно поверить не могу!

– Так нынче мы немногим лучше, – заметил Кинфер, помолчал немного и добавил: – И все-таки плохо у нас со жрецом получилось.

Фантомная травма (пять лет до выпуска)

Вам приходилось видеть, как обучают магов в Школе? Немудрено, что выпускники столь безответственны.

Ученики, запертые в наполненном магами городе, не видят настоящей жизни, не касаются людских забот, мысленно не примеряют на них свой дар.

Мы хорошо учим этих детей магии, но почти не касаемся их разума и душ.

Из записки, сопровождающей предложения по изменению учебной программы, которые не были одобрены

К магическому поединку, как водится, привела сущая ерунда.

Четыре молодых мага сидели в библиотеке и обсуждали магистра Дорала, по большей части сходясь на том, что магистр – злой и нехороший троллий брат.

– Вот как он говорит, когда не хочет ничего объяснять? – спросила Умма, скорчила сердитую рожу и передразнила магистра: – Колдовство!

– Не так надо! – Оль развел руки, выпучил светлые глаза и прошипел: – Колдовство-о!

Умма и Кинфер рассмеялись.

– Точно так он и делает! – подтвердила магичка. – Я его спрашиваю: а как вы протащите в школу монстров? А как в учебной комнате найдется место, чтоб сдавать экзамен? А он и отвечает…

– Колдовство-о! – повторил Оль и развел руками.

Он был невысоким, белобрысым и крепко сбитым, с плавным простецким говором и немного неуклюжими движениями. Магистры считали парня тугодумом – зато он мог похвастать отменной памятью и почти всегда пребывал в благодушном настроении. Когда Оль принимался паясничать, это выглядело и само по себе потешно, и вдвойне – потому что передразнивал он очень похоже.

Поэтому снова рассмеялись все, кроме Бивилки – та хмурила тонкие бровки, отчего ее ореховые глаза казались черными, морщила нос, качала головой – словом, всеми способами показывала, что не одобряет подобных разговоров за спиной у магистра. Девушка сидела на широком деревянном подоконнике и болтала ногами, а когда наклоняла голову, слушая друзей, становилась еще больше похожей на встрепанную птичку.

– А если завтра кто-нибудь зашибется до смерти на его экзамене? Так он с той же приговоркой выдаст изломанное тело гробовщику, да и думать забудет! – с чувством закончила Умма.

– До смерти? – переспросил Кинфер, мягко развернул голову девушки щекой к окну, полюбовался профилем. – Ты паникуешь. Как обычно.

Умма мотнула головой, высвобождая подбородок из цепких пальцев эльфа, и отодвинулась на ладонь – потом на скамеечке закончилось место.

– Да? А если на тебя спустят медведя или упыря, а ты не отобьешься – что будет?

– Глупости говоришь, – эльф накрутил на палец прядку светлых волос Уммы и смотрел, как на ней играет свет, – зачем ему спускать на нас упырей и медведей?

– Дорал верит в опытный подход, – без улыбки напомнила со своего подоконника Бивилка. – Что написано на дверях его учебной комнаты?

Снова голос подал развалившийся за писчим столом Оль:

– Там написано: «Оборонная магия – нужный предмет: с нею ты маг, без нее ты паштет!»

Кинфер обернулся к Олю:

– А ты что думаешь? Дорал может спустить на нас медведя?

– Ну, как по мне, не шибко дивно, если медведь будет бешеный.

Эльф нахмурился.

– Вы сговорились нести ерунду? Это только базовый курс, а у нас своих, основных еще четыре штуки. – Кинфер поглядел на кислые лица друзей и добавил: – На боевых магов Дорал еще может спустить медведей, а нас гонять не станет.

– Он всех гоняет, – уперся Оль, – целителей – и тех вон…

– Правильно делает, – влезла Бивилка. – Упыри и медведи нападают на всех, а не только на боевых магов!

– Но мы же первогодки! С нами так еще нельзя! К тому же он опекатор нашей связки, а не просто наставник. Разве опекатор может нас угробить?

Гулко грохотнула дверь, заскрипели петли, затем раздался такой звук, будто кто-то перецепился через высокий деревянный порожек – в библиотеке появился Шадек.

– Бдыщевая деревяшка! – заявил он порожку. – А вы чего сюда забились? Учились плохо? Не заслужили вылазки на природу перед экзаменом?

Бивилка скорчила надменную гримасу.

– Будешь так задирать нос – споткнешься, дорогуша, – сказал ей Шадек.

– А ты сам-то поедешь или послушаешь свою совесть? – не осталась в долгу Бивилка. – Тебе ж, разгильдяю, все равно не сдать экзамена – значит, и прогулки тебе не положено!

– Это я-то не сдам экзамен? – Шадек сделал два размашистых шага и навис над Бивилкой. – Да я с ним только так расправлюсь, дорогуша! Даже хворым, сонным и стоя на одной ноге с завязанными глазами, ясно тебе?

Бивилка снова скорчила рожицу. Шадек обернулся к друзьям:

– Вы видите, да? Если не сбить с нее три горсти спеси – она завтра до учебной комнаты не доберется. Как ты смотришь на поединок, дорогуша?

– Не называй меня дорогушей! – Девушка принялась было слезать с подоконника, но была остановлена повелительным окриком Оля:

– А ну сидеть, Билка!

– Оль, – укоризненно протянула Умма.

– Ничего не «Оль»! – отрезал парень. – Какой еще поединок? Где им тут безобразничать, а? Снова стопчут весь укропчик на заднем дворе? Или вновь устроят свою возню в саду, еще охапку веток нашинкуют? Нет? Может, опять побегут на пустырь за городской таверной и устроят там новое пожарище? И кому опять влетит? Снова нам всем? Дудочки! Сидеть, Билка!

Девушка виновато улыбнулась и снова принялась махать ногами.

– А мы в лесу подеремся, – решил Шадек. – Как тебе мысль о полуночной прогулке в моей компании, дорогуша?

Бивилка немедленно покраснела. Кинфер прыснул. Шадек хлопнул в ладоши:

– Собирайтесь, бесценные! Нас ждут вредные магистры, долгая поездка, целая ночь на природе и еще что-нибудь забавное. Наверняка!

* * *

Бивилка всегда собиралась долго. Невообразимо: она в единый вздох находила верные заклинания, ингредиенты и ответы на заковыристые вопросы магистров, но выбор одной юбки из трех ежедневно ставил ее в тупик.

Из двух путей (помочь Бивилке или непрестанно ее поторапливать) Умма выбрала третий: открыла окошко, улеглась животом на широкий подоконник и наблюдала за происходящим во дворе, щурясь на солнце. Оно устроилось точно над башней восточного крыла Школы, прямо напротив комнаты магичек.

Умма вытянула шею, силясь разглядеть кусты под окнами. Со второго этажа видно было плохо, но, кажется, иглушки уже выкинули бутоны. Непременно завтра по возвращении нужно будет сорвать несколько штук да засушить впрок, для настоек.

От ворот донесся бодрый рявк: магесса Шава вела в Школу группу новичков. Их было пятеро: четыре подлетка и взрослая женщина. Начать обучение в Школе можно было в любом возрасте, но так повелось, что маги обычно приезжали сюда в пятнадцать лет, когда заканчивали обучение у жрецов при божемольнях.

– Живее! Кучнее! – командовала гостями магесса.

Умма стала гадать: сколько из этих пятерых останутся – двое, трое, ни одного? Многие маги, приехавшие в Тамбо – город, где находилась Школа, – после разговора с магистрами шли на попятный. Нежданно обнаруживали, что здесь ждут не медовые пряники, а выматывающие занятия, требовательные наставники, строгие правила, и все это на протяжении шести лет.

Умма и сама в первые дни хотела сбежать отсюда, хотя бежать ей было некуда. Но со временем полюбила Школу. Ее узкие коридоры и высокие потолки, запах пыли в библиотеке, магический огонь, денно и нощно горящий в стенных нишах. Необычные фигурные окошки и плодовые деревья у ворот, уютные учебные комнаты и большие прохладные залы для общих занятий. Вечерами во всей верхней части самой высокой башни зажигают несчетное число огней, и тогда кажется, что над городом Тамбо парит величественный пылающий призрак. А когда пробираешься среди ночи в какой-нибудь укромный уголок, на тебя смотрят вырезанные прямо в стенах лица выдающихся магов прошлого, и кажется, что одни осуждающе прикрывают глаза, а другие ухмыляются в свои каменные усы.

Одно тут не нравилось Умме и Кинферу – раздельные жилища для магов и магичек, разнесенные по разным крылам Школы и защищенные магическими барьерами от неутвержденных посещений.

Когда Умма пришла в Школу, у нее появился не только новый дом, но и друзья. Впервые.

– Ты чего пыхтишь? – Бивилка бросила на кровать рубашку, шерстяную юбку и курточку, снова нырнула в сундук.

Они заканчивали первый год обучения, уже хорошо понимали свои возможности и редко задумывались об ответственности, и всё, чем они занимались в Магической Школе, конечно, должно было обеспечить им интересную и необыкновенную жизнь, полную удивительных приключений.

Когда тебе четырнадцать, пятнадцать или даже шестнадцать лет – будущее может быть только таким и никаким более.

Вредный магистр Дорал утверждал, что даже выпускники, эти очень-очень взрослые маги «подвержены тем же опасным заблуждениям, потому что мы заперли их здесь, как наседок в курятнике, и готовим к чему угодно, но не к жизни в большом мире».

Вспомнив свои первые дни в Школе, Умма вдруг подумала, что там, за привычными и надежными стенами – огромный сложный мир, с которым она так и не научилась уживаться. И жалобно спросила:

– Бивочка, а что мы будем делать после Школы?

– Нашла о чем печалиться, – отмахнулась подруга, – до того еще пять лет!

Умма и Бивилка были одновременно и похожими, и очень разными. Обе невысокие, тоненькие, светловолосые, но Бивилка – щуплая, блеклая, с вечно разлохмаченной соломенной косичкой и мелкими чертами лица, а Умма – точеная, гибкая, с роскошными густыми волосами и сияющим глубоким взглядом. Бивилка походила на шустрого воробушка, а Умма была красавицей – не хуже эллорских эльфиек, как уверял Кинфер. Это не мешало искренней дружбе двух молоденьких магичек: Бивилка была не завистлива, а Умма – не горделива.

Непохожими они были и по натуре. Умма – осторожная, спокойная, не любящая потрясений. Бивилка – любознательная, целеустремленная и очень рассудительная для своих четырнадцати лет. Сказывалось бабушкино воспитание.

– Но куда мы пойдем после Школы? – жалобно спросила Умма.

Гости одолели двор, и девушка сползла с подоконника.

– Куда захотим, – Бивилка пожала плечами. – Или куда назначат. А что?

– Там, снаружи, все другое, – Умма вздохнула и обернулась на ярко-голубое небо. Небо было совершенно безмятежным и на ее тревоги желало плевать.

– Прорвемся, Уммочка, – уверенно заявила подруга, – мы ж маги!

– Колдовство! – повеселела Умма и красивым пассом сотворила на подоконнике фиолетовый цветок с мясистыми листками. Подергала его за лепестки. Цветок стал обиженно таять.

– Целый год учебы, – в комнату мягким кошачьим шагом скользнул Шадек, – целый год труда. Сколько новых знаний, перечитанных книг, доведенных до икоты магистров! Не сосчитать, не повторить. А твои фантомы, Умма, все такая же вялая дрянь!

Девушка возмущенно выпрямилась, уперла руки в бока.

– А стать неподражаема, – поднял ладони Шадек, – кто б спорил!

Умма махнула рукой. Шадек двинул пальцами, и подушка, не долетев до него, зависла в воздухе.

– Вот явится сюда магесса Шава да надает вам промеж рог за колдовство в жилом крыле, – Бивилка захлопнула крышку сундука и с укоризной посмотрела на друзей.

В руке у нее победным знаменем развевались бело-голубые носочки.

Подушка тут же упала на пол. С магессой шутки были плохи.

Умма уселась на крышку сундука.

– Тебе по делу дали допуск в женское жилище, Шадек? Или нарочно, чтобы фантомы мои обругать?

– Так все первогодки на природу собираются, магистры барьер снесли до выезда, – парень подмигнул. – Я б к вам раньше зашел, но едва ступил через порог, как другие магички едва не растащили меня по кусочкам!

Подушка все-таки настигла своего героя. Бивилка с видом победителя отряхнула ладони, но щеки у нее пылали и глаза она опускала.

– Нет на тебя магессы Шавы, дорогуша, – сказал Шадек и обнял подушку.

– А я не магией, я ручками, – Бивилка помахала ладошками с обкусанными ногтями. – И прекрати называть меня дорогушей!

– Нет предела женскому коварству, – Шадек развалился на кровати Уммы, – и ни в жизнь не поймешь, чего от вас ждать. Чисто осы злющие! А ежели такая оса – еще и магичка, так это смесь поядреней тех, что варит в своей лаборатории ма…

Вторая подушка с уханьем накрыла оратора.

– Вот тебе! – звонко воскликнула Умма.

Бивилка рассмеялась.

– А ну брысь с Умминой кровати, Шадек! – рявкнул Кинфер, рывком открывая дверь. – А вы чего сидите? Ехать пора, вас одних дожидаемся! По телегам, по телегам и вперед, к честно незаслуженному отдыху!

* * *

На природу ехали связками – каждая группа учеников расселась по телегам, которыми правили их магистры, и занималась своими делами, редко когда переглядываясь или переговариваясь с другими.

Шестеро целителей наперебой называли встреченные по дороге растения, а замешкавшимся ученикам раздавали щелбаны. Магесса Улайла, пожилая сухонькая магесса, наблюдала за игрой с живейшим интересом – похоже, она сама бы с удовольствием в нее включилась, если б положение позволяло.

Боевые маги, трое хмурых парней, негромко переговаривались, сдвинув головы, и делали вид, что происходящее вокруг их не занимает. Однако все знали, что эти трое замечают всё и всегда. Их опекатор правил телегой с таким же непроницаемым выражением лица.

Вторая пятерка бытовых магов затеяла шумную возню и так напугала свою лошадку, что магистр Эйрин едва ее успокоил. Коняшка еще долго норовила обернуться, обиженно трясла головой и фыркала, давая понять, что она думает о всяких шебутных магах и цветной дряни, которую те разбрасывают над ушами честных лошадей.

Еще троих учеников, как обычно, не было вовсе. Факультет Сопредельных Магических Наук, где пригревали орков и гномов, жил своей собственной жизнью.

– Магистр, почему вы не позвали орков? – спросила Умма тихонько.

Кинфер, правивший телегой, все равно услышал и обернулся, страшно нахмурив брови.

– Сопредельщики не изучают боевую магию, – напомнил Дорал и тут же спросил: – Что это означает?

– Что с нами не поехали три бесподобных красавца, – еще тише, порозовев от смущения, ответила девушка.

Кинфер снова обернулся и погрозил ей пальцем.

– Нет, Умма, неправильно, – терпеливо поправил магистр. – Это означает, что сопредельщики не сдают экзамен. А из этого следует что?

– Что им не положено выезда на природу перед экзаменом. Я знаю. Но можно же было пригласить их? Так, за компанию?

– Эй, Оль! – повысил голос Кинфер. – А тебе не было видения о том, как кто-то балованный не научился вовремя закрывать рот и договорился у меня до…

– Было, было, – заверил Оль. – У меня по три раза за месяц такие видения, и что замечательно – непременно сбываются, – обернулся к Доралу. – Точно вам говорю, магистр, прорицательство – это самое мое!

– Напрасно шутишь, – ответил наставник, – у тебя действительно хорошие способности к прорицанию. Я всемерно поддержу тебя, если со второго года ты выберешь этот уклон.

Довольный Оль откинулся на борт телеги. Услышать от Дорала что-то подобное одобрению – не каждый день такое бывает.

Магистр нередко заставлял учеников ощущать себя неловкими и недалекими. Не потому что стремился сделать именно это, а потому что первогодки все никак не желали приучаться думать своей головой и больше надеялись на чужие. А тут Дорал с его невыносимой манерой пересыпать объяснения наводящими вопросами.

Магистр был молод, лет около тридцати. Высокий, сухощавый, с живым лицом и горящими глазами, с вечно растрепанными волосами до плеч, он выглядел человеком, забывшим повзрослеть и способным, страшно сказать, на дурачество. Ученики считали его своим в большей степени, чем любого другого магистра – пусть Дорал и «драл по три шкуры на занятиях», как уверял тот же Шадек, но молодые маги чувствовали некую свою схожесть с ним. Он многое знал, многое прощал, и с ним было интересно. Когда ученики не злились на него, то очень хотели вырасти такими же умными, все знающими и уверенными в себе, а еще такими же высокими, чтобы быть с Доралом на равных во всех отношениях.

– Ну а вы? – Магистр оглядел остальных магов, на каждом задержав спокойный и строгий взгляд. – Выбрали уклоны? До второго года учебы осталось три месяца, напоминаю на всякий случай, так что вам уже следует определиться. Умма?

– Травоведение и живология, – быстро ответила девушка и пояснила удивленному магистру: – Все прочее еще хуже. Я спокойного хочу, без трясок.

– Дело полезное, – подбирая слова, заговорил Дорал, – но далеко ты на нем не уедешь. Травоведов редко ставят гласными магами, а для переезжего у тебя, не обижайся, неподходящий нрав. Вот в паре с Олем вы бы сработались – гласной парой в большой город, два мага земного начала – достойная, надежная связка. Нет? Чем же ты хочешь заниматься? Поселишься в лесной избушке и будешь готовить составы от кожной зудянки на все селения окрест?

– Отчего это в избушке? – обиделась Умма. – Как раз напротив: устроюсь в каком-нибудь городе побольше, где каждый сам по себе. Только не гласником, а так… Буду понемножку людям помогать без лишнего внимания. Чем плохо-то?

– Ничем, – признал Дорал, но недоуменная морщинка у него на лбу не разгладилась. – А ты, Кинфер, что решил?

– Порталогия, – скупо бросил эльф.

– Прекрасно! – обрадовался магистр. – Обратите внимание: уклон на перемещения в пространстве – очень удачный выбор для мага, завязанного на воздушное начало! Гласником пойдешь?

– Не знаю, – все так же неохотно ответил Кинфер. – Там видно будет. Может, гласником, а может, в Эллоре поселюсь.

Теперь Умма посмотрела на Кинфера с негодованием, и тот почувствовал ее взгляд, повел плечами, словно устраиваясь в тесной рубашке, но не обернулся.

Шадек скорчил кислую рожу, наклонился к Умме и шепнул:

– Вот увидишь: осенью припрется из своего Эллора с заметиной в ухе, чисто коза из общинного стада.

– Бивилка? – спросил Дорал с таким живым интересом, что стало ясно: за любимую ученицу у него душа болит всерьез и загодя.

– Искательство, – серьезно ответила она.

Бивилке удалось поразить магистра: такого он не ожидал.

– Не знаю, девочка. Не уверен. Отдаю должное твоим устремлениям, но одобрить не могу. Не по тебе такой воз. Подумай еще.

– Искательство, – упрямо повторила Бивилка. – Меня научили: применять свой дар нужно полно, чтоб не было стыдно за недоданное. У меня сильный дар с водным началом, я смогу обучиться искательству – значит, не имею права браться за меньшее.

– Научиться-то сможешь – а использовать? Временами приходится искать – и находить! – страшное. Ты надорвешься. Я снова повторяю: тебе, самой молодой в вашей связке, стоит с двойной оглядкой подходить к некоторым разделам магии. Упорства и способностей тебе не занимать, а вот эмоциональной стойкости недостает – и в силу возраста, и по водной сути… Впрочем, на уклонных занятиях тебе дадут начальное представление об обратной стороне такого выбора. Передумать успеешь, и я буду рад, если передумаешь.

Бивилка упрямо сжала губы.

– И у нас остался Шадек, – с напускной веселостью продолжал Дорал. – Какой уклон ты выбрал, мой друг?

– Никакого, – насупился парень. – И выбирать не буду. Нечего меня в рамки пихать!

– Шадек, уклоны – это не ограничения, а…

– Еще какие! Как подписи на склянках аптекаря: вот состав от зубной боли, а вот – от хриплого кашля. Вот маг для того, вот маг для этого!

– Так вот, уклоны – не ограничения, а возможность углубленно изучать то направление магии, в котором твои таланты раскроются более полно.

– Они и без того раскроются.

– Как знаешь, – неожиданно легко отступил магистр и улыбнулся каким-то мыслям.

Дождавшись, пока друзья начнут тихонько переговариваться между собой, Умма вернулась к волновавшей ее теме, шепотом спросив:

– Магистр, а орки всегда такие, бесталанные к магии?

– Умма, сколько орков ты видела в Школе? И где они учились?

Магистр говорил негромко, но не понижая голоса нарочно, и Умма подумала, что другие наверняка все услышали. Ей стало неловко. Снова.

– Десятка два, – ответила девушка, ощущая себя еще и очень глупой. – На Сопредельном.

– Какой вывод из этого можно сделать?

– Что у орков редко бывает дар. И он всегда слабый. Отчего это так?

– Наверняка никто не скажет. Наиболее правдивым мне кажется вот какое объяснение: Божиня дает рога только бодливым коровам. Как ты знаешь, орки очень сдержаны в своих чувствах – не потому, что не проявляют их, а потому что не испытывают. Чтобы, скажем, расстроить или прогневать орка, нужно приложить значительные усилия. А что говорится в Преданиях про магию?

Услышав вопрос магистра, Шадек тихонько застонал и спрятал лицо в ладонях. Бивилка посмотрела на него осуждающе. К счастью, Дорал ответа не ждал и продолжил сам:

– Божиня дает магический дар тем, кто расположен использовать его для помощи другим людям. Приход к пониманию того, что дар необходимо применять во благо и для защиты ближних, и называется путем жизнепознания мага. А орки не могут пройти по нему именно в силу своей… душевной черствости, назовем это так. Определение не совсем верное, но мы немного упростим, согласны? К слову, у гномов, которые тебя, Умма, по понятным причинам не интересуют, тоже редко и слабо проявляется магический дар. И этому тоже есть хорошее объяснение: главным для гнома является его семья, и поставить общество выше своей многочисленной родни гном не может. Значит, что? Значит, гном тоже не способен пройти путь жизнепознания мага, и способности ему ни к чему.

– Но у некоторых они все-таки проявляются.

– Очень скромные. Говоря по правде, я не понимаю, зачем орки и гномы тратят время на учебу в Школе. Не поймите ошибочно: я всецело за то, чтобы все маги проходили обучение, могли пользоваться своим даром в полной мере и понимали свое призвание. Но те возможности, которые получают орки и гномы, потратив шесть лет на обучение, не дают почти ничего – ни им, ни людям.

– Люди, люди, – себе под нос пробурчал Шадек. – Только и слышишь, как мы выучимся и побежим делать всех их счастливыми.

– А чем плохо-то? – Оль добродушно улыбался. – Любой человек помогает другим: пекарь, аптекарь, рыбак да скорняк. А маги сколько всего могут – ого-го! Один толковый гласник может цельную деревню в порядке держать. Чем тебе не по нраву? Это ж здорово, что мы такие уродились! Хочешь, чтоб маги были бесполезней скорняков?

– Да плевал я на пользу! – Шадек стукнул кулаком об ладонь. – Первым делом хорошо должно быть мне, а не кому попало. Что мне до чужих людей? Друзей выручать – это я понимаю. А ради незнакомцев жилы рвать – обойдутся!

Дорал вздохнул.

– Все говорят нам о долге, – продолжал Шадек, распаляясь, – вот такенную плешь проели нудежом про то, как маги всем чего-то должны. Отчего никто не говорит, что другие тоже что-то должны магам? И ни одна орясина не скажет главного, ради чего мы за все это взялись! Мы что, просто так побросали свои дома и ввязались быть должными Школе всю жизнь? Нет же, мы сделали это потому, что быть магом – просто немыслимо здорово, а все прочее может катиться куда пожелает!

Дорал смешно изогнул брови, посмотрел на Шадека так, как мать глядит на не в меру взрослое дитя.

– И что же, предел твоих желаний – взять этот здоровский дар в охапку и бегать с ним кругами по всему миру, визжа от восторга?

– Вы так говорите, магистр, словно в этом есть что-то плохое.

Кинфер хмыкнул – не понять, одобрительно или нет.

Бивилка смотрела на Шадека зачарованно, но то и дело хмурясь, все пыталась что-то сказать и не могла понять, чего в ее чувствах больше: порицания недостойной мага позицией или же тихого восхищения честностью и прямотой друга. Бивилка глазела на Шадека с таким самозабвенно-глупым лицом, что Умма пнула ее под коленку и сделала страшные глаза.

Оль выслушал тираду друга внимательно и хотел было поспорить, но с лёта не смог сложить слова красиво и махнул рукой.

– Шестнадцать лет – самый подходящий возраст для того, чтоб считать себя главным человеком в Идорисе, – спокойно проговорил Дорал. – Я бы сказал, что в этом нет ничего страшного, что за пять лет твое мнение еще поменяется. Но беда в том, что это неправда. Наш подход к обучению молодых магов не способствует таким изменениям. Я много говорю о том, что Школа выпускает поразительно неподготовленных к жизни магов. Мы зря запираем вас в городе, вы тут забываете, как живут обычные люди, вы не примеряете свои таланты на их повседневную жизнь. Впрочем, это очень обширная тема для обсуждения. Наверное, требуется участить ваши занятия со жрецом.

– В Преданиях говорится, что всякий маг должен сам проложить тропку на путь жизнепознания и не годится ему действовать по принуждению! – забеспокоился Шадек. – Заставите слушать жреца хоть на вздох дольше нынешнего – сбегу из Школы!

– И куда направишься? – участливо, почти издевательски-участливо спросил Дорал. – Домой? Ну что же, если там тебя, на зависть большей части прочих магов, ожидают с хлебом-квасом… Ведь твои родители – не маги, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – выражение лица Шадека было непроницаемым. – Не ожидают.

– Как и многих других, кто принял решение учиться в Школе, – магистр хотел похлопать Шадека по плечу, но опустил руку, увидев выражение его лица. – Рядовые ортайцы нечасто поддерживают своих детей в подобных начинаниях, справедливо считая, что в сущности теряют их. Шесть лет учебы – в то время, когда в любом хозяйстве пригодилась бы лишняя пара рук, в то время, как ваши погодки заводят семьи и собственных детей. А потом что? Должность гласного мага в каком-нибудь городе, не обязательно ортайском, или жизнь переезжего мага, собственные представления о мире, обширные возможности, совсем иные интересы. Маг, пришедший учиться в Школу, обретает возможность в полной мере использовать свой дар – но и жертвует многим. Можно сказать, что на алтарь магии он кладет всю свою привычную жизнь. Редко какая семья одобрит подобное.

– Мы-то думали, ты такая ж пришибленная, как бабка, – очень тихим и очень противным голосом протянула Умма, – а ты еще свихнутее, зараза! Та хоть тишком чаровала, из деревни носа не двигала, а ты вона куда наладилася!

– И жрецы всерьез думают, что мы идем на все это ради помощи чужим людям, – едко добавил Шадек и отвернулся.

– Все равно ты придешь именно к этому, как бы ни брыкался, – Дорал вытянул скрещенные в лодыжках ноги и принялся собирать со штанин соломинки. – Ты же знаешь: маги иногда даже погибают, спасая людей от напасти. И заметь, не оттого, что их к этому принуждают… А в сей вздох мы возвращаемся к магическим талантам гномов. Представляете, как редко встречаются гномы, способные оставить свои семьи так, как это вынуждены делать многие из вас?

Молодые маги понимающе закивали.

– Получается что? Получается, что раз Божиня создала их семьянинами, то по замыслу самой же Божини магический дар гномам ни к чему.

– Тем хуже для них, бесталанных, – заявил Кинфер и на всякий случай грозно обернулся к Умме. – И для лишенных дара, и для тех, кому не по зубам оборонная магия. Пусть сидят себе в Школе тихонечко, нам и без них хорошо!

В Тамбо ученики были почти заперты в течение всех шести лет обучения. Им не воспрещалось перемещаться по городу и выбираться за его пределы, но лишь в свободное время, которым отнюдь не баловали. После заката ворота Школы запирались, и даже маги последних лет обучения предпочли бы месяц питаться холодной овсянкой, чем не успеть вернуться в Школу до заката и навлечь на себя гнев магессы Шавы.

Уехать из Тамбо можно было лишь на месяц отвязки один раз в год. Эти отвязки, да короткие вылазки в город, да еще редкие выезды на природу вроде нынешнего – вот и все внешкольные радости учеников.

Теперь, удалившись достаточно далеко от Тамбо, они поначалу воспринимали все окружающее с жадным восторгом. Редко когда приятные, но непримечательные весенние пейзажи удостаивались такого внимания.

Однако за время пути умиляться поднадоело даже целителям. Тележки все ехали и ехали, наставники молчали, цель поездки никак не показывалась.

Шадек с прищуром следил за темной стеной высоченных сосен у левого края тракта. В свете заката лес становился похожим на гигантскую щетинистую тучу, между зубьями которой растекается живой кровящий огонь.

– Эй, цаца ушастая, – Шадек дернул Кинфера за рукав, – это что, пизлыкский лес?

Неподалеку оглушительно застрекотал кузнечик.

– Пизлыкский, – кивнул Кинфер. – Боишься троллей?

– Весь трепещу, – кисло протянул Шадек, не сводя с бора глаз.

– Тролли почти не выходят из чащоб, – подала сзади голос Бивилка. – А еще же они неагрессивны и разумны.

– Да? – не поверил Шадек и прищурился на лес с еще большим подозрением.

Бивилка облокотилась о борт рядом с ним.

– Тролли живут во всех краях Идориса, где есть большие леса. Они не опасны, а некоторые даже знают общую речь.

Шадек смотрел на Бивилку так, словно ожидал, что она вот-вот расхохочется, но магичка была спокойна и серьезна. Дорал молчал, отвернувшись.

Телега целителей под управлением магессы свернула с тракта, нырнула в длинные тени, направилась к зловещей зубастой туче.

– Да будет вам, – не поверил эльф. – Отдых под сенью пизлыкского леса?

Боевые маги повернули следом за целителями.

– Однако, – вновь заговорила Бивилка, – в этих лесах все-таки водятся опасные создания – оборотни, змеи, мавки, кикиморы…

Девушка умолкла.

– Драконы, – подсказал Кинфер. – Демоны. Слоны.

– Не смешно, – строго ответила ему Бивилка.

Дорал хлопнул Кинфера по плечу, указал подбородком на тропку, и эльф послушно направил телегу следом за остальными.

* * *

После заката похолодало. В темноте лес уже не выглядел жутким – просто очень большим и чуточку пугающим, словно древний гигант, прикорнувший неподалеку от тракта. Молодые маги, завернувшись в куртки и обхватив кружки с вином, сгрудились вокруг трех костров. Магистры развели для себя четвертый. Шатер у них был попросторней ученических палаток, да и вино наверняка получше, зато ели все одно и то же: холодное сало с мясными прожилками, свежие ржаные ковриги, овощи и зелень с пришкольного огорода, на котором оттачивали умения травоведы.

Оля упросили рассказать байку. Друзья очень любили его истории: про людей и магов, про красавиц и чудовищ, про дальние страны и придуманные края. Обычно Оля упрашивать не приходилось, он и сам был рад рассказать новую сказку, но сегодня присутствие боевых магов его смущало. И напрасно: те, хотя и хранили обычное непроницаемое молчание, смотрели и слушали очень внимательно.

– И тут береза начинает стегать Пачерика ветвями и норовит, зараза, по глазам угодить. Через забор сигает волчище, клыки – во! И пасть в пене.

Боевые маги устроились рядом друг с другом и немного в сторонке от остальных. Они не разговаривали, были собранные и серьезные, и даже вино не оказало на них видимого влияния.

За эту вот вечную серьезность их и недолюбливали. Уважали – да. Но обходили стороной.

– Пачерик к забору – береза не пускает! К калитке – там волчище зубами клацает! Вперед напролом – а там гарпия здоровущая! Когти – вот такенные, клюв блестит от яда!

Умма слушала, разинув рот. Кинферу под влиянием вина и Олевой сказки мысль о бешеных медведях перестала казаться невозможной, и эльф гадал, что за чудище Дорал подсунет ему на экзамене. Шадек делал вид, что не слушает, похрустывал пальцами и бросал на Бивилку многозначительные взгляды. Та смущалась и дергала нитки из бело-голубых носочков.

– Пачерик назад, а там – сруб. Косой, черный, ставни заколочены. Пачерик было подумал – сруб заброшен, а потом глядь: дым из трубы валит. Оранжевый! Кто-то ждал Пачерика внутри, заманивал в ловушку. Но делать нечего – и бросился он внутрь!

Оль замолчал, сделал хороший глоток вина из своей кружки и поворошил длинной веткой поленья. Костер встрепенулся, разгорелся ярче.

– В доме – грязища, пыль, мракота. На потолке – паутина лохмами. Из угла – шипение, с чердака – чавканье. В печи – желтый огонь. На огне котел. Воняет – жуть. А у печи – старуха. Вся в черном! В руке – кочерга раскаленная! И смотрит на Пачерика!

В этот вздох отблеск костра выхватил из темноты женский силуэт в черном платье. Он медленно надвигался.

Кинфер и Умма вцепились друг в друга и заорали. Бивилка и Оль шарахнулись, стукнувшись плечами. Шадек тоже завопил и швырнул в темный силуэт кружку. Трое боевых магов невероятным образом откатились назад из сидяче-лежачего положения, исколов спины засохшей хвоей.

– Вы чем тут занимаетесь? – Магесса Улайла возникла в свете костра, потирая ушибленный кружкой бок. – Поеданием сушеных бдыщевых хвостов? Или по весне всем скопом взбесились?

Оль отнял ладони от лица:

– Хвалимся друг перед дружкой успехами в учебе.

Улайла окинула взглядом охающих боевых магов, помидорные уши Шадека и Умму, так и не отпустившую Кинфера.

– Ничего не хочу знать, – решила магесса. – На дворе ночь, впереди важный день – сей вздох всем в палатки и спать!

Боевые маги потирали спины. Умма, смутившись, отступила на шаг от эльфа. Шадек так и не поднял глаз. Магесса прищурилась:

– Спокойной ночи, мои бесценные, быть может, будущие маги.

Под ее тяжелым взглядом ученики рассеялись по палаткам в единый вздох.

* * *

Около полуночи он решил, что выжидал достаточно. После полного событий дня, проведенного на свежем воздухе, да после выпитого вина все нормальные люди и эльфы уже спали.

И не вполне нормальные магистры магии – тоже.

Он подобрался к девушке и наклонился над ней. Так низко, что она могла бы почувствовать его дыхание на своей шее. Но она крепко спала.

– Эй, дорогуша, какого демона? – Шадек потряс Бивилку за плечо.

Она проснулась и тут же села, чуть не стукнув Шадека лбом.

В палатке было светло: парень подвесил под пологом пульсирующий желтый шарик.

– Я… – Девушка потерла ладошками щеки и огляделась. – Я заснула.

– Правда? – изогнул бровь Шадек. – А я думал, уклоняешься от поединка, вероломная дева.

– Не надейся, – бело-голубые носочки вынырнули из-под одеяла и шурнули по полу в поисках ботинок. У матрасика оказался только один. Левый. – Я настаиваю, что талант, помноженный на знания и практику, стоит больше таланта, помноженного на чутье и везение, Шадек.

– А я настаиваю, что невыразимое занудство не к лицу молодой неглупой деве, – парировал Шадек. – Будь ты права – размазывала б меня по полю на каждом поединке, а у нас всегда ничья – и лишь потому, что я опасаюсь тебе навредить, дорогуша.

– Не называй меня так! – повысила голос Бивилка. – О, ботиночек!

– А как ты хочешь, чтобы я тебя называл? – промурлыкал Шадек и наклонился к девушке.

Бивилка немедленно залилась краской. Нахальные серо-голубые глаза оказались слишком близко. И длинные темные волосы. Тоже… нахальные. Так и хотелось зарыться в них ладошками.

Бивилка спрятала ладошки за спину.

– Зачем ты непрестанно смущаешь девочку, хищный аспид? – Кинфер протяжно зевнул и тоже сел, щурясь на светящийся желтый шарик.

Шадек обернулся к эльфу:

– Нет, ну а чего она?!

– Расшуме-елись, – Умма подняла голову, поморгала. – Уже пора?

– И они говорят – я раздолбай! – Шадек скорбно покачал головой. – Они позасыпали, а я раздолбай!

– А где Оль? – перевел тему Кинфер и внимательно оглядел палатку. Будто в ней было, где спрятаться.

– Он ищет подходящую полянку. Хоть кто-то не теряет времени!

– Сон – вовсе не зряшная трата времени, – Бивилка покрутила кистями. – Он помогает восстановить силы и освежить мозги. Сонный маг действует не так плодотворно!

– А, так вот зачем ты завалилась спать! – обрадовался Шадек. – Думаешь получить перевес в поединке? Вероломная дева!

– Да я, – задохнулась Бивилка, – да чтоб я такое, Шадек… Никогда! Я ж в открытую всегда. Чего-нибудь швырнуть в тебя или обругать – всегда пожалуйста, но вероломства во мне ни капли!

Полог палатки откинулся, и четверо магов дернулись. Повеяло прохладой, хвойным духом и грозовой свежестью, хотя небо было чистое, звездное.

В палатку ввалился раскрасневшийся Оль. Над головой у него светился серебристый шарик.

– Ага, готовы! – обрадовался он и упер руки в бока, став поперек себя шире. – Ну что, поединщики бесценные, полянка нашлась неподалеку. Это новость хорошая. А плохая – я б нам не советовал в лес вылезать.

– Там что-то есть? – шепотом спросила Умма.

Оль скривился. Серебряный шарик, висящий над его макушкой, кидал на лицо жутенькие тени.

– Ничего не видел, ничего не слышал. А неспокойно там было.

– Одному в ночном лесу ему было неспокойно – да с чего бы? – съязвил Кинфер. – Полянка недалеко, нас там будет пятеро… Эти двое умаются довольно быстро, и, если они не подожгут лес, совсем скоро можно будет вернуться и поспать.

Умма зевнула и откинула одеяло.

* * *

Полянка оказалась в самый раз, не придраться: достаточно просторная, неподалеку от лагеря и при этом надежно скрыта от него деревьями и густым подлеском.

Бивилка и Шадек стояли лицом к лицу: выпрямившиеся, с одинаково задранными носами и сосредоточенными лицами. В сторонке следили за действом остальные: Оль – с добродушной усмешкой, Умма – взволнованно посапывая, Кинфер – со скучающим выражением лица.

Наконец Шадек, в последний раз осмотревшись, глубоко вдохнул и мерно, четко, красивым глубоким голосом заговорил:

– Почитая убеждения магов, идущих дорогой поиска…

– Стремясь обрести справедливость и прикоснуться к истине, – напевно подхватила Бивилка.

– Не испытывая ожесточения…

– Не пытаясь уйти от назначенного…

Тут оба перевели дух и вместе закончили:

– Вызываю тебя на поединок и принимаю всю тяжесть возможных последствий.

– Это который раз? – вполголоса спросил Оль, полуобернувшись к эльфу. – Восьмой?

Кинфер кивнул.

– Когда им уже обрыднет? – Оль сложил руки на груди. – Как дети малые, право слово.

– Надеюсь, в этот раз лекарь не понадобится, – пробормотала Умма и дернула Кинфера за рукав. – Сходим потом на ту сторону? По-моему, там куст крушины.

Шадек медленно поднимал левую руку. Вокруг ладони колыхалось бледное оранжевое свечение. Правую так же медленно заводил за спину. По пальцам сновали тусклые голубые сполохи.

– Да не тревожься, – улыбнулся Умме Оль. – У нас в лагере целая палатка целителей!

Девушка вздохнула.

О том, что друзья пострадают всерьез, речи не шло: заклинаниями кидались в половину силы. Но после одного из поединков у Шадека осталось три длинных шрама на плече, а после другого у Бивилки до сих пор не сошел след ожога с левой ляжки. А уж без подвернутых ног, разбитых носов, подпаленных прядок и царапин не обошлась еще ни одна стычка.

Шадек бросил заклинание, Бивилка легко качнулась и без труда увернулась от огненного сполоха.

Кинфер проводил пламя встревоженным взглядом – лес! Но текучий огонек исчез сам, едва миновав верткую магичку. Та выставила перед собой слабенький щит и той же рукой метнула в Шадека пару широких голубых лезвий.

– Сдурела?! – охнула Умма, однако Шадек даже бровью не повел и неуловимым взмахом развернул клинки обратно.

Бивилка заметалась – было видно, как едва не заплелись друг о друга ноги в бело-голубых носочках. Клинки всосались в щит, и тот с комариным звяканьем лопнул. Другой рукой Шадек уже бросил следом длинную серебристую молнию.

– Да что он делает? – воскликнул Кинфер.

Бело-голубые носочки исполнили еще один хаотичный пляс, и от молнии Бивилка увернулась. С короткого замаха бросила в Шадека горсть болотно-зеленых шариков – парень ответил дугообразным щитом, по которому размазалось смердящее содержимое. Тут же следом Бивилка швырнула огненную Сеть, сильное атакующее заклинание.

– Ты глянь! – Оль аж рот разинул. – Это у ней-то вероломства ни капли? А когда у нее было время Сеть плести? Загодя ж ведь на руку подвесила!

Шадек прыгнул в сторону, прокатился по земле, избежав палящих ячеек на какую-то ладонь. Не вставая, запустил в Бивилку рой мошкары. Девушка взвизгнула и замахала руками.

Маг поднялся. Сеть, почернив опавшую хвою, исчезла.

– Они что, впрямь друг друга убить решили? – Кинфер обернулся к Олю.

– Еще одна такая выходка – я беру Билку в охапку и тащу в палатку, – решительно заявил тот. – А ты с Шадеком разбирайся.

Бивилка, отмахавшись, подняла ладони, нерешительно забормотала, не сводя глаз с рук Шадека. Тот небрежно выставил перед собой хрустально-прозрачный щит.

Но умирающая птица, брызжущая кровью и судорожно дергающая крыльями, свалилась ему на голову сверху.

– Ты что, разума лишилась?! – завопил Шадек, отбрасывая бьющуюся тушку.

Вытаращенные глаза и отвисшая челюсть Бивилки убедили его куда лучше растерянного:

– Это не я…

Все пятеро одновременно задрали головы, и почти тут же глазастый Кинфер воскликнул:

– Гарпия!

Бивилка и Шадек, разом забыв о своих разногласиях, отступили к друзьям. Сбившись в кучку, маги смотрели, как крупное, в половину человеческого роста существо закладывает неспешный вираж над поляной. В свете луны блеснул огромный крючковатый клюв и когти, которыми оканчивались крылья.

– Что она тут делает? – испуганно прошептала Умма.

Гарпия уселась на верхушку сосны.

– Символизирует, – ляпнул Кинфер.

– Что? – Оль оторвал взгляд от страшной птицы.

Эльф потер лоб, сам не вполне понимая сказанное.

– Гарпия – символ мести, – решил он наконец. – И она прилетела на место поединка.

Гарпия встряхнулась, осыпая с веток иглы, издала глухой крик, похожий на смешок. В темноте было непонятно, смотрит она на магов или им лишь чудится.

Захлопали гигантские крылья, и на другую сосну село второе существо, неотличимое от первого.

– В Ортае ведь не водятся гарпии, – озадаченно заметила Бивилка. – Только в Даэли и восточной Алонике!

Третья гарпия спикировала на поляну, растопырила крылья, наклонила голову и зашипела.

Маги попятились.

– Предлагаю кликать наставников, – решил Оль.

После недолгой паузы Кинфер озвучил то, о чем наверняка подумал каждый:

– А что мы им скажем? Что пошли среди ночи в лес набить друг другу лица, а тут вдруг гарпии, разберитесь с ними, пожалуйста?

Захлопали крылья, и две другие гарпии тоже приземлились на поляну.

– Давайте уйдем, – взмолилась Умма. – А потом уже решим, что делать.

– Давайте, – кивнул Шадек, оценивающе оглядывая крупных недружелюбных полуптиц. – Не драться же с ними.

– Х-ха! – заявила одна из гарпий и сильно скребнула лапой. На земле осталась глубокая борозда.

– Уходим, – согласился Оль.

Гарпии, вопреки тайным опасениям магов, вдогонку не кинулись. Но все пятеро спокойно вздохнули только шагов через полсотни, когда странная полянка скрылась за деревьями.

– Нет гарпий в Ортае, ну нет же! – надрывно шептала Бивилка. – И еще они не переносят хвойные деревья, селятся только в лиственных лесах. Очень редко – в смешанных. Но чтоб гарпия уселась на сосну?..

– Дорал разберется, – отмахнулся Кинфер. – Или не разберется, если ничего ему не скажем. Честно говоря, я бы сделал вид, что ничего не видел, и лег уже спать.

– Гарпии не любят сосны? – переспросил Шадек. – Смола клеит перышки?

– Им не нравится сущность, истекающая от хвойного дерева, – без улыбки пояснила Бивилка. – Гарпии очень чувствительны к ней, она для них так же неприятна, как для нас – беспрерывный грохот.

– Какие нежные, – удивился Оль. – А с виду ведь не скажешь! Чучело чучелом, страшенное же, а на деле ты глянь, какая неженка! Сосенка ей звучит не так, ну ты подумай!

– Внешность обманна, – протянул Шадек и рассеянным взмахом подвесил над головой желтый светящийся шарик: в лесу было много темнее, чем на полянке. – Возьми хоть нашу Бивилку: вроде как ничего такого, просто невзрачная дева с излишним усердием к учению…

Переступая через торчащие корневища, парень умолк.

– Ну а на деле? – не выдержала Бивилка.

Девушка старалась, чтобы голос ее звучал легкомысленно и весело, но получилось все равно смущенно и взволнованно.

– А на деле – умная, вредная и злющая как змея, – отрезал Шадек и принялся что-то высматривать наверху.

Бивилка надулась и уставилась под ноги.

– Значит, наставникам говорить не хотите? – спустя время нарушила молчание Умма.

Оль и Кинфер решительно помотали головами. Бивилка дулась. Шадек продолжал что-то высматривать.

– Но гарпии очень опасны, а там их целых три, – настаивала Умма. – Вдобавок это просто странно! Гарпии летают по Ортаю, хотя их не должно здесь быть. И сидят на соснах, на которых не должны сидеть. А неподалеку – лагерь, в котором все спят!

– Хотя не должны спать! – вытаращил глаза Кинфер. – Давайте их разбудим! Расскажем про гарпий, сидящих на соснах посреди Ортая. Заодно расскажем, зачем нас носило ночью по лесам.

– А если они нападут на лагерь? – Умма остановилась. – Они могут убить нескольких человек, пока остальные что-нибудь сделают! Мы должны оповестить наставников, даже если нам влетит за это!

– Мы не можем ни о чем оповестить наставников, – сказал Шадек и тоже остановился. – Мы заблудились.

* * *

– От лагеря мы шли вперед и вправо, от поляны наоборот – влево, а после – прямо, – размахивая руками, рассуждал Оль. – Я ведь сам ходил этим путем, вот только что же! Не могли мы заблукать. Где тут блукать-то? Две сотни шагов до лагеря!

– Мы уже больше прошли, – Шадек стоял, прислонясь плечом к сосенке и сунув руки в карманы штанов. Спокойно ждал, пока друзьям надоест спорить. – Если б мы шли правильно, то уже вернулись бы в лагерь. Или просто из леса вышли. А мы все еще в нем.

– Быть не может, – Бивилка сложила руки на груди. – Я никогда не блудю.

Шадек ухмыльнулся.

– Как мы могли не выйти хотя бы к опушке, если шли в нужную сторону? – недовольно спросил Кинфер.

Умма тоже привалилась к стволу дерева. Запоздало подумала, что смола угваздает жилетку, не очень новую, но очень любимую, сшитую из кусочков мягкой оленьей кожи.

Запал у друзей закончился: могли или не могли, а они заблудились.

Кинфер щелкнул пальцами, подвесив рядом с бледно-желтым светлячком Шадека еще один, медового цвета.

– И что будем делать? Вернемся на поляну и попробуем снова?

– Там гарпии, – напомнила Умма.

– Так они нас сожрать не пытались, – возразил Кинфер. – Мы обниматься к ним не бросимся, мы просто взглянем на полянку.

– Как-то мне не верится, что мы теперь ее найдем, – после недолгого молчания признался Оль. – И вообще, знаете, есть такая чуйка, будто неладно что-то с этим лесом. Пизлык все ж. Да еще и ночь.

Бивилка бочком придвинулась поближе к Шадеку. Умма искоса глянула на Кинфера. Тот покусывал губу, пялясь в какую-то точку над головами друзей, а потом вдруг спросил:

– А у кого-то из нас есть красные светляки?

– Светляки не бывают красными, – Бивилка посмотрела на него с укором. – Только золото и серебро. Иногда еще светлая зелень. Ты что, Кинфер?

– Плохо, – протянул эльф, – потому как за твоей спиной светятся две красные штуки.

Маги, пятясь и не сводя глаз с красных огоньков, сбились в кучу. Оль выставил перед собой щит и оглянулся на Бивилку.

– Что это такое?

Еще две пары огоньков появились справа и стали приближаться. Маги пятились. Щит плыл следом.

– Билка, – повторил Оль, – это чего?

– Да откуда мне знать?

– Ты же у нас самая ученая!

– Так меня не учили узнавать чудищ по блеску глаз!

Слева вынырнули еще шесть красных огоньков, покрупнее прочих.

– Может, резуны? – Под ногой Шадека громко хрустнула ветка, парень вздрогнул и добавил несколько слов шепотом.

– Резуны? – переспросил Кинфер и подхватил под локоть оступившуюся Умму.

– Ну эти, – смутился почему-то Шадек, – нетопыри-вампиры. Которые в лесах живут.

– Вампиры? В первый раз слышу о нетопырях-вампирах!

– Я ходил на расширенный курс живологии, – смутился Шадек.

– Резуны очень редкие, – влезла Бивилка. – Размножаются вяло, в Ортае их почти нет. Они больше в Даэли водятся…

– …как всякая прочая дрянь, – вставил Оль.

– …там условия для них лучше, сплошные леса. А в Ортае очень, очень мало резунов.

– И все они нынче здесь, да?

Под ногой Шадека снова хрустнуло, и парень опять вздрогнул.

Новые огоньки появлялись слева, справа и спереди. То одна, то другая пара рывками приближалась к магам.

– По-моему, пора бежать, – прошептала Умма и сжала пальцы Кинфера так, что он зашипел от боли.

Оль, сделав еще шаг назад, наступил ей на ногу.

– Пора, – согласился он.

Резуны будто бы только того и ждали, чтобы кинуться вперед.

Все смешалось – мелькание стволов, заполошенное дыхание, красноглазые тени слева и справа. Шарики света то слепили глаза, то путали тени, взмывая вверх. Засохшие иголки разъезжались под ногами, забивались в ботинки и кололи ноги.

Бежали маги так долго, что казалось, вот-вот должны выскочить с другой стороны многоверстового леса. В боку кололо, в груди стучало, дыхание перехватывало. А резуны и не думали отставать, казалось, что они держат скорость играючи. И не нападают лишь потому, что люди еще недостаточно вымотались и способны сопротивляться.

Когда впереди заблестела водная гладь, магам в первый вздох показалось, что это пелена пара над демоновым котлом, куда их сей вздох всей кучей сбросят.

Над озером расстилались рваные тонкие клоки тумана, меж ними блестела под луной вода. Берег вдавался в озеро длинной, в сотню шагов полосой, которая постепенно истончалась и заканчивалась каменистым островком с пологими берегами.

Запыхавшиеся маги добежали до островка и поняли, что дальше придется удирать вплавь. А потом сообразили: за ними больше не гонятся.

– Не хотят… вылезать из леса… – проговорил Оль.

Он стоял согнувшись, опершись руками на колени. Дышал хрипло, глубоко.

– А чего хотят? – Кинфер, отдуваясь, вытер лоб, откинул на спину длинные светлые волосы.

– Ждать? – стукнула зубами Бивилка. Она опиралась на руку Уммы и поджимала левую ногу.

– Чего ждать? Рассвета? – Умма заботливо поддерживала подругу, хотя сама пошатывалась.

В глубокой темной воде тяжело плюхнуло. Было видно, как разбежалась рябь.

Шадек огляделся. Островок выглядел совершенно беззащитным. Песчаная дорожка к лесу, два пологих каменистых берега, один отвесный. Несколько больших валунов и множество камней помельче. Пять молодых магов.

Пять магов, которые мало что видели в темноте, но которых из леса было видно очень хорошо.

– Мне кажется, – тихо сказал Шадек, – мы не убежали. Они загнали нас сюда.

Плюхнуло снова, уже громче. В мутном свете желтых шариков мелькнула над водой бледная, пучеглазая, почти человеческая голова. Вынырнула до половины объеденного носа и снова погрузилась в озеро.

– Утопарь, – обалдело прошептал Оль.

Заплюхало уже с двух сторон, там и сям под водой разбегалась рябь – не менее двух десятков существ быстро двигались от берегов озера к одинокому островку.

* * *

– Щиты! – сообразил Шадек. – Ставим щиты!

В длинном перечне опасных существ утопари занимали далеко не почетные места. Медлительную нежить с шаткими зубами и размягченными когтями можно было посчитать за угрозу только из вежливости: даже ребенок не станет дожидаться, пока вонючее месиво доплюхает до него и попытается зажевать насмерть.

Но если утопарей несколько десятков? И единственный путь к бегству занят летучими кровопийцами? К тому же молодые маги, зажатые на островке посреди ночного леса, прежде видели утопарей разве что на картинках.

Из тишины учебной комнаты нежить и, к примеру, драконы выглядели почти одинаково: все знали, что в Недре, самом северном крае Идориса, еще встречаются драконы, и все знали, что в Идорисе водятся утопари и другая нечисть. Но встречать эту самую нечисть ортайцам доводилось не так уж часто, а за городскими стенами о ней забывали вовсе.

– И что теперь? – Оль замкнул кольцо щитов последним полупрозрачным листом и обернулся к Шадеку.

Тот оглядел круг защитных ограждений – пять шагов в поперечнике, в середине – обескураженные маги – и честно признался:

– Не имею представления.

Первый утопарь, шатаясь, выбрался на берег. Был он на голову ниже взрослого мужчины и много тоньше, безволосый, сутулый, с большой головой. Серо-зеленая бескровная кожа мерзко блестела от воды и слизи.

С утробным ворчанием утопарь побрел к магам. Щитов словно и не заметил, пока не уперся в один из них. Уперся и продолжал брести, перебирая ногами на одном месте, пялился бессмысленными глазами на тех, кого не мог достать.

– Гадость, – сообщила Умма.

На берег выбрались еще три утопаря – в точности такие же, как первый. И сделали в точности то же, что и он.

– Щиты продавят, – шепнул Оль.

– Не продавят, – уверенно возразил Шадек.

Он стоял, сложив руки на груди, и наблюдал за вылезающей на берег нежитью со спокойным интересом.

– Поспорим? – предложил Оль и отступил на полшага.

Щиты постепенно облепляли. Мутно-голодных глаз становилось все больше.

– Что ставишь? – поднял бровь Шадек. – Дедулин фолиант с гравюрами?

– Хе, чего захотел!

Постукивания лбов и рук сливались в непрерывную чавкающую дробь. Вокруг щитов нарос уже целый пласт нежити, а утопари все продолжали вылезать из озера.

– Я боюсь. – Умма обхватила плечи руками. – Боюсь и замерзла. Как вы можете спокойно смотреть на эту мерзость? И еще шутите.

– Я вовсе не спокоен, – возразил Оль. – Мне они тоже не нравятся.

– Да не проломят они щиты, – отмахнулся Шадек. – Потому как и не ломают. Поупираются мордами, да расползутся с рассветом. Расползутся же?

Умма села прямо на землю.

– Я до рассвета с ума свихнусь. И закоченею. Был бы тут хворост – мы бы развели огонь.

Бивилка, до сих пор потерянно молчавшая, вдруг оживилась, сделала шаг к щитам, отделявшим магов от монстров. Те оживились и ускорили движения. Девушка тихонько зашептала что-то, выделывая обеими руками сложные пассы, а потом перебросила Сеть над ближайшим щитом прямо на утопарей.

Монстры отпрыгнули с неожиданной ловкостью, захрипели. Остановились поодаль, глядя на медленно тающие ячейки.

– Они боятся огня! – воскликнул Шадек.

– Поразительно, правда? – буркнула Бивилка, продолжая быстро выплетать новые Сети и выбрасывать их за щиты.

Друзья принялись помогать. Утопари сначала неохотно пятились, а потом развернулись и побрели в воду, враз потеряв интерес к магам.

– Вернутся, негодяи, – прозвучал в наступившей тишине голос Кинфера, – отмокнут и вернутся.

– Щиты не будем убирать, – решил Шадек. – А хворост давайте поищем. Согреться и впрямь очень хочется!

* * *

У самого обрыва нашлась крупная коряга, которую поначалу в темноте приняли за неровность почвы. Куски коры пошли на растопку.

– А что дальше? – спросила Умма. Одним боком она развернулась к костру, другой грела о Кинфера.

– Ожидать утра, чего ж еще, – Оль сидел, протянув к огню руки, поворачивал ладони вверх-вниз, – утром непотребство расползется и в лесу посветлеет.

– И что будем делать? Искать дорогу к лагерю? Кто помнит, как мы сюда бежали?

– Умма, не дури, – Шадек сидел ближе всех к костру, поджигал тонкие ветки и наблюдал, как по ним ползут огоньки. – Мы приехали с северо-запада, лагерь был западнее леса. Значит, пойдем на запад. К тому же, – кивнул на Бивилку, – эта вредина хорошо чует дорогу.

– Я никогда не блудю, – подтвердила девушка.

– При этом ночью мы потерялись в сотне шагов от опушки, – напомнил Кинфер, – а где она теперь – можно только гадать.

– Предлагаешь сидеть тут и плакать? – Умма закинула голову, поглядела на него снизу вверх.

Эльф легонько щелкнул ее по носу.

– Единое, что остается, – подытожил Оль, – двигать на запад с рассветом. В хорошем случае мы вскорости выйдем из леса, отыщем лагерь, а там нас Дорал придушит. В плохом случае мы из лесу не выйдем и сгинем в чаще. Толковый план.

Шадек хмыкнул:

– Если у кого есть другие мысли – я готов их выслушать, обдумать и обсмеять.

Бивилка, смешно задрав острый подбородок, смотрела на небо. Оно уже чуточку светлело или просто так казалось? И еще там, наверху, что-то двигалось – небольшое, темное, очень быстрое.

Девушка вскочила и заверещала, тыча пальцем вверх. Остальные тоже повскакивали.

– Это чего еще?! – Оль мотал головой, но существа носились стремительно, не давая разглядеть себя.

– Резуны! – Шадек выставил щит наверх. – Эти гады все тут раздолбают!

– Ну нет! – Кинфер принялся затыкивать второй ряд щитов. – Пусть лучше меня Дорал придушит!

Два нетопыря кинулись вниз, сложив крылья, и верхний щит с тихим звяканьем исчез. Третье существо спикировало на Оля, тот рухнул между щитами и костром, больно ударился подбородком, разбил губу. С неожиданным проворством увернулся от резуна, откатился, схватил его за крыло и с мощного размаха выкинул наружу. Умма тут же поставила сверху новый щит.

Бивилка кинулась к Олю.

– Я в порядке! – орал тот, размазывая по лицу кровь и грязь.

Резуны с разлета кидались на щиты, пробивали их с одного-двух ударов. Маги тут же ставили новые, но было ясно, что бесконечно так продолжаться не может: нетопырей было много, а запасам магической энергии имелся предел.

Маги понемногу выдыхались. Щиты становились все слабее, теперь они пробивались одним ударом. Несколько раз резуны успевали влететь в пробитую брешь – по счастью, всякий раз удавалось выкинуть животное обратно и тут же восстановить оборону.

– Заразы! – выплюнул Кинфер, спешно залатав очередную дыру. – Может, их тоже огнем?

В верхний щит снова стукнуло, снова пробив защиту.

– Свет! – воскликнул Шадек и заткнул брешь очень тонким, почти прозрачным щитом.

Его почти тут же пробили снова, но за эти несколько вздохов Оль успел наколдовать большой светящийся шар и бросить его вверх. Оль тоже вымотался, шар ярко полыхнул голубым и почти тут же потух, но резуны ненадолго разлетелись.

Бивилка хлопнула себя ладонью по лбу:

– Вода! Они мокрыми не летают!

Умма выдохнула, зажмурилась, вытянула руку, будто что-то цепляя горстью, и на нетопырей, как раз решившихся на новый бросок, выплеснулось добрых полведра озерной воды.

Большая часть разлилась, в основном на магов, но немного попало и на резунов. Они запаниковали. С полдюжины, вереща, развернулись обратно к лесу. Остальные попытались собраться для новой атаки, но еще одна светящаяся сфера, брошенная Бивилкой, и новая порция воды, которую зачерпнул из озера Кинфер, разогнали нетопырей.

Растрепанные, тяжело дышащие, мокрые маги один за другим опускались на землю вокруг потухшего костра. Над лесом серело предрассветное небо.

Оль шипел и ворчал, осторожно трогая мизинцем подсохшую кровь на губе. Кинфер безуспешно пытался распутать длинные волосы. Девушки сидели рядом, обхватив колени, тихонько переговаривались.

– Только большой город, только травоведение! – шептала Умма. Она выглядела жалко – встрепанная, растерянная, чуть не плачущая. – Никогда! Никогда никаких лесов и резунов. Пакость и жуть! Как так можно? Тебе что, совсем не страшно?

– Страшно, – призналась Бивилка, – но не до того, чтобы взять в уклон травоведение.

– Верно, – окончательно расстроилась Умма, – я совсем бесполезная.

Кинфер оставил в покое свои волосы, подсел поближе, обнял девушку.

– Не бесполезная, а умная, способная и красивая. Только пугливая очень.

Умма засопела и, кажется, решила все-таки заплакать.

У Шадека разболелась голова, он кривился и тер пальцами виски, но по сторонам смотрел внимательно. Он ждал нового подвоха. И он первым заметил высокую тощую фигуру, вразвалку бредущую по песчаной насыпи от леса.

– Это что, шутка? – спросил маг и поднялся на ноги.

Остальные тоже встали.

Гравюра, изображающая это высокое костлявое создание с жесткой светлой шерстью, имелась в фолианте Оля. Но даже там дух-людоед был назван сказочным существом!

– Вендигий, – просипела Умма и покрепче вцепилась в Кинфера.

Пожиратель человеческой плоти приближался неспешно, скользящим плавным шагом. Он шел не охотиться – для этого жертва была слишком жалкой. Он намеревался поиграть со своим ранним завтраком.

Все сознавали, что вендигий много быстрее любого из них и много мощнее всех пятерых магов вместе взятых – измотанных, растерянных и напуганных молодых магов, переживших самую трудную ночь в своей жизни.

Но у них еще оставались какие-то крохи энергии.

– Его же не бывает, – у Бивилки стучали зубы, – это же неправда. Что нам делать?!

– Сосредоточиться, – серьезно ответил Шадек и хрустнул пальцами. – Сосредоточиться на жалких попытках не сдохнуть!

* * *

Они пришли в себя к полудню. Один за другим вылезали из палатки, щурились, обалдело оглядываясь, словно впервые видели опушку, деревья, другие палатки. Молча, с немыми вопросами в глазах сползлись к костру, у которого сидел Дорал.

Пряча улыбку, тот потянулся за свитком, щелкнул крышкой походной чернильницы.

– Первая пятерка факультета бытовой магии, – диктовал себе вслух наставник, водя по пергаменту пером, – экзамен по оборонной магии полным составом сдали успешно.

Ученики тупо смотрели на магистра и на пергамент, быстро покрывающийся вязью, а Дорал продолжал диктовать сам себе:

– Опознание монстров, совместные действия, подбор заклинаний, сила духа – все очень достойно. У вашей связки – великолепный результат! Только боевые маги показали себя в целом лучше, но даже они не догадались использовать против вендигия молнийку – тут вы, бесспорно, на высоте. Вспомнили о замедляющих свойствах заклинания? Очень хорошо. А идея с поджиганием его шерсти? Изящно! Если бы у вас осталось больше энергии, вы бы могли одолеть вендигия, ну а так – пришлось вас усыплять, не обессудьте.

– Экзамен? – речь наконец вернулась к Шадеку.

Дорал сделал широкий мах рукой:

– Это – западный полигон. Здесь первогодки сдают экзамены по боевой магии – чем все четыре связки и занимались минувшей ночью. А мы с магистрами отвечали за монстров, контроль и оценку ваших действий.

В лесу громко щебетали птицы. В поле трещали кузнечики.

– Экзамен, – тупо повторил Шадек.

Бивилка, решительно отодвинув парня, выступила вперед. Ее щеки покрылись пятнами, глаза блестели.

– Значит, вы притащили с собой гарпий и всю эту гадость, а потом взяли и спустили их на нас?

– Не дури, Бивочка, – Умма дернула ее за рукав, – где б магистр прятал монстров? В карманах?

Бивилка нахмурилась, ничего не придумала и без всякого почтения ткнула пальцем в Дорала.

– Самое время ему сказать «Колдовство!» и развести руками.

– Это были фантомы, – Шадек сунул руки в карманы. – Да, магистр?

Дорал кивнул, улыбаясь. Он вообще пребывал в прекрасном расположении духа.

– Ничего себе фантомы! – вскинулся Оль. – Во как у меня губу разнесло от их…

– От их чего? – Магистр помахал пером туда-сюда, словно говоря, что этот номер не пройдет. – Ты сам грохнулся, резуны тебя не трогали. Да и не могли.

– Фантомная травма, – пробормотал Кинфер. – Налицо. То есть на лице.

– Во! – Шадек повернулся к Умме. – Понимаешь, что такое настоящий, толково слепленный фантом?

Умма потупилась.

– Но как же вы сумели такое подстроить? – не унимался Оль. – Как было знать, что эти двое решат передраться? А если б мы нормальненько проспали всю ночь в палатке, а?

– Вот такого еще ни разу не случалось за восемь лет моей работы в Школе, – Дорал аккуратно свернул пергамент, захлопнул крышку чернильницы.

Заливались птицы. Трещали кузнечики.

– Зачем? – не унималась Бивилка. – Вы представляете, что это была за ночь?

– Опасности не свойственно приходить в определенное время и место, где ты поджидаешь ее, – посерьезнев, отрезал Дорал. – Она сама будет поджидать тебя там, где угодно ей, и степень готовности отразить эту опасность не определяется отточенными плясками в учебной комнате. Лишь такой экзамен, неожиданный, дает мне возможность понять, чему я смог научить вас.

– Поэтому за все годы никто не рассказал первогодкам о секрете западного полигона, – магесса Улайла подошла тихонько, остановилась рядом с Доралом. – Когда проходит первая злость – все понимают, что это правильно. А вдобавок подобный подход позволяет раскрыть истинную сущность человека, силу духа, отношения в связке… Знаете, сколько боевых магов отсеивается на подобных экзаменах?

– Обратите внимание, – оживился Дорал, – как повел себя Шадек! В единый вздох взял роль ведущего, принимал решения, защищал друзей, и в ваших глазах его право на первенство было неоспоримым. В трудных условиях вы доверились ему. А почему? А потому что, как я всегда говорил, этот парень очень ответственный, просто сам еще этого не знает.

Шадек фыркнул и отвернулся. Улайла кивнула:

– Талантливый, умный, упертый. Один из самых способных магов, что приходили в Школу на моей памяти. Будем считать твою лень, отсутствие целей и, к слову, отказ от изучения уклонов противовесом сильному дару. Будь ты тщеславным и целеустремленным, я бы постаралась вышвырнуть тебя из Школы, чтобы не вырастить ходячую опасность для мира.

– Выходит, я такой талантливый, то это извиняет мое раздолбайство? – оживился Шадек и обернулся к Бивилке. Та засопела и опустила глаза. – Ты все слышала? Вот и конец этим вечным спорам, кто из нас сильнее. Но я не держу зла за все твои выпады, дорогуша, и в знак примирения готов разрешить поклоняться мне!

– Ненавижу тебя, – бессильно призналась девушка и опустила голову еще ниже.

– Я знаю, в переводе с девичьего это значит «Я тебя люблю, но ты свинья».

Бивилка застонала, закрыла лицо ладошками и метнулась в палатку. Шадек почесал затылок и отправился следом.

– Магистр, – окликнул Оль.

Дорал обернулся.

– Получается, ночью вам четыре связки экзамен сдавали – это ж двадцать человек бегали по лесу от фантомов. И как вам удалось за всеми уследить? Да еще сделать так, чтоб мы друг друга не видали и не слыхали, а?

– Колдовство! – ответил Дорал, улыбнулся и развел руками.

На излом (месяц после выпуска)

– Вот ты где.

На стол, где устроился с ужином усталый орк, упала ломкая тень. Орк поднял блеклые глаза с покрасневшими белками и криво улыбнулся в темные с проседью усы.

– Мое почтение, магистр. Давно вернулся?

Тень не шевельнулась. Темные глаза смотрели сердито.

– Утром. Я искал тебя, Тумаг.

Орк поставил локти на стол, переплел пальцы. Движения его были тяжелыми, медленными.

– Да я не прятался. Вот он, я.

– Ты что с девочкой сделал, Тумаг?

Орк подвигал челюстью взад-вперед. Мелькнули крупные неровные зубы.

– А что ты на меня волчищем смотришь, магистр? Я к тебе пришел. Я тебя спросил: есть толковый искатель под рукой? Ты сам ее ко мне привел. А теперь глядишь так, будто я ее украл.

– Тумаг, я просил ее беречь. А ты что сделал?

– Я берег. Хотя вообще-то я не нянька.

Мужчина нависал над столом, буравя глазами орка, тот угрюмо глядел исподлобья.

– Ну хорошо, – магистр ногой выдвинул стул, уселся, сложил руки на груди. – Давай рассказывай, как угробил мою любимую ученицу.

– Нечего рассказывать! – Орк стукнул кружкой и на стол плеснул эль. – Я делал свое дело, все делали свое дело, и девочка твоя – тоже! Тяжко обернулось? Тяжко. Моя вина? Не моя. С виду была обычная история: мага свернуло с пути, понесло по кочкам, ну бывает, случается. Наша работа какая? Отыскать, скрутить, доставить. Кто ж знал, что там такое?

– Рассказывай, – повторил мужчина, цедя слова сквозь зубы.

Тумаг тоже сложил руки на груди.

– Я тебе баечник? Девочку расспроси.

– Не могу.

Орк молча смотрел, ждал.

– Не могу, – повторил мужчина. – Она уехала. Ничего не объясняла, оставила мне записку, что не может быть искателем. Для нее уже назначение было готово, а она… Вот так.

– Не может быть искателем? – переспросил орк. – Кто ее спрашивает? Она уже искатель. Куда она убежит-то от этого?

Мужчина пожал плечами, сник.

– Тумаг, я хочу знать, что там случилось.

– Ты без меня знаешь. Все знают. Много шума было.

– Я не слушал шум. Я только вернулся из Алоники. Я хочу правду, а не слухи, и из первых рук. В подробностях.

Орк долго молчал, постукивал ногой по полу, потом махнул рукой и подвинул кувшин на середину стола.

– Паршивая история вышла, Дорал. Ты наливай себе тоже. Я расскажу.

* * *

Я думал, это будет прогулка. Неприятная – что ж хорошего, когда маг начинает творить безобразия? Неприятная, да. Но недолгая, не трудная и уж тем более без гнусных подарочков. А вышла одна из самых паскудных историй в моей жизни.

Нам требовался хороший искатель, потому как деревушка была далеко на юге. Кто знал, чего может натворить пришибленный маг, пока мы до него доберемся?

Молодой парнишка, самоучка из большой деревни. Жил да не тужил, ходил через порталы, работал на общинном поле, делал травяные составы. А потом у него чердак сорвало. Причем к тому вздоху, как нас известили, что дело дрянное, он уже разошелся так, что лишь держись! Ты ж знаешь, как это бывает.

Ну что, взял я твою девочку, взял трех боевых, да поехали.

Когда добрались до деревни, там уже творилось не пойми что. Маг на людей бросался, животину обижал. Слово ему поперек сказать боялись, потому как с теми, кто пытался, непременно случалось плохое. Кого дворовая собака порвала, сбесившись. Кто язвами покрывался, криком исходил…

К тому времени, как мы доскакали до деревушки, парнишка то ли прознал, то ли просто понял, что нельзя ему оставаться. Спалил хату деревенского головы вместе с самим головой, да и сбежал. Соседского младенца забрал из колыбели, совсем крохотулечный был ребятенок, даже имя ему дать не успели.

Девочка твоя считала у перепуганных сельчан образ и повела нас. И вот мы скачем-скачем, а ближе не становимся. Уходит от нас, зараза. Кругами водит. Мы сначала не понимали, отчего не можем изловить самоучку. Что может вполсильный, обученный Картами маг?

Ну, он нам показал. Фантомы воротил. И не простые, Дорал!

Случаются кошмарные сны, до того настоящие, что нельзя не поверить. Это было похоже. И все его иллюзии слоились.

Это знаешь, как? Будто просыпаешься от кошмара, что был до одури похож на правду, и понимаешь – все-таки сон. Но еще ходишь по дому и кажется, будто вот-вот натолкнешься на что-нибудь из того, что привиделось, уж очень настоящим оно казалось во сне. Боишься обернуться, открыть двери, отдернуть занавесь. Кажется, будто глядит кто-то. Что вот-вот…

А потом случается иная дрянь, и ты мечешься, мечешься, а потом понимаешь: да такого не могло быть, просто не могло! – и пробуждаешься снова. Кошмар в кошмаре. И тогда уже не можешь понять: в этот раз ты по-настоящему проснулся или снова спишь и видишь дурной сон?

Вот такие у него были фантомы. Ох, Дорал, чего мы там насмотрелись!

Пригорки, на которые мы въезжали, оборачивались гигантскими мокрицами. Набранная в ручьях вода становилась гноем. Небо трепыхалось будто одеяло, которое трясли демоновы руки, с него сыпались звезды и падали вниз, на лету обращаясь в слепящий звук. Не фыркай. Тонкий мерзотный звук, а после него опускается тьма.

Мы ходили через красный кисель, который мучал кожу сухим жаром, потом оказывались в дрожащем студне, затем среди громадных водорослей, после был дождь из потрохов, а потом…

Были фантомы, замаскированные другими фантомами, и действительность, которая притворялась иллюзией. Мы могли въехать в лес, думая, что движемся по полю. Однажды чуть не сверзились в овраг, который прикидывался речкой.

Мы бы не продрались через эти иллюзии сами или сошли бы с ума, заплутав. Твоя девочка нас вела через все это помешательство. День за днем. Мы временами не понимали: идем по настоящему миру или по больному сознанию этого паршивца.

И ты понимаешь, эта сволота все время держалась где-то рядом, нельзя же питать фантомы издали. Хитрый, гадина, как лисица. Вот-вот хвост промелькнет, вроде как временами ты видишь его краем глаза, но никогда не уверен.

И ребятенок плакал среди всего этого, мы временами слышали. Жалобно так заходился, отчаянно. Ох, как нас это злило, Дорал! Он мучает дите, а мы все не можем до него добраться. Мы тогда еще не поняли, зачем он ребятенка с собой потащил.

А твоя девочка все вела нас. Как по нитке. Труднее всех ей было, если по правде. Мы четверо терялись в месиве из настоящего мира и фантомов, а она во всем этом еще выглядывала его след. Он петлял так же, как эти видения, он терялся, истончался, снова вылезал… Она жила среди кошмаров, даже во сне.

Не смотри так на меня. Я ее поддерживал, как мог, хотя что я мог?

Она не ныла, ты не думай.

Вот так мы его гнали до самой Меравии, все не могли пробиться через эти скопища иллюзий. И никак не могли понять, где он берет столько энергии, чтобы создавать и поддерживать их. Чтобы устроить подобное, нужна целая армия магов, да и та вскоре упала бы без сил. Самоучка не мог делать сотой доли того, что мы видели. Мы ничего не понимали, у нас не было сил, чтобы строить догадки, потому что весь мир вокруг нас стал одним большим помешательством.

Несколько раз мы находили мертвые тела – два раза были подлетки, один раз женщина и один раз девчушка. Потом оказалось, тела настоящие, но тогда мы ни в чем уверены не были.

И тут твоя девочка, а она уже тогда на тень походила, вдруг говорит: а ведь аура тоже искажается иллюзией. Похоже, очень похоже, сразу не разобрать во всем этом месиве, но следы разные. Их двое было, двое, представляешь? Никогда бы нам без нее не понять. Очень сильный искатель, очень! И как она в том состоянии что-то соображала еще? Не понимаю. Скала, не девчонка!

Словом, Дорал, у них реликвия была. Творила и держала иллюзии, одну за другой, как озверелая. Перезарядить они ее не сумели, но, пока работала, питали долго.

Когда эта дрянь наконец выдохлась – твоя девочка нас быстро к ним привела. Как она держалась – я не понимаю. Знала, что надо, и держалась. Почти не спала к тому времени несколько дней, только заснет – ее тут же одолевают видения. Так что не спала и ничего не ела, то и дело у нее кровь носом шла. Жуть. Я ее, считай, на себе волок.

Она довела нас до западного предела Меравии, до подножья Драконовой горы. Там мы этих гадов скрутили в пещере. Один из них некромантом был. Не парнишка, а тот, второй маг. Ребятенка выжал, питая реликвию, а потом, когда тот помер, поднял и дожимал из него какие-то крохи. Представляешь? Мертвяга-младенец.

Ох и досталось им, я тебе скажу. Все мы им припомнили: и ту первую деревеньку, и трупы по дороге, и свои видения. И за перерожденного ребятенка отдельно отсыпали. Девочка твоя сама его упокоила. А потом села подле тельца, взяла его за ручку, да так и сидела, пока мы этими гадюками стены обтесывали.

Про нас никто не скажет, что мы не чтим общинных законов. Доставили обоих в целости и со всей возможной быстротой. Не Божиня весть в какой сохранности – это да, но мы очень злыми были. Повезли этих сволот в меравийскую Школу, до нее было всего полдня пути, да и лаборатория некромантская, хотя вроде общая, а стоит все-таки на их земле, а не на нашей.

Там и судилище вышло. Парнишку на плаху определили. А некроманта отпустили.

Отпустили, не смотри так на меня. Оказалось, он не беглый и не придурочный, а имеет должность в некромантской лаборатории под началом колдуна, который вот-вот научится закреплять остатки аур зомбарей. Потому они и рвались в горы Драконовы, в лабораторию шли. Дошли бы – парнишку тоже могли бы отбить. Но не успели… На судилище колдун за своего сопляка вступился, а там и обе Школы такой вой подняли! Так что некромант отделался заключением в своей лаборатории. Пятнадцать лет без права уходить дальше горы Драконовой. Но на деле – сам понимаешь. Показаться на дорогах Меравии он не сможет, а вот если в Даэли сбежит – никто не узнает, а и узнает – не почешется.

Вот что сломало твою девочку, Дорал. Не погоня, не фантомы и даже не мертвяга-ребятенок. А то, что этого гада отпустили. Он таких дел натворил – она ж видела это все. Едва себя не угробила, чтобы поймать эту погань. А его отпустили.

И кто ей такую подлючесть подсунул? Своя же Школа. Которая твою девочку растила, воспитывала и шесть лет говорила ей про маговский долг.

Такое вот получилось дело. Нет моей вины. Я не знал, куда приведет эта история, а только выходит так, что без девочки мы бы не справились. Не всякий другой искатель нашел бы эту сволоту, не всякий бы стал так выкладываться. И одной гадине из двух все-таки башку отрубили.

Вот и скажи мне: радоваться или печалиться, что твоя девочка с нами поехала?

Пойдем, Дорал. Смеркается. Теперь-то чего уж.

И знаешь, что? Я после этой заразной истории зарекся возить некромантов на судилища. Если случится какому из них напаскудить и попасть ко мне в руки – живцом не уйдет. А больше я ничего сделать не могу. Ты же знаешь.

Воплощение (четыре месяца после выпуска)

Вы предложили Школе взять на перо всех магов Ортая, включая приезжих, переезжих и самоучек. Вы тут с ума посходили? Это все равно как если бы жрецы отвечали за действия каждого человека, умеющего читать. К тому же школьная канцелярия не успевает справляться даже с отчетами гласников!

Не переоценивайте возможности магии. Не так часто любимым детям Божининым случается натворить непоправимого, а на такие случаи в Ортае имеются законы и судилища. Не вижу дурного в желании магов избирать свой собственный путь.

Из выступления ректора в столичном совете

Лучше бы она громила все вокруг.

Ефима собиралась спокойно и деловито, как будто сверяясь с невидимым списком у себя в голове. Может, и в самом деле соорудила его: несколько раз Хон ловил ее сосредоточенный взгляд, обращенный в один и тот же угол. Но было непонятно, то ли это случайность, то ли там и впрямь висит видимый только Ефиме фантом.

Фантомный список необходимых вещей? Вполне в ее духе. Она любила эксперименты с бытовой магией. Да и с другой тоже.

Лучше бы она рвала эти вещи на куски и швыряла на пол.

Ефима собиралась очень быстро: укладывала необходимые в дороге мелочи в котомку, остальное – в сундучок. Тот заполнился всего наполовину. Удивительно, как мало вещей у нее скопилось за четыре года!

Она не старалась тянуть время, чтобы он смог прочувствовать всю глубину случившегося, успеть остановить ее. Да он и не сумел бы. Не потому, что не хватило бы времени теперь, а потому что его не хватало раньше. Теперь-то уж что.

Она решила. Значит, остановить ее может разве что смерть, или каменная стена, или отряд наемников с самострелами. Причем стена и наемники – лишь ненадолго.

Иногда Ефима натыкалась взглядом на Хона, безотчетно и пусто улыбалась. Эмоций в ее глазах было не больше, как если бы на стуле восседал не Хон, а пустой тулуп.

Лучше бы она избегала смотреть на него.

Уложив в сундук последнюю склянку, Ефима снова вперила взгляд в угол. То ли сверялась со списком, то ли вспоминала, не забыла ли чего. Хон не сводил с нее глаз. Хотя ни на что не надеялся.

Ефима в последний раз рассеянно мазнула по нему взглядом, снова отсутствующе-пусто улыбнулась и направилась к двери. Котомку она повесила на плечо, сундук плыл следом. Она не обернулась. Не потому, что наказывала его, – просто было незачем.

Хон закрыл глаза.

Лучше бы она еще испытывала к нему хоть что-нибудь. Злость, ненависть, да пусть даже презрение.

Что угодно.

* * *

– Коврижку? – Наместник гостеприимно подвинул плетенку поближе к Хону.

Тот потянул носом и аж зажмурился от вкусного медового запаха.

Через занавесь дикого винограда на дощатую террасу лился солнечный свет – утренний, мягкий. Поглаживал теплыми пальцами столики и еду-питье на них, плетеные стулья, сухие доски пола и полотняную шторку, что прикрывала наместников кабинет от жары и от мух.

Жаль, что его стряпуха не кладет в коврижки орехов: утверждает, что эти гномские затеи – излишества или, говоря стряпухиным языком, «Не пойми чего удумки». Хон считал, что ей просто лень возиться.

Он отпил глоток отвара из малины и впился зубами в коврижку. Восхитительно!

Наместник, Террибар, с одобрением следил, как старшина городской стражи поглощает печево.

– Еще бери, – подбодрил наместник. – А то, гляжу, совсем с лица спал за эти дни. Посмурнел, побледнел. Отощал. Скоро сможешь за мною прятаться.

– Не дожжешшса, – невнятно прочавкал оркоподобный Хон и повел широченными плечами. Проглотил кусок и добавил: – Таких, как ты, за меня троих спрятать можно, Террий.

Наместник, молодой, тонкий, шустроглазый, выглядел рядом с Хоном как куница, примостившаяся подле медведя. Пучок солнечного света попадал через листву на его щеку и темные волосы, вылавливал в коротких темных кудрях медные сполохи.

– Панибратствуешь, – укорил Террибар.

Старшина стражи фыркнул. А как официальничать с человеком, который моложе тебя на десять лет и с которым отношения почти дружеские? Даже если по форме один другому подчиняется.

К тому же Террибар никогда не задирал носа. Молодой, а толковый. Понимает, что одно дело делаем, что в мире надо жить, подходы искать, отношения налаживать.

– Еще кружечку? – Наместник поднял кувшин, долил отвара себе и старшине стражи.

Хон взял из плетенки новый кусок печева.

Ефима всегда добавляла орехи в коврижки, не ленилась возиться. Напротив, она всегда говорила: если мельчить орехи в ступке, при этом думая о ком-то неприятном, то занятие тут же обретает смысл и дело движется споро.

В последние месяцы Ефима не пекла коврижек. Оно и к лучшему: Хон очень хорошо понимал, чье лицо она бы представляла на дне ступки. А печево наместниковой стряпухи и без орехов получилось замечательным.

Террибар тоже потянулся к плетенке.

– Люблю утро, – поделился он. – Неспешный завтрак, свежий воздух, солнце мягкое. Можно выпить две-три кружки отвара, не забивая голову никакими делами.

Хон учтиво угукнул, хотя прекрасно знал, что наместник не расстается с заботами о городе ни на вздох, даже во сне. Слишком серьезными были его обязательства, слишком многим не по душе недавнее назначение, и совсем уж без меры запущенным – Мошук, город, во главе которого встал Террибар.

Весь восточный Ортай знал, что приниматься за спасение города нужно было еще десять лет назад. Предыдущий наместник многие годы занимался сплошным вредительством и попустительством, при нем безнадежно захирело даже лозоплетение, которым в былые времена Мошук славился на весь Ортай. Люди слонялись без работы и грызлись между собой, город обрастал грязью и безнадежностью, многие семьями разъезжались по родственникам, оставшиеся не видели надежды на лучшее.

И кто же был в силах спасти Мошук от умирания, вернуть утраченное, наладить забытое, найти потерянное? Террибар? Вот этот сопляк, едва разменявший третий десяток? Выходец из южного Ортая, ничего не понимающий в лозоплетении?

И все-таки у него получалось. Понемногу, постепенно. Первые подвижки уже были видны: чистые улицы, налаженная торговля с соседними селениями, собственный мошукский птичник. С помощью городского мага вычистили плантации вербы от травы, разросшихся пеньков, долгоносика и мавок-визгляков. И, хотя все понимали, что сделать предстоит еще очень много, люди стали глядеть веселей.

У Террибара были замечательные помощники. Мудрые, зрелые, рассудительные – такие как Хон. Или вот такие, как городской маг, недавний выпускник Школы. Он был даже моложе Террибара, а в Мошук прибыл всего четыре месяца назад, однако сумел поставить себя так, что с ним и считались всерьез, и советовались охотно.

Почти все. Почти.

– Отвары гоняете, значит? – Легкий на помине, маг выглянул из-за полотняной шторки.

– Заходи, Оль, – махнул рукой наместник и подхватил со столика в углу еще одну глиняную чашку, – подсаживайся. У нас сегодня дивные коврижки!

Маг потер ладони и уселся за стол.

Был он невысокий, плотненький, с добродушным круглым лицом и светлыми волосами. С первого взгляда заподозрить в нем мага было решительно невозможно. Со второго, третьего и далее – тоже. Мошукский гласник походил на молочника, пекаря, сапожника – кого угодно, только не на мага.

Оль в самом деле происходил из семьи пекарей, был сыном незамужней женщины и заезжего молодца. То, что молодец был магом, стало понятно не скоро – только когда Оль подрос и стал проявлять не абы какие способности.

Достаточные, чтобы в двадцать лет окончить обучение и получить должность гласника – городского мага, назначенного Школой. И спокойно, обстоятельно, без всякой, упаси Божиня, злобы, показать окружающим, что место свое занял не зря.

Теперь Оля в Мошуке ценили, очень уважали и даже любили, пожалуй. Почти все.

– Как твои дела? – поинтересовался маг, обернувшись к старшине стражи. – Где пропадал-то? Как сам, как жена?

Ефима молодого мага на дух не выносила. Хон считал, что совершенно напрасно.

Оль ее тоже не терпел. Хон признавал, что не без причин.

– Ефима ушла от меня, – ровным голосом произнес он и с вдумчивым интересом стал изучать кусок ковриги. – И уехала из города. Навсегда.

Террибар смущенно прочистил горло. Он-то, в отличие от Оля, знал, где Хон был в последние дни. В кабаке, вот где. Не то чтобы напивался – сосредоточенно и мрачно поддерживал состояние среднего опьянения, ни с кем не говорил и подолгу изучал огонь в очаге.

– О как, – Оль тоже смутился на вздох, но все-таки не удержался, уточнил: – Так тебе сострадание выразить или поздравить?

Хон отправил в рот последний кусок ковриги.

– Еще не решил, – признался он. – Но в лоб зарядить за такие вопросы уже могу.

– Тогда считай, что я ничего и не спрашивал, – покладисто отозвался Оль, – а сразу поздравил тебя, от всей души прям.

Хон насупился, но промолчал. Террибар опустил голову.

Острый язык, непреложность суждений и всякие странные увлечения делали Ефиму не самым приятным из известных наместнику людей. Красивая, умная, образованная женщина, видная особа в Мошуке, она могла бы найти себе занятия полезные и почетные, но Ефима предпочитала копаться в замызганных манускриптах и проводить эксперименты с магией. Один из них привел к пожару, другой – к дыре в кровле, а после третьего в доме поселился невыводимый запах ночной фиалки. После чего, не дожидаясь новых подарков, Хон перевез лабораторию жены в один из пустующих городских складов.

А ведь Ефима могла бы участвовать в благотворительных приемах, способствовать установлению связей с другими городами и прочими нужными делами помогать Мошуку.

– Может, еще куриное дерьмо поразгребать на твоем птичьем дворе? – с очаровательной улыбкой спросила Ефима Террибара, когда наместник однажды заикнулся о чем-то таком.

Она никогда не была своей в Мошуке. Пять лет назад появилась ниоткуда – судя по имени, из-за моря, но наверняка не знал никто, даже Хон. А теперь вот и исчезла в никуда – то ли снова за море, то ли в иные сумрачные дали. По правде говоря, никому в Мошуке до этого дела не было, все только вздохнули с облегчением.

Все, кроме старшины городской стражи.

Террибар взглянул на солнце и поднялся. Оль поглядел на Хона и тоже встал.

– Я думал, доведется повесить это на Террия, но раз уж ты тут – твоя и забота. Гном один придет, Эдфур, – у него какой-то родственник пропал. Я не слишком удивлюсь, если этот гном с утра на сонную голову просто плохо пересчитывал родню, но выслушать его стоит, правда же?

– Правда, – уверенно ответил Хон и поднялся. – Непременно нужно выслушать. Далеко не все еще спокойно у нас в городе!

* * *

– Все это Зызыг и его братия, – заявил Эдфур и выпятил челюсть.

– Серьезное заявление, – заметил старшина стражи и скрестил руки на груди.

Хон был гораздо выше и крупнее кряжистого гнома, но кузнеца это не смущало.

– Третьего дня мы в таверне были, – рассказывал Эдфур, – так едва не сцепились с тем огрызком бдыщева хвоста, еле разошлись без драки. А теперь чего? Нету племянника! Это Зызыг, некому больше! Да он на всю башку больной, представляешь, чего нес: что некроманты – почетные маги и что надо второй ихний испытарий открыть в Ортае! Чтоб у нас непокойники косяками носились, ты понимаешь?

– Вы из-за этого сцепились? – не поверил Хон. – Ну как дети малые. Поспорили б еще, с какой стороны яйца разбивать или с какой ноги за порог шагать. Кто последним твоего племянника-то видел?

– Младший сын, вчера днем. Племяш собирался к Урегейру, в ювелирную лавку.

Старшина стражи выжидательно смотрел на Эдфура, изогнув бровь.

– Ну что ты выпучился, кольцо выкупать он пошел. Жениться хочет, дурная башка. И знаешь, на ком? А на дочери кожемяки, к которой сын лудильщика в прошлом годе подкатывал! Я ж ему говорю: зачем тебе девка, что под конюшней не пойми с кем миловалась? Под конюшней, представляешь? А эта бестолочь молодая, четвертого десятка не разменявшая, уперлась! Люблю, говорит, и все тут!

Хон прижал ладонь к лицу.

– При чем тут Зызыг?

– Да при том, что ювелиру деньги нужны! Он чего, за просто так колечки раздает?

Хон зарычал.

– До ювелира этот осёл должен был деньгами разжиться, – поспешно объяснил гном, – а деньги ему стройщики с Западной задолжали, которым он склад разбирать помогал. На месте склада наместничьим указом велено строить мастеровую. Значит, если дурень собрался к ювелиру, то сперва должен был пойти на Западную. А кто у нас на Западной ошивается? Зызыг да его подпевалы!

– Ну хорошо, – неохотно согласился Хон. – Я потолкую с Зызыгом. Хотя вы, конечно…

– Ага, – кивнул гном, – а я с тобой пойду. Только погоди полвздоха, топор свой прихвачу. А то знаешь, вредно орков к стенке прижимать, не перекрывши путь к отходу!

– Не дури, – старшина стражи вытянул руку, будто хотел поймать гнома, если тот попытается прорваться к двери мимо него. – Сам схожу и все узнаю. Твое дело какое? Кузнеческое? Вот им и занимайся.

Гном набычился.

– Ладно, – Хон махнул рукой. – Топор оставь только. А то подумают еще невесть что, в самом-то деле…

* * *

Бабке было семьдесят два года – возраст по ортайским меркам почтенный, но еще не дряхлый. Во всяком случае, к Божине под порог она пока не собиралась и очень переживала, как бы что-нибудь не отправило ее туда раньше срока.

– Воеть! – повторила бабка. – Да жутко так, тягуче. Спасу нет! Оберег мне нужен, о-бе-рег.

– От чего? – в который раз спросил Оль. – От чего оберег-то? От собаки соседской?

– Р-рау? – Из-под стола высунулась грязно-белая лохматая морда.

Маг потрепал ее по щеке.

– Не собака то! – замотала головой бабка. – Собаки так не воють!

– Ну, волков-то в городе всяко нет. Может, мерещится вам?

– Воеть! – не согласилась старуха.

Лохматая морда высунулась с другой стороны стола и стала подпихивать носом ладонь хозяина. Оль рассеянно погладил собаку, та довольно прищурилась, вывалила набок розовый язык.

– Место, Мавка, – шепотом велел маг и снова обратился к бабке: – Слушайте, вы ж не в избе посреди леса живете, а? Кому ж выть в городском квартале, за каменными стенами? Думаете, за соседским забором оборотень завелся от грязи?

– Не, – рассудила старуха, – у соседей тихо все.

– Ну, видите!

– А вот ежели спуститься посеред ночи в дальний погреб, пройти закрома да ящики с морквой, перебраться к северной стенке да ухо к ней приложить – так и воеть!

Оль на вздох закрыл глаза.

– За каким… кхем… надобно ходить в погреб посреди ночи?

– Послушать, – удивилась его непонятливости бабка. – Воеть же!

Оль некоторое время без всякого выражения на лице смотрел на старушку, про себя решая: дать ей какую-нибудь висюльку под видом оберега и отправить восвояси или все-таки пойти да проверить?

Не так давно став гласным магом, Оль подчас не понимал, как относиться к обращениям посетителей. С одной стороны, он очень старался на корню пресекать любые безобразия. А с другой – от горожан иногда такой ерунды наслушаешься!

Чувство долга взяло верх – вдруг и правда воет?

Маг вздохнул и поднялся из-за стола.

* * *

На столе у Террибара скопилась целая стопка бумаг. Разумеется, все они были очень срочными. Конечно, все подписи необходимо было поставить сегодня. А все решения принять вчера. Или даже позавчера.

Даже если у подателей этих бумаг они лежали на столах мертвым грузом и вчера, и позавчера.

– Так угадайте, из-за кого встала стройка на Западной? – вопрошал старший стройщик, нависая над столом своим крупным телом.

От стройщика пахло пылью, костром и смолой. Тронутые сединой волосы, крупными кольцами спускавшиеся ниже ушей, бросали узорчатые тени на стол.

– Хм-м-м, – протянул наместник, покусывая перо и быстро пробегая глазами написанное.

– Хон! – Стройщик произнес обличающе, как будто «Вы, наместник!». – То есть не сам Хон, а жена евойная. Только ее колдовское барахло как раз Хон тогда на склад перетащил, сам, ни с кем не совещался. А что теперь получается? Дом тот надо разбирать, мы двери-то вскрываем – доброго денечка, полна коробка магического хлама! Оказалось, тама эта… лабратория жены Хоновой, резник-сосед подсказал. Так вот, маговский скарб надобно вывезти. Но Ефима, говорят, уехала. А Хона не видать уже сколько дней. Вот и стоит дом неразобранным, потому как внутри ейное барахло.

– Угу, – Террибар старательно вымарал несколько строк и принялся аккуратно дописывать другие. – Почему ты не приказал очистить помещение?

– В этом городе прорва чужих голов, – хмуро ответил стройщик. – К чему на свою приключений искать? Может, эта баба возвратится через год. И скажет: а где ж мой хлам колдовской? Либо же Хон объявится, придет да спросит: куда девали последнюю память о моей любимой змее, то есть жене? И что я отвечать им буду, а? Нет, господин наместник, вы у нас главный – вы и решайте!

– Ну хорошо, хорошо! – Террибар нетерпеливо дернул плечом. – Я тебе бумагу подпишу, а ты организуй…

– Опись надо составлять, – стройщик мотнул подбородком и на непонимающий взгляд пояснил: – Казначей велел, не помните? Сами ж указ подписывали. Мол, если найдены ничейные мари… маритальные ценности, так их надо по описи вывозить и передавать на казначейский склад.

– Ну и передай по описи, – Террибар наконец поднял голову.

– Ага. – Стройщик переступил с ноги на ногу. – Я знать не знаю, как половина тамошнего барахла называется. И приближаться к нему боюсь. И все другие тоже… не знают и боятся.

Наместник застонал.

– Слушай, Буд, это ж теперь, по сути, вещи Хона. Давай его дождемся. Он вернется к вечеру и сам все заберет, ну не сегодня – значит, завтра…

– Некогда мне ждать, – уперся стройщик. – Мостовую ладить надо, место ровнять, пустырь за зданием чистить. А дерево?

– А что дерево?

– А то, что чистые бревна нарасхват, потому как в ближних лесах без лешаков порядка не стало: что с краю – короедами трачено и зайцами подрано, а в чащу вообще не проберешься, завалено все! Нам досюда аж из Эллора бревна тягают, их надобно в дело пускать, а у меня целая улица встала из-за этой лабратории. Как бородавка на… хм… она у меня!

– Значит, нужно подключать Оля, – решил наместник и поднялся из-за стола. Несколько раз сжал в кулаки затекшие от писанины пальцы. – Оль-то в этом барахле точно разбирается!

– Может, и разбирается, – отозвался городской маг, сунув голову в дверной проем, – только отвечать за него не станет. А ну как вернется Ефима? Опознать вещи я могу, а подписей своих ставить нигде не буду. Боюсь я этой тетки. Если ее добро уйдет с молотка опосля моей отмашки – она ж с меня шкуру спустит, причем взаправду!

– Что ты предлагаешь? – тоскливо спросил наместник, уже понимая, каким будет ответ.

– Вместе поедем. Мне все равно на Западную надо, проверить кой-чего…

– Воеть! – пояснил старушечий голос из-за спины мага.

– Ну вот, я опознаю вещи, а ты бумаги на них подпишешь. А после я по своим делам отправлюсь, а ты – тоже по своим. – Оль обернулся к стройщику. – Много там вещей-то?

– Не очень, – буркнул тот. – Если не слишком отвлекаться – до обеда управитесь.

– Значит, сначала опись составлю, а потом пойду бабкин погреб проверять, – решил Оль. – А ты, Террий, там рядышком побудешь пока. Тебе ж все равно, где бумажки свои изучать? Ну вот, опосля поставишь подпись на описи да обратно поедешь.

– Как же погреб – потом, если воеть! – донеслось из коридора.

– Повоет еще немного, – ответил Оль дверному проему. – Авось глотку сорвет-таки да уймется!

* * *

По пыльной улице с воплями бежал орк. Петлял между штабелями досок, разбросанными где попало инструментами и вырытыми ямами. Строительство на Западной шло полным ходом, улица была уставлена подводами и коробами с камнями, бревнами, досками.

Орк вилял между ними с ловкостью, неожиданной для его почтенного возраста и крупного сложения. Надо полагать, вдохновения ему придавали старшина городской стражи и пожилой гном, с гневными воплями носившиеся следом.

Террибар, Оль, стройщик и бабка остановились, привлеченные необычным зрелищем.

– Я ж не знал, что ход обвалится! – орал орк, сигая через яму.

– Похищение! Укрывательство! – вопил красный от ярости Хон.

– Только пугануть хотел! – надрывно заходился орк.

– Да что ж я топор не взял! – гулко надрывался гном из-за спины Хона. – Что он себе позволяет, бдыщевый брат?!

– Всю ночь не спал! – кричал орк, огибая штабель досок. – Совесть поедом жрала!

– Я тя щас сам сожру! – заходился гном.

– Ноги повыдергиваю! – рявкал Хон, устремляясь в обход.

– Вы что тут устроили? – мирно поинтересовался Террибар, подойдя поближе.

Беготня при появлении наместника разом прекратилась, и все трое даже вроде как смутились немного.

Гном принялся растолковывать обстановку, размахивая руками. Хон, пользуясь случаем, подобрался наконец к орку и мертвой хваткой цапнул того за широкое запястье.

– Этот бдыщевый хвост запер моего племяша в старом погребе, что под бывшей таверной. В таверне был винный погреб огроменный. А из погреба полдюжины лазов прокопано к разным домам: хозяин трактира по бабам шастал. Вот племяш, значит, где-то там был, когда потолок обвалился! А чего не обвалиться, когда здание почитай развалено, а внутрях все перегородки сгнили? Этот вот мерзотник говорит, там завал получился здоровущий – и я ему, гадине, верю, потому как из погреба цельные катакомбы ветвятся, еще мой старший играл там с ребятней! Такого рассказывали!

Орк и опустил голову. По его собственному глубокому убеждению, вина была не столь уже велика и на суровую кару не тянула.

– В узилище посажу, – хмуро сказал ему Хон. – А там как наместник решит, ну и… смотря на исход поисков. Будем завал расчищать.

– Умаетесь расчищать, – осклабился орк.

– Ничё, – сплюнул гном. – Родичей позову, быстро управимся. Так что ты особо к узилищу не привыкай, больше на плаху поглядывай!

– А вы чего тут? – запоздало озадачился Хон, разглядывая странную компанию.

– По магическим делам, – ответил Оль, прищурившись. – Проверить кое-что нужно. Ничего интересного.

– Ничего – значит, ничего, – помедлив, решил Хон и обернулся к орку, которого все еще держал за запястье. – Если помощь не нужна, то пойду. Нужно доставить этого… Этого Зызыга по назначению.

Когда старшина стражи, орк и гном скрылись за углом, Террибар обернулся к магу:

– Ну? И отчего ты не сказал ему, куда мы идем?

– Не знаю, – развел руками Оль. – Мне вдруг подумалось, что ему туда ходить не нужно. Просто-таки нельзя.

– А что может случиться?

– Не имею представления. Но когда мне чего кажется, то так оно и бывает: в конце-то концов, я прорицатель или кто?

* * *

То, что стройщик называл лабораторией, походило на свалку, в которой лишь магические принадлежности нельзя было назвать хламом – все остальное требовалось немедленно выбросить на помойку. Да, собственно, как и весь этот полудом-полусклад из крошащейся древесины, вместе с клоками паутины в углах и следами копоти на потолках.

– Глиняная ступка, изгваздана ошметками листьев. Похоже, это был одуванчик.

Террибар сосредоточенно водил по пергаменту пером, составляя опись. Стройщик чистил ногти, присев под стенкой у окна. Старуха тихонечко стояла рядом. Шевелились у нее только глаза. Оль пытался возражать против присутствия бабки в лаборатории, но избавиться от нее не удалось. «На шаг не отойду от тебя, пока не разберешься, чего воеть!» – отрезала старушка на предложение отправиться домой и подождать мага там.

Помещение было грязным. И еще хранило след присутствия хозяйки. В первый вздох Оль даже подумал, что Ефима никуда на самом деле не уехала, а затаилась в своей «лаборатории», однако тонкий слой пыли говорил, что в помещении никого не было уже несколько дней.

– Деревянная шкатулка, м-м-м… с каким-то прахом. Быть может, костный пепел, его применяют как реактив.

Террибар непонимающе покосился на мага, но старательно записал.

Небольшое помещение, в котором раньше работали учетчики, часть длинного одноэтажного здания. Грязное, неопрятное, пропитанное едким запахом. В очаге – гора золы, рядом небольшая поленница, на чурбане лежит топорик. Можно было подумать, что Ефима развлекалась на досуге рубкой дровишек, но на лезвии темнели засохшие бурые пятна.

– Пять Кристаллов о четырех гранях. Для чего назначены – не имею представления, в подобной дряни не разбираюсь.

– Почему это в дряни? – обиделся наместник, сосредоточенно шкрябая пером. – Хорошие, полезные вещицы!

– Полезные вещицы, которые источают сущность междумирья? Которые мы тащим из Миров, открытых демонами? Которые помогают демонам сохранять человечье обличье в нашем мире? Террий, если у тебя есть такая пакость – немедленно выкинь ее, как маг советую!

Наместник отмахнулся.

– Видел я, как маги используют Кристаллы и не смущаются. Ты что, веришь, будто порталы пробили демоны? Не смеши, Оль.

– А ты веришь, что порталы появились сами по себе? Сто лет назад их еще не было, Террий!

– Все верно чаровник говорит! – встряла бабка. – То демоны шастать до нас повадились, ходють и ходють, и призорцев наших сманивають, и Кришталлами теми погаными травять нас, хочуть, чтоб все мы тут повыздохли, а они на наше место вселилися!

Стройщик расхохотался. Террибар хотел покрутить пальцем у виска, но подобное поведение было недостойно наместника. Вместо этого он постучал пером по чернильнице и промолвил:

– Ни единого демона не вижу вокруг. Давай дальше, Оль.

Маг посмотрел неодобрительно, но послушно вернулся к описи, наказав себе при случае всерьез поговорить с Террибаром о Кристаллах и убедить не прикасаться к этой гадости.

– Тигель. Кресало. Травы в мешочках: златочник, люпин, цветы василька, хм… корень женьшеня? И где только раздобыла? Листья дуба, ягоды снежника.

Оль не мог бы объяснить, как, но он сразу понял: Ефима творила тут странные вещи. Наверняка большую часть ее опытов наместник бы не одобрил, хотя магичка никогда не спрашивала мнения наместника.

Сильный, опытный маг, обожающий эксперименты, предоставленный сам себе, ни перед кем не отчитывающийся и вольный творить все, чего душа пожелает? Оль сказал бы, что опасней может быть лишь взбесившийся тролль с огромным топором, но мнения Оля тоже не спрашивали. Похоже, никто вообще не задумывался, чем Ефима тут занимается. Не мешает другим – и ладно.

Только теперь маг виновато подумал, что в первую очередь он сам должен был задаться вопросом: а что происходит в этой лаборатории? Не задался. Вообще не думал о ней.

– Стопка пергамента. Журнал наблюдений? – Оль перевернул один лист, другой, что-то промычал и уселся на небольшой сундук, стоящий у стола, уткнулся в исписанные страницы чуть ли не носом.

Наместник нетерпеливо оглядел оставшиеся два угла, вещи из которых пока не были внесены в опись. Старуха переступила с ноги на ногу. Стройщик продолжал ковырять под ногтями.

– Оль, – нетерпеливо позвал Террибар, – давай дальше.

– Погоди, – маг поднял руку. – Я хочу понять, чего она тут творила.

– Оль, это уже неважно. Она уехала. Давай заканчивать.

– А мне кажется, это все еще важно, – протянул маг, перелистывая очередную страницу. – И жуть как странно. Или, быть может, просто жуть, без всяких странностей.

Стройщик поднял голову, исподлобья изучил мага и неохотно проворчал:

– Вообще-то работники говорят, что дом этот дурной. А толком никто не может объяснить, отчего. Звуки, вишь, раздаются. Свет вспыхивает. Вот уж диво дивное: свет и звуки. Особливо когда в доме маг не пойми чего творит. Но люди боятся. Жмутся как девка перед свахой, мямлят чего-то. То им мясом горелым несло, то шерстью паленой. Через окна-то закрытые! Удумают тоже!

Оль рассеянно постучал ногтем по одной из страниц.

– Тут не написано, над каким гадом она колдовала. И я не понял, на кой нужна была магия воплощения.

– Что? – немного раздраженно переспросил Террибар. – Оль, мы опись составлять будем или ты намерен копаться в ее записях? Можешь забрать их с собой, изучишь вечером. А теперь давай продолжим заниматься описью!

– Нет, – спокойно сказал Оль и вернулся к чтению.

Наместник потерянно оглянулся. Бабка поджимала губы. Стройщик буравил магову спину тяжелым взглядом исподлобья. Спина не реагировала.

– Ладно, – Террибар отложил опись и подошел к столу. – Что тут?

– Я пока не понял, – невозмутимо признался Оль. – Ясно вот что: Ефима тут среди прочего ставила опыты над каким-то существом – здесь не сказано, кто это был. Но вот если обмозговать его… э, свойства, то я б сказал вот как: здоровая, плотоядная, злобная тварь. Тут есть кой-какие пометки про заклинания и составы, которыми Ефима ее пичкала, так я на них смотрю и в толк взять не могу: а чего она вообще хотела? Воплощение. На кой оно нужно? Она пыталась во что-то его переделать? Или попросту награбастала в кучу всякие воздействия и смотрела, чего выйдет, если их взболтать от души?

Наместник постучал согнутым пальцем по странице.

– Знаешь, Оль, такое у меня чудное ощущение…

– Вот-вот!

– …я понял каждое слово в отдельности, но все равно не могу сообразить, о чем ты говоришь.

Маг сердито хлопнул ладонью по крышке сундучка, на котором сидел.

– Я говорю, Террий, что Ефима тут колдовала со здоровой хищной тварью, невесть во что ее превращая! И в ее записях не сказано, что тварь была пристукнута после опытов, или что она издохла, или что девалась куда-то! Тут даже не сказано, что чарования с тварью закончены! – Оль грохнул кулаком по столу. – Вот как я мог такое упустить, а?!

– Это что выходит – по городу шатается какой-то гад? – поднял голову стройщик.

Наместник охнул:

– То есть она уехала и оставила свою… зверюшку где-то здесь?!

Оль снова ахнул кулаком по столу.

– Не знаю, Террий, – произнес сквозь зубы. – Ефима – тетка сволочная. И в башке у ней бдыщев помет навален.

Помолчал, продышался немного. Мотнул головой:

– Но чтобы такое? Не знаю. Нет. Что она здесь творила демон пойми что – в это я верю. Что я – болван, который все прощелкал, тоже, получается, так. Но чтоб она сбежала, не прибрав за собой?.. Едва ли. Во всяком разе, тогда бы она не бросила записи. К чему было оставлять за собой такой след?

В наступившей тишине было слышно, как под полом скребутся мыши.

– Сундук, – негромко сказал стройщик.

Оль обернулся.

– Что?

– Ты сидишь на дорожном сундуке, – почти шепотом произнес Террибар. – Почему тут стоит дорожный сундук?

Маг медленно опустил голову, убедился в очевидном и уставился на наместника.

– Она была тут, – еще тише добавил Террибар. – После того, как ушла из дома.

– Зачем тащить за собой сундук через половину города? – пробормотал Оль и тут же сам себе ответил: – Она хотела забрать отсюда вещи. Больше, чем можно утащить в руках.

Маг решительно откинул крышку.

– Гляди, место еще осталось. И кое-что она сюда сложила: вот эти мешочки наверняка с травами, а вот реторта. И еще магические Карты, целая стопка – ну да, Карты – это прям для Ефимы увлечение, скажу я. Кристаллы, Карты, тьфу, еще бы магона с собой притащила. Книги – ох, ты погляди только: «Рассуждения о магии воздуха» Фанкайена, «Краткий живологический справочник» Гихолла…

Наместник озадаченно посмотрел на мага, нерешительно окунул перо в чернильницу и продолжил заполнять опись. Стройщик поднялся, крякнул, разминая затекшие ноги, и принялся медленно обходить помещение.

– Террий, брось, – Оль аккуратно опустил крышку и снова уселся. – Значит, она собрала свои вещи в доме, пришла сюда, продолжила сборы. Но не закончила. Заместо этого посреди всего Ефима вдруг закрыла сундук… И что?

Наместник чуть вытянул шею, оглядел стол и предположил:

– Она села на него, как ты сидишь. И что-то записала, или проглядела записи, или же просто перевела дух. А потом… э-э-э… пропала?

– Это было б слишком хорошо, – Оль поскреб затылок.

– Потом она пошла вниз, – уверенно заявил стройщик и легонько пнул ногой что-то в углу, возле камина.

– Вниз? – переспросил Террибар.

– Ну, когда мы пришли дом разбирать, дверь-то сюда заперта была. Теперь выходит, что защелкнули ее изнутри.

– Ага, – протянул наместник, – и куда делась Ефима?

– Так ведьма же ж! – встрепенулась бабка. – В печную трубу улетела, значить!

Стройщик хекнул и снова пнул что-то на полу.

– Говорю ж вам: она пошла вниз. Вот люк в подпол, задвижка откинута. Чего-то она там хранила, значит.

Снова наступила тишина. Террибар бездумно черкал пером по пергаменту. Бабка с прищуром разглядывала камин. Оль отодвинул лабораторный журнал и неохотно уточнил:

– Или кого-то.

* * *

– Я туда не полезу, – решительно произнес стройщик и отошел в дальний угол, – и вам не советую.

Бабка, напротив, приблизилась, посверкивала на крышку любопытным глазом.

– Ну, мы ведь не можем так это оставить, да? – безнадежно уточнил Террибар и, не дожидаясь ответа, осторожно поднял крышку.

– Не можем, – уверенно ответил Оль. – Хватает того, что мы довели до этого. Именно мы с тобой, Террий. Нельзя было оставлять ее без пригляда. А мы сделали что?

– Ничего, – признал наместник. Было видно, что ему неловко.

– Вот именно. Так что теперь будь готов: я всех заколеблю, пока все не исправлю.

В подпол вела обыкновенная деревянная лесенка с потертыми ступенями.

– Да вы что делаете? – придушенно зашипел из угла стройщик. – Разума лишились? Подмогу надо звать, мало ли чего там сидит-то!

– Кого звать? – Террибар не отводил глаз от темного провала. – Стражников Хона? Так в обход него не выйдет, а Оль стоит на том, что Хона вмешивать нельзя. И я с ним теперь согласен! Потому как в первую очередь это он Ефиму распустил, а не я и не Оль, и от такого поворота поедом себя сожрет уже окончательно. И что я буду делать без Хона? Или твоих помощников позовем, а, Буд? Которые этот дом кличут дурным местом и будут от ужаса трястись? Да и слухи разойдутся…

Снизу, из темноты, раздалось приглушенное гортанное ворчание. Что-то массивное было очень недовольно.

– О! – подняла палец бабка. – Воеть!

Оль поднял прихваченный у камина топорик, перехватил его поудобней. Вторую руку держал на отлете, по пальцам ее пробегали красные сполохи.

Краем глаза заметив вытянувшееся лицо Террибара, маг негромко пояснил:

– Как приговаривала моя бабуля, выбираясь в лес за хворостом по зимнему времени, – лучше сделать выстрел и перезарядить самострел, чем поднимать повыше факел и блажить: «Кто здесь?»

Наместник кивнул, выбрал в поленнице деревяшку покрепче и вопросительно поднял брови. Оль кивнул в ответ.

– Эй, а ну назад! – свистящим шепотом велел стройщик. – А если оно вас сожрет? Останется ж город без наместника и без мага – ну есть совесть у вас, а?

– Так пойдем с нами, – отозвался Оль, уже наполовину скрывшийся в подвале. – Отвлечешь его собою.

Стройщик взмахнул рукой, будто хотел показать что-то на пальцах, но сообразил, кто стоит перед ним, и просто сложил руки на груди.

– А я пойду! – Бабка решительно ухватилась за руку опешившего Террибара и поставила ногу на верхнюю ступеньку. – Надо ж поглядеть, чего так воеть!

– В случае чего – я буду спасать наместника, – предупредил ее Оль.

Бабка нетерпеливо отмахнулась:

– Лучше оно меня сожреть, чем не увидеть, чего воеть!

– Под ногами не путаться! – строго велел наместник, и старушка с готовностью закивала.

Из-под ног прыснули мелкие шустрые тени. Подвал (темная комната, у стен которой были навалены мешки и обломки мебели) заканчивался хлипкой деревянной дверью, рассохшейся и слегка приоткрытой. Мягко светящийся шарик, который Оль запустил к потолку, выхватывал из темных углов клоки пыли и паутины.

Террибар осторожно толкнул корявую дверь и отпрянул. Впереди открылся коридорчик, расходящийся по обе руки. В подвал ничего не кинулось, но ворчание стало громче.

– Смотри, там факел.

Короткая деревяшка, обмотанная пропитанными жиром тряпками, была небрежно воткнута в глубокую щель между камней. Судя по всему, горела она уже не единожды. Оль сунул топорик наместнику и принялся что-то бормотать, выделывая руками невозможное. Террибар следил за его пассами, затаив дыхание: вывихнет палец-другой или обойдется?

Обошлось. Оль махнул ладонью, и на тряпице осел обрывок огненной сетки, от которого охотно занялся жир. Засмердело, но стало светлее.

Наместник и маг ступили в коридорчик. Бабка, честно держась на шаг позади, выглянула из-за двери, вытянула шею, рассматривая окованную железом дверь, которой заканчивалась короткая кишка коридора с правой стороны. Звуки неслись из-за двери.

– Как думаешь, оно привязано? – прошептал Террибар.

– Должно быть, да. Зачем бы Ефиме оставлять злобную тварь без привязи?

– Так-то да, – согласился наместник, – однако же Ефима вроде как пропала!

Маг кивнул. Дверь, из-за которой слышалось ворчание, пугала его, и даже не тем, что могло за ней оказаться. Олю казалось, что он сдает новый экзамен – не то чтобы по-настоящему последний, послешкольный, а просто еще один, и впереди будут другие, еще более трудные. И магу отчего-то стало страшно – так, как никогда не было страшно на экзаменах, потому что там все всегда было немножко не взаправду. И последнее, чего ему сей вздох хотелось, подходить к этой окованной двери.

– Нам нужно отворить ее, – Оль сглотнул, – и поглядеть. Оно еще там. И едва ли восторженно нас попривет…

– Эгей, люди! – разнеслось по коридору.

Бабка охнула и схватилась за грудь – почему-то с правой стороны. Оль подпрыгнул и тут же выставил перед наместником щит. Террибар предъявил окованной двери топорик.

– Эй? – продолжал надрываться невидимый некто. – Там кто-то есть?

Оль оглянулся и смущенно произнес:

– Это с другой стороны.

Левая часть коридора загибалась вперед, так что от расхлябанной двери не было видно, чем он заканчивается. Наместник и маг переглянулись. Оль осторожно вытащил факел из щели в стене, и процессия медленно направилась к отвилке.

Почти сразу за изгибом обнаружилась крепкая деревянная дверь, закрытая на засов. На уровне глаз было вырезано окошко – небольшое, головы не просунуть.

Дверь подрагивала, словно ее энергично пинали с другой стороны.

– Эгей! – неслось по подвалу. – Э-ге-гей! Лю-у-уди или кто там?

Оль поднес факел к двери, но за окошком никого не оказалось. Терялся в слабом свете такой же коридор, так же затянутый клоками паутины, вздрагивала дверь – и не было видно никого, кто мог ее трясти и громко причитать.

Маг немного сместился в сторону, прикрывая собой Террибара, а старушка охнула и схватилась на сей раз действительно за сердце.

– О, вы не ушли! – радостно донеслось из-за двери. – Впустите меня наконец!

Оль отступил от двери, подталкивая назад и наместника, опустил руку с факелом пониже, хотя свет был хорошо виден через окошко.

– Да откройте же!

За дверью зашуршало, чиркнуло по камням, и в окошке на вздох мелькнула голова: грязное лицо, блестящие глаза и всклокоченная грива волос. И тут же исчезла, снова уйдя вниз.

– Гном! – сообразил Оль и кинулся поднимать ржавый тяжелый засов.

За дверью в самом деле оказался гном: молодой, взъерошенный, покрытый паутиной, в мятой одежде.

– Ну хвала Божине! – выдохнул он и прикрыл глаза, заслезившиеся от факельного света. – Я уж думал, тут и сдохну.

Гном прикрыл за собой двери, прислонился к стене и выдохнул.

– Натерпелся страху, эх! Позади завал, впереди – запертая дверь, вокруг – кладка каменная. Вот и ходи по коридору от двери до завала! Ни света, ни жратвы, ни доораться до кого-нибудь, ни подкоп сделать. Разве что обосраться запросто можно!

Террибар осторожно потянул носом.

– Чего? – обиделся гном.

Из-за окованной двери, невидимой за изгибом коридора, раздался новый хрип.

– А что это там у вас? – заинтересовался гном, осторожно вытягивая шею.

– Сами не знаем, – честно ответил наместник, – какая-то злобная гадина. А ты, значит, племянник Эдфура? Которого заперли в винном погребе?

– Да, да, – закивал гном. – А чего, дядька такого шума навел, что сам наместник отправился искать меня? Да еще с гласником?

– Нет, мы тут по иному делу, – Террибар потянул Оля за рукав. – Пойдем, разберемся с монстром наконец. А ты, страдалец-гном, шагай во-он в ту дверь и наверх поднимайся. Там подождешь нас.

Гном вздох поколебался и решительно помотал головой:

– Я с вами пойду на монстра поглядеть. Подсоблю.

– Балаган ярмарочный, – Террибар отер рукавом лоб. Деревяшка, которую он все еще держал в правой руке, описала дугу и едва не чиркнула бабку по щеке. – Что делать будем, Оль?

– Поглядим, – маг вытащил из второй руки Террибара топорик и пошагал к правой отвилке. – Не лезь, ясно? А если оно меня сожрет – бегите наверх, тащите сундук на крышку погреба и шлите голубя в Школу. И Мавку покорми.

Разросшаяся процессия двинулась следом, а бодрый рык дал понять, что гостей очень даже ждут.

Возле двери обнаружилось железное кольцо – новенькое, не успевшее заржаветь. Оль не глядя сунул в него факел, посмотрел на дверь. Окошка в ней не было.

– Ну? – нетерпеливо шикнул Террибар.

Маг отчего-то мялся, морщился, топтался на месте – будто ему до смерти хотелось уйти отсюда, но он знал, что уйти нельзя.

Внутри рыкнуло. Послышался лязг, словно крупная собака бродила по двору на привязи.

– Серебро, – сказал наконец Оль и стукнул ногтем по двери.

– Чего? – Гном, без всякого уважения отодвинув наместника, протиснулся ближе. – Какое то серебро, когда обычное железо?

Маг снова постучал ногтем.

– Вот тут, загиб видишь?

– Ага, – гном яростно поскреб лохматую голову. – Выходит, с той стороны серебром обита, а с этой – железом. Так?

– Ага, – маг обернулся к наместнику. – Там, похоже, сапрофаг.

– Что у него где? – не понял наместник.

– Трупоед за дверью, говорю.

Теперь Террибар отодвинул в сторонку гнома и стал осматривать дверь.

– И что ты здесь углядел? – спросил наместник, вдоволь налюбовавшись.

Дверь и дверь себе, в самом деле.

– Она обита серебром изнутри, – терпеливо повторил Оль. – Серебром можно отпугнуть падальщика, ну еще мертвягу, утопаря и кой-какую другую нежить. Но едва ли Ефима держала тут мертвягу, да и не ревут они так жутко. Ставлю на гуля или что-нибудь вроде него.

– Держит, – поправил наместник, и жизнерадостный рявк изнутри подтвердил, что так и есть.

– Держит, – повторил Оль. – Хорошая весть – с гулем я, верней всего, справлюсь. Плохая – я не знаю, чего ему Ефима начаровала. Террий, если оно меня сожрет…

Маг добавил несколько непонятных наместнику слов – то ли произносил заклинание, то ли ругался не на общей речи.

Террибар переступил с ноги на ногу.

– Я помню. Может, уже отопрем эту дверь, а?

– Так она не заперта.

Бабка отошла еще на несколько шажков. Гном остался на месте, но малодушно оглянулся на дверь, ведущую в погреб. Наместник нахмурился и зачем-то потрогал болтающийся крюк, на который указал маг.

– Все страннее и страннее, – процедил Террибар. – Значит, Ефима посидела на сундуке, потом спустилась в подвал и при этом закрыла за собой крышку…

– По привычке, наверное, – вставил Оль. – Обычная мера осторожности, совершаемая без раздумий, день за днем. Погасить огонь в очаге, уходя из дому. Или запереть двери на засов, укладываясь спать. Или вот закрыть крышку люка, когда проведываешь монстра в подвале.

– Хорошо, – отмахнулся Террибар. – Она закрыла крышку в подвал, открыла дверь в логово монстра, вошла внутрь. И так раз – куда-то делась вся! Потому как дверь открыта до сего вздоха, а из-за нее доносится не человечья речь, а вовсе даже монстрячье рычание!

– Как думаете, чего могло случиться? – прошептал гном.

Маг и наместник уставились на него.

– Чего? – набычился гном. – Сами ж сказали: трупоед там. А тетка эта чего, трупом в дверь зашла, чтоб он ее схарчил?

Теперь гном и Террибар посмотрели на Оля.

– Ну, он и живым не побрезгает, если оголодалый, – без особой уверенности произнес маг. – А убить, если злой, – так и вовсе запросто. А там и сожрет потихоньку…

На некоторое время в коридоре стало тихо, только позвякивала цепь за дверью.

– Не несеть мертвечиной-то, – подала голос бабка. – Ни тленом, ни кровью не пахнеть. Если б там труп был, так на весь подвал бы разило-то.

– Ничего не понимаю, – устало заключил маг.

Он давно уже должен был открыть эту злополучную дверь, но все тянул время. Чисто как перед экзаменом, снова подумалось Олю. Экзамен на пригодность к должности гласника. На умение устранять последствия своего недосмотра. На способность…

Сзади зашуршало, захрустело, и в коридор вынырнул из-за расхлябанной двери стройщик.

– Вы чего тут застряли? – спросил он. – Я уж истосковался весь наверху. Не пойму: то ли за стражей бежать, то ли просто… А это кто такой?

– Сколько ж можно! – Террибар взвыл так, что даже за окованной дверью воцарилось почтительное молчание. – Уйди отсюда, Буд! И бабку забери!

Когда негодующие возгласы утихли наверху, Террибар обернулся к Олю и грозно потребовал:

– Открывай уже!

– Топор бы мой, – тоскливо вздохнул сзади гном.

Маг, не оборачиваясь, протянул ему свой топорик, строго сказал:

– Если вдруг чего – за наместника головой отвечаешь, – и медленно потянул на себя дверь.

* * *

Помещение оказалось неожиданно просторным. И очень пустым. Три стены – каменная кладка, четвертая – обычный булыжник, бугристый и влажный. По стене текут частые капли воды, скапливаются в углублении на полу, в каменной чаше с голову размером. По ее краям и в углах пушатся хлопья мерцающего мха. Они дают достаточно света, чтобы кое-что разглядеть и без факела, который никто не додумался вытащить из кольца у двери.

Длинный железный прут протянут поперек помещения, от левой до правой стены, вбит концами глубоко в землю. В прут продето звено недлинной цепи. У левой стены – корытце с обглоданными костями. Кажется, коровьими.

Вонь стояла такая, что заслезились глаза. Хуже, чем на птичнике, подумалось Олю.

Звякнуло. Взвыло. От темного угла отделилась крупная тень.

Террибар попятился. Гном, напротив, сделал шаг вперед, пригнулся, поудобнее перехватив топорик. Оль выставил щит перед гномом, прищурился. Руки держал на весу перед грудью, но заклинаний пока не читал.

В свете мерцающего мха, факела и шарика, так и висящего над головой мага, проявилось массивное безволосое туловище – рыхлое, мертвенно-серое. Сутулая спина, мясистые ляжки, длинные сильные руки с нелепыми пальцами, тонкими и когтистыми. Увесистая голова на короткой шее – клыкастая, слюнявая, с блестящими глазками. Уши плоские, крупные. Кольцо с цепью обхватывало существо за шею.

– Это что такое? – Террибар сделал еще шаг назад.

– Жляг, – Оль сморщил нос, – почти реликтовая мерзота, это ж надо. И где его Ефима отыскала?

Существо коротко взвыло и вышло в середину помещения. В бессмысленных, глубоко сидящих глазках отразился свет шарика, висящего над головой мага. Жляг посмотрел на Оля, и тот замер, сбился, не дочитав заклинания.

Ефима и впрямь сама не знала, чего хотела добиться своими опытами. Жляг на самом деле был ей не нужен. Она больше экспериментировала с бытовой магией, да еще с Картами.

– Оль, эта тварь не сорвется с цепи?

Маг помотал головой. Гном сделал шажок вперед. Жляг продолжал тупо пялиться на Оля.

Ефима обустроила монстра в подвале и на некоторое время почти забыла о нем. Кормила, когда вспоминала. У нее было полно куда более веселых дел.

– Оль, так он живого тоже сожрет?

– Погодите! Не лезьте к нему!

Жляг заворчал на гнома, облизнулся. Гном поднял топорик. Монстр моргнул и снова обернулся к Олю.

Ефима затеяла это от скуки. Все из-за коровьего мяса, которым она кормила жляга. Ей подумалось, что было бы забавно превратить падальщика в травоядное. Она и сама не верила, что у нее получится, но что еще было делать с этой тупой тварью?

И Ефима попробовала. Успокаивающие составы. Чарование с пищеварительной системой. Магия воплощения. И много коровьего мяса, которое магичка рубила топориком.

– Оль, оно нервничает!

– Да погодите же!

Гном был уже в нескольких шагах от монстра.

Конечно, ничего не получилось. И Ефима снова забыла про монстра в подвале. До той поры, пока не пришла в лабораторию, чтобы собрать вещи в дорогу.

Магичка вспомнила про жляга посреди сборов. Его надо было упокоить – не с собой же тащить эту бесполезную зверюгу.

Гному удалось подобраться почти вплотную, когда жляг развернулся и клацнул на него зубами. Гном с воплем метнулся влево, вправо, наступил на цепь, заставив тварь захекаться и пригнуться к земле.

– Вот же здоровенный, гад!

– Гном, уйди!

Монстр рванулся, повернул голову и нашарил тупыми глазами мага.

Ефиме было очень жаль. Ведь обычно ее эксперименты давали хоть какой-то результат – пусть и не тот, что ожидался.

И только когда массивная туша, пронзенная веером магических клинков, стала оседать у ее ног, Ефима поняла, что и теперь ее опыты не прошли бесследно. Только итог был совсем, совсем, совсем не тот, которого она могла ожидать!

Жляг моргнул, взревел и бросился на гнома.

Террибар зажмурился.

– Назад! – заорал Оль, но поздно.

Промельк, блеск лезвия, хруст, гортанный стон – и склизлая туша грузно валится на пол, а вокруг начинает натекать вязкая черная кровь, воняющая гнилью. Нелепые тонкие пальцы скребут по полу, мясистые ляжки дергаются.

Наместник, вцепившись в дверной косяк, с трудом сглатывает и дышит так, словно это в его спине торчит топор.

– Люди, – вздыхает гном и, проходя мимо, подцепляет Террибара за пояс. – Пойдемте, наместник. Нечего вам тут торчать, такому трепетливому. Маг?

– Сей вздох, – глухо отвечает Оль, не отводя глаз от тела.

Когда Террибар и ненавязчиво поддерживающий его гном скрылись из виду, маг подошел к мертвому жлягу и опустился возле него на колени. Лицо Оля застыло в гримасе удивления.

– Как быстро оно случилось, – пробормотал он. – Не сообразил ничегошеньки.

Уткнулся в ладони лицом, посидел так недолго. Вздохнул и отнял руки. В позе бездыханной туши ему чудилась укоризна.

– Я ж должен был что-то сделать. А что? Расчаровать тебя? Так и сам не умею, и никто другой бы не взялся. Забрать себе, кормить втихушку? Или отдать тебя Хону, чтобы порадовался?

Маг нашарил под телом монстра его правую лапу, несколько вздохов смотрел на нее. Потом сердито засопел и с усилием стянул тонкое витое кольцо с пальца жляга.

– Или то была Божинина воля, что я не успел понять ничегошеньки? Неправильно ведь противиться природному отбору и мешать слабоголовым убивать себя. Ты ж знала, что играть с чарами воплощения опасно, Ефима?

Оль поднялся на ноги, сунул кольцо в карман и пошел к выходу. Толкнув окованную дверь, снова обернулся к мертвому жлягу и задумчиво произнес:

– А ведь верно Дорал говорил: пришлые обособные маги – зло, потому как нет у вас совести. Вы ж, зараза, хуже мора будете, если вас вот так не держать, – Оль показал туше крепко сжатый кулак. – Ни за что больше я не пущу в свой город ни одну вот такую подлюгу!

Забрасывая сеть (четыре месяца после выпуска)

Идорис – благополучный, процветающий, просвещенный континент. Благодатный и безопасный край неоднократно становился пристанищем для беженцев из Фарича, Диврата и Тули. Привольно расселяясь по всем шести краям своего нового дома, эти люди, эльфы, гномы и орки находили то признание, покой и защищенность, которых были лишены у себя на родине.

Выдержка из свитка «Переселенческая привлекательность Идориса», найденного в Даэли на изуродованном трупе гнома, личность которого так и не была установлена

Даэли – край особый: лесной, диковатый, сверх меры кишащий всяческим непотребством.

Поэтому, когда на Ильдомейна из потемок вывалилось что-то лохматое и спросило, нельзя ли тут купить приличную ковригу хлеба, Ильдомейн перепугался, заверещал и стал отпрыгивать назад к россыпи костров, трясущимися пальцами поддерживая пояс.

Лохматое, странно похохатывая, двинулось следом и в уютных желтых отсветах огней оказалось обыкновенным эльфом. Ильдомейн еще пару вздохов смотрел на гостя переполошенно, уверенный, что тот обязан перекинуться в какое ни есть страховидло.

А и правда – с чего бы добрым эльфам в потемках бродить по дриадским лесам?

Этот, однако, бродил. И перекидываться в какую-либо погань вроде как не собирался.

Обычный эльф, высокий и крепкий, светловолосый, с неуловимо кошачьими чертами лица. Молодой, лет двадцать – двадцать пять. Одежда на нем была походная: штаны и жилетка из телячьей кожи, полотняная рубашка. На правом плече болталась толстенькая котомка, на левом бедре – кинжал в ножнах.

Припозднившийся путник, понял Ильдомейн, окончательно отдышавшись. Не поспел засветло добраться до постоялого двора в Линнивэ, всего на половину перехода не поспел. Вот и набрел на лагерь в вечерней темени.

– Хлеба, – попридя в себя, повторил Ильдомейн. – Это можно. Во-он, слева за деревьями, костерок виднеется, за ним шатер с листом рябиновым. Там спросишь, скажешь, Ильдомейн разрешил. Впрочем, давай-ка сам тебя свожу. Что, дриадские лепешки не по вкусу, а?

– Лепешки, – улыбнулся эльф. – Разве эту мерзость можно называть лепешками? Травы, укропные семена, соли нет… Помню, детьми мы делали «хлеб» из глины, так и тот был вкуснее, ухо даю на отсечение!

– Надобно мне ухо твое, как же, – проворчал Ильдомейн. Вполне, впрочем, добродушно: появление чужака отвлекло его от невеселых дум.

Костерки костерками, а в ночном лесу мало что было видно. Сам Ильдомейн, не зная лагеря, ничего бы толком в нем не разглядел, помимо шатров, толстенных древесных стволов да изредка мелькающих силуэтов.

– А травок купить у вас можно? – спросил вдруг гость. – И, хм, может, переночевать кто пустит?

– А перезимовать не желаешь? – окрысился вдруг Ильдомейн.

– Нет, – не обиделся эльф. – Перезимовать не желаю. Мне нужно идти дальше. Да и вам тоже – вы ж кочевники, да? В Меравию идете?

– Шли, – поморщился Ильдомейн. – Шли да застряли.

– А что случилось? – поинтересовался гость.

– Не твоего эльфячьего ума дело! – снова вызверился мужчина.

– Ну и ладно, – снова не обиделся незнакомец. – Так что насчет травок и переночевать?

Его волосы зацепились за свисающие ветки, эльф поморщился и поправил пряди за левым ухом, в котором поблескивала сережка.

– Травки никто не собирает, – в голосе Ильдомейна слышались виноватые нотки – похоже, он досадовал на свои непонятные вспышки, – а ночлег дадим, отчего не дать? На бандюгу не похож ты вроде… А конь-то твой где?

– А нету, – беспечно отозвался эльф. – Оставил на конюшне в Ортае. Да я только с корабля, хотел вот грифона купить, но вижу, что проще новую лошадку подыскать.

– Угу, – покивал Ильдомейн. – Грифонов дриады кому ни попадя не продают, что есть, то есть.

Они уже почти дошли до нужного шатра, когда Ильдомейн больше из вежливости спросил:

– Сам-то куда путь держишь?

Он ожидал, что эльф поведает о намерении обосноваться в ближайшем крупном поселении, завести себе жену-дриаду да пяток ребятишек, но ответ потряс Ильдомейна до самых селезенок:

– А в Алонику.

– В Алонику?! – Мужчина по-бабьи вплеснул руками. – Ты ж на вид приличный парень! Да чтоб эльф! Туда! По доброй воле! Ты что-то важное в той жути затерял или попросту дурной?

Незнакомец переступил через корягу и спокойно ответил:

– По делу еду. Магическая Школа отрядила соглядатаем в один городок, а я решил не кочевряжиться. Во-первых, это ненадолго. А во-вторых, честно сказать, мне любопытно: правда в Алонике все так страшно – или страшно, но совсем не так?

– Так ты маг? – выдохнул Ильдомейн. – Обученный маг?

– Ну да, – пожал плечами эльф и выпростал из-под рубашки знак Магической Школы Ортая.

Ильдомейн схватил ночного гостя за предплечье.

– И целительству обучен?

Эльф от неожиданности шарахнулся назад, Ильдомейн сделал шаг за ним, схватил и за вторую руку.

– Только базовый курс! И тот проспал наполовину!

Здесь, у шатра, при свете большого костра было видно, что глаза у эльфа прозрачно-серые. Мужчина заглядывал в них умоляюще и с надеждой.

– Тебя ж послала нам сама Божиня, парень! Пойдем, покажу тебе, какое дело непростое нас тут задержало! И хлеб тебе будет, и ночлег, и денег жменя! Все будет!

Эльф сделал еще полшага назад. Ильдомейн, перепугавшись, что незнакомец сбежит, вцепился в его руки крепче.

– Дите у нас помирает! И кинуться некуда! Помоги, а?

– Да вы ошалели? – явственно запаниковал маг. – Я ж не целитель!

– Так и я не целитель! И никто не целитель! Ну сделай хоть что-нибудь, а? Хоть погляди на нее – вдруг что придумаешь!

Эльф смотрел на Ильдомейна почти с отчаяньем, но тот глядел на мага с такой же мольбой. И эльф перестал дергаться, пятиться, искать хорошо звучащие слова. Только сказал:

– Ведь я пожалею об этом. Вот знаю, что пожалею.

Ильдомейн отпустил наконец маговы руки и спросил:

– Звать-то тебя как?

– Кинфер, – буркнул эльф.

* * *

Он и сам не понял отчего, стоило ему взглянуть на девочку, с языка само собою сорвалось:

– Пизлык.

Ильдомейн поперхнулся и уставился на эльфа.

– Это в Ортае. – Кинфер смутился. – Там есть здоровенный лес, где живут тролли и шастает всякая нечисть.

– Без тебя знаю, – рассердился Ильдомейн, – всю жизнь по Идорису кочую, будешь ты мне рассказывать еще! Просто вот ведь как точно подметил про Пизлык – а я еще и сказать ничего не успел. Маг, одно слово! Ты погляди Вжину-то, а я расскажу пока, как дело было.

Вжина, девочка лет, наверное, восьми, лежала под легким одеялом из цветастых лоскутов. Хотя Кинфер знал, что с ней случилась беда, в первый вздох он подумал, что ребенок просто спит.

Но затем взгляд выхватил темные круги под глазами девочки, неестественную бледность на пухлых щеках, старушечьи-тусклые волосы, судорожное напряжение пальцев, выглядывавших из-под одеяла. А потом Кинфер услышал, как клокочет у нее в груди.

Вот тогда-то само и слетело с языка: «Пизлык».

– Нечего тут глядеть, не ярмарка, – вызверилась встрепанная чернявая женщина, и эльф только тут понял, что у постели стоят родители Вжины.

Мать – молодая, толстенькая, в мятом льняном платье, смотрела на Кинфера исподлобья, прищурив глаза и поджав губы. Отец, мужчина постарше с грустным взглядом ярких голубых глаз, располагал к себе больше.

Маг решительно шагнул к постели, откинул одеяло. Краем глаза уловил движение. Женщина зашипела.

Эльф сделал вид, что не услышал. Старательно вылавливая в памяти крохи засевших там знаний, приподнял веко ребенка, коснулся лба, посчитал удары сердца. Потрогал шею под ушами, хмуро изучил воспаленные следы зубов в плечевой ямке, пощупал напряженные ноги.

Обученный маг, наполовину проспавший базовый курс по целительству, точно понял: дело дрянь.

– Рассказывайте, Ильдомейн, не стесняйтесь, – подбодрил эльф. – Как выглядело то, что ее укусило, вы, конечно, не знаете.

Мужчина пожевал губами.

– Убежала она. Ну, знаешь, как дети… Взбрыкнула на что-то, что мать ей сказала, да и умчалась не пойми куда.

Кинфер посмотрел на женщину, прищурясь. Та поджала губы, ответила эльфу злым взглядом.

– Ну, мы как-то не шибко переполошились… – промямлил Ильдомейн.

– Да что там, – подал голос отец девочки. – Никто не знал, что она убежала. Даже я. Мы как раз лагерь разбивали, все чем-то заняты были: кто воду искал, кто хворост собирал для костров, кто еду готовить начинал, кто шатры ставил…

Кинфер снова покосился на мать Вжины. Та снова сжала губы в нитку и прищурилась. Пожалуй, если она с дочерью проявляла сходную доброжелательность, так не было ничего удивительного в том, что ребенок убежал.

– Словом, только к вечеру, когда устроилось, увидели, что ее нет, – Ильдомейн поскреб щетину на подбородке. – Заслали во все стороны людей на поиски. Ну и нашли. В полупереходе отсюда, в чаще, сомлелую.

Эльф потер лоб. Из рассказа не прояснилось ничегошеньки: ни кто напал на ребенка, ни от чего его нужно спасать.

– Когда это случилось?

– Два дня тому.

– И что, она все время так и лежит в жару и в беспамятстве?!

Ильдомейн развел руками.

– Кто-нибудь из лекарей смотрел ее?

Ответа не было. Кинфер хрустнул пальцами, ощутил, как заливаются краской щеки и уши.

– Вы тут разума лишились все скопом? Как вы кочуете без лекаря, без травника? Чего ждали? Почему не послали в Линнивэ?

– Был у нас лекарь! – рыкнул Ильдомейн. – Очень даже был, пока не отправился Вжину искать! И в Линнивэ оттого никого не послали! И с места потому не трогаемся! Бдыщев хвост его знает, что там сидит! Кто следом пропадет или беспамятный в чаще отыщется!

– Я хотел сходить в поселок, – виновато добавил отец ребенка, – потому как то чудище, которое напало на Вжину, оно не на тропе, дочку нашли в другой стороне. Но даже если б оно прям у порога шатра уселось – я ж ради своего ребенка…

– Я те дам! – окрысилась женщина. – В Линнивэ ему, как же! Не Вжина тебя тревожит, а Салиэль, аптекарша ихняя мерзкая, тьфу, да чтоб дом ее сгорел со всем этим трижды клятым Линнивэ к демоновой матери!

– Айфа…

Женщина раздраженно отмахнулась.

– Значит, что напало на девочку – неизвестно, лекарств у вас нет, выходить за пределы лагеря вы боитесь. А чего от меня хотите? Думаете, я дуну, плюну – и девочка разом станет здоровой, вскочит и побежит вприпрыжку? Так я маг, а не сказочный герой!

– Лекарства-то есть, – пролепетал Ильдомейн, – в шатре целителя осталось что-то. Только мы без разумения, как этим пользоваться. Он к склянкам своим не подпускал никого…

На память Кинфер не жаловался и с тех уроков, на которых у него доставало сил держать глаза открытыми, помнил почти все. Беда в том, что эльф действительно проспал половину занятий в лекарне. А другую половину не проспал единственно потому, что на них приходилось ходить от одного недужного к другому.

К тому же базовый курс целительства обучал главным образом лечению простых болезней, да еще спешной помощи, которая дала бы недужному продержаться до ближайшей лекарни. А помощи детям, которых в Даэли покусало непонятно что, базовый курс целительства в себя не включал.

Несколько вздохов эльф, прикрыв глаза, водил ладонями над лицом девочки и что-то нашептывал. От его пальцев исходило желтое сияние.

Он не умел, как обученные целители, видеть болезни кучей цветастых мазков, не умел сближаться с сознанием недужных и понимать причины хворей по состоянию кожи. Он много чего не умел, не знал и понимать не желал, но заклинание изгнания жара помнил.

Кинфер поднялся, чуть покачнувшись: от этого заклинания у него всегда кружилась голова и в глазах темнело. Но тут выбирать не приходилось.

– Я не больше вашего понимаю, что произошло и что нужно делать. Ведите в шатер к вашему целителю, посмотрим, что там есть. Одеяло уберите, сами не видите, что у нее жар? А утром нужно идти в Линнивэ к лекарю, или травнику, или кто там есть у них.

– Аптекарь только, – пробормотал Ильдомейн и глянул на Айфу виновато.

– Салиэ-эль, – протянула та ядовито.

– Вместе пойдем, – отец Вжины шагнул к эльфу.

Женщина попыталась было что-то сказать, но муж только зыркнул на нее, развернулся и вышел.

* * *

– Ну вот как ты мог сидеть на месте, Дег, как?

Отец Вжины виновато развел руками.

Они с Кинфером уже довольно долго потрошили запасы сгинувшего лекаря. Дег рылся в тюках и свертках, предъявлял эльфу найденные коробочки и скляночки, а Кинфер пытался понять, что в них такого намешано. Пока мало что удалось опознать, разве что сбивающее жар снадобье передали Айфе.

К утру, когда через поднятый полог завиднелось светлеющее небо, умаявшийся топтаться рядом Ильдомейн отправился спать.

– Ты говоришь, что ради дочери выпрыгнешь из шкуры, – ворчал Кинфер, принимая на обследование очередную склянку, – и полезешь страховидлу в пасть. А на деле два дня просто сидел сиднем, ничего не делая!

– Я ее обтирал родниковой водой, – жалобно возразил Дег. – Родник тут рядышком, прям возле лагеря…

– Водой он ее обтирал, – повторил Кинфер и помотал головой. – Твой ребенок лежит два дня в беспамятстве, а ты обтираешь его водой. Не бежишь со всех ног за целителем, а уповаешь на водичку.

Дег тяжело опустился на свернутое валиком одеяло. На какой-то вздох он показался Кинферу совсем старым, хотя их с эльфом разделяло не так уж много лет.

– Нет целителей в округе, маг, некуда бежать. Дриады так говорят: что не лечится травами, то проходит со временем, что не прошло со временем – то неисцелимо. И не суди быстро, ты всего не знаешь и не все поймешь. Раз я сидел – значит не мог пойти.

Кинфер отмахнулся.

В Даэли ему было не по себе с самого начала.

Даже в портовом городке и в уютных зеленых поселках, рассыпанных вокруг него. Кинфер тут и не видел-то толком ничего, за два дня удалившись в глубь от побережья переходов, быть может, на сорок. Да и те по большей части проехал сегодня на попутной телеге.

Начало пути Кинфер оттягивал как мог, просиживал без толку штаны в одном из поселков неподалеку от порта да все придумывал для себя отговорки, чтобы не отправляться в дорогу. То устал после морского путешествия, то нужно осмотреться, то грифона купить, то коня…

Даэли совершенно не так представлялась ему когда-то. Нет, тут было, конечно, красиво и вроде как уютно, дриады радовали взгляд, и даже с местным подобием хлеба можно было б примириться…

С самой пристани Кинфер не мог отделаться от ощущения, что Даэли окутывает что-то чуждое и злобное. Наверное, оно было привычным, безопасным и даже родным для живущих здесь. Но не для чужаков.

В животе у Кинфера вязко и противно ворочалось предвестие, билось о ребра, прыгало к горлу, вызывало дурное желание вприпрыжку бежать обратно в порт и прыгать на первый корабль, идущий в Ортай.

В конце концов, мысленно надавав себе тумаков и напомнив о долге, эльф отыскал попутную телегу и решил, что терзаниям положен конец. Вот дорога, по ней и нужно идти. Кинфер даже воодушевился было, решив добраться до Линнивэ пешком от маленького поселка, куда привезла его телега. Возница отговаривал эльфа и предлагал ночлег, но маг отказался. Решившись наконец начать свой путь по Даэли, он не желал растягивать его ни на единый вздох сверх необходимого.

Он думал, дотемна поспеет выйти к Линнивэ. Кто б ему напомнил, что дорога лежит через леса! Что вся Даэли, бдыщева матерь забодай, – один большой лес!

На лагерь Ильдомейна эльф набрел в полной темени и отчаянии, а человеческому лицу обрадовался так, что словами не передать. Однако, судя по всему, встреча эта не сулила магу завершить начатый путь так быстро, как он вначале рассчитывал.

– Слушай, Дег, я понимаю, что тут в лесах жутковато. Но…

– Сколько тебе лет? – перебил мужчина.

Кинфер моргнул.

– Двадцать один.

– У тебя дети есть? Женщина любимая?

– Нет у меня детей, – проворчал Кинфер. – Работал бы я шатуном-соглядатаем при Школе, если б у меня были женщины с детьми?

– Мне тридцать пять, – Дег вытянул ноги. – У меня есть семья и есть любимая женщина. Беда в том, что эта самая женщина не имеет ничего общего с моей семьей.

– Салиэль, – кивнул Кинфер. – Дриада?

– Эльфийка. Мы выросли с ней вместе. В Меравии. Всегда были вместе, сколько помню себя. Никогда не мог представить себя без Салиэль и ее отдельно от меня. Но знаешь… Словом, не так важно, это долгая история. Просто в один день, десять лет назад, она решила, что свяжет свою жизнь вовсе даже не со мной. Ну, никогда мы и не говорили, что это будет иначе, просто она всегда была рядом, и не было ничего более привычного в мире и Мирах. Только я все не мог набраться смелости, чтобы…

Кинфер улыбнулся уголком рта и поудобнее уселся на тюке с одеждой.

– Ну и вот. Решил я так: раз Салиэль моей не станет – надо и свою жизнь менять на корню. А тут как раз случилось кочевникам проходить через Малые Ишки – это поселок мой так называется. Я, по правде говоря, пил в то время уже дня три, не то чтоб до беспамятства, но близко к этому. Так что не очень-то припомню, как дело было, а только, когда протрезвел, Малые Ишки давным-давно остались позади, впереди маячил Ортай, а в шатре со мною жила Айфа.

Эльф покачал головой, улыбаясь.

– Ну и как-то я приспособился, значит, – продолжал Дег. – Привык, пообтерся. С Айфой, правду сказать, всегда было трудно, склочная она баба, вредная, но она мне Вжину родила, а ради дочки я готов терпеть целый выводок вредных баб. Вот так оно шло понемногу и вроде как неплохо, шло, значит… А три года назад мы проходили через здешние места, и я встретил в Линнивэ Салиэль. Ох, что с нами было, эльф, не передать! Столкнулись в лавке на выходе, да обоих в тот же вздох словно крышкой погреба по темени накрыло! Божиня ж видит, я всегда… А, да что там. Айфа про все узнала – по правде-то, не узнать было трудно, мы с Салиэль словно разума лишились тогда, а только ведь… У меня Вжина есть. А у Вжины – мать. Не выкинешь ее.

– Такую, как твоя Айфа, я б выкинул, если по правде.

– Вжина ее любит, – насупился Дег. – Мать все-таки.

– Так любит, что сбежала от нее в лесную чащу и едва там не погибла.

– Словом, – не стал спорить Дег, – потому я и не мог отправиться в Линнивэ, ну вот хоть за лекарством от жара. Боялся за Вжину. Боялся, что Айфа решит, будто я все ж сбежал к Салиэль, и что-нибудь… сделает с собой и с дочкой, пока меня нет.

– Ты правда связался с такой дурной бабой? – восхитился Кинфер.

Дег вздохнул.

– Все равно не понимаю, – настаивал эльф. – Бояться, что что-нибудь случится в твое отсутствие, – и сидеть сиднем? Ты не понимал, что так со Вжиной плохо будет наверняка?

– Я все ждал, что ей вот-вот лучше станет. И тогда уж…

– А нельзя было попросить Ильдомейна покараулить Айфу в твое отсутствие?

– Укараулишь ее, как же.

– А со мной вызвался идти в Линнивэ – и уже не боишься дочку оставлять?

– То с тобой, – серьезно пояснил Дег. – Ты чужой тут. Айфа не будет думать, что ты мне помогаешь. Она будет верить, что ты вернешься. И меня приведешь обратно.

– Или тебе хочется думать, что поверит. – Кинфер поднялся. – Пойдем. Светает.

Было ясно, что в историю с девочкой он влез по макушку. Еще до набега на шатер целителя можно было, пожалуй, нацепить на себя личину бездушного типа, который плевать хотел на чужие печали, да и растаять вдали – друг Кинфера, Шадек, называл это «выпячиванием эллорца». К «выпячиванию» эльф прибегал редко, понимая, что зачастую единственная надежда людей – на мага, то есть на него, а ронять честь маговской общины в глазах простых людей Кинфер считал недопустимым. Но бывали случаи запутанные и безнадежные, в которых лучшим выходом он считал самоустранение. Хотя потом и ругал себя распоследними словами.

Случай Вжины по всему получался именно таким. Пользы от Кинфера тут было мало. Но теперь, после бессонной ночи над склянками, было поздно: эльф ловил себя на том, что всерьез тревожится за девочку, сочувствует ее отцу и даже немного жалеет ее мать – словом, что теперь он не сможет развернуться и уехать, даже если кочевники сами об этом попросят.

Дег тоже поднялся, помялся на пороге, перекрывая эльфу выход, потом решительно посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

– Кинфер. Ты скажи, что думаешь. Моя дочь выживет?

Эльф глаз не опустил и честно ответил:

– Не имею представления, Дег.

* * *

Салиэль сложно было назвать красивой. Маленькая, пухленькая, с круглым веснушчатым личиком, она виделась скорее в роли матери большущего семейства, а еще вернее – его любимой бабушки. Осталось лишь состариться лет эдак на тридцать. Но вот на героиню непростой любовной истории эльфийка не походила совсем.

Дег, однако, смотрел на Салиэль так, словно перед ним была прекраснейшая из женщин во всем мире и Мирах. Потому как для него так и было.

«Вот уж действительно: красота в глазах глядящего», – подумал Кинфер и прислонился плечом к стене над прилавком.

– Все ждала, когда же…

– …задержались в Гижуке… грибное время…

Лавка Салиэль выглядела самой что ни на есть нормальной лавкой аптекаря: хорошо освещенной, захламленной и пугающей.

Прямо напротив входа – длинные полки во всю стену. Во второй стене – окно и два больших шкафа, между ними втиснута полка, на ней – чучело летучей мыши. Под третьей стеной, на узкой стороне – прилавок и лестница: лавка одновременно была и домом эльфийки. Когда мужчины вошли, по лестнице наверх что-то прыснуло.

– Обезьянка, – шепотом пояснил Дег. – Не любит чужаков.

На длинных полках – ступки и тигли, миски и чашки, мешки и корзинки с сушеными травами. Часть полок уставлена пузырьками, коробками и склянками с тошнотворным содержимым: раздувшиеся лягушачьи тушки, чьи-то глазки, жирные пиявки в мутном растворе. Между банок свернулась змеиная кожа в локоть длиной.

Но Кинфера таким было не пробрать. Кто учился в Школе Тамбо, тот в лавке аптекаря трапезничать может, что б там ни стояло на полках.

– Никого из ваших не видели в Линнивэ…

– …случилось. Боятся покидать лагерь…

Умаявшись ждать, пока Дег и Салиэль нашепчутся и накраснеются, Кинфер развернулся к прилавку и стал перебирать пузырьки. В отличие от других, беспорядочно растыканных на полках, эти были начисто протерты и выставлены аккуратными рядками. К каждой склянке подвязан клочок пергамента, где было указано, как действует состав, и перечислены основные компоненты.

Эльф неуверенно перебирал пузырьки, старательно вспоминая занятия в городской лекарне. Как помочь организму, что борется с отравой? Наверное, подойдет вот это средство: «Почистить кровь. Настой на красном вине. Корень девясила, плоды шиповника, цветы календулы, ягоды калины». Непременно нужно взять состав от жара: крапивный сок, липовый цвет, яснотка. И еще, наверное, нужен вот этот пузырек, на котором указано: «Для сердечной силы. Чеснок, боярышник, корень имбра».

На самом деле очень большая удача, что в Линнивэ живет именно аптекарь, а не травник. Если б еще вместо Кинфера на лагерь кочевников вышел целитель!

Эльф помнил, как действовал главный целитель городской лекарни. То был пожилой маг, лечивший людей более половины века, и ему хватало одного внимательного взгляда, чтоб определить болезнь. Старик говорил: у этого человека кровь течет медленно и собирается в сгустки – давать ему чесноку с медом. А у этой женщины вы напрасно лечите глаза: она плохо видит оттого, что у ней белый лед в затылке. А этот мужчина страдает из-за того, что сердце неровно стучит: вот же вокруг него зеленый клубок – давайте больному пустырник и боярышник…

На того мага из лекарни самые лучшие целители глядели как на божество, мечтая со временем достичь подобного мастерства. В свою очередь, сами они были примером для целителей рядовых, которые казались виртуозами молодым магам… Ну а Кинфер не умел и того, на что были способны эти молодые целители уже после года обучения.

Спрашивается, думал эльф, в чем замысел Божини, которая направила к кочевникам именно меня?

– …что это могло быть?

– Нет, Дег. Здесь все спокойно.

Поведение Салиэль казалось Кинферу странным. Неправильным.

Ему не нравилось, как она говорила с Дегом и какие опасливые взгляды бросала на него самого. Не понравилось, как Салиэль посмотрела на отобранные им склянки – встревоженно, неодобрительно, словно эльф ядов набрал.

А яды здесь тоже наверняка были. Под прилавком либо на самых нижних полках, заставленные пузырьками с наиболее мерзким содержимым.

Из лавки Кинфер тактично вышел первым. Рассовал пузырьки по карманам и присел на ступени, сонно таращась на единственную улицу Линнивэ.

Поселок и поселок себе. Обычный – насколько это слово применимо к дриадскому поселению. Попервости Кинферу думалось, что жители Даэли едва ли не в гнездах обитают, однако ничего такого до сей поры ему не встретилось. Глинобитные и соломенные домики, деревянные – редко: дриады не портят живых деревьев. Изгороди из дикого винограда меж домами. Дороги немощеные, просто хорошо утоптанные. В дождь, наверное, из дому не выйти. Впрочем, кто их знает, дриад этих. Быть может, на такой случай у них плоты припасены где-нибудь под кроватями.

Словом, все самое обычное, разве что с оглядкой на любимое дриадское единение с природой. Без нужды ни растения не погубят, ни живности.

Любопытно: враждебное существо, сидящее недалеко от поселка, может взволновать дриад настолько, чтоб хотя бы попытаться его отыскать да прибить от греха?

И, если поблизости действительно обитает злобное, почему Салиэль сказала Дегу, что в поселке спокойно? Быть может, неведомая тварь только на чужаков нападает, а с дриадами пребывает в пресловутом единении? Быть может, существо не такое уж злобное, хотело не сожрать и не убить ребенка, а только напугать – потому Вжина и выжила? А куда подевался целитель кочевников?

– Салиэль сказала, чтоб ты зашел, – Дег, взъерошенный и немного смущенный, опустился рядом на ступени. Дверь оставил непритворенной.

– Зачем?

– Что-то сказать хочет. О настойках.

Эльф неохотно поднялся. Ему не нравилась Салиэль, озадачивало ее поведение и перепуганные взгляды, но пренебречь помощью аптекаря было бы совсем уж детской глупостью.

Поэтому в лавку Кинфер вернулся. Хотя рожу при этом состроил очень кислую.

Салиэль стояла за прилавком, комкала в руках поясок своего платья, глаз не поднимала. Когда эльф вошел, она съежилась, еще ниже опустила голову.

Кинфер подошел, скрестил руки на груди.

– Что желает поведать почтенный аптекарь о своих целительных составах?

Салиэль оставила в покое пояс и облокотилась на стойку обеими руками. Посмотрела эльфу в глаза – решительно, даже с вызовом.

– Их нельзя использовать.

Кинфер моргнул.

– Почему?

– Если девочка выживет – плохо будет. Хуже, чем если умрет.

– Что-что? Для кого будет хуже?

– Для всех. Для ее родителей. Для кочевников. Для тех, кто окажется рядом с ней.

– Так ты знаешь, что ее покусало?

Салиэль снова опустила взгляд.

– Догадываюсь.

– Значит, что-то забредало в Линнивэ?

– Ничего сюда не забредало. Просто… укус в область плеча, беспамятство и жар, замедленное биение сердца, напряжение тела – узнаваемые признаки.

– И?

– Земий.

– Что-что?

– Кто-кто, а не что-что. Вампир, вурдалак, из тех, что водятся только здесь, в лесах Даэли. И то, хвала Божине, очень редко.

Кинфер хрустнул пальцами. Эльфийка быстро глянула на него и заговорила – сбивчиво, почти шепотом:

– Земий никогда не убивает сразу, вначале только отпивает у жертвы глоток крови. С его слюной в рану попадает обездвиживающий яд. Потом вампир уволакивает жертву в свою нору и держит ее там несколько дней, питаясь кровью от бесчувственного тела до тех пор… пока датель не умрет.

– Вжину не забрали в нору, – Кинфер снова хрустнул пальцами.

– Иногда земию не нравится вкус крови жертвы. Тогда он бросает ее. И если она не умрет, то…

– Превратится в вампира, как же.

– Нет. В другого монстра. Он не будет жить долго, но причинит много горя. Девочка обречена, но, если она выживет, обречены все, кто будет рядом с нею.

Эльф поморщился.

– И ты ждешь, что я поверю в земиев? В тварей, которым раз в несколько дней нужно тело для питания? Да весь край бы давно был начисто высосан!

– Земии – не обычные вампиры. Они могут обходиться растительной пищей. К тому же их очень мало. Каждый раз, выходя на охоту, вампир рискует своей жизнью. Временами кровь может оказаться смертельной отравой для него – именно такая и приходится не по вкусу, вот тогда он и бросает жертву. Тварь, которая укусила девочку, мертва или вот-вот умрет.

– Знаешь, что. – Кинфер оперся на прилавок, наклонился к эльфийке. Уши у него горели. – По Магической Школе не реже пяти раз в год разлетаются слухи. Про жутких монстров, про страшные беды и про то, как все мы неизбежно передохнем, вскорости и в корчах. Сначала их принимаешь всерьез, а с годами перестаешь замечать. Так вот: в твою йель’во сляпанную страшилку не поверил бы даже придурочный первогодок.

Салиэль качнулась вперед, собираясь что-то еще сказать, но Кинфер решительно выставил перед собой ладони.

– И не пытайся. Попрактикуйся лучше на Деге. Если вдруг он скажет, что его дочку не нужно лечить, значит, у тебя получилось состряпать историю поправдивей этой. Но не шибко надейся, что я в нее тоже поверю.

– Да ты полный тэй’ке дат-ва, – выдохнула эльфийка.

– Най марангат-та тэй мэпув’ва, и никуда не сворачивай по дороге! – огрызнулся Кинфер.

Губы Салиэль задрожали, она покраснела – уродливо, пятнами, под которыми симпатичные темные веснушки выглядели совершенно нелепо.

Маг фыркнул и вышел из лавки, сильным пинком отворив дверь, да так и бросив ее нараспашку.

* * *

Поляна, на которой обосновались кочевники, выглядела свежо и невинно.

Примятая зеленая трава, шелест листьев на огромных деревьях, терпкий запах хвои, густо-синее небо, проглядывающее меж ветвей. Голоса птиц, заливистые, звонкие – заслушаться! Десяток тягловых лошадок, щиплющих травку. Деловито снующие люди – однако лица у них напряженные, и все то и дело зыркают по сторонам.

Ребятни не видно вовсе.

– Родители теперь не выпускают детишек, – отметил Кинфер.

– Не, – помотал головой Дег. – Малышей у нас всего двое: Вжина да мальчишка, стряпаря сын. Только он маленький совсем, года не сравнялось.

Кинфер подошел к ручейку, наклонился, зачерпнул ледяную воду ладонями, с мычанием окунул в них лицо. Не очень-то хорошее лекарство от сонливости после целой ночи на ногах, но другого пока не предвидится.

Стоило войти в шатер – глаза тут же снова начали слипаться в полутьме, а душный воздух сделал голову дурной и тяжелой, словно кочан сгнившей капусты.

Айфа сидела у постели, держала пузырек от жарогонного состава в одной руке, ладонь дочери – в другой.

Дег подошел, тоже присел, взял вторую ладошку Вжины, поднес к щеке, закрыл глаза.

Кинфер опустился на колени рядом с Айфой, потрогал лоб и щеки девочки. Она выглядела хуже, чем вечером: теперь уже явственно темнели круги под глазами, ввалились щеки, еще больше скрючились пальцы. Жар вернулся. Эльф отогнул одеяло с шеи и плеч Вжины. Следы укусов припухли и налились багровым.

– Я говорил убрать одеяло? – бросил Айфе, стянул его полностью.

– Ты поучи меня еще, – огрызнулась та, но натягивать одеяло обратно не бросилась.

Кинфер вытащил из карманов склянки, аккуратно составил их в ряд на низком столике.

– Вот лекарства. Раз ты сама все хорошо знаешь, так я пойду своей дорогой тогда? А ты без меня тут справишься?

Айфа, глядя в пол, помотала головой. Эльф принялся выколупывать из пузырьков пробки.

Эх, а ведь надо было взять мазь от воспаления, и как не подумал? Следы укуса вон как разнесло! Непонятно, воспаляется ли рана от яда или от грязи? Наверняка ее сразу не промыли, не опрыскали вином…

В лекарне учили обращаться к зараженной крови, но Кинфер не был уверен, что вспомнит заклинания и пассы, а услышать отзыв и вовсе едва ли сумеет. Однако эльф добросовестно попытался. Следуя заветам одного из магистров, закрыл глаза и поднял руки над лицом девочки. Если верить словам лекаря, то руки сами должны были вспомнить движение, а голова – заклинание.

Что-то и впрямь всплыло в памяти. Кинфер медленно, ритмично проговорил положенные слова, но, как только попытался осознать их, воспоминание ушло. Бледно-розовый дымок, тянущийся от его пальцев к следам укусов, был совсем прозрачным.

Плохо. Вымотавшийся, сонный, голодный маг, толком не знающий ничего о лекарском деле, за которое взялся. Вот так удача пришла кочевникам!

Надеяться на целительные составы? Их одних будет мало, к тому же доведется обойтись только этими пузырьками: Кинфер теперь не решился бы снова пойти к Салиэль. Иди знай, что за составы она подсунет, если открыто говорит, что ребенок не должен выжить.

С чего это она так решила, любопытно узнать? Ведь не в байке про вампиров дело?

Разумеется, Кинфер не поверил словам Салиэль. Ее история звучала предельно глупо. Встреча оставила гадкий осадок, который никак не желал пропадать, а эльфу и без того было неуютно.

Кинфер несколько раз зажмурил глаза, пытаясь избавиться от неприятной скребущей сухости. Посмотрел на девочку.

Судя по всему, долгой борьбы не будет. Либо Вжина пойдет на поправку в ближайшее время, либо… Как ни далек был эльф от целительской науки, он понимал: долго ребенок просто не выдержит.

Ему нужен состав, который остановит действие отравы, который будет бороться с самим ядом, а не с последствиями его воздействия. А такого состава у Кинфера нет, и каким он должен быть – неизвестно.

– Что нам делать? – тихо спросил Дег, когда Кинфер достал пробку из последней склянки.

«Вот бы мне у кого узнать то же самое!» – в отчаянии пожелал эльф, а вслух ровным голосом ответил:

– Дать мне ложку.

Айфа принесла деревянную ложечку с грубо вырезанным на ручке медвежонком. Наверняка Вжина раньше пользовалась ею за столом.

Кинфер принялся отмерять лекарство из первого пузырька. Сколько снадобья нужно взрослому – он помнил. А ребенку? Решил взять вдвое меньше.

Эльфу очень не хотелось, чтобы кочевники понимали, насколько он растерян. Они доверились магу – значит, маг должен помочь. Даже если ему самому страшно до дрожи в пальцах и сделать он может немногим больше, чем сами кочевники.

За девочку он переживал до одури. Жаль ее было так, что словами не передать. Но сильнее всех прочих чувств был страх. Что, если он не сумеет помочь? Что, если Вжина умрет? Умрет потому, что ученику-дуралею было скучно слушать магистров в лекарне.

Почему ребенок должен расплачиваться за твою безответственность, эльф?

– А теперь что делать? – снова спросил Дег, когда отмерянные из последнего пузырька капли были влиты Вжине сквозь зубы.

– Айфа может поспать, – решил Кинфер. – Лучше всего где-нибудь на улице, на свежем воздухе.

– Это ты что, из собственного дома меня выставлять удумал? – Женщина сложила руки на груди.

Она выглядела скорее забавно, чем пугающе, и в другое время эльф бы непременно улыбнулся.

– Тут, в тяжелом воздухе, при свете, под наш с Дегом бубнеж отдохнуть тебе не удастся, – Кинфер назидательно потряс перед Айфой деревянной ложечкой и добавил: – Это я как маг тебе говорю.

Женщина молча поднялась, прихватив сброшенное с Вжины одеяло, и вышла из шатра.

– Ловко у тебя вышло с ней договориться, – с оттенком зависти заметил Дег. – Попробовал бы я такое заявить – на полдня завелась бы.

– Так мне-то от нее ничего не надо. Я на ее бубнеж возложу конский хрен, да и весь сказ.

Дег вздохнул.

– К тому же, – продолжал Кинфер, растягиваясь во весь рост на циновке (глаза тут же начали слипаться), – перед чужими не принято блистать всеми гранями своей паскудности. С чужими мы обычно посдержанней, повежливей.

Эльф помолчал несколько вздохов и горько добавил:

– Хотя в этом нет никакого смысла. Пусть бы лучше чужие терпели нас злыми, расстроенными, раздраженными. А с близкими бережно надо. Они на то и близкие.

Дег тоже улегся на циновку по другую сторону от постели Вжины и спросил:

– Нам тоже можно поспать?

Он скорей понял, чем увидел, как эльф мотает головой.

– Лекарства нужно давать. И еще поить ее. До вечера дотянем, а дальше будет видно.

Дег помолчал, подумал и предложил:

– Хочешь – поспи немного. Я ее буду поить, а потом разбужу тебя, чтоб лекарство дать.

– Ты сам не засни только, – пробормотал Кинфер и в единый вздох провалился в черный колышущийся мрак.

Без всяких сновидений.

* * *

День прошел в рваном сонном мареве.

Кинфер и Дег спали по очереди. Вливали сквозь стиснутые зубы Вжины воду, давали лекарства, обтирали мокрой тряпицей. Казалось, все без толку. Если жар и спадал, то не до конца и ненадолго. Девочка лежала словно деревянная, с напряженными ногами и пальцами, редко и неглубоко дышала. И все сильней бледнела, все четче обозначались синие круги у нее под глазами. Следы укусов опухли и покраснели еще больше.

Кинфер упрямо шептал те немногие заклинания, которые мог припомнить: от жара, для укрепления тела, для поддержки дыхания – хотя не замечал, чтобы от них была польза. Во всяком случае, девочке лучше не становилось.

Маг обтирал Вжину водой и отмерял целебные составы, надеясь, что делает это правильно. А затем ненадолго проваливался в сон. Просыпаясь, все сильнее отчаивался. Он делал все, что мог сделать, но этого не хватало.

Можно было лишь надеяться, что крохи познаний Кинфера, целительные составы Салиэль и собственные силы Вжины могут перебороть действие неведомого яда.

Айфа весь день не показывалась – видимо, спала, вымотанная этой ночью и предыдущими. Зато дважды приходил Ильдомейн.

В первый раз он появился около полудня, принес миски с горячей едой – гречневая каша, крупно порезанная морковь, большие шматки мяса. Глубокие миски были прикрыты лепешками, толстенькими, румяными, тоже горячими.

Только тогда Кинфер вспомнил, что ничегошеньки не ел уже почти сутки. А выдались эти сутки еще теми!

Пока эльф и Дег, особо не растрачивая слов, наворачивали кашу-суп, Ильдомейн делился новостями и собственными соображениями.

Новостей было немного, а вот соображений хватало.

– Так раз вы сходили до Линнивэ и ничего по дороге не встретили, может, и правда, безопасно там, а? На лагерь ничто не напало за эти дни, а вокруг-то ни ограды, ничего. Даже коней никакая погань не попортила. Даже припасы не подъела. Значит, что? Я так мыслю: мы-то спервоначала перепугались, конечно, да с того перепуга повели себя не умней, чем дети малые. Потому как всяко надо нам дальше двигаться. Даже ежели где какое страховидло засело – так и что? Оно-то плохо, а только мы все одно посреди леса – что в лагере, что в дороге. Потому как в Даэли, почитай, одни леса и есть, и деваться нам отсюда некуда. Так что получается? Получается, дальше двигаться надо, потому как припасы рассчитаны и время на дорогу отмеряно. Еще дней пять-семь – холодать начнет, дожди польют. Что мы будем делать, ежели не доберемся до Меравии к тому вздоху? Плоты вязать?

Дег облизал ложку.

– С другого бока, – продолжал Ильдомейн, – пока дите лежит влежку, трогаться в дорогу вроде как и неправильно. Болеть на ходу тут каждому случалось, потому как в дороге мы почти все время, а только такого еще не бывало. Да и магу не по пути с нами, потому как мы в Меравию путь держим, а он – в Алонику, ежели еще не одумался. А что это означает? Что нам на юг путь лежит, а ему – на запад. И вот что со всем этим делать прикажете, а? Ждать – так времени у нас не с большим гаком в запасе, а порядок вот уже шататься начал. Народ осмелел-то, когда вы из Линнивэ целыми вернулись, уже кое-кто за грибами наладился. Глядишь – разбредутся по округе, а потом еще кто пропадет или покусанным отыщется. И что – сидеть тут дальше, пока этот новый покусанный в себя не придет? Прям хоть бери да поселок отстраивай посреди леса, что нам вовсе даже без надобности.

– К чему ты ведешь? – перебил Дег.

– А к тому, – Ильдомейн потешно надул щеки и мельком глянул на Вжину, – что выдвигаться надо вскоре. Сам знаешь, мы в этих местах завсегда десяток дней стоим. Но в этом же годе в Гижуке задержались? Задержались. Значит, что? Поторапливаться надобно. Мало толку будет, если все тут застрянем в дожди.

Дег молчал. Ильдомейн прочистил горло и повернулся почему-то к Кинферу.

– Вот я и хочу сказать: мы через два дня отправляемся в дорогу. Как бы не пришлось нам Дега с семейством в Линнивэ оставить. На возах ездить, как мы – не пешком брести, само собою, однако ж плохо с дитем совсем. Плохо! Что я, слепой разве, не вижу?

– Ну так и спрашивать нечего, – буркнул Кинфер. – Раз видишь.

Ильдомейн подошел поближе, оглядел девочку внимательно.

– Эй, маг! Она выживет-то?

– Не знаю, – эльф отодвинул опустевшую тарелку и потянулся за лекарствами.

* * *

– Остаться в Линнивэ! – Дег сидел на соломенной циновке и покачивался, обхватив ладонями голову. – Да я ж разве против того, чтоб остаться? Только ведь Айфа сровняет поселок с землей ко бдыщевой матери, а вначале лавку Салиэль подожжет. И горло ей перегрызет. И еще Божиня знает, чего натворит. Как тут останешься в Линнивэ, а, Кинфер? Нельзя нам оставаться, никак нельзя!

Эльф молча обтирал Вжину влажной тряпицей. Живот у девочки ввалился, ребра были видны наперечет. Круги под глазами стали синюшными, губы побледнели, как у покойницы. Кинфер то и дело прикладывал пальцы к шее девочки – проверял, стучит ли сердце.

Он все больше уверялся, что через два дня у Дега не останется ничего, что помешает двинуться в путь. Либо, что вернее, осесть в Линнивэ с Салиэль навсегда, отправив Айфу дальше путешествовать с кочевниками либо прикопав у поляны.

Впрочем, последнее едва ли. Дег не походил на человека, который способен на подобное.

– Кинфер! Ты что думаешь про это, а?

После урывистого сна и сытной еды сил прибавилось, уже не было так немыслимо трудно держать глаза открытыми. Эльф знал, что бодрость скоро уйдет, усталость снова вопьется в не отдохнувшее тело, однако нужно было воспользоваться тем, что имеется.

– Принеси воды, – вместо ответа сказал Кинфер и протянул Дегу ковш.

Когда тот вышел, эльф глубоко вдохнул, потряс ладонями, прикрыл глаза ненадолго. Зашептал заклинание – ритмично, четко, медленно. Если б кто-нибудь сей вздох стоял рядом – он сказал бы, что не происходит ровно ничего. Но Кинфер ощущал, как тягуче и нехотя стекает энергия с пальцев, оборачивается под горлом Вжины, силится впитать толику липкой скверны, что окутывает девочку.

Это заклинание относилось к числу немногих, которые он хорошо запомнил в лекарне, – оно потрясло и встревожило эльфа, и он все не мог поверить, что маги способны на такое: добровольно делиться своей жизненной силой, в то же время оттягивая на себя часть болезни недужного. Тогда Кинфер просто не поверил, что какой-либо маг в здравом разуме пожелает сделать подобное, но заклинание и пассы запомнил. Не иначе как от изумления.

Вернулся Дег с водой. Эльф опустил ладони в ковш, сцепил зубы и заставил себя поглядеть на воду. Она осталась прозрачной. Ничего не получается, хоть тресни.

Кинфер бросил в ковш тряпку, обхватил руками колени, уткнулся в них лицом. Хотелось выть от бессилия.

– Все плохо, да? – спросил Дег.

Его голос звучал спокойно. Только дрожал, как и руки, которыми он вытащил тряпку из ковша. Вытащил, отжал и принялся обтирать Вжину.

– Нельзя больше спать, – тихо сказал Кинфер, снова придвинулся к постели, поднес ладони к лицу девочки и зашептал жарогонное заклинание. Его не хватало, даже в связке с составами. Ребенок горел. – Расскажи что-нибудь, Дег. Все равно, что.

– Хм?

– Один целитель в Школе говорил, что больные в беспамятстве слышат родные голоса и держатся за них.

Дег бросил тряпку в ковш и уселся у постели, взял в свои руки ладошку дочери.

– Все совсем плохо?

– Совсем. Расскажи… как вы кочуете.

– Ну, – мужчина на вздох призадумался, – одинаково, вот как. Мы за теплом идем. Где в какое время года удобней живется – туда и движемся. В Недре и Алонике не бываем вовсе, там делать нечего. В Недре, сам знаешь, даже летом холод страшенный. В Алонике покоя нет: если не люди с гномами погрызлись, так орки с эльфами передрались. Получается так: с середины весны до половины лета кочуем по Ортаю. Вторую половину, когда в Ортае совсем жарко, проводим в Гижуке, движемся по нему до трети осени. А как бабье лето уходит – бац! – мы уже в Даэли. Здесь-то теплее, только мокро очень – вот вскоре дожди как польют, на целый день ливень зарядить может! Даже зимой тут больше воды, чем холода. В этих краях в зиму снег почти не выпадает, а лужи замерзают не всякую ночь. Вот на севере Даэли зима настоящая, снежная, только днем помалу подтаивает, а так снег лежит до весны, как положено. Но в Даэли мы долго не рассиживаемся, лесисто тут, погани всякой множество – страшновато, словом.

– Выходит, зимуете в Меравии?

– Точно. В Меравии зима почти как в твоем Ортае, разве что потеплее и снега сыплет меньше. К исходу осени мы добираемся до юго-востока и определяемся на постой кто где. Я всегда дома зимую, в Малых Ишках. Родителям помогаю, они Вжину видят – им радость, ей тоже. Хотя балуют, конечно, ну да что там. За всю зиму не насмотрятся ни на нее, ни на меня. Все ворчат, когда ж, мол, меня носить перестанет, когда ж вернусь насовсем.

– А ты что?

– Да что я… Вот у тебя есть дом, целитель? Дом, где живут близкие, где каждый куст во дворе знаком с малолетства, каждая доска в полу родная, каждый встречный как родственник? Есть у тебя такое место?

– Есть.

Дег помолчал.

– Ты хочешь туда вернуться?

Кинфер улыбнулся, и взгляд его сделался таким теплым, что Дегу даже неловко стало.

– Я возвращаюсь. Все время.

– Но не навсегда?

– Нет, – между светлых бровей прорезалась морщинка, сразу сделавшая эльфа очень взрослым. – Прежде я думал перебраться в Эллор после Школы, а потом понял, что у меня не получится обосноваться там. Эллор слишком маленький для моих устремлений и слишком цельный. Там нечего исправлять, все и так очень хорошо и достойно. Там никому не требуется доказательств, что без магов жизнь трудна и некрасива, – в Эллоре и так это знают. Поэтому я все время буду туда возвращаться, но не останусь там жить. Только когда-нибудь потом… просто останусь. Прахом под старейшим дубом.

Эльф помолчал немного, глядя в никуда, потом провел рукой по лицу, посмотрел на Дега.

– А ты не хочешь вернуться домой?

– Я не знаю, Кинфер. Мне нравится кочевать, я привык и теперь не могу на одном месте – тошно мне, тесно, метаться начинаю. А с другого бока – понимаю, что рано или поздно приеду домой насовсем. Когда родители уже не смогут сами, когда им станет тяжело, не по силам. Вернусь. И Вжину приведу.

– А жену?

Дег помотал головой.

– Она в другом конце поселка зимует, на постоялом дворе. Отец с матерью ее и не видели никогда, ну разве что случаем на улице сталкивались, знать не зная, кто такая. Ты не думай, не они нос воротят, это она к ним не хочет. Говорит, не дело кочевникам дом иметь, не одобряет. Вот всю зиму мы с Айфой не встречаемся, и веришь – ну прям еще четыре раза по столько не увидел бы ее – не заскучал бы. И как так? Жена все-таки, десять лет рядом. Ладим же все-таки. А не вижу ее – да и только рад. А вот Вжина в зиму бегает туда-сюда, от дома моего до двора, где Айфа живет. Любит она мать. Да и мать ее любит, кто б чего ни говорил.

– И куда ты Айфу денешь, когда надумаешь домой возвращаться?

Дег пожевал губу.

– Не придумал еще. Быть может, в огороде поселю, будет воплями ворон гонять от подсолнухов.

Кинфер ухмыльнулся и в который раз за этот день принялся поить Вжину водой, по ложке вливая сквозь зубы. Кажется, жар у девочки еще усилился, дыхание теперь было слышно отчетливей: неглубокое, хриплое, короткое.

Дег так и держал ладонь дочери в своей.

– Ты не думал, вернуться к родителям с Вжиной и Салиэль? – спросил вдруг Кинфер.

По большей части – просто чтобы что-нибудь сказать.

– Конечно, думал, – Дег махнул свободной рукой. – Только ведь Айфа все равно останется матерью Вжины и этого не изменить. Я могу взять в свой дом другую женщину, но я не могу сделать ее матерью ребенка, который у меня уже есть. А, да что там. На деле все куда проще: они бы не поладили, так что и говорить тут не о чем.

– Кто, Салиэль и твои родители?

– Салиэль и Вжина. Думаешь, можно просто сказать восьмилетнему ребенку, что папа никогда не любил маму, поэтому теперь будет жить с вот этой тетей? А Салиэль – ну, она просто не любит детей. Даже своих заводить никогда не хотела, оттого и с мужем не ужилась. Где там с чужим дитем поладить, а? Не вышло бы ничего, целитель, ни-че-го, – Дег помолчал и горько добавил: – Не понимаю, зачем Салиэль вообще понадобилось замуж. Всю жизнь она бредила мазями, травами и прочей этой скляночной премудростью. И еще единением с природой.

– Да уж, в Даэли без единения никак, – едко отметил Кинфер. – Сплошное единение наступает на тебя со всех сторон и того гляди соединит с природой по самые потроха.

– Ты много еще не видел, маг. Я сколько кочую, столько уверяюсь, что есть у дриад своя мудрость. Знаешь, сколько призорцев осталось нынче в Идорисе?

– Знаю. Мало.

– Верно. Много меньше, чем было при наших дедах. Люди перестают нуждаться в призорцах. Забывается суть обычаев, на смену вере и знаниям приходят сомнения. А призорцы существуют до тех пор, пока в них верят. Вот и скажи: на что начинает походить нынешний мир? В городах нет ни хатников, ни банников, реки текут бесхозные, лешаки побросали леса подле трактов. Ютятся призорцы по диким местам, по здоровым лесам, по деревням далеким, подальше от езженых дорог и городов.

– Видал я таких ютящихся, – отмахнулся Кинфер. – Целую деревню скрутили в рог: подавай им почет, уважение, ритуальные поклоны и человеческие жертвы. Дикость!

– Не дикость, а единение, – уперся Дег. – Исконные правила уживания людей и призорцев. Традиции уважать надобно, и если призорцы озлились – значит было за что. Конечно, они ждут к себе почета. А как иначе? Мы ж ведь только изгаживаем все вокруг, а они – чистят, правят, порядок блюдут. Ты представь, маг, куда Идорис прикатится лет через полсотни! Когда остатки призорцев уйдут в Даэли, а кто не успеет – того попросту не станет, – так что с нами-то будет? Реки без водников обезрыбеют и загниют, в лесах станут кишеть клещи да зайцы, в городах зацарюют обнаглевшие крысы… Я десять лет кочую, и то уже вижу, как меняется мир!

Кинфер только рукой махнул.

– Так что еще и поэтому Салиэль всегда тянуло сюда, в Даэли. Тут бегает и растет много всякого, что приспособить для зелий, а призорцы не переведутся никогда. Ну и вот скажи: кто ей мешал те десять лет назад перебраться сюда вместе со мною, а? Даже в голову ей не приходило, видишь ли. А теперь вот приходит, да только все уже не просто…

Кинфер неспешно, чуть тщательней необходимого отжал тряпку и принялся обтирать Вжину.

– Выходит, Салиэль с тобой ничего не светит, так? Потому как, даже если ты решишься переступить через Айфу, дочь не оставишь. Но ты не можешь уйти от Айфы, не оставив Вжину, потому что Салиэль не нужны чужие дети. Так получается?

Дег поморщился.

– Ну пнул же прям точненько в самую рану сапогом. И что ты за спаситель такой, Кинфер?.. Придумается что-нибудь. Вжина подрастет – там видно будет.

– Ну да. – Кинфер шлепнул тряпку обратно в ковш. – И когда ты посчитаешь дочку достаточно взрослой, лет через десять? Салиэль уже согласилась дождаться того светлого вздоха или вы ничего такого не обсуждали?

– По правде-то, – признал Дег, – когда нам выпадает возможность увидеться, мы мало чего успеваем обсудить.

– А стоило бы, – протянул эльф. – Ох как стоило бы.

– Хм?

Ильдомейн, ввалившийся в шатер с грацией цепного волкодава, избавил Кинфера от необходимости что-либо объяснять.

– Эй, маг, – Ильдомейн поманил эльфа, – пойдем-ка со мной. Ты, Дег, присмотри за дитем сам пока. Недолгенько.

На улице в глаза Кинферу брызнул желтый солнечный свет, вкатился в легкие вкусный лесной воздух. Эльф на несколько вздохов замер, отчаянно щуря глаза. Бдыщев хвост, как же, оказывается, тяжко под кожаным пологом шатра и как хорошо снаружи, на теплой, почти летней еще поляне!

Надо вытащить Вжину на воздух. Срочно.

– Эй, а ну стой! – Коренастый Ильдомейн повис на плечах Кинфера, чуть не повалив того наземь. – Я тебя глаза пожмурить вызвал, что ли? А ну пошли со мной сей вздох!

– Девочку нужно вынести на воздух.

– Успеется, – отрезал Ильдомейн и чуть ли не вприпрыжку потащил эльфа через лагерь.

Какие-то люди, попадавшиеся навстречу, зигзаги между шатрами, пара лошадей, щипающих травку, коряги, пенек… Салиэль.

Ильдомейн остановился перед эльфийкой, и Кинфер остановился тоже.

На ней было другое платье, льняное, с плетеным нитяным пояском. Волосы, с утра завязанные в косу, эльфийка закрутила в пучок над самой шеей и стянула широкой лентой.

Глядя на ее опрятный наряд, эльф подумал, что сам он должен выглядеть пугающе. Все в той же походной одежде, наверняка смявшейся и чем-нибудь заляпанной. С красными опухшими глазами. Смертельно бледный после напряженного колдовства. Дивное зрелище.

– Что, решила бросить гнетущий покой и присоединиться к кочевникам? – недружелюбно поинтересовался Кинфер. – А меня на кой хвост приволокли сюда? Маговское благословение надобно? Или заколдовать ее в коняшку, чтоб Айфа ничего не заметила?

– А ты умеешь? – заинтересовался Ильдомейн.

Кинфер поглядел на мужчину с доброй жалостью, и тот смущенно потупился.

– Поговорить с тобой хочу, – голос эльфийки звучал глухо и тоже не шибко приветливо.

– Говори.

Салиэль посмотрела на Ильдомейна. Тот пару вздохов тоже пялился на эльфийку, потом смущенно хекнул и повернул обратно к лагерю.

– Ты зря мне не веришь, – заговорила она негромко. – Даэли не похожа на другие края Идориса. Здесь встречается такое, что в страшном сне бы не привидится тому, кто вырос в Меравии или… откуда ты родом?

– Неважно, – эльф со скучающим видом рассматривал подлесок. – Не только в Даэли встречается всякое. В Недре вон драконы в горах дрыхнут. И я знаю, что на свете есть много такого, что мне не встречалось и, дай Божиня, не встретится. Но вот вурдалаки… вурдалаков не существует, Салиэль. Нигде. Кровь пьют лишь комары, бабочки-совки да нетопыри-резуны вроде того, что у тебя в лавке. Но они не ядовиты.

– Что же укусило девочку? – тихо спросила эльфийка, глядя на коврик прелой хвои у себя под ногами.

– Не знаю, – Кинфер развел руками. – Знал бы – может, лечил бы с большим толком. Гарпия? Серая бойга? Или особо жирный лори. Или щелезуб. А может, нарывник или малашка. Тьфу, да мало ли дряни тут водится?

– Ну а сам ты как думаешь? – Эльфийка все не поднимала глаз. – Как думаешь, кто укусил ее?

– Бешеный бурундук! – вызверился эльф. Отвернулся. – Сказал же: не знаю. Чего ты хочешь? Зачем пришла? Думаешь убедить меня придушить дите подушкой, пока оно не перекинулось в жуткого монстра?

– Нет, – Салиэль покачала головой, продолжая глядеть себе под ноги. – Уже вижу, что убедить не получится. Но, если она все ж таки выживет… ты посмотри ей в глаза. Увидишь зеленые сполохи – знай: это уже не ребенок. Это монстр, созданный ядом земия.

Кинфер помолчал.

– И что этот монстр будет делать?

Салиэль пожала плечами. Эльф скрестил руки на груди.

– Не придумала еще?

– Я не придумываю, – поморщилась эльфийка, – просто ты меня не слушаешь.

– Почему? Слушаю. Внимательно даже. Насколько могу в этом вот паскудном состоянии. Только ты не говоришь ничего толком. Голос пропадает от волнения? Так у тебя, быть может, найдутся книги или манускрипты, описывающие земиев?

– Нет у меня никаких манускриптов.

– Достойные почтения очевидцы? Кто-нибудь поубедительней впавших в маразм дриад?

Эльфийка молчала.

– Угу. Значит, если девочка выживет и у нее зазеленеют глаза, то придушить ее подушкой все-таки надо. Ясно. А Дега к тебе под крыло сразу направить или подождать денек? Чтоб ты продышалась и не очень явно радовалась, что чужие дети не отравляют твое счастье?

Салиэль вскинулась, сжала кулаки, злобно, совсем как Айфа, сощурилась. Кинфер услышал явственный скрежет зубов.

– Да катился б ты ко бдыщевой матери, целитель! – выплюнула эльфийка. – Где ж ты только взялся на мою голову… Что ж тебя принесло в эту чащу…

Круто развернувшись, Салиэль пошагала по тропе в свой Линнивэ, продолжая причитать и сильно взмахивая руками.

– Определенно не твой добрый гений, – сказал ей вслед Кинфер и пошел обратно к лагерю.

До вечера Вжину устроили на улице, лежанку поставили позади шатра, подальше от любопытных кочевников.

Но они все равно подходили, охали, всплескивали руками. Спрашивали, не заразно ли это и можно ли чем помочь. Кинфер и Дег качали головами и продолжали выполнять привычные действия: обтирание, питье, зелья, заклинания. Девочке становилось лишь хуже.

Кинфер все больше отчаивался: все свои скудные целительские познания он применял, но их не хватало и толку не было. Как не было и уверенности, что стоит продолжать удерживать Вжину в этом состоянии, подобном агонии, потому что вывести из него ребенка он не мог.

Что б там ни говорили магистры в лекарне, а Кинфер оставался при своем: не стоит длить жизнь только ради нее самой. Помнится, тогда, видя безнадежных больных, которых удерживали одними заклинаниями, эльф хотел схватиться за голову и заорать в голос: да позвольте ж вы им спокойно помереть, изверги!

Когда солнце скрылось за деревьями, сразу стало холодно, и лежанку снова внесли в шатер.

– Я посижу, – кивнул Дег, и Кинфер, привычно вытянувшись на циновке, снова провалился в глубокий черный сон.

* * *

Когда эльф открыл глаза, то сразу понял: что-то не так.

Пару вздохов Кинфер смотрел на плошку жира, в которой мигал желтым фитилек. Перевел взгляд на заплаканную Айфу, сидящую у постели Вжины. И выругался, поняв, что было не так.

Дег тоже заснул.

Никто не разбудил Кинфера, чтобы дать ребенку лекарство и прочесть заклинания, никто не обтирал его, не давал воды. Айфа, видимо, так все время и просидела у кровати дочери, держа ее за руку и давясь бессмысленными всхлипами.

Нет бы чем помочь…

– Давно стемнело? – хриплым спросонья голосом спросил эльф и потянулся за пузырьками.

– Рассветет скоро, – хлюпнула Айфа.

Ругаться Кинфер не стал. Смысла уже не было.

Потрогал лоб Вжины – и чуть было не отдернул руку, таким жаром на нее полыхнуло.

Приложил пальцы к шее. Сердце колотилось часто, прерывисто.

Глянул на следы укусов. Красноту разнесло на ладонь.

Покачал склянку на просвет. Почти пусто. Вторая – полглотка зелья. Третья опустела еще до заката.

Заставил себя влить сквозь зубы девочки воду, потом – остатки зелий. Прошептал заклинания. Обтер водой. Хотя вместо этого хотелось совершать что-нибудь бессмысленное и разрушительное.

Бить склянки оземь. Ругаться в голос. Швыряться цветастыми шариками из ладоней. Выяснять у Божини, зачем она направила сюда именно его, а не нормального целителя, который смог бы помочь.

– Она умрет? – спросила Айфа, в который раз отирая рукавом мокрые щеки.

– Когда-нибудь – непременно, – Кинфер надеялся, что голос его звучит спокойно.

Женщина помолчала, чуть покачиваясь, так и не выпуская ладонь дочери. Потом заговорила, негромко и монотонно, уставившись на плошку, где исходил чадом огонек.

– Дег ведь наполовину хочет, чтобы она умерла. Тогда он спокойненько уйдет к своей аптекарше. Вжина держит его со мной, держит здесь. А он не хочет. Ха! Как будто мне он так уж сильно нужен! И без Дега жизнь была, и будет дальше без него. Держу разве? Пусть бы уходил! А не уходит – так и не надо по сторонам отсюда зыркать. Не дело это. Нечестно. Ни ко мне, ни к ней нечестно, никому от этого покоя нет. Хе! Один мужик решиться все не может, бегает промеж двух баб, словно куренок меж наседками, баламутит воду. А кто решит за него? Сам-то боится, мнется: так плохо, сяк неудобно. Вот и хочет, чтоб Божиня да судьба за него выбирали. Удобно. Останется лишь повздыхать да красивенько утешиться.

Кинфер покачал головой.

– Дег очень любит дочку. Зря ты так.

– Любит, – Айфа не повернула головы, не отвела взгляда от плошки с огоньком. – Очень любит. Потому и не ушел до сих пор. Потому и хочет лишь наполовину… Знаешь, маг, я даже жалею, что мы не стоим тут подолгу лагерем. А вот зазимовать бы! Да пусть бы натешился с этой эльфийкой вдосталь – спорить могу, все прошло бы! Потому как любовь – оно, конечно, хорошо, но мы ж о жизни говорим. А жизнь – не только пляски у костра да возня под одеялом. Да и не любовь у него. Так… хотелки. Наесться только все не может, времени нет у него вдосталь. А наелся бы – и думать забыл про нее, потому как не с одного они поля.

– Они выросли вместе, – напомнил Кинфер.

Разговор тяготил его. Пришел в чужой дом да застал там такое, что посторонним видеть не годится. А деваться некуда, потому как не от безделья пришел.

– Выросли. Ну да. – Айфа покосилась на спящего мужа. – На огороде вот тоже репа да тыква вместе росли. И что?

Эльф почесал бровь. А и правда – что?

– Десять лет прошло с тех пор, – продолжала женщина. – Их дороги давно разбежались и не сбегутся теперь. Ему не будет с ней лучше. Разные они. И, если по правде, не нужны друг другу.

– А с тобой ему, значит, хорошо, – не выдержал Кинфер. – И нужда друг в друге у вас отовсюду прям хлещет!

– Кто б еще спросил, хорошо ли мне, – горькая усмешка делала лицо Айфы почти старым. – Не держу я никого. И не держала никогда. Ясно?

Эльф потупился. Вот уж действительно: ему-то что? Разве он на самом деле понимает, чего и сколько здесь намешано? Он просто мимо проходил. Его дело – ребенка лечить. Хотя вылечишь его, как же… А Дег, Айфа да Салиэль сами разберутся – ну или не разберутся, так и прокачаются на краю до старости.

Кинфер вдруг понял, что не слышит больше хриплого дыхания Вжины.

Осторожно, чтобы не привлечь внимания Айфы, которая все еще бездумно смотрела на огонек, протянул руку. Прижал пальцы к горлу девочки.

И вздрогнул.

Сердце билось совершенно нормально, сильно и ритмично. Тело ребенка не горело жаром, кожа стала приятно-прохладной и чуточку влажной. Чуть не повалив Айфу на пол, Кинфер рванулся за плошкой, дрожащими руками поднес огонек к постели.

Опухоль и краснота вокруг укусов заметно спали. Вот только что же чуть не на все плечо расползались! Лицо у Вжины было бледным, как должно быть после любой болезни, но круги под глазами теперь лишь угадывались.

Круги под открытыми, едва осмысленными, совершенно сонными глазами.

Девочка медленно согнула ноги в коленях, повернула голову, посмотрела на свою ладошку в руке Айфы.

– Мам? Уже пора вставать?

Айфа обернулась, вскрикнула и кинулась обнимать дочь. Та пищала, слабо дергала ногой и уверяла, что мать сошла с ума и сей вздох ее задушит.

Кинфер медленно опустился обратно на свою циновку. Эльфа била дрожь. Казалось, что с его плеч свалился средних размеров дракон.

* * *

– Дриады же. Им хоть что приволоки, хоть упыря, который ножку младенца дожевывает, – сотню раз подумают, стоит ли прибить тварь. Природа, единение, равновесие, тьфу. А я так скажу: все в меру хорошо. Без дела живность обижать да леса рубить – это плохо. А постоять за себя надо и раскланиваться с тварью – не моги. Единение, ишь ты. Доединявшихся прежде срока в землю закапывают! Вот это и есть настоящее единение, до печенок!

Эльф рассмеялся.

Они с Ильдомейном заканчивали завтракать, расположившись у одного из небольших костров.

Дег сидел поодаль, у шатра, рядом с Айфой и Вжиной. Вокруг девочки были разложены поздние полевые цветы, которые отец нарвал по дороге из Линнивэ: давно отцветшие в других краях Идориса звездчатка, вереск, люпин.

Вжина плела венок. Дело ладилось не быстро: девочка была очень слаба после болезни.

Последняя трапеза в лагере не отличалась от других. Каша, мясо, лепешки, немного овощей и неспешная беседа. Предлагали еще эль, но Кинфер с сожалением отказался: впереди был длинный день, и провести его предстояло одному на незнакомой дороге. А тропинки в Даэли хитрые: появляются только тогда, когда ступаешь на них. Задумаешься или задремлешь, сойдешь с пути – и сгинешь в чаще.

За сутки, прошедшие после того как Вжина очнулась, эльф успел отоспаться, перевести дух и убедиться, что болезнь, чем бы она ни была и почему бы ни отступила, не собирается возвращаться к девочке. Кочевники уже почти собрали свой скарб и погрузили на тележки. Лишь пара-тройка шатров еще стояли неразобранными, но внутри уже ничего не было.

Верховую лошадку для Кинфера привел сегодня из Линнивэ Дег. Салиэль пыталась удержать его там рыданиями, сбивчивыми просьбами и чуть ли не силой, так что настроение у Дега было не из лучших – между виновато-мрачным и редкостно поганым.

После завтрака магу и кочевникам предстояло разъехаться в разные стороны.

Кинферу было грустно. Он не любил расставаний и томился неизвестностью.

Привычные к прощаниям и дорогам кочевники сохраняли благодушный настрой.

– Дриады, – эльф помотал головой, разгоняя ноющее в висках сожаление неведомо о чем. – Держали б в домах эту живность, раз так пекутся о ней. Медведей там всяких. Птахожоров.

– Они держат, – Ильдомейн хрустнул луковкой. – Но не медведей и не потому, что пекутся о них. Дриады говорят, что живность в дому отводит злых духов. У кого птица обитает, у кого ежик. У некоторых даже обезьянки болотные.

– Болотные? – Кинфер прищурился, вспоминая.

Вспомнил и замахал руками, привлекая внимание Дега. Тот оставил дочь и жену, подошел.

– Дег, – возбужденно зашептал эльф, – а у Салиэль какая обезьяна живет?

Мужчина поскреб щетину на подбородке.

– Да просто обезьяна. Какие они бывают? Мелкая, как младенец. Серая такая, мохнатая.

– Болотная. – Кинфер еще больше понизил голос. – Слушай, Дег, болотные обезьяны – больше хищники, чем всеядные животные. Понимаешь?

– Нет. А должен?

Ильдомейн тоже смотрел удивленно. Эльф хрустнул пальцами.

– У них острые клыки. И обезьяны очень сообразительные.

– И что?

– Салиэль аптекарь. Наверняка она может приготовить кучу всяких ядов.

– Как любой аптекарь, – осторожно подтврдил Дег.

Кинфер отвёл взгляд.

– Ты не думаешь, что она могла создать особый состав… Безвредный для обезьяны и смертельный для человека?

– Зачем? – моргнул Дег.

– Чтобы намазать клыки обезьяне и натравить ее на дите? – придушенным шепотом спросил Ильдомейн.

Дег содрогнулся. Кинфер глядел на него исподлобья. Эльфу было до смерти неловко, но озарение выглядело отвратительно похожим на правду.

Ильдомейн пожевал губу, покачался туда-сюда и деловито добавил:

– Ну ежели положить, что оно так, – кто ж мог предвидеть, что Вжина убежит? И как обезьяна могла узнать девчонку, портретик ей показывали, что ли? А целитель наш куда подевался?

Кинфер пожал плечами. Девочке не обязательно было убегать. Можно было подгадать и другой удобный случай. Вжина ведь не младенец, за ней не ходят неотлучно. Вокруг лес, а обезьяна, хоть и болотная, прекрасно лазает по деревьям. Других девочек в лагере нет, путать не с кем. Достаточно объяснить, что нужно укусить ребенка. Может обезьяна это понять? Кинфер был уверен, что может.

Вот куда подевался целитель – тот еще вопрос. Но наверняка и на него есть ответ!

Эльф молчал. Ильдомейн, видимо и без него пришедший к тем же выводам, колупал прелую листву носком сапога.

Дег долго смотрел на дочь, щурясь, потом обернулся к Кинферу.

– Не верю я в это. Не надо так о Салиэль. Она не могла.

Ильдомейн глядел, как Дег возвращается к жене и дочери.

– И впрямь блажь тебе взбрела какая-то, эльф.

– Наверное, – неохотно согласился Кинфер.

Развивать тему не хотелось.

В самом деле, мало ли, что ему придумалось. Сами разберутся. Все во всем разберутся сами: Дег и Салиэль, Дег и Айфа, Ильдомейн и его подопечные. А Кинфера ждут в Алонике. И без того задержался сверх меры.

Эльф облизал пальцы, неспешно поднялся, потянулся и закинул голову. Долго, до рези в глазах смотрел наверх, на бледно-голубое небо в редких рваных облачках. Потом прикрыл веки, вдохнул всей грудью сладковатый вкусный воздух.

Осень.

– Ну что, маг, возвращайся живым из той безумной Алоники, – услышал он голос Ильдомейна. – И да вразумит тебя Божиня, чтобы не шатался боле по таким опасным местам. Ты парень-то хороший, жаль будет, ежели сгинешь до срока.

Эльф открыл глаза, огляделся и вздохнул. Отчего-то грустно.

– Спасибо. И вам не хворать.

Ильдомейн преувеличенно бодро похлопал его по плечу.

– Быть может, свидимся еще?

– Быть может.

* * *

Дег и Кинфер махали друг другу до тех пор, пока деревья не скрыли из виду чалую лошадку и всадника.

Только потом Дег вскочил на телегу, устроился рядом с женой и дочкой.

Все было готово к отъезду: уложены последние пожитки, запряжены лошадки. Кочевники занимали привычные места в своих тележках и уже радостно гомонили, предвкушая золотистую меравийскую осень, вкусный хлеб с отрубями и семечками, густое вино из розового южного винограда.

Хотя добираться до Меравии через леса Даэли предстояло еще никак не меньше пяти дней.

Дег откинулся спиной на куль с крупой, приобнял дочь за плечи, легонько дернул Айфу за рукав.

– Передай водички, пожалуйста!

Подхватил протянутую женой деревянную баклагу, плеснул в кружку. Вода была родниковой, еще холодненькой.

Дег протянул кружку дочери:

– Хочешь?

Вжина энергично помотала головой, пониже надвигая на лоб густой сине-бело-желтый венок.

Под тенью цветов почти не видны были изумрудные сполохи в ее голубых глазах.

Магия дружбы (восемь месяцев после выпуска)

– Порталы, что ведут в Миры, закрываются для детей, когда те становятся взрослыми. Меня гложет желание применять нечто столь же символичное на вступительных беседах с молодыми магами. Чтобы они, придя в Школу, сознавали себя взрослыми и не думали, что могут продолжать уходить от ответственности.

– Вы зря прилагаете к магам человеческие мерки, магистр. У магов свой путь – кому это знать, как не вам? Непрестанно напоминая ученикам о долге, вы не вызовете ничего, помимо отторжения. А считая, что без утомительных уговоров обученный маг не ступит на путь жизнепознания, вы подвергаете сомнению сам замысел Божинин. Вы понимаете это, магистр?

Разговор магистра и жреца, подслушанный в коридоре Магической Школы

– А теперь маги приходят на смену призорцам!

Парень откинул за спину длинные темные волосы, сделал глоток из своей кружки и зажевал эль куском копченого сыра. Двое эльфов, сидевшие за его столом, рассмеялись.

– Я не шучу! – повысил голос парень. – Сами подумайте! Призорцев становится все меньше, никто больше не блюдет порядка в лесах, в горах, на лугах. Зверье то мрет, то плодится без счета, озера становятся болотами, хиреют полезные растения, вылезает на свет всякая погань. И еще появляются болезни, которым нет названия, потому как природное равновесие все больше нарушается. И кто, скажите, в первых рядах встает на защиту людей от бед и болезней, чудовищ, природных и прочих напастей? Ну кто, а?

Сегодня в таверну набилось столько народа, что пришлось приоткрыть окна – иначе не продохнуть. Люди, гномы, эльфы, орки перемещались по залу туда-сюда: одни подсаживались к жарко натопленному камину, другие – к окошку, освежить голову холодным зимним воздухом.

– В твоих словах есть зерно истины, – признал один из эльфов, – маги помогают многим. Но ведь не только они! Сколько жрецов печется о людях по селениям, сколько лекарей спасают жизни человечьи? А эти добровольческие сброды, что пытаются сберечь озера от загнивания, а поля освобождают от кротов? А сколько стражи толчется на дорогах, оберегая, матерь их лесом, покой путников денно и нощно? Знаешь, сколько? А ты – маги, маги…

– Конечно, – не смутился темноволосый, – не только маги находят свое призвание в помощи прочим, но именно маги имеют для этого самые богатые возможности. Вот жрец, к примеру, – он может лишь трепаться и махать ромашковым веником. Стражники дорожные только бумаги проверяют и пошлину собирают, ну временами волка заблудшего пристукнут, если не обделаются. А возможности магов куда как побольше!

Парень цапнул горсть сухариков из плошки, захрустел.

– Потому я считаю, что именно магам суждено заменить призорцев, которые бросают свои края и тикают в Даэли. У магов, как ни у кого прочего, есть и стремления, и возможности, чтобы стать человечеству родными отцами и мамками. Как в свое время призорцы, маги могут находить жизненное назначение, опекая людей и получая ответную признательность за свои деяния. Но призорцы теряют свои силы в неверии, к тому же, как видим, способны просто уйти. А маги – нет, они в беде не бросят. Потому что настоящие маги, как и сказано в Преданиях, – неизлечимые защитники, опекаторы и спасатели людей!

– В Преданиях сказано «непоколебимые».

– А я говорю – неизлечимые. Разве ж тот, кто на голову не болен, будет так печься о благе других, не столь совершенных существ? Настоящему, башкой ушибленному магу не будет покоя и счастья, если он не приносит людям пользы и радости! – С этими словами парень отсалютовал своим приятелям кружкой и осушил ее в несколько глотков.

К столу подошел светловолосый мужчина, оперся о столешницу ладонями и уставился в глаза оратора, серо-голубые, шальные и немного замутненные выпивкой.

Парень отодвинул кружку и выжидательно смотрел на подошедшего человека. Тот был белокожим, кареглазым, невысоким. Лицо молодое и симпатичное, немного вытянутое. Одежда добротная, даже изящная. Оттопыренные кончики ушей придавали мужчине благодушный и безобидный вид.

– Радости посулить не могу, – голос у него был негромкий, выговор мягкий, – но охотно обсудил бы с вами вопросы полезности, почтенный маг.

Парень на вздох замер, потом улыбнулся, мотнул головой. Длинные темные волосы красиво рассыпались по плечам.

– Как узнали, что я маг?

Мужчина усмехнулся.

– Земля, как ей положено, полнится слухами, Шадек. Вы многим в городе помогли.

Маг хмыкнул. Мужчина переступил с ноги на ногу.

– Я Эррен.

Маг энергично кивнул, еще раз быстро, оценивающе мазнул взглядом по лицу мужчины и спросил:

– Будем ссориться?

– Почему? – опешил Эррен.

– А я знаю? – пожал плечами Шадек. – Подходит человек в таверне, ложится пузом на мой стол, радовать не обещает и заводит: «Вы, маг». Так мне подумалось, что дальше будет что-то вроде «нахал и мерзавец». Когда нахалом и мерзавцем называют, обращаясь на ты, – это выглядит как начало некрасивой базарной свары. А когда на вы – в оскорблениях просвечивает отпечаток достоинства и сдержанной печали.

Эррен расхохотался, закинув голову и предъявив щетину на подбородке. Смех у него был звонким, заразительным.

– Каков мыслитель, – радовался мужчина, – хотя при этом маг. Всякого про себя наслушался, э?

Шадек не воспользовался случаем предаться слезливым хмельным воспоминаниям, лишь улыбнулся белозубо и шкодно, оперся локтями на стол, придвинул поближе кружку.

– Говорю сразу: я не полностью пришибленный маг, не провожу дни в раздумьях о радости для всех вокруг. Тебя это не пугает, нет? Тогда садись и обстоятельно рассказывай, зачем я тебе нужен до зарезу.

– Непременно обстоятельно и до зарезу?

– Точно так. Ведь ты сей вздох стоишь перед моим столом, а до того терпеливо стоял у стойки и ждал, когда ж я наконец заткнусь и можно будет подойти.

– Ты наблюдательный.

– Не очень. Ты выделялся своей ужасно кислой рожей, таких тут мало. Что, сидр был невкусным?

– Невкусным, – признал Эррен. – Но я не за сидром пришел.

– Ага, – парень опустил руки на стол, подался вперед. Судя по резкости движений, выпитая кружка эля была не первой, – ты пришел за магом. Причем здесь, в Киларе, есть гласник, а ты зачем-то ловишь переезжего. Стало быть, тебе нужен не кто-нибудь, а я. Так что придется именно что обстоятельно поведать, чего стряслось, а я уже решу, стоит ли мне в это ввязываться.

– Ну ты и жук.

– А еще нахал и мерзавец. Так что у тебя случилось, Эррен?

* * *

Двое приятелей Шадека отсели за соседний стол, увидев там знакомых. Разговор мага и Эррена показался им удручающе скучным, а вот у Шадека, напротив, глаза загорались тем сильнее, чем дальше говорил новый знакомец.

– Мой поселок зовется Фонком, это в пяти переходах западнее Килара. В последний год происходит у нас там много странного.

Маг хмыкнул. Эррен, словно не замечая, продолжал:

– То бывает – долгим-долго все тихо, и мы уж думаем, что так оно и останется. А потом начинаются чудеса, и хоть бы одно хорошее! То у бочкаря в закрытом сарае поленья полыхнули – хорошо, ему той ночью не спалось, да еще и дождь шел. А если б в сухое время пыхнуло, да не увидел никто? Все подворье б выгорело начисто! То молочник поутру корову доить примется, а молоко уже кислым в подойник прыскает! Ну, продал пекарю в полцены для пирогов, да только разве ж такое дело мыслимо? У головы нашего попортился цепной кобель: уж до чего лютая зверюга была, а летом как полыхнуло у нее над башкой что-то белое – так теперь кобеля кошкам в няньки записать, ластиться стал ко всем подряд. И еще временами подвывает что-то и скребется – на чердаках, в амбарах, в сараях. А заглянут туда – никовошеньки!

Шадек переплел пальцы, покивал чему-то.

– А десять дней назад молния в пруд шарахнула! Ранним ясным утром, представляешь?

– Что за пруд?

– Да есть у нас три семейства, в складчину рыбу разводят. За селом большой пруд заложен, еще дедами их. А весной они еще малый вот затеяли, прям за околицей. Так туда и бахнуло, да как! Весь лед кусками по берегу, вся рыба кверху брюхами! Ну, собрали, засолили, а что делать-то? Ладно еще, не в большой пруд шарахнуло!

Маг долил эля в кружку, но не отпил. Загреб сухариков, но есть не стал. Сидел какое-то время молча, задумчиво надув щеки, потом уточнил:

– Магов у вас нет в поселке?

– Конечно, нет. Часто видишь в поселках гласников?

– А тут и не нужен обученный маг, сгодится и сильный самоучка. Он сумел бы ощутить магические колебания, понять их природу…

– Нет у нас магов. Зато есть грусть и перепуг. Ну так, не поверх всего, а временами накатывает, сам понимаешь.

– Понимаю. – Шадек помолчал. – Что-нибудь делать пытались?

– Обязательно! – заверил Эррен. – Жрец каждый десяток дней обходит весь поселок, ромашку жжет, от бдыщевых велений окуривает.

– Полезно. А те люди, у которых попортились поленья, рыба и прочие коровы, ничего не делали? Не пытались последить за шорохами на чердаках? Или наместнику нажаловаться?

– Да все как-то… – Эррен развел руками.

– Словом, теперь ты хочешь, чтобы я нашел причину.

– Нет, – Эррен мотнул головой.

Маг вскинул брови.

– То есть да, – поправился мужчина. – То есть, тьфу. Отыщется – хорошо, но нарочно искать не прошу. Мне надо, чтоб ты жену мою берег.

Шадек, вернувшийся все-таки к элю, поперхнулся и зашелся кашлем.

– Ей рожать вскорости, меньше месяца осталось, – Эррен перегнулся через стол, заколотил мага по спине. – И она у меня с характером баба, а с тех пор, как дите носит, тот характер у нее вовсе даже не мягче стал, я тебе скажу. Если моя Гавель что вобьет себе в голову, так нипочем того не выбить и телегой ее не сдвинуть! Решила она, что это наше лихо опасно для нее и для младенца. Всего боится после той молнии, во двор не выйдет лишний раз, чуть стук да грюк какой – белеет вся. Ну что взять с нее – женщина, да на сносях… А только мне за нее тревожно. Так я подумал: хорошо бы мага нанять, чтоб в доме жил да следил за всяким непонятным! Я б ему полсеребрушки в день платил!

Шадек наконец продышался, вытер лоб.

– Знаешь, всякое со мной бывало, но чтоб чужих жен охранять… Ну а после того, как дите родится? Ей же в два раза страшнее станет! И ты начнешь упрашивать, чтоб я поселился в доме навечно!

– Да там уже вразумлю ее как-нибудь, – без особой уверенности протянул Эррен. – Всю жизнь мага в доме держать – это я быстро по миру пойду. Но вот что я заметил: это лихо – оно ведь большого вреда не чинило. Убытки, конечно, были. Но никто всерьез не страдал. Кобель цепной подобрел – так от того ему хуже не стало, рыба и вовсе тварь бессловесная, ей все равно дорога одна, на засолку. Так вот, не верю я, что лихо станет на младенца нападать. А с другой стороны – все-таки тревожно.

– Но, я смотрю, вы там спокойные ребята, – заметил Шадек. – И что, ты поехал в Килар в надежде встретить переезжего мага? Или созрел на гласного?

– Да не. В Килар я не потому приехал, мне на рынок надо было по своим нуждам, за тканями и всяким прочим. Я швец.

– С ума свихнуться, – невежливо отреагировал Шадек.

– На тебя мне один знакомец указал, как раз когда ты в таверну входил. А к гласнику я не хочу.

– Это почему? Он отказывать не станет, поедет проверит и что-нибудь присоветует, отмахиваться побоится. Ты ж знаешь: гласники подчиняются Школе, и, если случается кому-то оплошать, ректор его быстренько карает со всей строгостью и не только в привычных положениях!

Эррен махнул рукой.

– Какой гласник станет сидеть в моем доме месяц? Если начать разбираться, что за лихо завелось (а разобраться давно бы надо!), так то голова должен письма писать и все по порядку делать. А мне просто жену успокоить надо, чтоб маг при ней сидел. Мало ли что! Да мало ли когда! К тому же в Киларе не маг, а магичка. И в Хофоре, ближнем городе, тоже магичка.

– И что?

– Так магичку я уже нанял! Молодую девку, толковую. И успокоить жену умеет, и поболтать есть с кем. А только вот подумалось мне: делать – так с толком! Мало ли чего там вылезти может – а ну как что-нибудь здоровенное? Что девица сделает, если это здоровенное попросту свалится на нее? Нет, я так подумал: вдобавок к магичке нужен маг, молодой, сильный – ну вот как ты!

Шадек доцедил эль. Его светлые глаза уже изрядно остекленели, но голос звучал ровно.

– Значит, жить в твоем доме и приглядывать, что к чему, пока твоя жена не разродится. На всем готовом с кормежкой, да еще половина серебрушки в день, да еще молоденькая магичка в напарниках. Ха!

Шадек приложил пальцы правой руки к левому плечу, и швец облегченно разулыбался.

– Ну вот и ладушки, тогда утром в путь. В ночь кататься нечего, дорога снежная, холодина зверская. Так что встречаемся у городской конюшни на рассвете. И вот еще!

– Что?

– Кормежка кормежкой, а никакого эля и прочего – ни капли, понял? Не хватало, чтоб ты дрых беспробудно или с похмелья маялся, когда лихо будет крушить мой дом!

– И в мыслях не было, – маг смешно выпятил нижнюю губу.

– Вот и славно, – закруглил тему Эррен.

Мужчины пожали друг другу руки, и швец направился к выходу. Народу в таверне к вечеру прибавилось, так что к дверям пришлось почти протискиваться.

Приятели мага тут же вернулись, пригласив с собой и знакомцев от соседнего стола.

– Ну? – потирая ладони, воскликнул один из них. – Что будем делать вечером, Шадек?

Маг неохотно отодвинул кружку и с печальной решимостью ответил:

– Трезветь.

* * *

– Поначалу магистры думали, что я безнадежен и бесполезен. Но к середине первого года я показал им, что от меня есть толк: я могу быть добротным плохим примером для других учеников.

Дорога и в самом деле оказалась заснеженной и ужасно скучной: узкая колейка между укрытых снегами полей, по которой кони брели шагом. Иногда в стороне виднелись небольшие леса и заледенелые речушки, изредка другие колейки отбегали к маленьким деревенькам в двадцать-тридцать дворов. Больших поселков, на несколько сотен жителей, в округе было три: Мароска – в трех переходах к востоку от Килара, Лирма – в десяти переходах к югу, и Фонк, куда держали путь мужчины, – в пяти переходах к западу от города.

Эррен пребывал в отличном расположении духа: удачно съездил, все нужное на рынке купил, да еще и мага нашел. Шадек, вялый после вчерашних возлияний, поначалу сонно отмалчивался, сунув нос в воротник теплой куртки, но на свежем воздухе постепенно пришел в себя и теперь тоже то и дело вставлял в разговор пару фраз. Чалый конек, верный спутник мага, шагал по дороге спокойно, и Шадек окончательно уверился, что не зря принял предложение Эррена: чутье у конька было воистину прорицательское, и когда его хозяину случалось ввязаться в очередное сомнительное приключение, животное вело себя совершенно иначе.

– А я слышал, – заметил меж тем Эррен, – что бестолковые маги обучение не заканчивают. Будто бы каждый третий прерывает учебу.

– Верно, – удивился такой осведомленности Шадек.

– Так получается, способностей у тебя побольше, чем нужно пугалу, раз Школьный знак имеется.

– Тоже верно. Было дело, я даже услышал от наставников что-то похожее на похвалу, – Шадек криво улыбнулся. – Меня назвали исключительно способным и порадовались моей лени и разгильдяйству.

– Порадовались? – Эррен недоуменно сдвинул брови.

– Ага. Если бы я к чему-нибудь стремился, ну хотя бы к власти или к богатству, то мог бы стать опасным для общины типом. Так-то.

– То есть ты мог бы применять свои способности во вред? – уточнил швец. – Причинять ущерб другим? А как же моральные устои?

– А про моральные устои наставники не говорили.

Эррен еще сильнее нахмурил лоб. Шадек рассмеялся и тут же умолк, приподнялся в седле, вытянув шею. Справа от дороги, на пригорке, сквозь снежную толщу пробивался зеленоватый свет.

– Там портал.

– Ну да. И что?

– Ничего, – Шадек опустился обратно в седло. – Отвык. Все забываю, что здесь, на северо-востоке, ими все засыпано. Я на юге вырос, там у нас их всего пара штук на десять переходов окрест. А возле Тамбо вообще ни одного портала не было.

– Жуть какая, – передернул плечами Эррен. Посмотрел на мага и махнул рукой. – А, кому чего. Это в наших северных местах еще не забыли про войну с Гижуком, все еще учат детей обращаться с оружием. И наша молодь в Миры ходит непременно: утверждать умения, сбивать дурной запал, а многие – еще и от старших прятаться, папки-мамки ведь за порталом не достанут! Ну и ремесленникам доход, конечно. Эх, скажи нашей детворе, что другие живут без порталов, – детвора обхохочется.

– Война с Гижуком была шестьдесят лет назад, – лениво протянул Шадек. – Надо ж вам, северянам, быть такими злопамятными.

– Словно в ваших южных поселениях не учат мальчишек на мечах сражаться.

– Учат. Но не так ретиво. Применять это умение негде и, если честно, незачем. Где те шестьдесят лет, где те войны? У нас хорошие отношения с соседями, разве нет?

– Хорошие, – согласился Эррен. – Но всякое случается.

– А откуда доход ремесленникам? Ваши подлетки работают там в шахтах, что ли?

– В каких еще шахтах? Ты сам в Мире бывал-то? Хоть раз, хоть в одном?

– Случалось. В паре переходов от моей деревни есть портал в степной Мирок. Так одно время мы повадились сбегать туда от старших. – Шадек улыбнулся. – Хорошо там было – речка рыбная, место спокойное, никаких общинных полей! Родня до-олго в толк взять не могла, куда мы деваемся. Зато уж когда поняли – как же нам влетело! Вдвойне на том поле горбатиться пришлось…

– Ну так если бывал, то знаешь, что нету в Мирах никаких шахт. А водится там кто?

– Волки. Мелкие, черные, шугливые.

– Не только они.

Маг подумал.

– Ящеры еще. Но я про них только слышал, сам не видел.

– Потому что в степях они не водятся. И еще там живут магоны.

– А, помню-помню! Магоново племя, обитальцы Миров! Только их я тоже живцом не видал никогда.

Эррен почесал нос.

– Южане. Как из иного мира выпавшие. Магоны – они такие, большие, серокожие, злые – жуть! Орут, колдуют чего-то, мечами машут. И тупые – страх, даже не говорят. Так вот, у магонов непременно находится что-то такое, что можно продать кузнецам или магам. То кинжальчик диковинный, то меч необычный, то стрелы. А еще Кристаллы, книжки всякие, Карты магические…

– Кристаллы – отличные штуки! – оживился Шадек. – У меня тоже есть пара: один – обережный четырехгранник, от пчелиного яда, получил его когда-то в плату за… Ну, неважно. А второй – для усиления магии воздуха, это мое начало.

Маг не поленился стянуть рукавицу (пальцы сразу же свело от холода), расстегнул верхнюю пуговицу куртки и полез за пазуху, вытащил крепкий кожаный шнурок, на котором болтался темно-синий Кристалл величиной с ноготь. Из глубины его мерцали пронзительно-голубые искорки.

– Двадцать серебрушек выложил за него! – со смесью досады и гордости заявил Шадек.

– Четырехгранник, – брови Эррена сложились смешным домиком, – мелочь. Двадцать серебрушек за это? Дикие южные люди!

– И я знаю, что Кристаллы приносят из Миров, – добавил Шадек, не отреагировав на ворчание спутника. – К слову, один мой друг верит, что камни сочатся какой-то демонической дрянью, от которой все мы умрем.

Эррен фыркнул.

– Во-во! – поддержал Шадек. – Маги ж много раз их расколупывали так и сяк, и ничего не нашли. А Оль, ну, этот мой друг, все твердит: у нас просто нет таких глаз, чтоб увидеть этот подвох в Кристаллах. А спроси его: если никто не может точно знать, правда это или нет, – так отчего ты в это веришь?.. Только я думал, что Кристаллы добывают в шахтах. Не с деревьев же их срывают?

– Не с деревьев, нет, – их снимают с магоновых тел.

– И про Карты знаю, – продолжал маг. – У одного торгаша в Тамбо как-то натыкался на них. Покрутил-повертел, ничего не понял, пошел у наставников в Школе узнавать, что за штуки такие. Так магистры вовсю кривились: мол, ерунда какая-то, опыты недоучек. Но некоторые ученики их покупают. Карты описывают способы изменения обычных заклятий, а еще их сочетания и всякое подобное.

– А сам-то пробовал использовать Карты?

– Не-а. Не люблю такие опыты. Ну их к демоновой матери.

Эррен недоуменно хмыкнул, но вслух ничего говорить не стал. Шадек, насколько можно было судить, не походил на человека, который из осмотрительности может отказаться сунуть нос во что-нибудь интересное. С другой стороны – кто сказал, что Карты его интересовали?

– Слушай, – маг невидяще прищурился на дымок, вившийся из многочисленных труб, еще невидимых из-за поворота дороги. Кажется, подъезжали к жилью, – а откуда у этих магонов такие интересные штуки появляются? Раз они недоразвитые и даже не говорят, то кто им составляет эти Карты и пишет манускрипты? И оружие делает такое, которого в Ортае нет? И где они сырье берут, если в Мирах нету шахт?

– Вроде бы за горами есть еще что-то. Ты ведь знаешь, что всякий Мир, хоть лесной, хоть пустынный, хоть маленький, хоть большой, непременно бывает окружен горным кольцом? Так вот, есть байки про родину нормальных, не свихнутых магонов – как будто они живут за горами и добывают Кристаллы. А потом их маги зачем-то открывают порталы в Миры, магоны прыгают в них, теряют разум и бегают там как придурочные.

– Оль рассказывал похожие байки, но кто в них верит? Слушай, что ж я раньше и не ведал, что под носом столько интересного творится, а? Я-то думал, Миры – просто местность такая особенная, куда взрослым хода нет. Так и ничего эдакого нет там тоже! Ну, речка. Ну, волки. Но выходит, там непаханое поле любопытного, подумай только!

– Уже неважно – теперь тебе туда хода нет. Да и Божиня с ними, в самом-то деле. Эти путешествия – баловство для подлетков, да и только. Каль, мой братишка, бегает еще, но то хорошее дело для мальчишки. А взрослому человеку на что оно?

– У меня даже амулет для перехода остался, – надулся Шадек. – И магона я никогда не видел.

– Все равно ты не пройдешь через портал. Взрослые никогда не ходят. Только никто не знает, отчего.

Дорога вильнула, и путники свернули в отвилку. Здесь путь был засыпан снегом полностью и больше угадывался, чем был виден. Но до ворот Фонка уже можно было добросить камень.

Они были незапертыми и даже приотворенными – как раз на лошадке заехать.

– Гостеприимно, – оценил Шадек.

– Лентяи, – осудил соседей Эррен. – Растопырили створки да сидят в тепле по хатам. Приходи, значит, кто угодно, хватай что пожелаешь!

– Ты мне только что рассказывал, как у вас, северян, не больно-то нахватаешься, – заметил Шадек. – Разве что по загривку.

Эррен только рукой махнул и с силой толкнул створку, закрывая ворота у себя за спиной.

Улицы и правда оказались совершенно пустыми. Хотя, если подумать, а куда идти обычному селянину стылым зимним утром? Однако сонным Фонк вовсе не казался: доносилось и позвякивание цепей на шеях дворовых псов, и голоса скотины, и стук, и голоса людей.

Поселок был ладным, аккуратненьким и «богатым» – так сказал бы Оль, и именно это слово сей вздох пришло Шадеку на ум. Широкая улица, красивые дома (в основном двухэтажные срубы, как водится в северной части Ортая), ладные заборчики, большие плодовые сады. Весной и летом красотища, наверное. Дома стояли далеко друг от друга, всем хватало места.

Двор Эррена был пятым от ворот. Нарядный новенький плетень, поверх – голые абрикосовые ветки, за ним – просторный двор, сараюшка, курятник и большой сруб: два этажа и мансарда. Выглядел он не новым, но ладным и крепким. Из двух труб валил веселый густой дым.

Коней оставили за воротами, прошли во двор. На зов Эррена из сарая появился светловолосый парнишка лет пятнадцати, выслушал указания, сметливо кивнул, выскочил со двора и подхватил коней под уздцы, повел вперед по улице. На недовольное ворчание Шадека Эррен отмахнулся:

– Куда я твоего коня дену? В курятник поставлю или в спальню к тебе загоню? Побудет в общинной конюшне вместе с другими, ничего ему не сделается. Ни одну лошадь у нас еще не уморили!

– Это радует, – пробормотал маг, провожая взглядом мальчишку.

Эррен легко взбежал по трем деревянным ступеням, потянул на себя тяжелую дверь.

– Гавель? Милая, я вернулся!

Не задерживаясь в крошечных сенях, Эррен шагнул в дом, Шадек – за ним. Скинул капюшон, потер покрасневшие от мороза щеки.

Мужчины оказались в просторной низкой кухне. Справа – стол у стены и четыре стула, впереди под стенкой – шкафчик и навесные полки. Посреди кухни – толстый опорный столбик. Маг глянул на потолок – так и есть, немного провисает. Вправду, что ли, коня в комнату селили?

В углу кухни солидно гудела печь. Пахло тушеным мясом, настоем из смородинового листа и самую малость – дымом.

От печи обернулись двое: худая старушка и молодая женщина. Старушка была невысокой, сухонькой, в заношенном шерстяном платье и простом платке, из-под которого выбивались седые прядки. Глаза у нее были темно-карие, круглые и глуповатые, лицо улыбчивое. Двигалась она вперевалку, трудно перебирая искривленными ногами, держась за стены и мебель.

Родственница? Нянька? Непонятно. Семейного сходства с Эрреном или его женой на первый взгляд не было видно.

Темноволосая, невысокая, сероглазая молодая женщина с гладким и доверчивым лицом могла бы сойти за подлетка, если бы не внушительный живот. Она радостно ахнула, выронила деревянную ложку и бросилась обнимать Эррена. Швец гладил жену по маленькой узкой спине и полотняной шапочке, натянутой до середины ушей, – чтобы волосы, не приведи Божиня, не попадали в стряпню.

Маг скинул куртку, положил на стул.

Старушка наблюдала за швецом и его женой умиленно. Шадек – немного нетерпеливо. Ему хотелось побыстрее покончить с приветствиями и представлениями. И еще – пить.

К тому же стало вдруг не по себе. Все здесь было такое уютное, доброе, мерное – не к тому маг привык за месяцы переезжей жизни! Мелькнула ехидная мыслишка: вот так и живут нормальные люди – им всегда кто-то рад, о них непременно заботятся, и самим им тоже есть, о ком печься. Но тебе никогда ничего такого не светит, непоседа.

– Гавель, – Эррен отстранил жену и обернулся к магу. – Дорогая, это Шадек. Он маг, и он будет оберегать тебя, пока наше дитя не появится на свет.

– Эм, – тот потряс головой. – То есть да. Доброго дня?

– Уштроим, – подала голос старушка. – Как ешть уштроим, швободна маншарда ведь, даше убиралишь в ней третьего дня!

– Замечательно, – заверил Шадек, снова обернулся к Эррену и его жене и вытаращил глаза.

Гавель зачем-то стянула с головы полотняную шапочку. Из густых темных волос торчали кончики острых ушей.

Нет, браки человеческих мужчин с эльфийками не были совсем уж редкостью – в Ортае с равным спокойствием относились к любым союзам, от которых могли рождаться дети. Женщины людского рода могли иметь потомство только со своими мужчинами, а вот мужчины могли сочетаться браком и заводить общих детей с представительницами любой расы.

Но какой здравомыслящий человек без содрогания разделит кров и ложе с орчихой или гномкой? Вот эльфийки или дриады – другое дело! Но дриады в своей Даэли далеко, а эльфийки – рядом.

Однако паровались с ними все же редко: дети в смешанных браках наследовали расу матери. За исключением дриад: рожденные ими девочки тоже были дриадами, а мальчикам доставалась раса отцов.

В общем, будущий ребенок швеца был эльфом.

– Так значит… – глупо начал Шадек, но не закончил фразы.

Кухню от дома отгораживала простенькая сосновая дверь. Маг обратил на эту дверь внимание только теперь, когда она отворилась, впуская в помещение еще одну девушку.

Эррен опустил голову, пряча улыбку.

Шадек не скрывал своего восторга от предстоящей работы в паре с молодой очаровательной магичкой, и швец не спешил его разочаровывать. Но магичка, сказать по правде, была какой угодно, только не очаровательной. Маленькая, еще меньше его изящной жены, худая, шустрая и «невыразительная», как сказала бы почтенная матушка Эррена. У магички были мелкие, непримечательные черты лица, светло-карие глаза, волосы цвета соломы, фигура подлетка. Ну правда, и захочешь посмотреть – не найдешь, на что!

То, что магичка, увидев Шадека, в единый вздох сравнялась цветом со спелой малиной, швеца не удивило. Но вот что сам маг, увидев девушку, застынет не хуже кухонного опорного столба – это было неожиданно. Парень прямо-таки вытаращил свои светлые глаза и с непонятным выражением лица пялился на красные щеки магички.

А та, как показалось Эррену, всерьез собралась хлопнуться в обморок.

Гавель, в отличие от мужа, понадобилось примерно полвздоха, чтобы понять причину обоюдного замешательства.

– Вы, я вижу, знакомы? – весело спросила она, показав ровные мелкие зубки.

– Учились вместе, – просипел Шадек, прочистил горло и зачем-то уточнил: – В одной связке. Привет, Бивилка.

* * *

– Эррен и Гавель занимают большую комнату на втором этаже. В средней живет брат Эррена, Каль. Не видел его? Белобрысый паренек, шустрый – жуть. Дома редко бывает, все носится где-то. Даром что зима, и куда ему бегать, вот скажи?

Когда оторопь от встречи прошла, Шадек подхватил Бивилку на руки, хорошенько стиснул в крепких объятиях и весело заявил: «Как же я соскучился по тебе, ненаглядная! Где твоя совесть девичья? Хоть раз бы письмишко какое черкнула, лентяйка бессовестная!»

Девушка тоже передумала смущаться и вызвалась помочь Шадеку устроиться. Много ли вещей у разъезжего мага? Вначале кажется, что не очень. А потом он начинает потрошить свою котомку.

Бивилка сидела с ногами на кровати и хрупала каленые орешки из прихваченной в кухне миски. Гавель на такое самоуправство и ухом не повела. На Шадека магичка смотрела с обычным своим смущенным восторгом.

Он изменился – выглядел более… взрослым? Движения стали не такими размашистыми, выражение лица – внимательным, пытливым, а взгляд – таким пронзительным, словно видел человека насквозь, вместе с потрохами, костями и тайными умыслами. И все-таки было понятно, что Шадек-разгильдяй никуда не исчез, а всего лишь прекратил без толку брыкаться, ужился с порядками новой взрослой жизни, по мере сил сделав их удобными для себя.

Поняв, что уже некоторое время сидит и мечтательно пялится на друга, Бивилка смутилась и затараторила:

– А малую комнату на втором этаже отдали мне. По-моему, там у них был склад для лишних вещей. Расчистили местечко для кровати, сундук освободили – вся недолга, а барахло вокруг как лежало стопками до самых окошек, так и лежит. Но я что? Я не привередная, мне после разъезжей жизни, постоялых дворов, общинных изб много надо? Своя комната в настоящем доме, хорошие люди вокруг, да еще бесплатная еда, и вдобавок денег платят. Ха! И все это зимой, когда не больно-то побегаешь по трактам! Да сама Божиня послала мне Эррена!

– Чем тебе тракты-то не угодили? – Шадек поднял крышку сундука.

– Да так, – Бивилка дернула плечом. – Не много я зарабатываю в этих разъездах.

– О, я даже догадываюсь, отчего. Мнешься, смущаешься, за то не берешься, за это не хватаешься, цену ломить боишься?

– Не без этого, – признала девушка, чуть порозовев. – К тому же во мне не больно-то хотят мага видеть, понимаешь? Смотрят так, будто я приехала шутки шутить. Было дело, голова одной деревеньки мне заявил: «Ты, деточка, ехай домой да верни лошадку папке, пока он сам тебя не отыскал да хворостиной по заду не отходил». Представляешь?

– Даже очень, – признался Шадек, стараясь не рассмеяться. – У тебя не больно серьезный вид. За ним не углядеть лучшую магичку выпуска.

Бивилка порозовела еще сильнее.

– Знак Школы показывать пробовала?

– Пробовала. Но, даже если я увешаюсь всякими знаками до макушки, это не очень поможет. Судят-то все равно по виду, а не по знакам, а устраивать выступления с фокусами всякий раз – унизительно и утомительно. Словом, разъезды у меня не очень богатые, Шадек.

Парень хмыкнул и закрыл крышку, занырнул в котомку за новой порцией добычи. Оглянулся на девушку.

Ему не нравился ее новый взгляд исподлобья, не нравилось, как она сутулилась. И как опускались уголки ее губ. И как старательно она делала вид, что все остается по-прежнему. Что она идет по правильной дороге, а ее представления о собственной роли в мире, вбитые в голову бабушкой и школьными наставниками, все еще работают. Шадек понимал, что других представлений Бивилке не давали, а определять их для себя самостоятельно она была не приучена.

Как выглядит человек, собирающий в кучу сломанные вещи и говорящий себе, что они вполне еще ничего?

Что происходит с деревянным колышком, который попытались вбить в лист железа?

Шадек устроил на столике несколько замурзанных тонких книжек.

– Я понимаю, почему эта работа для тебя – такая удача. Впрочем, для меня тоже удача, хотя мои дела идут получше. Слушай, ненаглядная…

– Между прочим, – перебила девушка, – у них тут и правда что-то происходит!

Шадек оценил серьезное выражение мордашки магички, отложил свою котомку, уселся на кровать против Бивилки.

– Я вначале думала, что этим чудесам есть простое объяснение, – начала она, – вернее всего, что это баловство детей или злой умысел взрослых, помноженный на глаза.

– Какие глаза? – Шадек вытаращил свои.

– Да те, что у страха велики. Вот и решила разобраться, взглянуть на все эти дива чудные.

– Да ясно, – маг кивнул, словно убеждая, что ему в самом деле ясно. – Я тоже собирался разведать, хоть Эррен и не просил искать причину безобразий. Но для себя-то надо понимать, о чем речь?

– Так вот, одно скажу: местным не мерещится. А причину понять я не берусь. Но это что-то посерьезнее детских шалостей.

– К примеру?

Бивилка прищурила ореховые глаза.

– В сарае бочкаря сгорели только деревяшки, даже крыша не занялась. Соломенная крыша, Шадек! Как так? На лед, что разлетелся от пруда, не сыплется снег, облетает обломки. А одну лепешку, сделанную из того кислого молока, пекарь припрятал – сам не знает, отчего.

– И что с лепешкой?

– Она не черствеет.

– Странно, – согласился Шадек. – Я б сказал, тут маг пошаливает, но странный маг. Быть может, эллорский?

– Эррен сказал, в поселке нет магов.

– Да слышал я, – парень поморщился. – Можно бы подумать на призорцев, но они давно не водятся у пригородных сел. Какие еще мысли?

– Нечисть, – взгляд у Бивилки был таким безмятежным, словно она сказала «Кролики». – Бдыщевы проделки, демоновы козни.

Шадек прикрыл глаза.

– Слушай, давай по делу, а? Я, конечно, для вида чту Предания Божинины, но бдыщи – они лишь у речек медовых, куда меня после смерти наверняка окунет по самую маковку. К тому же Эррен говорил, что жрец исправно бродит по поселку с ромашковым веником. Так что бдыщевы проделки не рассматриваем, да?

– Демоновы – тоже?

Маг смотрел на Бивилку, чуть изогнув брови.

– Шадек, демоны существуют! Да, они не показываются, они скрываются под личинами, но живут среди нас: и в Ортае, и в орочьем Гижуке, и в дриадской Даэли… Особенно в Даэли! Это демоны открыли для нас Миры, придя в Идорис через порталы, ты что, не помнишь?

Шадек прыснул.

– Ненаглядная, это ж Олевская байка-пугалка! Вспомни еще про старуху с раскаленной кочергой!

– Вовсе нет!

– Вовсе да, – Шадек заговорил нараспев, низким голосом, – кочевые демоны, истощающие мир за миром, сто лет назад стали заселять Идорис, обосновались в Даэли и теперь сманивают к себе призорцев, чтоб те служили им верой и правдой, а когда демоны наберут полную силу, они высосут энергию нашего мира, отчего все люди в Идорисе выздохнут в муках!

Шадек встал на колени, поднял руки со скрюченными пальцами и пошел на Бивилку прямо по кровати, страшно вращая глазами.

– И раз в сколько-то лет первый портал выпускает самого гнусного демона, который идет по миру с большим мешком и собирает в него людей, чтобы сварить из них кашу! Бу-у-у!

– Впускает, а не выпускает, – Бивилка увернулась, прошмыгнула мимо Шадека как паучок, быстро перебирая руками и ногами. – И не людей, а орков. И не сварить кашу, а превратить в магонов. Первый портал открывается раз в десять лет, и Тэрья, первый пришедший в Идорис демон, в это время всегда поджидает поблизости. Полностью открытый портал выпускает шестое воплощение Тэрьи, и тогда демон начинает собирать свою дань, разыскивая…

Шадек зажал уши:

– Я не слушаю чушь, не слушаю чушь, я не слышу ни-че-го!

Бивилка замолчала и обиженно засопела. Шадек наклонился, взъерошил ее волосы:

– Я не верю в демонов. И в то, что они шалят в Фонке, тоже не верю. На том и сойдемся. Другие объяснения у нас есть?

Девушка ссутулилась, обхватила руками плечи и некоторое время молчала. Шадек ждал.

– Домашние призорцы, – наконец произнесла Бивилка. – Поселок старый, это видно по домам у колодца, – значит, заложен в те годы, когда они еще были не в диковинку.

– Точно! – Шадек хлопнул себя ладонью по лбу. – А я, дурак, отмел всех призорцев скопом! Если тут жили дворовые и банники, то им некуда было идти. Это ж не леший – тот может плюнуть да утопать дальше в чащобу. А баннику куда топать? На потолок разве что. Слушай, почему я не подумал о них сразу?

– Они нынче редкие, – примирительно заметила Бивилка.

– Редкие. Но тут-то все ясно! Их не видят, потому что они крохотулечные. Не было серьезного вреда – так они в общем-то и не злые. Всякий раз делается что-то странное – так чего ждать от призорца! И все, о чем говорил Эррен, происходило ночью или рано утром – это ж самое время их оживления! Слушай, а как нам быть теперь? Искать их? А как? И что делать, если найдем?

– Не знаю. Нужно подумать, повспоминать. Может быть, поискать в селе какие-нибудь книжки? Ты ж тоже толком не помнишь ничего про домашних призорцев? Как их позвать, как обращаться, чего стеречься?

– Не помню, – признался Шадек. – Могу лишь рассказать, какого страха они могут нагнать, когда им шлея под хвост попадает. Но мы что-нибудь отыщем. Обязательно! Ведь, если здесь водятся такие редкости, это ж как интересно!

– И опасно, если они сердиты, – добавила Бивилка. – И вот еще, Шадек.

– Что?

– Меня возмущает, что ты не веришь в демонов. Это нелепо!

Шадек тепло улыбнулся:

– Ненаглядная, но ты можешь поступить ровно так же, как всегда, когда тебя что-то во мне возмущает.

– То есть? – не поняла магичка.

– То есть забиться в угол и негодующе сопеть.

* * *

Во время позднего завтрака Шадека необоримо клонило в сон. Раннее пробуждение после вчерашних возлияний, поездка по заснеженному тракту, домашнее тепло, встреча со старой подругой, попытки разрешить интересную и странную загадку – для одного утра впечатлений оказалось достаточно.

Помимо мага за столом сидели Эррен, Гавель и Бивилка. Младший брат хозяина не показывался, но Шадек понял, что именно он тогда повел его коника в конюшню. А потом куда делся-то?

Старуха (Бивилка пояснила, что это «нянюшка», и живет она в комнатушке на первом этаже) устроилась в углу с миской молочной каши и ковригой. За ее тарелкой стоял пустой кувшин, на кувшине был пристроен листок вестей, и старуха читала его за едой, медленно шевеля губами.

– Нарочно привожу ей из города. Все листки скупаю, какие подвернутся, – тихонько пояснил Эррен, проследив взгляд Шадека. – Любит она читать. Говорит, на старости лет мозгам хоть какая работа нужна, чтоб не хирели и не чахли вслед за телом. Так и читает в любой свободный вздох, что ни подвернется, – ей едино.

– Вот о чтении у меня есть вопрос, – Бивилка спешно проглотила кусок котлетки. Ела она аккуратно и быстро, за двоих. Видать, с доходами на трактах у магички не складывалось еще сильнее, чем ей хотелось в том признаться. – В Фонке можно купить книжки?

Эррен оторопело посмотрел на девушку, потом искоса глянул на Гавель. Та потыкала ложкой в вареную картофелину, сдобренную сметаной, и тоже покосилась на мужа.

– Нет, мы не прискорбны разумом, – пробормотал Шадек, – мы просто так выглядим.

– Да ничего такого, – вконец смутился швец. – Просто книги – они ж дорогие! А кому нужны? Только всяческим ученым людям, да еще тем, кому часто делать нечего!

– А в деревнях по зимнему времени важных дел прям-таки по горлышко, – еще тише буркнул Шадек.

Из угла, где сидела старуха, ему послышался сдавленный смешок.

– Потому нарочно никто их и не продает, – продолжал Эррен. – Ну, по сколько-то штук торговцы держат, конечно. Но дорого же! Так что, ежели охота почитать, вы возьмите книжек у нянюшки, у нее ж их полный сундук!

Бивилка посмотрела в бесхитростные и глуповатые карие глаза старухи. Ну что за книжки могут быть у бедной приживалки, не блистающей ни знаниями, ни умом, ни глубиной мыслей? Сборники сказок да потешек?

– Нам нужны особенные книги, – влез Шадек. – Такие, где написано про всяких необычных существ.

– Тогда вам нужно в кудесную лавку.

– В кудесную лавку, – повторил парень. – Ты же говорил, что магов в Фонке нет.

– А разве нужно быть магом, чтобы носить амулеты, талисманы, обереги? – Эррен почесал бровь и добавил: – Правда, там больше торгуют домашней утварью, посудой и прочим таким, что чаще покупают. Но лавка все равно кудесная. Там и спросите про книги.

– Средняя улица от колодца, – деловито добавила Гавель, – пойдете по ней и увидите лавку.

– А где этот колодец?

– Бивилка знает, – Гавель смотрела на мага совершенно невинными глазами и широко улыбалась. – Вместе и сходите.

* * *

День прошел бестолково, впустую. Разве что спать Шадеку расхотелось на морозе, да еще улицы Фонка он теперь знал неплохо.

Кудесная лавка, расположенная в пристройке жилого дома, скорее походила на хранилище хлама, собранного без всякой видимой системы. Сонный хозяин, высунувшись на стук в дверь, чесал побитые сединой волосы, переступал с ноги на ногу, поплотнее запахивал кожушок на вислом пузе, предлагал грабли, посуду, нитки, сушеные травы. Книги у него тоже были. Когда-то. Наверное. Быть может, под мешками с морковью? Или вот в углу, за горкой деревянной утвари? Ну да Божиня ведает, где они нынче, те книги. И про что они были. Сам он грамоте, конечно, обучен, как всякий не совсем потерянный ортаец, но читать вовсе даже не любитель. Как, опять же, всякий обычный житель самого обычного поселка.

Потом Шадек и Бивилка долго шатались по Фонку, стучались во все встреченные по дороге лавки. По зимнему времени хозяева там не особо-то чахли, предпочитая греться в доме у печи, а если кому что понадобится, так небось достучится.

– Почему Гавель нас выставила из дому? – спросил Шадек, обивая с сапога снег об дверь очередной лавки. – Эррена послушать – так она с испуга в нервной трясучке – и на тебе. Уйдите, дорогие маги-охраняльщики, с глаз долой, поищите там непонятно чего…

– А на нее этот страх временами находит, – пояснила Бивилка. – Чаще по вечерам. Ты ж знаешь, страхи любят темноту. А тут еще нянюшка. У них заведено после ужина засиживаться, так нянюшка как затеется байки рассказывать! Интересные – жуть, но только жуткие, хуже Олевых. Не дело беременной на ночь глядя такие байки слушать, вот не дело же!

Шадек оперся спиной на так и не открывшуюся дверь.

– Ладно. Будем считать, что книжки мы тут не нашли. Что дальше?

Девушка пожала плечами, тоже привалилась к двери.

– Быть может, ничего? Наше дело – охранять Гавель, а не рыскать по сараям, где кому-то чудились шорохи. Да?

Маг прищурился на солнце – размытое пятно в тяжелом грязно-белом небе.

– Вроде как да, но так не интересно. Знаешь, ненаглядная, а пойдем отыщем таверну, вот что! Попьем отвара с медом, к людям с вопросами попристаем. Вдруг чего-нибудь придумается?

Парень сделал несколько шагов, когда понял, что магичка за ним не идет. Обернулся.

– Ты чего?

– Шадек, это ж не город.

Маг пару вздохов смотрел на девушку, чуть вскинув брови, потом понял и досадливо цокнул языком.

В селениях Ортая, расположенных вдали от оживленных торговых путей, таверны зимой не работали. К чему? Приезжих гостей в это время почти не бывает, а коренному населению нечего от скуки пьянствовать. Владельцы таких заведений в остальные девять месяцев имели часть дохода свободной от налогов, и на скопленные средства должны были переживать зиму. А трезвые жители сел в это время исправно способствовали приросту населения Ортая. Так повелось после войны с Гижуком, и хотя с того времени прошло уже несколько десятков лет, обычай соблюдался неукоснительно.

Шадек тоскливо оглядел пустую заснеженную улицу, обернулся на дверь последней лавки, которая так и осталась недружелюбно закрытой, и решил:

– Тогда пойдем искать, где местный голова обретается. Он должен быть даже полезней трактирных сплетен. Знаешь, где он живет? Нет? Значит, поспрашиваем.

– Шадек, – голос Бивилки звучал почти жалобно, – а может, все-таки ну его? Что тебе сдалось это лихо? Ну, положим, найдем мы причину, и что? Отсыплет нам голова дай Божиня десяток серебрушек – и опять на тракт? А там зима, там снега по колено, деревни сонные. Пасочка моя, лошадка, тоже в дремотность впадает от снега. А так почти целый месяц можно у Эррена сидеть, и это целый месяц зимы!

– Ты что, дорогуша, стала такой же разгильдяйкой, как я? – Шадек вернулся к Бивилке, так и не двинувшейся с места, обхватил ее за плечи и повел за собой. – Где твоя маговская сознательность и стремление нести добро? Мне, знаешь ли, тоже не лишней будет эта жменя денег от Эррена и кусок покоя среди зимы. Уговора нашего никто не отменял, будем тут спокойненько трамбовать свой жизненный путь до самого появления на свет ребенка.

– Эльфенка.

– Неважно. А важно что?

– Что?

– С тоски не помереть, вот что. Так что топай, дева, навстречу свершениям! Они непременно будут в конце пути, даже если путь начинается унылой деревенской улочкой!

Головой Фонка оказался черноволосый орк лет сорока. У него было внушительное пузо, веселые карие глаза и звучное имя Агын. Орк с неподдельной радостью пригласил в дом нежданных гостей, напоил настоем из сушеной смородины и накормил творожником со сметаной. Про шалящее в Фонке лихо Агын ничего толкового сказать не мог, призорцев никогда в глаза не видал и соображений по поводу магических безобразий не имел. Но клятвенно заверял, что уже почти составил прошение к ближайшему гласному магу с просьбой во всем разобраться.

К Эррену маги вернулись в сумерках – с неприятным чувством, что потеряли время зря, но с греющим душу сознанием, что сделали все от них зависящее.

* * *

Ехать в Килар за книгами швец запретил наотрез: а ну как в ваше отсутствие что-нибудь случится? Разве вы мне для того нужны, чтоб вас не было на месте в нужное время?

Бивилка предлагала написать письмо друзьям – тому же Олю, который работал в должности гласного мага одного из юго-восточных ортайских городов, но хорошая идея пошла прахом: почтовых голубей в Фонке не было.

– Эй, ненаглядная, – Шадек, нарезающий круги вокруг кровати, на которой сидела Бивилка, остановился. – Так ты ведь искатель!

– Неушели? – прошамкала девушка в лучших традициях нянюшки и проглотила кусок сушеной груши. – И что?

– Так то, что ты сама можешь отыскать банников-хатников! – воскликнул Шадек. – И не нужно никаких книжек и голубей!

– Не могу, – Бивилка изучила оставшиеся в кружке фрукты и вытащила сливу. – Сколько можно повторять: маг-искатель может найти лишь то или того, кого хорошо знает. Или хотя бы толком помнит. Еще я умею отыскать потерянную вещь по описанию хозяина, если этот хозяин не пьян, не безумен и способен дать мне считать мыслеобраз предмета. Человека пропавшего могу найти. Но не буду. А призорцев как искать, а? Я их даже на картинках толком не видела!

– Я видел, – маг присел перед кроватью, оперся на нее руками, «запирая» Бивилку, посмотрел в глаза. Девушка залилась краской и жалобно чавкнула сливой. – Я хорошо их запомнил и смогу создать отличный мыслеобраз призорца! Правда!

– Не сможешь, – Бивилка оставила робкие попытки отстраниться и в качестве неубедительной преграды выставила перед собой кружку. – Глупости предлагаешь, Шадек. Поисковая магия так не работает!

– Или ты просто искать не хочешь?

Девушка промолчала, делая вид, что всецело занята изучением фруктов в кружке.

– Ненаглядная, я все знаю.

Бивилка молчала, не поднимая глаз.

– Ты что, с тех пор вообще не занимаешься искательством?

– Занимаюсь, – неохотно ответила девушка и поморщилась. – Вещи ищу, если надо кому. А людей, зверей и нелюдей не ищу. И говорить про это не хочу, ясно тебе?

– Нет, неясно! – уперся Шадек. – Мне совсем неясно! Это ж ты всегда громче всех выла про маговский долг. Это ж ты хотела счастья для всех людей, без разбору, задарма. А теперь что? Теперь именно ты не хочешь давать им это счастье и не хочешь выполнять свой долг? Ты что, ненаглядная, с клубники падала? У тебя совести еще меньше, чем у меня, что ли?

– Все с моей совестью в порядке! – закричала Бивилка. – Я помогаю, помогаю, ясно тебе? Я только и делаю, что приношу добро и пользу! Ты вообще без уклона живешь – ничего, не развалился, работаешь! Ну так и я без уклона работаю!

– Ага, – Шадек снова оперся о кровать, в этот раз стоя, навис над Бивилкой. – А кто ж это мне жаловался, какие у него разъезды бестолковые? Как же ты приносишь пользу, дорогуша, расскажи?

– Отстань, – потребовала Бивилка и стиснула кружку. – Без тебя тошно. Дорал письмами забрасывает. То через Кинфера, то через Оля достает. Хоть на край света уеду – все равно отыщет. Те двое тоже… ходят вокруг, в глаза заглядывают. Все правильные слова говорят. А я не могу, не могу, понятно тебе?! Хоть ты от меня отцепись!

– Хорошо, – Шадек сел рядом на кровать и небрежно потрепал Бивилку по плечу. – Я все понял и отстал. Какие у нас еще есть возможности для поиска призорцев?

– Не знаю, – девушка со стуком поставила кружку на столик и обхватила руками коленки. – Не хочу я находить никаких призорцев. Покоя хочу.

На другой день чувство долга у Бивилки, конечно, возобладало над всем прочим. Она принялась исследовать сараи, курятники и другие постройки, куда жители Фонка соглашались ее пустить. Шадек с радостью присоединился: это было интересней, чем просиживать штаны в доме.

– Ты идешь со мной только для развлечения? – горько спросила Бивилка. – Ты что, не хочешь помочь этим людям?

– Чуточку хочу, – неохотно признал Шадек. – Подпортили меня эти тракты.

– Ты хотел сказать, «исправили», но ошибся. Ты все такой же безответственный человек, у которого вся жизнь течет на авось.

– Вовсе нет! Ты просто не видишь изменений в моей картине мира, потому как она находится внутри моей головы!

– Добренько, Шадек, порази меня в самое сердце. Расскажи, как ты изменился в лучшую сторону.

– В худшую, ненаглядная. Раньше мне важней всего было, чтоб все встречные погромче мной восхищались, а теперь хочется делать их жизнь поудобней, полегче.

– Потому что когда людям трудно живется, у них нет сил на восхищение твоими талантами, – тут же нашла объяснение Бивилка. – А когда ты делаешь их жизнь легче, они восхищаются тобою особенно громко.

– Не без того, – легко согласился Шадек. – А еще я собаку завел.

– Куда завел?

– Не куда, а просто. Для себя. Забрал ее из одного поселка, чумного на всю голову. Забрал, чтобы кормить и заботиться.

Бивилка смотрела недоверчиво.

– А потом отвез ее Олю, в Мошук. Не та у меня жизнь, чтоб собаку таскать за собой.

– То есть ты забрал собаку, чтобы кормить и заботиться, но кормит и заботится Оль, – уточнила Бивилка.

– Ну да. Получается так. И все-таки ее жизнь я тоже сделал лучше, как ни крути.

В хозяйственных постройках, которые они обшарили, не нашлось ничего необычного, и Шадек был уверен, что Бивилка восприняла неудачу с огромным облегчением. Впрочем, он и сам всерьез не рассчитывал на успех.

Затем дни просто потянулись друг за другом, и вскоре Шадек впал в уныние – состояние, совершенно для него непривычное.

От тоски маг перерыл книжный сундук нянюшки и не нашел там ничего полезного. Сказки, басни, притчи, потешки и чистоговорки – коллекция была роскошной и насчитывала почти сотню томиков. Многие книги были из других краев Идориса: много из Меравии и Гижука, четыре штуки – из ледяной северной Недры, одна книга – из далекой Алоники, раскинувшейся за Даэли. Из самой Даэли тут было целых три книжки, чего Шадек никак не ожидал. Он не знал, что дриады записывают свои сказки и не думал, что кому-то охота их читать.

В Даэли, полной странных существ и явлений, истории складывали, мягко говоря, жуткие.

От скуки маг прихватил из сундука несколько книжек: делать ему было решительно нечего. Бивилке скучно не было, она по полдня вертелась около Гавель. Двум молодым женщинам по душе пришлось общество друг друга, а на Шадека их болтовня наводила жуткую тоску. Пообщаться с Эрреном удавалось редко: по большей части швец проводил свои дни в обществе горок раскроенных тканей, мелков, угольков да иголок с цветными нитками.

Шадек бы скорее предпочел неумолчную трескотню Бивилки и Гавель.

С течением времени эльфийка все чаще стала находить себе занятия, в которых магичке не было нужды участвовать. Перелущить сушеную фасоль, приготовить сложное блюдо на обед, перебрать посуду в шкафу и вещи в сундуке с приданым для ребенка… Все это Гавель делала при участии нянюшки, мягко и настойчиво спроваживая Шадека и Бивилку «не путаться под ногами хоть полдня».

– Вам, магам, друг с дружкой интереснее, чем с домашними тетками, – заявляла эльфийка, хлопая роскошными темными ресницами. – Ты, милая, прямо расцвела за последние дни, разрумянилась, глаза блестят, голос колокольчиком – ну любо-дорого глянуть! Не иначе – какая-то магия!

– Магия темных кровавых ритуалов и светлой нерушимой дружбы, – пояснял ничуть не смущавшийся Шадек, загораживая плечом вишневую Бивилку.

– Дружбы? – лукаво улыбалась Гавель. – По-моему, это называется…

– Тебе кажется! – быстро перебивала Бивилка и смущалась окончательно.

Ходить по Фонку было некуда и незачем. Снега намело еще больше, теперь улицы представляли собой сплошные белые поля с кое-где протоптанными узкими тропинками.

– Любопытно, – заметил как-то Шадек, – а что за занятия находит себе Каль? Сколько времени прошло, а я его, можно сказать, и не видел толком. Что он делает целыми днями?

Бивилка, листавшая одну из нянюшкиных книжек, вяло пожала плечами, не подняла головы от исписанных страниц.

Каль, худой светловолосый паренек, скорее мог сойти за ее собственного родственника, чем за Эрренового. Старшего брата он очень любил, смотрел на него со щенячьим обожанием и ни в чем не прекословил. Швец тоже обожал братишку, но отчего-то никогда не дознавался, чем занимается Каль целыми днями. Хотя, если подумать, вопрос был очень даже интересный и странно, что Эррена он не занимал.

Ближе к закату на Гавель нападала хандра и тревога, она делалась молчаливой и раздраженной. Швец старался к вечеру оставлять свою работу, а маги подтягивались поближе к эльфийке, занимали ее пустяковыми разговорами и мелкими делами.

Ей явно делалось легче уже от того, что рядом кто-то был.

После ужина нянюшка обыкновенно заводила свои рассказы, от которых подчас становилось еще жутче, но останавливать ее никто не пытался – очень уж интересные истории! Даже Каль, если был дома, оставался послушать. Он забивался в угол потемнее и в то же время – поближе к брату, и вел себя не громче, чем вымытая посуда на полках.

А еще каждый день, несмотря на снежные заносы, к Эррену ходили односельчане, заказавшие шитье.

– Никогда б не подумал, что поселковому швецу в зиму не продохнуть от заказов, – удивлялся Шадек.

– Так весна придет, – возражала Бивилка. – Пойдут пляски, гулянки, свадебные сговоры, поездки в Килар. Вот и запасаются загодя красивыми одежками. Ведь швец один на две сотни жителей – если загодя не озаботишься обновкой, так потом без нее останешься!

– Можно съездить в город да купить. Была охота зимой в снегу тропинки рыть ради новой рубашки!

– Готовое шитье никогда так ладно не сядет, как скроенное по твоей мерке, – строго заявила Бивилка.

Шадек, смешно изогнув брови, покосился на платье девушки – свободное, слишком для нее широкое и скроенное, похоже, вообще без всяких мерок. Пожалуй, если бы Бивилка прорезала дырки для рук и головы в мешке из-под картошки, то разница наряда с ее платьем осталась бы незамеченной.

– А весной, когда все цветет, обновляется и ярчеет, красиво выглядеть хочется каждому, даже бабушкам столетним, – девушка тоже поглядела на свои колени, обтянутые шерстяной тканью и почти тоскливо закончила: – Так что почти каждый сельчанин, наверное, хоть пояс закажет, хоть накидку какую.

Почти все, кто приходил к Эррену, вели себя спокойно и тихо. Даже двое зачуханных орков, по виду – обитатели общинной избы, очень вежливо расшаркивались, старались быть незаметными и не слишком следить на половиках. Но были и такие, что скандалили: пожилой гном топал ногами так, что тряслись стены, а упитанную рябую девицу и ее матушку пришлось выставлять во двор почти силой, до того настырно и визгливо они выражали свое возмущение.

– Я ж разве виноват, что она так разъелась за зиму? – объяснял потом раскрасневшийся взъерошенный Эррен. – Заказала платье на весну, богатое, красивое. Мерку сняли месяц назад, так потом с каждой примеркой приходилось выпуски делать. Теперь оно вообще не налезает, а девка в крик! А я-то что? Насильно ее на лавке держу и калачами закармливаю, чтоб потом ломать голову над ее шитьем?

Гавель и маги только посмеялись, но почти тут же девица с матушкой, даже не выйдя со двора, решили вернуться, и выглядели так, словно обеих на Эрреновом подворье искусали бешеные осы. Вперевалку надвигаясь на комнатушку, где работал Эррен, старшая женщина трубно ревела: «Что себе возомнил этот гадский гад? Вздумал припрятать здоровый отрез дорогой ткани? Обижает девочку почем зря?»

Швец впервые пожалел, что не устроил свой рабочий уголок в комнате на втором этаже. Авось защитница пятипудовой «девочки» не стала бы карабкаться по лестнице?

Во второй раз выдворять тетку пришлось уже вдвоем: Шадек тащил ее под левый мясистый локоть, Эррен – под правый. Дочка, к счастью, следовала за мамой сама, жалобно хлюпая носом. Каль, в какой-то вздох вывернувшись непонятно откуда, распахнул перед процессией входную дверь. Снаружи еще долго были слышны крики, в которых угадывалось «Ой вы, люди добрые, послушайте и скажите».

Помимо подобных редких встрясок не происходило ничего. И Шадек, хотя и настроившийся наслаждаться бездельем, томился и маялся.

Быть может, если бы Бивилка не сказала о призорцах, если бы маги не решили, что могут их найти, если бы не начали действовать, – возможно, тогда Шадек в самом деле смог бы отдыхать и лениться без зазрений совести. А так – словно мерзкий тонкий голосок донимал его, ядовито вопрошая: «Что, сдался, маг? Не осилил задачки?»

Потому много дней спустя, когда по селу поднялся переполох, Шадек выкатился к общинному колодцу в числе первых, на ходу натягивая куртку и без конца притопывая ногой, на которую отчего-то никак не налезал сапог.

– Весь дом! Все подворье!

Агын, и без того высоченный, вскарабкался на слежавшуюся снежную глыбу. Вокруг него быстро нарастало кольцо взволнованных жителей Фонка.

О чем орали на улицах – никто толком не понял. Вроде как убили кого? Вроде как целое семейство?

– Все как есть! – грянул орк. Из его рта густыми клубами вылетал пар, тут же рассеивался под рывками ветра. – И люди там же!

Сбоку от Шадека выкрутилась из толпы Бивилка. Маг, не глядя, перехватил ее за плечи, поставил перед собой: со всех сторон ощутимо напирали.

Агын обвел собравшихся выпученными глазами и наконец объяснил:

– Подворье кожемяки Вражки все целиком в каменную глыбу заковало!

* * *

Летом ортайское небо было густо-синим. Осенью – сизым. Зимой – грязно-белым. Ближе к весне, когда уже ощущалось ее приближение, небо начинало сереть, а только сугробы сходили, наливалось бледной голубизной, которая сгущалась к приближению лета и уже в первые его дни выливалась васильковой синью.

Нынче до весны было еще далеко, и небо оставалось белым. Казалось, оно начинается прямо над сугробами, и невозможно понять, где заканчивается эта застиранная белизна: то ли прямо над головой, то ли так высоко, что выше – один лишь порог Божинин.

Каменная глыба, заключившая внутри себя подворье кожемяки, почти не отличалась цветом от зимнего неба. Светло-серая, с подернутой рябью поверхностью, как будто примятой порывистым восточным ветром.

Шадек безо всякого воодушевления оглядел громадину, кисло скривился и обернулся к Бивилке. Само собой получилось так, что маги вместе с Агыном оказались впереди толпы, топавшей к дому Вражки, и жители Фонка держались от них на почтительном расстоянии. Эррен завернул домой еще от колодца, неохотно согласившись, что маги непременно должны взглянуть на непонятное.

Бивилка, в отличие от Шадека, изучала глыбу заинтересованно, как неожиданную и любопытную школьную задачу. Поглядела, наклонив голову к плечу, затем подошла, пригнулась, присмотрелась. Легонько потерла глыбу кончиками пальцев. Потом положила на нее покрасневшие ладошки и погладила. Склонила голову к другому плечу.

– За кирки браться надо, – заявил из толпы длиннобородый гном и переступил с ноги на ногу, – браться да откалывать понемногу. Авось до весны и разберем. Или девка там чего-нибудь умного начесала? Узнала чего?

Из толпы раздались хеканья и смешки.

– Кремнистый песчаник, – слегка повернув голову, четко произнесла магичка. – Телепортирован без почвенных долей, хотя на нижней части есть остатки земли. Имеет следы продолжительного магического воздействия.

Голос Бивилки звенел, и в нем отчетливо угадывался вызов.

– Это означает, – повышая голос, продолжала магичка, – что глыба была перемещена без природного своего основания. То есть ее могли не сбросить единым куском, а создать подобие пещеры, накрыв подворье куполом. Получается, что семейство вашего кожемяки на сей вздох может быть живым и невредимым. Начнете ковырять эту глыбу кирками – провозитесь много дней, спасти людей не успеете.

Даже под мешковатой теплой курткой было видно, как развернулись плечи девушки и выпрямилась струной спина. Магичка будто бы даже стала выше ростом.

– Поэтому лучше будет разобрать ее при помощи магии. А кирками можете почесать себе сами знаете что. Может, чего умного начешете.

Жители Фонка стояли, опустив глаза. Шадек вдруг понял, что чувствовали обитатели безымянных деревенек, когда Бивилка, приезжая в очередное поселение, заканчивала убеждать их в своем мастерстве. Ослами они себя чувствовали, вот что.

Агын, впрочем, выглядел спокойным. Гораздо спокойнее, чем был у колодца. Подошел поближе, тоже зачем-то потрогал камень.

– Значит, можно убрать это безобразие магическим способом? – уточнил он.

– Тьфу и растереть, – буркнула девушка.

– Растирайте, – вежливо одобрил орк и обернулся к сельчанам. – А вам, бесценные, советую отойти подальше. Шажков еще на десять.

– На двадцать, – Бивилка наконец обернулась, кровожадно оскалилась, и собравшиеся немедленно освободили пространство, – а то ведь обломки полетят. Как бы кого не зашибли.

Шадек тихонько прочистил горло, привлекая внимание девушки. Он уже выплетал мглистый, колючий с виду клубок. Его пальцы покрывались подвижным подобием ежиных иголок.

Бивилка подняла ладонь правой руки и принялась поводить пальцами левой, вытягивая что-то из подставленной ладони. Размеренно повторяла вполголоса невразумительное «Эйри тэолли тайо».

Агын наблюдал с любопытством. Отойти подальше, к своим односельчанам, орк и не подумал – для того он и голова, чтобы первым встречать всяческие трудности – из хвоста не больно-то поведешь остальных. Жители Фонка наблюдали с безопасного расстояния, шепотом переговаривались, многие выглядели смущенными, кое-кто смотрел на магов недоверчиво. По некоторым сельчанам было видно, что они рады бы убраться отсюда подобру, но интересно же!

Шадек морщился: вызревшее заклинание Разлада неприятно щипало кожу, да к тому же получилось неожиданно мощным. Вот что значит просидеть без дела кучу времени! Но бросать результат своего чарования на глыбу без парного направляющего заклинания было бы недопустимой самонадеянностью, так что приходилось терпеть. К тому же сам поспешил, что уж.

– Лай’иль! – прошептала Бивилка и умолкла.

Между ее ладонями висел в прозрачном морозном воздухе маленький клубок жестких серебрящихся нитей. По ним пробегали сполохи белого пламени.

Сельчане в один голос тихонько охнули и подались вперед, силясь получше разглядеть клубок. А Шадек, едва взглянув на него, швырнул свой Разлад на глыбу.

Десяток призрачных иголок, сорвавшись с ладоней мага, обрели плоть и стать: в серый каменный бок вонзились острые и прочные колья, каждое длиной в локоть. Словно живые, вбурились в толщу песчаника почти полностью, ровным рядом, на расстоянии нескольких шагов друг от друга. Прыснула во все стороны каменная крошка, полетела пыль, в глубине глыбы хрупнуло.

Толпа тут же шатнулась обратно, громко выражая изумление. Агын не сдвинулся ни на шаг, только прикрыл глаза ладонью. Бивилка щелчком метнула свой клубок следом, и нить послушно развернулась, змейкой пробежала между кольями, оборачивая каждое колечком, натянулась.

– Вот это спорота! – хлопнул себя по ляжкам один из наблюдателей, щербатый худой мужчина.

Маги не смотрели друг на друга, не было нужды. Разлад был отработан ими еще в школьные годы – во время вылазок на природу этим заклинанием кромсали стволы сухих деревьев на дрова.

У Шадека и Бивилки очень хорошо получалось работать вместе. Хотя в прежние времена они беспрерывно и нешуточно соперничали между собой – двойные заклинания у них выходили замечательными, образцовыми. Никакие другие пары учеников не могли повторить столь же слаженного и вдохновенного исполнения – как не получалось подобного у них самих в парах с прочими магами.

– Ты глянь на них – будто танцуют! – шептал кто-то в толпе.

Серебристые нити, подчиняясь Бивилке, расшатывали колья, а те, послушные велению Шадека, все глубже уходили в светло-серую толщу камня. Он потрескивал, там и сям откалывались куски, густо сыпалась пыль, окутывая подножие. Силуэты магов и орка через эту дымку казались далекими, мглистыми. Хорошо видны были только движения ладоней, окутанных сполохами: пронзительно-белыми у Бивилки и густо-синими у Шадека.

Если по-честному, маг побаивался, как бы не пришлось в итоге отступать перед каменюкой с дурными лицами, бормоча невнятные оправдания по поводу «Тьфу и растереть». Глыба оказалась куда толще, чем ему думалось, и колья, даром что магические, уже с большим трудом вгрызались в камень. А пыль застилала глаза и забивалась в нос, заставляя часто смаргивать и фыркать не хуже лошади. Под ноги сыпались мелкие камешки.

«Как там мой конек?» – не к месту подумал маг и снова фыркнул так, что конек бы, пожалуй, обзавидовался.

Скосив взгляд на Бивилку, Шадек увидел, что руки у нее дрожат и меж бровей прорезалась морщинка. Но серебристая нить упорно продолжала расшатывать Разлад, позволяя ему пробиваться еще глубже.

А когда колья по всей длине окончательно скрылись из виду, маг вдруг подумал и тут же вскрикнул:

– Эй, а как мы удержим ее, когда…

Окончание фразы заглушил грохот: Разлад расколол глыбу, пройдя насквозь. После чего, как всякий порядочный Разлад, побежал от образовавшейся дыры во все стороны, кроша каменную глыбу на огромные куски. Которые, как опять же положено частям целого, лишенным опоры, начали падать наземь.

На то самое подворье, которое маги подрядились спасти.

Шадек швырнул в них кое-как слепленное заклинание парения. Подумал, что не меньше двадцати здоровенных каменюк все равно сей вздох грохнутся во двор.

Сбоку взревел Агын, сзади из толпы закричали. Пыль поднялась столбом, послышался пронзительный женский вопль.

Воображение немедля подсунуло Шадеку картины разрушений: груды булыжников, обломки бревен, бывшие чьим-то домом, сломанные под корень плодовые деревья и еще, быть может, части тел, кое-где различимые под каменным завалом. Вот и все, что останется от хозяйства и семейства кожемяки.

«Нас на вилы поднимут, – пронеслось у Шадека в голове. – И правы будут. Мы ж угробили это семейство, спасители бдыщевы! Быть может, не всех – но угробили!»

Постепенно становилось тихо. Перестали сыпаться камни, захлебнулся-замолчал Агын, и придушенно примолкли жители поселка. Порывы ветра разгоняли поднявшуюся пыль.

Часть обломков Шадеку удалось подхватить заклинанием парения. Остальные камни попадали вниз.

Прямо на огромный магический щит, накрывший подворье куполом на высоте двух ростов человека.

– Тьфу, – выдохнул Агын.

– И растереть, – сглотнув, подтвердил Шадек.

* * *

У двух магов ушло немало времени, чтобы при помощи того же парения аккуратно переместить все обломки на пустырь. Тот, по счастью, находился недалеко от дома кожемяки. Щит, густо усыпанный пылью и каменной крошкой, то и дело подновляли.

Подворье теперь окружала каменная стена высотой по пояс: основание каким-то чудом выдержало атаку Разлада. Над стеной огромным пузырем покачивался запыленный магический щит, сквозь который ничего не было видно.

Убирать мелкий мусор маги уже не стали: выдохлись. До того, что щит, сказать по правде, в любой вздох мог лопнуть сам собой.

– Кто там хотел за кирки браться? – громко спросил Агын и безошибочно нашел глазами давешнего гнома. – Вот и отыскалось тебе занятие!

Чем ближе двигалось дело к завершению, тем громче дышали магам в затылки жители Фонка. Останавливались в нескольких шагах, вытягивали шеи, силились что-то разглядеть сквозь толстый слой пыли и каменной крошки. Агын поначалу отгонял их: не мешайте, мол, магам работать! Потом понял, что толку не будет: он-то один, а в разросшейся толпе собралась уже чуть ли не половина поселка.

– К демоновой матери мусор, – решил Шадек, когда последний крупный обломок был отправлен на пустырь. – Кто внутри не спрятался – тому баню вне очереди!

Маг протянул руку с заметно дрожащими пальцами, сделал такое движение, словно срывал белье с сушильной веревки, и пузатый купол исчез. Несколько ведер пыли и мелких камней ухнули вниз, во двор.

Оттуда незамедлительно донесся вопль женщины. Потом еще один. И еще. Каждый следующий – громче и визгливей. Но ни страха, ни боли в этом голосе не было.

Шадек устало опустился на корточки и пробормотал:

– Кажется, пока мы здесь камни ломали, внутри викса завелась. Ишь, воет.

Бивилка присела рядом, закрыла глаза. Выглядела она осунувшейся.

Шутка ли, что они здесь провернули! По-хорошему надо было привлечь еще мага три-четыре, да спокойно разобраться с каменюкой без всякой спешки. Но где найдешь еще магов?

Да и сами хороши. Соскучились по делу, вспылили от недоверия сельчан и начали показушничать. А теперь вот с ног чуть не падают.

Вокруг суетились люди, заглядывали через каменный «забор», всплескивали руками, переговаривались. Изнутри слышались два пронзительных женских голоса и один мужской, глухой и рычащий.

Потом через остатки глыбы изнутри перемахнул покрытый пылью долговязый мужчина с обтрепанной седой бородой. Его тут же окружили сельчане. Кто-то подал руки женщинам, все еще остававшимся внутри, помог вскарабкаться на преграду и перекатиться через нее наружу. Именно вскарабкаться и перекатиться: женщины были неповоротливые, толстые.

И знакомые.

При виде магов обе одинаково выпучили глаза, уперли руки в бока и стали надуваться как индюки.

– Ну надо же, – протянул ничуть не впечатленный Шадек, – героини спора о похудевшем платье! Ненаглядная, нам точно стоило их откапывать?

Девушка веселья друга явно не разделяла: так на корточках и попятилась, не спуская глаз с женщин. Зрелище было презабавное. Шадек рассмеялся.

– Вы! – наконец пропыхтелась старшая. – Мерзкие маги! Не вышло зарыть нас до срока, да? Поймал вас Агын?

Бивилка охнула. Шадек фыркнул.

– Ты что говоришь такое? – нахмурился Агын и тоже упер руки в бока.

Тетка не отступила – напротив, пригнув голову и сжав кулаки, поперла на орка:

– Это ж те самые маги, которых швец, гад трепливый, у себя привечает! А кто ж словно вилами кишки мне вымотал, если не он? Из-за чьего вранья лживого я глаз не смыкаю который день? И по чьему ж наказу эта каменюка на мой двор гакнулась, а?

– Кишки? Глаза? – переспросил Шадек.

– А ну цыц, баба! – Кожемяка, выпроставшись из кольца сельчан, подошел поближе. Вперил тяжелый взгляд в магов. Те на всякий случай поднялись. – Значит, вот оно как получается? Добрых людей обкрадывают посредь бела дня, потом еще обижают, а затем в каменной могиле хоронят заживо?

– Обкрадывают? – переспросила Бивилка. – Обижают?

– А кто отрез ткани припрятал? – повысил голос кожемяка. – А кто сказал, что донька моя разжирела и сама в платье не влазиет?

Жена и дочка, неубедительно спрятавшись за сухощавого главу семейства, громко сопели.

– Как подличать – так он может! – брызгая слюной, кричал кожемяка. – А как стали мы людям правду говорить про то, каков он есть, – так магов на подворье натравил! Чтоб до срока погрести нас да рты нам закрыть на веки вечные!

– Ага, – Шадек наконец уяснил для себя происходящее, шагнул вперед и поднял ладони. – Давайте не будем с вами опускаться до взаимных оскорблений, бесценный. Всех оскорблять буду я.

Маг переступил с ноги на ногу, вперил в семейство наглый взгляд светлых глаз и продолжил:

– Ваше семейство – гнусное сборище скандалистов, которое распускает мерзкие сплетни о хорошем человеке. А глыбу не мы на вас наколдовали. Мы вас вытащили из-под нее, хотя Божиня видит: если б знали, что за змеи под камнем сидят, ни за что б не стали его трогать! Правильно она на вас грохнулась: змеюкам под камнем самое место!

Бивилка дернула Шадека за рукав. Маг развернулся от притихшей толпы, взял девушку за руку и поволок за собой по улице. Сам не понял, куда, лишь бы побыстрее и подальше.

– Шадек! – раздался сзади окрик Агына, но парень ускорил шаг.

– Идиоты, – прошипел он себе под нос. – Мелочные гнусные идиоты.

Снег сыто хрупал под ногами. Проплывали мимо дома и заборчики. Гомон постепенно удалялся, становясь почти неразличимым.

– Зачем ты так? – с укоризной спросила Бивилка, когда Шадек наконец перестал скрипеть зубами.

– Ну а чего они? Чего они такие… мерзкие, а?

– Думаешь, после твоей отповеди они станут лучше?

Шадек кисло улыбнулся:

– Нет. Думаю, что если воля Божини привела меня в это селение, то жителям пришла пора платить за свои грехи. Я их всех на чистую воду выведу и всю правду в глаза вырежу, вот что!

– Зачем? – Бивилка даже не улыбнулась.

– Да ни за чем, – Шадек вздохнул. – Что ты серьезная такая? Противно мне, вот и все. Эррен и думать про ту бабу забыл, а она мало того что дура и сама неправа, так еще пыталась его ославить на весь поселок. Гадость!

Маги понемногу замедляли шаг: впереди уже видна была околица Фонка. Небо темнело. День прожит с толком, что тут скажешь!

Вдобавок ко всему прочему Шадека грызло чувство досады: как же он сам-то не сообразил накинуть на подворье щит! Как мог подвергнуть людей такой опасности!.. Ну, если совсем уж откровенно, то бдыщева матерь с теми людьми, лучше б их в самом деле завалило, – но честь маговская!

– Ты спасла им жизни, – сказал наконец Шадек и с силой пнул подвернувшийся ком снега. – Стоило оно того или нет, но спасла. Ни о чем не забыла. Обо всем позаботилась. Вот так и должен действовать настоящий маг: у него в любой вздох под контролем все до мелочи – даже то, что еще только должно случиться… Когда ты подумала про щит?

Бивилка помялась и неохотно признала:

– Только когда ты заорал.

* * *

Сразу разворачивать обратно и плутать по улицам Фонка маги не стали. Хотелось отдышаться от всего произошедшего перед тем, как искать путь к дому швеца из этой части села. А дома наверняка придется отвечать на вопросы, которыми Эррен и Гавель забросают героев дня.

Дошли до околицы. Ограда здесь была дощатой, глухой и низенькой, по грудь Шадеку – не чета солидному забору с массивными воротами, которым поселок встретил мага в западной части. Бивилка оперлась на оградку спиной, сунула в карманы покрасневшие руки, нахохлилась в своей мешковатой курточке. И куда делась та магичка, что сыпала искрами из глаз, звенела металлом в голосе и швырялась заклинаниями в каменную громадину? Шадек сложил на деревяшку локти, хмуро оглядел снежную равнину.

– Почему они такие глупые, эти мерзкие склочные люди? Почему им нужно обвинять других в том, в чем виноваты сами?

Бивилка покосилась. Маг насупленно смотрел в одну точку и вроде бы не ждал ответа, но девушка, помявшись, все-таки сказала:

– Себя обвинять неудобно. Тогда что-то нужно делать, чтобы исправить ошибки.

Шадек хмыкнул. Бивилка немного помолчала и добавила:

– Потребуется меняться или прилагать усилия, чтобы что-то изменить. Это трудно, или долго, или страшно. Легче возложить вину на соседа, обстоятельства, бдыщевы веленья. Потопать ногами, покричать, поплакать и развести руками в конце – что тут, мол, поделаешь?

– Можно не меняться, раз уж не хочется, – досадливо бросил Шадек, – не портить другим настроение и не рушить ни с кем отношения.

– Можно, – охотно согласилась Бивилка, – но ведь не хочется говорить: «Все так неудачно сложилось, потому что я – ленивая скотина!»

– Вот еще! Я, к примеру, очень даже легко могу такое сказать!

– Так ты тут же бросишься все исправлять, – заметила Бивилка, подумала и добавила: – Либо объяснишь, почему тебе хочется и дальше быть ленивой скотиной посреди неудачного.

– Вот-вот. Но чтоб других чернить? Да никогда бы!

– Не все же такие, как ты, – пробормотала девушка, пряча взгляд.

– А как они на нас набросились? Нет бы благодарить за спасение – нас же еще и обвинили!

Маг помолчал, бездумно сбивая щелчками снег с ограды, потом посмотрел на свои покрасневшие пальцы и спросил:

– Но откуда все-таки взялась эта глыба?

Бивилка дернула плечом – мол, оттуда же, откуда все остальное! – и скукожилась еще больше. Запал окончательно прошел, и девушка стала мерзнуть.

– И почему именно на это подворье? – Шадек сбил щелчком еще одну горстку снега, проследил за его полетом и вдруг подобрался. – Эй!

– А? – Девушка высунула нос из воротника. – Домой пойдем? Холодно.

– Погоди. Смотри сюда.

Бивилка послушно посмотрела.

– Колейка.

– Что она тут делает?

– Не знаю. Ведет куда-то. Селяне ходят в лес за хворостом?

– Разумеется. Сигая через забор. – Шадек решительно ухватился за верх оградки, легко подтянулся и спрыгнул с другой стороны. – Стой здесь!

– Только если ты просишь, – пробормотала Бивилка, – а то я было собралась пойти плясать на соседнюю улицу.

Девушка задрала голову, поглядела в низкое темнеющее небо. Если Шадек задержится, обратный путь искать придется рысью, либо полвечера потом слушать ворчание Эррена. И не возразишь ему – справедливо ведь наворчит, был уговор – сидеть дома после заката!

Шадек вернулся быстро, перебрался через оградку и потянул Бивилку за руку.

– Пойдем скорее, нужно вернуться к Эррену. Я понял, в какую сторону идти.

– Понял? – переспросила девушка, почти рысью поспевая за магом.

– Из-за забора виден флюгер на доме жреца – значит, нам нужно забирать влево, потом опять влево, а потом прямо и направо.

– А еще что ты там нашел? – тяжело дыша, но не сбавляя шаг, допытывалась магичка.

– А там портал. Расчищенный. И колейка к нему хоженая. Хотя в Миры зимой никто не бегает.

– Странно.

– Еще как. Ты Каля сегодня видела?

– Видела. Он с нами завтракал.

– А после того, как поднялся гвалт?

– Не видела.

– Я тоже.

– И что это значит?

– Пока не знаю. Но хочу поговорить с Эрреном!

* * *

Потрескивал огонь в печи. Тихонько шепелявила очередную сказку нянька. Пахло свежим хлебом и сушеными яблоками. На столике поблескивала влажными боками вымытая после ужина посуда.

Очередной неспешный вечер в уютном доме. Таком привычном, что временами забываешь: он – только временное пристанище, нежданный подарок среди зимы.

– Ох и орал он тогда! – шепотом закончил Эррен и улыбнулся.

Сегодняшняя сказка няньки была не из страшных – про любовь и трудолюбивую девушку, которая не успела поехать на танцы. Шадек не слушал, шептался с Эрреном.

– И тогда домашний помощник принялшя перебирать шмешанную крупу, да так шпоро шделал вше, что до вечера далече еще было.

Старушка плела свою байку так же ровно и неспешно, как Гавель – крошечный шерстяной чепчик. Бивилка клевала носом. Каль так и не появился, но никто кроме магов на это, кажется, и внимания не обратил: парнишку вечно где-то носило, даже в зимние вечера.

– А пекарь? – спросил Шадек у Эррена.

Гавель обернулась, негромко шикнула, и мужчины поближе сдвинули свои стулья, зашептались тише. Бивилка протерла глаза, зевнула.

– И тогда он жаколдовал ждоровенную тыкву в телегу…

– Кто заколдовал? – Магичка еще раз зевнула.

– Домашний помощник, – охотно повторила нянька. – Который любил девушку и во вшем ей помогал, вот и уштроил так, чтоб она ушпела на пражднике побывать.

– Домашний помощник? – Магичка покосилась на Шадека.

Тот как раз закончил беседовать с Эрреном и выглядел задумчивым. Бивилка помахала ладошкой, попыталась привлечь внимание друга, но Шадек рассеянно мазнул по ней взглядом и стал смотреть на няньку. Девушка загрустила.

– И танцевала она ш шыном шамого намештника! Подружки от удивления аж икать принялишь! А потом думать штали: как это ей вше удалошь уштроить? Телегу ш лошадкой, платье крашивое…

Причина грустных вздохов Бивилки тихонько придвинулась.

– Слушай, ненаглядная, – зашептал ей в ухо Шадек, – забавная картина рисуется.

От его дыхания покачивалась тонкая прядка у девушки за ухом, легонько щекотала шею. В полумраке кухни было незаметно, как магичка залилась краской.

– Получается так, – продолжал парень, – что все, с кем происходили странности, в разное время точили зубы на Эррена либо Каля. Хоть мелкие дрязги, да были. А потом случалось очередное непонятное!

Бивилка стала наматывать вокруг пальцев поясок платья.

– Шадек, но Каль – не маг.

– Может, мы его просто не разглядели.

– За все это время? Не может такого быть.

– Неужто? Ты его часто встречала?

– Не часто, но достаточно, чтобы узнать сильного мага. А слабый просто не мог бы сделать что-то подобное!

– И штали они жить-поживать в ошобняке намештника, а домашнего помощника вжяли ш шобой! – докончила историю нянька.

Гавель отложила почти законченный чепчик на столик, к единственной горевшей в кухне свече.

– Хорошая история, добрая. Да, Бивилка?

– Точно, – подтвердила девушка, не уловившая и четверти рассказанного.

Шадек тихонько рассмеялся, наклонив голову.

– Милая, тебе пора в постель, – мягко заметил Эррен, и Гавель, против обыкновения, спорить не стала. Видно, история и правда настроила ее на благодушный лад.

– Мы посидим немного, – сказал Шадек, потянулся к столику и зажег еще одну свечу от первой. В кухне стало посветлее.

Когда нянька ушаркала в свою комнатку и перестала поскрипывать лестница под ногами Эррена и Гавель, маг спросил:

– Нет, ты поняла, что это за байка? Это ж одна из Олевых историй – ну, про магессу, которая продвигала пробный курс бытовой магии, помнишь? У нее там было про «возможность осчастливить любого человека магическим способом», так потом…

– И правда! – воскликнула Бивилка удивленно – как это она сама не сообразила? – Это ж история про девочку, которую из тыквы выковыривали! Только в нянькиной байке все хорошо получилось. И у нее была не магесса, а хатник. Странно это, тебе не кажется?

– Что странно, что нянька рассказывает эту историю? Не-а, это ж байка. Она Олевская собственная разве? А нормальным людям неинтересно про магов и учебные курсы, им интересно про привычное. Вот и получаются сказки с хатниками, багниками, домашними хрюшками, красивыми платьями…

– Вот то и странно, что в истории есть хатник, – настаивала Бивилка. – Какие ж они привычные?

Шадек только рукой махнул. По сравнению со странными созданиями из других историй няньки хатники не были диковиной.

Бивилка, о чем-то призадумавшись, смотрела, как колышутся свечные огоньки.

– Шадек, а сколько времени ты бы потратил, чтобы наколдовать такое? Ну, вроде здешних странностей.

Парень потер лоб, припоминая и прикидывая, помолчал и решил:

– Молнию в пруд и поджог сарая я бы устроил, не сбавляя шага. С горой бы полдня провозился после долгих расчетов и примерок. А остального вообще не сделал бы, потому что понятия не имею, как!

– Вот-вот! Тот, кто это устроил, должен быть не только сильным, но и необычным магом. Но сильного мага мы бы разглядели. Получается, мы не встречали его за все то время, что живем в поселке. Быть может, он прячется, а может быть, просто не сталкивались. Но всяко это не Каль.

– Все равно он как-то связан со всем этим, даже если не его рук дело. Очень уж удачно он пропал сегодня, прям до переполоха. Он знал, что произошло. Иначе непременно прибежал бы к колодцу, сунуть любопытный нос в свежие новости. А его там не было.

– Мы могли просто не увидеть его.

– Эррена видели? Видели. Если бы Каль был там – он бы терся рядом. Каль всегда либо не пойми где, либо подле Эррена.

– Верно, – помедлив, признала Бивилка.

– И в Миры он ходит, хотя зимой это не принято.

– Это только ты говоришь, что не принято.

– Брось. Там нечего делать зимой. Все бело-замело, тишина аж до звона, ничего нигде не шелохнется. Разве только волк оголодалый выскочит. Сидеть дома на лавке, упершись носом в угол, – и то веселее, чем бродить по Миру зимой. Да ты сама не знаешь разве?

– Не знаю, – Бивилка смутилась, – меня бабушка никогда туда не пускала. Ее брату ящер половину ноги откусил, да и вообще… Она говорила, что магичку воспитывает, а не шатуна.

– Словом, зимой в Мирах нечего делать, поверь мне. А Каль ходит.

– Может быть, это не Каль? Мало ли кто мог ту стежку протоптать.

– А где он тогда пропадает? – спросил Шадек, не дождался ответа и кивнул. – То-то же. Сбегает туда, где взрослые его не достанут, гаденыш! Ну есть у меня амулет, а толку что? Ведь не пройдет никто из старших за ним следом!.. Ну да ничего, выйдет же он оттуда рано или поздно? Вот тут-то мы его и прижмем. Пусть рассказывает, что происходит и как он связан с этим непотребством!

– Мне кажется, он не будет откровенен, – осторожно возразила Бивилка.

– Я ему устрою откровенность, баламуту! Свяжу по рукам и ногам да на печь затолкаю! И тролля фантомного с дубиной приставлю. Все как на духу выложит, словно матери родной!

– Надеюсь, после этого тебе на голову не свалится настоящий тролль, – проворчала Бивилка.

* * *

Спала магичка плохо, хотя вышедший день ее вымотал. Бивилка не помнила, когда в последний раз ей приходилось настолько выкладываться, выскребая из себя всю магическую энергию до крошки. Использовать такую невообразимую силу, чтобы вложить ее в заклятие, силу, которая почти ощутимо рвалась на волю и которую каждый вздох нужно было держать под контролем. Было страшно. Без всяких «почти».

Энергия восстанавливалась неохотно, по капле, и ощущение недостаточности тоже было пугающим и неприятным, оно заставляло магичку ощущать себя как никогда неуверенно. Незащищенно.

«А Шадеку хоть бы что, – ревниво подумалось Бивилке, – словно каждый день выделывает нечто подобное, да потом еще и восстанавливается так быстро, что зависть берет. Ох уж эти маги воздуха! Да еще и Кристалл у него есть».

Заснуть девушка не могла, все прокручивала в голове обрывки разговоров: вечернего – с Шадеком и давних – с магистром Доралом. Именно благодаря ему Бивилка, никогда не ходившая через порталы, в школьные годы нашла возможность удовлетворить свой интерес. Хотя бы беседами: в ее доме тема Миров была под запретом, а с равнолетками Бивилка общалась мало. Слишком мало для того, чтобы задавать им глупые вопросы, – тихую бабушкину внучку попросту подняли бы на смех.

– Климатические особенности Миров, в отличие от смены времен года, никак не соотносятся с местом, где расположен портал, – всплывали в памяти обрывки бесед с магистром. – Даже если в пределах пары переходов есть два-три портала, один из них может вести в степной Мир, другой – в горный, третий – в лесной.

– А землеведы чем-то объясняют эту несогласованность?

– Непостижимыми путями Божини.

Временами Бивилка сползала в дрему, откуда ее вскорости выдергивало очередное воспоминание.

– Все это так впечатляюще, необычно! Почему никто не изучает Миры?

– А как их изучать? Засылать туда толпы подлетков-разгильдяев? Да по правде, никому и нет большого дела до Миров. Там не происходит ничего важного для серьезных взрослых людей – бегали, знаем!

– Но взрослые серьезные люди используют Кристаллы, а те попадаются только в Мирах.

– Куда чаще они пользуются глиняной посудой, однако изучать карьеры почему-то не спешат. Детвора так или иначе притащит Кристаллы на продажу кузнецам.

Всякий раз, когда Бивилка вываливалась из полусна, ей казалось, что прошло уже очень много времени, но через щелку в ставнях она снова видела россыпь звезд на темном небе, вздыхала, переворачивалась на другой бок и отчаянно желала, чтобы ночь наконец закончилась.

– Вы говорите, что магоны – неразвитая раса, даже речь у них отсутствует. Как же они умудряются создавать оружие, составлять Карты, добывать Кристаллы?

– Ты додумываешь за мной. Я сказал, что неразвиты те магоны, что встречаются в Мирах, а вот за их пределами могут быть и другие. Есть такая теория: за горами, что окружают любые Миры, расположено истинное место обитания нормальных полноценных магонов. Они-то и добывают ресурсы, куют мечи, изучают магию. Но откуда берутся те полоумные, что бегают по Мирам, – загадка. Быть может, это ни на что не годные выродки, которых попросту сбрасывают со скалы. А может быть, эти магоны сами переходят горы и что-то с ними делается во время перехода. Люди, что верят в демоническую природу порталов, объясняют появление безумных магонов именно замыслом демонов.

– И в чем его суть?

– В идее чистоты существ, которые могут находиться в Мирах. Магоны, которые туда попадают, становятся чистыми разумом…

– А волки и ящеры – желудком?

– Колдовать у тебя получается лучше, чем шутить. Нет, вторая составляющая – люди, которые могут прийти в Миры.

Когда в памяти пронесся этот обрывок разговора, Бивилка вскочила с кровати, метнулась к двери и даже схватилась за ручку, но в последний вздох опомнилась и вернулась в постель. Не хватало еще врываться среди ночи в спальню к Шадеку! Чтобы он хохотал до утра и напоминал ей об этом до конца дней своих!

С самых первых дней в Школе он не упускал случая подначить Бивилку, временами доводя ее чуть ли не до слез. С одной стороны, магичка твердо знала: случись что-то серьезное – и на Шадека, как на любого из друзей, она сможет положиться целиком и без оглядки. С другой стороны – такая нужда возникала изредка, а вот шуточками Шадек сыпал каждый день.

Вот уж недоставало еще одной! Подождет дело до утра, никуда не убежит!

Магичка сердито засопела, свернулась под одеялом кренделем и наконец-то заснула.

* * *

Перед тем как отдать Бивилке амулет, Шадек несколько вздохов держал его в ладони, пристально вглядывался. То ли вспоминал былые деньки, то ли просто любовался. А может быть, переживал, доверяя столь ценную вещь чужим рукам. Пусть и дружеским. Но вообще-то амулеты передавались только родственникам – вот и остроносый голубой камешек перешел к Шадеку от старшего брата, а тому достался от матери.

– Надевай на шею, – велел он и протянул девушке кожаный шнурок. – Амулет должен касаться голой кожи.

…К завтраку Каль не появился. Эррен хмурился: брат не всегда ночевал дома, но редко пропадал надолго. И все же швец, хоть и немного встревоженный, не отступил от обычного порядка: позавтракал да отправился работать в свою каморку.

Бивилка, весь завтрак как на ежах просидевшая, ворвалась в комнату Шадека, быстро прикрыла дверь, прижалась к ней спиной и уставилась на мага. Щеки у нее разрумянились.

– Что? – Парень на всякий случай сделал шаг назад.

– Я девица! – объявила Бивилка.

Шадек сделал еще шаг назад и затравленно оглянулся на окошко.

– Ненаглядная, я не готов исправить положение прямо сей вздох!

Магичка вопреки обыкновению не засмущалась до полусмерти – напротив, решительно пошла вперед, печатая шаги и повышая голос:

– Я не об этом тебе толкую, Шадек. Я говорю, что могу пройти в портал следом за Калем. Так что давай свой амулет! И пока меня не будет – помолись Божине об изгнании гадких мыслей из твоей глупой головы!

– Погоди, погоди! – взмолился маг и, отступая, больно ткнулся в угол кровати. – Кто куда пройдет? О чем ты говоришь?

– О том, что через порталы не могут проходить лишь те, кто… ну… – Девушка все-таки залилась краской и потупилась. – А вовсе не в возрасте дело! Ты не знал?

Шадек помотал головой.

– А мне Дорал говорил. Но я только ночью об этом вспомнила. Так что… Я пойду туда, найду Каля и притащу домой. А ты пока начинай сотворять своего фантомного тролля.

Шадек быстро приноравливался к переменам. За то время, пока другие только осмысливали произошедшее, он уже успевал оглядеться, деловито обустроиться и что-нибудь поломать. Вот и теперь он не стал терять время на бессмысленные возгласы и выпучивание глаз – достал из сундука свою котомку, порылся в ней, вытащил подвеску на тонком кожаном ремешке и кивнул Бивилке:

– Ну, пойдем, дева моя ненаглядная.

Посреди снежной равнины, которая раскинулась за Фонком, оба ощущали себя неуютно и глупо. День выдался холодным и поразительно тихим, даже собаки молчали.

– Теперь подойдешь к порталу и встанешь на него. Ноги согни, как перед прыжком, в руках ничего не держи. Когда будешь готова – резко выпрямишь ноги. Это и называется «прыгнуть».

– И я окажусь… там?

– Угу. Обратно вернешься так же.

Бивилка потопталась на месте, несколько раз согнула-разогнула ноги, глубоко вдохнула и жалобно спросила:

– А если не получится вернуться?

Маг вздохнул.

– Ну, смотри. В Мире нельзя умереть. Если случится получить смертельное ранение – защитная магия амулета тут же перенесет тебя через портал обратно.

– Много будет радости истечь кровью у портала.

– Дорогуша, как тебе могли вручить знак Школы, а? Давай, припоминай: переход через любой портал, хоть естественный, хоть магически созданный, исцеляет смертельные раны…

– …до состояния безопасных для жизни, – закончила Бивилка.

– Поэтому вот мой дурацкий ответ на твой дурацкий вопрос: если не сможешь выпрыгнуть обратно – найди там прут попрочнее да напорись на него пузом!

Девушка некоторое время молчала, что-то обдумывая. Шадек наблюдал за ней, изогнув бровь.

– Ты вернешься к Эррену? – в конце концов спросила Бивилка.

– Здесь подожду.

– Но меня может долго не быть.

– С чего это вдруг? Ты собираешься ходить там и орать «Ау»? Или будешь вести себя как нормальный искатель?

Бивилка, уже стоящая в зеленом свечении портала, переминалась с ноги на ногу.

– А если на меня там нападут?

– Ящеры зимой спят. Судьба бабулиного брата тебе не грозит.

– А если волки? Или эти… магоны?

– Сами нападут – сами пусть и выкручиваются, – отмахнулся Шадек. – Не дергайся. Было б там опасно – Каль бы туда непрестанно не бегал, а он ведь даже меча не носит, только кинжальчик. Значит, Мир спокойный, тихий. Шагай!

– Ну, тогда, – Бивилка прищурилась на бледное свечение под ногами, – если получится нащупать Каля поиском, то, думаю, мы скоро вернемся обратно. Но если до заката меня не будет, то подождешь еще.

Прежде чем Шадек успел придумать достойный ответ, магичка исчезла в портале.

* * *

Медленно падает густой пушистый снежок. За ним почти ничего нельзя различить, как будто смотришь вокруг через кружевную занавесь. Что за темная громадина там, впереди – лес, гора? Очень тихо, еще тише, чем было с той стороны портала. Не видно ничего необычного, но явственно понимаешь: это не Ортай.

Другой воздух. До странности пушистый снег. Даже тишина иная.

Бивилка потопталась на месте и огляделась, запоминая ориентиры: пригорок с ненормально кривой облезлой елкой, чахлые кустики с незнакомыми замерзшими ягодами, козырьком нависший над ними снежный пласт.

Магичка переступила с ноги на ногу, потерла ладошки. Старательно не замечая малодушного желания немедля убраться назад, закрыла глаза и принялась тихонько наговаривать заклинание. Пальцы ее быстро что-то выплетали.

Пригорок вздрагивает, качается, у него отрастают длинные кольчатые ножки. В нос бьет вонь стоячей воды…

Бивилка сбилась. Постояла, глядя под ноги. Снова закрыла глаза, стала повторять заклинание, медленно и громко.

Каль. Невысокий, худой, с вечным соломенным хвостиком на затылке. Избегающий смотреть в глаза. Какого цвета у него глаза? Бивилка не помнила. Помнила, как паренек поворачивает голову, как улыбается нянюшке, как протягивает руку, заботливо поддерживая под локоть Гавель. Нервно отступает в сторону, встретившись в дверях с магами. Тенью следует за Эрреном почти до порога супружеской спальни. Сидит в чистеньком белом доме и тычет прутиком в какие-то мелкие предметы на столике.

Бивилка открыла глаза и мягким толчком выпустила из ладоней невесомые обрывки светло-розовой пряжи. Те рванулись вперед и вправо и уже через два-три шага растворились в снежной завирюшке.

– Совсем рядом, говоришь, – пробормотала магичка. – Вот и чудненько.

Присела, схватила горстку пушистого снега, растерла в руках, прижала ледяные ладошки к щекам.

Сердце колотилось, в ушах звенело. «Там не будет ничего страшного, просто не может быть. Ничего особенного, никаких неприятностей», – твердила себе Бивилка и все не решалась сделать первый шаг на пушистое снежное покрывало.

Только когда пальцы закоченели, магичка в последний раз оглянулась на светло-зеленое свечение портала и решительно потопала вперед.

Дом и впрямь оказался близко, в паре сотен шагов. Если бы лохматые снежные хлопья падали не так густо, Бивилка без всяких заклинаний его бы заметила. А может быть, и нет, потому что дом, стоящий посреди заснеженной равнины, тоже был создан из снега.

Магичка осторожно протянула руку и потрогала гладкую округлую стену. Хорошо слежавшийся снег, выложенный большим просторным шатром. Все было по-настоящему, даже затянутые пузырем окошки и ставенки при них. И дверь. Вокруг не было видно следов, но над широкой трубой вился скудный белый дым.

– Ошалеть можно, – девушка посмотрела вверх и убедилась, что снег действительно облетает домик, ложась за пару шагов от него. – Но это не страшно. Это просто дом из снега. Почти ничего необычного, я просто войду туда, просто открою дверь и…

Ноги вязнут в густом буром тумане. Он шевелится, цепко держит башмаки, поднимается по ногам, просачивается сквозь одежду и с противным чавканьем облепляет кожу. В двух шагах лежит мертвое тело женщины, лицо у нее сине-черное, ногти сорваны, а глаза…

Бивилка сделала вдох и решительно потянула дверь на себя. Та оказалась ужасно тяжелой и, конечно, была не заперта.

От кого ему здесь запираться-то?

Внутри – одна комната, разделенная невысокими, по пояс, перегородками. Не снежными, а плетеными, как и вся мебель в этом странном доме. В левой его части – кухня: печь-мазанка, небольшой стол, стул, полка с посудой. Справа под стеной – кровать, сундук и полки, заваленные манускриптами.

Каль сидел под дальней стеной за столом и что-то ковырял тонкой металлической палочкой – картина в точности повторяла ту, которую Бивилка увидела у портала. За спиной у него висели на стене полки в несколько рядов, но что на них лежало – от двери разобрать было невозможно.

Бивилка прислонилась к двери. «Ничего. Страшного. Ничего. Ни мертвых людей, ни фантомов, ни мертвяг…»

Почувствовав взгляд девушки, Каль поднял голову – и замер, выронив свою железку.

Бивилка не двинулась. Разделяло их шагов, наверное, десять.

Паренек поднялся, некоторое время смотрел на магичку, а потом неожиданно, словно из него выдернули кости, рухнул обратно на стул.

– Они погибли, да?

Голос его звучал отчаянно и обреченно.

– Кто? – не поняла девушка. – А, кожемяки? Нет. Мы с Шадеком их вытащили.

Каль выдохнул и спрятал лицо в ладонях.

Бивилка огляделась, подхватила стул и подтащила его к столу, за которым сидел парень. Присела напротив, поглядела на столешницу. Там лежали маленькие круглые Кристаллы – мутно-желтые с редкими белесыми искорками, девушка таких раньше не видела. Несколько штук были расколоты.

– Это для чего такие? – спросила Бивилка.

– Что? – Каль поднял голову. – Кристаллы? Маговские. Дают силу магам водного начала.

Девушка осторожно взяла один из камней, покрутила, любуясь гладким боком, ощутила исходящую от него силу. «Эх, как раз для меня цацка, – грустно подумала Бивилка, – попросить у него их, что ли? Или купить?.. Нет, купить – дорого будет. А просить не стоит. Отдаст, конечно, с перепуга еще не то отдаст, но неприятно выйдет».

Если Оль верил и в демоническую природу Миров, и в двойную сущность Кристаллов, то Бивилка насчет камней предубеждений не имела. Как и говорил Шадек, маги много раз исследовали Кристаллы и не обнаружили никаких тайных свойств.

С сожалением положив гладкий камешек обратно, Бивилка спросила:

– А тебе они зачем? Ты ж не маг. Или все-таки маг?

Мало ли чего они с Шадеком могли не рассмотреть в этом мальчишке! Может, он такой сильный, что сумел скрыть от них свои способности. Или напротив – такой слабый, что немудрено проглядеть.

Каль замотал головой.

– Я не собираюсь быть магом. Я хочу сращивать Кристаллы.

Девушка раздраженно засопела, протянула руку, прошептала заклинание. Каль глянул на магичку сердито, откинулся на стуле – заколдовать его хочет, что ли? Но бегать от ее протянутых пальцев было бы по-детски, так что парень остался сидеть. Ощутил, как по голове прошлось что-то вроде мягкой тряпицы.

– М-да, – сказала Бивилка и сунула руки в карманы.

Такая проверка годилась для детей, применять ее к взрослым людям и подлеткам считалось невежливым – почти как стянуть с человека штаны, проверяя, какого он пола. Но свои хорошие манеры Бивилка растеряла по дороге от портала.

– Ты не научишься сращивать Кристаллы, Каль. Магам эта наука не дается.

Паренек молчал, опустив голову. Смотрел на расколотые камни. Бивилка заметила, что волосы у него были очень чистые, пушистые, будто лишь накануне вымытые.

– Я не хочу быть магом, – сказал он наконец.

– А я не хочу быть искателем, – пробормотала девушка. – Каль, ты уже маг. Ровно так же ты можешь не хотеть быть человеком и мечтать вырасти в орка. Это ничего не изменит, понимаешь?

Каль упрямо мотнул головой.

– Объясни, – потребовала девушка. – Я знаю магов, которые по-разному смотрят на магию, на обычных людей и на свое место в мире; я знаю таких, кто не желает идти учиться в Школу и проживает жизнь почти как обычный человек. Но, чтобы совсем не хотеть своего дара, это что-то невиданное. Он мешает тебе? Пугает – чем? Это ведь не ты натворил столько безобразий в поселке.

– Да нет же! – выкрикнул парнишка. Уши у него покраснели, он вцепился в свой стул и подался вперед, уперся грудью в стол. – Я ничего не могу творить, понимаешь? Мне сил недостает, совсем, даже на мелочь! Он просто есть, этот бдыщев дар, и я ничего не могу сделать с ним!

– Вот что, – протянула Бивилка, – Каль, но это решается…

– Никак это не решается! – заорал он. – Тут жила семья магов с близняшками – они знаешь чего творили, пока в Школу не уехали? Вот это маги были! Сами, без подсказки! А я даже с подсказками…

Он запнулся, зажмурился.

– Говори-говори, – подбодрила девушка. – Я знаю, что безобразия не на твоей совести – у тебя бы сил не хватило, да и не простая это магия, не обычная. Но ты знаешь, кто все это делает. Рассказывай как есть, Каль. Мне очень интересно.

Паренек молчал, глядя в пол.

– Каль, – тихо сказала Бивилка, – расскажи мне. Я не наказывать тебя пришла, а помочь. Я понимаю, что тебе страшно и стыдно. Не хочешь говорить, хочешь, чтобы я поднялась и ушла? Мне поделиться догадками с Эрреном и Агыном? Ведь нельзя все это так оставить, ты сам понимаешь.

Парень исподлобья посмотрел на магичку и тяжело вздохнул. Было видно, что носиться со своими тайнами он смертельно устал, а на злодейку Бивилка не походила. Может, и выслушает. Может, и поймет.

– Выходи, – решился Каль и оглянулся за спину, на полки. – Выходи, не бойся. Ты же знаешь, маг с тобой не справится в открытую, кишка тонка.

С полки метнулась шустрая лохматая тень, взбежала по стулу и шмыгнула парню на спину. Осторожно выглянула из-за шеи, уставилась на Бивилку черными глазами-бусинами. Магичка сидела неподвижно, только таращилась обалдело. Каль без особых церемоний сгреб существо поперек туловища, пересадил к себе на плечо.

Она была маленькой, размером с некрупную крысу, вся покрыта бурой шерсткой, короткой и блестящей, как у щенка. Голыми оставались ладони и, кажется, ступни, обутые в крохотные башмаки из тонкой кожи. И еще мордочка. Почти человеческая, только глаза были круглыми. В лицо ей лезли неровно подстриженные мягкие волосы, черные до синевы.

– Хатница, – тупо сказала Бивилка.

– Ее зовут Йоа, – объявил Каль.

Хатница, отвернулась от магички, поудобней устроилась на плече паренька, уцепилась длинными пальцами за его волосы.

– И сколько таких, как она, в Фонке?

– Мало. Считай, что только Йоа и осталась. Остальные давно бессильные, в них не верят уже.

– Она разговаривает? – на всякий случай спросила девушка, хотя помнила и сама, что хатники говорить умеют. Когда пожелают.

– Так-то да, – кивнул Каль, – но с тобой вряд ли будет.

– Ну хорошо, – Бивилка положила на стол локти, строго посмотрела на парня, – тогда сам рассказывай, что творится в поселке. Зачем Йоа колдует?

Каль потер лицо руками.

– Йоа думает, что может научить меня пользоваться даром. И заодно рвется проучить тех, кто обидел меня или Эррена – или Йоа думает, что обидел. Иногда она хватает лишку, конечно, но… Она так понимает свою ответственность за меня и за брата. Бабушка ей поручила нас, когда умирала.

– Бабушка, – повторила Бивилка.

Каль помялся. Йоа поднялась на коленки и что-то зашептала ему в ухо.

– Ладно, ладно, – поморщился парень. – Йоа – дедовская хатница. Любила его, помогала, берегла как могла. А потом и жену его, и сына, моего отца.

– А где он? – перебила Бивилка. – Он и твоя мама? Куда они делись? Они были магами?

Парнишка скривился.

– Отец был. И бабушка. Но тоже слабыми, почти ничего не могли делать – считай, и не маги. В общем, родители стали Странниками. Прибились к этому сборищу чокнутых – ну, которые носятся по Идорису, малюют карты, ковыряются в земле, – помолчал и сердито добавил: – Бдыщева матерь знает, что им втемяшилось в головы. В Странники уходят молодые бестолочи вроде меня, а им уже было за сорок, Эррену – пятнадцать, а я только родился. Я их не помню. Они просто свихнулись и ушли.

Каль помолчал, подвигал туда-сюда Кристаллы на столе.

– Дед вскоре умер от сердечного припадка. О нас заботились бабушка и Йоа, но про нее знал только я. Эррену она не показывалась, как и родителям до того. Хатники сами решают, кому открыться.

– Когда ваша бабушка умерла?

– Полтора года назад, вскорости после того, как Эррен женился. Бабушке уже трудно было, тяжело. Старенькая она стала, да и тосковала сильно без деда, так и не привыкла без него. А как пришли Гавель и нянюшка – бабушка стала говорить, что теперь вот все… Есть хозяйка в доме, есть кому передать нас. И вскорости она… просто не проснулась поутру.

Бивилка помолчала.

– И ты даже не возненавидел Гавель.

– За что? Она любит Эррена и меня тоже любит. Она вскидчивая, да, но добрая. И честная. А бабушка давно устала. Мы много говорили с ней и с Йоа, и я понял: нужно находить в себе силы, чтобы отпускать любимых людей. Бабушка делала для нас что могла, от души, от всего сердца. Но она так устала. Она хотела туда… к дедушке. Она очень обрадовалась, когда Эррен женился на Гавель. Ну и еще у нас осталась Йоа.

– Значит, ваша бабушка взяла с Йоа обещание заботиться о вас.

Хатница шмыгнула на другое плечо Каля и стала разглядывать Бивилку оттуда.

– Она и так бы заботилась, – промолвил паренек. – Йоа полюбила деда и с тех пор хранит уже третье колено семьи, она станет беречь и будущие. Это в природе хатника: если он выбрал род, то будет беречь его до конца, пока род не прервется или пока хатник не умрет.

– Некоторые хатники бросают свой дом, – заметила Бивилка.

– Случается. Но так-то они скорее сгинут вместе с домом, чем уйдут.

– А раньше Йоа тоже колдовала?

– Конечно. Но до бабушкиной смерти она никому не вредила. А когда у меня пробудился дар… Йоа очень усердно стала выполнять свои обязанности.

– Йоа не научит тебя магии, Каль. Призорцы используют ее иначе.

Парень покосился на хатницу и, понизив голос, сказал:

– Она не может научить меня магии и не может научить меня сращивать Кристаллы, как это делал дед. Йоа насмотрелась, как он работал, и могла бы передать мне науку, но… Магам не дается обработка камней. Получается так: я не могу быть магом и не могу работать с Кристаллами, а Йоа не может выполнить своего назначения, потому что я не способен научиться у нее ни тому, ни другому.

– Чудная парочка: подлеток и хатник в растерзанных чувствах, – Бивилка откинулась на спинку стула. – Вы понимаете, что ваша несдержанность будет со временем возрастать и что в оконцовке вы разнесете весь поселок?

Каль потупился. Йоа, к удивлению Бивилки, тоже смутилась, виновато опустила голову, стиснула коленями ладошки.

– Я понимаю, что мы идем не туда, – в конце концов сказал парнишка. – Но я не знаю, куда надо. Как будет правильно? Что нужно сделать, где себя приложить?

– Ты должен отправиться в Школу, – твердо ответила магичка. – А Йоа – пригасить свой защитно-мстительный пыл.

– Прямо должен? – тут же взъерошился Каль. – Ты что, не слышала? У меня слабый дар, я не могу даже…

– Вот потому и должен! – отрезала Бивилка. – В Школе магов обучают использовать дар в полной мере, ты не знал? Конечно, кто б тебе сказал. Именно слабые маги прежде всего должны проходить обучение, потому что без этого вообще не могут применять свои способности.

Каль и Йоа переглянулись.

– Ты не знаешь, кто ты и что ты, – продолжала магичка, – мечешься, как лошадь в сенях, заражаешь хатницу своим унынием, а она теряется и крушит все вокруг. Ты и дальше намерен действовать с тем же успехом? Или все-таки примешь свой дар и научишься его использовать? Узнаешь других магов, получишь важные знания, иначе посмотришь на мир и поймешь свое назначение? Станешь надеждой для других людей, а не причиной, по которой им камни на голову валятся?

Паренек нахмурился.

– Это правда? Или только звучит хорошо? В Школе учат даже таких безнадежных, как я?

– Никакой ты не безнадежный. Сам не поверишь, сколько всего тебе откроется, если только…

– Но я не хочу уезжать далеко!

– Ну что ты как маленький, – Бивилка хлопнула ладошкой по столу. – Я тебе о целой жизни, а ты мне про мамкину юбку. Побойся Божиню, тебе пятнадцать – самое время повзрослеть, принять ответственность… Избаловали тебя бабка и хатница.

Каль смущенно заерзал, снова принялся перебирать обломки Кристаллов на столе. Йоа, не спуская глаз с магички, переползла на другое плечо парнишки и что-то ему шепнула.

– Правда? – обрадовался он. – После Школы можно будет стать гласником Фонка?

– Можно, – неохотно подтвердила Бивилка. – В поселках гласники только так и появляются – если обученные маги решают вернуться домой. Так что, если захочешь… И вот еще что: про тебя и про Йоа я напишу своему другу-гласнику. Если в поселке случится еще какая-нибудь мерзопакость – сами понимаете. Да?

Каль виновато закивал. Хатница скорчила потешную рожицу.

– Так ты поедешь в Школу?

– Наверное. Да. Мне нужно все обдумать, я не ожидал, что… Слушай, как хорошо, что ты меня нашла!

– Да, – глухо отозвалась магичка и поморщилась, будто у нее что-то болело, – нашла. Хорошо, что нашла.

– А с кожемяками точно все в порядке?

– Разве что охрипли от криков. Каль, откуда у тебя такое скопище камней?

Парень оглянулся на полки за своей спиной, куда смотрела Бивилка.

– А, ну так с трупов магоновых, откуда ж еще?

– Значит, тут все-таки водятся магоны. А почему ты двери не затворяешь?

– Так зима. Зимой безопасно, магоны уходят к горам, расселяются по пещерам.

Хатница спрыгнула с плеча Каля на стол и тут же взобралась ему на грудь, вцепилась ладошками в грубую ткань рубашки и что-то возбужденно зашептала.

– Йоа говорит, нужно домой, – парень нахмурился, сгреб хатницу поперек пушистого тельца и поднялся. – Там что-то происходит.

* * *

У портала Шадек так и не присел, все слонялся туда-сюда. Теперь он делал вид, что вовсе и не тревожился – развалился на кровати, листал книгу и жевал сушеные яблоки.

Бивилка, умаявшись бегать по лестнице, навалилась локтями на подоконник и задумчиво таращилась в окно. Каль был внизу вместе с Эрреном – и наверняка с Йоа, которая пряталась от старшего брата в одном из своих тайничков. Много ли места нужно юркому неприметному созданию, чтобы не попадаться на глаза тому, кто и не подозревает о его существовании?

– Ты что, совсем не волнуешься? – не выдержала Бивилка.

Не найдя, на чем сорвать свое беспокойство, она накинулась на единственного, кто был рядом.

Шадек помотал головой и перевернул страницу. Бивилка не заметила, на эту страницу он уже долго смотрит невидящим взором, больше поглядывая на дверь.

– Как можно быть таким бесчувственным? – возмутилась Бивилка. – Как можно не переживать, когда рождается ребенок?

– Так ведь рождается, а не умирает.

Внизу проскрипели ступени. Наверное, Эррен поднялся к дверям спальни, чтобы отвлечь лекаря и нянюшку от ответственного дела. Снова.

– Ты бессердечный, – горько заявила Бивилка.

– В самую точку, – согласился Шадек. – Только я нарочно плохой – чтоб никто не догадался, какой я на самом деле хороший. Рад, что даже тебя, моя прозорливая, удается морочить все эти годы.

Бивилка фыркнула и снова развернулась к окну.

Уже почти стемнело, и одна из трех свечей, воткнутых в пузатый глиняный подсвечник, догорела полностью. Шадек лениво щелкнул пальцами, подвесил над головой светящийся шарик.

– И теперь нужно снова собираться в дорогу, – жалобно сказала магичка и повела плечами, будто они заранее начали зябнуть. – Я только начала забывать об этом. Но теперь все. Малыш родится, а мы отправимся дальше, как было уговорено.

– Ты что, скиснуть собралась? – изумился Шадек. – После того, как мы таких восхитительных дел натворили? Спасли семейство хищных гадов из вида кожемяк. Разобрались с хатником. Вразумили молодого придурочного мага. Все это не решилось бы без нас! А ты стоишь тут с мрачной рожицей, как будто жизнь – боль… Хатница точно не будет больше дурить?

– Не посмеет. Я им сказала, что в случае новых чудес Агын отправит письмо гласнику Мошука, а тот нагонит на поселок буйных магистров магии, а те все расскажут Эррену, и тогда Калю будет совестно всю оставшуюся жизнь.

– Эх, ненаглядная. Как в такой крохотной тебе вмещается столько зловредности?

Внизу хлопнула дверь, раздался радостный голос няньки и глубокий бас лекаря. Следом – топот двух пар ног, которые прыжками взбирались по лестнице.

Шадек прислушался и усмехнулся.

– Ненаглядная, я вот что подумал: а поехали вместе?

– Куда? – не поняла магичка.

– Да куда угодно. Тебе ж все равно, куда теперь отправиться? Ну так и мне тоже все равно. А вдвоем мы во какие молодцы! Сможем прилично зарабатывать, да и просто веселее будет. А вдобавок займемся решением твоей главной проблемы, дорогая моя дева… Эй, я имею в виду твой пунктик на искательстве, а не всякие непотребства! И не вздумай соблазнять меня, я дорожу нашей нежной дружбой и порушить ее несогласный, понятно тебе? Сей вздох поставь подсвечник на место!

* * *

Они отправились в путь через два дня. Хотя все семейство искренне настаивало, чтобы маги задержались еще.

Но крикливый эльфенок поставил с ног на голову весь дом. Бивилка и Шадек надеялись, что на постоялом дворе в ближайшем городе им хотя бы удастся отоспаться за эти два дня. Да и пятки чесались – все решено, все обговорено, зачем затягивать?

Предстоящая дорога не походила на любую из завершенных, и оба мага ждали от нее удивительных и необычных событий. И наверняка хороших. Оба были радостно взбудоражены предстоящим отъездом, о котором раньше думали без всякого восторга – будто предстояло отправляться в путь в первый раз.

Гавель крепко обняла на прощанье обоих и даже всплакнула. Зеленоватая от недосыпа нянюшка вручила Бивилке увесистую торбу с пирогами и сушеными фруктами. Эррен добавил бутыль своей любимой вишневой наливки. Накануне он сполна рассчитался с магами, хотя тем брать деньги с человека, ставшего почти что другом, было неловко. Но швец дал понять, что отказов не примет.

Каль, не поднимая глаз, пожал руку Шадеку и засмущался чего-то перед Бивилкой. Неловко протянул маленькую деревянную шкатулку.

– Подарок? – ухмыльнулся Эррен.

– Я узнал, что твое начало – вода, – почти шепотом пробормотал паренек и поспешил спрятаться за спину эльфийки.

– Откуда? – изумилась Бивилка и почувствовала, как что-то легонько потянуло ее за куртку сзади, а один из пальцев свободной руки крепко сжала теплая ладошка. Магичка осторожно погладила ладошку и улыбнулась Калю. – Спасибо тебе.

– Да я что, – вспыхнул тот.

Стоя на пороге, семейство наблюдало, как маги выходят со двора, бодро протаптывая узкую тропинку в свежевыпавшем снегу.

– Заезжайте в гости как-нибудь! – крикнула вслед Гавель.

Бивилка и Шадек обернулись, закивали, помахали и направились в сторону конюшни, где уже должны были поджидать их лошадки.

– Девушка посвежела за это время, – заметил Эррен, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. – Я б даже сказал – расцвела. Что это на нее так повлияло, ваша прекрасная кормежка?

Гавель улыбнулась:

– Нет, это все Шадек. Они называют это магией дружбы.

Неизлечимый (год после выпуска)

Да, мы любим, чтобы все шло своим чередом, понятно и просто, без потрясений. Так ведь это Божиня создала нас такими. Если Божиня хотела, чтобы мы доверяли существам, отличным от нас, – отчего она не создала нас другими?

Хороший вопрос, на который у жрецов нет хорошего ответа

Все осталось таким же, как семь лет назад – и в то же время все изменилось.

Улица с серо-желтой пылью под ногами, беленые дома, дощатые заборы – вроде бы прежние, а вроде бы нет. Яблоня во дворе одноногого Аттама высохла, замерла над оградой нелепым костлявым изваянием. Огород неугомонной прежде Нулии наполовину зарос бурьяном, и только в придворовой части виднеются аккуратные грядки.

Другой воздух – горячий, недвижимый. Не лают собаки.

Все вокруг поблекшее, скрюченное. Как будто ставшее меньше. И наполовину неживое.

Чем дальше по улице – тем сильнее подгибаются ноги, чем ближе отчий дом – тем больше смущенная радость узнавания вытесняется неловкостью. Ослик чувствует ее тревогу, беспокойно мотает головой, норовит сорваться на бег.

Вот и родной двор за забором, и кажется, что он усох за прошедшие семь лет. Калитка все та же, деревянная, тяжелая, и все та же прорезь в заборе, куда можно сунуть руку, чтобы откинуть железный крюк.

Хорошо, что никто из соседей не попался навстречу.

Скрип, ужасно громкий в жаркой полуденной тиши. Шаг во двор.

Из будки не высовывается любопытная палевая морда Айда, спешащего посмотреть, кто там пришел. Да и будки никакой нет. Там, где раньше носился на длинной привязи поджарый остроухий пес, теперь сложена поленница. Мелкие ромашки больше не усеивают двор, вместо них разросся темный ковер спорыша. И уже нет низкой лавочки, на которой так хорошо было сидеть вечерами, глядя на звезды и вдыхая запах петуний из палисадника. Петуний тоже нет, вместо них торчат жесткие стебли иссопника.

Дом недавно побелили, и потемневшие ставни рядом с нарядными стенами выглядят нелепо и жалко. Низкий порожек все тот же, и та же сосновая дверь с громоздкой железной защелкой. Она открывается с пронзительным хриплым скрипом, бухает о стену, и из дома выходит светловолосая тонкая девушка в просторном платье. У нее милое личико с озабоченной морщинкой меж бровей, аккуратная длинная коса и маленькие руки с красными загрубевшими пальцами.

Девушка смотрит на гостью, всплескивает руками, радостно кричит что-то, развернувшись в глубь дома, а потом бежит навстречу по дорожке, чуть не сбивает с ног, и обнимает, и треплет за щеки, и кружит по двору, заливаясь радостным смехом:

– Уммушка, Умма приехала!

* * *

Магичку поселили в той самой комнате, которую в детстве они делили с сестрой. Ласса давно жила при муже, она покинула родной дом еще до отъезда Уммы. Комната почти не изменилась, только мебель еще больше рассохлась да половик совсем выцвел. И хатник Эннь больше не откликался на зов – все-таки совершил почти немыслимый для хатника поступок и, уговорив Умму отправиться в Школу, ушел в Даэли.

Встреча с родителями далась тяжело, хотя магичка старалась не подать виду. Оба заметно постарели, мать раздалась вширь, а отец, напротив, высох и сгорбился, оба обзавелись глубокими недовольными складками у рта, темными кругами под глазами и частой сединой в поредевших волосах. Оба держались с дочерью неловко, как с чужой, которую волей Божини приходится принимать и терпеть в своем доме.

Они ни о чем не расспрашивали, за столом не поднимали глаз и, кажется, едва выносили присутствие дочери. Лассу спровадили сразу после появления Уммы, что очень расстроило магичку. Не то чтобы они раньше были особо близки, но сестра хотя бы искренне обрадовалась ее приезду. А родителей он как будто пугал.

Умме так и хотелось закричать: «Вы же сами меня позвали, не я попросилась!», но резкие слова, как и в детстве, оставались несказанными, вязли на языке.

Умма и правда была здесь не ко двору с тех самых пор, как у нее обнаружился магический дар. А если совсем уже по-честному – дома к ней с раннего детства относились намного прохладней, чем к Лассе. Та, ласковая и послушная, была родительской любимицей, помощницей и светом в окошке – Умма, задумчивая и «косорукая», вызывала досаду и раздражение, ее старались не замечать и при первой возможности отсылали гостить к материной сестре.

Когда оказалось, что младшая дочь переняла от своей бабки магический дар – жизни ей вовсе не стало. В каждом взгляде, в каждом слове родителей она читала укор, и ей было действительно неловко, что она, такая безнадежная и неудачная, оказалась еще и «позорищем». Соседи тоже смотрели с опаской и косо, заговаривали неохотно, хотя Умма, в отличие от бабки, не причиняла никому неудобств своим даром. Быть может, если бы бабка не была такой шебутной или если бы был в деревне свой жрец, который рассказал, что говорится про магов в Преданиях, – все бы сложилось по-иному?

Когда хатник Эннь убедил магичку ехать в Школу, родители взбеленились, как будто их не обрадовало, что докука сама решила исчезнуть с глаз долой. Годы спустя девушка поняла, почему они так озлились: им невыносима была мысль, что «позорище» может найти себе место в жизни, а не прожить ее забитым, всеми порицаемым существом. Но того года, что она провела дома после пробуждения дара, Умме хватило, чтобы понять: так жить нельзя. И достало силы взбрыкнуть да уехать – не без поддержки Эння, который помог разжиться деньгами и дал множество толковых советов. Вооружившись тем и другим, слезно простившись с хатником, девочка-подлеток таки сумела добраться до Школы, не сгинув и не заплутав по пути. В первое время Умма писала письма домой, но все они остались без ответа.

Теперь, спустя семь лет после отъезда и год после окончания обучения, ей не очень-то хотелось вспоминать свою прошлую жизнь. Однако письмо от матери нашло ее само – вначале оно попало в Школу, а оттуда было переправлено в северный городок Хофор, где обосновалась магичка. В письме мать уверяла, что Умма должна «немедля навестить стариков-родителей» и что семья «очень хочет увидеть меньшую дочку», которая якобы «за все годы не потрудилась родным людям словечко черкнуть».

Прочитав письмо, магичка медленно, с чувством разорвала его на кусочки и выбросила в яму с перегноем. А через два дня собралась да и отправилась в путь.

– Это кто ж такой приехал!

Во двор потянулись любопытные соседи. Каждый задавал одни и те же вопросы, оглядывал девушку с интересом, замешанным на подозрительности, а после, узнав, что Умма взяла уклон в травоведение и живологию, принимался жаловаться на свои недуги, хворобу скота и овощи, никак не желающие переть в рост.

Магичка была даже рада этой деревенской бесцеремонности. Она дала возможность отвлечься от напряженной неловкости между ней и родителями.

И зачем звали? Ведь что-то им нужно!

Умма прихватила с собой в дорогу десяток пузырьков с настойками из тех, что всегда пригождаются: от колик в животе, от зубной боли, для заживления ран. Несколько склянок она раздала соседям, и вскоре во дворе образовалось столпотворение: у всех жителей деревни обнаружилась нужда в целебных составах, не на сегодня, так впрок. Магичка охотно раздавала и склянки, и советы: какую травку заварить себе, чем выходить недужную скотину, как извести вездесущий пырей и как удачно подгадать вязку коз…

От былой подозрительности соседей не осталось и следа – напротив, приезд Уммы был встречен с большим воодушевлением: самый настоящий обученный маг появился в забытой Божиней деревне да помогает всем забесплатно! И не кто-нибудь, а наша, своя, ишь какая выросла умница да красавица! Подумать только, и это ее мы лозиной гоняли от своего малинника! Умма тоже помнила про лозины и малинники, но зла не держала. Уже не ребенок, в самом-то деле. Да и кто поможет этим людям, если не она?

Магичка видела, что родители исподволь наблюдают за ней и за соседями. Сначала колыхалась занавесь на окне, потом мать выглядывала из-за двери. Затем оба принялись ходить туда-сюда по двору, всякий раз проходя неподалеку от Уммы. Девушка уселась на бревнышке на том самом месте, где прежде стояла ее любимая лавочка. Мать все старалась подобраться поближе, отец пришел набирать воду из колодца, сказав, что нужно напоить ослика. Он так медленно крутил ворот и так придирчиво изучал содержимое ведра, что Умме даже стало смешно.

К вечеру, когда соседи разошлись, отец тоже ушел в дом, а мать выскочила со двора и рысью потрусила дальше по улице.

Умма поднялась со своего бревнышка, потянулась, прошлась туда-сюда. Привычно сделала глубокий вдох и расстроилась, что воздух не пахнет петуниями.

И зачем она приехала? Не для того же ее позвали, чтоб соседям помогать. И не потому, что одумались и соскучились, теперь это ясно.

Эх, был бы здесь Эннь – он бы все рассказал. Но хатник ушел, выполнив данное неугомонной бабке-магичке обещание «позаботиться о том, кто унаследует дар, отправив его в Школу или к бдыщевой матери под хвост, лишь бы подальше от этого гиблого места», и спрашивать было некого.

Мать до позднего вечера не вернулась, отец избегал магички, и в конце концов она просто отправилась спать – голодная, ничего не понимающая и твердо решившая назавтра уехать обратно в Хофор.

* * *

Как у многих магов, у Уммы было прохладное отношение к детям. Малыши пугали ее шумностью, суетностью и неопрятностью, чужих она сторонилась, своих заводить не хотела. Злоязыкий Шадек даже уверял, что Кинфер и Умма сошлись лишь потому, что у эльфов с человеческими женщинами не появляются дети.

Утром в комнате магички появилась конвоируемая матерью Ласса, привела светловолосого мальчишку и заявила:

– Это Аррин, мой старший, ему шесть. Ты-то и не знала, что у тебя уже три племянника!

«Откуда мне было это знать, если вы мне ни слова не написали?» – мысленно возмутилась магичка, но вслух не сказала ничего, лишь поморщилась.

Ни сама новость, ни мальчишка не вызвали у нее добрых чувств. Она сидела на кровати и смотрела на ребенка. Он стоял перед ней, посреди комнатушки, а мать и сестра – позади мальчика.

– Аррин болен, – добавила Ласса.

Ребенок не выглядел недужным. Худой, загорелый, глаза живые, ярко-голубые. Густые льняные волосы завивались над ушами упругими колечками. Ногти чистые – недавно бегал на речку купаться. Ноги в синяках и царапинах, обычных для непоседливого шестилетнего мальчишки. На Умму он глядел с деланным равнодушием, через которое прорывался плохо скрытый восторг: настоящая магичка из города, да к тому же тетка родная!

– Он выглядит здоровым, – в конце концов сказала Умма. – А даже если болен – так я не лекарь. Почему не отвезешь его в город? Что с ним?

– Я здоровый, – подтвердил паренек, оборачиваясь к матери. Он немного шепелявил: детский передний зуб у него уже выпал, а взрослый еще не вырос.

Ласса криво улыбнулась. Умма видела, что она сторонится сына.

– Он больной. И в городе такое не лечат.

– Потому как не желают, – взяла слово мать, до сих пор с видимым трудом сохранявшая молчание, – хотят, чтоб все ненормальными были. Посдурели в своих городах, нам такое не надобно!

– Какое? – Умма подавила недостойный мага порыв отодвинуться подальше от ребенка.

– Там и занесли заразу, в городе вашем, – отец стоял на пороге комнаты, прислонившись плечом к двери, – а где еще? Неча было ездить!

– Я здоровый! – повторил Аррин и посмотрел на тетку. – Скажи им!

– Мы потому так ждали, что ты приедешь, Уммушка, – зачастила Ласса, – ты не поможешь – никто не спасет! Ты ж родная кровь, должна у тебя быть крохотка жалости!

– Да что случилось-то? – запаниковала магичка. – Я не лекарь, я не вижу на нем никаких болячек, кто-нибудь скажет, что с ним?

– От пакость, – мать сунула большие красные ладони в карман затертого передника, – а еще лопочут, будто бы дурень дурня за полперехода приметит.

– Свихнутый он! – бухнул отец. – Такой же, как ты. Жили, не тужили – и на тебе ворону в суп. Говори, чего делать, как заразу одолеть!

Умма еще несколько вздохов смотрела на отца, потом медленно перевела взгляд на ребенка. Он смотрел на тетку, чуть наклонив голову, выжидательно. Было видно, что мальчишка ждет от нее чего-то – наверное, что она, такая ученая и взрослая, образумит других взрослых, не таких ученых. Ясно же, что он, Аррин, ничуточки не болен, и незачем так яриться!

Но ученая тетка-магичка не спешила вставать на его защиту, она просто сидела и пялилась на него, потом закрыла глаза, протянула к нему руку, что-то прошептала. Пальцы тетки замерли на расстоянии ладони перед Аррином, но ему почудилось, будто что-то мягкое, вроде пушистого котенка, на вздох коснулось макушки.

– Чтобы дар пробудился в шесть лет?

Магичка смотрела так, будто была очень-очень растеряна. Мальчику стало смешно. Такая красивая, взрослая, ученая – и так сильно растерялась из-за него, а он еще и не сделал ничегошеньки!

Умма почти не знала магов, дар которых проснулся раньше двенадцати-тринадцати лет. При Школе даже было жилище для одаренных детей, которые по разным причинам не могли оставаться дома, и обучать которых было еще рано. Но это жилище было рассчитано на малышей от десяти лет. Никак не шести.

Бивилка начала использовать магию в семилетнем возрасте, но не без помощи бабушки, гласницы небольшого города. Та была уже старенькой и печалилась, что умрет, не успев обучить внучку, а других родственников у девочки не было.

Аррин, способности которого пробудились самостоятельно в шесть лет, должен быть очень сильным магом. И… непонятно, откуда взявшимся.

– Ласса, – заговорила наконец Умма, – магичкой была наша бабушка. Дар не проявляется дальше второго колена. Ласса?

– Аррин, закрой уши! – велела мать.

А Умме вспомнился тот год, когда сестра выходила замуж. Ласса то частила с поездками в ближайший городок, то убегала из дому и подолгу не возвращалась, и после мать шепотом отчитывала ее на пороге, а в комнате пренебрежительно кривил губы Эннь. Потом сестра ходила с заплаканными глазами, а затем неожиданно сошлась с сыном молочника – смешным увальнем, которого никто не принимал всерьез. А потом была свадьба – тихая, торопливая, поперек всех обычаев – в конце весны.

Той самой весны, когда сама Умма уже собиралась отправиться в Школу и на происходящее вокруг почти не обращала внимания. Тогда она радовалась, что мать отвлеклась на Лассу, бросив на время шпынять младшую дочь.

Теперь же полузабытые детские воспоминания сложились в такую ясную картину, что магичка удивилась: и как она еще тогда всего не поняла?

– Ты понимаешь, Уммушка, как мы тебя ждали? – проворковала сестра. – Никто больше не скажет, как избавиться от этой напасти. А ты столько всего знаешь, ты такая умненькая, Уммушка, такая ученая, ты поможешь сестричке, правда? Скажи, как его вылечить скоренько?

– Магические способности – не болезнь! – Умма оглядела родню.

Ей казалось глупым, что нужно произносить такие понятные вещи – вроде «снег холодный», – но в глазах сестры и родителей не было ни капли понимания. Только досада.

– Так ведь не было их, – отец смотрел на магичку недовольно – кого, дескать, дурить надумала? – Не было! А потом раз – и есть! Чисто болячка, как чирей. Ты скажи, чего сделать, чтоб обратно пропало?

– Ворожейка из Луговушки говорит, надо в кипящее молоко кунать, от него магическая зараза скипается да с пенкой сходит, – добавила мать.

– Вы сдурели? – опешила Умма. – Сварить его хотите?!

– Детей не едят, – Аррин посмотрел на взрослых с укоризной: глупые вы, что ли?

– Уммушка, не упрямься, – ласково попросила сестра, – что тебе радости, если он таким останется? Расскажи, как взад убрать эту пакость!

Магичка молчала, смотрела на Аррина. Теперь уже – не равнодушно и не огорошенно, а сочувственно, с жалостью. Умма-то знала, каково быть тем самым уродцем, без которого, как говорят, в семье не бывает. Только Аррину предстояло в полной мере испытать это на своей шкуре в шесть лет, а не в четырнадцать, как ей когда-то.

– Не хочешь говорить? – прошептала Ласса. – Уммушка, меня ж со свету сживут. Свекор узнает – выгонит, со всеми детьми выгонит, что мне делать тогда? И не скроешь того, оно ж виднее пожара. Что делать-то, Уммушка?

– Ничего не делать! – рассердилась магичка. – Не лечится это, понимаешь? Отправите его в Школу потом, да и забудете навсегда – всех дел-то. Вам не привыкать. Что ты на меня так смотришь?

– Уммушка, а в Школу берут таких маленьких? Мне сей вздох надо, пока свекор не узнал ничего.

Магичка дернула плечом.

– Говорила я, не будет толку от этой косорукой, – мать скривилась брезгливо, и ее подбородок увяз в морщинистых складках.

– Не лечится, – повторила Ласса, и ее круглое личико стало таким расстроенным, что Умма вопреки рассудку ощутила себя виноватой. Все-таки на нее, на магичку, надеялись. А она?

– Ты сможешь отдать его в Школу, когда ему будет десять, – предложила Умма, хотя понимала, что такой выход сестру не устроит. – Там есть жилье для деток, с ними свой жрец занимается, грамоте учит и…

– Да ей каждый день как серпом по пальцам! – рассердился отец. – Свихнутого не удержать, чарует и чарует…

– Оно само! – воскликнул Аррин отчаянно. Почему они никак не хотят понять, сколько можно повторять одно и то же? – Сам ты свихнутый, деда! Обзываться нехорошо!

Отец махнул рукой и ушел.

Мать, поджав губы, смотрела на Лассу, та избегала ее взгляда. Аррин пытливо всматривался в расстроенное лицо тетки, ожидая, что та скажет нечто такое, что всех обрадует. Мальчик плохо понял, почему все так разъерепенились, только ясно было, что все из-за него и что от тетки-магички ждали многого. Но та не поднимала глаз и так сжималась на кровати, словно ее сей вздох начнут бить.

– Ну да за спрос не бьют, – в конце концов заявила бабка, обращаясь к Лассе. – А теперя решай чего.

Обернулась к младшей дочери.

– Спасибо, что приехала, да могла б и не тревожиться, – пошла к выходу вперевалку. – Как не было с нее проку, так и нет, бестолочь косорукая. И чего было ждать от свихнутой?

Ласса тихонько шмыгнула следом, повелительно махнув рукой ребенку. Умма так и не подняла глаз.

Когда голоса во дворе затихли, она легла на кровать и долго-долго лежала, глядя на расплывающееся пятно света в низком грязном окошке.

* * *

Никто из родителей и головы не повернул, когда Умма уезжала, зато, пока она проехала улицу, встретила почти всех соседей.

Ее скоренько благодарили за помощь и тут же многословно принимались укорять, что она так быстро покидает деревню. Как она может уехать, когда у одной соседки коза кашляет, у другой цыплята померзли, у третьей руки в бородавках?

Под конец девушку догнал раскрасневшийся деревенский голова, Оррий-Грамотный.

– Девонька моя! Ты куда наладилась? Уезжаешь? Да как же! Я б тебе местечко выделил, избу хорошую, да нам бы своя магичка! Ты ж не шебутная, как бабка твоя была, от той деревня натерпелась – а ты ж девка хорошая, толковая! Оставалась бы!

Умма помотала головой, едва сдерживая злые и досадливые слезы. Всех, решительно всех она расстроила, для всех оказалась недостаточно хороша, полезна, толкова!

Последней ей встретилась Ласса – Умма выезжала за околицу, а сестра заходила в деревню. В волосах у нее была паутина, на ноге – свежая тонкая царапина.

Девушки долго, молча и горько смотрели друг на друга, потом Умма пнула пятками ослика, да и поехала себе дальше. Но в последний вздох обернулась. Сестра стояла и смотрела на нее спокойным и грустным взглядом.

– Где Аррин?

– Ар-рин? – медленно повторила Ласса и улыбнулась виновато. – В лесу потеряла. Другого рожу, нормальненького.

* * *

Умма уже заканчивала высадку нивяника, когда услышала сухой хлопок калитки и мягкие шаги по дорожке. У гостя была уверенная и легкая походка, словно он танцевал, а не шел.

– Кинфер!

Девушка выскочила из-за дома, на ходу срывая с себя перепачканный землей фартучек, и бросилась к эльфу.

Судя по выгоревшим светлым волосам, загорелому лицу и летней одежде, он только что вернулся из сельской местности – а может быть, из Меравии. Он похудел с их последней встречи, и его лицо приобрело еще большее сходство с кошачьим.

– Кинфер!

Он с готовностью подхватил напрыгнувшую на него девушку, подержал на весу, покачивая, чмокнул в висок. Опустил на землю, отстранил на вытянутых руках, полюбовался, встрепал ей волосы. Она была невыразимо хороша даже сей вздох – растрепанная, встревоженная и перепачканная в земле.

– Ты останешься? – с надеждой спросила Умма.

Эльф рассмеялся.

– Это первое, что тебе хочется узнать? Останусь, останусь. Давай показывай, как вляпалась, золотая.

Умма схватила Кинфера за руку, повела в дом.

– А Дорал тебе не сказал?

– Сказал. Но я как-то… Ты правда забрала мальчишку у лешего?

– Правда. На ослика сменяла.

– Я думал, Дорал шутит!

Дверь, ведущая в дом из сеней, была открыта, проем завешен, чтоб не налетали мухи. Кинфер отдернул занавесь, привычно пригнулся, проходя в комнату.

– Привет. Ты Аррин?

Три парящие тряпичные куколки упали на пол, мальчишка обернулся.

– Привет. А ты Кинфер?

– Кинфер, – согласился эльф, подошел, присел рядом на корточки. – Практикуешься?

– Да. Умма говорит, мне нужно упражнять со-сре-точность, а то я разнесу дом к демоновой матери и Умма никогда за него не расплатится.

– И она не боится оставлять тебя без присмотра? – Эльф поцокал языком и обернулся к девушке.

– Боюсь, – признала та. – Но я не в силах следить за ним неотлучно. Что Дорал сказал? Возьмут его в Школу?

– Возьмут, – Кинфер легко поднялся, бросил на лавку котомку, поискал глазами ковш с водой, нашел и припал к нему. Умма завороженно следила, как на рубашку эльфа падают капли воды, – но не теперь. Он слишком маленький. В десять лет, ну в девять – привози и отдавай, а до того – ни в какую не хотят.

Девушка прижала ладони к щекам. Она так надеялась, что Дорал что-нибудь придумает!

И что делать теперь? Скромных заработков магички едва хватало ей самой, к тому же она подумывала о переезде в город покрупнее, к тому же она не любила детей и понятия не имела, как их нужно растить, к тому же…

– Поэтому, – спокойно закончил Кинфер, – я отвезу его в Эллор.

Эльф снова присосался к ковшу с водой, как будто не замечая двух удивленных взглядов.

– То есть как это – отвезешь в Эллор? – переспросила Умма. – Просто вот так возьмешь и отвезешь? Разве эльфы принимают в Эллоре людей? И растят там человеческих детей?

– А я их попрошу, – отрезал Кинфер.

Сказано это было так, словно простое «попрошу» все объясняло.

Магичка переступила с ноги на ногу.

– И что, они воспитают Аррина эллорцем?

– Хотел бы я на это посмотреть. Нет. Слушай, три года в Эллоре – это лучше, чем три года в глухой деревне, где тебя ненавидят, или чем три года с безалаберной теткой, которой не до детей. У меня там родственники, они отличные эльфы и у них куча своей малышни. И маги в Эллоре есть – проследят, подучат. В общем, если у тебя нет плана получше…

Умма посмотрела на Аррина. Отдавать ребенка незнакомым эллорцам казалось ей верхом бессовестности. Даже если сама она не имела ни желания, ни возможности его воспитывать. Но как единственная вменяемая родственница мальчика…

– Чушь, – сказал Кинфер, поняв ее сомнения. – Ты не сможешь толком о нем заботиться и не дашь ему десятой части того, что дадут эллорцы. К слову, Дорал одобрил мое предложение, а ты его знаешь – он магу плохого не посоветует.

– Ну если уж Дорал… А я смогу его навещать? А если ему там не понравится, его можно будет забрать?

– Я хочу в Эллор! – заявил Аррин. – Мне все понравится! Кинфер, там правда большая семья? А они добрые? И много детей? С ними можно играть? И можно будет чаровать? А животные есть?

Кинфер на все вопросы утвердительно кивал, и мальчишка повторил, обернувшись к тетке:

– Умма, я очень-очень хочу в Эллор! Эй, а мне дадут такую же сережку?

– Нет! – твердо ответил Кинфер. – Сережки надевают неисправимым эллорским эльфам. А мы попросим вырастить тебя приличным человеком!

Пока смерть (полтора года после выпуска)

Во всем Идорисе очень высок спрос на выпускников Магических Школ, ведь краев, как вы знаете, шесть, а Школ – только две. Наместники большинства городов стремятся заполучить к себе гласников, деревни же не могут о таком и мечтать, поэтому ни оседлые, ни переезжие маги без дела никогда не останутся.

После окончания учебы у вас будет доходная и почетная работа на всю жизнь!

Из выступления магистра перед первогодками

Магистр – трепло!

Выжжено на столе в учебной комнате

Под левой ногой с хрустом почил огрызок бублика. Такой черствый, что даже не размок в этой гнусной мороси.

Дождливым вечером столичный рынок был мрачным, угнетающим и почти безлюдным. Над редкими островками-прилавками колыхались свечи в стеклянных колпаках, да над некоторыми шатрами оставались поднятыми пологи.

Было тихо.

Лениво сползали с деревянных навесов грязные холодные капли. Влажным хрустом разносилось эхо шагов. Лавочники смотрели на красивую светловолосую девушку в простом шерстяном платьице не то с досадой, не то с надеждой: распродаться им хотелось, а сил торговаться уже не было. Потому окликать девушку и нахваливать товар они не торопились.

Умма и правда пришла сюда в самом конце дня именно в надежде сэкономить. Она не то чтобы бедствовала, но в последнее время работы было мало, а тут еще праздник на носу… Однако, пройдя по первому ряду с десяток шагов, магичка напрочь забыла, что привело ее сюда.

Происходило странное.

– Яблочки моченые, резаные сушеные, в меду варенные, – нерешительно завела молоденькая торговка, и Умма поняла, что стоит перед прилавком с фруктами, тупо глядя на развал.

Девушка покачала головой и отступила на шаг. Потерла лоб.

Она ощущала магические отголоски неясного происхождения. Совсем рядом было место или существо, наделенное грубой и плохо управляемой магической силой. Опасное.

Магичка сделала еще несколько шагов вперед. Под ногами опять захрустел мусор. Желтые огоньки над прилавками потускнели, затянулись мелкой рябью и стали отдаляться. На вздох показалось, что даже если она побежит, то не сможет добраться до этих огней, которые вдруг показались спасительными.

А потом все прекратилось.

Вернулись редкие звуки сонного вечернего рынка, и шелест капель по навесам, и хруст под башмаками. Свечные огни теперь снова были совсем близко.

Умма сглотнула и потерла ладонями щеки. Постояла, прислушиваясь. Ничего.

Сделала шажок вперед. Тихо.

А потом за спиной топотнуло и в плечи Уммы вцепились тонкие пальцы:

– Догадайся, кто!

* * *

Умма полагала, что гости начнут съезжаться не раньше завтрашнего вечера, поэтому на ужин предложила Бивилке наскоро поджаренные лепешки со сливовым вареньем. О том, зачем она ходила на рынок, девушка после встречи забыла напрочь, до того обрадовалась подруге.

Умме было неловко за скромное угощение, но Бивилка не привередничала. В Школе, где обучают магов, на вспоможение не больно-то разгуляешься, и если родня не помогает, то волей-неволей приучаешься быть рачительным. Или начинаешь подрабатывать, но тут у обеих подруг не больно-то складывалось, как в Школе, так и после нее. Так что простенькие поджаристые лепешки Бивилка уписывала с большим энтузиазмом.

– Другая сторона жизни на вольных хлебах, – Умма сунула в печь ковш с водой и села за низкий шаткий столик напротив подруги. Тоже потянулась за лепешкой, зачерпнула ложку густого варенья. – А вот отправились бы гласниками в какой-нибудь городок – жили бы получше. Как вот Оль: пошел и не жалеет!

– Так никогда не поздно, – Бивилка впилась зубами в очередную лепешку и слизала со своей ложки тягучую каплю варенья. – Шли голубя в Школу, подберут что-нибудь!

Умма замотала головой.

– Не хочу. Страшно. Тут я сама по себе – и какой с меня спрос? А если я гласный маг, присланный Школой… Ответственность за судьбу города, благополучие людей… Ух! Не по мне такая ноша.

Бивилка кивнула.

– Оль – он обстоятельный у нас. Серьезный, ответственный. И с людьми хорошо ладит. И выглядит солидно. Одно слово – гласник!

– Солидно, как же, – прыснула Умма.

– Ну, в сравнении со мной, – добавила Бивилка и вернулась к своей лепешке.

Маленькая, юркая, щуплая, с пушистой соломенной косичкой, она никак не отвечала представлениям о гласном маге, которому можно доверить благоденствие города. Бивилку легче было представить перед прялкой или на птичнике, рассыпающей зерна по кормушкам, чем в городской ратуше или за писчим столом.

А что эта невзрачная девушка была сильным и отменно обученным магом – этого на ней написано не было.

– Почти полтора года самостоятельности, – размышляла вслух Умма. – Уже должно было что-то наладиться? Или вольная жизнь – не моя дорога? Быть может, нужно решиться да и податься в гласники, приучиться к ответственности, а?

Бивилка замотала головой, улыбнулась.

– Ты нарочно на себя наговариваешь, Уммочка, да? Чтобы мне не обидно было? Ты же тут хорошо устроилась – правильно сделала, что перебралась в столицу. В том-то городе, как он назывался… где ты жила в прошлом году? Там у тебя домик был совсем на отшибе, крохотный – а тут как хорошо, тепло, просторно! Как с работой-то, Уммочка, наладилось? Магов же тут небось тьма темная!

– Магов много, – согласилась подруга и гордо вскинула голову, – но мои зелья – лучшие в городе! Многие травки сама собираю, кое-что выращиваю, да и рецепты – не обычные, а мои собственные, улучшенные!

– Это значит, твои настойки быстрее помогают?

– Это значит, что они еще и вкусные.

Умма, потянувшись, потащила от печки ковш с горячей водой. Охнула, ухватившись свободной рукой за спину, и принялась разливать кипяток в кружки, в которые уже успела набросать сушеные малиновые ягоды.

– Стареешь, подруга, стареешь, – ехидно протянула Бивилка. – Двадцать три года! Ха!

– Только через два дня, – напомнила магичка и подвинула к подруге кружку.

– Оль будет на твоем дне рождения?

– Конечно, будет. Вот же всем наш Оль хорош, даже списаться с ним проще простого – сидит в своем Мошуке спокойненько, не то что некоторые шатуны!

Бивилка сосредоточенно изучала всплывшую ягодку в своей кружке.

– Вот Шадека найти – та еще задачка, – Умма полюбовалась на алеющие уши подруги и принялась намазывать варенье на лепешку.

– Так он приедет? – Бивилка наконец подняла взгляд на подругу.

– Приедет, приедет, – успокоила Умма. Бивилка смутилась еще больше и снова уткнулась в чашку. – Послезавтра утром жду. Бивочка.

– Что?

– Вы с ним встречались в последнее время?

– Было дело, – грустно ответила девушка и неохотно уточнила: – Случайно. В середине зимы.

– И что?

– Ну что. Одно семейство в северном поселке наняло сначала меня, потом его. Так и столкнулись. Помогли тому семейству, а потом несколько месяцев ездили по трактам вместе. Ты не выпучивай на меня глаза, Уммочка, ничего такого. Ездили и работали, хорошо и дружно, на радость себе и всем вокруг. – Бивилка помолчала, глядя в чашку, и тихо продолжала: – Он приучал меня снова искать. Людей, не вещи. Просто так, без нужды. Подмечал какого-нибудь путника, а через несколько дней создавал мне образ, и я начинала искать его. Мы могли ехать по следам долго-долго. И Шадек все время был рядом, и я как-то, знаешь… привыкла снова искать людей. Не бояться. Когда он рядом.

Девушки помолчали.

– Я даже думала, что так оно и останется, потому что… с ним спокойно. – Бивилка грустно улыбнулась. – Я глупости говорю, да? Это ж Шадек. Все время затевает что-то. Мы не сидели на месте, брались выполнять любые, самые странные просьбы людей, которых встречали. И с ним рядом это не казалось глупым. Было спокойно, словно он всегда точно знал, что делает, и мне так хорошо было, когда рядом человек, который во всем уверен. Но потом… так сложилось, что… словом, разошлись мы по своим дорогам. И я в одиночку, кажется, вновь растерялась.

– Печально, – искренне огорчилась Умма.

Бивилка некоторое время молчала, болтая ложкой из-под варенья в своей кружке, потом все-таки решила спросить:

– А Кинфер?

Подруга махнула рукой.

– Четыре месяца ни слуху, ни духу, ни весточки. Все в разъездах, все носится где-то…

– Строит из себя взаправдашнего эллорца, – понимающе улыбнулась подруга.

Умма строго нахмурилась.

– Не надо так, Бивочка. Он, знаешь, как помог мне весной? Прямо спас! А потом – как обычно. Пропал. Даже не знает, что я переехала. Я-то письмо написала, еще летом, как перебралась, но все без ответа.

– Значит, он не приедет. Ты его не нашла.

– Нет, Бивочка. Не нашла.

* * *

Работала Умма в этом же доме. Она снимала две комнаты: первую, просторную и теплую – как жилье, вторую – тесную, но светлую – как рабочий кабинет.

Покойный муж старухи, хозяйки дома, был родом из Меравии, и дом отстроил по тамошним порядкам: одноэтажный и длинный, из обожженной красной глины. В городском квартале, среди двух– и трехэтажных соседских домов он выглядел неказисто и немного нахально: вот, дескать, сколько земли я себе оттяпал! Дом терялся бы за высокими стенами других зданий, если б не стоял первым у дороги.

Днем было совершенно невозможно избавиться от уличного шума. Зато клиенты находили магичку без всяких сложностей.

– Снимать треть дома в столице! – Бивилка цокнула языком. – Пусть и не Божиня весть каких, и в рабочем квартале, но все ж таки треть дома и в столице! Милая, тебе на еду-то хватает?

– Ты ж вечером трескала лепешки с вареньем – значит, хватает.

– Теперь меня гложет совесть.

– Да я не плачу́ ничего, – смущенно призналась Умма и зачем-то подвигала туда-сюда стул прежде, чем усесться.

Бивилка сунула нос в забытый на подоконнике тигель, уфнула и переставила его на пол.

– А что ты посулила старухе взамен? Свои потрошка для эликсира вечной юности?

– Она не согласилась, – Умма положила ноги на низенький табурет, – говорит, старовата я для эликсира-то. Пришлось обещать ей лекарскую помощь забесплатно на все то время, что живу в доме.

– Обманщица, – огорчилась Бивилка. – Ты ж не целительница.

– А ей все едино. Не смотри так на меня, она ничем серьезным не хворает. Небольшая сердечная одышка, ломота в спине да пальцевые корчи. Я ей настойки делаю и припарки всякие. Это-то у меня неплохо получается – уклон ведь, считай, смежный.

– Ладно, – Бивилка уселась на подоконнике и принялась болтать ногами. – Почти не соврала бабульке, значит. Ждешь сегодня кого-нибудь?

– До полудня должна тетка одна прийти, я ей припарки готовлю. И она же обещала прислать своего знакомого дедулю, хотя я брыкалась. Дедуля какую-то вещь затерял да найти не может. А чем я ему помогу? Но раз ты здесь, то пускай старик приходит: ты ж у нас искатель, поможешь найти пропажу. Больше на сегодня ничего не намечено – разве так забредет кто-нибудь, без упреждений. О, знаешь, вчера приходили такие смешные селяне, просили помочь замириться с грибойником! Я их к гласнику завернула. Какие грибойники в лесу вблизи столицы? Вывелись давно. А гласник на селян пускай посмотрит – вдруг они опасные, раз им такое блажится? Словом, Бивочка, сегодня мы должны освободиться до полудня, а потом сходим с тобой на рынок… Ох, знаешь, что! Я там вчера ощутила такое странное! Как раз перед твоим появлением.

– Я ни при чем! – картинно шарахнулась подруга.

– Бивочка, я серьезно. Там что-то было.

– Что-то какое?

– Магическое и дурное.

Бивилка перестала болтать ногами.

– Оно шастало поблизости. Торговцы ухом не ведут, а у меня прям мурашки по коже, мошки перед глазами, и будто все вокруг отдаляться стало. А потом раз – и прошло, как не было!

Бивилка сложила губы трубочкой, смешно подвигала ими и уставилась в потолок.

– Это мог быть оборотень.

Умма кивнула:

– Пролетел над рынком. Курлы-курлы.

– Мертвяга?.. Хм, ну да.

– Что еще?

Бивилка покусала другую губу и принялась изучать другой угол.

– Реликвия.

– Что? – не поняла Умма.

– Эх ты, обученный маг! Реликвия – древний магический предмет, заряженный энергией и для чего-то назначенный.

– Например?

– Да что угодно. Лечение легочных хворей, удары молнийки, освещение комнаты, поиск существа… Любое заклинание можно так запечатать, только теперь уже никто не помнит, как это делалось и как перезаряжают реликвии. Так что теперь их почти не осталось – они либо сразу скидывают воздействие, либо работают до тех пор, пока их питают. А потом все, остается бесполезная вещица.

– И что, какой-то маг просто нес в сумерках под мышкой такую редкую штуку мимо рынка?

– Не обязательно маг. Использовать реликвию может кто угодно.

Умма откинулась на своем стуле, тоже поглядела в потолок и замотала головой:

– Едва ли. Есть еще идеи?

– Это мог быть некромант, – неохотно ответила Бивилка. – Некромант в пике силы. Но честно тебе скажу: я бы предпочла мертвягу.

– А оборотня? – ухмыльнулась ничуть не впечатленная Умма.

Бивилка серьезно обдумала вопрос и решила:

– Нет, в таком случае лучше некромант.

Умма пожала плечами.

– Ну, некромант. И что такого? Может, просто мимо шел. Может, даже реликвию под мышкой нес.

– Может, он даже оборотнем был! И перерожденным! Мертвяга-оборотень-некромант осенним вечером несет реликвию по столичному рынку! Картина угольком на бересте!

– И вот шел он себе в таверну, вина попить с жареным мясом. Что такого? Это ж не разбойник какой-нибудь. Или некромантия стала порицаемой наукой?

– Не стала, – Бивилка потерла правый бок. – Но я не доверяю этим типам. Так какие у нас планы на вторую половину дня?

– Сходим на рынок, купим еды и будем ничего не делать, – решила Умма.

– И лошадку мою проведаем. Кто их знает, эти городские конюшни. Беспокоюсь я за свою Пасочку.

– Лошадка? – переспросила Умма. – Пасочка?

– А ты думаешь, я на помеле по Ортаю порхаю?

– А разве нет? Ну хорошо, не смотри так на меня! Проведаем твою Пасочку. Но вначале нужно денег заработать.

– Ну, хотя бы за жилье тебе платить не надо, – проворчала Бивилка. – Это хорошо. Это ты удачно устроилась.

– Ну, в общем… – протянула Умма и покосилась на дверь.

– Что? – насторожилась Бивилка и тоже посмотрела.

Дверь, словно уверившись, что все внимание сосредоточено на ней, отворилась с противным скрипом.

Вначале в комнате появился резной деревянный поднос, который крепко держали две морщинистые руки с кривыми пальцами. На подносе лежала горка пирожков, стоял кувшин и три глиняные кружки.

Следом в комнату вплыл длинный мясистый нос на загорелом шустроглазом лице и копна седых волос, кое-как сколотая на затылке щербатым деревянным гребнем. Затем с шарканьем появились бесформенные башмаки под заношенной шерстяной юбкой. Последней в кабинет просочилась согбенная спина, прикрытая вязаным платком, и тоненькое:

– Доброго утречка, девоньки! Принесла пирожков вам да морсика клюквенного! Ох и смачненькие пирожочки севодни, с вишенкой-темнокорочкой да творожком свеженьким!

– Роскошно! – воскликнула Бивилка и спрыгнула с подоконника.

На завтрак им с Умой досталось по половинке вчерашней лепешки, и организм настойчиво требовал чего-нибудь посущественней.

Старуха расцвела узкогубой улыбкой, вперевалку подошла к столу и аккуратно пристроила на нем поднос. Прихватила по пирожку в каждую руку и уселась на лавочку под стеной.

Умма разливала в кружки морс и улыбалась – натянуто, напряженно. И в глазах у нее плескалась такая тоска, что Бивилке даже неловко отчего-то стало.

А пирожки и правда были замечательные. Пухленькие, румяненькие, сладкие. В самый раз под кисловатый морс.

Старуха пристроила два своих пирожка на подвернувшейся книжице, сложила руки на животе и стала глядеть на Умму. С доброй такой улыбочкой, чуть наклонив голову к плечу. Словно родная бабуля, что не нарадуется на хороший аппетит внученьки.

Магичка вздохнула тихонько и спросила:

– Как ваше здоровье сегодня, Яниса?

Улыбка расцвела еще шире, старуха меленько покивала:

– Не жалюсь, девонька, не жалюсь. Пальцы ломает да спину тянет.

Магичка взяла с подноса третий пирожок.

– Припарку-то делали?

– Делала, а как же ж! Ежели пальцы с вечеру ломит, так токмо припаркой твоей спасаюсь, девонька.

– Зачем же с пирогами затевались? – укорила ее Бивилка. – Пальцевые корчи – они такие, их нельзя тревожить. Заболели руки – значит, нужен покой, ничего делать не надо, пока боль не уйдет.

Старуха обернулась к Бивилкиному окошку половиной тела сразу.

– В мои-то года? Девонька, ежели буду дожидати, пока всяка болючесть пройдет, так вовек с печи не слезу. В мои года, лапонька, ежели у человека не болит ничегошеньки, так значится, помер он.

Бивилка кивнула и слезла с подоконника – тоже за третьим пирожком.

– Но я не жалюсь! – повысила голос старуха. – Не то что некоторые такие, какие людям продохнуть не давают, чтоб не постонати, как же ж им болисно! Вон, Марича, что через дом живет, как выйдет на двор, да сядет на пенек у забору, так цельный день только и слышать, как тяжко-важко ей, какие хвори ее поедают да какая судьбина злюща. А я не плачу! Жива – так уже хорошо!

– Хорошо, – согласилась Умма и решила осилить четвертый пирожок.

Старуха пожевала губами, переплела плохо гнущиеся пальцы и продолжала:

– Суседска дочка, говорят, нагулявши.

– Пф, – скривилась магичка.

– Так-то оно так, – покивала старуха. – Даже батько ейный не шибко сдивился, а уж кто очечки на ейное потаскунство закрывал, так энто он! Ну как не сдивился – вербовой лозиной-то отходил, но без окаянства, лише для порядку. И мыслют теперь вот, чего делать с энтой дурой молодой.

– Замуж выдавать, – предложила со своего подоконника Бивилка. – Что еще с такими делают?

– Да там не поймешь, за кого выдавать, – пояснила Умма. – Та девка только на детях и дряхлых старцах не висела.

– Отож, – подтвердила старуха. – Спохватилися. Уехати собралися теперь. Девку-то, молвят, пристроить надобно будет, а в нашенском окресте ее всякий мужик знает, да с того виду, с какого честна девка токмо мужу покажется.

– И куда уезжают? – равнодушно спросила Умма.

– А на той край переберутся, на другую сторону речки.

– Недалеко, – оценила магичка.

– Город-то немаленький, – поджала губы старуха. – Почитай десять тысячев народу тут живет, да еще приезжих полстолько же. Это в обнакновенные дни, а в святковые и вовсе не протолпишься.

– Ну и пусть переезжают, – дернула плечом Умма. – Мне-то что.

– Может, и есть чего, – старуха снова пожевала губами. – Плод извести спервоначалу надобно. А то куда ж она таковская поедет-то?

– Не стану, – бросила Умма. – Я разве душегуб какой-то?

– Умеешь ведь, – даже не спросила, а просто отметила старуха.

– Не напрямую, – Умма задумалась, – но если вызвать мускульное сжатие… Пустое. Не стану!

– Платню хорошую сулили, – спокойно сообщила хозяйка. – Но нет желания твоего – так и не надобно. Пускай ведуть девку к какому знахарю недоученному, пускай тот ее в таз с горчицей содит да вином выпаивает, мне дела тожить немного до того.

Умма упрямо сжала губы и потянулась за кувшином. Плеснула в свою кружку еще немного морса.

– Варравирова жена помирает, – помолчав, сообщила старуха.

– Чья? – не поняла Умма.

– Ну, этого, звездолюба, – Яниса махнула рукой, будто отгоняя приставучую муху. – Который в домине с башенками живет, что поблизу рынка-то.

– Астронома, – поправила Умма и огорченно добавила: – Жалко. Помню их с женой, они часто гуляли летом по набережной. Он так бережно ее под локоток поддерживал, а она все волновалась, не мерзнут ли у него ноги… а я смотрела и думала: ну бывает же так, всю жизнь вместе прожили и как друг о друге заботятся!

– Помирает, – губы у старухи чуть дрогнули. – Суседка, что за нами живет, сказывала, а ей пекарева жена поведала, а той прибиральщица звездолюбова говорила. Мол, приходил лекарь и сказал, что ничегошеньки тут не сделаешь, нету в сердце ее силы более. Не хочет работать сердце-то, старое шибко стало, на покой просится. А звездолюб все думает, что неправы лекари, хоча тот последний четвертым был, которого звали. А она уж и с кровати не поднимается почитай.

– Грустно, – новость так расстроила Умму, что она даже на пятый пирожок не позарилась. – Мне кажется, он без нее совсем… потеряется, что ли.

– Да с мужиками оно завсегда так, – махнула рукой старуха. – Баба без мужика еще выдюжит, – губы у нее дрогнули снова, – бабы приноровлючие. Поплачут, отгорюют, да помалу приловчатся. Тяжко, пусто, а все ж хоть какось. А мужик, что жизнь при бабе прожил, один он не приладится уже. Вот и дед мой… В остатние годы все говорил, все говорил: токмо б мне спервоначалу помереть, не свыкнусь без тебя, не сдюжу…

Яниса снова махнула рукой, неловко отерла глаза.

– Ну да что проку горюниться? Не будем про кручину, девоньки, нет помина ей! Пойду вот киселя сварю – и всяка тоска пройдет! Зря, что ль, умочила крупу еще с вечеру?

Старуха медленно поднялась, тяжело опершись на лавку рукой. Бивилка сунулась было помочь, но Яниса лишь брови нахмурила и выпрямилась без всякой помощи. Стала неторопливо собирать на поднос остатки завтрака и, пока собирала, все хитрым глазом косилась на Умму.

– А знаешь, чего, девонька моя хорошая? Сынок приехал до суседей, до тех, что справа через двор. Помнишь-то небось, ладный такой дом с резными ставенками, хозяин важный мужчина усатый, да жена его светловолоса дама, в платьях завсегда ну до того красивых-то вышагивает!

– Не помню, – пробурчала Умма, нахохливаясь, – и дела мне нет. Приехал к ним сын – ну и приехал. Ну и на здоровье.

– А он же ж подметил тебя! Справлялся. Ох и гарна, говорит, дева, голову держит что лебедица!

– Яниса!

– От же ж вреднюча! – Старуха укоризненно покачала головой. – Ведь нет у тебя никовошеньки. Что б тебе с добрым хлопцем не погуляти! А вдруг бы сладилось чего!

– А кто вам тогда припарки делать будет? – отбивалась Умма.

– Так тут живите! – всплеснула руками старуха. – Я чего? Да мне ж отрада только, места хватит всем в дому!

– Яниса!!

– От вреднюча! – Старуха подхватила поднос. – Хоч поглядела бы на хлопца! Высокий, плечистый, взрачный!

Умма сердито зазвенела склянками в ящиках стола.

– Ну как волишь, – Яниса посеменила к двери, вроде бы сдавшись, но глаза у нее были хитрючими, лукавыми.

– Не вздумайте ничего подстраивать, – предупредила магичка, – как в тот раз.

– Не-не-не, – тоненько уверила Яниса и просочилась в дверь.

Как только она исчезла из виду, в дверном проеме возникла первая посетительница – дородная черноволосая женщина, нервно сжимающая в руках холщовый мешочек.

– Поработаем, – себе под нос пробормотала Умма. – А там, глядишь, и кисель поспеет.

* * *

Бивилка в пятый раз чихнула, заправила за ухо выбившиеся из косы пряди и продолжила переворачивать чашки донышком вверх. Из них то и дело что-то выпадало – то мышиный помет, то клок пыли, то проржавевшая шпилька для волос.

– Вот увидишь, в конце концов и мы потеряемся в этом подвале, – сказала ей Умма.

Она у другой стенки перекатывала кукурузные початки по древнему, побитому мышами покрывалу.

– Ради двух серебрушек я рискну, – Бивилка сделала еще один решительный шаг в глубь помещения и с ужасом оглядела сломанный ткацкий станок.

– Он точно здесь? – снова спросила Умма.

– Еще раз спросишь – получишь в лоб веретеном, – пообещала подруга и прошмыгнула к стенке, где доживал свой век деревянный шкафчик. – Кто из нас искатель, а? Он точно здесь.

Некоторое время было тихо. Только шуршал, стучал и звякал хлам, заполнявший подвал. Мягко мерцали над головами магичек светящиеся огоньки.

– Почему тебя угнетает Яниса? – спросила вдруг Бивилка.

Умма потрясла возле уха запыленную шкатулку, открыла и принялась перебирать содержимое.

– Не угнетает. Просто очень ее много временами. Всем поинтересуется, рядом помаячит, побурчит, указаний раздаст. Как… Ну как…

– Бабушка родная, – подсказала Бивилка.

– Быть может, – подруга дернула плечом и ниже наклонилась над мелочевкой, разложенной на подвернувшейся холстине. – У меня не было бабушки, не с кем сравнивать.

Они замолчали. Бивилка обнаружила в одном из ящичков мешочки с бисером и сосредоточенно загребала его пальцами.

– Дурная ты, Умма, – заявила вдруг она и опустила мешочек на колени. – Такой подарок судьбы не ценишь.

– Ценю, – вспыхнула Умма, – очень даже ценю! Знаю, что благодаря Янисе могу работать в Арканате, и что клиентов временами получаю через ее знакомых – других-то магов тут вот такенная куча, Божиня видит!

– Так она тебя, дуру, еще и подкармливает. И замуж выдаст, если ты брыкаться перестанешь.

Умма дернула плечом.

– Ну да, – протянула Бивилка. – Повздыхай по Кинферу. Он, наверное, тоже хранит твой образ в памяти очень-очень нежно. До того нежно, что не в силах помнить про твой день рождения, или хотя бы письмо тебе набросать, мимоходом, по дороге в Эллор, или…

– Не говори так! – повысила голос Умма.

Бивилка помолчала.

– Яниса ведь заботится о тебе, как о родной. А ты носом крутишь. Указания дает она, рядом маячит. Ну прям беда! Да волнуется о тебе, вот и маячит! Пообщаться хочет, поговорить! Внимания твоего ценного кусочек!

– Да ты чего орешь-то?

– Поездила б ты с мое, – Бивилка перевернула очередной мешочек и сердито затрясла им. – Не так орала бы. Да всем вокруг наплевать на тебя. Никого не тревожит, когда ты ела в последний раз и где будешь ночевать сегодня. Можешь заплатить – рады видеть, вот тебе койка на постоялом дворе и тарелка каши. Платить нечем – проходи, не мельтеши. Можешь сдохнуть под кустом, никто и не заметит, всем вокруг ты никто, чужая, пришлая, мимо проходившая. Но ведь тебе же повезло! И дом есть, и пирожки, и внимание! А ты кривишься, балда неблагодарная!

Умма смутилась, опустила голову, принялась ворошить хлам на холстине.

– А вот и он! – обрадовалась Бивилка и выудила из кучи бисера камешек на грубом веревочном шнурке. – Как удачно, что у тебя есть я! Сама бы ты ни за что его не отыскала!

* * *

Рынок Арканата был подобен городку, живущему обособленной жизнью в центральной части столицы. Как и город, рынок раскидывался на обоих берегах Миивзы, неширокой быстроногой речки, что серебристой нитью перебегала столицу и далеко на западе ныряла в море.

– Сегодня велено мясо купить, – говорила Умма, проталкиваясь меж других покупателей. – Яниса упихает его в котелок с простоквашей и поставит в подпол прохлаждаться. Говорит, потом поджарит его на сковороде и выйдет вкуснятина к празднику. Странно звучит, да? Но до сих пор она меня не кормила гадостью, так что я ей поверила.

– Она тебе еще и в этом помогает, – Бивилка всплеснула руками. – Уммочка, лапочка, попросись к ней во внучки, а? Или я сама попрошусь, вот увидишь!

– Хватит, – сердито одернула подруга, – хватит грызть меня поедом, я поняла уже все. Так вот, сегодня покупаем мясо. И еще крупу гречичную, побольше, Яниса ее мельчит и потом дивные лепешки делает – со сметаной к праздничному столу пойдут, да и просто так, побаловаться. Значит, сметану еще и…

– Смотри, какой паучище! – завопила Бивилка, хватая Умму за запястье.

Девушка от неожиданности отшатнулась, кого-то толкнула в толпе и только потом поняла, что подруга орет не от испуга, а от восторга. Они как раз проходили через ряды с живностью, и внимание Бивилки привлек обитатель одной из клеток.

Огромный, с дворовую собаку, паук издавал тихие звуки, похожие на стук деревянных ложек. Тело у него было светло-коричневое, бархатистое, лапы огромные и волосатые, а над ними – блестящие жвалы, с которых свисало что-то вроде клоков пыли.

Умма содрогнулась.

– Птахожор, – завороженно прошептала Бивилка, глядя на ужасное создание с нежностью.

Паук, скрытый мелкоячеистой сетью клетки, чуть раскачивался на длинных мощных лапах.

– Притом очень здоровенный, – подтвердила Умма. – Ты в Школе посещала курс «Омерзительные создания Идориса»?

– Расширенный курс живологии, – не заметив насмешки, ответила Бивилка, – не такой подробный, как твои уклонные занятия, конечно, но туда входит много не ортайских существ. Этот вот паук – из Даэли.

– Я знаю. А даже если б не знала, то догадаться легко: если видишь странную пакость, то она непременно из Даэли. – Умма потянула подругу за рукав. – Пойдем.

– Уммочка, – Бивилка трогательно прижала ладошки к груди, – Уммочка, ты сходи одна, ладно? Я тут поброжу, можно? Не обидишься?

– Ну, броди, – согласилась Умма. – Заберу тебя на обратном пути. Не потеряешься?

– Не потеряюсь, – Бивилка сделала нетерпеливый шажок к клеткам.

– Надеюсь, ты не станешь ничего здесь покупать, – сурово сдвинув брови, заявила Умма и выпустила рукав подруги.

* * *

Умме пришлось пожалеть, что они разделились с Бивилкой. Тащить покупки в одиночку было и неудобно, и тяжело. Девушка перехватывала торбы так и эдак, но они либо сразу впивались в пальцы, либо мешали двигаться в толпе.

Продуктов получилось неожиданно много.

Большой куль гречихи.

– Ох вкуснюча, розварюча, а какой мед с нее пчелки натащили – не нарадуешься! – скалила зубы востроглазая толстая тетка.

Огроменный кусок вырезки.

– Телочка это была, молоденькая да бойкая, своими руками прирезал ее, пока не встала на путь разврата! – таращил глаза седой продавец.

Тяжелая кринка сметаны.

– Хошь – на лицо мажь, будет кожа что бархат! А хошь – с блинами ешь, пока пояс не треснет! – нахваливала товар худенькая девица с толстенными русыми косами.

Пузатая плетеная бутыль с виноградным вином.

– Из самой Меравии к вашему столу привезли мы вино роскошное! Серебристое, аки лунь, да сладкое, как сам грех! – зазывал покупателей чернявый смуглый парень.

Умма хотела купить еще квасу и пшеничного хлеба, но, расплатившись за вино, поняла: сил хватит лишь на то, чтобы дотащиться обратно до рядов с животными да сгрузить часть клади на Бивилку. Но до этого девушке предстояло преодолеть добрых полперехода: сей вздох подруги находились в противоположных частях рынка и на разных берегах Арканата.

– И надо ж мне было ее оставить, – пыхтела Умма, пробираясь с торбами через медленно колышущуюся толпу.

Угадать передвижения людей было невозможно: вот женщина заинтересовалась резными ложками и замедлила шаг, а вот у молодой пары закапризничал ребенок и они вовсе остановились, перекрыв проход. А там кто-то увидел знакомого и рванул к нему наперерез, чуть не отдавив тебе ноги.

Вокруг гомонили, зазывали, торговались, звенели, хохотали. Рынок ничем не напоминал вчерашний неприветливый лабиринт рядов.

А еще было тепло. И пахло медом, печевом, густым подсолнуховым маслом.

Дотащив торбы до набережной и преодолев мостик, Умма сгрузила кладь у нагретого солнцем валуна в сторонке от прохожей дороги, да на него же присела. Вытерла лоб рукавом платьица и прищурилась на солнце. Еще пекучее, словно летнее. Ух, как же тяжело! Теперь еще пара длинных рядов, затем просторный пятачок с навесами ремесленников, а там уже и клетки с живностью, и Бивилка, которая наверняка не успела за это время налюбоваться на что-нибудь лохматое, кусачее и ядовитое.

Базарный гомон до набережной доносился едва разборчиво, словно далекий рокот морского прибоя.

Умма снова провела рукой по лбу, отгоняя некстати нахлынувшие воспоминания.

В детстве родители частенько отсылали ее в гости к материной сестре, в одну из многочисленных рыбацких деревушек в западной части Ортая. И не было для Уммы ничего желанней этих поездок.

В рыбацкой деревеньке ребенку все казалось восхитительным и волшебным. Соленый запах моря и рыбы. Дома, стоящие на высоких подпорках. Деревянные мостки, заменяющие улицы, – то сухие, как тарань, в соляных разводах, то мокрые и скользкие, словно медузы. Висящие повсюду сети – латаные-перелатаные, с заскорузлыми от морской воды узлами, а еще вязанки рыбы, развешанные у каждого дома, и бесчисленное множество юрких плоскодонных суденышек, которые местные называли смешным словом «козька».

Материна сестра, загорелая смешливая рыбачка, была на полтора десятка лет старше Уммы. Конечно, с ней было куда интересней и веселей, чем с вечно занятой и недовольной матерью. Другие жители деревушки тоже любили Умму, нарочно к ее приезду готовили чан ухи из пяти пород рыбы и волновались, чтобы «наш одуванчик» не слишком обгорел на солнце.

Разумеется, Умма обожала этих людей, обожала эти поездки и мечтала когда-нибудь навсегда перебраться на побережье.

Деревушку подчистую смыло осенним штормом в тот день, когда Умме исполнилось двенадцать. Они узнали про это много дней спустя, случайно, от наместничьего гонца, проезжавшего через деревню. Гонец говорил, что ночной шторм был лютым, невиданным, его рев слыхали за несколько переходов, а волны вырастали высотой в двухэтажный дом.

В Соляной Бухте не выжил никто. Но Умма помнила, как еще с месяц мать то и дело вскидывалась, заслышав стук в калитку или шарканье чьих-то ног по дорожке.

Сама она ждала намного дольше. Может быть, с год. А потом привыклось, принялось и подзабылось.

Но, когда Умма училась в Школе магов Тамбо, ноги много раз приносили ее в рыбные ряды тамошнего рынка. Магичка подолгу бродила меж прилавков, но редко что-то покупала. И остаток дня потом была грустна и молчалива.

Уехав из Школы, она вроде бы потеряла склонность к блужданию по рыбным рядам. Но стоило теперь закрыть глаза, привалившись к нагретому солнцем камню, – и гул толпы сменился морским рокотом, а вместо огромной шумной столицы вокруг снова были домики на ножках-подпорках и добротные скрипучие мостики-улицы.

И снова соленый ветер покрывал кожу бронзовой краской, мелкий медовый песок жег босые ступни, а высокое солнце добела выстирывало светлые волосы. Ноги весело шлепали по теплой воде, нахальные бычки подплывали вплотную, и над волнами неслись веселые песни рыбаков. Наверняка кто-то из них выловит для Уммы вкуснейшую камбалу, а кто-то ласково потреплет по макушке, а тетка весело назовет ее кроликом из-за красных после ныряния глаз. А как было устоять, когда в тех водорослях, что пушистым покровом колыхались в глубине, притаилась изумительной красоты раковина!

– Но как я могу принять это, душа моя?

Умма открыла глаза.

Астроном стоял у другого края моста, возле древней яблони, раскидистой и низкорослой. Высокий, статный, в добротной старомодной одежде и с умным живым лицом, он и теперь, как полвека назад, притягивал женские взгляды – только теперь это были взгляды не двадцатилетних девушек, а их матерей и бабушек.

Варравир смотрел вниз, на шуструю серебристую воду Миивзы. Наверное, у него кружилась голова, потому что одной рукой астроном держался за ограждение, а второй – за бесплодную яблоневую ветку.

– Сорок семь лет ты была самой яркой звездой на моем небосклоне, – голос у Варравира был глубокий и мягкий, – и самым крепким плечом. Возвышенным и земным единовременно.

Умма тоже обернулась к речке, посмотрела на шустрый серебристый поток. Ничего общего с вальяжной морской синевой. И что на нее нашло? Сколько раз тут ходила…

И астроном. Было странно видеть его здесь одного, без невысокой седоволосой дамы с доброй и мудрой улыбкой.

– Ты была единственным человеком, который меня вдохновлял. Который верил в меня, что бы ни случилось. Единственным, кто никогда не подводил, не предавал, не оставлял. Как же я буду без тебя? Кем я буду, если тебя не станет, душа моя?

Умма отвела взгляд и потянулась к своим торбам. Глаза защипало. И стало до того неловко, будто она прокралась в чужой дом, чтобы увидеть нечто, не предназначенное для сторонних глаз.

– Куда лучше было бы мне уйти первым, – печально произнес Варравир, – но я никогда не скажу этих слов при тебе, душа моя. Даже на смертном одре ты больше тревожишься обо мне, чем о себе. В этом ты вся.

Умма подхватила свои торбы и пошла вперед так быстро, как только могла. Но еще успела услышать грустное:

– Я никак не могу тебя отпустить…

А потом слова Варравира поглотил веселый базарный гомон.

* * *

– Она не ядовита, но кусает очень больно, и эту змею можно приручить – единственную из всех ползучих гадов. Она очень нежно относится к своему хозяину и с большим успехом охраняет его дом!

– Ха! Что ж за охранник такой из мелкой гадины? Да еще не ядовитой!

– А взгляните на ее окрас. Такая маленькая рябая змейка может спрятаться среди домашней утвари, а потом как прыгнет на вора, как вцепится зубами ему в нос! Так он от испуга сам себя выдаст воплем, а то и в обморок грохнется, либо вовсе того…

– Чего?

– От сердечного припадка окочурится!

– Хо! А это мне по нраву! Ну, добро, уговорила, балаболка. Давай свою змейку, авось приживется эдакий сторож в лавке. Глядишь, и теща перестанет туда нос совать. Ежели только не признает в гадине племянницу…

Не веря собственным глазам, Умма наблюдала за происходящим.

Вокруг Бивилки, скромной тихой Бивилки, которая среди чужих людей стеснялась лишний раз глаза поднять, собралось не меньше дюжины слушателей, и магичку это, кажется, вовсе не смущало.

Она увлеченно расхваливала сидящий в клетках товар, глаза ее блестели, щеки раскраснелись, из косы выбилось несколько прядок. Разномастная толпа людей, эльфов и орков слушала магичку, разинув рты. Хозяин лавки с гадами, важный худой мужчина в смешном тюрбане, одобрительно кивал и улыбался Бивилке, но в глазах плескалась растерянность.

– Бивочка, – Умма протолкалась через толпу и потянула подругу за руку, – ты чего тут?

– Уммочка! – Подруга обернулась, расцвела улыбкой. – Уммочка, тут так интересно! Я столько всяких редкостей увидела! Их тут так много, так много!

– Владельцам этих редкостей ты хорошую торговлю устроила, – рассмеялась Умма и подмигнула. – Надеюсь, вы условились на долю от выручки?

– Можем и условиться! – наперебой заволновались торговцы. – Очень даже запросто договоримся! Да пусть каждый день приходит! На недолгенько, а?

– Она подумает, – пообещала Умма, за рукав уволакивая подругу прочь.

– А вот и приду! – Взбудораженная Бивилка принимала сгруженную Уммой поклажу, умудряясь при этом махать на прощание толпе. – Как же тут здорово! Как интересно!

– Переезжай, – Умма, отдуваясь, повесила на плечо последнюю торбу, с вырезкой. – У Янисы есть свободная комната. Будешь работать на базаре зазывалой, самое хорошее занятие для обученной магички.

– Уж получше, чем шататься по деревням, искать потерянные гребни за медяк и кормить комаров на трактах, – рассердилась Бивилка. – Ах нет, я не гадалка, я не знаю, кто у вас родится, мальчик или девочка. И я не ворожея из детской сказки, а приворотные зелья только в сказках и бывают. Нет-нет, я не навожу порчу на соседских кур. И вовсе не существует таких заклятий, чтоб у вас в амбаре все крысы передохли, тудыть их перетудыть. Ах, где я буду ночевать сегодня? Кажется, снова в придорожном стогу. И поужинаю им же. Тьфу!

Умма смутилась, уставилась под ноги. Под ногами ничего интересного не было: сухие доски и тот же мусор, что валялся тут вчера. Тот же ряд, те же столики, то же шуршание навесов. Когда накатила та самая, вчерашняя тревога, Умма даже не сразу удивилась.

Зато Бивилка аж подпрыгнула, побледнела, вжалась спиной в подругу и принялась заполошенно оглядываться.

– Опять он здесь бродит, – Умма тоже стала вертеть головой, проморгавшись от мелких мерзких мошек.

– Некромант, – просипела Бивилка, нехорошим взглядом окидывая прохожих и прикрывая локтем правый бок.

– Откуда ты знаешь?

– Ну не оборотень же.

– А может, все-таки реликвия?

– Бродит по рынку в поисках кваса.

Как и вчера, нахлынувший ужас вперемешку с дурнотой постепенно ушел, оставив только неприятное колотье в висках.

– Думаю, он, – Бивилка глазами указала на высокого темноволосого мужчину средних лет.

– С чего вдруг? – Умма посмотрела на мужчину. Ну и совсем ничего особенного: чуть вытянутое лицо, темные глаза, тонкие губы и недовольные складки у рта и на лбу. – Он ведь совсем обычный. Хмурый только.

– Ты думала, некроманты ходят по улицам, обвешавшись бусиками из отрезанных пальцев? На ходу хлещут кровь из щербатых кружек? С жутким хохотом выжигают кварталы?

– Что-то вроде этого. Чем еще они могут заниматься в своей лаборатории?

– Уммочка, ты так не дури. Ортай и Меравия одобряют изыскания некромантов, а хлестание крови и отрезание пальцев – не одобряют. – Бивилка стиснула зубы и сердито выплюнула: – Значит, некроманты – безопасные, Божине угодные и вообще большие молодцы.

– Что ж ты тогда трясешься?

Бивилка опустила торбы на землю. С трудом разжала скрючившиеся пальцы.

– У меня несчастливый опыт общения с угодными Божине некромантами. Да и с реликвиями тоже. Пойдем, а?

Но Умма продолжала стоять на месте и с прищуром разглядывать темноволосого. Тот неспешно пробирался по ряду, где торговали всякой мелочевкой. Иногда останавливался, придирчиво изучал разложенные на прилавке вещи. Торговцы отчего-то не спешили расхваливать товар, глядели настороженно. Мужчине, кажется, было наплевать.

– Почему мы так ощущаем его присутствие, если он обычный маг, а?

– Я не знаю, Уммочка. Может быть, у него и впрямь реликвия в кармане и мы чуем ее, а не его. А может быть, все дело в отголосках мертвяжных истечений.

Умма содрогнулась.

– А кому легко? – Бивилка, крякнув, подхватила торбы. – Пойдем. На нас уже коситься начинают. И я хочу быть как можно дальше от одобряемых Ортаем некромантов. Даже если они благодушно настроены и приходят на рынок покупать медовые кренделя.

Но подруга не двигалась с места, продолжая пытливо разглядывать мужчину.

– Бивочка.

– Ну что еще?

– Нужно проследить за ним!

* * *

Когда магички наконец добрались до дома Уммы, солнце уже скрылось за крышами домов и небо окрасилось в тоскливый сизый цвет.

Уже показался за гончарной лавкой яркий приземистый домик, в котором светилось два окошка, и подруги разом выдохнули, предвкушая, как наконец избавятся от своей клади и обсудят то немногое, что удалось узнать. И вино откроют, Умма это твердо решила: иначе не завершить этот бестолковый день и не успокоить Бивилку, которая сильно переволновалась, да еще так и не добралась проведать свою Пасочку.

Когда до дома оставалось каких-то полтора десятка шагов, от соседнего здания отлипла мясистая тень и решительно нацелилась на Умму.

– Эй, почтенная! – Голос был женский, резкий и вроде как простуженный. – Вы чего это от денег отказываетесь, они вам лишние, что ли?

Магичка досадливо скривила губы, но остановилась. Тень приблизилась до расстояния пары шагов, приобрела четкие и малоприятные очертания. Хрупкая Бивилка с ужасом оглядела крупную молодую женщину. Вид у нее был угрожающий: блестящие глаза чуть навыкате под низким лбом, густо наведенные угольком брови, вздернутый короткий нос и полные губы, скривившиеся в непонятной гримасе. Дополняли красоту сальные черные волосы, широкие плечи, переходящие в массивные бедра, и шаг вразвалку.

«Немного напоминает обезьяну», – подумала учтивая Бивилка.

Умма смотрела на чудное явление исподлобья.

– Ну? – Явление уперло руки в бока. – Я вам работу даю, в чем дело? Упрашивать надо? Вы себе чего думаете, а?

Бивилка испуганно посмотрела на Умму.

– Обратитесь к кому-нибудь другому, – ровным голосом произнесла та.

– Буду я бегать еще! Под боком ворожея есть! И неча крутить носом, придумала еще!

– Я сказала, – Умма сделала решительный шаг, обходя массивное препятствие, но то ловко цапнуло магичку за руку.

– Куда собрались, почтенная? Вы ворожея? Так ворожите давайте!

Магичка отдернула руку и сама не заметила, как повысила голос:

– Сказала: не возьмусь!

– Да не надо тут благочестия корчить! Все знают, чего ворожеи делают! Белоручку из себя строите, цену набиваете?

– Разбирайтесь без меня! – рявкнула магичка и быстро пошла к дому, но женщина с обезьяньим проворством загородила ей дорогу.

– Я к вам пришла – так и забота ваша!

– Что? – оторопела Умма.

– У меня глаза есть! Вижу я, что за люди к вам ходят! Двое мужиков третьего дня являлись! Чего двоим мужикам к одной бабе переться, а?

– Кристалл у них был, – ринулась Умма отстаивать свое доброе имя. – Хотели узнать, для чего назначен, вот и все!

Ответом было презрительное фырканье. Магичка мысленно отвесила себе пинка: вот еще, кинулась оправдываться! Было бы в чем да перед кем!

– А пара, что тем же вечером причапала? Да у мужика дочка есть, старше той девки! А тетка сегодня с утра приплюхала – вдовица, ишь ты! Чего это ее муж вдруг взял да помер, а? Не старый вовсе был! Небось отравила! А к ворожее за новым ядом пришла!

– За лекарством, а не за ядом! – возмутилась магичка и снова мысленно пнула себя.

– Ну так и мне лекарство надо! Занимаетесь не пойми чем, а в мелочи помочь не желаете, да?

– Не желаю! – Раздосадованная Умма поперла в обход: женщина, упершая руки в бока, перегородила неширокую дорогу.

– Ведьма! – сплюнула она и скривила губы еще сильнее.

Бивилка прошмыгнула мимо и решила, что первое ее впечатление было слишком оскорбительным для обезьян.

– Что это было? – шепотом спросила она Умму, когда та наконец отворила дверь дома.

– Соседская доченька, которая нагулявши, – подруга дернула плечом. – Ты не сообразила, что ли?

– Не-а, – Бивилка в ужасе оглянулась на монументальную тень, все еще стоящую на дороге и недобро наблюдающую за подругами, – я думала, она хорошенькая. А это ж ужас жуткий!

– Угу, – бросила Умма, скидывая башмаки. Короткая встреча оставила отпечаток гадливости и досады. – Отклонение в развитии и неполноценность воспитания. У них вся семья такая.

– Мне кажется, – с чувством произнесла Бивилка, – что мужчин она соблазняет методом сидра, веревки и кляпа. Я не вижу других объяснений!

– Объяснений чему? – раздалось из кухни.

Голос был мужским.

– Оль! – радостно заорали подруги, разом выкинув из головы соседских дочек, некромантов и прочую нечисть.

Обладатель голоса появился в коридоре, расплылся в улыбке и тут же получил по радостно верещащей магичке на каждое плечо.

– Ну до чего ж я рад видеть ваши хитрые глазки! – Оль с чувством расцеловал обеих подруг в щеки и на вздох чуть отстранил от себя, полюбовался, крепко обнял снова. – Цветете! Хорошеете!

– Прочнеешь! – подмигнула Бивилка и ухватила мага за выпирающую над ремнем складку.

– Поделиться? – привычно ухмыльнулся Оль и попытался цапнуть Бивилку за живот, но поймал только ткань рубашки. – У, совсем отощала! Не кормят тебя тут, что ли?

– Тут – кормят, – ответила девушка и виновато обернулась на сброшенные на пол торбы. – Надеюсь, кринка не разбилась?

– И бутыль, – Умма взъерошила светлые волосы Оля. – Ты совсем не поменялся, правда! И даже не растолстел, не слушай ее. Только глаза какие-то цепкие стали и загоре-елый! Вот кто мне скажет еще, что гласники не бывают на воздухе!

В коридор пришаркала Яниса, остановилась, опершись на стену. Одобрительно поглядела на довольную обнимающуюся троицу и с укором – на валяющиеся на полу торбы.

– Вот же ж не бережлива ты к труду своему, девонька. Деньги потратила, ноги стоптала, руки стянула, спину погнула, пока притащила. А теперя выкинуть все как есть да поломати? Не дитя уже ж вроде как, а учить тебя еще уму-разуму, ох учить еще!

– А верно! – поддакнул Оль. – Она в Школе столько отлынивала от учения, что еще лет десять искупать должна!

– Я тебя так искупаю! – шутливо пригрозила Умма и хлопнула мага по плечу. – Вовек не обсохнешь!

Оль показал подруге язык и, не дожидаясь, пока его попросят, подхватил разом все многострадальные торбы и поволок их в сторону кухни.

* * *

К явному одобрению Бивилки, Умма и Янису пригласила на посиделки с вином. Старуха удивилась, но согласилась с удовольствием, предложив компании перебраться из комнаты магички в чистенькую трапезную возле кухни.

На ужин был приготовлен котелок овощей, среди которых попадались кусочки мяса. Изредка – в последнее время магичка копила деньги на день рождения. Яниса имела доход с пая в железорудных шахтах, купленного еще ее мужем, но пай был невелик, к тому же полвека жизни в столице так и не вытравили в ней деревенскую бережливость.

К тому же, что б там Бивилка не думала, а «подкармливать» себя Умма и не позволяла, строго следя, чтоб купленных Янисой продуктов на общем столе получалось не более трети. Хватит того, что старуха готовит на обеих, а теперь – еще и на гостей магички.

Сама Умма стряпать так и не научилась, не зря мать на нее махнула рукой еще десять лет назад: не быть хозяйкой девке! Тесто не поднимается, овощи расползаются в тряпки, мясо выходит сухим, а каши – безвкусными.

Яниса водрузила на стол ржаную ковригу, пяток вареных яиц и пушистый веник зелени.

– Петрушечка! – восхитился Оль. – Свеженькая!

– Сзаду дома высеяла, – пояснила Яниса, расставляя на столе глиняные кружки. Руки у нее дрожали, поэтому принести посуду доверили Умме. – Навесик тамочки у меня, деревца плодовые, курятник малый за заборчиком, столик да лавка, чтоб летом на воздухе. И траву ж вот высеяла. А по весне моркву по краю растыкаю.

– Я и не думала, что у вас куры свои, – Бивилка обстучала яичко об стол и принялась счищать скорлупу. – Где ж там место нашлось на все это? Дом позади вашего вроде как недалеко стоит!

– У справного хозяина кажная пядочка при деле, – Яниса уселась в плетеное кресло и зачем-то подвигала плошки на столе. – Достает места, не жалюсь. Курятничек крохотулечный, шестеро курок да мужик ихний. Не слыхала, что ль, как орет с рассветом? Столичек невеликий, грядки в пяток шагов. В сем годе тоже морква была, да уже поелась. А все ж больше, чем ежели никак!

Засиживаться Яниса не стала. С удовольствием, неспешно выцедила кружку вина («От де смакота! Да знати б раньше – я ж бы не супротивилась в ту Меравию уезжати!»). Потом поузнавала у Оля новости о Мошуке («Так правда что ль, вербяные заросли вычистили? А то я корзину купить хотела – ох и гарнюча корзина, удобна, легка, красива какая была! Так торгаш рек, что от мошукских мастеров – я и побоялась обмана, там же ж в последние годов десять, почитай, ничего не плетут! От и где ж теперь искать ту корзину, а?»). Под разговор старуха сжевала хорошую порцию овощей, размятых прямо в миске («От зубов-то осталась хорошо когда половина, важко уже молоти аки жернов»), да и удалилась из трапезной, повелев гостям не стесняться и «поедать как есть все, что выложено, потому как неча на недоедках мышей разводить».

– Хорошая она у тебя, – улыбнулся Оль, глядя на притворившуюся дверь. – А я вот в первые месяцы никак не мог найти толковую хозяйку в дом. До смешного доходило, сам стряпал!

– Ох и балованный ты, друг дорогой, – невесело усмехнулась Бивилка. – Дом от города выделили тебе, жалованье положили не самое плохое. Вот уж смеху, сварить себе каши!

– Отведала бы ты той каши! – содрогнулся Оль. – До того мерзотная стряпня у меня выходит, ух! Одно время повадился в таверне питаться, но дорого выходило, что ты там ни говори про мое жалованье. Вот и шатался как бедный родич: у наместника позавтракал, в таверне пообедал, а вечером к кому-нибудь из знакомых на ужин напросился. Ну а когда напроситься не к кому – так приходилось самому стряпать в наказание за нелюдимость. С четвертого раза только попалась толковая тетка: и убирает чисто, и готовит вкусно, и нос не сует куда не просят. Правда, половина жалованья на нее уходит, ну да что поделать? Зато домой приятно возвращаться!

– Жениться надо было, – прочавкала Бивилка и отломала от ковриги очередной шмат.

Оль в ужасе замотал головой.

– Тут поганых работниц еле-еле из дому выставлял, репьями цеплялись! Половину посуды переколотила, пылища на полках, угли в кастрюлях – и нет же, спорит, кричит, что придираюсь я! А если б и жена поганая попалась?! Да от нее ж вовек не избавиться было бы! К тому же на работницу уходит половина жалованья, а не все как есть! И вообще, Билка…

– Чавк?

– Нагляделся я там на семейное счастье, ну его под демонов хвост.

– Да она просто дразнится, – Умма отодвинула опустевшую тарелку. – Сама-то небось тоже ни за что. Ее-то вовсе на месте не удержать, переезжую магу. И кто б подумал, что из этой тихони получится такая егоза бестолковая? Носится по всему Ортаю, как кошка дикая, – а толку-то? Оль, давай ее образумим – ну не дело же, правда?

– Правда, – серьезно согласился Оль, игнорируя насупленные брови Бивилки, и тут же предложил: – Давай я тебя в Мошук заберу вторым гласником. А что? Там вербяное хозяйство теперь огромное, целый здоровущий поселок вышел при городе. Так что наместник может послать в Школу запрос на еще одного мага, я ж только рад буду. А, Билка?

– Нет уж, – ощетинилась Бивилка, – вдруг зашибу ненароком какого-нибудь ценного гада, Школа ж меня не простит никогда. На здешнем рынке попроще будет, поспокойней.

– На каком еще рынке? – не понял Оль. – Репой торговать собираешься, что ли?

– Зазывалой она пристроилась, – Умма принялась наполнять опустевшие кружки. Бутыль сыто булькала, – к торговцам живностью. И знаешь, хорошо выходит, красиво так, с душой! Торгаши после сегодняшней выручки должны были нести ее до дома на руках.

Бивилка вспыхнула и уткнулась в кружку с вином. Сознаваться, что роль «зазывалы» оказалась безумно интересной, было стыдно. Умма отпила несколько глотков из собственной кружки и озвучила то, что смущало подругу:

– Но это чушь какая-то. Шесть лет учиться – для чего, чтоб помогать торговцам? Драть глотку посреди рынка? Несуразица.

– Все равно завтра снова пойду!

– Пойди-пойди. Авось накричишься, успокоишься и на что-нибудь дельное согласишься! Оль вот хорошо предложил, правда же!

Бивилка вдруг рассмеялась. От вина её щеки порозовели.

– Признай, Уммочка, ты просто не хочешь терпеть мое соседство в доме!

– Конечно, – охотно согласилась подруга. – Мне хватило шести лет с тобой, поганкой, в одной комнате, больше не соглашусь на такое – вот и хочу тебя в Мошук сбагрить, подальше отсюда.

– А я тоже пройдусь по столичному рынку, очень даже охотно, – неожиданно поддержал Бивилку Оль. – У меня как раз травки всякие позакончились, да и просто… в Арканате ж должна быть уйма всяческих диковин! Если не здесь, так где же?

– Диковин хватает, – равнодушно согласилась Умма. – Только и цены на них такие же, диковинные. Побродишь, рот поразеваешь, да на том и кончится.

– А и пускай, – Оль поболтал остатками вина в кружке и потянулся к бутыли.

– Ну идите, – чуть обескураженно пробормотала Умма. – У меня на завтра все равно уборка, что вам тут болтаться-то…

– Ой, – смутилась Бивилка. – Уммочка, так я останусь, помогу тебе! Ну его, тот рынок, не сбежит никуда!

– Шагай-шагай, – отмахнулась подруга. – Без тебя с метлой управлюсь. Побегай по рынку, егоза бестолковая, быстрей надоест.

– Может, снова того некроманта увижу!

– И что? Отгрызешь краешек плаща на память?

– Некроманта? – переспросил Оль. – Какого еще некроманта?

Магички, перебивая друг друга, рассказали. Парень слушал спокойно, попивая вино да пожевывая зелень.

– А еще, – возбужденно закончила Умма, – мы узнали, что он ищет какую-то вещь у торговцев. Приходит уже третий день, все внимательно изучает, и что ему нужно – не говорит. Торговцы понять-то не могут, чего ему надобно, перетаскали кучу вещей за эти дни, а он все никак не угомоняется!

– Это странно.

Оль отодвинул кружку, и Умма тут же наполнила ее вином.

– Конечно, странно, – влезла Бивилка, – некроманты средь бела дня глаза мозолят!

– Да не то, что он некромант, – отмахнулся Оль, – а что разыскивает чего-то.

– А что он некромант – самое нормальное дело, – свистящим шепотом добавила Умма и смешно вытаращила глаза.

Оль мотнул головой:

– Это и правда нормальное дело, мы просто к ним непривычные, потому как они в Меравии обретаются. И что он некромант – было б неважно, ходи он на рынок за пирогами. В городах ведь работает запрет, практиковать ему все равно нельзя. А вот если…

– Запрет? – переспросила Бивилка.

– Ну да, – чуть нахмурился Оль. – Ты должна об этом помнить, гордость наставников! Что ты так на меня глядишь, краса ненаглядная? Где государевым указом дозволяется творить некромантскую магию?

– В лаборатории в горах Драконовых и на оборудованных полигонах, – отчеканила Бивилка.

– Ну так и что вы всполошились? Арканат – некромантская лаборатория?

– Нет! Но вдруг это не очень законопослушный некромант?

– А зачем ему быть незаконопослушным? Вы говорите, мужик взрослый, не молодь шалая, с ума свернутая. Работает себе в лаборатории, получает одобрения обеих Школ и всяческие пряники. Зачем ему ехать в ортайскую столицу и творить беззакония, а?

Бивилка только руками развела.

– Ведешь себя как бабулька с предрассудками, – укоризненно сказал ей Оль. – И Умме голову морочишь.

Умма попыталась глотнуть из своей кружки, обнаружила, что та пуста, и потянулась к бутыли.

– Значит, город в безопасности, а мы тут напрасно ужаса нагородили. Даже почти жаль! Только время потеряли зря!

Оль подумал и признал:

– Быть может, и не зря. Если б по моему Мошуку ходил некромант – я б хотел про это знать. Я вообще всех пришлых магов это… бдю по-серьезному. А то всякое бывало. Вот узнать бы, чего он искал на рынке!

– А что можно найти у торговцев барахлом?

– У-у-у, – Оль закатил глаза, – временами там такое попадается! Торговцы ж чего попало тащат со своих чердаков и сараев, разгребают вещи, что десятками лет в кучи скидывали. Кто может угадать, чего туда набросали их мамки, бабки, дядьки?

– Ношеные валенки, резные досочки, мотки пряжи, жменьку гвоздей… – подсказала Умма.

– Манускрипты, редкие книги, обереги, самоцветы, Кристаллы (чтоб им пропасть), гербарий южных алонийских трав, череп багника, – продолжил Оль и цокнул языком. – Да чего я только не видел на прилавках средь груды хлама!

– Ну тогда нет ничего странного, если наш некромант тоже любит подобные свалки, – подытожила Умма. – Раз там такие интересности водятся…

– Уммочка, он ведь не просто мимо шел, – возразила Бивилка. – Он несколько дней туда приходит и ищет что-то определенное!

– Сходил бы в магическую лавку – быстрей нашел бы.

– А он не идет. Значит, что?

– Значит, ищет такое, чего в магической лавке нет, – ответил Оль, – и это законами тоже не воспрещается. Словом, как умный и рассудительный человек я говорю, что вы паникерши. А как гласник я говорю, что надо сходить к тутошним магам.

– А мы сходили!

– И что они?

Девушки переглянулись. Умма поджала губы.

– Один гласник в отъезде. Второго я так задергала на днях, что он сиганет в окошко, если снова меня увидит. А третий был занят, едва выслушал и чуть не вытолкал нас за порог. Дескать, тут много разного народа бывает, это все-таки столица, нечего тут трясти своими предубежденьями! Еще бы, говорит, на винодела пожаловались.

– Но обращение-то подписал?

– Подписал, конечно. А толку?

– Я даже предлагала отыскать этого некроманта, – обиженно добавила Бивилка и на вздох зажмурилась, все еще не веря в проявленную храбрость. – Я ж его хорошо разглядела! А гласник говорит: ну найдете вы его, а дальше что? Что ему предъявить? Вот если он мертвяков поднимать начнет – тогда приходите!

– Может, он и сам толком ничего не понял, – добавила Умма, – молодой совсем, моложе нас, бестолочь глупая. И как такого могли поставить столичным гласником?

– А что Школе остается, если лучшие ученицы ездят по трактам и зазывают на рынках? – спросил Оль у потолочной балки.

– Ох, я не хочу снова этого слышать! – воскликнула Бивилка и схватилась за спасительную бутыль.

* * *

Пробуждение у магичек получилось тяжелым. И неожиданным, хотя был уже почти полдень.

На подушку Уммы спикировала птица, суетно захлопотала крыльями по лицу. Магичка замахала руками, бестолково замотала головой. Птица тыкалась в ладони. Выглядела она необычно: размером с воробья, с острыми стрижиными крыльями, плоской головой и перьями лисьего цвета.

– Птах! – воскликнула проморгавшаяся наконец девушка и накрыла второй рукой гладкие рыжие перышки.

Между пальцев пыхнул дымок. Вестник испарился.

– Ну Шадек, – сонно проворчала Бивилка с тахты напротив. – Кривляка. Словно мы без птаха не ведали, что его сегодня нужно ждать!

Умма села, выпростала из-под одеяла босые ноги, потерла глаза, попыталась пригладить волосы. Бивилка поглядела на подругу и скривилась.

– Ты выглядишь не лучше, – заверила та. – Зачем мы выпили все вино?

Бивилку передернуло. Некоторое время обе сидели, таращась друг на друга, потом Умма решительно легла обратно в постель.

– Ты собиралась убирать дом, – напомнила Бивилка.

– Угу. А ты – на рынок.

– Угу.

С улицы доносился стук, гомон голосов, топот ног. Квартал бодрствовал. Магички – не вполне.

– Водички бы, – подала наконец голос Бивилка. – Холодненькой. Ведерко.

Умма высунула из-под одеяла руку, начала что-то наколдовывать, но быстро сбилась. Рука несколько вздохов висела безжизненно, затем пальцы скрутились в понятную конструкцию.

– Вот нам, а не водичка.

– Уммочка, это несерьезно.

– Угу.

В дверь поскреблись.

– Если кто спит – прекращайте, а если кто раздет – прикройтесь! – велел голос Оля, и почти тут же раздался скрип петель.

Магички высунули из-под одеял носы и красные глаза.

В одной руке у Оля было то самое ведерко с водичкой, и Бивилка с предсмертным стоном принялась выпутываться из одеяла. Другой рукой маг придерживал дверь, впуская в комнату Янису. Та несла поднос: две дымящиеся плошки, кувшин, кружки, хлеб.

Увидев еду, Бивилка снова забилась под одеяло.

Старуха поставила поднос на столик и пояснила:

– Углядела я поутру, что вам дури достало всю бутылину уговорюкать – так и заладилась вам супчику сварити. Целительская сила в ем великая для таких дурней молодых, какие меры во хмелю не знают. В единый вздох и дурноту сымает, и кровь разгоняет, и мысли проясняет, ежели голова не пропита еще.

Оль, сияя румянцем и улыбкой во весь рот, подтверждал кивками каждую фразу. Девушки страдали. Яниса обернулась к магу:

– Да поставь же ж то ведро! И не тамочки, а поблизу, чтоб недалече им тянуться, страдалицам. От спасибочки, помог старухе, помог и девицам! – обернулась к Умме. – И до чего же хороший друг у тебе, девонька! Веселый, добрый, честный, всею ж душою наружу как есть! Ох и светлый человек! Ох и мужчина справный!

– Яниса! – простонала Умма.

– Да я что? – зачастила та. – Я ж ни про что такое! Сынок до суседей приехал, говорю!

– Это от него Умма вчера отказалась? – уточнила Бивилка.

– Да хоть поглядела бы! – воскликнула Яниса, всплеснув руками. – Да хоча б из-за забору-то! Ну одним глазочком, а?

Умма застонала, уткнулась лицом в ладони.

– Ох ты ж девонька моя хорошая, ох и погано тебе, ясочке! – Старуха подхватила Оля под руку. – Вы поднимайтесь да супу покушайте, нарочно другой раз уже согрела! Он самый целебный, когда горяченький! А мы на кухне погодим, картоплю разберем!

Дверь закрылась. Бивилка подхватила кружку и с блаженным вздохом зачерпнула колодезной воды из ведра.

* * *

Супчик в самом деле оказался целебным. «Змеиный» – почему-то назвала его Бивилка, а объяснять отказалась наотрез. Силы, вернувшиеся благодаря супу, ох как пригодились: весь город словно только и ждал, когда Умма придет в себя, чтобы наброситься на магичку со своими вопросами.

У входной двери, под вывеской, Умма загодя прикрепила пергамент, где крупно вывела: «С девятнадцатого по двадцать первый день месяца желтотравня маг не принимает!» Но на пергамент никто не глядел.

Стоило ей начинать обметать потолок от паутины, как снизу раздалось:

– Госпожа магичка, а нет ли у вас чего от зубной боли?

Толстый бородач почти испуганно глядел на «госпожу магичку», которая стояла на столе, подобрав подол юбки. Умма оценила распухшую щеку страдальца и спрыгнула на пол, полезла в тумбу за склянкой с вязким составом.

Стоило схватиться за метлу – от двери задребезжало:

– Деточка, а скажи-ка бабушке: это вот вправду маговские заклинания расписаны?

Умма подошла, посмотрела на исчерканный пергамент, помотала головой.

Бивилка убежала на рынок, а потом – в конюшню, проведать свою Пасочку. Оль отправился вместе с магичкой, прежде пересчитав монеты в кошеле. Хорошо б до возвращения друзей закончить с уборкой, хоть как-нибудь: планы «хорошенько вычистить каждый уголок» полетели известно куда.

– Тетенька ворожея, а правду говорят, что кроличья лапка помогает в любви? – жутко смущаясь, мямлила девушка лет пятнадцати.

– Впервые слышу, – честно отвечала Умма, остервенело скребя донышко казанка. – Попробуй эту ножку приготовить со сметаной и угости любимого.

Яниса ходила за девушкой по пятам, делилась новостями.

– Так Любиста ж и говорить: от в жисть того порося не взяла бы, кабы не невестка, ну а та крик подняла во всю горлянку. Сулили, мол, половину взяти и отдати половину, а теперь очи таращуть, как не бывало ничего.

– А вы говорили, писарь не нужен – ну, тот, что приехал на соседнюю улицу, – заметила Умма, составляя вымытые кружки на полку. – Вот если б они до покупки поросенка пошли к писарю, а тот бы уговор им составил – так не было бы потом никаких споров, кто что недослышал полгода назад.

– Ить ловко удумала! – Старуха покивала, сложила дрожащие руки на животе.

Перед ней на столике стояла чашка с мятным настоем и лежал бублик. Настой Яниса прихлебывала, про бублик за разговором забывала.

Умма составила на полки последние тарелки.

– А до жены звездолюбовой неведомо откель черный лекарь прибыл, – продолжала старуха. – Нетутошний, смурной, неговорливый. По ей одним глазом лишь шмыгнул, да все со звездолюбом шушкуется. Про что шушкуется?

– Лекарь? Смурной? – Умма склонила голову, о чем-то подумала и заторопилась. – Яниса, мне нужно сбегать к гласнику. Я быстренько, я скоренько, хорошо?

Девушка подхватила корытце с мыльной водой, потащила к дальней стене, бедром толкнула неприметную дверцу во дворик, но выйти ей не дали: через дверцу в кухню ворвалась толстая некрасивая женщина в застиранном бесформенном платье.

Оттолкнула магичку (вода из корытца плеснула частью во двор, частью на порог, а частью – на юбку гостье), смерчем ввинтилась в середину помещения и уперла руки в толстые бока.

– Начинается, – пробормотала магичка.

– Ты что себе удумала, а? – вопросила тетка и поперла на Умму. – Чего носом вертишь? Думаешь, управы нет на тебя, а? Так мы быстро найдем! Змеюка мелкая, ну! Что выделываться вздумала?

Умма попятилась, прикрываясь корытцем.

– Что мнишь о себе, девка бестолковая? – Женщина локтями задевала посуду на полках, а бедрами стукалась о мебель. – Сказано – делать! Так начинай делать и благодари, что тебе, а не другому, за то плочено будет!

– Да идите вы под хвост ко бдыщевой матери со своей потаскухой на пару! – Магичка грохнула корытце на стол.

– Ты чего это огрызаешься? – Соседка надулась индюшкой. – Как говоришь со мной, а?

– Как с хамкой! – Умма дернула плечом. Щеки у нее горели. – Убирайтесь из дома! Лекари, маги – оравы их в округе, идите донимать любого, а отсюда – вон!

– Так не берутся, – неожиданно мирно сказала тетка и ухнула увесистой тушей на лавку. – Ни лекари, ни маги. Одни говорят, противно Божине такое. Другие как-то делали, да неблагополучно, боятся теперь.

– Ничего, Арканат большой, – магичка отвернулась. – Кто-нибудь да возьмется. В деревнях и то находится, кому ненужный плод изгнать, а в столице и подавно отыщется.

– Роди́ла бы, – подала вдруг голос удивительно невозмутимая Яниса. – Глядишь – и дурнина б повывелась. Как берет баба на руки свово младенчика, да как починает баюкати – всяко горе забувается, всяка кручина отступает. Нет места блажи да дурости, токмо сердце от любови щемит. Роди́ла б твоя непутевая, а?

– Не было печали, еще одно позорище на семью наводить! – цокнула языком соседка и принялась обмахиваться повязанным поверх платья передником. – Не желает рожать, да и хвала Божине! И не надобно, и в мыслях не было неволить! Заставь – так и ей придет беда, и дитяти, ни один рад не будет! И не отменишь того! Никому то дитя не надобно!

Женщина уставилась на Умму.

– Не возьмусь, – дрогнувшим голосом повторила та. – Не хочу. Боюсь. Противно.

– Да что же ты… – по новой взвилась соседка.

– Отлупись от нее! – неожиданно рассердилась Яниса. – Сказала: не хочет! Ты дурна вовсе, чтоб на своем стояти? То ж ворожея! От не нравится ей твоя девка, от нет же ж у ее охоты чаровати – ты чего настырничаешь, а? Да мало чего она ж твоей дуре начарует от лютости! Не боязно?

– А ты ее не выгораживай, – рыкнула соседка, враскоряку поднялась с лавки и грузно потопала обратно к двери.

Свою решимость после слов старухи она вроде как растеряла, но запал продолжал бурлить, не находя выхода.

– Носишься над ней, как наседка. Свою дочку похоронила, так чужую взялась облизывать? Меньше б крылами хлопала, так девка б и выежкивалась реже. А то не договоришься с нею на ее ж работу, тьфу!

Легкая сосновая дверь хряснула за спиной незваной гостьи.

Умма задвинула корытце под лавку и принялась расставлять на полки посуду. Руки у нее подрагивали, щеки все еще горели.

Яниса придвинула к себе чашку и принялась за бублик. Куснула раз, другой. Посмотрела на магичку, которая обмахивала стол тряпицей, не поднимая глаз. Вздохнула и заговорила:

– Была у меня дочечка одна-единая. До сроку появилась, да жуть как тяжко далась. До того тяжко, что лекарь, едва ее принявши, молвил: бережите дочечку, потому как деток уж не случится у вас опосля ее. Ох мы ж и берегли! – Старуха помолчала. – А токмо всяка хворь до нее липла, ну словно репей! С первых дождей до последних снегов лекарю в доме хоч кровать стели, потому как не выходит отсель почитай. А он-то все приговаривает: шибко сильно бережете дочечку, дите ни к какой заразе не приучено, оттого ж его любая хворь с ног сбивает споро. Удумал же ж! То бережите, то не бережите!

Умма и сама не заметила, когда успела сесть на лавку и теперь комкала полотенце в руках, опустив голову. Как же вышло, что, несколько месяцев прожив в этом доме, она и не подозревала о такой беде хозяйки?

– К шести годам вроде как окрепла дочечка. За осень лекаря ни разу не звали, а ежели приболевала она – так легонько, я сама отварами выпаивала. Я ж за все те годы стокмо их составлять выучилась – и-и-и! Не счесть! А зимою не уследили. Грудная горячка приключилась. Спервоначалу думали, попросту выстудилась. А как лекаря стали звать – так он уже и поделати не смог ничегошеньки. Хвороба тая шибко злючая оказалась да скорая, накрепко в дитятко вцепилась. За два денька забрала дочечку.

Умма, не зная, куда деваться и что сказать, бездумно разглаживала полотенце на коленях. И что за удача ей такая – второй раз за два дня слушает чужие откровения, не понимая, чем отвечать? Но Варравир-то ее и не заметил на набережной. А Янисе что сказать?

Да и надо ли?

– То горе страшное, но давнее, – продолжала старуха. – Не сосчитаю, сколько лет прошло, как все отболено да отплакано. Привыкли да прожили без деток. И хорошо прожили! Любили один одного да берегли. Ни на что не жалюсь! Сколь отсыпала доля счастья – взяли. А доля мудрая, коль в одном обделила, так уж в ином-то как есть досыпет, не поскупится! Токмо надобно суметь углядети его, то счастье, не след запиратися в горе! А все ж, когда помер старик мой, шибко пусто стало. Словно как есть дом выстудили! Грустила я сильно, не знаючи, куда ж деватися. Все думала: ни единой душе не нужная стала, теперича одно лишь осталось мне дело: дожидати, когда уже Божиня к себе под порог покликает.

Умма вскинулась, словно хотела что-то сказать, но встретилась глазами с Янисой и промолчала. Та смотрела спокойно и ясно.

– Не слухай ту бабу дурную, девонька. Не подменяю одну другой. Есть жива душа рядышком, есть про кого думати да заботу покласти – вот так оно мне и хорошо. Нужной комусь. Ведати: не понапрасну утром очи открываю. Токмо про еще одно прошу Божиню кажный день: чтоб так же ж оно и докатилося аж до края, покуда смерть не приберет меня.

Магичка, сглотнув, кивнула и поскорее поднялась с лавки, суетно завозилась в поисках полотенца, которым надлежало обтереть подсохшую стеклянную посуду. Изумительные молочно-хрупкие тарелки и чашки, которые выделывали в городке на юге Ортая, хранились у Янисы в дальнем углу кухонного шкафчика, являясь на свет лишь несколько раз в году.

Сама старуха, не спеша доцедив свой отвар, спустилась в подпол, поколдовать над казанком, где плюхало в простокваше нарезанное ломтями мясо. Сунула туда пучок пряно пахнущих трав, покачала туда-сюда посудину, достала из кармана тряпицу, вытрясла из нее горсть острого горошка, отправила в казанок.

Через откинутую крышку подпола света падало немного, и не с первого раза Яниса нашла на одной из вделанных в стену полок бутыль с острым крепким вином. Плеснула чарку в казанок, аккуратно приладила крышку обратно к стеклянному горлышку.

Подготавливать мясо таким дивным образом выучил ее муж полсотни лет назад. Спервоначалу думала – попортится либо же гадость получится. А нет – вкуснющее мясо вышло, мягонькое, душистое – с тех пор на всякий праздник только так и готовила его Яниса. А теперь вот и девочку порадовать можно, и гостей ее. Отчего б не накормить вкусно хороших людей?

А что возиться тяжковато уже – так на то мы не смотрим. Есть, для кого расстараться, – и слава Божине.

* * *

– Нет, ну правда здорово вышло? – Бивилка словно и не устала вовсе, скакала козой по мостовой, забегая перед Олем и весело заглядывая ему в глаза.

– Просто слов нет, – он усмехнулся и покрепче перехватил торбу.

На рынок они попали ближе к вечеру, но торговля шла еще бойко. Оль пополнил запасы сушеных трав (нашелся тут даже редчайший бегунчик!), прикупил теплую зимнюю шапку у неразговорчивого орка и целую стопку резных досочек с гербом столицы – на подарки.

В рядах с живностью Бивилку встретили обрадованными возгласами, хозяева лавок тут же вынесли загодя подготовленную табуреточку с мягким сиденьем, ладный круглый столик да кувшин с квасом.

– Ты приходи только! – просили они. – Хотя бы раз в два денечка! Хотя бы до холодов! Выручка какая получилась, а! Делиться будем – чего б не поделиться!

Ближе к закату, когда небо потускнело, воздух продрог, а Бивилка засобиралась домой, выручкой с ней и впрямь поделились. Сумма вышла очень даже неплохой, за многие дни разъездов не всякий раз удавалось столько заработать. Но и торговля вышла бойкой, у магички аж голос подсел. Послушать ее сегодня стянулись даже торговцы и покупатели из других рядов, так что приходилось почти кричать.

Но Бивилка давно не чувствовала себя так замечательно!

Оказывается, люди могут внимать ее рассказам, раскрыв рты, а не только отмахиваться от «мудрености» или беззлобно подшучивать над «ученостью». Да еще спрашивают, и ответы так внимательно выслушивают. Никто не ворчит раздраженно и не требует чудес сей вздох наколдовать за медяк – самое первое, чего ждали от магички в деревнях да поселках, где Бивилке доводилось бывать.

– Останусь! – заявила девушка, в третий раз пощупав растолстевший кошель. – Сниму у Янисы еще одну комнату и останусь!

– Ты ж это не всерьез? – уточнил Оль. – Ну что это за дело для толковой магички – стать зазывалой? Ты ж шесть лет трещала про помощь людям – а сама что делаешь?

– Помогаю, – уперлась Бивилка. – Одним помогаю продать зверушек, а другим – купить.

Вслед за девушкой Оль ступил на толстую доску, проложенную над ямой, неуклюже протопал по ней, смешно взмахивая руками.

– Знаешь, Билка, временами не понять: шуткуешь ты или дурная. Чтоб сильная, ученая мага взаправду хотела работать на рынке – это ж как у тебя в голове помутилося, а? Кто, как не ты стоял на том, что не годится давать пользы меньше, чем можется, – и чего делаешь? Ерундой занимаешься!

– Ну не надо, не надо так! – Бивилка зажала ладошками уши. – Я так говорила, да. Но ты же знаешь, как оно получается… Все не то, все не так, не по совести, не по-честному! Что проку гореть, если жар уйдет в прах? Подлость вокруг и вранье! Не хочу я так. Не могу.

– Подлость и вранье, – повторил Оль. – Нет, Билка, не так, это тебе с ходу просто не свезло. Магия – она такая же, как жизнь, разная. Ты вот подумай: стань ты гласником – скольким людям помогла бы? А так те люди, которым ты не помогаешь, страдают. И лишь из-за того, что ты встряла зубами в булыжник.

Бивилка молчала.

– Через год ты себя мыслишь на этом рынке? Через пять лет, десять? А сколько людей ты можешь спасти, успокоить, сделать счастливыми за те же лет пять или десять, а? Ты, Билка, не тот человек, что найдет свое назначение вдали от большой маговской лодки. Вот Шадек, чтоб далеко не ходить, – тот может. А ты – нет.

Бивилка не отвечала.

– Ты всю жизнь твердила про маговское назначение, Билка, – распаляясь, продолжал Оль, – и ты же при первой неудаче сбежала, забилась в нору да уши заткнула. Ты кто после этого? И дальше-то что? Однажды пошла на попятный, когда стала ездить по трактам заместо того, чтобы гласником стать. А теперь, выходит, с концами сдаешься? Хочешь вовсе забыть, что ты маг?

– Оль, хватит!

– Нет, Билка, не хватит. Я про это молчал, но теперь уже невмочь мне, потому как ты совсем не туда заехала. Не годится. Ты маг и ты знаешь, какое у тебя назначение. Ты думаешь, его можно подменить какой-то блажью? Ты возьми любую байку про магов и скажи: чего они там делают?

– Да чего они там только не делают. Оль…

– Ты не прикидывайся дурней, чем есть, Билка. Маги в байках борются со злом: хоть с чудищами, хоть со злодеями, а хоть и с болячками. Потому как это и есть назначение мага: порвать все плохое и спасти все хорошее. А ты какое зло уменьшаешь, когда болтаешься по селениям? Или когда зверюшек продаешь?

– Оль, прекрати. На нас уже оборачиваются.

Маг сбавил тон.

– Ты, Билка, носишься со своими огорченьями, как дите малое. Быть может, хватит уже? А то еще полшажочка – и с концами все переломаешь. – Оль забежал вперед, попытался заглянуть подруге в лицо. – Поехали в Мошук, а? Там хорошо, места расчудесные, люди душевные, город теперь – загляденье. А работы для гласника – край, мне одному уже тяжко. Я ж тебе помогу завсегда, советом там, плечом могутным или пинками бодрящими. А?

Бивилка зажмурилась на вздох.

– Я подумаю. Честно.

Долгое время они шли молча. Олю было немного совестно за такую яростную отповедь, и он искоса поглядывал на подругу, пытаясь угадать ее мысли. Но девушка смотрела себе под ноги, а ее лицо закрывали выбившиеся из косички пушистые пряди.

– Спасибо, – в конце концов сказала она. – Правда. За предложение и за… наставление.

– На здравие, – маг разулыбался, обнял Бивилку за плечи. – Мы ж для друзей на все готовы, только дайте знать… А это вот и есть городская конюшня?

C Пасочкой все было в полном порядке. Она выглядела вполне довольной жизнью, приветственно уфнула хозяйке в ухо и тут же отвернулась, стукнула копытом по земле, тоненько заржала.

Из соседнего стойла, где столовался чалый жеребец, тут же донеслось ответное ржание.

– О, да тут у нас любовь намечается! – отметил Оль и вгрызся в початок вареной кукурузы, купленный у дверей конюшни у опрятной кругленькой девицы.

Подле ее ног стояла кастрюля, исходившая аппетитным парком, и маг тут же вспомнил, что за весь день съел только тарелку «змеиного» супчика.

– Ну какая ж ты баба ветреная! – укорил Пасочку конюх, возившийся под стенкой со скребками. – Те дни на лекарева коника засматривалась, а теперь маговского завлекаешь! Хорошо так, лошадка, ну?

– Лекарева? – не поняла Бивилка. – Маговского?

Конюх покосился на девушку хмуро, словно она вмешалась в чужую беседу. Будто Пасочка могла ответить.

– Ну да, – снизошел до пояснения. – Слева от вашей лошадки – черный жеребчик того лекаря, что к звездочетовой жене прибыл за день до вас. И уж как лошадка с ним заигрывала – ого-го! Думал, грешным делом стенку прошибет. А тот – ни в какую, мрачный да одиночкий, прям как хозяин евонный. А только вот маг молодой прибыл на сем чалом конике, что справа, – так ваша лошадка и переметнулась. А сей коник тоже, значит, рвется к ей, поскольку, видать, такой же бедовый зубоскал, как тот маг, что приехал на ем. Верно ж говорят: животная в хозяина удается!

– Ну, Билка, – Оль приобнял подругу за талию, – получается, ты у нас вертихвостка, так-то!

– Вот еще, – фыркнула Бивилка, вывернулась и заглянула в правое стойло, – слушай, Оль, по-моему, это конь Шадека.

– О! Тогда сама Божиня велела твоей Пасочке…

Бивилка насупленно смотрела на друга исподлобья.

– Ну да неважно, – смешался тот. – Я ничего такого. Но если это коняшка нашего шебутного друга, то мы непременно должны найти его, правда же?

– А что искать, – буркнул конюх. – На террасе он, при таверне за углом. Спрашивал, где можно поесть да квасу напиться с дороги, так я ему и присоветовал ту таверну. Еда там вкусная, гномская, с приправами хитрыми, квас хороший. Да вы совсем чутку разошлись! Застанете его еще!

* * *

Под навесом было почти пусто. Вот-вот начнут собираться вечерние гости, застучат кружки и ложки, прохладный осенний воздух наполнится гомоном и смехом. Но пока гостей было немного, хотя хозяин уже велел засветить десяток свечей под стеклянными колпачками, развешанными под пологом.

Так что Шадека они увидели сразу. Впрочем, этот веселый, нахальный, красивый парень даже в толпе не затерялся бы, непременно привлек к себе внимание. Полная противоположность невзрачной тихоне Бивилке.

Увидев Шадека, который сидел за центральным столиком, наворачивал жаркое, тянул квас и скалил зубы подавальщице, Бивилка немедленно смутилась и покраснела. А Оль, у которого причин смущаться не было ну вовсе ни одной, с радостными воплями полез к Шадеку обниматься.

– Дружище! – воскликнул тот, когда оба вдоволь наколотили друг друга по спинам. – Это ж надо! Тоже только что с дороги? Садись скорее! Как ты? Как моя Мавка?

Оль рассмеялся, присел на свободный стул.

– Легче, легче, не все сразу! Мавка в порядке, растолстела, обленилась – прям как я. И мы не с дороги – мы тебя, негодяя, искали! Проведали: так ты торопишься обнять Умму, что будет быстрее тебя туточки перехватить!

– С кем проведали? – Шадек огляделся и только тут заметил Бивилку.

Та стояла, уставившись в земляной пол террасы, и все не могла себя заставить поднять глаза на этого ужасного типа. На его загоревшее лицо с морщинкой меж угольных бровей, на серо-голубые наглые глаза, на длинные темные волосы, отросшие уже, кажется, ниже лопаток.

Ну вот как прикажете вести себя с ним, а?

Шадек, никакими вопросами голову себе не забивая, немедленно сгреб Бивилку в охапку и закружил по террасе.

– Да это же моя любимая дева, хо-хо! – Накинув круг, он опустил помидорную девушку на пол и навис над ней. – Или что-то изменилось и мне придется оторвать лицо какому-нибудь обормоту?

– Да что ты несешь-то, – магичка снова опустила глаза, неловко вильнула и почти упала на свободный стул за столом. – Сам-то небось!

– Так то я, – ничуть не смутился Шадек и тоже уселся. – Так, рассказывайте мне все как есть, бесценные! А то пропали, ишь ты! Одну с весны не слышно, другого – с середины лета! Ну есть у вас совесть, а?

– Да тебя ж поди поймай! – воскликнул Оль. – До меня-то твои вести исправно доходят, я-то на месте спокойно сижу, не ношусь по всему Ортаю!

– Так то ты, – снова не смутился Шадек.

Подошла подавальщица. Оль решил не дожидаться возвращения в дом Уммы, заказал щи, колбаски, хлеб и сыр. А если Яниса еще раз накормит – тем лучше! Бивилка, мысленно взвесив кошель, решилась на оладьи и квас. Шадек вновь принялся за жаркое.

– Сам-то как живешь? – спросил его Оль, потом глянул на еду на столе и сам себе ответил: – Вижу, что неплохо. Все так же по трактам круги нарезаешь?

– Угу, – промычал Шадек из-за ломтя мяса.

– Вот Билка много там не зарабатывает и вообще разнесчастная от трактов. А ты – прям Билка навыворот: довольный, бойкий, одет хорошо, ешь еще лучше. Ну поглядеть приятно прям, хоть сам подавайся в переезжие маги!

Шадек забулькал квасом. Подавальщица принесла Олю колбаски, хлеб и сыр. Бивилка сглотнула. Где там ее оладьи?

– Просто кое-кто слишком честный, – сказал наконец Шадек, снова запуская ложку в жаркое. – Нельзя быть честным, когда все вокруг хитрые, понимаешь?

Оль помотал головой. Бивилка снова уставилась в пол. Шадек отложил ложку.

– К примеру! Въезжаешь ты, значит, в селенье. Спрашиваешь, кто страдает без магической помощи. И что происходит?

– А что?

– Образуется давка, вот что! И каждый начинает страшным шепотом вещать тебе про свои беды и тревоги!

– А почему шепотом?

– А потому что те печали, о которых можно не шепотом, они и без мага одолеют. А вот если о чем изводились целыми ночами – с этим непременно к тебе придут.

– К примеру?

– К примеру, мужик отходил ремешком нагулявшую дочку, а та с рыданьями сбежала в ночь и удавилась на дубу.

– А ты что сделаешь?

– А я уговорю призрак дочки прекратить еженощно терзать папашу заунывными рыданиями.

– Призрак, значит.

– Ага. Ну или какая-нибудь бабка желает знать: вот этот ее прострел в спине – не соседкой ли наведенная порча? А я отвечу! Молодая жена хочет мужа от полюбовницы отвадить – а я помогу!.. Ну и такое прочее подобное, без счета и числа.

Незаметно подошедшая подавальщица поставила наконец перед Бивилкой оладьи и квас, а перед Олем – щи.

– Призраки, порчи, полюбовницы. Шадек, но это ж чушь какая-то!

– Так они ж верят. Это главное!

Оль поболтал ложкой, размешивая в миске лужицу жидкой сметаны.

– Ты врешь людям! – взвилась все-таки Бивилка. – Берешь деньги за то, чего не делаешь! Это низко, Шадек!

Другие посетители, помалу подтянувшиеся на террасу и уже что-то жующие, стали оборачиваться. Шадек с улыбкой помахал им и развел руками: что, мол, возьмешь с девицы, когда она ярится?

– Вот оттого, что ты так считаешь, честная моя, мы с тобой весною и разбежались по своим дорогам. А могли бы по сей день быть вместе, принципиальная мага. Я никому не вру – я лишь недоговариваю! И плохого ничего не делаю, дорогуша. Я уже говорил и повторяю: от моих недоговариваний больше добра и пользы, чем от твоей честности, и не только мне, а и другим людям.

– Я не понял, – признался Оль, ловко наматывая капусту на ложку.

– Какое зло в том, чтобы успокоить совесть человека, сказав, что призрак больше не придет? Да мужик сотни раз уже себя проклял за то, что единожды вспылил! От него тень одна осталась, черный ходит, а у него жена, старенькие родители и трое младших детей! Какой из него заступник и кормилец был, ну? А маг приехал, поколдовал – и мужик поверил, успокоился, стал оживать. Ты скажи мне – это плохо?

– Хм, – покивал Оль и взялся за сыр. – А что с бабками, у которых прострел?

– Да посылаю к лекарю за мазью из крапивы либо велю шерстяной платок носить. И пирогов напечь, чтоб угостить соседку. Вот и спина не болит, и с соседями мир настает!

– Ну а любовниц как отваживаешь?

– Переманивает небось, – Бивилка сказала это очень тихо, и никто не расслышал.

– О, это вообще мое любимое! – Шадек рассмеялся. – Значит, даю я жене такого мужика приворотное зелье!

– Что?!

– Да ничего! Подкрашенная родниковая водичка. Так вот, даю пузырек и говорю: подмешивай мужику это зелье, значит, каждый вечер по пять капель на кружку, в наливку либо в квас, ну в травяной настой или в воду тоже можно. И еще пять капель – в пирог. А когда пузырек опустеет, а это примерно через месяц, так мужик о любовнице думать забудет!

– И в чем хитрость?

– А в том, что, пока пузырек не закончится, нельзя ругаться и кричать, а если хоть раз крикнуть – так все волшебство развеется. А подавать пироги и наливку нужно в красивом платье и с улыбкой, а для пущего воздействия – ночью засыпать не слишком скоро!

Оль расхохотался. Бивилка неуверенно улыбнулась. Вот же плут!

– Ну так разве ж нормальный мужик будет бегать к какой-то там любовнице, если дома у него и добро, и пироги, и любовь, а? – спросил Шадек, когда Оль отсмеялся. – Вот и все счастливы! Кроме любовницы, конечно. Так что, злой я, а? Плохо, что взял за помощь пару серебрушек?

– Нет, вовсе даже не плохо, – решил Оль.

Бивилка поморщилась.

– Ну да, – протянул Шадек. – А наша ненаглядная таким людям отвечает: призраков не бывает, порчу наводят вовсе не так, любовницу магией не отвадить. Потом она уезжает вся такая честная и с пустыми карманами, а люди остаются со своими заботами. И, что хуже, с обманутой верой в могущество магов. Хорошо это? Все несчастны! Понимаешь, что получается? Трудности обычных людей зачастую не связаны с тем, что магия может решить напрямую, – так на то они и обычные люди! Зато крохотка веры в колдовское вмешательство помогает кое-что распутать. Вот и получается: если дела вести слишком честно – все останутся в убытке. Если чуток подыграть – все будут довольны жизнью и в достатке.

Бивилка скорбно поглядела на свою опустевшую тарелку, но от второй порции оладий решила удержаться.

– Словом, теперь мне очень, очень нравится помогать людям! Ну и пусть не для того, чтоб они стали счастливы, а для того, чтоб восхищались мной до конца жизни и верили в магов всемогущих. А какая разница? Важен итог! А итог такой: ужасный раздолбай Шадек с удовольствием выполняет свой долг мага, хотя в целом плевать хотел на этот долг. А очень серьезная Бивилка со своей щепетильностью – не выполняет, мается и мечется.

Магичка колупала столешницу, не поднимая глаз. Оль неторопливо отодвинул тарелку из-под щей и взялся за колбаски.

– Зря ты с ней так, Шадек.

– Вовсе не зря, потому что сама она, как вижу, не поумнеет, – раскрасневшийся Шадек ткнул ложкой в сторону Бивилки. – Ты, ненаглядная, никак не поймешь, что быть магом – это очень здоровски, а все прочее, чем ты забиваешь голову, – просто лишний груз. Тяготишься, маешься, никак не можешь сложить в одну котомку все это барахло: ответственность, страх перед всепозволительностью, и еще этот свой тяжелый случай, и довеском – человеческую неблагодарность, и еще одним довеском – понимание, что именно об этих неблагодарных ты и должна заботиться. Так вот что, сделай себе подарок – сбрось всю эту ношу к демоновой матери и найди способ получать удовольствие от своих способностей! Будет радость и тебе, и твоим любимым людям.

Бивилка нерешительно улыбнулась.

– Получается, Шадек на свой лад изничтожает зло, – сообразил Оль. – Все как я говорил, видишь, Билка?

– Именно это я пытался донести до тебя во время наших странствий, дорогуша. Видно, слишком мягко пытался. А ведь мы могли бы… Эх! Словом, зря ты тогда задрала нос, наговорила гадостей и скрылась в тумане, – припечатал Шадек. – Но я больше не сержусь на тебя, так и знай.

– А раньше сердился?

До сего дня Бивилка не была уверена, заметил ли вообще Шадек ту ее пламенную речь и спешный (чтоб не передумать) отъезд.

– Да, – подтвердил парень, – еще как! Но потом я понял, что все снова сложилось неплохо, моя ненаглядная. Пока ты была рядом, мне казалось, что забота о ближних ради нее же самой не лишена смысла. Так что спасибо, что вовремя стукнула меня по загривку и заставила одуматься!

– Я не знала, что ты расстроишься, – смутилась девушка.

– Я не расстроился, – заверил Шадек. – Я разозлился. И, поскольку злость куда полезнее нытья, прошедшее время оказалось для меня весьма прибыльным! А ты все дурью какой-то маешься, хотя могла бы столько всего делать и для себя, и для других. Всего-то и нужно – идти за своими желаниями, а не оплакивать разбитые надежды.

Бивилка не ответила, потерла лицо ладошками, потом уперлась в них лбом. Маги переглянулись и неохотно вернулись к остывшей еде. Оба ощущали себя неловко за то, что так набросились на девушку.

Когда Оль и Шадек опустошили тарелки и стали подавать друг другу знаки – дескать, давай забирать ее да отправляться, – Бивилка наконец отняла руки от лица. Как прежде, собранная и решительная, тут же подумали оба, совсем как в школьные годы.

– Ты правильно говоришь, Шадек, – сказала девушка, и оба вытаращились на нее с испугом: все-таки спятила! – И ты, Оль, тоже все верно сказал. А самое главное, как водится, посередке. Я поеду в Мошук.

* * *

Янисе сразу понравился Шадек. Непостижимо: обычно старушки относились к нему настороженно, называли занозой и бдыщевым хвостом. Как только парень с шутками, уверенно и нахально ввалился в дом и подхватил на руки Умму, смеясь, Яниса расплылась в благодушной улыбке.

– От это красавец-хлопец! – со значением тянула она, поглядывая на девушку. – Сильный, ладный! От же бедовый токмо, по всему видать, ну так то пусть, то повыветрится! Дажить и к лучшему: чем шибче загулял, тем с женой потом добрее да согласней! Таковский попусту шпынять не станет ни в жисть же! Ох и красавец же, ох и радостный до всего! Все ж девки от заздрости изведутся!

– Яниса! – шепотом возмутилась Умма, смущенно отступая от Шадека.

Маг рассмеялся.

– Да как волишь, – старуха переплела пальцы, сложила руки на животе. – Я-то что? Суседский сын, ежели помыслить, и красивше, может, будет.

– Соседский сын? – Шадек упер руки в бока. – И как это нравится Кинферу? К слову, где он, этот шалопай?

– Не знаю, – разом потускнела Умма.

– Ну да то пустое – кручиниться про то, чего не дадено, – замахала руками Яниса. – Вы лучше вон за стол садитесь да отведайте картопельки с петрушечкой! Да с маслицем домашненьким, да на шкварочках!

Картошечка уже и сама успела заявить о себе на весь дом. Пахло так вкусно, что даже троица, успевшая поесть в таверне, не стала отказываться от угощения, и все направились к трапезной.

Только Оль придержал Шадека за рукав и негромко сказал:

– Ты про Кинфера лучше не говори, Умма расстраивается. Ты ж понимаешь, как она старалась отыскать его?

– Понимаю. Ты что-нибудь знаешь?

– Что-нибудь знаю. Пару месяцев назад он в Алонику поехал по заданию Школы.

Шадек схватился за голову.

– Зачем посылать в Алонику эльфа? У ректора мало людей-соглядатаев? Или он это нарочно, чтоб без подозрений избавиться от…

– Да ты не щетинься так, – поднял ладони Оль. – Кинфер там уже дважды был и всякий раз возвращался целехоньким. К тому же мог давно уже вернуться да уехать по новому поручению. Это ж Кинфер – одна нога здесь, другое ухо там, а на письма он ленивый. Быть может, он давно уже не в Алонике, а в каком-нибудь Гижуке жрет какой-нибудь урюк, ну или в Меравии…

– Или к родне вернулся, вечным примиренцем. Не знаешь, где теперь живет его родня?

– Я вообще впервые о ней слышу.

– О, так там душераздирающая история! – оживился Шадек. – У него отцовская линия переезжая, как раз из Алоники, все люди. Его папаша вырос в Ортае и, как ты понимаешь, женился на эльфийке. Представляешь, как алонийцы были рады невестке-эльфийке? Вот с тех пор его родители с бабкой-дедкой не общаются.

– А Кинфер?

– А Кинфера бабка и дед отчего-то признали. И как так получилось? То ли успокоились к тому времени, то ли попривыкли к эльфам. А может, просто по внукам тосковали, ну или их в тот день добрая собака покусала. Словом, Кинфер общался с теми, и с этими, и все пытался всех перемирить, только ничего не получалось, и он еще оставался во всем виноватым. Дулся, не разговаривал с ними, а потом сначала все начиналось. Бзик у него на семейном согласии.

Оль покачал головой:

– Я и не думал, что кто-то знает про его семейство – у нас же заведено скрывать истории про родню, как про что-то плохое.

– Да потому что так и есть.

– Ну так откуда ты раскопал про Кинфера? Или он тебе душу изливал по три раза на год?

– Не-а. Один раз только излил, уже после Школы. Видать, совсем допекло его тогда… Так выходит, Умма обыскалась этого балбеса, а его просто носит не пойми где? В ее день рождения? Да они ж с первого школьного года… Э-э-х, и этот эльф называет раздолбаем меня!

– Тебя все называют раздолбаем, и никто не грешит против правды, – заметил Оль и маги, рассмеявшись, двинулись наконец в трапезную.

Там все уже сидели за столом и нетерпеливо оглядывались на двери, ожидая, когда можно будет приняться за еду.

– Все-таки неправильно повелось у нас, – Оль неторопливо принялся за картошку. – Мы ж чуть не полжизни знакомы, а о семьях друг друга так ничего и не знаем! Неужто еще не пора поскидать саван с ваших мрачных секретов?

– Да кому охота их ворошить, – Шадек потянулся за огурцом. – Кто из нас, кроме тебя, может спокойно говорить о своей родне, а? Кто еще просто уехал учиться в Школу, а не сбежал, или вырвался с боем, или вовсе отвалился отрезанным куском? Вот, к примеру, за школьные годы кто-то из нас слыхал, что бабушка Уммы в самой столице живет? Я вообще не знал, что у нее бабушка есть!

Яниса хотела было поправить Шадека, но не успела: Умма улыбнулась и звонко ответила:

– А вот и есть!

* * *

Утро было солнечным и теплым, словно осень нарочно ждала маленького праздника, чтобы побаловать жителей столицы. Умма, разрумянившаяся, взволнованная, в красивом новом платье и с высоко зачесанными волосами, была под стать этому радостному ясному дню.

Оль подарил ей плетеный набор, который мошукские мастера сотворили по особому заказу своего гласника: сундучок и шкатулочка, оба с хитрыми замками и откидными крышечками, устланные внутри кожаными подкладками.

Умма, восторженно попискивая, тут же набила сундучок гребнями, лентами и баночками.

Шадек преподнес накидной платок из дриадских кружев. Умма всплеснула руками, протараторила что-то о лютых растратах и тут же набросила платок на плечи.

Бивилка, ухмыляясь, протянула обернутый шелком сверток, сопроводив подарок словами «Почти в пару платку» и «Не при мужчинах откроешь!».

Дом, кое-как прибранный вчера, тоже выглядел достойно. Но засиживаться не стали, выбрались на задний дворик, устроились за столом, по случаю праздника накрытым скатеркой, расставили посуду. Шадек вытащил из кухни котел с картошкой, Оль пристроил на столе большое блюдо с гречишными лепешками и пузатый кувшин с квасом, Бивилка расставляла плошки со сметаной, овощами, зеленью. Яниса в доме заканчивала колдовать над мясом. Запах разносился умопомрачительный.

– Ой, а вино-то мы выпили! – всплеснула руками Умма. – Я вчера про него забыла! Забегалась с этим гласником…

– Какой затейный вышел случай, – Оль хитро прищурился и вытащил из-под стола плетеный кувшин с вишневой наливкой, который прихватил вчера на рынке, – сознательность перед общиной породила безответственность в отношении друзей!

В дверях показалась Яниса.

– Где ж там шатает тех хлопцев, что мусять помогати старой бабе таскать казаны со смачненьким мясом, а?

Шадек и Оль наперегонки рванули в кухню. Яниса, держась за спину, сделала пару шагов во двор, оглядела накрытый стол, одобрительно покивала.

– Ото ж доброе потчевание будет! До ладу людям хорошим!

Парни, отдуваясь, вытащили здоровенный парующий казан, установили на утоптанной земле рядом со столом. Стали рассаживаться. Яниса незаметно отступила обратно в дом.

– Да тут шесть тарелок, одна лишняя! – заметила Бивилка.

– Тарелки ставила Яниса, – Шадек обернулся на прикрывшуюся дверь. – Умма, ты кого-то еще ждешь в гости в этот радостный день?

Магичка помотала головой.

Яниса снова появилась во дворике, не затворив за собой двери. Встала, прочистила горло, сложила руки на животе, оглядела замерших магов, остановила взгляд на Умме. Подумала и улыбнулась.

– Девонька моя хорошая, в сем светлом торжестве волит тебе поклониться с добрыми пожеланиями сын наших хороших суседей!

Умма тихонько застонала и беспомощно обернулась на друзей. Шадек развел руками. Бивилка почесала нос. Оль пялился на что-то за спиной старухи. Умма тоже посмотрела.

Во дворик вышел эльф в нарядной одежде. В руках он держал здоровущий букет астр и широко улыбался. Высокий, красивый, с роскошными длинными светлыми волосами. Слева прядь была закинута за острое ухо, открывая серебряную сережку-петельку.

Когда Умма, уронив стул, в два прыжка преодолела разделяющее их расстояние и с визгом повисла у эльфа на шее, удивилась только Яниса.

Остальные маги тоже подошли, улыбаясь, похлопывали эльфа по плечам, пожимали свободную от Уммы руку, из которой Бивилка аккуратно вытащила букет.

– А я думал, ты до сих пор в Алонике! – Оль еще раз ткнул Кинфера в плечо.

– Почти правильно думал! Шесть дней как вернулся. Только Уммино письмо увидел – сразу в Арканат поехал… Ты что, думала, я пропущу твой день рождения?

Умма мотнула головой и вцепилась в эльфа покрепче.

– Но задерживаться не стану, не рассчитывай, послезавтра уеду в Эллор. Дней на десять. – Кинфер осторожно отцепил от себя погрустневшую Умму, взял ее за подбородок, посмотрел внимательно. – Поедешь со мной?

– С тобой? В Эллор? – переспросила она, словно не расслышала. Хотя на слух Умма никогда не жаловалась – просто поверить в такое было почти невозможно.

– Да, – подтвердил эльф, – со мной в Эллор. Тебя там кое-кто заждался. Да и вообще.

– Эй, так теперь людей в Эллор пускают? – обрадовался Шадек. – Я и знать не знал! Каков подарочек, а? Еду на зимовье, непременно еду, там же такие… такие… эльфийки!

Бивилка с негодующим восклицанием огрела Шадека букетом, тут же смешалась, ойкнула и спряталась за Оля. Шадек скорчил ей страшную рожу, но тоже смутился.

– Тебя не пустят, – Кинфер мимолетно улыбнулся и снова, посерьезнев, обернулся к Умме. – В Эллор нельзя просто взять и приехать. Но эллорец может привезти туда человека, которого не мог не взять с собой. Так ты поедешь?

Умма быстро закивала и, пряча заблестевшие глаза, снова уткнулась Кинферу в плечо.

Яниса, сцепив на животе плохо гнущиеся пальцы, гордо поглядела на магов и сказала:

– Ну? Я ж с первого дня говорила: глянется девке хлопец!

* * *

В этот светлый ясный день в городе было два человека, которых не радовали солнечная погода и мягкое осеннее тепло.

Один был хмур привычно, по натуре и в силу особенностей ремесла. Второго утром постигло великое горе, и он мало что замечал вокруг.

Оба мужчины сидели в небольшой темной комнате у кровати. Воздух был пропитан запахом целебных составов и отваров, а еще тем тяжким духом, что непременно селится в комнатах тяжело больных людей. Сколько ни отворяй окна, сколько ни впускай в дом свежий воздух – да по осеннему времени не в любой день и откроешь окошки.

Варравир держал обеими руками ладонь жены. Давно и безнадежно холодную, успевшую закоченеть.

Он должен был послать за жрецом, чтобы тело переправили в божемольню, а дома начали готовиться к похоронам. Вместо этого астроном вызвал угрюмого темноволосого человека, что сидел сей вздох подле него. В одной руке тот держал указок, собранный из серебряных и деревянных полос, в другой – медальон с потертыми топазами.

– Не передумали?

Варравир покачал головой, глаз не поднял.

– Понимаете, что это будет уже не она?

Астроном кивнул, продолжая глядеть в пол. Гость положил указок и медальон на стол.

– Помните о мерах осторожности?

– Да.

– И все же не дело это, нехорошо. Дважды не дело и нехорошо, потому как вы вступаете на путь преступления и верного безумия.

Губы Варравира дрогнули в бледной улыбке:

– Так ведь это вы вкладываете в мои руки инструменты, которые ведут к безумию и преступлению. Ищете топазы для защитного амулета. Передаете мне реликвию, действие которой маги не успеют отследить. Помогаете мне… заварить кашу. Как же вы идете на такое, а?

– О, – темноволосый ухмыльнулся, – ради восьмигранного Кристалла я могу еще и не на такое пойти, поверьте. Но я-то – известный беспринципный тип. Что возьмешь с некроманта?

Варравир не ответил. Гость поднялся и пошел к двери. На пороге обернулся и деловито добавил:

– Вы учтите, что все это выплывет. Выплывает так или иначе. И тогда городские маги… – Гость толкнул дверь. – Вы подумайте еще раз, а лучше – еще много раз подумайте. Вы ж приличный, образованный человек! Дотянули б уже свой век по Преданиям Божининым, там ведь ясно сказано: живите муж с женой ладно и честно, заботясь и оберегая друг друга, пока смерть не разлучит вас!

Астроном промолчал. Некромант махнул рукой и вышел, аккуратно притворил тяжелую лакированную дверь.

Варравир прижал к щеке окоченевшие пальцы жены.

– Не разлучит.

Воодушевлен и отравлен (два года после выпуска)

Но ты говоришь, это правда – земии существуют. Значит, я – самонадеянный болван, который попросту бросил кочевников. Мне и в голову не пришло задержаться, проверить, сделать хоть что-нибудь. Если бы я только заглянул в глаза девочке перед отъездом, я стоял в двух шагах от нее! Сделав два шага, я мог спасти полсотни жизней. А я просто уехал.

Как думаешь, Оль: магам, своим любимым детям, Божиня тоже воздает по поступкам их? Если на моих руках кровь полусотни человек… ее не смыть и морем добрых дел.

Из письма Кинфера, отправленного незадолго до поездки в Гижук

Странник надвигался на эльфа медленно, тяжело, набычившись.

Было мужчине лет, быть может, сорок и выглядел он человеком, проведшим жизнь отнюдь не в праздности. Сильное крупное тело, крепкие большие руки и короткие волосы, изрядно запыленные сединой. Дотемна загорелое лицо покрывали глубокие морщины человека, который привык вглядываться вдаль прищурившись и проводил много времени под иссушающими порывами ветра, под пекучими солнечными лучами. Нрав его был столь же резким, сколь черты лица.

Все это сей вздох перло на эльфа, сжимая здоровенные кулаки.

Омерзительный был эльф, если откровенно. Аккуратный, чистенький, с иголочки. Кожа гладкая до неприличия. Волосы светлые, длинные как у девки. И серьга в ухо воткнута серебряной петелькой. Тьфу, одним словом. Да еще разворот плеч такой, словно все вкругаря этому эльфу должны чего-то.

– Эй, белобрысый, задал бы деру, пока цел! – раздался веселый окрик из небольшой толпы, что наросла вокруг намечавшейся потехи.

Эльф даже головы не повернул.

Когда оставался всего один, последний шаг, Странник понял, что его смущало в нежданном госте. Еще больше, чем его неуместность в гористой раскопке, и больше, чем сдержанное спокойствие, с которым держался эльф.

Глаза. Безмятежные, льдистые и как будто скучающие. Словно это не его сей вздох по колено в землю вколотят, а сам он разметает всю раскопку.

И отчего-то мужчина вдруг ясно осознал: эльф это мог. Демонова матерь знает, как, но мог.

Странник остановился. Его подопечные, образовавшие широкий круг, гневно зашикали: они хотели видеть, как гость спиной вперед улетает с раскопки.

– Ойн Динон, – эльф выверенным движением протянул мужчине сложенный пергамент, который держал в опущенной руке, – я прибыл сюда в качестве соглядатая от Магической Школы Ортая.

Это еще что такое?! Мужчина вытаращился на эльфа и даже сделал неуверенный шажок назад, наполовину обернулся к заворчавшим Странникам. Хотел заговорить, но из пересохшего горла удалось извлечь лишь невнятное сипение.

– Этот документ, – продолжал гость, – подтверждающий мой статус, заверен ректором Школы, чья печать и подпись вам, как меня уверили, хорошо известны.

Вокруг загомонили.

– А чего это ортайская Школа лезет в дела Гижука? – выкрикнул кто-то из толпы Странников.

Эльф на вздох закатил глаза, словно говоря «Ну всякий раз одно и то же!» – и тем же ровным голосом ответил:

– В Гижуке, как вы знаете, нет собственной магической общины, поэтому в некоторых случаях вступают в силу нарочно заключенные с Ортаем договоры. К числу таких случаев, несомненно, относится возможное обнаружение древней реликвии, наделенной магической силой.

Динон наконец прокашлялся, сплюнул и почти выдернул у эльфа пергамент. Изучил так и сяк, не нашел к чему придраться. Сплюнул еще раз.

– Мы сами нашли эти развалины, ясно, господин… как вас там, – он снова раздраженно поднял пергамент на уровень глаз и, морщась, вчитался, – господин Кинфер. Ни при чем тут ваши договоры и магические Школы! И как только узнали про раскопку, а?

– А вы подумайте об этом, – процедил эльф. – И представьте на полвздоха, как тут может шарахнуть, если реликвия действительно находится внутри.

Остальные Странники, поняв, что потехи не будет и вняв короткому взмаху Динона, возвращались к работе, недовольно ворча.

– И что теперь? Поселитесь в нашем лагере и будете над душой стоять целыми днями, господин надзиратель?

– Соглядатай, – ровным голосом поправил эльф.

– А потом выгребете все наши находки да урвете в Ортай? Так имейте в виду, мы за такое лопатой не погладим, хоть печати там у вас, хоть подписи!

Эльф дернул плечом.

– К вам не подселюсь, не обольщайтесь. Дом присмотрел в деревне, что в переходе отсюда. И не увезу ничего помимо реликвии, если она отыщется. Остальным распоряжайтесь как хотите.

Динон снова поглядел на пергамент, потом обернулся в сторону деревни.

– Дурное место, – буркнул он, не прощаясь развернулся да пошел себе прочь.

* * *

Эльф, впервые приехавший в Гижук, понимал, что многое в орочьем крае будет казаться ему странным. Но даже с оглядкой на это Кинфер был согласен с Диноном: место, где он решил поселиться, выглядело именно дурным. Деревенька на полсотни жителей стояла вдали от езженых трактов, тулилась между лесом, бесплодной долинкой и низкогорьем, где вели раскопки Странники. И носила изумительное для ортайского уха название – Ылга.

Ее голова или, как тут говорили, староста, был пожилой орк – высоченный и широкоплечий, до того иссушенный годами, что, казалось, вот-вот переломится надвое. Однако Кинфер сразу понял, что это впечатление обманчиво: сил и здоровья у орка все еще было в избытке.

Эльф добрался до Ылги рано утром. Вначале перекинулся парой фраз с этим самым старостой – тому, похоже, было наплевать и на чужака, и на Странников, и заодно на обе Магические Школы Идориса. Потом Кинфер нашел себе жилье – очень даже просто: молчаливая орчиха средних лет поманила его пальцем из-за расшатанной изгороди и указала на маленькую, давно не беленную мазанку. Эльф кочевряжиться не стал, хотя сразу стало ясно, что у такой хозяйки на пирожки рассчитывать не стоит.

Пирожков хотелось. И еще таз с горячей водой. И веранду, оплетенную виноградом. Но за два года работы в должности соглядатая Магической Школы Ортая Кинфер привык довольствоваться тем, что Божиня послала.

Ничего. Авось руки на месте, как-нибудь сам и дров наколет, и воды натаскает. А деньгами Школа не обижает, так что глядишь – и на пирожки в таверне хватит.

Есть же у них тут таверна?

Наскоро ополоснувшись и сменив дорожную одежду, Кинфер отправился на раскопки, затеянные Странниками. Представители этой гильдии считали делом своей жизни составление подробных карт Идориса и дотошно исследовали каждый уголок всех шести его краев. Странники всю жизнь проводили в дороге, в компании других таких же увлеченных, без конца правили свои карты, временами навещали немногочисленные гильдийные пристанища и едва ли помнили, на какой карте отмечен их собственный дом.

То, что Странники устроили раскопки, было делом обычным: они без конца что-нибудь рыли и ковыряли. Кинферу уже приходилось сталкиваться с представителями этой гильдии, и он в общем понимал, как с ними следует вести себя.

Вернувшись с раскопки, эльф первым делом отправился на поиски таверны. Есть и спать – вот все, чего ему хотелось. Совесть ворчала недовольное, но эльф объяснил ей, что реликвия едва ли отыщется так скоро. Да и Странники, смущенные его появлением, в случае чего не станут ничего делать сами, пошлют кого-нибудь в деревню.

Через несколько дней они пообвыкнутся и тогда за ними нужен будет глаз да глаз, а пока вполне можно побаловать себя вкусной едой и долгим сном.

Таверна отыскалась быстро, хотя заплутать в Ылге было проще, чем думалось поначалу. Вроде что там той деревни на десять дворов? Только деревня-то орочья, а орки, даже такие, которые в детстве хворали, много крупнее людей, и дома они ладят выше да просторней, и места на подворья отмеривают тоже не жалея. И улицы делают широченными.

В Гижуке строили в основном мазанки. Раздутые вдвое против привычных размеров, они казались голодному Кинферу гигантскими пряниками, густо политыми сбитым белком на меду.

Таверна была устроена под стеной одной из таких мазанок. Огороженный низким плетнем шмат утоптанной земли, грубые деревянные столы на четверых и такие же грубые лавки. Под плетнем растут подсолнухи и кусты сирени. За столами уже сидят несколько орков.

«Тенистый уголок», – не без труда считал эльф витиеватые руны, вырезанные на деревянной дощечке у входа.

В общем, по гомону Кинфер и нашел это, с позволения сказать, заведение. Голоса орков, распивающих вино, выделялись среди обычных деревенских звуков: меканья и мычания, квохтания и гоготания, задорного лая и шуршания листвы на плодовых деревьях.

Хотя такая праздность сельчан посреди лета была весьма удивительна. То ли оркам вправду было нечем заняться, то ли им хотелось так считать – а староста деревни, как легко поверить, желал на это чихать ничуть не меньше, чем на Странников, Магические Школы и все прочее.

– Вино. Квас. Рагу. Хлеб. Каша. Остальное поспеет к полудню.

Хозяин «Тенистого уголка» двигался невероятно бесшумно для такого громадины, и Кинфер подпрыгнул на лавочке, на которую только успел присесть.

На лице орка ни одна жилка не дрогнула. Стоял себе и смотрел на гостя спокойно сверху вниз.

– Квасу, – взял себя в руки эльф. – И рагу. И хлеба.

Заказ принесли очень быстро, но порадоваться еде Кинферу не пришлось. Разглядывая в своей миске неаппетитную массу землистого цвета, он смутно припомнил, как ректор предупреждал его об оркской еде. За три дня пути по Гижуку отведать местной кухни Кинферу пока не пришлось. Большей частью путь пролегал по малонаселенным местам, и эльфу приходилось довольствоваться запасами вяленины, сухарей и крупы. А вчера утром он проезжал через крупный город и привычно выбрал таверну, где стряпали гномы.

Представителей иных рас в Гижуке было немного, но какое-то количество гномов, людей и эльфов тут все-таки обитало. А гномскую кухню с ее острыми и пряными приправами Кинфер очень даже уважал.

В Ылге гномов, кажется, не водилось.

Эльф покосился на пирующих орков, убедился, что те на него не смотрят, и очень осторожно слизнул с ложки немного рагу. Выпучил глаза, затравленно огляделся, не нашел, куда бы выплюнуть, и, зажмурясь, проглотил.

Варево готовили, похоже, из грязи пополам с тараканами. Жирными, свежеубиенными.

Кинфер присосался к квасу, надеясь смыть с языка гадкий вкус. Квас был хорошим, резким, прохладным. Отдышавшись, эльф с опаской оглядел хлеб. Тот выглядел не Божиня ведает как аппетитно, но вполне невинно. Желудок забурчал, требуя законной доли пищи.

Эльф вздохнул и отгрыз корочку. Хлеб испекли из непонятно какой муки, не пшеничной и не ржаной, к тому же пересушили и недосолили, но между ним и рагу выбор был невелик.

Со страдальческим видом сжевав все три куска, Кинфер расплатился (хорошо хоть ортайские деньги не забыл выменять на местные во вчерашнем городе) и решил, что отныне готовить еду будет сам. Во дворе мазанки он видел поленницу, в котомке еще осталась крупа, а овощей и прочего сельчане небось только рады будут продать.

Но это все потом. А теперь – спать! Немедленно спать!

Когда Кинфер вышел за плетеную ограду «Тенистого уголка», навстречу ему попался пожилой орк. Лысый, согбенный, худощавый, в домашней поношенной одежде, он шаркал по другой стороне улицы. Старик что-то приговаривал, очень эмоционально, да размахивал руками не хуже ветряка.

Эльф проводил изумленным взглядом пожилого орка, а потом обнаружил себя взятым в кольцо двумя орками молодыми.

Похоже, все обитатели Гижука обучались незаметному подкрадыванию! Во всяком случае, Кинфер не мог припомнить, чтобы ортайские орки подобным образом заставали его врасплох. Эти двое были схожи, словно две вишни с одной завязи, да еще и одеты одинаково: в полотняные рубахи и шерстяные штаны, подвязанные бурыми поясами. Единственным отличием была пара темных родинок над губой одного из орков.

– Маг? – для порядка спросил второй близнец, словно в Ылгу сегодня прибыл еще десяток светловолосых эльфов.

– Маг, – не стал отрицать очевидного Кинфер.

– Хорошо, – решил первый орк, и братья вежливо подцепили эльфа под локотки, вынуждая следовать по дороге между ними.

– Э-э-эй! – возмутился Кинфер.

Ноги его теперь доставали до земли не на каждый шаг. Положение получилось, откровенно говоря, унизительным.

– Не трепещи, – посоветовал отмеченный родинками орк, который теперь шел справа. Ладонь у него была та еще, легко охватывала отнюдь не тощее предплечье мага, – не зла хотим, посоветоваться надо.

Эльф дернулся, как рыба в рыбацкой сети.

– А руки для этого крутить обязательно?

– Извиняемся, – хором пробасили близнецы и разом отпустили мага.

Тот наконец обрел под ногами твердую почву и нервно повел плечами, расправляя непотребно перекосившуюся одежду.

– Только стоять не будем, будем шагать, – решительно добавил второй орк, и эльф предпочел не спорить.

Троица вновь двинулась по дороге. Пожилой орк, все так же бормочущий, бодро топал шагах в двадцати впереди.

– Вон тот прискорбный на башку старец – наш дедуля, – внезапно заявил близнец справа. – Меня именуют Ук, а брата – Жоркий.

– Кинфер, – представился маг.

– Приятственно, Кинфер. Так вот, когда на дедулю нападает охота смены мест, мы с Жоркием ходим следом и глядим, чтоб старый ни во что не вляпался.

– Тут можно вляпаться во что-нибудь серьезней коровьей лепешки? – хмуро спросил эльф и повел плечами, словно убеждаясь, что их никто не держит.

Близнецы басовито хохотнули, и Ук ответил:

– Мы еще не знаем, он недавно спятил. Быть может, ему придет охота упасть в колодец или свалиться лицом на топор в каком-нибудь дворе, кто ж поймет этих пришибленных?

– Хм-м, – протянул маг.

– Так вот что спросить хотим: а нет ли какого заклятия, чтоб дедуле мозги на место опять повернуть?

– Нам не то чтоб так уж сложно последить за ним, – поспешил уточнить Жоркий, – но дедуля как-то поприятней все же был до того, как спятил.

– Вдобавок семья тревожится, – Ук озабоченно сдвинул густые брови, – как и все другие семьи, где кто-то из родни на голову ушибся. Кто знает, что с этими чокнутыми станет в День Зеленого Паука?

Некоторое время шагали молча. Кинфер покусывал губы, смотрел себе под ноги и то и дело пинал подвернувшиеся камешки. Орки уважительно косились на мага и ждали, что же он ответит.

– Ни слова не понял, – в конце концов заявил эльф. – Какие семьи волнуются, кто обо что ушибся и при чем тут пауки?

Близнецы переглянулись. Жоркий развел руками:

– Он же не тутошний. А мы набросились.

Ук кивнул и остановился: старик, шедший впереди, заинтересовался вишневым деревом в одном из дворов и теперь что-то возбужденно рассказывал ему. Жоркий присел на корточки прямо посреди дороги, вытер взопревший лоб и принялся растолковывать:

– За последнее время во многих семьях кто-нибудь из орков тронулся умом. Плохого эти тронутые не делают, не буянят, ничего такого. Кто тихонечко в углу сидит и бормочет, кто вот с деревьями болтает, а кто и вовсе почти нормальный, только всякое разное ему временами чудится. То будто бы птица по дому летает, то словно живность какая-то мимо ходит, то запахи всякие блажатся. Ничего такого, словом.

– Просто четвертушка деревни чокнутая, – кивнул Ук. – И правда, про что говорить!

– Ну так жители и тревожатся, – продолжал Жоркий, словно не слыша брата, – кому ж охота быть следующим, кто спятит? Или дождаться, что все эти свихнутые все же озлятся? Мало ли, что им завтра привидится, так ведь?

– Правильно, – согласился Кинфер. – А что такое зеленый паук? Глядите, ваш дедуля уже дальше потопал.

– И впрямь! – Жоркий легко поднялся, и троица зашагала по улице дальше.

Никто из жителей до сих пор не попался им навстречу. Даже во дворах не видно было орков, никто не трудился на многочисленных огородах. Быть может, полуденное солнце слишком пекучее для жителей Гижука? Это Кинферу, выросшему южнее, в Ортае, оно нипочем, а оркам жарко, наверное. Вон у близнецов на лбу пот выступил!

– День Зеленого Паука, – теперь говорил Ук, – приходит раз в дюжину лет, когда открывается первый портал и солнце закрывается зеленым туманом.

– Никогда о таком не слышал, – протянул эльф. – Какой еще туман?

Старик дошел до конца улицы. Дальше простиралась долинка. Пожилой орк остановился в нерешительности.

– Раньше во время помутнений он не ходил дальше деревни, – встревоженно заметил Жоркий. – Не хватало еще, чтоб его за околицу понесло. Долина Стенаний – паршивое место для подслеповатого старика, там кротовьих нор без счета!

– Долина Стенаний? – изогнул бровь Кинфер.

Старик высказал что-то простиравшейся перед ним долинке, развернулся и потопал обратно по дороге.

– Хвала Божине, – выдохнул Ук. – Так вот. Ты ж знаешь, что порталы появились в Идорисе, когда сюда приперлись кочевые демоны? Прежний мир, который они заселяли, начал помирать, и они двинулись искать новый.

– Кочевые демоны, – Кинфер наморщил лоб. – Да, это одна из баек Оля. Там говорится, что демоны пришли обживать Идорис, обосновались в Даэли и стали сманивать призорцев, природа которых близка к демонической. А люди получили амулеты для перехода в Миры-междумирья, и из этих Миров тащат в наш мир Кристаллы. Они источают сущность, которая… что она делает? Не помню.

– Помогает демонам сохранять человеческий облик, – подсказал Жоркий. – Чем больше Кристаллов в Идорисе, тем больше демонов могут разгуливать среди нас неузнанными.

– Наверное, – не стал спорить маг. – Я плохо помню эту байку. Мы не любили ее, потому что она глупая и не про сказочных существ.

– Он слыхал, но не поверил! – прогудел Ук. – Ну да, ну да. Помнится, дедуля, когда еще был не свихнутый, так говорил: молодь завсегда думает, что до нее жизни не было, поэтому стариков не слушает и сама все знает лучше всех!

– Есть ли крупица истины в старых легендах, – пробормотал Кинфер. – Вечный вопрос. Ук, старики тоже не могут знать наверняка. Порталы появились около сотни лет назад, тогда нынешних дедушек еще на свете не было.

– Но все ж они были ближе нашего к тому времени.

Старик прошлепал мимо, даже не повернув головы в сторону внуков. Троица развернулась в обратную сторону, медленно двинулась следом за пожилым орком.

– Словом, – продолжал Жоркий, – порталы пробили демоны, когда причапали в Идорис через Азугай, магонову страну.

– Азугай? – повторил Кинфер. – Это то место, что за горами Миров? Я что-то слышал о нем, но никто не упоминал названия. Азугай.

– Да. Там нормальные магоны, а в Мирах – свихнутые. Когда демоны пришли в Идорис, в Азугае еще не было магонов. Так вот, однажды, давным-давно, в этих самых краях открылся самый первый портал, – понизив голос, продолжил Жоркий. – И в тот день такое творилось! Земля тряслась, ветер выл, дрожали горы, пересыхали реки. А потом солнце заволок зеленый туман. Он тянулся по земле до самой горной гряды, укрыв собою многие десятки верст.

Жоркий умолк, и вместо него продолжил Ук:

– Зеленый туман делал орков слепыми и вялыми, не давал им дышать. И если кому доводилось затеряться в этой зелени, то его уже нельзя было найти. Через день, когда туман сошел, не нашлось никаких следов сгинувших орков, не нашли ни их тел, ни костей.

– Когда туман стал совсем непроглядным, – снова заговорил Жоркий, – из него вышел Зеленый Паук. Он был размером с орка, о десяти ногах цвета меди и с телом крепким, как железо. Он медленно шел по округе и разыскивал заблудившихся орков. Зеленый туман изменил наших братьев и сестер и претворил их в магонов, а Зеленый Паук съел их память и подарил их самих Азугаю.

Эльф поежился, а Ук совершенно нормальным тоном спросил:

– Ты ж видел магонов – правда, они похожи на орков?

Маг замотал головой:

– Они крупнее человека, но я не думаю, что у них больше общего с орками, чем с эльфами или людьми. Они серокожие, с вытянутыми ушами…

Ук пожал плечами:

– Ну, словом, наша легенда табарит, что магоны появились в тот день, когда открылся первый портал, и что магоны – бывшие орки из этих мест. Потому мы стараемся не чинить им вреда, когда бываем за порталами. Пытаемся лишний раз не попадать им на глаза, потому что…

– Потому что они агрессивны и с ними не договоришься, и, если магон тебя заметил, тебе придется убить магона, – закончил за него Кинфер.

– Да.

– Ну и вот теперь близится новый День Зеленого Паука, а часть ылговских орков умопомешалась, – Жоркий кивнул на дедулю, который остановился посреди дороги и тихо напевал, не разжимая губ.

– Но вообще-то так не должно быть, – быстро добавил Ук. – Туман не присылает предвестников, что лишают орков разума. Туман просто приходит и… собирает свою дань, как у нас говорят. А уходит лишь тогда, когда получит достаточно душ. И будто нам недостает мандража из-за этого! Так мы теперь еще вдобавок не знаем, что станет с нашими умалишенными в тот день, когда придет туман. Поговаривают, что здешнее безумие – дело рук наузницы.

– Какой наузницы? – окончательно потерялся Кинфер. Кто бы мог подумать, что скромную деревеньку окружает такое количество сложных историй! – Зачем наузнице насылать безумие, она ведь наоборот должна делать – избавлять от напастей?

– Ну, знаешь, – Жоркий вроде как смутился, – избавление избавлением, а гадости делать они тоже умеют. И ты не обижайся, а только мы тут не очень привычные к чужакам. Особенно когда они из-под других рас. Ничего такого, я вовсе не против эльфов там или гномов. Но, когда наузница появляется неведомо откуда, селится в виду деревни, но не внутри, а через пару месяцев начинает твориться не пойми что, так угадай, на кого все подумают!

– Наузница – гномка? – оживился Кинфер, представив хороший казанок острого жаркого и противень румяных пирожков.

Жоркий помотал головой:

– Человеческая женщина.

– Тоже пойдет, – одобрил эльф.

Близнецы переглянулись. Кинфер хотел было объяснить про еду, но подумал, что братья либо не поверят, либо обидятся за орочью стряпню, а вернее и то, и другое разом. И вместо этого спросил:

– А где живет ваша наузница?

– Да почти сразу за деревней, – Ук махнул рукой в северо-восточную сторону.

– Это рядом с раскопкой Странников?

– Не, за околицей правее нужно забрать, – орк махнул рукой. – Дорога-то ведет прям к раскопке, на Гору Вдов, а наузница живет в отвилке Расколотого Черепа.

– Гора Вдов, – с чувством повторил Кинфер. – Отвилка Расколотого Черепа. Долина Стенаний. И вы еще удивляетесь, что у вас тут всякая дрянь творится? Да одни лишь названия просят, чтоб ваши призорцы проказили!

– Призорцы?

– Полевики, лешие, водники… Вы их по-другому зовете?

– А, чудавцы! – сообразил Жоркий. – Да они не водятся в Гижуке.

– Как так? – не понял эльф.

– А просто не водятся. Мы ж в них не верим.

Кинфер замолчал и попытался уложить в голове все услышанное. Получалось плохо. Орки говорили так, словно их туман и Зеленый Паук – настоящие. Разумеется, эльф не мог поверить в подобное, равно как в байки про демонов и Кристаллы. Но раз близнецы говорят, что туман приходит раз в дюжину лет, то они должны были видеть что-то, что можно было принять за него.

Особо зловредные болотные испарения? Есть тут болота поблизости? Какая-нибудь неправильность природы? Кто знает, чего можно ожидать в крае, где никогда не жили призорцы. Как в Эллоре – подумалось Кинферу, но он тут же с возмущением отбросил эту мысль: в Эллоре за порядком следили маги, и рождались они там куда чаще, чем в Ортае. А в Гижуке собственных полноценных магов не было вовсе.

Единственное, что эльф понял точно, – ему непременно следует посмотреть на зеленый туман, если тот и правда придет. Чем бы он ни оказался.

– Ты гляди, дедуля на второй круг нацелился, что ли? – озабоченно пробормотал Ук.

– Не, – решил Жоркий, – поорет и домой отправится. Так что, маг, можно исцелить этих рехнувшихся?

– Заклинаний от безумия не бывает, – помотал головой Кинфер. – Но мне теперь до жути интересно, что же тут у вас случилось. А когда придет этот паучий туман?

– Завтра, – поморщился Жоркий.

– Надо же, как мне везет, – заметил маг. – Видно, отоспаться сегодня не придется.

* * *

Пока близнецы провожали дедулю до дома, Кинфер забежал в свою мазанку, проверить запасы съестного в котомках.

Так и есть: немного крупы, соль и зачерствевшие лепешки. Всем этим и дня-то сыт не будешь, придется что-нибудь придумать! Впрочем, была еще надежда на стряпню наузницы.

В мазанке пахло жасмином: хозяйка водрузила в глиняный горшок целую охапку и поставила на столик в своей комнате. Дверь к ней была открыта, и Кинфер видел, что орчиха вяжет у окошка. Хозяйка даже головы не подняла, когда он пришел.

Эльф не расстроился: так даже лучше. Пустой болтовни он не любил.

Выходя из дома, маг снова прислушался, надеясь уловить между голосами живности и шелестом листвы говор орков. Ничего, все тихо. Никто не кричит, не напевает и даже не ссорится. Не слышно хлопанья дверей, лязга, грохота – ничего такого, что должно бы звучать в поселке в летний день.

И вдруг Кинфер понял: орки боялись.

Орки до смерти боялись своих безумцев и приближающегося Дня Зеленого Паука. Именно этим объяснялось и равнодушие старосты к приезжему, и ранние пьяницы в таверне, и вымершие улицы.

Из всех рас Ортая орки были наименее эмоциональными. Они любили хорошие шутки и никогда не упускали случая побалагурить, но все прочие чувства в них были словно срезаны втрое в сравнении с любым гномом, человеком или эльфом. И здешние проявления, которые у других рас сошли бы за мелкие странности, в случае орков были показателем гораздо более глубоких чувств.

Они боялись. Так сильно, как вообще могли.

Ук и Жоркий уже поджидали мага у калитки. Жоркий держал в огромной ладони голову подсолнечника, из которой братья деловито выковыривали семечки. Заплевать шелухой все подходы к дому они не успели: только подошли.

– Нашел жилье, тоже еще, – Ук смешно фыркнул, и еще одна черно-белая чешуйка упала в пыль.

– А мне много и не надо, – Кинфер тоже наскреб себе семечек. – Пойдемте, что ли?

– Что ли пойдем, – согласился Жоркий, и троица двинулась вперед по дороге. Не по той, по которой сегодня водили дедушку, но маг это направление тоже знал: утром оно привело его к раскопке.

– А мы было тревожились, – признал Ук. – Думали, предложишь ворожбой нас переносить. Кто б подумал: маг – а ходит по-простому, ножками.

Эльф улыбнулся. Наладить телепорт он мог, но только в знакомое или видимое место. А в гостеприимстве Странников уверен не был. Поэтому телепортировать компанию к дому наузницы не был способен даже при желании, а на раскопку полагал и в будущем добираться пешим: лучше уж потратить время на прогулку, чем вывалиться из портала прямо в заботливо вырытую выгребную яму или еще во что похуже.

– Из Ортая тоже пешком притопал? – спросил Жоркий, выслушав объяснения эльфа.

– Из Ортая приехал нарочной телегой. А потом она вернулась в город… как его… который на юге. Соберусь обратно – вызову, заберет.

– Как вызовешь? – не понял Ук. – Встанешь посреди долины да начнешь орать, пока не доорешься?

Кинфер рассмеялся.

– А вот как!

Не сбавляя шага, он зашептал заклинание, собрал руки шалашиком, а потом резко вскинул ладони, и из них выпорхнула маленькая птичка. С криком навернула над головами опешивших орков несколько кругов и упала прямо в ладони Ука, которые тот растерянно и послушно подставил.

Орк осторожно потрогал гладкие серые перышки, и птица с тихим хлопком исчезла, оставив после себя едва различимый дымок.

– Что это было? – глупо спросил Жоркий.

– Птах, – эльф усмехался. – Магический вестник. Серый означает, что все в порядке. Рыжий – ожидай в гости. Коричневый – опасность или просьба помощи. А черный… ну, это значит, что плохо все. Вот как соберусь возвращаться в Ортай – так и пошлю своему вознице коричневого птаха, говоря: помогай, приятель, нужно домой добраться.

– И это все маги могут таких птичек вертеть?

Эльф помотал головой.

– Только те, что завязаны на воздушное начало – два-три мага из десяти.

Жоркий поглядел на Кинфера уважительно и обернулся, разыскивая в теплом синем воздухе следы растворившегося вестника.

Домик наузницы и впрямь располагался почти впритык к деревне, но наткнуться на него случайно было почти невозможно. Он был выстроен в крутом отвилке, густо поросшем барбарисом и пыреем, и вела к нему неприметная тропка между низких ракит.

Дом был построен задолго до прихода наузницы. Глинобитный, аккуратный, с маленькими окошками и не новой соломенной крышей, он выглядел ровесником Кинфера. А для дома, у которого нет постоянного хозяина, двадцать три года – срок немалый.

Наузница тоже была не старше эльфа, а то и моложе на несколько лет. Если бы мага попросили описать ее единым словом – наверное, он сказал бы «роскошная». Женщина была улыбчивая, полнотелая и подвижная, с симпатичным круглым лицом и живыми темными глазами. Такой бы не в избушке на отшибе обитать, а быть сердцем всего поселка, собирая вокруг себя ухажеров и подружек, таких же смешливых и бойких.

Хотя кому ее красота и жизнерадостность нужны в Гижуке? Орки ведь иные совсем.

На стук наузница распахивала двери рывком, как будто ей совершенно нечего было бояться в этом одиноком доме, который построил неведомо кто в местечке под названием Расколотый Череп. Даже подворья у него толком не было: косой забор с трех сторон, палисадник, столик да колодец.

– Это ж надо, какая честь мне привалила! – Женщина всплеснула округлыми загорелыми руками, которые тонкий сарафанчик открывал почти до плеч. Из прочих богатств наузницы он тоже мало что скрывал, и Кинфер немного смутился. – Зачем пожаловали, братцы-близнецы? Неужто понадобилась обережка? Или просто так заглянули, доброго здоровьишка пожелать?

– Вилы одолжить, – не растерялся Ук. – А то на нашенских на всех как есть уже висит по вредной чаровнице, ни одних свободных не осталося!

– А на моих как раз упырь застрял! – Улыбка у наузницы была очаровательной и жутко вредной. – Так что нечем нынче обласкать вас, братцы-орки! И чапать бы вам дальше по своей дороге, не споткнувшись!.. А это кто такой?

– Маг приезжий, ортайский, – Жоркий ловко подставил ногу, не давая захлопнуть дверь, хотя наузница и не пыталась. – Хорош зубоскалить, Ихана. Поговорить нужно.

Шальная улыбка в тот же вздох слиняла с лица наузницы, она деловито кивнула и посторонилась:

– Ну так заходите, нечего в дверях кишки сквозить.

– Кинфер зайдет, – Ук отступил на шаг. – Мы тут погодим.

Ихана кивнула, слегка посторонилась, пропуская Кинфера. Как раз настолько посторонилась, чтоб эльфу пришлось просачиваться в дом мимо нее бочком, втянув живот. Сама наузница стояла, уперев руки в тугие бока, распрямив плечи и слегка откинув голову, улыбалась задорно и хитро.

Маг смутился бы снова, если б за порогом ему в нос не ударил изумительный запах свежего хлеба и щей – дверь вела прямо в кухню, даже сеней в домике не было.

Его учащенное дыхание и слюноотделение Ихана прозорливо отнесла на счет запахов, а не собственных открытых плеч. Усмехнулась, указала глазами на добротный сосновый стол.

– Ох уж эти приезжие! Страдают с орочьей еды да и только! И кто б их в этом винил, а, маг?

За то время, что понадобилось Кинферу чтоб сделать два шага до стола, он успел охватить домик быстрым взглядом. Печь, лавки, полки, этот самый стол. За ткаными занавесками, наверное, спаленка. В углу множество плетеных обережков: из грубых веревок, с иглами и бусинами, с шерстью и клыками, с цветными ниточками, рыбьими чешуйками и Божиня ведает, с чем еще. Обережки, с виду полностью готовые, висели аккуратными рядами. Плели их, видимо, не здесь.

– На пустой живот какие ж разговоры? – приговаривала Ихана, ловко расставляя на столе посуду. – Разве орки накормят таким?

В доме наузницы тоже витал аромат жасмина, то и дело пробиваясь через запахи хлеба и щей. Наверное, жасмина было много в этих краях. Кинфер не понимал страсти женщин к мертвым цветам и сладким запахам, но мало ли чего он не понимал.

Щи были умопомрачительными. Густые, с правильной кислинкой, щедро приправленные сметаной, да под свежий пшеничный хлеб… Эльф честно старался не спешить и не чавкать, но солидная миска опустела еще до того, как Ихана поставила на стол кувшин с компотом из вишен.

– Спасибо, – выдохнул маг и отложил ложку. – Изумительно вкусно.

– О, я знаю толк в хорошей еде, – рассмеялась наузница и похлопала себя по бокам. Смех у нее был легким, заливистым. – Ты в Ылгу-то надолго? Ты ко мне приходи, не смущайся впустую, накормить вкусно я всегда рада. А ты меня разговорами развлечешь, гость нечаянный. Давно я подзастряла в глуши, знать не ведаю, что теперь в Идорисе да как!

– Ты не из Гижука, – догадался Кинфер.

– Вот еще, – наузница уселась на лавку напротив мага. – Я из ниоткуда, эльф. Можно сказать, кочевница. Родного края нет у меня, а куда пришла – там и дом! В одних местах водятся редкие травы, в других много полезной живности, а мое умение – из тех, что пригодится везде. Так надолго ты в Ылгу?

Маг помотал головой и кивнул в сторону раскопки.

– День, пять дней, десять – не знаю. Зависит от того, как быстро и в каком направлении Странники будут копать.

– Тебе что до них?

Кинфер помялся, но его задание не было секретным.

– Похоже на то, что Странники в этой раскопке наткнулись на древнее жрище.

– Древнее что?

– Жрище. Ну… Храм. Из тех, что каждая раса возводила по своим верованиям, когда еще Предания Божинины не явились миру и не разошлись по Идорису. Орки поклонялись пятерым воплотительницам, которые повелевали Согласием, Плодородием, Силой, Мудростью и Здравием.

– Наверное, это было жутко давно, – решила Ихана.

– Маленькие жрища возводили по всему Гижуку, а больших, главных, было по числу воплотительниц – пять. И в каждом из этих главных жрищ хранились статуйки, которые обладали магическими свойствами. Каждая имела действие, согласное назначению воплотительницы. Так вот, считается, что в этих краях было жрище Согласия.

– А тебе-то что?

– Если это так, то в храме находится статуйка, наделенная магической силой. Нынче она является очень мощным артефактом – ведь она сотни лет пролежала в земле, и за это время должна была накопить невероятную магическую энергию. Расходовать-то ее было некуда! Если такая вещь попадет в руки обычного человека, ну или орка, или кого еще, то последствия будут нехорошими.

– Так ты хочешь забрать статуйку? – Ихана расхохоталась. – Забрать из древнего орочьего храма статуйку ихнего божка и увезти в Ортай?

– Давно уже не осталось орков, которые чтут воплотительниц, – Кинфер оставался невозмутимым, – а дел натворить эта штука способна таких, что только держись. В Гижуке же нет магической общины, потому что орки почти не способны обучаться магии. Выходит, тут с ней все равно никто не справится. Если соседи из Ортая готовы взять на себя опасную работу – почему б не порадоваться таким соседям?

– Прям обвил ту раскопку клубок змеев-спасителей, – веселилась наузница. – Ну а тебе, эльф, какое дело до этой статуйки?

Кинфер скривился: надо же, какой внимательный взгляд у этих веселых темных глаз! Посмотрел на Ихану и пожал плечами. В конце концов, тут тоже тайны не было. Просто… не привык он кричать во все стороны про это.

Но отчего-то магу хотелось с ней поделиться.

– Моя семья. В ней нет единства. Я много лет пытаюсь помирить своих близких, но у меня не получается. И я подумал… Я подумал, что если тут в самом деле найдется статуйка Согласия…

– Ты мог бы заглянуть к своей родне до того, как вернешься к магам! – воскликнула наузница и снова рассмеялась.

– Не мог бы, – уши эльфа порозовели. – За кого ты меня держишь? Но позднее, когда статуйка будет в безопасном месте, когда способ ее действия изучат, если ее сочтут безвредной для обычных людей, тогда я смогу попросить разрешения…

– Ох, как много в твоих планах «если» да «когда»!

– Ну это только мысли в моей голове, а не настоящие планы. Ты глубоко закопалась в поисках второго дна, Ихана. Я сюда приехал не из-за своей семьи, а из-за работы, а работа моя в том, чтобы показывать жителям Идориса: маги могут решить задачи, с которыми сами они не справятся. Маги умны, могущественны и на них можно положиться.

– Складно, – кивнула наузница. – Достойно. И звучит красиво.

Кинфер уткнулся в кружку с компотом.

– А зачем близнецы привели тебя сюда?

Женщина себе тоже налила компота, обхватила чашку ладонями. Руки у нее были чистенькие, без всякой селянской въевшейся намертво грязи.

– А я сам попросился, – эльф посмотрел на Ихану. – Никогда не видел наузницы.

– Вот что, – она кивнула и улыбнулась белозубо. – Понятно. Понятно мне, что ты врешь, Кинфер. Тебе интересно не мое ремесло: на обережки мельком глянул и больше не рассматриваешь. А вот меня изучаешь внимательно. Кажется, дать тебе в руки ножик – так разрежешь посмотреть, что ж у наузниц внутри.

– Да я…

– Да ты, ты, – Ихана смотрела на него с улыбкой, и под ее взглядом Кинфер по непонятной причине смущался. – Селяне меня подозревают, да? Думают, это я на них безумство насылаю?

– Некоторые думают, – неохотно подтвердил маг.

– Сдались мне эти орки, – отмахнулась Ихана. – Они и без меня безумны! В последние дни только и разговоров, что про зеленый туман, который всех их пожрет. Косяками ходят просить обережки. Обережки от зеленого тумана, пожирающего орков! Нет, как они себе представляют подобное?

– Значит, ты думаешь, что эта байка – выдумка.

– А ты думаешь – правда? Божиня милосердная, Кинфер, ты ж маг! Разве маги верят в демонов?

– Так байка больше про паука, чем про демонов, – заметил эльф. – Миры-то в самом деле существуют, и магоны тоже, а как именно орки это объясняют – к пауку и туману мало относится.

Наузница улыбнулась и потянулась к кувшину с компотом, подлила себе и Кинферу.

– Как раз относится. Зеленый паук, в которого верят тутошние орки, – это воплощение Тэрьи. Ты ж слышал про Тэрью?

– Да! Это девочка из сказки про погонщицу слонов!

– Про погонщицу чего?

– Ну, слоны. Сказочные животные. Здоровенные – жуть! Уши – во! Губищи – во!

Если бы наузница знала Оля и провела шесть лет, слушая его сказки, она бы пришла в восторг от того, как точно Кинфер передразнил своего школьного приятеля. Но Ихана не училась в Магической Школе, не слышала сказок Оля и потому смотрела на эльфа ошалело.

– Наверное, это другая история, – смешался Кинфер и подергал серебряную сережку в левом ухе. Под растерянным взглядом наузницы ему стало до крайности неловко.

– Тэрья – первый демон, пришедший в Идорис, – пояснила Ихана, все еще поглядывая на Кинфера настороженно, – а поедающий память Паук – одно из ее воплощений. Знаешь, здешние орки не очень-то рвутся сгинуть в зеленом тумане, но при этом верят, что станут магонами и обретут новый дом в Азугае. Позднее, когда Идорис перестанет годиться им для жизни.

– А почему он должен перестать им годиться?

– Потому что демоны высасывают силы Идориса и вдобавок уводят в Даэли призорцев, нарушая многовековое равновесие. Последнее не касается Гижука, но все-таки… Мир меняется, Кинфер, ты же этого не будешь отрицать? Как и исхода призорцев.

– Не буду. Я навидался подобного, Ихана. Заболоченных рек, брошенных селений, бесчинствующей нечисти. Иногда я проезжаю места, где бывал ребенком, и вижу, что они стали иными, и редко это бывают хорошие перемены. Да, мир меняется, это правда. Но винить в этом демонов – глупость.

– Не знаю, Кинфер. Я и сама смеюсь над орками, когда они приходят просить обережки от тумана. Но у каждой байки есть корешок, правда? Если присмотреться, откуда он растет, то нередко можно докопаться до были.

– До пыли, – промычал в свою чашку эльф. – Можно верить в этот туман и в демона-паука, а можно не верить. Как в твои обережки.

Ихана вслед за ним посмотрела на увешанную веревочными плетенками стену. Торчащие перья, тусклый блеск рыбьей чешуи, цветастые камешки, крошечные травяные букеты…

– Никогда не была в Эллоре, – сказала вдруг она. – Говорят, маги эльфов-исконцев не обучаются в Школах и колдуют совсем иначе. Тряпичные куколки, мертвые зверушки, перья и зубы в чашах, мать-природа и горстка золы. Ну, так говорят.

– Говорят, – согласился Кинфер.

Наузница помолчала и строго объявила:

– А в обережках – истинная охранная магия.

– Не чую я никакой магии.

Ихана покивала, медленно отодвинула чашку.

– Мало ли чего ты не чуешь, Кинфер.

Маг тоже отставил чашку и поднялся. Наузница медлила. Обзор на вырез открывался превосходный.

Ихана разглядывала свои руки, Кинфер – Ихану. Пауза затягивалась.

– Спасибо за угощение, – сказал наконец маг.

– На здравие, – наузница неторопливо поднялась, оперлась на стол, подавшись к эльфу. – Приходи когда захочешь, буду рада. Я говорю это от сердца, а не из вежливости, если ты вдруг не понял.

Маг кивнул и пошел к двери.

– Эй, Кинфер!

Он обернулся. Ихана улыбалась.

– Тебе не нужно тревожиться из-за зеленого тумана, даже если он придет.

– Правда?

– Конечно. Он орков забирает, а не эльфов!

* * *

Сразу возвращаться в Ылгу Кинфер не стал. Нашел-таки в себе силы сходить на раскопку: все равно почти треть пути пройдена, да и сонливость вроде как развеялась на воздухе.

Близнецы с мрачной решимостью последовали за магом.

– А нечего, – рассудил Жоркий. – Пусть эти бродяги знают, что в случае чего будет кому их головы поотрывать-то.

– Да они ничего плохого не делали, – неубедительно попытался вступиться за Странников Кинфер.

– Ну а так и в будущем не соберутся, – отрезал Ук.

Странники глядели на молчавших хмурых орков с опаской. Обходительности у них явно поприбавилось.

Однако злоупотреблять Кинфер не стал, в раскопку не полез. Постоял с закрытыми глазами над входом в каменный мешок, побормотал что-то, да и отошел.

– И что? – спросил Динон, наблюдавший за всем этим с явным неодобрением.

– Что-то есть там, – у эльфа было такое озадаченное лицо, словно из-под земли на него наорали. – Вниз и направо. Только мне кажется, что оно… странное. Вы меня позовите, когда докопаетесь. Не пытайтесь ничего делать. И чтоб никто не брал статуйку в руки.

Маг развернулся и зашагал обратно к деревне. Под ногами его хрустели мелкие камешки.

– Эй! – воскликнул Динон. – Там много внутри всякого! И статуйки тоже разные попадаются. Как нам понять, которую не трогать?

– Вы поймете, – бросил Кинфер через плечо, – в тот же вздох, как докопаетесь. Она сразу проявит себя каким-нибудь малым воздействием – быть может, воздух дохнет или камень загудит. И тогда не вздумайте дальше полезть, ясно? Сразу оставляйте раскопку и бегите за мной.

– Быстро бегите, – веско добавил Жоркий, обвел собравшихся у раскопки Странников медленным тяжелым взглядом и потопал вслед за эльфом.

Когда лагерь скрылся за поворотом дороги, все трое расхохотались.

– Быстро бегите, – передразнил брата Ук. – И взгляд как у тролля из бдыщевой чащи!

– Ты б себя видел! – заливался Жоркий. – Как челюсть выдвигал, а? А кулаки сжимал?

– Эй, Кинфер, что ты там нашел-то, а? Под землей?

– Не знаю, – эльф посерьезнел. – Что-то… грозное? Пожалуй да, грозное, я б сказал. По-хорошему не стоило нам уходить с раскопки. Как бы там не натворили чего.

– Ты им нянька, что ли? – Ук легонько подтолкнул мага в спину. – Шагай. Тебе разве велено охранять бродяг?

– Нет. Но все равно неспокойно мне.

– Переживут, – махнул рукой Жоркий. – Наверняка. Даже если вздумают геройничать, так ты им не указ, правильно?

– И никакой скальник их не вразумит, потому что нет у вас призорцев, – Кинфер помолчал и добавил: – Впрочем, у нас их тоже мало осталось.

Только на магов надежда, хотелось ему добавить, но эльф промолчал – это прозвучало бы как хвастовство, даже если было самой что ни на есть правдой.

Маги, которые заботятся о людях вместо призорцев. Как в Эллоре. Мысль сначала показалась Кинферу смешной и самонадеянной, а потом такой естественной, что он даже удивился: и как не подумал про это раньше? Как и призорцы, маги могут многое, но они не сбегают от людей в Даэли.

«К демонам под крылышко», – мысленно добавил он и тут же подумал: а если бы правдой был такой мир, про который говорили близнецы и рассказывалось в байках Оля? Тогда маги, которые только и делают, что спасают людей от беды, стали бы прямой помехой для демонов.

– Пойдем теперь к нам в гости, Кинфер, – предложил Ук. – Что тебе делать-то в Ылге? Нечего делать! До вечера далеко еще. А мы болтовней развлечем, да еще чаем смородиновым угостим, с медом даже. С родней нашей познакомишься. Они хорошие у нас, чокнутый только дедуля, но он смирный, ты видел.

– Да и нам повеселее будет, – добавил Жоркий. – А то, если не врать, так подумать тошно, как придем теперь домой да сядем сиднем. Будем глядеть друг на друга и ждать завтрашнего дня, чисто как животина в обкладе! А с тобой веселее будет. Пойдем к нам, правда!

– Пойдем, – легко согласился эльф.

* * *

Незадолго до полудня следующего дня Кинфера разбудил низкий раскатистый гул. И толчки из-под земли. И чувство тревоги, которое ворочалось в животе.

Хозяйка-орчиха, так и не сказавшая своему гостю ни слова, копошилась за закрытой дверью в свою комнату. Запах жасмина непостижимым образом стал невыносимым и душным, заполонив собою весь дом. Голова от него была тяжелой и сонной, как будто эльф не проспал половину дня.

Кинфер наскоро ополоснулся из рукомойника в кухоньке, оделся и вышел во двор, зевая. И остановился, глупо вытаращив глаза.

Орки не выдумывали насчет зеленого тумана.

Это было похоже на стоячий водоем, каким он становится в Ортае к концу первого месяца лета – явственно отдающий прозеленью, но еще не зацветший окончательно. Зачерпни в такое время горсть воды из пруда – она покажется прозрачной, если только не присмотреться, чтобы различить редкие зеленые пятнышки.

Воздух над Ылгой был точно таким: прозрачным с зеленью, и Кинфер совершенно отчетливо понял, каким он станет, когда туман загустеет: непроглядно-болотным, мерзостным, страшным.

Да он и теперь выглядел страшным, потому что не должен быть воздух таким.

Под землей снова толкнулось и низко загудело, а в животе у эльфа сжалось еще сильнее. Захотелось развернуться и бежать отсюда без оглядки. И еще маг понял, что гудение идет вовсе не из-под земли. Гудение раздается со стороны раскопки.

– Бдыщевый хвост! – в сердцах бросил эльф.

Хотя вообще-то он не ругался.

– Он самый! – прогудело с улицы, и над забором показались ухмыляющиеся лица близнецов.

Братья были бледны, что у орков являлось явным признаком нервозности, но старательно бодрились.

– Вы что тут делаете? – поразился Кинфер, выходя со двора. – Туман же!

– Так он еще не загустел, – Ук улыбнулся, и улыбка вышла похожей на оскал. – Пока еще не опасно. А на раскопке что-то неладно, как думаешь?

– И долго еще будет не опасно? – вместо ответа спросил эльф.

Братья переглянулись.

– До полудня точно, – решил Жоркий. – Дольше мы на улице не оставались в прошлый раз.

– В прошлый?

– Ну да, в прошлый. Мы детьми были, храбрость свою друг другу показывали. Затаились тогда на поленнице, хотели поглядеть на Зеленого Паука, который станет рыскать в тумане.

– И что случилось, перетрусили все-таки?

Жоркий помотал головой.

– То есть трусили, конечно, но дело не в том. Вскоре после полудня, когда в тумане еще можно было разглядеть собственные руки, отец нашел нас. Сгреб за шкирку да утащил в дом. Там и пересидели туман вместе с семьей.

– Ну не то чтоб прям пересидели, – вставил Ук. – Сидеть-то нам еще дня три-четыре было трудно. Да и трудно на месте оставаться в туман. Он словно бы зовет, так и тянет из дому выйти… Словом, до полудня у нас время всяко есть.

– Вы хотите пойти со мной на раскопку? – уточнил Кинфер.

– Ясное дело, хотим!

– А если вы не успеете вернуться до того, как в тумане вам станет опасно?

– Тогда плохо будет. И чем дольше мы тут торчим, тем больше времени уходит, правда?

Магу ничего не оставалось, кроме как кивнуть и выйти на улицу.

Дорога просматривалась пока неплохо, шагов за пятьдесят, дальше постепенно теряясь в зеленой клубящейся дымке. А может быть, не пятьдесят: определить расстояние в этой странной дымке было трудно. Звуки сегодня не доносились никакие, даже собаки не лаяли и куры не квохтали. Или это туман их скрадывал?

Мысли в голове метались, встревоженно и бестолково. Значит, туман в самом деле существует, это никакие не байки и не испарения с болот, которые напугали глупых селян до полусмерти. Если туман не выдумка, то может быть правдой и все прочее – кочевые демоны, зеленый паук, природа магонов, сущность Кристаллов?

С каждым шагом Кинферу становилось тревожней – и от этих мыслей, и от того, что под ребрами панически стучало, и требовалось прилагать усилия, чтобы продолжать идти вперед. Вопреки чутью и рассудку.

Которые в один голос велели благоразумно отступить, спасая себя. Но тогда пришлось бы бросить всех остальных.

– Да на тебе прям лица нет! – поразился Ук, когда они уже выходили за околицу. – Ты заболел, что ли?

– Нет, – Кинфер неохотно разжал стиснутые зубы, и его тут же скрутило так, что пришлось остановиться.

Маг согнулся, обхватив руками живот и трудно сглатывая.

– Эй, эй, – заволновался Жоркий, – да тебе совсем погано!

– Все в порядке, – эльф с присвистом выдохнул и разогнулся. – Это предвестие.

– Чего? – переспросил Ук, на всякий случай отступая на шажок.

Туман стал немного гуще, теперь он приглушал даже близкие звуки.

– У обученных магов есть такая способность – чуять смертельную опасность, – Кинфер вытер лоб. – Вот так она и проявляется.

– Эй, эй! – еще больше переполошился Жоркий. – Зачем же по своей воле делать то, что может убить тебя?

– Работа у меня такая! – рявкнул Кинфер. – Соваться не в свое дело! И не смотреть, кому это поперек горла, хоть людям, хоть нелюдям, хоть предвестиям!

Эльф понимал, что попусту срывает свою злость и страх на близнецах, что это недостойно, глупо и просто нечестно по отношению к ним. Стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу. Заговорил спокойней:

– Предвестие у меня тоже не впервые, это не причина все бросать. Кроме того, однажды я уже уехал, не сделав всего, что стоило сделать, и… больше я так не поступлю. А вот вы зачем туда претесь? Вас может убить туман, наверняка даже убьет, если задержитесь. Но вы ж в это лезете?

Они стояли друг против друга в зеленоватом влажном мареве, которое делало все вокруг призрачным и странным.

– Я не знаю, зачем, – сказал наконец Ук, – но знаю, почему. Я должен и все тут.

– Нашарили место для подвигов, тоже мне, – закатил глаза Жоркий. – Тьфу! Но так оно и есть.

– Я могу открыть нам портал, – предложил маг, – прямо перед раскопкой. Мы сможем вернуться оттуда в Ылгу сразу, как только разберемся, что произошло.

– Портал? – осторожно повторил Жоркий.

– Ну да, – эльф призадумался. – Только куда ж он выведет с раскопки?

– К нам домой? – предложил Ук.

– Не, – маг мотнул головой. – Если у места есть хозяин, то он должен дать позволение на то, чтоб провесить портал. Кто ваш дом строил, ведь не вы же?

– Дедуля.

– Вот дедуля и должен давать позволение. Без него к вам домой переместиться не получится. Просто посреди улицы? Тогда нужно будет добраться до безопасного места, а мы не знаем, будет ли время на это. Таверна тоже не подходит…

Жоркий переступил с ноги на ногу.

– А тот дом, где ты живешь? Он ведь пустой, туда можно?

– Почему пустой? – изогнул бровь эльф. – Там же есть хозяйка.

Теперь вскинули брови оба орка.

– Ты чего, тутошнего безумия надышался? Какая хозяйка, Кинфер? Ты в заброшенном доме живешь!

Эльф смотрел на орков недоуменно, ожидая, что вот сей вздох они разразятся хохотом: разыграли, разыграли! Близнецы с тем же ожиданием глядели на мага. Туман зеленел между ними.

– А кто тогда приносил жасмин? – спросил наконец эльф.

Почему-то воспоминание о запахе жасмина встревожило мага больше, чем то, что он второй день видит и слышит несуществующую орчиху.

– Что приносил? – растерялся Жоркий.

– Жасмин, – хрипло повторил эльф. – Разве тут не растет жасмин?

Братья переглянулись.

– Это трава какая-то? – осторожно уточнил Ук.

Эльф опустился на корточки, уперся лбом в ладони. Заметил, что у земли туман клубится гуще. Посидел так.

– У Иханы в доме тоже пахло жасмином.

Маг посидел еще немного, потом решительно поднялся, хмуро и четко затараторил что-то, глядя в одну точку. Орки сделали пару шагов назад, переглянулись.

Кинфер щелкнул пальцами, и в сгустившемся тумане повисла мерцающая голубая рамка.

– Портал, – отрывисто бросил маг. – В тот дом, где… я поселился. Если что – бегите к нему и прыгайте немедля. Немедля, поняли? Мне нужно увидеть Ихану.

Под землей снова гулко грохнуло. Со стороны раскопки сверкнуло.

– Слушай, маг, там до твоей статуйки добрались, кажется, – Жоркий махнул рукой в сторону раскопки, как будто Кинфер мог забыть, где работали Странники. – И времени все меньше остается! Нам туда нужно!

– Нужно, – согласился эльф. – Но нельзя влезать непонятно во что, оставляя за спиной другое непонятно что! Сначала Ихана, потом статуйка. Та не сбежит, во всяком случае.

– Иди знай, – Ук неохотно повернул к отвилке вслед за эльфом. – Как по мне – лучше бы сбежала!

* * *

Ихана сидела на пороге своего дома в тени навесика и, что-то напевая, плела обережку. Перед ней стоял высокий тонконогий столик. В углублениях столешницы лежали всякие мелочи, которые наузница вплетала в веревочную лесенку: палочки, колоски, рыбьи чешуйки. Сама лесенка крепилась на длинных толстых рожках, которые нелепо торчали из столика.

– Привет, Кинфер! – весело помахала Ихана. – Заходи! Угощу пирогами с вишней! А вы, братцы, не хотите ли пирогов?

– Не хотим, – угрюмо ответил Жоркий, чуть повысив голос: близко подходить к наузнице орки не стали.

– Что ж вам тогда предложить? – рассмеялась она. – Миску ячменной каши? Ковригу хлеба? Чашечку крови?

Стул, на котором устроилась Ихана, стоял внутри дома, за порог наузница выставила только ноги.

– Она когда-нибудь приходила в деревню? – тихо спросил Кинфер у братьев.

– Не, – Ук помотал головой. – Всегда только к ней ходили, если кому надо.

– А как она еду покупает?

– Меняет на обережки.

– А если обережки никто не покупает – голодная сидит, что ли?

– Не, – рассудил Жоркий, – на голодную она не похожа. А только в деревне ее никто не видел.

– А как тогда узнали, что она появилась?

– Не помню, – смущенно признался Ук. – Узнали как-то.

Кинфер подошел, остановился напротив двери, оперся ладонями на столик. Под ребрами уже не толкалось, только ныло безнадежно и жалобно.

– Кто ты такая, Ихана?

– Наузница, – она подняла круглое лицо, посмотрела на Кинфера. – Эльф, ты что?

Глаза у нее были такими же, как вчера: добрыми и спокойными. И так же, как вчера, магу неистово хотелось довериться ей.

– Зачем ты насылаешь безумие на орков? – жестко спросил Кинфер и помотал головой, отгоняя наваждение.

Его светлые пряди разметались, несколько волосков попали в толстые рожки, которые держали веревочную лесенку. Ихана покачала головой, порылась в одном из углублений столешницы, вытащила оттуда ореховое ядрышко и стала неторопливо обматывать его разлохмаченной веревкой.

– К безумию в Ылге я не имею отношения, Кинфер. В этом Странников упрекай.

– То есть ты все-таки знаешь, что происходит!

Наузница снова подняла на эльфа спокойный взгляд и пожала округлыми плечами.

– Откровенно говоря, да. Но что толку лезть не в свое дело? Вот ты зачем лезешь? Что тебе до орочьего безумия?

– А может, меня тоже зацепило! – ощерился Кинфер.

Ихана подергала одну из веревочек, потуже затягивая узелок, и решила:

– Могло быть и такое. Ты маг – значит, должен быть восприимчивым к колебаниям изначальных материй. Но их природа лежит за пределами твоего понимания, поэтому ты не можешь им противостоять так, как обычным магическим атакам. – Ихана облизала губы. – Да, тебя вполне могло, как ты говоришь, зацепить. Даже вернее, чем тех орков, кто более эмоционален, чем прочие, и потому подвержен подобным влияниям.

Кинфер слышал, как у него за спиной переминаются с ноги на ногу близнецы. От раскопки опять бабахнуло, а земля содрогнулась так мощно, что эльф почувствовал, как под его ладонями вздрогнула столешница.

– Но все же я не насылала это безумие на деревню, – Ихана помотала головой. – Это Странники раскопали жрище и разбудили изначальные силы.

– А почему тогда самих бродяг не накрыло придурью? – спросил Жоркий.

Эльф не оборачивался и не мог видеть орка, но был уверен, что тот скрестил руки на груди.

– Не знаю, – нахмурилась наузница. – Быть может, они привычны ко всяким странностям? Они проводят свою жизнь в изысканиях и исследованиях. На что только не натыкаются. Могло у них выработаться воспротивление?

– Это ты их привела к жрищу. – Кинфер слышал свой голос как будто со стороны.

Ихана снова пожала плечами.

– Зачем оно нужно тебе, а, наузница?

– А тебе? – Она мягко улыбнулась. – Да, я помню, ты говорил. Только ваши ортайские маги ошиблись, Кинфер. Главное жрище Согласия находилось в другой части Гижука. Здесь было жрище Силы.

– Тебе нужна статуйка, чтобы…

Ихана смотрела на него спокойно и даже… ласково?

– Не глупи, Кинфер. Ты слышишь, что там творится? Статуйка слишком долго лежала позабытой, накапливая мощь. Она никому не дастся в руки, разнесет всю раскопку и уничтожит самое себя. Я ошиблась, недооценила ее и совершенно зря заморочила Странников. Три месяца впустую. Но такое случается. Что такое три месяца, когда впереди и позади тысячи лет? Мне все равно нужно было прийти сюда в этот день.

От раскопки громыхнуло еще громче, потом засверкало и зарокотало.

– Ты – Тэрья, – тихо произнес Кинфер, но даже за грохотом эти два слова услышали все.

– Какой ты догадливый, – издевательски протянула Ихана.

Кинфер слышал, как орки сделали по шагу вперед. У него зашумело в ушах и задрожали руки.

– Значит, это правда: демоны, магоны, призорцы… Почему ты рассказала мне про паука?

Наузница наклонила голову, рассматривая обережку, провела пальцами по сложному плетению, любуясь.

– А почему нет? Тебе не уйти отсюда. К тому же у демонов не бывает родителей, Кинфер, и никто не говорил мне, что нехорошо играть с едой, – наузница подняла горящие желтым глаза, и у эльфа снова сжалось в животе. – Впрочем, мне всегда думалось, что у демонов есть много общего с кошками.

Ихана сильно дернула обережку, срывая ее с рожек-держалок. Маг зашипел: наузница успела вплести в лесенку несколько его волос, зацепившихся за рожки.

Никто не понял, как Ихана оказалась на ногах, но теперь она то ли стояла на пороге, то ли парила над ним.

– Орки могут уйти, – весело сказала она и подмигнула близнецам. – Вам теперь один путь – магонами в Азугай, а там вы сами все забудете. А маг, посланник ортайской Школы, – это дело другое. Мага придется убить.

– Ну попробуй, – прищурился Кинфер, понимая, что бой предстоит безнадежный.

С атакующей и оборонной магией он не особенно ладил, а отбиться от демона в одиночку, наверное, не смог бы даже лучший боевой маг.

– Обидно, – Ихана смотрела на него почти жалобно. – Ты хороший парень, и ты мне понравился. Но эта твоя Школа… Да магам все равно не выжить – слишком уж вы лезете во все, мешаетесь под ногами… Мне жаль, правда.

– Простить демона легче, когда он раскаивается, – вежливо согласился Кинфер и бросил в Ихану загодя подвешенную на руку огненную Сеть, – и горит!

Эльф не думал, что Сеть способна остановить демона или хотя бы навредить ему всерьез, но она помогла выиграть время.

Пока Ихана с воплями дергалась в жгучих ячейках, Кинфер схватил ошалевших близнецов за руки и потащил со двора:

– Убираемся отсюда, орки!

Маг подозревал, что в Ылге демонесса не стала бы их преследовать – что-то в этой деревне ее явно смущало, но особо не рассчитывал, что они успеют уйти. Однако он надеялся вывести из-под удара хотя бы близнецов. Что Ихана вцепится в него мертвой хваткой – сомневаться не приходилось, как и в том, что Ук и Жоркий не будут спокойненько сидеть в стороне и наблюдать, как кишки эльфа размазывают по округе.

И вообще: ну не стоять же теперь смирно напротив демонессы, ожидая, пока она с ним покончит?!

Пробегая по тропинке к порталу, все трое сообразили: туман обходил стороной дом наузницы. А здесь он успел основательно загустеть. Уже видны были отдельные рваные клочья во влажной уплотнившейся зелени, и даже собственные ноги в ней различить стало трудно.

Со стороны раскопки грохотало без перерыва. Сверкало, наверное, тоже, но в тумане отблески оставались неразличимыми.

«Статуйка. Ох, не до нее мне будет! Надеюсь, Странники успели оттуда умотать!»

Собственный портал Кинфер не столько видел, сколько чуял, и поэтому они не сбились с дороги. Ук успел сигануть в голубую рамку, зажмурившись и причитая: «Не пойду я ни в какой Азугай!», а Жоркий немного промедлил.

– Да прыгай же! – заорал маг. В тумане его голос звучал глухо.

– Можешь остаться, – прошелестело из-за спины, и из тумана выступила Ихана. – Я достаточно сердита, чтобы убить и тебя.

Кинфер сглотнул и обернулся.

За порогом дома наузница изменилась. С нее смыло округлость, мягкость и юность – теперь перед магом стояло худое и сильное существо, не старое и не молодое – вечное.

Демонесса оставалась по-своему роскошной, но ее уже невозможно было принять за человека. Кожа стала бронзовой, волосы – густо-медовыми, глаза – громадными и желтыми. Уши поднялись, пальцы удлинились и увенчались короткими мощными когтями. Все это перемежалось вспухшими ожогами от Сети, которую бросил в нее Кинфер.

Совершенно жутким было то, что Ихана по-прежнему улыбалась.

Зубы у нее были очень белыми и острыми, а губы – почти такими же черными, как следы от Сети в тех местах, где она обожгла тело особенно сильно, обуглив его почти до костей.

– А ну-ка полегче! – Жоркий, поняв, что терять уже нечего, упер руки в бока и расправил плечи. – Как бы не лишиться тебе зубов, бабуля!

– Как бы твоей маме не лишиться сына, – оскалилась Ихана.

Из тумана раздался рев, метнулась огромная тень, и на опешившего орка вывалился бурый лохматый медведь.

Кинфер увидел, как Жоркий упал, и услышал, как хрустнула кость, но тут же ему стало не до орка, потому что демонесса бросилась на него самого.

Плохо было то, что она оказалась очень сильной и быстрой. Даже быстрее медведя. Очень плохо то, что Кинфер не мог пользоваться магией: демонесса вознамерилась не мудрствуя перегрызть эльфу горло, и ему приходилось удерживать ее обеими руками. Творить заклинания он не мог.

Зато она много чего могла и охотно пустила всё это в ход.

Ихана повалила его на землю, лягалась, рычала, рвала когтями. И впрямь играла, как кошка с загнанным мышонком. Или мелко мстила за боль от жгучей Сети. Наверняка демон мог сразу убить мага.

Из тумана донеслось глухое рычание и яростный рявк. Кажется, Жоркий умудрялся избивать медведя, несмотря на сломанную кость. Или это как раз медведь сломал кость, налетев на орка?

Руки Кинфера дрожали, живот и бока горели. Все, что он мог, – не выпускать плеч демонессы и не сгибать локтей, чтобы клацающие зубы не впились в горло. Перед глазами плыло. Запах крови становился резче, и странно было понимать, что это его собственная кровь. Еще глупее было погибать в нескольких шагах от спасительного портала, зная, что перемещения залечивают раны, даже смертельные. Всего-то и нужно, что отбросить от себя разъяренного демона и добраться до сияюще-голубой рамки.

Медведь заревел басом и затих. Кинфер с трудом повернул голову, несколько раз моргнул. Большая туша лежала рядом, иначе эльф бы просто не разглядел ее в тумане. Орка не было.

«Туман сожрал его», – подумал Кинфер, и от этой мысли стало даже больнее, чем от когтей демонессы, впившихся в его шею.

Множество мыслей пронеслось в голове в один вздох. Про статуйку, про Школу, про Ылгу, и про светловолосую девушку, и про похожего на нее мальчишку.

Потом шею рвануло, боль сделалась невыносимой, и последнее, что увидел эльф, – злорадный оскал демоницы, а еще, краем глаза – голубое сияние спасительного портала.

«Я снова не доделал двух шагов», – успел подумать Кинфер.

И даже улыбнулся.

Эпилог

После поездки в Эллор на церемонию прощания я б предложил нам четверым где-нибудь продышаться. Отправимся к морю, или в горы, или просто поездим по Ортаю. Нам нужно много чего утрясти в головах. И непременно побыть вместе.

Из письма Оля к друзьям

Лес горел.

Пожар шел прямо на поселок, острым клином, будто кто-то нарочно направил его на жилье.

Уже много дней стояла жара, воздух пылил и колыхался, земля была сухой и горячей. А ветер гнал огонь так быстро, что уйти от него можно было лишь вскачь.

Между людьми и пожаром было только одно препятствие – четыре мага, что появились, как с ними бывает, неведомо откуда.

Помогли взрыхлить землю на пути огня, набросали на подлесок горящих Сетей, погнали огонь навстречу пожару, надеясь остановить его подальше за поселком.

Большой огонь увидел, что ему не оставили пищи, и взъярился, не в силах подобраться ближе.

Все слышали, что пожар ревет как дикий зверь, и все видели: он растекается вширь, вкруг поселка, жадно заглатывает старые деревья. Ветер завывает и гонит дым на поселок, силится добросить пылающие ветки до соломенных крыш. Маги поднимают навстречу щиты, и ветки падают, злобно трещат на земле.

Дым все густеет, становясь непроглядным, царапает горло и застит глаза, лицо печет близким жаром. Поселок заволакивает, на место летнего дня приходит смердящая тьма.

Детей и женщин разгоняют по домам. Мужчины бегают по улицам, закрывая рты рукавами, пытаются высмотреть, не дымятся ли крыши.

Пожар все гонит и гонит клубы дыма, люди не могут разглядеть, как движется огонь, и не знают, что делают маги. Только слышно, как они перекрикиваются, и еще доносятся заклинания, прерываемые кашлем.

Каждый в поселке знает точно: маги до конца будут стоять между ним и огнем.

Так они устроены, настоящие маги, – никогда не бросят людей наедине с их бедой.

Content

Ирина Лазаренко
Магия дружбы

Вопрос доверия (сразу после выпуска)

Фантомная травма (пять лет до выпуска)

На излом (месяц после выпуска)

Воплощение (четыре месяца после выпуска)

Забрасывая сеть (четыре месяца после выпуска)

Магия дружбы (восемь месяцев после выпуска)

Неизлечимый (год после выпуска)

Пока смерть (полтора года после выпуска)

Воодушевлен и отравлен (два года после выпуска)

Эпилог