Алексей Мысловский

Железный марш

Однажды мистер Холмс сказал мне: «Настоящий детектив — это не история раскрытия преступления, а скорее игра, в процессе которой разоблачаются характеры».

Из неопубликованных воспоминаний доктора Ватсона

Предисловие

Сюжет этого романа от начала до конца является вымыслом. Любые совпадения с реальными событиями необходимо рассматривать как условные. Этим же объясняется и условный характер некоторых упомянутых в романе конкретных реалий. Безусловно правдивым является одно — царящий в России беспредел, при котором описанные события вполне могли бы иметь место.

«ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА»

31 мая

Москва

13.30

У каждого свои недостатки.

Начальник следственного отдела Генеральной прокуратуры РФ Алексей Михайлович Рощин панически боялся внезапных телефонных звонков.

Этот курьезный недостаток он с удивлением начал за собой замечать вскоре после того, как торжественно отметил полувековой юбилей. Впрочем, в числе других возрастных немочей, среди которых особенно усердствовала проклятущая мигрень, выглядел тот еще относительно безобидно.

Вообще-то Алексей Михайлович был человеком неробкого десятка. По молодости, будучи еще следователем-стажером, нередко даже сходился с бандитами врукопашную. И ничего — нисколечко не боялся. Эх, да что там! Мало ли какими орлами мы были в молодости…

И вот на старости лет вдруг начал позорнейшим образом бояться телефона. Каждый такой звонок — а раздавались они почти ежедневно и дома, и на работе — вызывал у него тревожное сердцебиение и отзывался в голове резкой, мучительной болью. А так ведь и до инфаркта недалеко.

По этой причине Алексей Михайлович старался всячески телефона избегать. Дома к аппарату неизменно подходила жена (а в ее отсутствие выручал автоответчик). На работе же его стойко прикрывала молоденькая секретарша, за спиной которой Алексей Михайлович чувствовал себя несколько спокойнее.

Но и в этой обороне неизбежно случались прорывы. И как назло, именно тогда, когда Наденька по естественной надобности покидала на время свой боевой пост и Алексею Михайловичу не оставалось ничего другого, как самому снимать трубку. В таких случаях он по звуку телефонного звонка каким-то неизъяснимым внутренним чутьем уже наперед знал, что сулит ему предстоящий разговор. И как правило, не ошибался. Потому что изо дня в день телефон в его рабочем кабинете на Большой Дмитровке сообщал исключительно плохие новости.

Так вышло и теперь.

В тот момент, когда Алексей Михайлович, изучая последние оперативные данные по делу о безнадежно повисшем заказном убийстве известного банкира, мирно дожевывал принесенный из дому бутерброд с ветчиной (тащиться на обед у него не было сегодня ни сил, ни желания), стоявший на столе замусоленный аппарат внезапно разразился пронзительным трезвоном, чем едва не поверг Алексея Михайловича в предынфарктное состояние. Судя по звонку, прорыв исходил откуда-то сверху и был вызван чрезвычайными обстоятельствами.

Невольно вздрогнув, Алексей Михайлович машинально проглотил недожеванный бутерброд, тихонько выругался от стрельнувшей в висок режущей боли и с раздражением снял трубку. «Рановато ты расслабился, голуба, — успел подумать он. — Подумаешь, пятница. Подумаешь, отпуск на носу. На этой чертовой работе просто нельзя расслабляться…»

Как он и предполагал, звонили с Петровки, 38. Высокий тамошний чин, с которым Алексей Михайлович был давно на «ты» и как-то даже парился в баньке, устало сообщил ему, что несколько минут назад в городе произошла очередная мокруха. Причем такая, что в ближайшее время у многих высоких чинов будут трещать головы.

— В общем, подключайся, Михалыч. Срочно посылай своего человечка, — со вздохом заключил высокий чин (тоже, видно, расслабился — пятница все-таки). — Да выбери кого-нибудь потолковее…

— А мы, Федорыч, других и не держим, — обиженно заметил Рощин и щелкнул шариковой ручкой. — Когда, говоришь, это случилось? Ага… Ясненько… А где?

— Да на Билюгина. Академика. Возле германского консульства, — с раздражением уточнил высокий чин, точно всю жизнь ненавидел именно эту улицу. — Ну будь, Михалыч. После созвонимся…

Улица эта была Алексею Михайловичу прекрасно знакома. По соседству, в Новых Черемушках, жила с мужем его дочь, к которой Рощин частенько наведывался — потетешкать маленького внука Алешку. И почему-то то обстоятельство, что сегодня неподалеку произошло убийство, напрочь испортило начальнику следственного отдела и без того далеко не радужное настроение. Мысли его тотчас побежали по накатанной колее, а именно: что никакого порядка ни в стране, ни в городе нет, власть, в сущности, принадлежит бандитам.

«А мы перед ними попросту бессильны», — с горечью подумал он. И снова чертыхнулся, потому что прекрасно знал, в чем заключалась причина нынешних всевластия и безнаказанности преступного мира. Но это разговор особый…

Выглянув в приемную, Алексей Михайлович с неудовольствием обнаружил, что Наденьки — девушки на удивление порядочной и серьезной (а потому, наверное, до сих пор и не сыскавшей себе жениха) — на боевом посту по-прежнему не было, что являлось совершенно недопустимым и достойным всяческого порицания. Каковое Рощин секретарше и учинил, едва она, бледная и расстроенная, вернулась обратно в приемную.

Несмотря на особенности своей профессии и вполне «боевое» прошлое, Алексей Михайлович был по натуре человеком интеллигентным и мирным, совершенно чуждым всякого рода крутизны. В обращении с подчиненными неизменно проявлял терпение и снисходительность, стараясь не обижать человека понапрасну. За что и получил от них негласные прозвища — Тишайший и Царь-батюшка. Но подобно своему царственному тезке, умел при необходимости твердой рукой навести порядок.

Выслушав его сердитое и вполне заслуженное замечание, секретарша неожиданно ударилась в слезы. И Алексей Михайлович, тотчас раскаявшись, начал по-отечески ее утешать.

Как выяснилось, накануне вечером бедняжку самым бесцеремонным образом продинамил долгожданный кавалер, с которым она случайно познакомилась. А она легкомысленно принялась строить далеко идущие планы. Не явился на свидание только потому, что девушка, оказывается, работала в прокуратуре. И телефона не оставил, мерзавец. Поделиться этим отчаянным горем Наденька опрометчиво и отлучилась к своей здешней подруге — секретарше с четвертого этажа.

Алексей Михайлович заботливо напоил девушку водой. Произнес несколько утешительных слов вроде: что ни делается — все к лучшему или что она еще непременно встретит хорошего парня. А про себя подумал: как это все-таки грустно, когда вполне симпатичная и порядочная девушка поневоле вынуждена бросаться на первого встречного — хорошо еще до «залета» не дошло! И должно быть, любопытный ей попался кавалер, раз шарахнулся от одного слова «прокуратура» точно черт от ладана. Надо будет при случае расспросить о нем поподробнее…

Успокоив секретаршу, Алексей Михайлович распорядился вызвать к себе Витальку Калашникова, того самого толкового человечка, которого он сразу решил подключить к этому делу. С тем и вернулся к себе в кабинет.

— Проходи, Виталий, — озабоченно сказал Рощин, с тайной завистью глядя на ладную спортивную фигуру Калашникова. Неужели он и сам когда-то был таким? Эх, до чего же трудно привыкать к старости, рыхлости, немочи…

Виталька был, как всегда, в своем репертуаре: светло-голубой джинсовый костюм, затертый до последней степени, черная металлистская майка с «веселым Роджером», стоптанные кроссовки, длинные патлы собраны на затылке в лошадиный хвост, и вдобавок ко всему — серебряная серьга в левом ухе. Одним словом, вылитый хиппи с Арбата. В недалеком прошлом эдакого красавца не пустили бы даже на порог Генеральной прокуратуры. Либо под экстравагантной внешностью живо отыскали бы аморальную сущность и с треском выперли в какой-нибудь из райотделов милиции — карманников ловить.

Между тем был это опытный следователь, настоящий прирожденный сыщик, отчаянный сорвиголова, весельчак, умница и просто мировой парень. В прокуратуру Виталька пришел сразу после юрфака, который закончил, предварительно отвоевавшись в Афгане. С тех пор на его счету числились десятки успешно раскрученных дел, каждое из которых было погорячее иного заморского боевика. Отчасти благодаря его успехам начальство давно закрыло глаза и на Виталькин прикид, и на специфические методы расследования. Недаром бандиты, которым доводилось иметь с ним дело, называли его убийственно точно — Калаш.

— Чем порадуешь, начальник? — присаживаясь к столу, непринужденно спросил Виталька. — Не иначе опять мокруха?

— А ты как догадался? — удивленно спросил Рощин.

— Да по глазам вижу… Так что, Михалыч, стряслось?

Алексей Михайлович в двух словах изложил суть дела.

— Атас, — кратко резюмировал свое впечатление Калашников. — Неужто такого матерого сундука замочили? Ведь у него же охраны целый полк!

«Сундуками» Виталька презрительно именовал «новых русских».

— Представляю, какая теперь начнется буза, — покачав головой, задумчиво добавил он.

Это Алексей Михайлович и сам доподлинно знал. Коллеги погибшего, люди известные и влиятельные, по обыкновению, всенародно покатят телегу на прокуратуру и МВД за то, что их, честных тружеников, что ни день убивают почем зря, а эти паразиты и взяточники сидят себе по углам и ни хрена не делают. Оборвут все телефоны. Науськают прессу. Дойдут до самого Президента…

— Интересно, кому он поперек дороги встал? — насупившись, спросил Калашников.

— А вот с этим, голуба, нам и предстоит разобраться, — сокрушенно вздохнул Алексей Михайлович. — В общем, так, Виталий, оставь ты пока дело своего капитана. Возьми дежурку и живо гони на Билюгина. Ребята с Петровки там уже работают…

— Угу, — задумчиво кивнул Виталька и молча вышел.

Вопреки царской воле Тишайшего, дежурную машину он брать не стал. А напялил ярко-красный фирменный шлем, завел свой мирно дожидавшийся на стоянке «харлей-дэвидсон» и с ревом помчался на место происшествия. Помимо всего прочего, Виталька был еще и заядлым мотоциклистом.

Уже на Тверской, размышляя, кто бы мог стоять за этим очередным громким убийством, он ненароком подумал, что не мешает позвонить Нике. У нее на «Криминальном канале» давненько не было крутых репортажей. Надо будет подбросить ей сюжетец погорячее. А заодно и повидать старую подругу, которая наверняка тотчас примчится как угорелая.

И, сбросив газ, Виталька лихо зарулил к ближайшему телефону-автомату…

Пролог

1952 г.

Литва. Район Шяуляя

Это было его первое боевое задание.

В свои двадцать лет он имел уже солидный послужной список: сначала суворовское училище, потом два года строевой и, наконец, спецшкола МГБ. Кстати, законченная с отличием. На плечах у него красовались новенькие лейтенантские погоны. И форма сидела так ладно, что во всей его молодцеватой фигуре сразу чувствовалась настоящая военная стать. Одним словом, будь жив отец, кадровый офицер, погибший в сорок первом под Смоленском, тот по праву мог бы гордиться своим сыном.

И все-таки он волновался. Не потому, что боялся смерти. После кошмарной зимы в блокадном Ленинграде, когда у него на глазах погибли под обстрелом мать и сестра, а сам он, десятилетний мальчишка, видел еще столько смертей, что с лихвой хватило бы на несколько жизней, — страх, леденящий животный страх перед ней навсегда ушел из его души, сменившись тягостным чувством пустоты и бессмысленности. Волновался же он потому, что рядом с ним были настоящие боевые ребята, прошедшие огонь и воду бойцы легендарного СМЕРШа, составлявшие костяк спецотряда, с которым он теперь шел на первое боевое задание. И опозориться перед ними было для него страшнее, чем умереть.

Лес был окутан предрассветным туманом. Неприметная для постороннего глаза тропинка петляла среди угрюмых стволов, подпиравших мглистое, белесоватое небо. Осторожно ступая по мягкому ковру сопливого мха, бесплотными тенями двигались по ней смутные фигуры бойцов. Ни звука. Ни дыхания ветерка. Лишь изредка приглушенно хрустнет под сапогом сухая ветка или коротко скрипнет автоматный ремень — и тотчас послышится тихий забористый мат возглавлявшего шествие командира.

Эти леса не любили чужаков. Как не любила их сама литовская земля. Затаившаяся, но непокоренная. Непрошеным гостям, даже с оружием, лучше было не соваться сюда ни днем, ни ночью. Потому что неласково встречали их хозяева этих мест — «лесные братья». Неуловимые и беспощадные, словно злые духи здешних лесов…

Они шли уже больше часа. Пробирались медвежьими тропами все дальше и дальше, в непроходимую глухомань, где схоронился вместе с остатками своей банды Седой — матерый и лютый волчара, бывший офицер литовской армии, бывший эсэсовец и непримиримый враг «русских оккупантов». Под стать ему были и остальные волки: такие же недобитые эсэсовцы из числа прибалтийских добровольцев, по окончании войны сбившихся в многочисленные банды «лесных братьев». С тех пор большая их часть была постепенно уничтожена спецотрядами Литовского МГБ, а оставшиеся в живых, попрятав оружие, разбрелись по всей Литве и легли на дно. Среди тех немногих, что уже который год продолжали партизанскую войну, Седой был самым знаменитым и коварным. Немало вологодских и рязанских парней, ходивших на него в облавы, нашли в этих лесах свою смерть. Доставалось и местным коммунистам. С ними Седой расправлялся особенно жестоко. Только короток волчий век. В начале августа на одном из хуторов под Шяуляем банда все-таки была окружена и разгромлена. Из отчаянной схватки чудом вырвались только Седой и горстка его головорезов. И затаились в лесах, зализывая раны…

От волнения ему зверски хотелось курить. Сделать хотя бы одну затяжку. Как, несомненно, хотелось этого и остальным ребятам. Но приказ командира оставлял им только одно право — дышать. И никому даже в голову не приходило ослушаться приказа. Потому что командир был для них и царь, и бог. И во многом именно от него зависел, вернутся ли они живыми с этого задания.

Наконец проводник, немолодой пришибленный литовец, замедлил шаг и сделал предупреждающий жест. Длинная цепь бойцов, шедших следом с автоматами наперевес, как по команде, остановилась.

— Пришли, Калвайтис? — глухо спросил командир, невысокий коренастый мужчина, совсем непохожий на героя-контрразведчика, прославившегося на всю Литву своими лихими рейдами против местных националистов.

— Пришли, товарищ майор, — с характерным акцентом ответил и испуганно кивнул литовец.

Смерив его испытующим взглядом, командир презрительно усмехнулся. Вернее, смеялись только губы на его суровом, будто высеченном из камня, мужественном лице. А глаза, пронзительные и холодные, оставались совершенно бесстрастными. И от их леденящего взгляда даже человека с крепкими нервами исподволь пробирала дрожь.

— Гляди, Сусанин, — напомнил он, — если приведешь нас в засаду или вздумаешь убежать — первая пуля тебе…

Проводник, от страха с трудом подбирая слова — с немцами небось куда бойчее калякал, — вновь поклялся, что ему можно верить и никакой засады не будет. А бежать ему было попросту некуда, потому что своих он уже предал и они ему этого не простят. От русских же и подавно не убежишь — ведь заложниками у них была вся его семья.

Не дослушав, командир небрежным жестом велел проводнику заткнуться и сделал знак продолжать движение.

Метров через пятьдесят открылась впереди укромная лесная поляна, какую разве что с самолета заметишь, а посредине ее зловеще темнели в тумане угловатые постройки заброшенного лесного хутора. Именно здесь, по словам проводника, и скрывался Седой.

Оценив обстановку, командир спецотряда коротко обрисовал своим орлам боевую задачу. Два взвода должны были незаметно взять поляну в кольцо и дожидаться условного сигнала. Двигаться необходимо было чрезвычайно осторожно — бандиты наверняка выставили часового. А обнаружив себя раньше времени, можно было разом погубить всю операцию.

— Не дрейфь, лейтенант, — напоследок сказал командир. — Первый бой — как первая баба. Поначалу страшновато бывает. А после ничего, привыкаешь…

Бывалые орлы насмешливо переглянулись.

И только ему было не до смеха. В эти минуты он готов был провалиться сквозь землю, потому что в свои двадцать лет этот молодцеватый красавчик лейтенант все еще оставался девственником.

Не прошло и получаса, как все было кончено. Трое уцелевших бандитов, раненые и безоружные, лежали на земле лицом вниз со связанными за спиной руками. Остальные — там, где каждый из них встретил свою смерть. В их разгромленном логове не спеша хозяйничали бойцы спецотряда, не потерявшие за время схватки ни одного человека.

Лейтенант сидел на росистой примятой траве и с отвращением размазывал по щекам чужую кровь. Кровь Седого. Его лицо, гимнастерка, руки — все было в липкой густой крови, перемешанной с брызгами вышибленного мозга. Это было омерзительное чувство. Казалось, он никогда не сумеет отмыться. И потому у него кружилась голова, а руки дрожали. Но главное заключалось в том, что несколько минут назад этими руками он впервые в жизни убил человека и только благодаря чуду не был убит сам. Благодаря чуду и командиру…

Операция началась совсем не так, как было запланировано. Командир рассчитывал по-суворовски захватить бандитов врасплох, что называется тепленькими. Для этого сперва необходимо было отвлечь часового, который осоловело кемарил на крыльце со «шмайссером» на коленях. Это предстояло сделать проводнику, одному из бандитских лазутчиков, поневоле ставшему предателем. А остальное было уже делом техники.

Выйдя из леса, проводник затравленно оглянулся, съежился, втянул голову в плечи, и пришибленно затрусил в сторону дома. Литовца можно было понять. Не очень-то приятно чувствовать себя мишенью для нескольких десятков автоматных стволов. Но выбора у него не было.

Часовой, как оказалось, вовсе не спал. Волчьим чутьем он моментально ощутил появление на поляне постороннего и, вскинув автомат, резко передернул затвор. Потом, очевидно узнав лазутчика, с облегчением опустил «шмайссер» и лениво поднялся навстречу раннему гостю.

Эту сцену бойцы спецотряда наблюдали сквозь редеющий туман, и оттого происходящее казалось им чем-то призрачным и нереальным. Поначалу все шло хорошо. Литовцы негромко поболтали на своем свистящем языке. Потом часовой, должно быть, что-то заподозрил. И немудрено: бедняга проводник от страха был сам не свой. Настороженно оглядевшись, бандит внезапно вскинул «шмайссер» и прошил предателя автоматной очередью. А затем с криком: «Русские! Русские!» — отстреливаясь на ходу, метнулся обратно к дому. Но так и не добежал, срезанный автоматной очередью кого-то из бывших смершевцев.

Тут-то и началась настоящая заваруха. Спросонья похватав оружие, «лесные братья» открыли беспорядочную стрельбу из всех окон и дверей могучего сруба, разворотить который могла разве что артиллерия. Но было поздно. Бойцы спецотряда молниеносным броском успели подкатиться к нему вплотную и забросали окна гранатами. Вместе с грохотом разрывов послышались изнутри предсмертные вопли и стоны. И спустя несколько минут из дома уже выволакивали уцелевших бандитов.

В суматохе никто не обратил внимания на крохотную покосившуюся баньку, которая одиноко стояла на отшибе под старой раскидистой березой. Случилось так, что после стремительного броска возле нее оказался только лейтенант и укрылся за углом, прижавшись к рассохшейся бревенчатой стене. Между тем стрельба неожиданно затихла, а он так и не успел сделать из своего ППШ ни единого выстрела! Лейтенант был разочарован. И это называется — участвовал в настоящей боевой операции…

Задыхаясь от волнения и по-прежнему держа палец на спусковом крючке, он осторожно вышел из укрытия и направился к дому, решив на всякий случай обойти баньку со стороны леса. Повернул за угол. И вдруг — столкнулся лицом к лицу с высоким бородатым литовцем в зеленом немецком мундире без погон. В руках у бандита был «шмайссер», и дуло его смотрело лейтенанту прямо в живот. Помедли он еще какую-то долю секунды, и этот августовский день наверняка оказался бы для него последним. Но к счастью, в то роковое мгновение лейтенант, скорее от неожиданности, первым успел нажать на курок.

Длинная очередь из ППШ, выпущенная в упор, швырнула литовца спиной на стену бревенчатого сруба. Он выронил автомат и, захлебываясь криком, с искаженным лицом судорожно затрясся, будто сквозь него пропустили мощный разряд электрического тока. Продолжая исступленно палить, пока не закончились патроны в автоматном диске, лейтенант ошеломленно смотрел, как пули впиваются в грудь бандита, рвут на нем проклятый зеленый мундир, разбрасывая вокруг клочья окровавленного сукна и человеческой плоти. Потом, когда автомат захлебнулся, а изуродованное тело мешком сползло на траву, он невольно содрогнулся и попятился с отвращением от этого жуткого зрелища. И в тот же миг кто-то внезапно набросился на него сзади, железной рукой перехватил горло и, полузадушенного, поволок за собой…

Он пришел в себя от резкого обжигающего чувства, будто в горло ему плеснули жидкий огонь. (Один из бойцов, приподняв голову лейтенанта, осторожно влил ему в рот немного спирта.) Мутными глазами недоуменно огляделся и встретил холодный пристальный взгляд склонившегося над ним командира.

— Ну, парень, повезло тебе, — усмехнулся тот. — Не иначе до ста лет жить будешь. — И сняв фуражку, командир с облегчением вытер вспотевший лоб.

Бок о бок с лейтенантом раскинулся на траве обезображенный труп, в котором теперь уже почти невозможно было опознать знаменитого Седого. Метким выстрелом с близкого расстояния ему разнесло голову. Вокруг молча толпились бойцы спецотряда.

От них он узнал, как это было.

Седой, обладающий волчьей хитростью, не ночевал в доме вместе со своей стаей, а схоронился в стоявшей на отшибе неприметной баньке. В случае неожиданного появления русских это давало ему пусть небольшой, но все же реальный шанс под шумок незаметно ускользнуть в лес. Так бы и произошло, не окажись рядом лейтенант со своим автоматом.

Услышав стрельбу, командир спецотряда быстро смекнул, в чем дело. Тем более что Седого с его младшим братом ни среди пленных, ни среди убитых не оказалось. Прикрываясь полузадушенным лейтенантом, матерый волк медленно отходил к лесу и яростно отстреливался из ручного пулемета. Пока подоспевшие бойцы отвлекали на себя его внимание, командир стремительно бросился в обход, хладнокровно прицелился и выстрелил… Конечно, он рисковал ненароком зацепить лейтенанта. Но командир был не просто отличным стрелком. Он был лучшим из лучших.

Потом, сбросив испачканную гимнастерку, лейтенант долго умывался у колодца жгучей ледяной водой. Ему хотелось поскорее смыть с себя эту кровавую скверну. Очиститься и снова стать прежним. Но чем настойчивее он пытался это сделать, тем острее чувствовал произошедшую в нем перемену, глубокий и необратимый перелом, совершившийся в его душе. Это было навязчивое и странное ощущение: ему по-прежнему казалось, будто руки у него — в крови. Лейтенант и не подозревал, что оно будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Как проклятие. Как наваждение. Он видел множество смертей и всерьез полагал, что способен хладнокровно убить человека. Особенно если на нем немецкий мундир. Но ему и в голову не приходило, что на деле все может оказаться совершенно иначе. Насквозь продрогший и опустошенный, лейтенант понимал сейчас только одно: этими руками он больше никогда и никого не убьет. Не сможет убить. Не потому, что это было выше его сил, а потому, что вызывало нестерпимое отвращение. В тот день он сделал свой выбор. И этот выбор определил всю его дальнейшую судьбу.

Солнце медленно поднималось над лесом. Длинные тени легли на поседевшую от росы траву. В ветвях деревьев беззаботно зазвенели птицы. Сквозь редеющий туман проступало чистое голубое небо.

Сидя на рассохшемся, скрипучем крыльце, командир с папиросой в зубах и в расстегнутой до пояса гимнастерке рассеянно допрашивал пленных. На его широкой груди красовалась большая лиловая татуировка — гордый орел со змеей в когтях. Рядом, зябко поеживаясь от утренней свежести, сидел лейтенант в наброшенном на голые плечи деревенском ватнике и задумчиво перебирал найденные у литовцев документы, письма, фотографии.

Все документы были, разумеется, фальшивыми. С их помощью бандиты могли выдавать себя за местных коммунистов, мирных крестьян либо даже участников войны. Письма, написанные на литовском языке, лейтенант и не пытался читать. Ими займутся позже, в Вильнюсском управлении МГБ. На фотографиях были в основном женщины — подруги, жены, матери «лесных братьев», живущие в разных уголках Литвы. Один снимок невольно привлек к себе внимание лейтенанта. На нем была пухлая годовалая малышка в расшитой цветочками, пестрой распашонке. Девочка невинно улыбалась и трогательно прижимала к себе маленького плюшевого мишку. Лейтенант сразу догадался, кому принадлежал этот снимок. Едва тот оказался у него в руках, молодой угрюмый литовец со шрамом на щеке, понуро стоявший у крыльца рядом с остальными бандитами, сразу внутренне напрягся и обжег лейтенанта ненавидящим взглядом исподлобья.

Допрашивать их было, в сущности, бесполезно. Командир нисколько не сомневался, что эти волки даже под пытками все равно ничего не скажут. Но лениво продолжал допрос скорее для порядка, нежели по необходимости. Время от времени командир поворачивал голову и зычно окликал старшину, разбиравшего вместе с несколькими бойцами обнаруженный в погребе бандитский арсенал. Оттуда уже были извлечены и брошены на траве у крыльца десятки автоматов и винтовок — преимущественно немецких, хотя попадались и наши, захваченные у убитых красноармейцев; пять ручных пулеметов; три увесистых ящика с патронами, гранатами, минами; парашютный мешок с обмундированием, опять-таки нашим и немецким; целая груда листовок, призывавших местное население на борьбу с «русскими оккупантами».

— Ну чего там еще, Гупало?

— Да потихэсеньку, — выбираясь из погреба, басовито отозвался старшина, здоровенный седоусый хохол, похожий на гоголевского Тараса Бульбу. На плечах у него лежали два новеньких фаустпатрона.

— Ого, — самодовольно усмехнулся командир, — да этим целый полк вооружить можно…

— Товарищ майор, тут еще патефон есть! — радостно крикнул из погреба боец. — И пластинки!

— Валяй все наверх, Антипов, — распорядился командир. И, повернувшись к лейтенанту, добавил: — Ну-ка, грамотей, погляди, что они там нашли…

Патефон оказался превосходным — немецкий, каких среди прочих трофеев немало привезли в Россию после войны. Лейтенант и сам не отказался бы иметь такой. Вместе с ним из погреба извлекли добротный фибровый чемодан с пластинками. В основном они были литовские, довоенные, с национальными песнями. Нашлось и десяток немецких, с музыкой из популярных кинофильмов и военными маршами.

— Барахло, товарищ майор, — бегло перебрав их, заключил лейтенант.

— Барахло, говоришь? А ну-ка давай поглядим.

Командир, за годы войны сам поневоле немного освоивший немецкий, деловито порылся в ящике, извлек оттуда одну пластинку и даже присвистнул от удовольствия:

— Вот тебе раз… А ты говоришь: барахло… Эй, Гупало, а ну заводи эту хреновину!

Старшина огромными ручищами осторожно завел хрупкую машину, и вскоре над лесной поляной медленно поплыла дивная и всеми любимая мелодия. Бойцы, нехотя орудовавшие лопатами на краю леса, как по команде повернули головы, а лейтенант смущенно улыбнулся и опустил глаза. Это была «Серенада Солнечной долины». Настоящая американская пластинка, чудом затесавшаяся среди литовских песен и фашистских маршей. И как это он ее проглядел?

Когда пластинка доиграла, командир велел старшине завести ее еще раз. Он как будто забыл про пленных и думал теперь о чем-то своем, отрешенно покусывая стебелек дикой ромашки, сорванной им у крыльца.

— Готово, товарищ майор, — выбрав паузу, негромко доложил подошедший сержант.

Командир устало потянулся, застегнул гимнастерку и, переломив цветок, отшвырнул его прочь.

— Слышь, Гупало, — бросил он старшине, — валяй, что ли, веди этих волков…

Под дулами автоматов литовцев отвели к краю широкой ямы, куда выкопавшие ее бойцы уже сбросили тела убитых бандитов и проводника. Выстроившись в шеренгу, «лесные братья» угрюмо и молчаливо глазели по сторонам и выглядели совершенно равнодушными к своей участи. Казалось, им куда важнее были пестрые краски приближающейся осени, звонкие голоса птиц, живые солнечные пятна, мерцавшие у ног на примятой траве, и небо — выцветшее августовское небо с караванами белых облаков, которого им уже никогда больше не увидеть…

Разглядывая их угрюмые лица, лейтенант невольно поразился самообладанию и мужеству этих людей. Они знали, за что шли на смерть. И теперь, на краю бездны, мирно наслаждаясь последними мгновениями бытия, всем своим видом показывали гордое презрение к тем, кого называли проклятыми «оккупантами».

— Валяй, что ли, лейтенант, — зевая, произнес командир.

Машинально поправив воротничок своей влажной гимнастерки — по возвращении с задания он будет стирать ее еще не один раз, — лейтенант развернул набросанный небрежными каракулями листок приговора. Все понимали, что формальности были совершенно излишни, но командир, как всегда, строго придерживался установленного порядка.

— Именем Литовской Советской… — не своим голосом начал лейтенант. И тотчас осекся, потому что один из бандитов — тот самый, кому принадлежала фотография девочки, — метнув на него испепеляющий взгляд, смачно сплюнул, и лейтенант невольно содрогнулся от невыразимой ненависти, блеснувшей на мгновение в его глазах.

— Ах так, — угрожающе произнес командир. И, обернувшись к старшине, загадочно произнес: — Слышь, Гупало, а ну-ка неси сюда этот чертов патефон!

Старшина не заставил себя долго ждать. Заодно с патефоном он на всякий случай приволок и чемодан с пластинками и недоуменно уставился на своего командира.

Выбрав пластинку, тот с недоброй усмешкой процедил:

— Сейчас мы вам отходную сыграем…

В тишине, нарушаемой лишь озабоченным гудением невидимого шмеля, шершаво зашуршала игла патефона. Затем послышалась нарастающая дробь барабанов. И вскоре под ликующие взрывы меди и ритмичный чеканный шаг сотни лающих арийских глоток громогласно запели бравый фашистский марш.

Лейтенант внутренне содрогнулся. Он вдруг почти воочию увидел эти марширующие железные легионы. Бесчисленные полчища механически бездумных убийц, которых уже давно не существовало на свете, но которые по-прежнему продолжали топтать сапогами его измученную кровоточащую память.

Он видел, как напряглись и потемнели угрюмые лица литовцев. Как один из них — опять-таки тот самый, со шрамом, — неожиданно сорвался с места и бросился на командира, точно затравленный волк. Как стремительным движением командир спецотряда вскинул свой неразлучный трофейный вальтер. И в тот же миг, разом заглушив проклятый патефон, свинцовым ливнем яростно хлестнули автоматы. Что было дальше, лейтенант уже не видел. С искаженным лицом он судорожно отвернулся и закрыл глаза…

В пронизанном солнцем лесу мирно звенели птицы. Ловко орудуя лопатами, пятеро бойцов спецотряда поспешно забрасывали влажной землей широкую яму. Остальные невозмутимо дымили в сторонке и глухо переговаривались между собой. Седоусый хохол старшина, сокрушенно качая головой, склонился над разбитым патефоном. Расстреляв всю обойму, командир последней пулей заставил его замолчать навсегда. Убедившись, что починить добротную вещь уже не удастся, старшина со вздохом собрал обломки в охапку и бросил их в полузасыпанную братскую могилу.

Тем временем командир, попыхивая папиросой, одиноко стоял в стороне и задумчиво глядел на окружавший заброшенный хутор старый, заглохший сад. Лейтенант не видел его лица, но инстинктивно почувствовал, что командир обращается именно к нему:

— Рябины уродилось много… Холодная будет зима…

Когда отряд, нагруженный захваченным у бандитов оружием, выбирался через лес обратно на шоссе, где дожидались его крытые брезентом «студебекеры» Литовского управления МГБ, лейтенант понял, что с него хватит, и твердо решил безотлагательно подать рапорт о переводе. Недаром начальник спецшколы перед выпуском намекал, что таким, как он, головастым и сообразительным, место не на «передовой», а в Москве. «Пуля — она дураков любит. А умный на рожон не полезет. Умный себе такое местечко найдет, где и щи покислей, и п… потесней. Так-то, сынок…» Отныне лейтенант тоже решил стать умным.

Это боевое задание стало для него первым и последним…

Часть первая

ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

22 мая

Псковская область. Район границы с Эстонией

5.00

— Цыган, проснись! Засада!

Водитель головной машины Степаныч первым заметил опасность, но было поздно…

Ехали они всю ночь напролет, и немудрено, что порядком умаялись. Сидя за баранкой, Степаныч, пожилой матерый водила с изрядным брюшком — недаром он состоял в партии любителей пива, — по обыкновению, слушал Цыгана, без умолку травившего анекдоты, жмурился от удовольствия и во все горло с жеребячьим восторгом ржал.

Анекдотов Цыган знал целую прорву: еврейских и политических, житейских и матерных, про старых и «новых русских», с солью и с перцем — словом, таких, что слезу вышибало. С его неиссякаемым запасом впору было по «ящику» выступать. И Степаныч не сомневался, что Цыган шутя заткнул бы за пояс того мордастого одесского «джентльмена» из популярной телепередачи, который настырно мозолил народу глаза, пробиваясь в звезды экрана.

Ясное дело, травил Цыган анекдоты не только ради забавы. Дорога была дальняя. Срок доставки груза такой, что времени на перекуры просто не оставалось. Да что перекуры — лишний раз не остановишься и не отольешь. Поэтому и гнали они машины всю ночь напролет как угорелые. А чтобы ребята от усталости ненароком не задремали и не зарулили бы вместе с грузом прямо в кювет, Цыган, а может, и не Цыган, придумал забавную штуку: установил у каждого в кабине карманную рацию и до утра без умолку травил им свои анекдоты.

Ездили они обычно колонной. По пять, а то и по пятнадцать машин. Загружались в Москве, на одном из заводских или железнодорожных складов, и с ветерком гнали тяжелые трейлеры за кордон, в Прибалтику.

Ребята подобрались что надо. Бывалые «дальнобойщики» — каждый за баранкой по меньшей мере два десятка лет. А Степаныч — так и все тридцать без малого. Желающих попасть к ним в бригаду было хоть отбавляй. Только не всех брали. При найме на работу начальство разве что в задницу не заглядывало. Отбор был строжайший: кроме водительского стажа и характеристики с прежнего рабочего места, которую, кстати, нешуточно проверяли, обязательно чтоб не пил (дозволялось только пиво), не курил, имел семью, желательно побольше, и отродясь не был замешан ни в каком криминале. Зато и платили им по высшему разряду. Не то что в прежние времена. Хоть и тогда «дальнобойщики» на бедность особенно не жаловались. Кому надо — устраивали московскую прописку, квартиру, детишек в приличную школу или сад. Не было проблем ни с отпуском, ни с санаторием. Ну а если кого по дороге замочат (случалось у них грешным делом и такое), то похороны тебе по высшему разряду, а семье — валютный счет в банке. Одним словом, фирма веников не вяжет. А на такую фирму и пахать не западло.

За полтора года работы Степаныч намотал уже без малого сотню рейсов. Пункты назначения всегда были разные: Калининград, Таллин, Клайпеда. Порой разгружались в Питере или мчались транзитом через Белоруссию в Польшу. Что они возили, Степаныч никогда не интересовался. Любопытные у них вообще долго не задерживались. Но конечно, все ребята в бригаде знали, что в трейлерах был металл. Откуда его везли и куда, кто заправлял этим делом и кто получал баснословный навар — это, как говорится, было делом фирмы. А наше дело маленькое: крути себе баранку да языком не болтай.

Болтать языком у них дозволено было одному Цыгану, который неизменно сопровождал все грузы от места погрузки до места назначения. Судя по всему, был он в фирме далеко не последним человеком. Но с народом держался запросто, как свой. Травил анекдоты, выбирал дорогу, договаривался с таможней, контачил с фирмачами, следил, чтобы на всем маршруте для ребят были всегда готовы жратва и питье. Безотказно давал взаймы сотню-другую баксов. Понапрасну собак ни на кого не спускал. Однако порядок в бригаде был у него железный. Цыган знал их всех как облупленных. И если уж подмечал за кем-нибудь гнильцу — увольнял без лишних разговоров.

На вид Цыгану было немногим больше тридцати. Смышленый и оборотистый, он успел отучиться в институте, знал несколько языков, легко находил подход к разным людям и сразу становился душой любой компании. Да и с виду был ничего: крепкий, смуглый, веселый. Бабы таких особенно любят. Одевался неброско, но со вкусом. Кто он был по национальности, оставалось для ребят полной загадкой. Одни считали его евреем, другие обрусевшим турком, как Остапа Бендера, третьи — молдаванином. Сам он отвечал на этот вопрос примерно так: «Национальность? Нет у меня национальности. А по профессии я — цыган».

В эту ночь он как всегда развлекал ребят анекдотами, а под утро, умаявшись, незаметно задремал. На сей счет у Степаныча был негласный приказ самого Цыгана — немедленно будить его, а то мало ли что? Но сегодня Степаныч сам маленько расслабился, между делом задумался о своем и… не выполнил приказа. Рейс был обычный. Пять трейлеров с грузом шли себе окольным путем в Эстонию (Цыган специально выбирал такие маршруты, чтобы не светиться). Трасса — затерянная в лесах двухполоска некогда военного значения — совершенно пуста. До эстонской границы оставалось каких-нибудь полчаса ходу. И Степаныч махнул на дисциплину рукой. Мол, пусть себе парень маленько поспит.

Светало. Лес по обеим сторонам дороги уже не казался таким зловещим и глухим, как ночью. В бирюзовом небе таяли последние утренние звезды. День обещал быть погожим, солнечным. В самый раз, чтобы повозиться на дачном участке. Чем Степаныч и намеревался заняться сразу по возвращении из рейса. Благо выходных у него будет целая неделя…

Все произошло стремительно и внезапно, как в заправском боевике. Впереди из леса вдруг выскочил крытый брезентом пятнистый «Урал» и встал поперек дороги как вкопанный. Рассчитано было точно: Степанычу только и оставалось, что затормозить; то же самое вынуждены были сделать и другие ребята. Тяжело груженная махина остановилась буквально в десятке метров от грузовика, из крытого брезентом кузова которого в мгновение ока высыпали здоровенные бугаи с автоматами и бросились окружать колонну. Один из них, очевидно старшой, на бегу вскинув ствол, угрожающе навел его на Степаныча.

— Цыган, проснись! Засада! — не своим голосом воскликнул тот и машинально пригнулся к баранке.

Но было поздно. Раскрошенное автоматной очередью, дождем брызнуло лобовое стекло. А Степаныч, отброшенный на спинку сиденья, зашелся в предсмертном вопле, с ужасом глядя, как из его распоротого живота судорожно разлетаются кровавые лохмотья…

Ошалевший от неожиданности и весь забрызганный кровью, Цыган не помнил, каким чудом ему удалось вырваться из этой заварухи. Спасла его, должно быть, только отменная реакция, выработавшаяся за годы десантного прошлого.

На ходу выдернув пушку, он кубарем метнулся вон из кабины. Сшиб распахнутой дверью какого-то зазевавшегося бугая с автоматом. Навскидку всадил в него пулю и, бросившись наземь, закатился под колеса.

Вокруг была отчаянная суматоха. Слышались яростные крики вперемешку с забористым матом. Метались какие-то ноги в тяжелых армейских полуботинках. Внезапно перед самым его носом возникла чья-то оскаленная рожа, и Цыган тотчас в упор саданул в нее из своего «люгера». Подхватил брякнувший об асфальт автомат. Пригнулся. И в два прыжка молниеносно нырнул в придорожный кювет. И в тот же миг над его головой засвистели пули.

Перекатившись по росистой траве на несколько метров в сторону, Цыган вскинул над головой куцый омоновский «калаш» и вслепую полоснул по дороге. Кто-то завопил, словно недорезанная свинья. И сразу затрещали ответные очереди. Стая пуль клочьями разметала придорожную траву в том месте, где только что лежал Цыган. Сам он снова успел перекатиться в сторону. Снова вскинул автомат и наугад хлестнул по дороге. Потом бросил отстрелявшийся «калаш». Перекатился еще раз. И, вскочив на ноги, что было духу припустил к лесу. К счастью, до того было уже рукой подать…

Раскинувшись на сырой земле, покрытой первой весенней зеленью, Цыган ошеломленно смотрел в небо и тяжело дышал. Сердце его колотилось как бешеное. В ушах стоял колокольный звон. За какие-то минуты, продираясь сквозь лесные дебри, он пробежал по меньшей мере несколько километров. Сначала позади слышались крики и автоматные очереди. Потом все стихло. Вокруг сумрачными великанами громоздились вековые сосны и ели. Их верхушки уже позолотило утреннее солнце. А по всему лесу серебряными колокольчиками восторженно звенели птицы.

Произошедшее до сих пор казалось ему страшным сном. Такое не могло, не должно было случиться! По этой трассе они мотались без охраны уже десятки раз. Считалась она здесь самой неприметной и безопасной. Потому что существовал договор. Железный договор с местными ребятами, согласно которому те обязались не трогать наши грузы. И до сих пор не трогали. Как и мы их. Ну а если бы у шефа возникли с местными какие-либо проблемы, Цыгана бы немедленно предупредили. Просто отправили бы с грузом в другую сторону, чтобы не рисковать. Благо клиентов у фирмы повсюду было хоть отбавляй. Так что же, черт побери, все это значит?!

Давешние бугаи на шоссе не были похожи на какую-нибудь мелкую банду, решившую втихаря поживиться чужим добром. Да и здешние авторитеты не допустили бы на своей территории такого беспредела. А уж сами и подавно не стали бы мараться. Нужны им какие-то жалкие сто тонн никеля… Однако дураку понятно, что это была хорошо спланированная и подготовленная акция. И участвовали в ней отнюдь не желторотые легионеры, которые толком пушку держать не умеют, а настоящие профессионалы. Значит, это война. Новая война за передел сфер влияния. И он, Цыган, едва не стал одной из первых ее жертв.

А Степаныча, похоже, замочили. Жалко. Хороший был мужик. Хоть и не разбудил Цыгана, как было велено. И сам он тоже хорош! Расслабился. Закемарил. Одним словом, потерял бдительность… Ладно, чего уж там. После драки кулаками не машут. И что бы он мог поделать — один со своей пушкой против этого блицкрига?

Груз теперь, ясное дело, перемаркируют. Оформят необходимые бумажки. И по-быстрому сплавят тем же эстонцам. Так что ищи-свищи ветра в поле. Старый пиратский способ. В свое время Цыган и сам этим промышлял. Тогда железки за кордон сплавляли все кому не лень и постоянно устраивали пиратские разборки, норовя вырвать друг у друга лишний кусок. Будто этих паршивых железок на всех не хватит. Сколько кровищи повыпустили! А все жадность.

Машины, конечно, тоже можно списать в расход. Будут они теперь бегать где-нибудь в Эфиопии или в Индии. Смотря кто купит. А ребят маленько постращают, чтоб языком не трепали, и отпустят. Что с них взять? Объясняться с шефом все равно придется ему, Цыгану. А у шефа разговор короткий. И аргумент всегда один — пуля…

От влажной земли промозгло тянуло холодом. Отдышавшись немного, Цыган вскоре почувствовал, что начинает мерзнуть. Это и неудивительно: был он в одной заляпанной кровью легкой рубашке. Его кожаный пиджак, «дипломат» с документами на груз, собственные паспорт и бумажник — все осталось в машине. Положение было нарочно не придумаешь: один среди глухого леса, без денег, без документов, весь в крови и с пушкой. К счастью, сам он почти не пострадал. Только пока бежал, в кровь расцарапал себе лицо и руки, будто продирался сквозь колючую проволоку. Теперь необходимо было как-то отсюда выбираться. Надо было пулей лететь в Москву и доложить обо всем шефу. А тот пусть сам разбирается с местными пиратами. Поднявшись, Цыган осторожно побрел в сторону дороги.

Как он и предполагал, злополучных трейлеров с никелем уже и след простыл. Остались лишь осколки расстрелянного лобового стекла и присыпанные песком пятна крови на асфальте. Налетчики сработали быстро и профессионально. Даже стреляные гильзы подобрали. Правда, не все. От трупов они избавятся где-нибудь в другом месте, так что и концов не найдешь. Эх, Степаныч, Степаныч…

Поминутно оглядываясь, Цыган шагал по дороге добрых полчаса, прежде чем услышал за спиной гул мотора первой попутной машины. Это оказался новенький «опель-омега» темно-вишневого цвета и почему-то с московскими номерами. У Цыгана сразу отлегло от сердца — не иначе сам Бог послал.

Увидев такого автостопника, всякий разумный водитель непременно прибавил бы газу, но этот почему-то остановился. Цыган вприпрыжку догнал машину. За рулем сидел немолодой плечистый дядька явно не робкого десятка, лицо которого отчего-то показалось Цыгану смутно знакомым. Покосившись на странного попутчика, тот молча выслушал его шитую белыми нитками байку про аварию, в которую он якобы попал, и так же молча кивнул — садись. Цыган с облегчением плюхнулся на сиденье и только сейчас почувствовал, как он смертельно устал. От вечного изматывающего чувства опасности. От всей своей бестолковой жизни. От самого себя… Знал бы он, какой непредвиденный финт уготовила ему коварная судьба, — ни за что бы не сел в эту проклятую машину! Но в том-то и вся штука, что от судьбы не уйдешь.

Лишь подъезжая к Пскову, хозяин «опеля», многозначительно кашлянув, разбудил задремавшего Цыгана и поинтересовался:

— Куда едем, парень?

Цыган машинально схватился за карман с пушкой.

— А?.. Что?..

— Куда едем, спрашиваю? — не моргнув глазом, невозмутимо переспросил хозяин.

— В Москву… — облегченно вздохнул Цыган. И снова уронил голову.

Москва. Крылатское

6.30

Утро начинается с рассвета…

Только не для всех. Ее утро обычно начиналось с первого телефонного звонка. И так день за днем. Год за годом. И винить в этом ей было некого. Ведь она сама выбрала себе такую жизнь…

Разбуженная ни свет ни заря, Ника спросонья бормотала эту традиционную фразу, потом неверной рукой нащупывала в изголовье постели трубку сотового телефона и раздраженно произносила вторую:

— Психушка слушает…

Звонили ей в любое время дня и ночи. И по будням, и по выходным. Причем звонившие были совершенно убеждены, что имеют неоспоримое право вторгаться в ее личную жизнь. Поэтому, наверное, никакой личной жизни у нее и не было. А были — так, одни мгновения, жалкие лоскутки, которые ей чудом удавалось выкраивать в перерывах между работой. И то не всегда.

С тех пор как по окончании журфака Ника пришла на телевидение, жизнь ее превратилась в сплошной кошмар. Она перестала быть человеком и сделалась похожа на белку в колесе. Шуструю такую белочку, которую хоть и кормили орехами, но заставляли ежедневно вертеть огромный мельничный жернов. И она вертела. Вот уже шестой год. Интересно, на сколько лет ее хватит?

Как ни странно, после английской спецшколы она мечтала поступить в Институт внешней разведки при КГБ. Естественно, под влиянием отца, старого разведчика, который дослужился в этой конторе до генерала. И конечно, дурацких книжек — это он называл их дурацкими, — бесконечных детективов и триллеров, которых она перечитала в оригинале целую пропасть и всерьез заболела шпионской романтикой.

Это началось после смерти матери, когда Нике было всего тринадцать лет. Отец и раньше воспитывал ее как мальчишку. Благодаря ему она росла сильной и независимой, с детства занималась спортом: сперва гимнастикой и плаванием, затем стрельбой и каратэ. В трудные минуты никогда не терялась, а при необходимости умела и постоять за себя. А уж смелости ей было не занимать… Дружила она в основном с мальчишками — и в школе, и во дворе. Поначалу те, как водится, пытались ее поколотить, но, получив вполне профессиональный отпор, зауважали и приняли в свою компанию. Одним словом, с мужиками она всегда легко находила общий язык. И в глубине души жалела, что сама не родилась мужчиной.

Плакала она в детстве только раз: на похоронах матери. В тот промозглый октябрьский день, собственно, и закончилось ее детство. Несколько дней она ничего не ела. Несколько недель ни с кем не разговаривала. Несколько месяцев ни разу не улыбнулась… Чтобы немного ее отвлечь, отец (сам убитый горем и на всю жизнь так и оставшийся вдовцом) принес ей кучу английских книжек: бульварных романов с аляповатыми коллажами на обложках про похождения Джеймса Бонда и иже с ним. Без всякого интереса, скорее чтобы попрактиковаться в английском, Ника начала их читать и… к другим впоследствии уже почти не притрагивалась. За классику она впервые взялась только перед вступительными экзаменами (до этого успешно обходилась шпаргалками), но и открыв для себя настоящую литературу, не перестала быть поклонницей детективного жанра.

В своих мечтах она неизменно представляла себя эдакой современной Мата Хари, коварной и обольстительной супершпионкой, бесконечно кочующей по экзотическим заграницам в поисках головокружительных приключений. Влюбленная в этот воображаемый образ, Ника, закончив школу, заявила отцу, что намерена поступить в Институт внешней разведки. Заявила не потому, что рассчитывала на отцовские связи — она вообще привыкла всего в жизни добиваться сама и никогда не сомневалась в своих способностях. Ей просто было интересно, что он на это скажет.

«Только через мой труп», — лаконично и безоговорочно ответил отец. Уж он-то как нельзя лучше знал подлинную цену подобного рода шпионской романтике. Ника пыталась возражать, приводила наивно неоспоримые доводы. Но отец был как кремень и ничего не желал слушать. Тогда она просто ушла из дома. А когда старик, поставив на уши всю милицию, вскоре ее нашел — больше месяца с ним не разговаривала. В результате, поразмыслив, Ника поступила на журфак МГУ, а Арсений Эдуардович лишний раз убедился, что своим воспитанием он оказал дочери медвежью услугу: у Ники был не по-женски твердый мужской характер. И оставалось только догадываться, какие проблемы это сулит ей в будущем…

Почему она поступила на журфак? Почему не в «заборостроительный» или в МГИМО? Почему не выскочила замуж за иностранца, как многие ее подруги, и не уехала навсегда из этой «страны дураков»? На этот вопрос Ника и сама не сумела бы дать точного ответа. Журфак она выбрала наугад, только потому, что считала журналистику своего рода разновидностью шпионской деятельности, позволяющей ей проявить свои разнообразные таланты.

Учеба прошла как-то мимо нее. В этот период своей юности Ника открыто вольнодумствовала (благо наступили новые времена), крутила мимолетные романы, моталась по всевозможным тусовкам, успела выскочить замуж и развестись, словом, вела обычную студенческую жизнь, которая затем составляет основу будущих ностальгических воспоминаний. Шла перестройка. Нравы в университете и по стране в целом становились все либеральнее. Открыто критиковать власти стало модой. И все с нетерпением ждали: чем же это очередное потепление закончится?

Для Ники все едва не закончилось крахом на госэкзаменах, когда она ничтоже сумняшеся заявила преподавателю научного коммунизма, твердокаменному партийцу с полувековым стажем, что считает марксизм лженаукой, а партию — преступной организацией. На первый взгляд ничего крамольного в подобном заявлении не было. И в прессе, и по телевидению, и даже в Верховном Совете уже открыто звучали и более невозможные вещи. Но взбешенный экзаменатор влепил Нике единицу и с треском выгнал «наглую диссидентку» вон… Спас ее добрейший декан, всегда относившийся к Нике с симпатией. Чтобы не портить девушке диплом, он добился негласного превращения гордой единицы в заурядный трояк. При этом сама Ника даже гордилась своей выходкой.

А через месяц с небольшим грянул августовский путч. И были танки на улицах, и тревожные ночи у «Белого дома». И был трехцветный флаг, гордо реющий на ветру взамен опостылевшего красного, и головокружительная радость победы, хоть и непонятно, кого над кем. И вместе с научным коммунизмом навсегда канули в прошлое ее золотые студенческие годы. А Ника с новеньким дипломом пришла работать в Останкино, куда ее благополучно сосватал один из друзей. В ту пору она еще не знала, на что идет.

Начинать ей пришлось, как водится, девочкой на побегушках. И пришлось основательно посуетиться, прежде чем ее заметили и сделали ассистентом режиссера, с которым, увы, неизбежно пришлось переспать. Подобные предложения Ника впоследствии получала почти ежедневно. Ничего не поделаешь — природа не обделила ее внешними данными. Впрочем, довольно скоро она научилась добиваться от мужчин своего, избегая постели, и успешно пользовалась этим нелегким житейским опытом. Спустя три сумасшедших года, уже будучи сотрудницей частной телекомпании «Фокус», Ника сумела наконец пробить в эфир собственную телепередачу, которая неожиданно принесла ей широкую известность и настоящий зрительский успех. Так родился «Криминальный канал».

В это утро первым ей, как всегда, позвонил Левка Эпштейн, ее правая рука и верный ассистент, у которого, по его собственному признанию, мама была русская, а папа — настоящий одесский еврей. Каждый день он, как нарочно, будил ее в те самые минуты, когда Ника еще самозабвенно парила на крыльях сладкого утреннего сна, и своей картавой пулеметной скороговоркой безжалостно возвращал на грешную землю. Был он из той неутомимой породы людей, которые и днем и ночью непрестанно думают о работе. Впрочем, за это Ника его и держала.

Начинал Левка обыкновенно с места в карьер и за несколько секунд выстреливал столько информации, что разобраться в ней и на трезвую голову было нелегко, а тем более спросонья. По этой причине Ника вынуждена была выслушивать его снова и снова, прежде чем до нее постепенно доходил смысл сказанного, или, взглянув на часы, просто посылала Левку к черту.

Вот и теперь, едва его пулеметная лента иссякла, она машинально зевнула и первым делом полюбопытствовала: который час? Ага, половина седьмого. В сущности, со стороны Левки это было форменное издевательство. И Ника уже приоткрыла рот, чтобы недобрым словом помянуть его русскую маму заодно с папой-евреем, а затем отключить телефон, но Левка ее опередил, взволнованно протараторив свою коронную фразу:

— Старуха, я же говорю: это очень серьезно!

У него всегда и все было очень серьезно. Особенно посреди ночи. И смирившись с неизбежным, Ника приготовилась к очередному словесному расстрелу.

Как выяснилось, первая угроза исходила от аппаратной видеозаписи, где сегодня должны были состояться прогон и монтаж. Но все неожиданно «повисло на люстре», как выражалась Ника, потому что накануне, отказавшись от Левкиных услуг, она впопыхах неправильно оформила заявку, и теперь ее необходимо было переделывать. Кроме этого, в уже смонтированных сюжетах внезапно обнаружился брак по звуку, что тоже сулило лишние хлопоты. И, наконец, коварную подлянку подбросила видеотека, наотрез отказавшаяся сотрудничать с «Криминальным каналом», потому что Ника уже вторую неделю забывала вернуть в архив взятые ею кассеты (дай Бог еще вспомнить, куда она их подевала). Но главное заключалось в том, что директор программ, посмотрев их последнюю телепередачу, вдруг оказался крайне ею недоволен и вчера успел намылить Левке шею, а сегодня требовал Нику к себе на ковер.

— Я же говорил, старуха, это очень, очень серьезно!

— Ладно, Лелик, — нехотя выбираясь из постели, вздохнула Ника. — Я все поняла. Отбой…

Выходить на ковер и спарринговаться с начальством давно стало для Ники привычным делом. При всей своей популярности у зрителей «Криминальный канал» слыл наверху передачей весьма и весьма неблагонадежной, поскольку запросто вторгался туда, куда посторонним решительно не следовало совать свой нос. В противном случае он попросту не был бы «Криминальным каналом». И, прекрасно осознавая это, Ника всегда до последнего сражалась за свое детище. Она готова была терпеть любые унижения, выслушивать любые угрозы, давать любые обещания. Но ковер неизменно покидала непобежденной. В свою очередь, наверху ее до поры терпели, но явно не любили, не без оснований считая Нику человеком совершенно неуправляемым.

Не успела она встать на ноги, как телефон вновь призывно замурлыкал веселой музыкальной трелью. На сей раз это был Сашка Никитин, ее «верховный» продюсер, который, к слову сказать, никогда ей в такую рань не звонил, поскольку обыкновенно дрых до одиннадцати и лишь после полудня заявлялся на студию. Оказалось, накануне вечером он крепко надрался с какими-то фирмачами в «Метелице» да вдобавок вообразил, что с ним по старинке была и Ника. И теперь, томимый жесточайшим похмельем и беспамятством, Сашка ненавязчиво интересовался: не помнит ли она, куда он по пьянке задевал свой кейс? Разумеется, она не помнила. И в «Метелице» тоже с ним не была. И вообще, она с ним давно не спит, а отношения у них теперь сугубо официальные. Но как всякая милосердная женщина, Ника тотчас дала Никитину несколько полезных советов: во-первых, поскорее выпить «Алказельцер», а во-вторых, попытаться вспомнить, где он, собственно, провел эту ночь? Озадаченный, Никитин удивленно хмыкнул, рассеянно извинился и отправился вспоминать.

Следующий звонок, теперь уже по городской линии, раздался буквально через минуту, будто поджидал своей очереди. Но отвечать на него Ника не стала. Глухо чертыхнувшись, она решительно вырубила телефон и вслепую заковыляла в ванную.

Что же это за райское наслаждение — бодрящий холодный душ! Ника испытывала глубочайшее презрение к тем рахитичным неженкам, которые предпочитали надираться по утрам крепчайшим кофе в тщетной надежде, что это впрыснет необходимую свежесть в их мозги, вместо того чтобы просто заставить себя встать на несколько минут под ледяную воду. «В здоровом теле — здоровый дух», — с детства любил повторять ей отец. И вот уже много лет Ника ежедневно закаляла свое тело.

Полная бодрости, она вернулась в комнату. Распахнув занавески и окно, впустила в дом нетерпеливое весеннее солнце. А после, как была нагишом, уселась на ковре в позу лотоса и занялась дыхательными упражнениями. Это был ее неизменный утренний ритуал. Сначала холодный душ. Затем полчаса медитации. И, наконец, полчаса гимнастики и отработки приемов карате. По возможности Ника старалась дополнять этот комплекс ежедневной утренней пробежкой. Но сегодня у нее было уже маловато времени.

Нагая и воинственная, как заправская амазонка, она легко и бесшумно двигалась по комнате, яростно кроила воздух ребром ладони и в стремительном прыжке метала босыми пятками молнии. Поддерживать себя в надлежащей спортивной форме было для Ники так же естественно, как для большинства женщин делать макияж. Но в отличие от них она считала, что красота — далеко не единственное оружие слабого пола. По ее глубокому убеждению, кроме смазливой мордашки в наше время необходимо было иметь еще и крепкие мускулы, чтобы, например, раз десять выжать на руках пудовую гирю. Чем Ника и занималась каждое утро. В глубине души она вообще не признавала разделения полов на слабый и сильный. Все это придумали мужики, чтобы изначально закрепить свое мнимое превосходство, которое, если разобраться, было просто звук пустой. Хотя сами они с присущей им твердолобостью были убеждены в обратном. И не исключено, что именно по этой причине Ника до сих пор и пребывала в гордом одиночестве.

Разумеется, она успела побывать замужем. И даже повторить эту авантюру дважды. Оба ее официальных избранника, как и большинство неофициальных или просто случайных, которых, что уж греха таить, тоже было немало, обладали, все вместе и каждый в отдельности, целым комплексом разнообразных неоспоримых достоинств, способных осчастливить любую женщину. Но только не Нику. Для них, при всех ее столь же неоспоримых достоинствах, она оставалась прежде всего женщиной, то есть выскочкой и слабым полом, но уж никак не личностью, с которой необходимо было считаться. Даже самые лучшие из них органически не способны были воспринимать ее иначе. А потому в большинстве своем неизменно оставались для нее просто самоуверенными кобелями и безответственными эгоистами. А при таком раскладе стоит ли мечтать о счастье и взаимопонимании? Она и не мечтала. Уже не мечтала, окончательно смирившись с невозможностью когда-либо встретить свой идеал, который продолжал для нее существовать только в дурацких книжках…

После основательного разогрева Ника еще раз наскоро ополоснулась под холодным душем. Завернулась в роскошный махровый халат и, прихватив с собой ненавистную телефонную трубку, отправилась завтракать. Она давно привыкла между делом ежеминутно отвечать на бесперебойные звонки, среди которых могли оказаться и действительно важные.

Постороннему человеку могло бы показаться, что в списке ее знакомых числится по меньшей мере пол-Москвы. И отчасти это была правда. Незакомплексованная и общительная, Ника легко сходилась с людьми и повсюду заводила новые знакомства. Кроме коллег-телевизионщиков и ближайших друзей, среди них были самые разнообразные люди: политики, чиновники, бизнесмены, ученые, журналисты, писатели, художники, фотографы, артисты, музыканты, военные, спортсмены, учителя, врачи, менеджеры, брокеры, инженеры, программисты, хакеры, рабочие, торговцы, домохозяйки, студенты, школьники, священнослужители, ведьмы, колдуны, экстрасенсы, астрологи, милиционеры, юристы, следователи, мафиози, бандиты, охранники, воры, таможенники, частные детективы, сутенеры, проститутки, гомосексуалисты, трансвеститы, кидалы, мошенники, карточные шулеры, наркоманы, торговцы «дурью», бармены, официанты, вышибалы, безработные, пьянчуги, бомжи… Впрочем, куда проще сказать, кого среди них не было.

Неудивительно, что Нике постоянно звонили. Звонили друзья и знакомые. Друзья друзей и знакомые знакомых. Просто какие-то сумасшедшие, Бог знает как раздобывшие Никин номер. Но в основном звонили ее информаторы, совершенно особый и незаменимый контингент, без которого стало бы немыслимо существование «Криминального канала». Звонки преследовали ее всегда и повсюду. И порой у Ники возникало маниакальное чувство, будто она сама превратилась в испорченный телефон…

Это произошло, когда Ника во всеоружии своего неотразимого обаяния и красоты уже надевала туфельки, намереваясь ехать на студию. Внезапный звонок — однако не телефонный, а в дверь — невольно заставил ее вздрогнуть. «Кого там еще принесло?» — с недоумением подумала она, смутно припоминая, что как будто никого не ждет. Загадочный звонок между тем повторился, сопровождаясь какими-то отчаянными и истерическими нотками.

Озадаченная, Ника распахнула первую, деревянную дверь своей домашней крепости, и через глазок второй, железной и неприступной, настороженно выглянула на площадку. Там, жалкая и расхристанная, стояла Люська — Людочка Андросова, ее давнишняя школьная подруга, с которой Ника не виделась уже несколько лет. И что бы это могло значить?

Услышав шум, Люська судорожно вцепилась в дверную ручку и, давясь слезами, выкрикнула:

— Ника! Это я, Люда! Открой!

— Да что случилось-то? — отперев дверь, удивленно спросила Ника.

Вместо ответа Люська, будто ища защиты, отчаянно бросилась ей на грудь и… зарыдала. В таком состоянии Ника еще никогда подругу не видела. Просто не могла вообразить, что с Люськой может что-то случиться.

Были они знакомы с детства. Обе тогда еще жили в одном дворе на Кутузовском проспекте. Ходили в одну школу. Потом в одну спортивную секцию, где запросто лупили тамошних парней. Люська была такая же боевая и сильная. Имела разряд по плаванию и мастера спорта по стрельбе. Читала книжки про джеймсов бондов и тоже мечтала стать шпионкой. Но вместо этого после школы поступила в педагогический, а затем вышла замуж и родила. С тех пор они стали встречаться все реже, ограничиваясь телефонными здравицами, но никогда не забывали друг о друге.

— Да что у тебя стряслось, мать? — не на шутку забеспокоилась Ника.

— Я… Мы… Они… — беспомощно всхлипывала Люська. — Они Павлика забрали! — истерически выкрикнула она и закрыла лицо руками.

— Да кто — они?! Ты объясни толком!

Но Люська была невменяема. Она судорожно тряслась, жалобно скулила и грозила вот-вот грохнуться в обморок. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы бросить ее в таком состоянии и спокойно ехать на студию.

Подхватив рыдающую подругу, Ника бережно отвела ее на кухню. Усадила за стол и напоила валерьянкой. Только сейчас она заметила, что на лице у Люськи красовался свежий фонарь, нарядная блузка была разорвана, а в глазах стоял самый настоящий, непритворный ужас. Одним словом, отвоевалась несостоявшаяся шпионка. Интересно, кто ее так застращал?

Между тем Нике уже пора было ехать. Левка предупредил, что на ковер ее вызывали к десяти. Ну самое позднее — к одиннадцати. И потом, еще необходимо было успеть разобраться с АВЗ. Устранить злополучный брак по звуку. Решить кучу других разнообразных проблем, которые неизбежно возникали, едва Ника появлялась на студии.

— Люсь, а Люсь… Да не реви ты… Ну расскажи толком, что у тебя стряслось, — успокаивая подругу, допытывалась Ника. — Кто они? Что с Павликом?!

Дрожащая Люська продолжала скулить.

— Прекрати! — неожиданно прикрикнула на нее Ника и влепила подруге хлесткую пощечину. — А ну возьми себя в руки!

В зареванных глазах Люськи выразилось изумление. Кажется, она начинала что-то соображать.

Ника знала, что поступает жестоко, но это был единственный способ привести подругу в чувство.

— А теперь рассказывай! — властно приказала она. — Или я сейчас же уеду на работу, а ты сиди здесь одна хоть до вечера и реви…

Но перспектива остаться наедине со своей бедой явно не устраивала Люську. Она замотала головой, вцепилась в Никину руку и, умоляюще глядя ей в глаза, сдавленно произнесла:

— Я… Я попробую… Только ты меня не бросай…

Впрочем, Ника и не собиралась этого делать. Однако сидеть дома и выслушивать Люськину исповедь у нее тоже не было времени.

— В общем, так, — заявила она, — мне пора на студию. А ты… Ты поедешь со мной и по дороге все расскажешь…

Садовое кольцо

Утро

— Широков слушает, — с характерной хрипотцой произнес Игорь Николаевич, вальяжно развалившись на заднем сиденье своего «линкольна» и небрежным движением приставив к уху трубку мобильного телефона. Он всегда отвечал на звонки именно так, весомо и уверенно произнося свою фамилию, потому что это был его личный телефонный номер, известный только самым близким и доверенным людям. — А, это ты, Серега, — слегка улыбнулся он. — Доброе, доброе… Ну, как делишки? Все тип-топ?

— Процентов на семьдесят, — последовал ответ. — Мне необходимо с вами посоветоваться.

— Понятно, — задумчиво кивнул Игорь Николаевич, мигом смекнув, в чем дело. И с кривой усмешкой спросил: — Что, очередная попытка изнасилования?

— Некоторым образом, — уклончиво ответила трубка. — Не волнуйтесь, ничего особенного не случилось. Я контролирую ситуацию. По крайней мере, в том, что касается меня самого.

— А мартышка?

— С ней сложнее. Вчера вечером она выдвинула мне ультиматум.

— Даже так? — Игорь Николаевич нахмурился. — Выходит, клиент созрел и ждать больше не намерен… Ты что же, подозреваешь, что это может случиться на стороне?

— Может. И причем в любую минуту.

— А, мать твою, — негромко выругался Игорь Николаевич, имея в виду дочь. — Так что у вас там вчера приключилось? — с раздражением спросил он. Но тут же осекся: — Ах да. Понимаю. Это не телефонный разговор… Ну и где она сейчас?

— Как всегда, в школе. Кстати, сегодня у нее последний день.

— Смотри-ка, а я и забыл. — Игорь Николаевич недовольно поморщился. — Блин, только этого мне сейчас не хватало… Ладно, Серега, спасибо, что сообщил, — взяв себя в руки, хладнокровно произнес он. — Постараюсь найти для тебя минутку. Так, примерно через час подъезжай ко мне в офис, там и поговорим… Еще проблемы есть?

— Нет, — четко, по-военному ответила трубка.

— Тогда будь здоров, — заключил Игорь Николаевич и вырубил телефон.

За дымчатыми стеклами «линкольна» проплывали умытые утренним солнцем московские улицы. Солнце было повсюду: в окнах домов и витринах магазинов, в стеклах мчавшихся рядом машин и в небольших лужицах, забытых на асфальте вчерашним дождем. От его веселого лучистого блеска невольно хотелось улыбаться. Но Игорю Николаевичу было не до смеха. В такой замечательный весенний день следовало бы плюнуть на все и махнуть куда-нибудь на лоно природы: понежиться на солнышке, подышать свежим воздухом. А вместо этого ему предстояло весь день париться в офисе и решать насущные проблемы.

— Что-нибудь случилось, шеф? — обернувшись, настороженно спросил бритоголовый охранник, сидевший впереди рядом с водителем.

Игорь Николаевич лишь брезгливо отмахнулся. «Это, милок, не твоего ума дело», — подумал он. А впрочем, какие уж тут секреты? Как говорится, шила в мешке не утаишь. Вся охрана наверняка давно была в курсе дела и тайком посмеивалась над ним. Хотя смеяться тут было не над чем. Наоборот, впору было посочувствовать их всемогущему шефу и… добровольному пленнику своих неисчислимых проблем, к которым теперь прибавилась еще одна, особая и деликатная.

— В чем дело? Почему стоим, мать вашу?! — глянув по сторонам, строго прикрикнул он.

— Так пробка опять, Игорь Николаевич, — виновато заметил шофер.

— А тебе за что деньги платят? — взорвался Широков. — Чтобы не попадал в пробки! Сколько раз говорил: переулками надо. Переулками! — И, выпустив пар, пригрозил: — Еще раз где-нибудь застрянем — выгоню, на хрен, так и знай…

Шофер пришибленно втянул голову в плечи. В сущности, он был не виноват, и лучшего Игорю Николаевичу все равно было не найти. Но тут уж ничего не поделаешь. Сам напросился под горячую руку. В следующий раз умнее будет.

И, отвернувшись к окну, Игорь Николаевич снисходительно бросил:

— Ладно, Валерий, проехали… Ты бы хоть музыку врубил, а то сидим тут, как в гробу!

Шофер поспешно сунул в щель лазерного плейера золотистый компакт-диск и нажал кнопку. Мощные басовитые колонки за спиной ритмично загудели.

— Вот так-то лучше, — проворчал Игорь Николаевич и, закурив легкую голландскую сигару, погрузился в свои невеселые мысли.

«Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!»

Игорь Николаевич даже затруднялся припомнить, когда в последний раз перечитывал классику. Тем более «Горе от ума». Однако эти крылатые слова недавно сами пришли ему на ум из подернутого дымкой тумана школьного прошлого и прицепились намертво. Неважно, что звучали они несколько архаично, — ну при чем тут, скажите, какая-то «комиссия»? Главное, что в этих словах заключена была правда. И эта горькая правда в последнее время изрядно отравляла Игорю Николаевичу и без того нелегкую жизнь.

Это только дураки верят, что у богатых людей жизнь всегда похожа на праздник. А плачут они разве что от несчастной любви. Ничего подобного. Дуракам и не снилось, какие беспощадные проблемы, кроме обычных житейских, мучают состоятельного человека ежедневно, ежечасно, ежесекундно. И чем больше у него денег, тем больше с ними проблем.

С тех пор как Игорь Николаевич разбогател — не разжился по случаю какой-нибудь жалкой сотней тысяч баксов, но приобрел целое состояние, — проблем у него прибавилось настолько, что жизни как таковой он практически не видел. Деньги, о которых в пору своей полуголодной юности он неотступно мечтал, да что там мечтал — просто бредил, вместо желанной свободы незаметно закабалили его и сделали своим рабом, а вместо райского блаженства наградили десятком самых разнообразных болезней, столь же незаметно развившихся на нервной почве. И это в неполные пятьдесят лет! Но расстаться со своими деньгами и снова стать прежним — беззаботным, здоровым и… нищим — Игорь Николаевич не согласился бы даже под угрозой смерти. Между прочим, совершенно реальной угрозы, преследовавшей его, как и всякого «нового русского», почти каждый Божий день.

Разбогатеть он мечтал едва ли не с детства. В те годы большинство его сверстников еще мечтали стать летчиками, моряками, спортсменами, ну в крайнем случае — машинистами метро. Он же мечтал о деньгах. О больших деньгах. О миллионах! И вдохновил его на эту мечту, как ни странно, зачитанный им до дыр «Золотой теленок». Образ подпольного миллионера Корейко, призванный воспитать у советского читателя стойкий иммунитет к алчности и богатству, оказал на Игоря Николаевича совершенно противоположное действие. На фоне всеобщей нищеты, которой почему-то принято было гордиться, этот самый Корейко невольно вызывал у него уважение как человек действительно умный и на многие годы сделался примером для подражания. Но в отличие от своего кумира Игорь Николаевич не стал бы потаенно ждать возвращения капитализма. Будь у него такие деньги, он бы просто махнул в Америку, а уж там развернулся на всю катушку. К счастью, уезжать ему никуда не пришлось. Потому что наступившие в стране новые времена принесли Игорю Николаевичу не только желанное богатство, но и возможность как следует развернуться у себя на родине.

И он развернулся. Теперь Игорь Николаевич с печальной усмешкой вспоминал, как, будучи студентом Московского института стали и сплавов, он любовно пересчитывал свои первые добытые отчаянной фарцовкой пачки замусоленных кредиток, берег их от постороннего глаза, подклеивал, разглаживал утюгом. Потом к жалким советским бумажкам добавились настоящие деньги: доллары, фунты, марки. И постепенно ему удалось сколотить небольшой капитал, с которым можно было не мелочась хорошенько кутнуть в его любимом «Пекине» или «Праге»… А потом он едва не угодил за решетку. Попросту говоря, оказался бы там непременно, если бы не случай. И случай совершенно удивительный. Его даже не выгнали из института! Хоть и отобрали подчистую все нажитое. Но ему и в голову не приходило унывать. В ту пору он на всю жизнь уяснил, что главное — это свобода. А деньги — дело наживное…

Считать их Игорь Николаевич продолжал до сих пор. Правда, теперь при помощи калькулятора. Его прибыльное дело приносило ежемесячно такой доход, о котором в юности он не смел и мечтать. Имея несколько завидных счетов в российских и зарубежных банках, недвижимость в Штатах и на юге Франции, он мог позволить себе очень и очень многое: роскошные апартаменты в центре Москвы и столь же роскошный загородный особняк. Роскошные автомобили и роскошных женщин. Роскошные костюмы и роскошную коллекцию картин. Одним словом, все, что душе угодно. Единственное, чего при всем своем богатстве он себе позволить не мог, — это покой. И в немалой степени виною тому была Катька.

Всецело озабоченный своим бизнесом, Игорь Николаевич как-то упустил из виду, что его дочь от первого брака незаметно стала совсем взрослой. А вместе с ней выросли и расплодились всевозможные проблемы, которые теперь, вдобавок ко всем остальным, ему приходилось решать.

По правде говоря, пока жива была ее мать, Игорь Николаевич почти не занимался воспитанием дочери. Вечно у него не хватало времени ни почитать ей книжку, ни сводить в кино или зоопарк. При этом он искренне любил Катьку и готов был расшибиться в лепешку, чтобы она ни в чем не нуждалась. Дарил ей самые дорогие игрушки, одевал во все самое лучшее… После смерти жены, которая погибла в автокатастрофе, когда Катьке было всего десять, нелегкое бремя воспитания мужественно взвалила на себя теща. Сам Игорь Николаевич в ту пору уже работал в министерстве, и ему, разумеется, по-прежнему было недосуг. Затем и престарелая теща умерла, а он, уже будучи бизнесменом, снова женился и родил второго ребенка. На этот раз сына, о котором давно мечтал. Таким образом, дочь оказалась, в сущности, беспризорной. И когда Игорь Николаевич спохватился, было уже поздно.

Мало того что она выросла с характером. Мало того что открыто презирала его новую жену. Мало того что тратила напропалую отцовские деньги. Главная проблема заключалась в другом: Катьке было уже шестнадцать, и в ней неизбежно начинала просыпаться женщина…

Впервые Игорь Николаевич задумался об этом всерьез, когда Катькин персональный охранник, молодой и элегантный красавец, похожий на рекламного плейбоя, с некоторой долей растерянности сообщил, что хозяйская дочь без всякого стеснения вдруг призналась ему в любви и недвусмысленно попыталась завалить парня в постель.

На первый взгляд ничего удивительного в этом не было. Природа-матушка настойчиво требовала своего, что в таком возрасте совершенно естественно. И с каждым днем требовала все настойчивее и настойчивее. К слову сказать, все Катькины подружки, за ничтожным исключением, уже имели весьма обширный сексуальный опыт. Сама же она (это Игорь Николаевич доподлинно выяснил у семейного врача) по-прежнему оставалась девственницей — явление почти невероятное среди современной молодежи!

По характеру Катька несомненно пошла в мать. Покойная Наташа аж до самой свадьбы хранила себя в неприкосновенности. Обе они были из той вырождающейся породы женщин, для которых любовь — это нечто святое, а не просто банальная случка с первым встречным. Такие порой хоть всю жизнь готовы ждать своего любимого и единственного, а если влюбляются, то всерьез и надолго. И пусть себе влюбляются. Но не в собственного же охранника!

В тот раз заявление Сергея изрядно озадачило Игоря Николаевича. Нанимая парня на работу, он и не предполагал, что все может обернуться таким образом. А между тем он просто обязан был это предвидеть, если бы хоть немного задумывался о судьбе дочери. Необходимо было что-то предпринять. Если так пойдет дальше, придется либо расставаться с Сергеем, чего ему делать не хотелось, поскольку парень был отличным профессионалом и Широков ему доверял, либо сделать его своим родственником, что, в свою очередь, совершенно не входило в планы Игоря Николаевича. Катька должна была вот-вот закончить школу. Затем он намеревался отправить ее в Сорбонну или в Оксфорд. Что же касается замужества, то Игорь Николаевич полагал, что с этим не следует спешить, ибо подходящая кандидатура со временем непременно найдется.

В результате Игорь Николаевич посоветовал Сергею не придавать заявлению дочери никакого значения. Подобных разговоров с ней по возможности избегать. И вообще, стараться воспринимать ее как девчонку. Только с сиськами. Ну а если соплячка попытается снова ввести его в соблазн — немедленно сообщить хозяину… Он знал, что на Сергея можно положиться.

Новый Арбат

Офис компании «Рострейдинг»

Он вошел без стука, пользуясь той особой привилегией, которую Игорь Николаевич допускал только для своих личных телохранителей и особо доверенных лиц. Как всегда одетый с иголочки — в строгий и элегантный костюм, который безупречно сидел на его столь же безупречной фигуре, спокойный и уверенный, с неизменно сосредоточенным выражением на красивом и мужественном лице, словно сошедшем со страниц модного журнала. Сергей служил в охране уже больше года и давно успел примелькаться. Но в эти минуты, оторвавшись от дел, Игорь Николаевич взглянул на него как бы впервые и невольно отметил, что парень и впрямь был чертовски привлекателен. В такого запросто могла бы влюбиться любая женщина, а тем более шестнадцатилетняя дуреха.

— Проходи, садись… — мрачно произнес Игорь Николаевич и, развалившись в огромном кожаном кресле, со вздохом закурил очередную голландскую сигару.

Сергей невозмутимо уселся напротив. Как и положено настоящему профессионалу, двигался он легко и бесшумно, словно кошка. Но в каждом его неторопливом движении угадывалась скрытая вулканическая сила леопарда. Пристально взглянув на бледное лицо шефа, Сергей негромко, с мягким упреком, произнес:

— Курите много, Игорь Николаевич. Совсем сердце не бережете…

— Какое там, к черту, сердце! — с напускным пренебрежением отмахнулся Широков. Но искреннее сочувствие к нему, прозвучавшее в голосе охранника, тронуло его за живое. Помимо всего прочего, Сергей был отличным психологом и легко находил в каждом человеке ту особую чувствительную струнку, которая отзывается непосредственно в душе и разом уничтожает все барьеры.

— Коньячку хочешь? — уже по-свойски спросил Игорь Николаевич.

Сергей неопределенно пожал плечами.

— Вы же знаете. Я на службе не пью…

— Да ладно тебе! — скривился Широков. — Ломаешься тут, как кисейная барышня… — И мигом извлек из ящика огромного письменного стола початую бутылку сказочно дорогого французского коньяка, а заодно пару изящных позолоченных стопочек. Когда Игорь Николаевич начинал понемногу от работы ошалевать или бывал сильно не в духе, его неизменно спасало лишь это проверенное лекарство. — Давай, что ли, дерябнем по маленькой…

Коньяк был превосходный. С настолько изысканным и тонким ароматом, что его просто грешно было закусывать. Эту бутылку Широков держал специально для себя, но в исключительных случаях мог и угостить хорошего человека.

Насладившись божественным напитком, Игорь Николаевич вновь озабоченно сдвинул брови и, помолчав немного, перешел к делу. И хоть Сергею он доверял полностью, сам факт того, что не родной человек был до мельчайших деталей посвящен в его семейные тайны, действовал сейчас на Широкова удручающе.

— Ну что там у вас с Катькой за love story? — неохотно спросил он.

Невозмутимо глядя шефу в глаза, как человек, которому нечего скрывать, Сергей с мягкой усмешкой ответил:

— Это у нее love. А у нас с вами только story. Вернее, problems…

И снова прозвучавшее в его голосе сочувствие подействовало на Игоря Николаевича успокаивающе. Похоже, этот парень недаром получает у него деньги.

Налив себе еще одну стопку коньяка, Широков залпом опрокинул ее, крякнул от удовольствия и, поморщившись, сделал рукою пренебрежительный жест.

— Ладно, валяй, что ли, рассказывай. Какой такой, на хрен, ультиматум? И вообще, чего она там вчера учудила?..

Игорь Николаевич по опыту знал, что чудить Катька была большая мастерица. С тех пор как он вместе с молодой женой и маленьким сынишкой перебрался на постоянное жительство в новую загородную резиденцию, дочь осталась в огромной московской квартире одна и откровенно творила что хотела. Сколько ни пытался он собрать под одной крышей всю семью, сколько ни орал на Катьку, угрожая больше никогда не давать ей денег, — дочь наотрез отказывалась жить бок о бок с ненавистной мачехой, которая, необходимо признаться, была лишь немногим старше ее и отвечала падчерице взаимностью. Однако эта стойкая неприязнь совершенно не распространялась на маленького братишку, которого Катька искренне и нежно любила.

В отсутствие хозяина в его московской квартире едва ли не ежедневно собиралась целая орда всевозможных тинэйджеров обоего пола, с которыми Катька и устраивала свои разнообразные чудачества. Одно хорошо: всякого рода уличную шпану она в свою компанию не допускала. Как и подобает дочери солидного человека, водилась Катька исключительно с равными. Такими же избалованными и эгоистичными бездельниками, которые понятия не имеют, каким адским трудом их «отсталые предки» наживают свои баснословные денежки, зато с легкостью невероятной умеют эти дармовые денежки тратить.

До поры до времени Игорь Николаевич поневоле смотрел на Катькины чудачества сквозь пальцы. Подумаешь, разгрохали какую-нибудь редкую антикварную вещь или безнадежно испортили мебельный гарнитур за полсотни тысяч баксов! Не беда — новые купим. Лишь бы, как говорится, до худшего не дошло. Разнузданной групповухи, например, или, упаси Бог, наркотиков… Следить за этим было поручено Сергею. И тот, надо отдать ему должное, неплохо справлялся со своими обязанностями.

Как ни странно, Сергей был наверное единственным человеком, который имел на Катьку определенное влияние и при необходимости мог с ней справиться. Сам Игорь Николаевич давно опустил руки перед дочерью. Ему ничего не стоило намертво прижать к стенке обнаглевшего должника или хитрожопого конкурента, договориться с высокопоставленными чиновниками или самыми крутыми мафиози, а то и просто распорядиться спровадить кого-нибудь на тот свет. Но перед Катькой Широков был бессилен. Ничего не поделаешь — сказывалась отцовская любовь. Кроме того, он испытывал смутное чувство вины перед дочерью. И в конце концов Игорь Николаевич просто махнул рукой на ее забавы.

По словам Сергея, выходила следующая картина: минувшим вечером, после разминки на теннисных кортах, Катька, по обыкновению, привела в дом банду своих беззаботных подружек. А поскольку неотвратимо приближался долгожданный день окончания школы, девчонки решили заранее отметить это радостное событие. Набрали шампанского и основательно надрались. Но выхлестать все так и не сумели, как ни старались. Потом принялись обливать друг друга шипучей пеной. Одним словом, снова загадили всю квартиру, а напоследок хорошенько окатили с балкона кого-то из прохожих. Сергею даже пришлось разбираться с милицией.

— Ну стерва, мать твою… — качая головой, прошипел Игорь Николаевич.

Однако самое интересное, как говорится, еще только начиналось.

— В общем, доконали они меня, — продолжал Сергей. — Совсем с катушек полетели. Все норовили стриптиз-шоу мне устроить. Еле спровадил эту компанию… Вернулся в дом. Слышу — в ванной как будто вода хлещет. Постучал. Спрашиваю: «Катя, ты в порядке?»

— А она что? — насторожился Игорь Николаевич.

— Сначала не отзывалась. Потом слышу — вроде стонет. Я ей: «Катя, что случилось?!» Промычала что-то, не разберешь. Затем вдруг: «Минин, помоги, мне плохо…» А сама изнутри закрылась. Вы уж извините, но пришлось дверь вышибать…

— Да хрен с ней, с дверью! — нетерпеливо отмахнулся Широков. — Дальше-то что было?!

— Поначалу ничего особенного. Вошел. Смотрю — она в обнимку с бутылкой в ванне плавает. А сама уже почти отключилась. Еще немного — и начала бы пузыри пускать. Ванна-то огромная…

Ванна в московской квартире Широкова действительно была что надо: роскошная мраморная «джакузи» с гидромассажем и позолоченными кранами. При желании в такой запросто можно было искупать слона. А уж утопиться по пьянке — вообще плевое дело.

— Я, конечно, сразу полез ее вытаскивать. Думал, захлебнется. Тут она меня к себе в ванну опрокинула и как захохочет! А вода почти ледяная… Пошутила, в общем. Поплавали мы с ней немного. Я — как был, в костюме. Она — в чем мать родила. И все красуется передо мной, как русалка, — Сергей выразительно взглянул на Игоря Николаевича. — Вы уж извините. Я вам, как положено, всю правду рассказываю. — Широков нетерпеливым жестом велел ему продолжать. — Думаю, вы уже сами догадались, зачем она всю эту комедию устроила. Потом обняла меня и говорит: «Минин, скажи честно, разве ты меня не хочешь?» А сама на мне уже брюки под водой расстегивает. «Ведь хочешь! Я же чувствую — хочешь…» Глаза закатила. Дрожит вся. И шепчет чуть не плача: «Сережа, Сереженька… Я люблю тебя… Я хочу тебя…» Ох, — вздохнул охранник. — С трудом от нее отделался… Кричала: «Я хочу, чтобы ты был у меня первым мужчиной! А откажешься — пойду и трахнусь с первым встречным…» Разозлилась страшно. Сегодня даже разговаривать со мной не стала…

Широков задумчиво сдвинул брови.

— Я вам честно скажу, Игорь Николаевич, — признался Сергей. — Достала она меня. На моем месте наверное ни один мужик бы не удержался. Так что в следующий раз я за себя не ручаюсь…

Игорь Николаевич с окаменевшим лицом неподвижно смотрел в пространство перед собой. Подобный взгляд бывал у него в такие минуты, когда он напряженно о чем-то думал и готовился принять важное решение. А решения Широков обычно принимал быстро и без колебаний. Вот и сейчас он негромко кашлянул и, пристально взглянув на своего охранника, неожиданно спросил его:

— Скажи, Сергей, а она тебе нравится?

— В каком смысле? — настороженно переспросил тот.

— Ну как женщина?

По губам Сергея скользнула неопределенная усмешка.

— Вы же сами запретили мне воспринимать ее как женщину…

— А если бы я, к примеру, тебе это разрешил?

Их взгляды встретились. Молодой охранник понял, что хозяин вовсе не шутит.

Между тем Игорь Николаевич как ни в чем не бывало развернулся вместе с креслом, погремев ключами, отпер массивную дверь встроенного в стену бронированного сейфа и вынул оттуда початую пачку новеньких стодолларовых купюр. Он уже принял решение. А решения свои Широков неизменно выполнял так же, как и принимал их — быстро и без колебаний.

— Знаешь, Серега, — небрежно пересчитывая купюры, произнес он, — я тут подумал: нехорошо отказывать девушке. Особенно если она этого очень хочет… Да и ты у меня так скоро в монаха превратишься… Одним словом, возьми, — Игорь Николаевич положил перед Сергеем изрядную пачку долларов. — И больше не напрягайся…

Охранник поднял на него недоверчивый взгляд.

— Вы что, разрешаете мне ее…

На тяжелом волевом лице Широкова не дрогнул ни один мускул, точно разговор шел о какой-то посторонней девчонке, а не о его собственной дочери.

— Ты парень умный, — усмехнулся Игорь Николаевич, — и с бабами обходиться умеешь. Так что постарайся сделать все красиво. Чтоб запомнилось. Сам понимаешь — ведь у нее это в первый раз… А заодно научишь девчонку пользоваться презервативом, хе-хе.

— Да, но почему я? — удивленно переспросил охранник.

Игорь Николаевич раздраженно поджал губы. Он не любил, когда ему задавали лишние вопросы.

— Ты что же, хочешь, чтобы она и в самом деле пошла и трахнулась с каким-нибудь первым встречным? Наркоманом? Сифилитиком? Черножопым?! — сверкнув глазами, оскалился он. — Или, может, прикажешь мне самому ее невинности лишить?

Но красивое лицо Сергея уже приняло свое прежнее невозмутимо мужественное выражение рекламного героя. Взяв со стола деньги, он спокойно убрал их к себе в бумажник и, взглянув на шефа, уверенно произнес:

— Не беспокойтесь, Игорь Николаевич. Все будет тип-топ…

Улица Академика Королева

— Знаешь, Люська, по-моему, вы просто спятили! — заключила Ника, когда они уже подъезжали к студии. — И кто вас только надоумил этой проклятой торговлей заниматься?!

— Свекровь… — виновато оправдывалась подруга. — У нее кто-то из знакомых тоже, как мы, без работы сидел. А потом начал торговать и вроде неплохо зарабатывает…

— Торговать, милочка моя, тоже надо уметь. Или хотя бы совета попросить для начала. Особенно когда берешься не за свое дело… Ну куда вам, гуманитариям несчастным, соваться в торговлю?! Вас же любой наперсточник с закрытыми глазами нагреет!

Люська, беспомощно всхлипывая, терла платком покрасневший нос.

— Ника, ну откуда же мы знали? Мы же думали, что это порядочные люди. Тоже гуманитарии…

— Думают только «думаки», которые в Государственной Думе сидят, — презрительно скривилась Ника. — А нормальные люди — соображают! — И для большей убедительности покрутила указательным пальцем у виска…

Исповедь подруги неожиданно разозлила Нику. Она и сама не предполагала, что примет ее беду так близко к сердцу.

В сущности, с Люськой приключилась совершенно банальная история. Как это нередко случалось в нынешние времена, они с мужем оказались без работы. Оба, как назло, были учителями. Она — русского языка и литературы; Вадим — математики. По окончании института некоторое время ишачили в школе. Но, постепенно убедившись, что сеять разумное, доброе, вечное в головы стопроцентных дебилов им не под силу, надумали взять расчет.

Пока имелись в запасе некоторые сбережения, супруги ни шатко ни валко размышляли над извечным русским вопросом: что делать дальше? Возвращаться на школьную ниву оба решительно не желали. А все остальное требовало либо солидного блата, либо, как указывалось в объявлениях, энергичности и целеустремленности, каковых ни у того, ни у другого в наличии не было. Давало себя знать и еще одно немаловажное обстоятельство — возраст. Между тем скромные сбережения заканчивались, и злополучное семейство вынуждено было перейти на режим жесточайшей экономии. Одним словом, сесть на голодный паек. Вот тут-то премудрая свекровь и выручила супругов полезным советом.

На первый взгляд казалось: что может быть проще? Занять где-нибудь под проценты определенную сумму, смотаться за бугор «челноком», прикупить товар и выгодно толкнуть его на базаре! Потом расплатиться с долгами, подсчитать барыши — и снова в путь… Разумеется, интеллигентному человеку опускаться до такого уровня не пристало. Но, как гласит народная мудрость — голод не тетка. И своей костлявой рукой кого угодно заставит поступиться принципами.

Для начала Вадим не нашел ничего лучше, как с помощью одного из знакомых одолжить денег у представителей местной мафии. Ребята оказались покладистыми. Высоких процентов не заломили и вообще вели себя довольно миролюбиво. Супруги воспряли духом, в надежде что и дальше все пойдет как по маслу. Но суровая действительность вскоре разрушила эти наивные иллюзии. Взявшись за непривычное дело, оба позарились на жирный кусок и, разумеется, начисто прогорели. Попросту говоря, товар, который им всучили в Стамбуле как первосортный, годился только для свалки. Куда он вскоре и отправился, поскольку его и даром никто не хотел брать. А незадачливые «челноки» безнадежно провалились в долговую яму.

Перед свиданием с кредиторами Вадим на всякий случай даже написал завещание. Но к счастью, все обошлось. Миролюбивые бандиты всего-навсего предложили супругам отработать свой долг, на время сдав им под склад собственную квартиру. Причем вовсе не потребовали из самой квартиры выметаться.

Так началась заключительная часть этой маленькой житейской трагедии. Решив, что они еще относительно легко отделались, супруги беспрекословно смирились с тем, что их прекрасная двухкомнатная квартира в Кузьминках в одночасье превратилась в проходной двор, набитый разнообразными коробками и ящиками, за которыми в любое время дня и ночи ежечасно приезжали доверенные лица. Откуда им было знать, что в один прекрасный день, во время непродолжительного отсутствия хозяев, кто-то упомянутую квартиру обчистит, похитив исключительно оставленный на их попечение товар?! На свою беду, несмотря на сравнительно зрелый возраст, они еще многого, очень многого в этой жизни не знали…

Узнав о случившемся, снисходительные мафиози резко утратили свое былое миролюбие: до полусмерти избили Вадима, втроем изнасиловали Люську, а напоследок увезли восьмилетнего Павлика, пригрозив, что, если злополучные должники откажутся оформить на братву свою замечательную квартиру, парню отрежут голову и пришлют ее родителям. И сомневаться в серьезности этих намерений, увы, не приходилось…

Казалось, вот бы когда обратиться за советом к премудрой свекрови! Однако у Люськи хватило ума вспомнить о Нике и броситься к ней за помощью.

— Идиоты! Безмозглые кретины! Клинические идеалисты! — в сердцах воскликнула Ника, выслушав эту поучительную историю. — И что мне прикажешь теперь делать? Где я тебе возьму сто тысяч баксов? (Именно в такую сумму бандиты оценили ущерб от кражи своего товара.) Или, может, предлагаешь мне взять пушку и самой поехать выручать твоего Павлика?!

Раздавленная случившимся, Люська лишь беспомощно скулила и то и дело норовила броситься Нике в ноги, насколько это вообще было возможно в салоне ее маленького серебристого «фольксвагена».

— Вы спятили… Ей-Богу, спятили! — постепенно остывая, раздраженно ворчала Ника и одновременно обдумывала возможный план спасения Люськиного сына.

Между тем они уже подъехали к студии, где Ника, как всегда, припарковала машину на стоянке и внезапно столкнулась с еще одной непредвиденной проблемой. А куда ей, собственно, было девать Люську? Жалкая и перепуганная, подруга наотрез отказалась самостоятельно возвращаться домой, где ее якобы поджидали бандиты и насильники. Ехать к свекрови, у которой после вчерашней экзекуции пластом отлеживался Вадим, она тоже не желала. «Я не могу… Просто не имею права сидеть сложа руки… Я должна что-нибудь сделать!..»

— Все что можно ты уже сделала, — саркастически бросила Ника, тщетно ломая себе голову.

В конце концов, она подручными средствами наскоро привела Люську в порядок и поневоле затащила ее к себе на студию. Еще хорошо, что у той оказался при себе паспорт, и оставалось только выписать разовый пропуск.

Господи, ну и денек с утра пораньше!

Стоило Нике переступить порог телецентра, как на нее со всех сторон посыпались утренние приветствия.

— Morning!

— Хелло, Ника!..

— Старуха, привет!..

— Милая моя, дай я тебя поцелую!..

— Здравствуйте, Вероника Арсеньевна!..

Подругам в буквальном смысле пришлось прорываться сквозь строй дружелюбных Никиных коллег, то и дело норовивших задержать ее каким-нибудь никчемным разговором. Искусно лавируя между ними и щедро раздавая всем очаровательные улыбки, она с Люськой наконец достигла помещения редакции, где на несчастную звезду экрана тотчас бойким петушком налетел Левка Эпштейн, или попросту Лелик.

Глядя на его нескладную, тощую фигуру, с большой лысеющей головой и вертлявыми, будто у марионетки, длинными руками, невольно возникал вопрос: откуда в этом маленьком человеке берется столько фонтанирующей неукротимой энергии? В отличие от большинства людей Лелик просто ни секунды не мог спокойно усидеть на месте. Все его угловатое тело либо отдельная его часть непрестанно двигались: нетерпеливо подергивались плечи, на попугайский манер вращалась голова, ноги суетливо приплясывали, пальцы непрестанно извивались, будто выискивая, за что бы им такое ухватиться. При этом он вовсе не страдал ни эпилептическими конвульсиями, ни даже нервным тиком, как могло бы показаться на первый взгляд, но был, напротив, совершенно здоровым и психически устойчивым человеком. Всю свою кипучую энергию Лелик безраздельно отдавал любимой работе и совершенно искренне полагал, что и остальные должны были делать то же самое.

Вот и теперь, завидев Нику, он сорвался с места и бросился на нее, размахивая руками и вскинув кверху задиристый черный вихор, украшавший его лысеющий сократовский лоб.

— Старухаэтожечертзнаетчтотакоеменятутужепростозатрахалиаты…

Прошитая с порога длинной пулеметной очередью, Ника болезненно поморщилась и, вскинув руку, машинально закрыла Лелику рот.

— Ой, да помолчи ты, ради Бога…

Слегка ошалевший от такой выходки, тот изумленно заморгал длинными ресницами и разом потерял весь свой боевой пыл.

— А теперь выкладывай все по порядку, — распорядилась Ника, небрежно бросив на стол свою сумочку.

— Выкладывай?! Что — выкладывай? Ты и сама все знаешь! Я же тебе полчаса назад звонил! — Лелик, разумеется, не заметил, что с момента их разговора прошло уже несколько часов. Он вообще жил в другом измерении, где время текло значительно быстрее. — Мостовой тебя вызывает — вот что! Из АВЗ три раза звонили. Говорят, если ты немедленно не принесешь им заявку, они отдадутся музыкалке! И будем потом клянчить у них время на монтаж. Звукорежиссер заходила. Надо же за звук что-то решать! Аппаратная с браком в эфир не пропустит! Таки-разве этого мало? А еще…

— Достаточно! — резко оборвала его Ника. — Таки я все поняла. — И, обернувшись к Машеньке, скромной девушке-администратору, которая все это время стояла рядом с нею в ожидании распоряжений, тихо сказала ей: — Лапуль, тут моя подруга в аварию попала. — Ника указала на растерянную Люську. — Сделай милость, отведи ее к Надежде в гримерку, пускай маленько оштукатурит. А заодно подберите ей в реквизиторской что-нибудь поприличнее, она потом все вернет…

— Хорошо, Вероника Арсеньевна, — кивнула исполнительная девушка. И вместе с Люськой вышла из редакции.

Только усевшись за стол, Ника смогла наконец отчасти перевести дух.

— Душенька, ты сегодня просто сногсшибательно выглядишь, — как всегда напыщенно польстил ей Валентинов, средних лет представительный мужчина, заметно похожий на Александра Ширвиндта, чем он неизменно гордился, и неотразимый местный ловелас, подвизавшийся на «Криминальном канале» в качестве редактора.

— Ах, Толик, не соблазняй меня без нужды, — как всегда, со вздохом ответила совершенно замороченная Ника. И, подняв укоризненный взгляд на Лелика, который нетерпеливо приплясывал вокруг ее стола, обреченно спросила: — Постовой давно звонил? — Так Ника на свой лад именовала ненавистного директора программ.

— И пяти минут не пгошло, — изящно картавя, вмешалась Ариадна Евгеньевна, милая старомосковская интеллигентка бальзаковского возраста, она же Никин заместитель и одновременно сценарист. — Все интегесовался, годненький, когда ты к нему на головомойку пожалуешь.

— Старуха, я же говорил, что это очень серьезно! — на ходу вставил Лелик, все норовивший ухватить Нику за руку и силой потащить ее на ковер. — Он меня вчера просто затрахал за наш последний сюжет!

Ариадна Евгеньевна брезгливо поморщилась. Она не выносила ненормативную речь.

— Ну раз затрахал, тогда придется идти, — вздохнула Ника, поднимаясь из-за стола. — Ладно, братцы, не поминайте лихом…

И вместе с Леликом вышла из редакции.

— Ни пуха ни пера, душенька! — по обыкновению с усмешкой бросил ей вслед Валентинов.

Кабинет директора программ, человека во всех отношениях большого и респектабельного, напоминал элегантный и просторный холл какой-нибудь коммерческой организации. Интерьер его составляла стильная офисная мебель, подобранная по каталогу в одном из лучших мебельных салонов, которую дополняли соответствующая оргтехника и несколько экзотических растений. Над огромным полированным столом красовался портрет Президента России, а по стенам — несколько авангардных полотен одного из модных современных художников. Воздух в кабинете был неизменно прохладен и свеж благодаря стараниям бесшумного японского кондиционера. А слух господина директора ненавязчиво услаждал миниатюрный офисный фонтан.

Сам хозяин кабинета, Мостовой Виталий Сергеевич, рослый, благообразный мужчина сорока пяти лет от роду, незаменимый работник, образцовый семьянин, убежденный демократ, был под стать своему интерьеру: чрезвычайно элегантен и походил скорее на преуспевающего бизнесмена, нежели на директора программ частной телекомпании. Атлетическую стать его внушительной фигуры подчеркивал великолепный итальянский костюм с серебристым отливом, который вкупе с искусно подобранным галстуком сделал бы честь любому государственному деятелю. Царственное чело украшали дымчатые очки в изящной золотой оправе. Вдобавок господин директор натурально благоухал целым букетом самых дорогих и изысканных мужских одеколонов.

Глядя на него, и в голову не приходило, что каких-то десять лет назад Виталий Сергеевич числился на телецентре не кем иным, как секретарем комсомольской организации, слыл беззаветным ленинцем и пламенно выступал на собраниях. Злые языки поговаривали, что, придя на телевидение простым осветителем, Виталий Сергеевич за несколько лет сделал такую блестящую карьеру исключительно благодаря тому, что так же беззаветно и пламенно стучал на своих коллег. Впрочем, мало ли что могут нагородить злые языки? Необходимо заметить, что сам Виталий Сергеевич отнюдь не стыдился своего комсомольского прошлого и совершенно искренне разделял с товарищами по партии веру в светлое будущее человечества. Что, однако, нисколько не помешало ему в переломном августе девяносто первого первым положить на стол партийный билет и стать убежденным демократом. Словом, как говорили древние: «Tempora mutantur, nos et mutamur in illis…»[1]

Новая власть по достоинству оценила мужественный поступок Виталия Сергеевича, доверив ему сперва ответственный пост заместителя директора программ, а затем и короновав в полноправные директора. И опять-таки злые языки поговаривали, что занял Виталий Сергеевич свое нынешнее кресло исключительно благодаря профессиональному стукачеству и кабинетным играм. Ох уж эти пресловутые злые языки! Никак они не могут уразуметь, что настоящие опытные кадры остаются совершенно незаменимыми при любой власти.

Надо ли говорить, что был Виталий Сергеевич именно таким незаменимым человеком, которого настоятельно требовало занимаемое им высокое кресло? Опытным, разносторонне образованным, в меру либеральным. Под его чутким руководством выросла и приобрела широкую известность целая плеяда телевизионных талантов. В их числе была и знаменитая Вероника Некрасова, которую Виталий Сергеевич, по его собственному признанию, глубоко уважал и нежно любил. Но странное дело: сама Ника почему-то не отвечала ему взаимностью…

Войдя в кабинет, она довольно холодно поздоровалась с Виталием Сергеевичем, который, напротив, изобразил на лице самую любезную из своих улыбок.

— А, Вероника Арсеньевна! Милости просим…

Пока Ника изящной походкой неторопливо пересекала кабинет и усаживалась напротив в уютное кожаное кресло, господин директор, пользуясь защитными свойствами своих замечательных очков, откровенно и всесторонне ее разглядывал. Высокая и стройная, словно манекенщица, в узких черных брюках, такой же черной водолазке и модном, ослепительно белом пиджаке, Ника была не просто красива, но вызывающе сексапильна и, что уж греха таить, томительно вожделенна. В особенности потому, что среди многочисленных звезд, которых Виталий Сергеевич таковыми сделал, она единственная составляла исключение, наотрез отказавшись отблагодарить его подобающим образом. Но господин директор был убежден, что это всего лишь временная отсрочка, и при встрече неизменно выражал Нике свою особую симпатию.

— Совсем забыли меня, старика. Не зайдете. Не порадуете… — сокрушенно вздохнул Виталий Сергеевич.

«Хрен ты свое получишь, козел вонючий…» — неблагодарно подумала Ника. Уж скорее она ляжет с каким-нибудь простым осветителем, чем с этим благообразным мерзавцем.

— Вы меня вызывали? — по-прежнему холодно спросила Ника, положив ногу на ногу и как будто нарочно подчеркивая восхитительный изгиб своих бедер.

— Приглашал, — в шутку обиделся Виталий Сергеевич. — Вызывают у нас, главным образом, в суд или в ФСБ. Хотя и туда нынче, кажется, тоже приглашают… А у нас с вами, смею надеяться, искренне дружеские взаимоотношения, ха-ха…

Ника пропустила намек мимо ушей, давая понять, что никаких иных отношений между ними и не предвидится.

— Что ж, перейдем к делу, — скрыв разочарование, начал Виталий Сергеевич. — Я пригласил вас, уважаемая Вероника Арсеньевна, чтобы обсудить вашу последнюю телепередачу. От… — господин директор бросил рассеянный взгляд на лежавшую перед ним бумагу, содержание которой он, разумеется, знал наизусть, — от 20 мая сего года. Помнится, она называлась: «Кому на Руси жить хорошо»…

— А что, собственно, вам в ней не понравилось? — напрямую спросила Ника.

— Помилуйте, голубушка! — картинно всплеснул руками Виталий Сергеевич. — Материал замечательный! Так сказать, злободневный и актуальный. И вполне соответствует уровню вашего таланта… Нет, против видеоряда я ничего не имею. Но комментарий… Комментарий, простите, несколько одиозный. Я бы даже сказал: недопустимо резкий комментарий…

Нике и самой было ясно, что в своей последней передаче, где она со всех сторон показала народу отснятые под Москвой ультрамодерновые дворцы государственных мужей и преуспевающих «новых русских», она, мягко выражаясь, несколько переусердствовала. Хотя и не больше, чем обычно позволяли себе ее коллеги журналисты.

— От подобного материала у рядового зрителя может сложиться неадекватное впечатление, будто хозяева этих загородных домов все поголовно взяточники и казнокрады! А это, простите, явное преувеличение…

«Сам в таких же хоромах живешь, вот тебя и зацепило» — подумала Ника.

— Более того, — продолжал Виталий Сергеевич, — своим комментарием вы открыто подчеркиваете эту мысль, не придавая значения тому обстоятельству, что признать человека в совершении какого-либо преступления может только суд. И никто другой, даже если данное преступление и представляется ему абсолютно очевидным… Вы передергиваете, Вероника Арсеньевна. А это уже нарушение журналистской этики…

Ника зябко передернула плечами.

— Скажу больше, не будь я предельно занят и располагай возможностью отсматривать все готовые сюжеты, я просто обязан был бы снять с эфира вашу передачу…

По губам Ники скользнула ироничная усмешка. «Ах, какая трогательная ностальгия по цензуре!..»

Задетый за живое, Виталий Сергеевич снял очки и выразительно посмотрел ей прямо в глаза.

— Вы понимаете, Вероника Арсеньевна, как может быть расценен упомянутыми лицами ваш комментарий?

Ника вызывающе вскинула подбородок.

— И как же?

— Кле-ве-та, — подавшись вперед, по слогам внушительно произнес Виталий Сергеевич. — За которую, между прочим, предусмотрена уголовная ответственность по закону…

— Вы мне угрожаете? — в упор спросила Ника.

— Я вас предупреждаю, — не моргнув глазом, парировал Мостовой. — Предупреждаю, что впредь подобные двусмысленные сюжеты я буду своей властью снимать с эфира без вашего ведома. Снимать, независимо от вашей личной популярности у зрителей.

Ника почувствовала, что, если он произнесет еще хоть одно слово, она взорвется и выскажет в лицо этому респектабельному мерзавцу все, что на самом деле о нем думает.

Но Виталий Сергеевич, выдержав паузу, неожиданно сменил тон.

— Впрочем, я надеюсь, что с вашей стороны это был всего лишь досадный промах, — миролюбиво улыбнулся он, — который вы, конечно, не замедлите исправить.

— Каким образом? — смягчившись, поинтересовалась Ника.

— Сделав подобающее опровержение… Попросту говоря, я настоятельно советую вам в следующей передаче извиниться за допущенную бестактность и пояснить, что в данном сюжете вы, мягко выражаясь, ошибочно расставили акценты. И тем самым доказать, что отныне вы этого делать не будете…

— А как, по-вашему, я должна буду отныне делать свои передачи? — спросила Ника, чтобы уйти от прямого ответа.

— Полагаю, вы и сами это знаете, — пожал плечами Мостовой. — Но если вас интересует мое мнение…

И господин директор принялся велеречиво объяснять, какими он хотел бы видеть будущие передачи «Криминального канала». А поскольку давать советы он не только умел, но и любил, Ника за время этого затянувшегося монолога успела мысленно вернуться к плану спасения Люськиного сына.

— Вы меня слушаете, Вероника Арсеньевна? — неожиданно спросил Мостовой. — Вы понимаете, что и как вам нужно делать?

— Нужно звонить Чикаго, — вслух подумала Ника. И тотчас осеклась. — Да, Виталий Сергеевич. Я сделаю опровержение. Я вам это обещаю…

И, холодно попрощавшись с директором, решительно вышла из кабинета.

Шереметьево

Полдень

Прямо из аэропорта, не заезжая домой, Калашников поехал в прокуратуру.

У выхода из здания аэровокзала его, как и было обещано, поджидала высланная Тишайшим дежурная машина. Сидевший за рулем Вацек Щербаченя, молодой усатый шофер-белорус, увидев Калашникова, приветливо помахал ему рукой.

— Здароу, начальник! — улыбнулся он и протянул Виталию жилистую крепкую руку. Прожив в Москве без малого десяток лет, Щербаченя, как и большинство его земляков, так и не сумел избавиться от своего характерного бульбашского акцента. — Ну як ано? Усе добра?

— Добра, добра, — передразнивая его, ответил Виталька.

— А як табе мурманские дзеуки?

— Клевые девки! Просто атас! — усмехнулся Калашников. И в подтверждение своих слов сделал красноречивый жест, изображая необъятный размер грудей поморских девок.

Щербаченя, слывший большим любителем прекрасного пола, завистливо причмокнул.

— Ну сядай. Паедзем до Цара-батюшки…

В дороге Виталий делился с шофером своими впечатлениями от Мурманска и тамошних девок, которых, к слову сказать, не только пощупать, но даже разглядеть толком не успел. А сам между тем напряженно думал о своем.

Отправляясь в очередную командировку, он и не предполагал, что вернется в Москву несолоно хлебавши. Такого с ним еще не случалось. До сих пор, куда бы Калашников ни поехал, ему неизменно удавалось накопать исчерпывающую «информацию к размышлениям», как выражался Тишайший. И если не окончательно распутать порученное дело, то хотя бы сдвинуть его с мертвой точки.

Однако на сей раз у Витальки приключился облом. Тем более необъяснимый и досадный, что дело, по которому он гонял в Питер и Мурманск, представлялось на первый взгляд относительно пустяковым. Но это только на первый взгляд.

Дело же заключалось в следующем. На имя генерального прокурора было получено письмо от безутешной пенсионерки из Питера, у которой несколько месяцев назад при довольно странных обстоятельствах был убит сын, отставной военный моряк, капитан второго ранга, живший вместе с семьей в Мурманске. Из письма следовало, что региональная прокуратура, куда в конце концов попало это дело, по непонятной причине всячески тормозит ход расследования и не дает старушке окончательного ответа: кто и почему убил ее единственного сына? Одним словом, обычная жалоба, каких в прокуратуре немало получали со всей России. Разобраться с этим делом Рощин и поручил Витальке.

Итак, что же случилось? Да, в сущности, заурядная история. На исходе февраля во дворе собственного дома, в одном из микрорайонов Мурманска, был обнаружен труп отставного капитана Северного флота Алёнушкина Л. А. По заключению экспертов, убийство произошло поздно вечером накануне, и присыпанное выпавшим за ночь снежком тело до утра пролежало на морозе. Убит капитан был, скорее всего, при помощи обычного кухонного ножа. При этом бесследно исчезли его «дипломат» и бумажник. А поскольку никаких конкретных улик на месте преступления обнаружить не удалось, неизбежно возникало предположение, что убийцей капитана мог оказаться кто угодно: например, обнищавший уголовник, какой-нибудь местный алкаш либо даже подросток, которому срочно понадобились деньги. А деньги, к несчастью, у отставного капитана были, ибо он работал консультантом в филиале крупной коммерческой организации при местном пароходстве. Словом, все однозначно указывало на то, что это было заурядное убийство с целью ограбления. И после двух месяцев безрезультатного расследования именно к такому выводу и склонялась региональная прокуратура. Нетрудно было предугадать, что в самое ближайшее время дело неминуемо будет закрыто и предано забвению. И возможно, так бы оно и случилось, не вмешайся со своей жалобой престарелая мать убитого…

Ознакомившись с затребованным из Мурманска кратким содержанием дела, Калашников пришел к выводу, что ему следует избрать нередко применявшуюся в подобных случаях так называемую «гоголевскую» тактику. Попросту говоря, следователь-ревизор прибывал из Москвы инкогнито и без лишнего шума на месте производил дознание. Разумеется. Виталька сначала посоветовался с Тишайшим и, получив его согласие, в начале мая отправился в очередную командировку.

Однако вместо того чтобы, как водится, сразу лететь на место преступления, то есть в Мурманск, Виталька решил предварительно навестить безутешную старушку, которая проживала в Питере на знаменитой Бассейной улице. В своей работе он вообще предпочитал использовать в основном нетрадиционные методы. И чаще всего это приносило ему удачу.

Поначалу так вышло и теперь. Пообщавшись с гражданкой Аленушкиной Варварой Степановной, Виталька тотчас взял на заметку некоторые весьма любопытные факты. Профессиональное чутье не обмануло его: дело казалось пустяковым только на первый взгляд. А если копнуть поглубже…

И Виталька копнул. Целую неделю ошивался в Мурманске. Сначала инкогнито, а затем и официально. Опросил десятки людей. Обошел множество различных организаций атомных подводных лодок в соседнем Североморске. Но, к полному своему изумлению, так ничего и не раскопал. Или почти ничего. Вот тебе и заурядное убийство.

И теперь, живописуя истекавшему завистливой слюной Вацеку Щербачене прелести мурманских девок, Виталька напряженно думал о предстоящем разговор с Тишайшим. Рощин, как никто другой, верил в него и уж наверняка не ждал, что Калашников «порадует» его полнейшим обломом. Эх, была не была, решил Виталька. Придется смириться с поражением на первом этапе. (Ход всякого своего расследования он воспринимал как очередной этап мотоциклетных гонок.) Не все же ему ходить в фаворитах. Когда-нибудь надо побывать и темной лошадкой…

Большая Дмитровка. Генпрокуратура РФ

— Привет, Надюшка! — войдя в приемную, приветствовал он миловидную и скромную секретаршу Рощина. — Мать честная, какая ты сегодня красавица! — развел руками Виталька. — Не иначе влюбилась?! — Наденька поневоле залилась краской. — Значит, опередили меня… Эх, не гулять мне на нашей свадьбе! — Секретарша надула губы и смущенно отмахнулась. — Царь у себя? — склонившись к ней, спросил Калашников.

— У себя. Только у него этот… — Расправив плечи, Наденька изобразила на лице надменную гримасу.

— Корнейчук? — Виталька брезгливо поморщился. Он не любил советника юстиции Корнейчука.

— Ну до чего ж противный, — посекретничала Наденька. — Никогда первым не поздоровается…

— Это точно, — согласился Калашников. — Знаешь что, ты ему в следующий раз, когда зайдет, фигу под столом показывай…

Девушка невольно захихикала.

— Смешной вы, Виталий Витальевич…

— Сколько раз говорил — Виталий. Просто Виталий.

— Кхе — кхе… Надюша! — вдруг раздался по селектору деловитый голос Тишайшего, услышав который Калашников тотчас вытянулся по стойке «смирно».

— Слушаю, Алексей Михайлович, — давясь смехом, ответила Наденька.

— Там Калашников еще не пожаловал?

— Пожаловал… То есть уже приехал! — поправилась девушка.

— Давай его сюда! — распорядился Царь-батюшка.

Виталька обреченно вздохнул:

— Ну вот, сейчас меня сечь будут…

Вопреки ожиданиям, Рощин встретил его добродушной улыбкой и крепким рукопожатием.

— С возвращением, голуба моя… Приятно видеть тебя, э… похожим на человека.

Виталька шутливо смахнул пылинку со своего модного костюма, который он со скрипом напялил на себя исключительно по случаю командировки.

Сидевший у окна советник юстиции Корнейчук, пожилой лысеющий мужчина, похожий на памятник самому себе, лишь снисходительно кивнул вошедшему.

— Ну что же, Владимир Николаевич, — обратился к нему Тишайший, — стало быть, так и порешим?

— Воля ваша, Алексей Михайлович, — вставая, отозвался монумент. — Хотя я на вашем месте не стал бы повторно ворошить это дело. Все и так ясно… Честь имею, господа, — на старорежимный манер кивнул он обоим и вышел из кабинета.

Рощин и Виталька понимающе переглянулись.

— Чего заходил-то? — шепотом спросил Калашников, точно советник юстиции подслушивал за дверью.

Алексей Михайлович неопределенно пожал плечами.

— Так, всякая чепуха… А еще тобой, между прочим, интересовался. Все допытывался, все вынюхивал: зачем это Калашников поехал в Мурманск? Ведь дело-то пустяковое, а?

— Пустяковее не бывает, — усмехнулся Виталька.

Но Рощин, положив ему руку на плечо, предложил:

— Вот что, голуба. Давай-ка мы с тобой на свежий воздух выйдем. Засиделся я что-то. Перекусим чего-нибудь. Ты ведь с дороги еще, конечно, ничего не ел? А заодно и расскажешь мне про свою заполярную одиссею…

…Наскоро перекусив за столиком открытого кафе, собеседники прошли в расположенный по соседству с прокуратурой небольшой сквер, где и уселись на скамейку в тенечке. Место как нельзя лучше подходило для уединенной беседы. Навевая прохладу, уютно шелестел фонтан. Непринужденно резвились дети и беседовали отдыхающие. Какая-то старушка в белом платочке кормила хлебом стаю голубей. На соседней скамейке, накрыв лицо «Независимой газетой», мирно почивал бомж. А чуть в стороне, возле здания бывшего Института марксизма-ленинизма, в позе роденовского мыслителя сосредоточенно восседал на постаменте мраморный Ильич с глянцевитой розовой лысиной.

— Что ж, Виталий, — задумчиво сказал Алексей Михайлович, — нечто подобное я и предполагал, когда вкратце ознакомился с этим делом…

— Выходит, и вам убийство капитана показалось вовсе не случайным? — заметил Калашников, довольный тем, что оказался не одинок в своей догадке.

— Случайного, голуба моя, в жизни вообще ничего не бывает. Это мое глубокое убеждение… Ну да ладно. А теперь выкладывай все по порядку. Значит, сначала ты отправился в Питер?

— Ясное дело. Надо же было познакомиться с Варварой Степановной. Замечательная, я вам доложу, старушка. Как говорится, из бывших. Самой восемьдесят один год, а память как у архивариуса…

— И что же тебе рассказала эта замечательная старушка?

— Сначала я попросил ее показать мне фотографии. Хотелось взглянуть на этого капитана с детства и до последних лет жизни.

Алексей Михайлович согласно кивнул. Он и сам бы поступил точно так же.

— Ну и как впечатление?

— Судя по глазам, хороший был человек. Абсолютно честный и порядочный. В молодости, между прочим, просто красавец. Такого в царский мундир одеть — запросто сошел бы за великого князя…

— Да уж, ты у нас известный физиономист, — усмехнулся Рощин. — А как насчет, так сказать, внутреннего облика?

— По словам матери, с детства был отчаянный правдолюбец. Человек откровенный и принципиальный. Лжи, фальши, подлости буквально не выносил. И всю жизнь от этого мучился.

— Неудивительно, — вздохнул Алексей Михайлович.

— Служба давалась ему нелегко. Сами знаете, начальство таких не очень-то жалует. Но дослужился до капитана второго ранга. Хотя со своими способностями вполне мог бы стать адмиралом. Имел несколько правительственных наград… Я потом с его сослуживцами беседовал. Они полностью подтвердили слова матери. И вообще, очень хорошо отзывались.

— А чем занимался после отставки?

— Консультантом работал в филиале концерна «Балт-Эко» при Северном морском пароходстве. Любопытнейшая, прошу заметить, организация. Контора находится в Питере, на Невском, а филиалы охватывают почти весь Северо-Западный регион. Формально специализируется на очистке морских акваторий и портов от металлолома и списанных судов. Так сказать, борется за экологию. А на деле — типичная коммерческая лавочка с огромной сферой деятельности. В основном, как мне кажется, незаконной. Но здесь особый разговор…

— И как же он там оказался, такой честный и принципиальный? — удивился Алексей Михайлович.

— Мать говорит, они его сами пригласили. Огромные деньги получал. Я проверил: оклад действительно был очень высокий. А обязанности при этом скорее символические.

— Значит, сидел для отвода глаз…

— Именно! — подтвердил Виталька. — Человек с такой репутацией — лучшая ширма для любых темных делишек!

— Неужели он не подозревал, чем на деле занимается эта любопытная лавочка? — скептически заметил Тишайший.

— Поначалу, возможно, и не подозревал. Тем более что к своим аферам они его наверняка не подпускали. Но со временем, очевидно, что-то обнаружил…

Алексей Михайлович одобрительно кивнул. Мол, соображаешь, голуба.

— Ну это пока только предположения, — вздохнул Виталька.

— А личная жизнь как у него складывалась?

— Женат был дважды. Первая супруга умерла десять лет назад. Через два года женился снова. Детей двое. От первого брака сын. Сейчас на Дальнем Востоке служит. Тоже военным моряком стал. От второго — дочь, Машенька. Восемь лет. Школьница… Жена мне понравилась. Молодая, красивая, обаятельная. Работает учительницей младших классов… По ее словам, жили с мужем душа в душу.

— А дома как обстановочка?

— Несмотря на высокие заработки, довольно скромная. Хотя все необходимое в квартире есть. Между прочим, капитан на досуге занимался живописью. Отличные акварели писал. Вполне мог бы стать профессиональным художником…

— Ясно, — кивнул Алексей Михайлович. — Стало быть, порядочный человек. Безупречный служака. Образцовый семьянин. Врагов наверняка не было… И вдруг становится жертвой загадочного убийства?

— В том-то и дело, что загадочного! — подтвердил Виталька. — Сплошные загадки. Вот, к примеру, первая: накануне убийства Аленушкин, как обычно, ездил в Питер…

— Как обычно?

— Жена говорит, мать очень любил. И раз в месяц непременно ее навещал.

— Ну и что же тут загадочного?

— А вот что. По словам матери, в последний свой приезд капитан явно был чем-то взволнован. Заметно нервничал. Отвечал невпопад. Оставив у матери «дипломат», съездил куда-то по своим делам. Через несколько часов вернулся, пообедал и ближе к вечеру начал снова собираться в дорогу…

— Как же это, он ведь только что приехал!

Виталька многозначительно развел руками. Вот, мол, и первая загадка.

— Потом внезапно позвонила по межгороду его жена. Сказала, что у дочери высокая температура и она ужасно за нее боится… Аленушкин был сильно расстроен. Мать говорит, сын долго просидел на кухне один. Все о чем-то думал. Затем дал ей небольшое поручение, простился и срочно вылетел в Мурманск. А на следующий вечер его убили…

— И что же это было за поручение? — поинтересовался Алексей Михайлович.

Но Виталька жестом попросил его не спешить.

— А теперь перейдем к убийству. Следствие, как вы знаете, остановилось на том, что убили капитана с целью ограбления. По заключению экспертов, обычным кухонным ножом. Убили подло — ударом в спину. Никаких сколько-нибудь серьезных улик на месте преступления не обнаружили. А по-моему, никто их толком и не искал. И вообще, у меня создалось впечатление, что это дело с самого начала активно пытались спустить на тормозах. И кому-то это было крайне необходимо…

— Ну а факты, — перебил Рощин. — Факты у тебя имеются?

— Фактов, к сожалению, нет, — нахмурился Виталька. — Но кое-какая информация к размышлению есть. А впрочем, судите сами… В Мурманске я, как мы и договаривались, появился не сразу. В первые три дня прощупывал почву: опросил жену, сослуживцев, знакомых. В «Балт-Эко» заглянул. Солидная, я вам скажу, контора. Но по большому счету, почти ничего не вычислил. А вот меня, похоже, сразу вычислили…

— Неужели хвост?! — насторожился Алексей Михайлович.

— Он, родимый. По пятам за мной ходил. Прямо от аэропорта. И не «шестерка» какая-нибудь, а настоящий профессионал. Уж я в этом толк знаю… В общем, пошарил я по городу и окрестностям. Потом нагрянул в УВД. Так, мол, и так. Я к вам из Москвы с приветом, здрасте… А они мне: вот и славненько. А мы, говорят, на днях убийцу взяли. И приводят мне мужичка. Щупленького такого забулдыгу. Дерюгин его фамилия. В прошлом дважды судимый. Прописан в области. Оказалось, в день моего приезда задержали его на толкучке с «дипломатом» убитого. Продать пытался. Разумеется, начали колоть. Ну он им все как на духу и выложил. Мол, убил капитана из корыстных побуждений. Попросту говоря, на выпивку не хватало. Сам он в это время у сестры гостил. Тоже алкоголичка. Живет в соседнем доме. Ну а когда жажда замучила, прихватил кухонный ножичек и подкараулил во дворе первого встречного…

— Удачно подкараулил, — заметил Алексей Михайлович. — Даже следов не осталось.

— Да что там следов! — оживился Виталька. — Я потом с патологоанатомом втихаря посекретничал. И он мне однозначно заявил, что такой удар мог быть нанесен только профессионалом. И в придачу человеком большой физической силы.

Рощин задумчиво покачал головой, будто именно этого и ожидал.

— Ну а ножичек?

— Видел я его. Здоровенный такой тесак. У сестры Дерюгина на кухне нашли. Вымытый, вычищенный. У нее же в квартире и бумажник капитанский оказался. Одним словом, следствие закончено — забудьте…

— А сам этот, как его… Дерюгин? Ты его допрашивал?

— Обижаете, начальник. Да я его мигом расколол! Убивец даже не помнит, с какой стороны свою жертву бил — спереди или сзади. Капитан здоровый был мужик. И чтобы справиться с ним, у этого ханурика попросту силенок бы не хватило. Вот тебе и «чистосердечное признание»…

Алексей Михайлович понимающе кивнул. Ему не нужно было долго объяснять, что все это могло значить.

— Но должна же быть хоть какая-то зацепочка? — вслух подумал он.

— Есть зацепочка, Михалыч, и не одна, — усмехнулся Виталька. — В общем, перехожу к самому главному. Первое: по словам жены, в последние месяцы перед гибелью капитан начал вести себя странно. Постоянно задерживался на работе. Домой возвращался затемно. Много разъезжал на своей машине по региону. Якобы в командировки. Стал нервный, подозрительный, скрытный. Чего раньше за ним не водилось. Она поначалу думала, любовницу себе завел. Только бабу не обманешь. Поняла — дело не в любовнице. Пыталась расспросить напрямую. Капитан только отнекивался. Мол, ничего особенного…

— Ты полагаешь, что-то искал? — предположил Алексей Михайлович.

— И не исключено, что нашел! — уверенно заявил Виталька. И продолжил: — Второе: накануне своей поездки в Питер Аленушкин неожиданно уволился из «Балт-Эко». — Рощин изумленно вскинул брови. — По словам жены, рассчитался за один день. Причем даже для нее это оказалось полнейшей неожиданностью… Третье: улетая обратно в Мурманск, поручил матери передать кое-что своему другу детства. Был у него такой: некто Ровнер Семен Самуилович. Мать говорит, соседкин сын. Росли они в одной коммуналке. Теперь большим человеком стал. Банк у него свой на Лиговке. «Норд-вест» называется.

Алексей Михайлович невольно покачал головой.

— И правда большой человек. И что же твой капитан велел ему передать?

— А вот это полная загадка. Мать сказала дословно: «Коробочка в целлофане, клейкой лентой заклеена. Плоская такая, вроде пудреницы, только побольше. А еще конверт. Тоже заклеенный. На нем Ленечка написал: «С. С. Ровнеру лично руки».

— Вроде пудреницы, говоришь, — вслух подумал Рощин. — Что же это могло быть? Может, портсигар?

Калашников безнадежно взмахнул рукой.

— Тут сколько угодно вариантов… Но несомненно, в коробочке было что-то важное. Так ей сказал сам капитан: «Дело чрезвычайной важности».

— Почему же в таком случае он сам не передал ее этому банкиру?

— Либо не успел. Либо боялся засветиться…

— Ты полагаешь, за ним тоже следили?

— Я в этом уверен! Коробочку мать передала адресату на следующий день. Съездила в банк и вручила лично в руки. А между тем в самой квартире в это время был… обыск! — Рощин взволнованно пригладил на макушке редеющие волосы. — Тихий такой, аккуратный шмон. У нее ведь каждая вещь десятки лет на одном месте прописана. Так что заметить его было нетрудно. Старушка говорит, ничего не пропало. Но проверили все: даже грязное белье в тумбочке…

— Стало быть, снова поработали профессионалы. Что же они искали, неужто эту пудреницу?

— Думаю, именно ее. И не забывайте: убит Аленушкин был в тот самый вечер.

— Загадка за загадкой, — нахмурился Алексей Михайлович. И, помолчав, продолжал думать вслух: — Что же он такое замыслил? Почему нервничал? Кого опасался?.. Постой, постой, ты говоришь, что из Питера он как будто еще куда-то собирался ехать?! Эх, знать бы куда? Это могло бы хоть что-нибудь прояснить…

Виталька самодовольно усмехнулся. Свой последний, и единственный, козырь он предусмотрительно приберег напоследок.

— А вот куда, — сказал он и, раскрыв «дипломат», протянул Рощину неиспользованный железнодорожный билет.

— СВ… 25 февраля… Москва… — вслух прочитал тот.

Собеседники выразительно переглянулись.

— Где ты его откопал? — не веря своим глазам, удивился Алексей Михайлович.

— Это не я. Это Варвара Степановна… Уезжая от нее, Аленушкин так торопился, что забыл на столе книгу. Воспоминания современников об Анри Руссо. — Рощин нетерпеливо кивнул. Он и сам любил картины этого гениального самоучки. — Мать нашла ее и поставила на полку. А недели две назад решила почитать. Открыла — а там вместо закладки этот самый билет. Видать, тот, кто у нее в квартире шмонал, книжками не очень-то интересовался. Зато она сразу смекнула, что это важная находка. Умная старушка. Одно слово — из бывших…

— А вот это уже серьезно, — продолжая изучать билет, произнес Рощин. — И наводит на определенные мысли. — На лице его появилась одобрительная улыбка. — Ну вот, а ты говоришь, полный облом. Ай да Калашников. Ай да сукин сын…

Увлеченные разговором собеседники не заметили, что вскоре после того, как они покинули кафе, у ограды сквера тихо припарковался вишневый «жигуль» с затемненными стеклами. Как не заметили они и того, что сидевший в его сумрачном салоне мужчина все это время, прикрываясь газетой, держал в руке направленную на них забавную игрушку, в которой только специалист мог бы узнать новейшую модель миниатюрного дистанционного микрофона.

Им было шестнадцать. Возраст Ромео и Джульетты. Возраст первой любви. Эта любовь пришла к ним случайно — последствием такой же случайной встречи, оказавшейся для обоих роковой.

На первый взгляд между ними не было ничего общего. Она — дочь генерала. Девочка из той особой социальной среды, где будущее ребенка предначертано самим фактом его принадлежности к элите. А он — он даже толком не знал, кем был его отец. Мать, женщина легкомысленная и непутевая, попросту об отце не рассказывала. Лишь однажды мимоходом обмолвилась, что встретила его в Ялте во время отпуска. И что был он якобы иностранец… Сама она много лет проработала диспетчером в троллейбусном парке на Кутузовском. Жизнь вела беспорядочную и сына воспитала кое-как. Соответственно и будущее его изначально было непредсказуемым и туманным.

Встретились они во дворе того огромного сталинского дома возле Триумфальной арки, где она тогда жила вместе с отцом, по соседству с упомянутым троллейбусным парком. Был поздний майский вечер. Она возвращалась от подруги домой. Шла, как обычно, одна, ибо никогда и никого не боялась. В то время у них во дворе регулярно собирались рокеры. Целая орда моторизованных хулиганов, одним своим видом способных навести ужас на всякого добропорядочного гражданина. Соседи пытались с ними бороться: трусливо поругивали из окон, вызывали милицию. А тем все как с гуся вода… Свернув в темный двор, она вскоре наткнулась на стену из сгрудившихся мотоциклов, хозяева которых, заметив ее, сразу притихли, точно выбирая, что бы такое сотворить с этой запоздавшей и одинокой девчонкой? Другая бы на ее месте непременно бросилась наутек, наивно полагая, что сумеет убежать от мотоцикла. Но она поступила иначе. Она невозмутимо и уверенно прошла сквозь их железный строй, даже не повернув головы. И они ошалели от такой неожиданной смелости. Только один, спохватившись, развязно выкрикнул ей вослед:

— Девушка, вы е…..я хотите?

На что она, опять-таки не повернув головы, презрительно бросила:

— Конечно, хочу… Но не с таким мудаком, как ты!

Этой хладнокровной и откровенной фразой она сразила его наповал. Дружки-рокеры тотчас громогласно подняли незадачливого остряка на смех. А она спокойно ушла, благодаря своей находчивости избежав вполне серьезной опасности быть избитой, ограбленной, изнасилованной…

Но история на этом не закончилась. Потому что на следующее утро, отправляясь в школу, она неожиданно встретила у подъезда его. Скрестив руки на груди, он сидел верхом на мотоцикле и терпеливо поджидал свою обидчицу. Другая на ее месте немедленно убежала бы домой, под защиту родителей. Возможно, именно такой реакцией он бы и удовлетворился. Но она, увидев его, вдруг уверенно подошла и спросила напрямую:

— Тебе чего?

На сей раз он уже не растерялся и ответил так же откровенно и прямо:

— Трахнуть тебя хочу…

Это был вызов, и она его приняла.

Минуту-другую оба, как будто меряясь силами, пристально смотрели друг другу в глаза. Потом она с презрительной усмешкой неожиданно сняла с его головы фирменный шлем, напялила на свою и… решительно уселась за его спиной на мотоцикл. Несомненно, этот ее поступок оказался для него еще большей неожиданностью. И он, скорее машинально запустив мотор, тотчас вихрем рванул со двора.

Несколько часов они мчались как сумасшедшие. Сначала по городу, подгоняемые сверлящими трелями милиционеров и закладывая лихие виражи между шарахавшимися от них легковушками и троллейбусами. Потом — по какому-то загородному шоссе. Он нарочно выжимал из своего мотоцикла последние силы, бросал его из стороны в сторону, поднимал на дыбы. Он ждал, что, вымотанная этой сумасшедшей гонкой, она наконец сломается и закричит. И тогда он снисходительно остановится и просто бросит ее одну на дороге. Но она не сломалась. Намертво прижавшись к нему, она не издала ни звука, хотя у нее с непривычки кружилась голова и сердце рвалось из груди.

В конце концов, обессиленные, они свернули в лес и остановились на берегу небольшого озера, где он первым делом обернулся и настороженно взглянул ей в глаза. В них не было страха. И в эту минуту он невольно почувствовал к ней уважение.

Оба были чумазые и взмыленные. На зубах противно хрустела дорожная пыль.

— Искупаемся? — с ехидной усмешкой предложил он, зная, что у нее нет купальника.

Вместо ответа она принялась невозмутимо расстегивать блузку…

Они стояли на берегу — нагие и юные, словно Дафнис и Хлоя, — и бесстыдно разглядывали друг друга. Оба еще не знали любви, но старались этого не выдавать. Она видела, как перед лицом ее волнующей красоты в нем поневоле пробуждается желание, как поднимается и крепнет его мужская сила, видела это впервые и не отводила глаз. И не в силах справиться с собой, он смутился и первым полез в воду. Улыбнувшись, она грациозно последовала за ним.

Они плавали в обжигающей ледяной воде наперегонки, хохотали, плескались солнечными брызгами. Потом, выбравшись на берег, бросились на разогретый песок и долго затаив дыхание смотрели друг на друга как завороженные. Они больше не были непримиримыми соперниками. Они были просто невинными детьми, вставшими на путь познания. Смущенно улыбнувшись, он осторожно коснулся ее груди. С волнением ощутил ее прекрасную нежную упругость. Чуткими пальцами сдавил набухший розоватый сосок. Закрыв глаза, она ласково погладила его по щеке, а затем медленно скользнула ладонью ему в пах. Их губы встретились. Влажные тела переплелись. Руки нетерпеливо изучали потаенные места друг друга… Им было так хорошо вместе на залитом солнцем берегу безымянного лесного озера, что, позабыв обо всем, они несколько часов исступленно предавались любви, и только вечер заставил их разомкнуть объятия. Так началась для каждого из них эта первая незабываемая любовь.

Затем было еще немало таких же страстных и головокружительных встреч, отчаянных гонок по залитой лучистыми огнями ночной Москве, бесшабашных тусовок в каких-то бесшабашных компаниях… Но всему в этой жизни рано или поздно приходит конец. Она поступила в университет. Его, как водится, забрали в армию. И после этого их дороги разошлись. И немало лет они ничего не знали друг о друге…

Как-то раз, уже будучи ведущей популярной телепередачи, Ника собиралась снимать очередной репортаж об организованной преступности. Договорившись с нею через посредников, один из крупных мафиозных авторитетов любезно согласился дать «Криминальному каналу» интервью, разумеется сохраняя инкогнито. Нике было известно лишь, что среди своих «коллег» он прославился изрядной крутизной и дерзким размахом незаконных махинаций, за что и получил весьма красноречивую кличку Чикаго. При этом внешне вел вполне респектабельную жизнь хозяина крупного коммерческого предприятия. Каково же было ее удивление, когда, встретившись в условленном месте со своим собеседником, она неожиданно узнала в нем свою первую любовь! Конечно, никакого интервью у них в тот раз так и не вышло. А вышел долгий и откровенный ночной разговор в загородном доме Кости-Чикаго в подмосковных Снегирях.

От прежнего бесшабашного подростка к тому времени не осталось и следа. Костя поправился, заматерел, лишь в глазах сохранились зарницы озорного мальчишеского блеска. Жизнь, как и следовало ожидать, отнюдь не баловала его. После армейской учебки Костя попал в Афган. Сражался с духами под Кандагаром и Гератом. Был ранен. Получил какую-то медальку… Домой он вернулся совершенно другим человеком. Костя окончательно убедился, что жизнь — полное дерьмо. А люди делятся на две неравных категории — волки и овцы. И если не хочешь, чтобы с тебя до смерти заживо сдирали шкуру, необходимо стать волком и никого в этой жизни не жалеть…

После этой ночи они начали изредка перезваниваться. Хотя продолжением их былой любви она так и не стала. Оба жили совершенно в разных мирах и прекрасно это понимали. Ника не смогла принять нового Костю — Костю-Чикаго. Но и забыть его прежнего тоже не смогла. Для нее он навсегда остался первым мужчиной. Как и она для него — первой женщиной. А такое не забывается. Никогда.

И сегодня, лихорадочно ломая себе голову над тем, как она могла бы помочь Люське, Ника вспомнила о Косте-Чикаго. Но вспомнила, конечно, не сразу. Сначала она намеревалась позвонить кому-нибудь из своих друзей. Например, Славке Половцеву — классному оперу из МУРа. Или Витальке Калашникову из Генпрокуратуры. Наконец, Девяткину, своему второму бывшему мужу — инструктору Федерации рукопашного боя. Были и еще надежные ребята, которых при необходимости она могла поднять на ноги… Но, всесторонне обдумав ситуацию, Ника в конце концов пришла к выводу, что клин надо вышибать клином. И решила, что наиболее подходящим человеком для спасения Люськиного сына является именно Костя. Ее первая любовь.

Разыскать его Нике удалось без особого труда. Как и всякий уважающий себя деловой человек, Костя был обладателем мобильного телефона, с которым почти не расставался. В крайнем случае, Ника могла «накапать» ему свое сообщение на пейджер, номер которого тоже был ей известен.

Выйдя от Мостового, она тотчас рванула по коридорам к ближайшему бару, одному из немногочисленных мест в напичканном передающей аппаратурой Останкинском телецентре, где было возможно без помех принимать сигнал мобильного телефона. Взяла бокал апельсинового сока, уселась в уголке и принялась названивать Косте. К счастью, в баре почти никого не было и Ника смогла говорить свободно.

— А, это ты, — внушительно пробасил Чикаго. — Ну привет, привет…

Зная, что Костя был человек занятой, Ника в двух словах объяснила ему ситуацию.

— Не понял, — угрюмо буркнул он. — Ты что, меня за мента держишь? Есть же у тебя кореша на Петровке? Вот им и звони. — Костя равнодушно зевнул в трубку. — И вообще, я благотворительностью не занимаюсь…

— Пойми, речь идет о жизни ребенка, — дрогнувшим голосом настаивала Ника. — Пожалуйста, Костик, я тебя очень прошу. Ты один можешь это сделать…

Падкий на лесть, о чем Ника знала, Чикаго несколько смягчился.

— Ну ты стерва, — усмехнулся он, на свой манер отвесив ей комплимент. — Всегда без мыла в ж… влезешь… Ладно, попробуем выцарапать этого лягушонка…

Встречу Костя назначил ровно на два часа у себя в офисе, что было для Ники весьма кстати. За оставшееся время она успела благополучно решить свои неотложные студийные проблемы и в назначенный час вместе с Люськой примчалась на Профсоюзную, где в одном из зданий бывшего НИИ Чикаго арендовал целый этаж под свою контору.

Офис акционерной компании «Клондайк» производил неотразимое впечатление. Десятки кабинетов. По меньшей мере сотня людей. И все заняты делом. Обстановка и оборудование… Впрочем, это отдельная тема. Одним словом, сразу чувствовался настоящий размах. И едва ли кому-то могло прийти в голову, что хозяином всего этого был самый настоящий мафиози. Ничего не поделаешь, время такое: мафиози похожи на бизнесменов, бизнесмены — на мафиози, а остальные, то есть просто честные люди, как всегда, похожи на дураков…

Костя встретил их в своем роскошном кабинете чрезвычайно гостеприимно. Деловитый и представительный, точно заправский премьер-министр, в стильном костюме-тройке от Версаче (в отличие от большинства своих «коллег» Чикаго принципиально не состоял членом «ордена красных пиджаков»), с огромной золотой печаткой на безымянном пальце, он нежно поцеловался с Никой; снисходительно кивнул жалкой и растерянной Люське, которую невольно затрясло от одного вида собравшихся здесь бритоголовых молодцов в одинаковых черных костюмах и с одинаково каменными лицами. От страха у Люськи едва не отнялся язык, так что Нике буквально пришлось вытягивать из нее каждое слово.

— Как, говоришь, их старшего звали? — скривившись, переспросил Костя.

— Ну у которого Вадим деньги занимал?! — уточнила Ника.

— Н-не з-знаю, — с трудом пробормотала Люська. — Они… Они его называли Ж-жмурик…

Чикаго небрежно прищелкнул в воздухе пальцами.

— Степа, разберись, что это за козел и на кого работает, — коротко распорядился он.

Один из бритоголовых молча кивнул и вышел из кабинета.

— Щас, дамочка, все утрясем, — успокоил Костя трясущуюся Люську. И, тотчас забыв о ней, обратился к Нике: — Ну и стерва же ты, Вика, — усмехнулся он. Так Костя называл ее в пору их былой любви. — Ладно, пойдем, я тебе своих новых селедок покажу…

Взяв Нику под руку, Чикаго провел ее в соседнее помещение, где находилась его святая святых и куда обычно допускались только избранные. У всех попадавших сюда людей поначалу отвисала челюсть от изумления. Впечатление было такое, будто ты неожиданно угодил в царство Нептуна. Всю стену этой большой и затемненной комнаты занимал огромный искусно подсвеченный аквариум, в котором среди струящихся водорослей, игрушечных гротов и затонувших кораблей плавали экзотических форм и фантастических расцветок обитательницы океанских коралловых рифов. Трудно даже представить, сколько могла стоить одна из этих удивительных рыбок, которых Костя нежно любил, куда нежнее, чем представителей гнусной человеческой породы. А равно и содержание целого штата доверенных лиц, которым был поручен трепетный уход за ними… Как это ни покажется странно, безжалостно крутой Чикаго с детства нежно любил рыбок и был заядлым аквариумистом. Но лишь в последние годы, сколотив изрядный капитал, смог в полной мере отдаться своему давнишнему увлечению.

— Вот она, родимая, — самозабвенно пояснил Костя, показывая Нике свое очередное приобретение. И произнес какое-то мудреное латинское название рыбьей породы. — Вчера только доставили самолетом. — Красотка, правда? Ах ты моя девочка… Одно плохо: в неволе долго не живут. Приходится заказывать новых… — сокрушенно вздохнул рыболюбивый мафиози.

Насладившись экзотическим зрелищем, Ника наконец затащила его обратно в кабинет, где уже появился расторопный Степа.

— Ну, клиент созрел? — небрежно осведомился Костя.

— Измайловские они. На Махмуда работают, — невозмутимо доложил Степа. И, склонившись к шефу, добавил что-то конфиденциально.

— Вот с-суки, — злорадно прошипел Чикаго. — Совсем оборзели, на хрен. Ладно, вызывай тачку, поедем разбираться…

Покидая офис вслед за Костей и его угрюмыми молодчиками, Ника ободряюще подмигнула Люське. Мол, я же говорила, что все будет в порядке.

Район метро «Семеновская»

— Слышь, Жмурик! А короеда этого кормить будем? — прорезался из кухни жадно чавкающий, развязно-гнусавый голос Мухи. — Со вчерашнего дня ведь ничего не жрал! Еще копыта откинет…

Жмурик, он же Саня Жмуркин из Барнаула, невысокий смуглый крепыш лет двадцати пяти, с отвисшей нижней губой и обильно волосатой грудью, скорчил в ответ презрительную гримасу.

— Хрен ему! Пусть сидит на диете. — И, самодовольно усмехнувшись, добавил: — Пока его мамка нам дарственную не подпишет…

— Думаешь, подпишет? — с набитым ртом, невнятно прогундосил Муха, он же Борик Мухин из Воткинска.

— Куда ж она денется? А будет тянуть — возьмем за ж… братву созовем и еще раз по полному кругу пропустим…

Впрочем, Жмурик был убежден, что столь крутые меры уже не понадобятся. Необходимая подготовительная работа была успешно проделана. И теперь оставалось только ждать и отрываться на досуге.

И Жмурик отрывался. Сегодня с утра он даже не вылезал из постели. Так и валялся нагишом, курил, слушал музыку, потягивал баночное пиво. А чтобы Жмурик ненароком не заскучал, его развлекала тощая белобрысая путанка с козьими сиськами, снятая накануне возле ближайшего бара. Девка была молодая, горячая и трудилась на совесть. За ночь она успела неоднократно обслужить всю компанию. Потом маленько вздремнула. А продрав зенки, снова принялась обслуживать Жмурика. Беда только — после бессонной ночи тот был явно не в форме. Но белобрысая не сдавалась. Стоя на четвереньках у него в ногах, она своим большим ртом настойчиво пыталась вдохнуть в него новые силы. И похоже, это начинало ей понемногу удаваться. Вальяжно раскинувшись на смятой простыне, Жмурик откровенно кайфовал. Одним словом, кино. И никакого видака не надо.

Тем временем Муха, бритый, с квадратным затылком, похожий на шкаф, закончив трапезу, свалил в большую, расписанную полевыми цветами суповую тарелку все объедки — кусок полузасохшей пиццы со следами зубов, растерзанную, в лохмотьях, куриную ногу, половинку маринованного огурца с прилипшим к нему колечком лука, — плеснул в стакан с недопитой водкой немного прокисшего молока из найденного в холодильнике пакета и со всем этим отправился в отделенную от спальни фанерной перегородкой темную каморку, именуемую «тещиной комнатой», где вместе с хозяйским хламом находился под замком их маленький пленник.

Когда он появился в дверях, Жмурик с протяжным стоном успел бурно кончить, а белобрысая, насладившись плодами своего труда, законно потянулась за пивом.

— Че это? — увидев компаньона, бросил слегка забалдевший Жмурик.

— Как — че? Жратва, — пояснил сердобольный Муха. — Ну его на хрен, еще загнется…

— В стакане, говорю, че?!

— Молоко… Не пивом же его поить, в натуре! — резонно заключил Муха. И принялся отпирать «тещину комнату».

Жмурик блаженно потянулся. Грубо вырвал у белобрысой недопитую банку пива. Отхлебнул немного. И выплеснул остатки путане на голову.

— Ну ты коз-зел, как я погляжу, — усмехнулся он, довольный своей шуткой.

— Сам ты козел, — обиделся Муха. — И вообще, вали отсюда! Теперь моя очередь…

— В крематорий твоя очередь, — съязвил Жмурик. — По льготному тарифу, ха-ха!

— Чего? — угрожающе загудел Муха.

— Че слышал! — оскалившись, внезапно огрызнулся Жмурик. — И защелкнись, пока Махмуд тебе яйца не оторвал! A-то я ему напомню, куда ты заныкал те четыре ящика… Понял?

— Понял, — уныло протянул разом поникший Муха и поплелся обратно на кухню.

— Ну, ты, — Жмурик небрежно толкнул в бок белобрысую, которая, отвалившись на подушку, смаковала честно заработанную сигарету с травкой. — Щас перекуришь и сделаешь ему минет, чтоб не обижался… Поняла, спрашиваю?

Путана молча облизнула приоткрытые губы.

В этот момент в дверь неожиданно позвонили.

— Слышь, Муха! Поди открой! — лениво распорядился Жмурик. — Видно, Серый уже от мамаши вернулся…

— Че-то рано, — недоверчиво заметил компаньон. И нехотя отправился открывать.

Заглянув на всякий случай в глазок, он с удивлением узрел на площадке одинокую, пришибленную Люську.

— Слышь, Санек! Это она сама! Явилась не запылилась…

Пока Муха возился с разбитым хозяйским замком, из спальни послышался самодовольный смешок Жмурика. Усмехнулся и Муха, довольный удачно провернутой операцией.

Потом обшарпанная дверь приоткрылась, и Мухе внезапно стало не до смеха. Потому что вместо злополучной мамаши в лицо ему безоговорочно глянул вороненый ствол «беретты», уперся Мухе под кадык и, едва не придушив, грубо припер его спиной к стенке.

Затем, получив рукояткой пистолета по голове, Муха замертво рухнул на пол. А в скромную двухкомнатную квартирку, в которой временно обосновалась компания Жмурика, уверенно вошли пятеро…

— Ну и дыра, — с отвращением заметил Чикаго, когда его белый «Мерседес-600» вкатился наконец в загаженный двор мрачного и безликого девятиэтажного хрущевского дома на проспекте Маршала Буденного. — Уж лучше в петлю, чем жить в таком доме…

В сумрачном подъезде удушливо воняло мочой. На сортирных, с облупившейся кафельной плиткой стенах красовались выразительные рисунки и надписи.

— Вот к чему приводит всеобщая грамотность, — съязвил Костя, осторожно втиснувшись со своими парнями в заплеванную кабинку подошедшего лифта.

В квартиру с ним отправились только двое. Но эти двое даже на первый взгляд однозначно стоили десятерых. Сам Чикаго ласково именовал их Болен и Лелек, в честь юных героев популярного в прошлом мультсериала. С опаской поглядывая на прижавшего ее к стенке лифта монументального громилу, с размахом плеч в косую сажень, Ника невольно подумала, что Костин Лелек был явной противоположностью своему тезке, сыну одесского еврея и ее верному ассистенту.

Оставив перед дверью одинокую Люську, Костя со своими ребятами и Никой предусмотрительно укрылись за углом. Впрочем, дверь им открыли весьма гостеприимно и охотно. Из чего можно было заключить, что Люську здесь несомненно ждали. С открывшим дверь дебиломордым качком Лелек разобрался тихо и виртуозно. Затем вслед за Костей визитеры не спеша прошли в квартиру.

В спальне обнаружились двое. Чем они тут занимались, ясно было, как говорится, с первого взгляда.

Увидев вошедшего, развалившийся на кровати волосатый мордастый обрубок судорожно дернулся и, бледнея на глазах, ошеломленно прошептал помертвевшими губами, точно ему неожиданно явился сам дьявол:

— Чикаго…

В первые минуты бедняга даже не сообразил прикрыть свой жалких размеров предмет мужского достоинства.

Бросив тяжелый взгляд на лежавшую рядом с ним голую шлюху («Наверняка ведь несовершеннолетняя», — подумала Ника), Костя небрежным движением пальцев спугнул ее, словно кошку, — брысь!.. Девчонка оказалась понятливой и без лишнего шума, пластаясь по стенке, сиганула в соседнюю, проходную комнату.

Тем временем Костя вразвалочку подошел к запертой на замок «тещиной комнате» и, рванув что есть силы хлипкую дверь, разом ее распахнул. В темноте среди разнообразного домашнего хлама, съежившись и забившись в угол, как затравленный щенок, сидел испуганный мальчик.

— Павлик! — истерически взвизгнула Люська и, растолкав Костиных громил — откуда только взялись силы? — бросилась к своему похищенному чаду.

— Мама… Мамочка! — захныкал несчастный ребенок. И оба, обнявшись, в два голоса зарыдали.

Волосатый обрубок на кровати между тем пришел в себя. Машинально прикрылся грязной простыней и, стуча зубами, жалобно заблеял:

— Чик… Чик-каго… Я не виноват!.. М-меня подставили! Мамой клянусь, я ничего не знал! — На него противно было смотреть. И Ника с отвращением отвернулась. — Сука буду! Пидарас буду! Чикаго!..

Но Костя, не удостоив его ответом, невозмутимо повернулся к обрубку спиной и сухо произнес:

— Вика, убери ребенка…

А затем, дождавшись, когда она решительно вытолкала из спальни рыдающих Люську и Павлика, холодно приказал своему охраннику:

— Болек, объясни этой падле, что он был не прав…

Монументальный громила небрежным движением клешни ухватил орущего и визжащего обрубка за ногу и рывком сдернул его с постели на пол. Потом, также резко вскинув «эту падлу» на ноги, нанес ей сокрушительный удар пудовым кулаком в челюсть. Кувыркаясь в воздухе, обрубок с грохотом впечатался в стену и, оставляя на выцветших обоях кровавый след, мешком сполз на паркет к ногам Кости.

— Лелек, ты полагаешь, он уже осознал свои ошибки? — не моргнув глазом, скептически заметил Чикаго.

— Сомневаюсь, — ответил тезка одесского еврея.

И в свою очередь, встряхнув левой рукой голого и безжизненного обрубка, аналогичным ударом правой отправил его в полный нокдаун в «тещину комнату», откуда опять-таки послышался грохот. Сорвавшись с полок, посыпались на скрюченное тело какие-то банки и ящики. А вдобавок ко всему экстравагантным надгробьем рухнул висевший на стене велосипед. Спущенное колесо со сколиозной восьмеркой бегло замелькало спицами…

— Ну вот, теперь, похоже, действительно осознал, — удовлетворенно заметил Костя. — Как ты полагаешь, Вика?

Но его первая любовь почему-то промолчала…

Они стояли у подъезда, глядя, как Люська, вытирая слезы, усаживает в машину своего Павлика.

— Зачем они это сделали? — задумчиво сказала Ника, смахнув с глаз взвихренную ветром волнистую черную прядь.

Чикаго прицельно сощурился на тяжело летевшую через двор ворону.

— Квартира подругина им приглянулась, вот и весь сказ, — презрительно усмехнулся он.

Ника с недоумением взглянула на старого приятеля.

— Что, не доходит? А еще с ментами водишься… В общем, товар забрали сами хозяева. Чтоб квартиру у этой курицы оттяпать… Квартиру в Москве им подавай. Тьфу! Л-лимита паршивая…

И Костя с отвращением сплюнул под ноги. Даже будучи отпетым мафиози, он оставался стойким патриотом своего родного города.

— А они ее больше не тронут? — с недоверием спросила Ника.

— Исключено. С Махмудом я уже договорился. А этой — наука. В другой раз умнее будет… Кстати, она у тебя что, безработная?

Ника печально кивнула.

— А делать-то что-нибудь умеет?

— Учительница она. А еще мастер спорта по стрельбе…

Чикаго изумленно вскинул брови.

— Ну дела! Так чего ж ты молчала? — оживился он. — Моему Митяшке как раз гувернантка нужна. Такая, чтоб в случае чего с пушкой умела обращаться.

— Люська не подведет, — вступилась за подругу Ника. — Я за нее ручаюсь. Мы с ней…

— Ага, — насмешливо перебил Костя. — Да я, да мы, да жопой клюкву давили… Ладно. Так и быть, возьму с испытательным сроком… А муж у нее кто?

— Математик.

— С компьютером он как: на «вы» или на «ты»?

— Обижаешь. Он ведь программист по совместительству!

Костя богатырски потянулся.

— Ну… Ну тогда пришлешь его ко мне в офис. Подыщем и мужу какую-нибудь работенку…

— Спасибо тебе, Костик, — благодарно сжав его руку, дрогнувшим голосом произнесла Ника. — Я знала, что на тебя можно положиться.

— Можно и лечь, — непринужденно сострил Чикаго. — Ты когда ко мне на фазенду приедешь, стерва? Помнится, обещала… Мы бы с тобой спарринг устроили — ты ведь, кажется, еще махаешься? В баньке попарились. Уж как бы я тебя березовым веничком отделал!.. А че, мы с женой регулярно в баньку ходим. Так что присоединяйся, третьей будешь…

— Приеду, Костик. Обязательно приеду, — вздохнула Ника.

— Ну гляди. А то я тебя под конвоем доставлю…

Взглянув друг другу в глаза, оба подумали одно и то же. И улыбнулись с грустью. Но уже не себе нынешним, а своей безвозвратно ушедшей юности.

Район Большой Бронной

День

Войдя в бар, Сергей сразу увидел Катю. Она сидела к нему спиной за дальним столиком и непринужденно болтала с подружками. Девчонки были так увлечены беседой, что не заметили его. Он тоже не стал к ним подходить. Взял себе пива, бутерброд с ветчиной и уселся в уголке, исподтишка наблюдая за ними.

Похоже, после вчерашнего Катя всерьез объявила ему бойкот. Сергей добрых полчаса прождал ее в хозяйском «гранд-чероки», припарковавшись, как обычно, напротив элитной школы, где училась его подопечная. Подъезжавшие к воротам лимузины увозили одного за другим ее «звездных» одноклассников и одноклассниц, выходивших из школы после уроков. Кто-то и сам укатил на подаренной родителями иномарке. А Катя так и не появилась. Сергей начинал заметно нервничать. Мало ли какой финт могла выкинуть эта взбалмошная «морковка»! (Всех женщин Сергей вообще разделял на две категории: до шестнадцати лет — морковки; после шестнадцати — кастрюли.) А между тем, если с девчонкой что-нибудь случится, шеф заживо спустит с него шкуру. Уж это точно.

Устав ждать, Сергей вошел в здание и расспросил дежурившего у входа крутого охранника в лихо подогнанной камуфляжке.

— Широкова? Катя? — По долгу службы парень отлично знал всех здешних учеников. — Так она уже два часа как слиняла! С Добровольской и Волковой. Все, амба, отучились…

— А где они могут быть, не знаешь? — без особой надежды спросил Сергей.

— Ну это ты сам должен знать, — усмехнулся охранник. — За это тебе бабки и платят… А вообще, загляни к «Мастеру и Маргарите». Вся эта публика любит там ошиваться…

Поблагодарив коллегу, Сергей завел машину и тихими козихинскими переулочками покатил на Патриаршие пруды, где располагался этот знаменитый молодежный бар. Слава Богу, Катя оказалась именно там. И у Сергея сразу отлегло от сердца.

Веселые и хмельные от изрядной дозы горячительных коктейлей, «морковки» наконец встали и направились к выходу. Пропустив их вперед, Сергей незаметно пристроился следом и, выйдя на улицу, неожиданно произнес:

— Катя…

Девушка вздрогнула и обернулась. Несомненно, в эти минуты она меньше всего ожидала увидеть Сергея.

— Ты не должна была так поступать. Это…

Поджав яркие губы, она гордо встряхнула головой и, развернувшись на каблучках, решительно зашагала прочь, к стоявшей неподалеку, у ограды Патриарших, открытой «альфа-ромео» красного цвета, в которую уже садились ее подружки.

Сергей без труда обогнал девушку и преградил ей дорогу.

— Катя, послушай…

В глазах ее блеснула ненависть.

— А пош-шел ты…

Она попыталась его обойти, но Сергей безоговорочно удержал девушку за плечи.

— Как ты смеешь?! — вспыхнула она, глядя на него широко открытыми глазами. — Я… Отец тебе башку оторвет!

— Широкова, ты едешь? — окликнули ее из «альфа-ромео».

— Отпусти! — покрываясь алыми пятнами, воскликнула Катя. Она вообще была очень нервной и вспыльчивой.

— Ты поедешь со мной, — твердо сказал Сергей.

Вместо ответа девушка дала ему размашистую пощечину и, вырвавшись, зашагала к машине своих подружек.

Но Сергей снова преградил ей дорогу. И был это уже совершенно другой Сергей.

— Катя, — дрогнувшим голосом произнес он и с горечью взглянул ей в глаза. — Катя, я очень виноват перед тобой. Пожалуйста, прости меня…

Взволнованно проглотив комок, девушка опустила длинные ресницы. Его покаянный тон оказался для нее полной неожиданностью.

— Пойми, я не хотел, — с необыкновенной искренностью продолжал Сергей. — Но я просто не мог поступить иначе. Потому что я себе не принадлежу. Я — вещь. Я твоя сторожевая собака! Но я… Если хочешь знать… Я тоже люблю тебя, Катя. — Девушка невольно вздрогнула от этих слов. — Давно люблю… — Сергей безнадежно вздохнул. Даже Станиславский не сумел бы сыграть эту сцену лучше. Тем более посреди улицы. — Ну вот, а теперь можешь ехать…

— Широкова, ну ты скоро? — послышался из машины развязный насмешливый голос.

Краем глаза Сергей заметил, что сидевшие в «альфа-ромео» безудержно сексапильные «морковки» вызывающе, по-девчоночьи разглядывали его статную фигуру, несомненно прикидывая, насколько хорош был бы этот парень в постели.

«Драть вас некому, зажранки», — с глухой ненавистью подумал Сергей. Потому что сам он в таком возрасте не имел не только «альфа-ромео», но даже обычного велосипеда…

— Пока, девочки! — неожиданно воскликнула Катя и весело помахала подружкам рукой. В голосе ее чувствовалось заметное облегчение. — Значит, любишь? — усмехнулась она, лукаво покосившись на Сергея. — Тогда докажи…

Не заставив себя долго ждать, он мягко привлек ее к себе и с нежностью поцеловал в губы. Катя, забыв обо всем, тотчас обвила руками его шею и ответила ему трогательно и неумело, с той ненасытной пылкостью, которой наверняка научилась, насмотревшись американских фильмов. Сергей, однако, прекрасно слышал, как нахальные «морковки» в уносившемся прочь «альфа-ромео» откровенно высмеивали эту любовную сцену.

Затянувшийся поцелуй был прерван только раздраженными гудками притормозившего черного «мерседеса». Что ни говори, картинно целоваться посреди улицы было, конечно, очень романтично. Но Москва все-таки не Париж, и с этим неизбежно приходится считаться.

— Еще нужны доказательства? — иронично спросил Сергей, на руках перенеся разомлевшую девушку на тротуар.

— Нужны! — задорно ответила Катя. В глазах ее заблестели счастливые искорки. — И очень много!

— Тогда поехали…

И, опять подхватив ее на руки, он под завистливыми взглядами прохожих как ни в чем не бывало понес девушку к машине.

Что же это за необыкновенное счастье — кататься по городу с любимым человеком, держать его за руку, поминутно целовать и требовать немедленного удовлетворения своих неожиданных капризов!

Именно так сегодня чувствовала себя Катя, которая без умолку смеялась и выглядела совершенно счастливой. От ее смертельной обиды на Сергея не осталось и следа. В душе она успела простить ему все: и донжуанские взгляды на других девчонок, в сущности для него совершенно естественные, а у нее вызывавшие затаенную боль; и улыбчивое любезничанье с ненавистной «скунсихой» (так Катя величала свою мачеху); и вечные его наставления, как ей следовало бы себя вести; и, наконец, унизительный, высокомерно-онегинский отказ, когда он так безоглядно отверг ее любовь. Катя была счастлива, что все-таки Сергей нашел в себе мужество сделать ответное признание. И отныне он принадлежит ей, а она ему. Господи, как долго она этого ждала! С той самой минуты, как впервые увидела его. И теперь Катя готова была кричать на всю улицу: «Посмотрите, посмотрите! Мы любим друг друга!»

Ей не было ровно никакого дела до того, что она была дочерью миллионера, а он — всего лишь простым охранником, получающим в месяц какие-то жалкие пять тысяч баксов. Что рано или поздно об этом несомненно узнает отец. И, возможно, проявит не самые лучшие черты своего характера, о которых она великолепно знала. Кате было попросту наплевать на все это. Она готова была идти за Сергеем хоть на край света и жить с ним, если понадобится, в шалаше. Хотя желательно, конечно, с центральным отоплением. Она готова была сражаться за свою любовь. И не колеблясь убила бы себя, если бы отец посмел причинить зло ее любимому… Вот такая она была странная. Романтичная. Искренняя. Чистая. И совершенно несовременная.

Эта незабываемая поездка стала одним сплошным безумством. Катя вполне осознавала это, но останавливаться не собиралась. Потому что сходить с ума можно было по-разному. И нет на свете безумства прекраснее, чем безумство от любви!

Для начала она потребовала цветов. И Сергей, недолго думая, буквально завалил ими всю машину. Просто остановился у ближайшего киоска и купил там все цветы. Утопая в роскошных французских розах, голландских тюльпанах, экзотических орхидеях, Катя, не на шутку опьяневшая от их головокружительных запахов, чувствовала себя сказочной принцессой, в которую влюбился такой же сказочный принц. Шампанского она благоразумно требовать не стала (пока не стала), потому что Сережа был за рулем и мало ли что могло случиться. Зато неожиданно для себя самой потребовала купить ей свадебное платье. Да, да, именно свадебное! Потому что, если разобраться, чем день счастливого признания отличается от не менее счастливого свадебного дня? И это ее желание было, разумеется, немедленно исполнено. Примчавшись на Якиманку, в салон для новобрачных, Сергей без лишних слов купил ей совершенно умопомрачительный свадебный наряд, выложив за него уж никак не меньше своей месячной зарплаты. В ответ она на свои карманные деньги тотчас купила ему не менее замечательный костюм. В результате из салона оба вышли такими красавцами, что вся улица глазела на них разинув рты. Однако требовать немедленной регистрации брака Катя тоже благоразумно не стала. Во-первых, потому, что была несовершеннолетней. А во-вторых, потому, что сначала необходимо было подготовить папу. Но этим нелегким делом она собиралась заняться завтра. И ни секунды не сомневалась в успехе. Затем… Катя даже опешила: какое бы очередное безумство ей придумать на этот раз? В конце концов она повелела своему рыцарю просто покатать ее по Москве.

Вдоволь намотавшись по городу, они объехали вокруг Кремля, затем понеслись вверх по Тверской на Пушкинскую площадь, там свернули на знаменитый бульвар и с ветерком скатились до Арбатской. Вышли из машины и, держась за руки, под любопытными взглядами гуляющих весело прошлись по Арбату. Сфотографировались на память — друг с другом и с забавной обезьянкой на руках. Обсмеяли свои фотографии. В самом деле: кто из них больше походил на обезьяну? Потом купили-таки самое лучшее шампанское, кое-какой закуски на оставшуюся мелочь в пару сотен баксов и, погрузившись в машину, поехали за город. На сей раз командовал Сергей. И Катя даже не задавала вопроса, а куда, собственно, он ее везет? Только проезжая возле маленькой церкви на окраине Москвы, попросила его на минутку остановиться. Купила огромную свечу. Затеплила ее от мерцающей лампадки. И несколько минут робко стояла перед образом Казанской Божьей Матери — сама как белоснежный ангел под сумрачными сводами пустого храма…

Километрах в тридцати от города Сергей повернул в лес и вскоре остановил машину возле небольшого, но очень уютного особнячка на окраине еще не вполне достроенного элитного поселка, обнесенного решетчатой оградой.

— Какой милый домик! — с волнением заметила Катя. — А чей он?

— Так, одного знакомого, — уклончиво ответил Сергей. В самом деле, зачем ей было знать, что домик этот, построенный специально для подобного рода интимных встреч, принадлежал ее папаше и обошелся, по самым скромным подсчетам, без малого в миллион долларов. До сих пор Игорь Николаевич, разумеется, втайне от жены, пользовался им исключительно сам. Но ради любимой дочери решил сделать исключение и на время вручил Сергею ключи.

Пока ее возлюбленный загонял машину в подземный гараж, Катя любовалась опускавшимися на землю лиловыми сумерками, вдыхала нежный аромат ландышей, явственно доносившийся из леса, и с замирающим сердцем думала, что скоро, очень скоро навсегда закончится ее детство и она наконец станет женщиной. Какое же это счастье, что ее первым и единственным мужчиной станет именно он — такой красивый, такой славный, такой любимый!.. Нет, решено, завтра же она уговорит папу.

Ужинали они, как водится, при свечах. Маленький домик был изнутри едва ли не весь отделан зеркалами. И Катя то и дело с восторгом ловила в них многочисленные счастливые взгляды сказочной принцессы в подвенечном платье, которой, хоть в это и трудно поверить, была она сама! Играла тихая музыка. Сергей ухаживал за нею с поистине светской учтивостью и тоже держал себя как принц. Потом они танцевал. Долго и медленно, точно плыли в колдовском дурмане этой сладострастной музыки, от которой у Кати разомлело все тело и мучительно заныло в низу живота. Танцевали, не сводя друг с друга сияющих влюбленных глаз.

Спальня с огромной круглой постелью занимала весь второй этаж и казалась еще просторнее благодаря широкой застекленной террасе, выходившей на опушку леса. Сергей отнес туда Катю на руках, как невесту. Здесь не только стены, но и потолок был отделан зеркалами. И отовсюду, будто молчаливые соглядатаи, смотрели на влюбленных их зеркальные двойники.

— Помоги мне, Сереженька, — попросила Катя. Опьяневшая от такого невозможного счастья, она даже не могла самостоятельно расстегнуть платье. Сергей отметил, что она больше не называла его иронично-отчужденно — Минин, но только — Сереженька.

Освободившись от своего восхитительного ангельского одеяния, Катя в одном кружевном белье прошла в ванную. Однако дверь закрывать не стала, чтобы он мог свободно полюбоваться ее наготой.

Сергей быстро, по-солдатски, избавился от своей одежды и, бросившись на постель, задумчиво смотрел, как она моется под душем, то и дело улыбаясь ему в проем неосвещенной спальни. Даже самый взыскательный ценитель женщин, глядя на Катю, вынужден был признать, что эта шестнадцатилетняя девочка была очень красива. Ростом она явно не вышла. Зато отличалась безукоризненным совершенством форм, вполне сформировавшихся и одухотворенных чистотой юности. Грудь у нее была небольшая, но трогательно милая и невинная. Вьющиеся черные волосы густыми волнами сбегали до самых бедер. Миндалевидные карие глаза с характерным страдальческим разрезом напоминали полные затаенной страсти очи библейских красавиц. Это и понятно. Покойная мать Кати была еврейкой. И когда однажды Сергею случайно попалась ее фотография, он подумал, что прекраснее женщины до сих пор в своей жизни не видел.

Наконец Катя на ощупь вышла из ванной и остановилась перед ним в темноте. Кожа ее как будто светилась изнутри чистым ангельским светом.

— Какие звезды! — восторженно прошептала девушка. — Я хочу туда… — И, взяв его за руку, увлекла Сергея на террасу.

Тут тоже стояла роскошная кровать, только поменьше, застланная легким золотистым покрывалом. Нетерпеливо сдернув его на пол, Катя раскинулась на крахмальной простыне и замерла, устремив завороженный взгляд в мерцающее звездное небо. С разбитой внизу огромной клумбы, будто фимиам, поднимался густой карамельный запах цветущих роз.

— Господи, как чудесно! — томно вздохнула Катя. — Совсем как у Бродского: «Постелю тебе в саду, под чистым небом. И скажу, как называются созвездья…» Ты любишь Бродского, Сереженька?

— Я люблю тебя, — глухо ответил он. И нежно привлек девушку к себе.

Сергей чувствовал, как под его опытными пальцами восторженно звенит все ее упругое шелковистое тело. Ласкал и распалял его бесстыдными прикосновениями. И наконец, потеряв голову, зарылся лицом в душистые волосы у нее на лобке.

Катя исступленно застонала.

— Иди… Иди ко мне… Родной, любимый, единственный…

И когда он вошел в нее, осторожно и благоговейно погружая ее в таинство, негромко вскрикнула и прижалась к нему всем телом, как дитя…

Катя уже спала, трогательно свернувшись калачиком на широкой постели. А он, нагой и красивый, словно античный бог, все стоял и стоял на террасе под звездами. Курил, слушая звенящий в тишине самозабвенный хор цикад. И думал с удивлением о том, что произошло. А главное — о том, что будет после. Ведь теперь что-то непременно будет. Неизбежно.

— Одно из двух, — задумчиво произнес он. — Или грудь в крестах. Или голова в кустах…

Отстрельнул во мрак сигарету. И, зевая, отправился спать.

Строгино

Вечер

Цыган добрался до Москвы только к вечеру. Повезло, что вообще добрался — без денег, без документов, весь перепачканный высохшей кровью.

Попутчик ему попался что надо. Назвался бизнесменом и лишних вопросов не задавал. К чему вопросы, когда все ясно с первого взгляда? Само собой, когда Цыган маленько оклемался, завели разговор. Но по молчаливому соглашению выбрали наиболее отстраненную тему — политику. И до самой Москвы обсуждали ее всенародно известных клоунов. Благо тема была практически неисчерпаема.

Миновав кольцо, Вадим — так представился ему хозяин «опеля» — любезно согласился подбросить Цыгана домой. В самом деле — не светиться же ему по городу в таком виде… Сделал небольшой крюк в Строгино и высадил пассажира у подъезда нового шестнадцатиэтажного дома. Цыган уже собирался по-быстрому смотаться к себе и принести бабки, чтобы расплатиться за помощь. Но Вадим лишь небрежно отмахнулся. Мол, пустяки… Одно по-прежнему настораживало Цыгана: где он мог видеть это лицо?

Ввалившись в квартиру, Цыган сразу почувствовал сладковатый, дурманящий запах травки. Похоже, Нинка, его нынешняя подружка, в отсутствие хозяина неплохо проводила время. В кухонной мойке скопилась гора немытой посуды. На весь дом благоухало мусорное ведро. На столе — полная пепельница окурков и несколько пустых жестянок из-под пива. Нинка вообще была страшная неряха. Целыми днями только ширялась и кайфовала. Зато в постели была просто неподражаема. За это, наверное, он до сих пор ее и терпел.

Кстати, постель в спальне оказалась разворочена — блин, даже на это у нее времени не хватило. А на полу Цыган неожиданно заметил использованный презерватив. Это что еще за шутки?! Не побрезговав, поднял и внимательно изучил. К счастью, презерватив оказался его собственный. Цыган тоже имел привычку безоглядно швырять их на пол. Но Нинка, Нинка-то хороша!

Самой подружки дома не оказалось. Когда Цыган уматывал в командировки, она тоже неизменно сваливала к своей знакомой наркоте. Отрывалась по полной программе, шалава. Однако сейчас ее отсутствие было Цыгану только на руку.

На ходу сбросив опоганенные шмотки, он бросился в ванную. И пока хлестал себя душем, успел собраться с мыслями и прикинуть, как доложить обо всем шефу. Доложить необходимо было немедленно. Мало ли ребят могли, ничего не подозревая, рвануть в Прибалтику тем же путем…

Наскоро вытеревшись пахнущим Нинкой полотенцем, Цыган бросился к телефону (его постоянная спутница «моторола» тоже осталась в проклятой машине). Занес над ним руку. Помедлив, перекрестился. И затаив дыхание снял трубку.

— Компания «Рострейдинг», — обворожительно и мелодично пропела секретарша. — Кто? Одну минуточку…

Шеф оказался на месте. Он вообще не имел привычки отчаливать домой раньше девяти вечера. Как Цыган не имел привычки звонить ему напрямую. Для этого существовало несколько исполнительных директоров. Но сегодня был особый случай. И Цыган чувствовал, что имеет право побеспокоить шефа лично.

— Широков слушает, — с характерной хрипотцой наконец ответил тот. Помолчал, слушая торопливую скороговорку Цыгана. И внезапно оборвал его с резкими, металлическими нотками, которые нередко звучали в его голосе, когда Широков крутел. — Ясно… Никуда не выходи. Сейчас будет машина…

Повесив трубку, Цыган с облегчением вздохнул. Кажется, пронесло. Если шеф не пригрозил оторвать ему яйца в первую минуту, значит, уже не оторвет. Шатаясь, добрался до кухни. Заглянул в холодильник — хоть шаром покати. Потряс стоявшую на столе пивную жестянку. На дне еще что-то булькало. Слил отовсюду остатки пива в захватанный бокал. Жадно выплеснул в пересохшее горло. И вдруг яростно хватил пустым бокалом об пол.

— Ну, с-сука! Появись только! Я с тебя шкуру спущу…

Офис компании «Рострейдинг»

Игорь Николаевич нервно перебирал пальцами по глянцевитой поверхности стола. Лицо его было каменнонепроницаемым. Полуприщуренные серые глаза отрешенно устремлены в пространство.

Кроме него, в просторном и респектабельном кабинете президента компании находились еще два человека. Один, молодой, со смуглым, несколько растерянным лицом, сидел, неестественно выпрямившись, на краешке мягкого кресла напротив президентского стола. Другой, высокий крепкий мужчина лет пятидесяти, с огромной лысой головой и немигающими змеиными глазами, стоял позади этого первого и выжидательно смотрел на Игоря Николаевича. Это был Горобец — начальник широковской службы безопасности. Бывший сотрудник бывшего КГБ и правая рука своего шефа. А может, и обе руки сразу. Был он из тех людей, чьи невыразительные черты лица трудно поддаются запоминанию. А вот глаза — глаза намертво врезаются в память с первой встречи. Недаром все без исключения сотрудники компании боялись его как огня и втихомолку называли Кощеем Бессмертным. Но самую точную характеристику дала ему изрядно невзлюбившая этого человека Катя Широкова, с легкой руки которой сам Игорь Николаевич величал его про себя исчерпывающе лаконично: «Гроб».

— Ладно, Каюмов, — наконец произнес Широков. — Можешь идти…

Цыган неуверенно поднялся.

— И запомни, вчера ты никуда не ездил, — пристально глядя ему в глаза, добавил шеф. — И вообще, ты с двадцатого числа в отпуске. Приказ подпишем немедленно… Все ясно?

— Но я… То есть да. Все ясно, Игорь Николаевич…

— Виктор, проводи, — распорядился Широков. — Потом сразу ко мне…

Горобец по-военному кивнул и вслед за Цыганом направился к выходу. Уже в дверях он на мгновение обернулся и, обменявшись с шефом выразительными взглядами, молча вышел из кабинета.

Оставшись один, Игорь Николаевич нервно поднялся с кресла. Размял затекшие руки и ноги. Затем подошел к широкому окну с открывавшейся из него урбанистической перспективой Нового Арбата и долго простоял в задумчивости, глядя на пламенеющее вдали, за шпилем гостиницы «Украины», раскаленно-кровавое вечернее солнце, в лучах которого его окаменевшее лицо тоже казалось залитым кровью. Он не видел, но инстинктивно почувствовал, как в кабинет без стука вошел Горобец и молча уселся в массивное кожаное кресло. Но головы не повернул, продолжая любоваться закатом. «Нет, теперь уже поздно отступать, — подумал Игорь Николаевич. — Alea jacta est[2], как говорили древние. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского. А я, как назло, люблю шампанское…»

Горобец негромко кашлянул, напомнив о себе. Игорь Николаевич вернулся за стол и уселся напротив. Некоторое время оба изучающе смотрели друг на друга.

— Ты хорошо подумал? — выдержав паузу, настороженно спросил Горобец.

— Я решил. И это главное, — твердо ответил Широков. А про себя отметил: «А у Гроба-то, похоже, очко дрожит… Еще бы — это тебе не диссидентов за яйца ловить. Настоящая медвежья охота. Или ты с него шкуру снимешь — или он тебе кишки выпустит…» — Так-то, Виктор Степаныч.

— Ну что ж, Игорь, тогда действуй… Как говорится, ни пуха ни пера.

И Горобец передал ему лежавшую на столе трубку спутникового телефона.

— К черту, — через левое плечо трижды сплюнул Широков. Натюкал на музыкально поющих клавишах длинный междугородный номер и затаив дыхание принялся ждать ответа.

Ответили ему довольно скоро.

— Здравствуй, Вольдемар Казимирович, — невольно оскалился Широков. — Узнаешь?.. Спасибо. И вам того же… Да вот, разговорчик к тебе есть… А ты будто не догадываешься… Нет, по телефону нельзя. Мне тебя, ясновельможный пан, лично увидеть надо. — В голосе Игоря Николаевича неожиданно зазвучали угрожающие металлические нотки. — Значит, так: сроку тебе разобраться — двадцать четыре часа. Завтра в это же время жду твоего звонка. Тогда и условимся о встрече. В противном случае я немедленно принимаю ответные меры. Будь здоров, ясновельможный… — бросил Широков и нажал отбой.

— Ну что, Кагэбэ? — язвительно усмехнулся он, встретив вопросительный взгляд Горобца. — Готовь свою команду. Послезавтра едем… А пока будем отрываться. Закатимся, что ли, в «Манхэттен»? Очень уж мне по душе тамошние девочки…

— Я бы на твоем месте сейчас не о девочках думал, а о Седом, — настороженно заметил Горобец. — Что ты ему скажешь?

— Плевал я на Седого! — небрежно отмахнулся Широков. — Пусть сидит в своей Америке и не вякает. А если вякнет — мы ему тоже мозги на место вправим… И вообще, волков бояться, в лес не ходить, — отрезал Игорь Николаевич. — Все, подавай машину. Я сегодня гуляю…

23 мая

Калифорния. Пасадена

Утро

«Деньги, деньги, деньги… Люди, особенно в этой стране, просто свихнулись на деньгах. Какая-то массовая шизофрения. Или разновидность наркомании. И все будто заведенные стремятся их делать. Роботы, а не люди. Мыслящие кассовые аппараты. Вот она, вершина человеческой цивилизации… Не понимают или просто не желают понять, что никакие деньги не спасут ни тебя самого от старости и смерти, ни твою душу от этой безмерной тоски. Этой поистине адовой муки — навязчивого ощущения полной бессмысленности всего сущего. Вернее, тленного. И потому бессмысленного… Эх, знать бы, что она действительно есть — эта вечная жизнь. Что это призрачное, эфемерное существование белковых тел имеет хоть какую-нибудь цель! Потому что иначе все суета и томление духа. Все только великая иллюзия… Да, правду сказал тогда отец Алексей: веры у вас маловато, батюшка. Веры…

Ну вот, опять достоевщина какая-то поперла. Не можем мы, русские, без достоевщины. В крови она у нас. В печенках. Все-то нам великую тайну бытия на пальцах растолковать хочется. Философствующие лапотники… Американцы почему-то об этом не думают. Money — вот и вся их философия. Живут себе в свое удовольствие и наслаждаются жизнью. И никакой тебе достоевщины…»

— Папа! — послышался из дома озабоченный голос дочери. А вскоре появилась и она сама: молодая, загорелая, с распущенными русыми волосами, в каком-то диковинном пестром балахоне, бесстыдно подчеркивавшем соблазнительные формы ее роскошного тела. А что, здесь все так ходят. Ханжество давно вышло из моды. Если женщина красива, почему она должна это скрывать? — Папа, ну сколько раз можно говорить: не сиди ты на этом солнцепеке без головного убора! — строго напомнила дочь. — Здесь тебе не Петербургская губерния. Мигом голову напечет, и поминай как звали. А в твоем возрасте особенно…

— Что в моем возрасте? — остановив ее взглядом, холодно спросил он.

— Ну… — замялась Маргарита. — Ты же сам понимаешь. Надо беречь себя.

По его губам скользнула ироничная усмешка.

— Спасибо, родная. Я всегда знал, что ты искренне обо мне заботишься.

Дочь, однако, нисколько не смутил его двусмысленный тон.

— Сейчас я принесу тебе шляпу, — сказала она. — И пожалуйста, оставь хоть на время эту книгу. Мне кажется, от нее ты впадаешь в меланхолию…

Развернулась и волнующей женственной походкой — в России, помнится, так задом не вертела, — не спеша направилась к дому.

Глядя ей вслед, он закрыл лежавшую у него на коленях небольшую книгу с золотым обрезом. Затем наугад снова раскрыл ее и прочел то место, на которое упал его взгляд: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового…» Эта удивительная книга сама собою всегда открывалась на одной и той же странице.

Дочь, как и обещала, принесла ему шляпу — залихватский ковбойский стетсон, купленный когда-то в Голливуде. Заботливо покрыла им отцовскую седину. И, неодобрительно покосившись на книгу в его руках, вернулась в дом, откуда доносился какой-то очередной местный шлягер.

Ну вот, только этой дурацкой шляпы не хватало ему для полного счастья. И без нее был похож на клоуна: в белых пляжных шортах до колен, в цветастой аляповатой майке с Микки Маусом. Эдакий юный петушок шестидесяти лет. А впрочем, какая разница? Здесь, в Америке, это не имело ровно никакого значения. Тем более что он безвыходно сидел на вилле у Маруськи и ее мужа. Как теперь говорят, расслаблялся в узком семейном кругу.

Пальмы над его головой мягко шелестели широкими листьями. В ярко-голубом небе ни облачка. И так практически круглый год. А ему все равно было тоскливо в этом подобии земного рая. Это чувство преследовало его всякий раз, как он сюда приезжал. Ничего особенного — обычная русская хандра. Плюс старость и философское настроение. Нет, лучше бы он поехал в Нормандию. Или в Швейцарию. Там, в одном из своих поместий, ему было бы куда сподручнее предаваться меланхолии, бродить вечерами по пустынным пляжам или по горам. И думать, что все суета.

Всякий раз, оказавшись в Америке, он невесть почему начинал тосковать. Должно быть, это присутствие Маргариты так на него действовало. Уж слишком она была похожа на покойную Веру. Любимую. Единственную. Незабываемую. Десять лет, как умерла, а он все тоскует. И была-то, в сущности, простая русская женщина. Ни красотою, ни умом особо не выделялась. А вот надо же — запала в душу намертво и не отпускает. Сколько у него с тех пор перебывало баб! Самых изысканных красавиц. Любых национальностей. От тринадцати лет и старше. Клялись ему в вечной любви. Дарили райские наслаждения. Только ни одна из них не пробудила в его душе ответного чувства. Потому что ни одной по большому счету не было до его души никакого дела. Одно слово: попользовались… А Вера — Вера всегда была с ним. Даже после смерти.

Здешняя жизнь его тоже порядком раздражала. Идеализировать Америку способен лишь тот, кто ее никогда не видел. А его этой сказочкой уже давно не обманешь. Нет, в Америке бы он жить не стал. Как бы Маруська его ни уговаривала. И вообще, приезжал сюда только ради внуков.

Оба родились здесь и незаметно превратились в настоящих американцев. По-английски чесали куда свободнее, чем на родном языке своего деда. Да и кто тут будет учить их великому и могучему, Маруська, что ли? Сама после иняза начала понемногу его забывать. Все переводы, все иностранцы. А когда вышла замуж за Фила и умотала сюда, так и подавно… Внуков только он называл их русскими именами: Николай, Евгения. А для родителей они были Ники и Дженни. Учились в частной школе с детьми здешних миллионеров. Одним словом, с младых ногтей впитывали эту чертову Америку. И ничего с этим уже не поделаешь.

Впрочем, на зятя ему было грех жаловаться. Одно слово, толковый парень. У нас бы в свое время такой наверняка пробился в ЦК, а сейчас по меньшей мере стал бы министром. С его помощью, разумеется. Но и здесь Фил тоже был не последним человеком. Преуспевающий адвокат. Хорошие связи в Вашингтоне. В друзьях сплошь сенаторы да конгрессмены. И сам откровенно метит в Капитолий. Беда только, по «ящику» очень уж любит красоваться. Хотя здесь скромность отнюдь не украшает человека. Наоборот, если не кричать о себе на всех углах, никто тебя и не заметит. Нет, с Филом можно было иметь дело. А уж как он любил своего русского тестя! Величал не иначе как Дэди. Разве что на руках его не носил. И между прочим, совершенно искренне. Оно и понятно. Недаром Маруська была владелицей нескольких доходных предприятий как в Штатах, так и в старушке Европе. Не говоря уж о российских заводах. Да плюс недвижимость по всему миру. В общем, не оплошал Дэди. Сколотил доченьке достойное приданое. А для кого же еще стараться, для себя, что ли? Так ему, в сущности, ничего и не надо. Ибо сам он давно с горечью осознал, что все в этом мире только суета и томление духа…

Становилось жарко. Пора было вылезать из шезлонга и возвращаться в дом к его многочисленным круглосуточно работающим кондиционерам. Завалиться на диван. Почитать от скуки американские газеты. Потом нагрянет из школы малышня. И снова начнутся игры, веселая кутерьма в огромном бассейне… Одно несколько настораживало: из Питера уже давно не было никаких сообщений. А между тем он, улетая в Америку, строго-настрого наказал держать его в курсе событий. Мало ли какая петрушка могла приключиться за время его отсутствия? Что ж, если с ним не выйдут на связь до полудня, придется звонить самому. А пока можно было и почитать американские газеты…

— Папа, кажется, это тебя, — настороженно произнесла дочь, появившись снова, на сей раз с аппаратом спутниковой связи.

— Спасибо, родная, — кивнул он. А у самого неприятно захолонуло в груди. «Ну вот, накликал, на свою голову».

Поставив перед ним телефон, Маргарита не стала возвращаться в дом, но с затаенной тревогой наблюдала, как по мере разговора на глазах преображается лицо ее отца. Унылая маска скучающего старика в одночасье слетела с него, а под ней открылось жесткое, волевое лицо человека, привыкшего повелевать и распоряжаться судьбами, выражение, так хорошо знакомое ей еще по жизни в России.

— Что случилось, папа? — с беспокойством спросила она, когда он закончил разговор.

— Ничего, — сумрачно ответил он. И тотчас улыбнулся ей как ни в чем не бывало. — Ничего особенного…

Допытываться она, конечно, не стала. Все равно бы он ничего не сказал. Всю жизнь считал ее невинной дурочкой. Ну и пусть, если ему так удобнее. Но она-то знала, вернее, догадывалась, какими нешуточными делами ворочал он в этой проклятой России.

— Вот что, Маруся, — после минутного молчания задумчиво произнес он. — Сделай милость: позвони в «Люфтганзу» и закажи мне билет до Москвы через Франкфурт…

— Хорошо, папа. — Голос ее дрогнул. — А когда ты улетаешь? Сегодня?

Взяв дочь за руку, он нежно припал к ней жесткими губами.

«Господи, и рука-то совсем как у Веры…»

— Завтра, родная. Конечно, завтра… Ведь должен я напоследок поиграть с внуками?

Москва. Останкино

День

День был просто сумасшедший. Впрочем, как всегда. Но слава Богу, этот бесконечный день был уже на исходе.

Ника еще не вполне пришла в себя после вчерашней истории, как на нее обрушились новые проблемы. Разные люди непрестанно дергали ее по разным пустякам. Задавали вопросы. Ставили условия. Требовали немедленных решений. И снова она металась вся в мыле по бесконечным лабиринтам телецентра. Кого-то разыскивала. От кого-то пряталась. Отвечала на вездесущие звонки. Нарушив данное себе самой обещание, выкурила на лестнице две сигареты. Обалдела и вымоталась. И при этом еще успевала работать. Словом, обычный рабочий день в ее повседневном ритме.

Ближе к вечеру, когда голова у нее уже шла кругом, Ника в полубессознательном состоянии добралась до одного укромного бара, куда большинство ее знакомых обычно не заглядывали, взяла для бодрости коньячку и уселась в уголке, пытаясь восстановить утраченные силы. Ненавистную телефонную трубку она предварительно вырубила и упрятала в сумочку. Господи, какое же это невыразимое блаженство, когда никто к тебе не пристает! Жаль лишь, что такое бывает слишком редко…

Наслаждаясь относительным покоем и одиночеством, Ника потихоньку смаковала коньячок, когда в немноголюдный бар заглянула довольно колоритная девушка. Невысокая и худенькая шатенка лет двадцати восьми была в клетчатой ковбойской рубахе навыпуск, из-под которой выглядывали коротенькие джинсовые шортики с размахрившимися краями (когда-то это несомненно были полноценные джинсы, впоследствии при помощи ножниц радикально изменившие фасон), в стильной, со множеством карманов, кожаной жилетке, какие обыкновенно носили фотографы и камермены; на голове у нее красовалось пятнистое армейское кепи, надетое задом наперед, а на стройных ногах — высокие армейские ботинки со шнуровкой. Сгибаясь под тяжестью огромной сумки, девушка, тоже, как видно, на последнем дыхании, с трудом доползла до стойки бара и решила немного промочить горло. Тут-то ее и заметила Ника.

— Кэри! — воскликнула она и приветливо помахала рукой.

Девушка обернулась. В ее зеленых глазах вспыхнул радостный огонек, а усталое лицо осветила невольная улыбка. Подхватив свою сумку и высокий бокал с коктейлем, она тотчас направилась к Никиному столику.

— Hi, darling! — приветствовала ее та. — How are you?

— Лучше всех, — ответила девушка с легким иностранным акцентом. — Привет, старуха…

Подруги нежно поцеловались.

Они познакомились два года назад, когда Кэри Лайонс готовила свою первую телепередачу для популярной ныне серии «Из России с любовью». Для урожденной шотландки, каковой она в действительности была, столь пылкая и искренняя любовь к России казалась несколько странной. Дочь весьма состоятельных родителей, Кэри выросла в Эдинбурге. С детства обожала русскую литературу. А на третьем курсе знаменитого Тринити-колледжа, до смерти напугав своих стариков, которые были свято убеждены, что Россия — это абсолютно дикая страна, где по улицам запросто бродят белые медведи, неожиданно махнула туда на стажировку и осталась в ней на долгие годы.

По натуре Кэри была неисправимой авантюристкой. Ибо только авантюристка способна добровольно променять благополучную и комфортабельную Европу на удивительное российское житье-бытье, причем, по ее собственным словам, даже получать от этого удовольствие. Несколько лет Кэри прожила в Нижнем Новгороде, в заурядном студенческом общежитии с мышами, тараканами и вечно пьяными русскими. Вопреки тогдашним запретам на перемещения любознательных иностранцев по стране, прикинувшись эстонкой, объездила с веселой студенческой компанией едва ли не весь бывший Союз. Досыта насмотрелась на своеобразные здешние нравы и обычаи. Что, однако, нисколько не убавило ее совершенно необъяснимой, с точки зрения европейца, любви к России, но, напротив, укрепило это чувство.

Тревожные дни и ночи августовского путча Кэри провела вместе с друзьями на баррикадах возле «Белого дома». А после победы очередной «бескровной» революции осталась работать в Москве, с телеэкрана рассказывая своим соотечественникам об успехах новорожденной российской демократии. На вид слабенькая и беззащитная, она была полна кипучей энергии, неплохо владела карате (что, кстати, тоже способствовало ее сближению с Никой), бесстрашно бросалась в самые немыслимые авантюры, а в свободное время развлекалась тем, что водила дружбу с ребятами из столичного аэроклуба, где лихо накручивала на спортивном самолете фигуры высшего пилотажа и время от времени прыгала с парашютом. Одним словом, Кэри была очень странной и колоритной девушкой. За это, главным образом, Ника ее и любила.

— Умоталась? — сочувственно спросила она.

— О, — в изнеможении простонала Кэри. — Просто умираю…

— Коньячку дерябнешь?

— Спасибо. Коньячку — это хорошо, — улыбнулась девушка. И сделав несколько глотков, с облегчением перевела дух. — Кайф… О, Jesus, мои ноги! Я их совсем не чувствую…

— А ты еще выпей. Хочешь, я тебе водочки принесу? — предложила Ника, памятуя, что всем спиртным напиткам ее подруга предпочитала русскую водку.

— Не надо водки! — испугалась Кэри. — Я вчера так надралась. О, елки-палки, до сих пор башка трещит…

— Совсем обрусела, мать, — ласково заметила Ника. — Ладно, дуй свой коктейль…

Девушки поговорили о последних новостях. Вспомнили общих друзей и знакомых.

— Я видела твою последнюю передачу, — сказала Кэри. — По-моему, очень клево.

Ника саркастически усмехнулась.

— Знала бы ты, как мне Мостовой клево за нее вставил…

— Мостовой? Это, кажется, твой program director?

— Он самый. Комсомолец гребаный, — тихонько выругалась Ника. Грешным делом она нередко употребляла в узком кругу крепкие выражения. — Комментарий мой ему пришелся не по ноздре. Заставляет дать опровержение.

— Но почему?! — удивилась Кэри. — Я знаю, как живут ваши new russians. Это же все правда!

— Потому и вставил, что правда. Чтобы эти хапуги не обиделись и не накатали на меня телегу за клевету…

— Телегу? — удивленно переспросила Кэри, которая хоть и была изрядным знатоком русского языка, но иногда испытывала затруднения. — А, телегу! Я поняла — это значит «настучать».

— Ну вроде того. В общем, предъявить мне иск за оскорбление чести и достоинства…

Подруги понимающе переглянулись. Обе великолепно знали, сколь безупречными нравственными качествами отличались пресловутые «новые русские».

Внезапно Кэри озабоченно сдвинула черные брови.

— Ты не должна это делать, — твердо заявила она.

Ника безнадежно отмахнулась.

— Я ему уже обещала…

— Че-пу-ха! Выбрось это из головы. Никто на тебя не настучит. А если ты это сделаешь, я тебя не уважать буду… Поняла?

— Ладно, я подумаю, — печально вздохнула Ника, которой явно не улыбалась перспектива выступать с публичным покаянием. И, решив переменить тему, спросила: — А ты чего вчера надралась-то? Опять с Рейнатом напряги?

— А ну его на фиг! — скривилась Кэри при одном упоминании о своем нынешнем друге, голландском журналисте из экономической газеты. — Он меня совсем… Как это по-русски?

— Затрахал?

— Ye… Затрахал, — кивнула девушка.

— Вы что, больше с ним не живете?

Теперь уже Кэри пришел черед печально вздыхать.

— И давно?

— Две недели… И вообще, ну их, этих европейцев. Все они му-да-ки, — со знанием дела заявила Кэри. И доверительно призналась: — Знаешь, старуха, я поняла, что хочу встретить хорошего русского парня.

— Так чего ж ты молчала, шалава?! — обрадовалась Ника. — Я бы давно могла тебе это устроить!

— Ша-ла-ва? — нахмурилась Кэри. — Почему я не знаю это слово?

— Ну, это диалект… Идиотка значит.

— А, идиотка! Это я знаю, — улыбнулась любознательная шотландка. — А у тебя что, есть такой парень? — недоверчиво спросила она.

— Да сколько угодно! Хоть сейчас можем позвонить. Выбирай любого…

— Любого нельзя. Мне нужен хороший… Я не хочу быть для него, как это?.. Ну, транспорт, чтобы свалить отсюда на Запад, — пояснила Кэри. — Я хочу жить с ним в России. Иметь дети. Много детей…

— Ну за этим у нас дело не станет, — усмехнулась Ника. — Знаешь, есть у меня на примете один клевый парень! Виталька Калашников. Думаю, это как раз то, что тебе нужно.

— А он кто? Businessman? Или этот… Ша-ляй-ва-ляй?

— Нет, Виталька — серьезный мужик. Он сыщик.

— Сыщик? — удивленно переспросила Кэри.

— Следователь он. Шерлок Холмс. В прокуратуре работает.

— О, investigator! Я поняла, — улыбнулась Кэри. И, как всякая обстоятельная европейка, принялась выпытывать подробности: — А сколько ему лет?

— Кажется, тридцать.

— Он это… сим-па-тич-ный?

— Я же сказала, клевый парень. Вот увидишь, он тебе понравится.

Кэри саркастически повела бровью.

— Что же ты сама с ним не живешь, если он такой клевый?

— Ну, это уже пройденный этап… Как говорят в России: любовь ушла, завяли помидоры. Осталась только дружба.

— А почему вы разошлись, если это не секретно. Разница характеров?

— Наоборот, полное сходство. Сама понимаешь, не могут два одинаковых человека вместе жить. Скучно это. И вообще не нужно… Но тебе он будет в самый раз, — авторитетно заявила Ника.

— Ах ты ша-ла-ва, — пригрозила ей пальцем Кэри. — А как у него с этим? Вот, блин, забыла. — Девушка нахмурила загорелый лоб. — Ну какой он мужчина «в койке»?

Ника сделала утвердительный жест.

— Ты улетишь. Это я тебе гарантирую…

— О! Тогда познакомь меня с ним как можно скоро! — обрадовалась Кэри.

— Сначала нужно его отловить. Он ведь дома почти не появляется. Но я его найду. Обещаю тебе, — обнадежила Ника свою шотландскую подругу. Но сама почему-то погрустнела. — А ты что, из аэроклуба?

— О, уе! Это просто здорово! Кстати, старуха, завтра я тоже буду летать. Хочешь, я научу тебя прыгнуть с па-ра-шю-том?

Ника решительно запротестовала:

— И не заикайся об этом! Я высоты боюсь…

— Ну это сначала всегда немножко страшно, а потом очень, очень здорово! — улыбнулась Кэри. — Как в сексе… А просто полетать хочешь? На самолете?

— На самолете можно. Даже с удовольствием, — обрадовалась Ника. — Я вообще никогда на спортивных не летала.

— О’кей! Тогда заметано, как говорят в России. Завтра я буду тебе позвонить…

— И мы будем обо всем договориться! — со смехом передразнила ее Ника.

— Ах ты шалава, — улыбнулась Кэри. И нежно чмокнула подругу в щеку.

Генпрокуратура РФ

Вечер

— Вот, Михалыч, прошу ознакомиться с информацией к размышлению, — сказал Виталька, успевший с утра обежать множество различных инстанций, в том числе и самых высоких, где у него было, как говорится, все схвачено. — Для начала немного истории…

Рощин скрупулезно усадил на переносицу очки, многозначительно кашлянул и принялся вслух читать добытые Калашниковым любопытные документы:

— Так-с, поглядим, что ты нам раскопал, голуба…

КОНЦЕРН «БАЛТ-ЭКО»

Петербург. Абонентный ящик… Телефоны…

ПРЕЗИДЕНТУ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Глубокоуважаемый имярек!

В соответствии с предварительной договоренностью нами в 1993 г. был создан концерн «Балт-Эко», готовый осуществить за счет собственных средств согласованные с Вами жизненно важные проекты в области развития экономики, экологии и энергетики России. Имеющиеся в нашем распоряжении свободные средства в настоящее время составляют 200 млрд рублей, что позволяет нам немедленно приступить к осуществлению ряда крупных проектов. В том числе:

1. Создание научно-технической и технологической базы формирования эффективной региональной системы экологической безопасности, способствующей планомерному переходу всего народного хозяйства России на ноосферный путь развития…

— Ишь как завернули, прохиндеи, — усмехнулся Алексей Михайлович.

— Дальше будет еще интереснее, — нетерпеливо вставил Виталька.

2. Начать очистку прибрежных акваторий морей Северо-Западного региона России от металлолома: списанных и пришедших в негодность морских судов, в том числе и военно-морского флота, а также устаревших конструкций и портовых сооружений с последующей их утилизацией через заинтересованные структуры.

3. Осуществить разработку малоотходных, экологически чистых, ресурсо- и энергосберегающих технологий с целью полной ликвидации факторов экологического риска, связанных с промвыбросами и сбросами.

4. Разработать комплексную программу по доведению качества питьевой воды в городах Северо-Западного региона до санитарно-гигиенических нормативов, а также технологий и установок по комплексной переработке и утилизации промышленных и бытовых отходов и материалов конверсии, содержащих ценные или высокотоксичные примеси.

5. Восстановить 1 тыс. аварийных скважин на нефтепромыслах Западной Сибири и тем самым увеличить объем нефтедобычи на 10–15 млн тонн в год.

6. Осуществлять разведку, обустройство и эксплуатацию экологически чистыми методами месторождений золота, нефти, газа, мрамора, самоцветов с полным циклом переработки исходного сырья в конечный продукт потребления с использованием абразивных инструментов собственного производства.

Для успешной реализации этих и других проектов на условиях гарантированного самофинансирования необходимо срочно провести прямой обмен наших свободных средств на доллары США, что в нынешних условиях позволит защитить эти средства от значительного обесценивания и превратить их в надежный источник инвестиций в проекты стратегической значимости для народного хозяйства России.

Учитывая вышеизложенное, прошу Вас рассмотреть возможность издания Вами специального Указа, наделяющего концерн необходимыми правами и полномочиями, позволяющими нам решительными темпами способствовать возрождению экономического могущества России, используя наши средства с максимальной эффективностью.

Учитывая особую значимость налаживания конструктивного сотрудничества концерна с руководством Северо-Западного региона, прошу Вас направить личные послания соответствующим должностным лицам с целью поддержки реализации проектов концерна.

С глубоким уважением

президент концерна «Балт-Эко»

В. К. Боровский.

(Проект Указа прилагается).

— Дальше можно и не читать, — заметил Виталька. — Та жа развесистая клюква, только не гроздьями, а целыми ведрами.

— Отчего же? На мой взгляд, крайне любопытная информация. А впрочем, ладно, после ознакомимся… Ну и какая же последовала реакция? — с интересом спросил Рощин.

— Полный атас! Но до этого мы еще дойдем. А пока вот вам для разнообразия маленькая анонимная справка.

— Ну-ка, ну-ка…

ПРЕЗИДЕНТУ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Глубокоуважаемый имярек!

По информации, полученной внештатной комиссией при Совете Министров РФ по экспертной оценке инвестиций в российскую экономику, к Вам обратился руководитель концерна «Балт-Эко» из Санкт-Петербурга Боровский В. К., предлагая осуществить ряд экологических и народнохозяйственных программ за счет имеющихся в его распоряжении свободных средств в объеме 200 млрд рублей.

При этом он настоятельно просит Вас предоставить его организации исключительные права по трансферу и конвертации рублей в валюту, снять налогообложение, выделить квоты и лицензии на бартер различного сырья и материалов, а также другие льготы.

Проведенной проверкой установлено, что предлагаемые Боровским проекты и разработки выполнены другими организациями и концерну не принадлежат. Довожу до Вашего сведения, что Петербургское отделение АН РФ отказалось от сотрудничества с Боровским, считая его авантюристом, не имеющим никаких разработок в предлагаемой области.

По оценкам специалистов, предлагаемые им проекты направлены главным образом на получение широкого спектра льгот для приобретения валюты и рублей на бартерных сделках без реализации указанных программ.

Не скроем, что мы неоднократно сталкивались с подобными предложениями, вносимыми руководству России посредством личных контактов в ближайшем окружении Президента, что неизбежно ведет к его дискредитации.

Предлагаем впредь принятие решений или выдачу указаний о реализации подобных «программ» руководством государства осуществлять только после проведения экспертизы упомянутых предложений специально созданной экспертной группой при Совете Министров Российской Федерации…

— А где же подпись? — с удивлением спросил Рощин.

— Я же сказал: анонимная справка, — повторил Виталька. — Очевидно, автор опасался утечки информации через пресловутое ближайшее окружение, где у Боровского, несомненно, имеются тесные личные контакты.

— Фантастика, — покачал головой Алексей Михайлович. И, сняв очки, вытер платком вспотевший лоб, Между тем сам он прекрасно осознавал, что это была жестокая и неприкрытая реальность, с которой и он, и его многочисленные коллеги не в силах были что-нибудь поделать. — Ну и какой же ответ возымела эта, с позволения сказать, анонимка?

— А вот какой, — усмехнулся Калашников. И торжественно положил на стол копию высочайшего документа.

— Мать честная! — всплеснул руками Рощин, а затем поспешно пристроил на переносицу злополучные очки. — Ну надо же…

РАСПОРЯЖЕНИЕ

ПРЕЗИДЕНТА

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

О концерне «Балт-Эко»

В целях комплексного решения проблем, связанных с нормализацией экологической обстановки в России, постановляю:

1. Одобрить программу деятельности концерна «Балт-Эко» по реализации проектов восстановления и защиты экологии России, созданию и серийному производству ресурсо- и энергосберегающих технологий, другой специальной техники, материалов и оборудования природоохранного назначения.

2. В целях создания условий для самофинансирования экологических и технических проектов концерна, согласованных с Президентом Российской Федерации, предоставить концерну «Балт-Эко» приоритетное право на очистку прибрежных акваторий и портов на территории Северо-Западного региона России от металлического лома с последующей его утилизацией через заинтересованные структуры. Разрешить концерну производить, закупать, продавать за рубли и СКВ соответствующее оборудование и материалы для реализации своих проектов.

3. Установить, что вся прибыль концерна, направленная на реализацию экологических и научно-технических программ, не подлежит налогообложению в пользу федерального бюджета. Размеры обязательных валютных отчислений от доходов концерна в пользу государства уменьшаются на сумму фактических валютных затрат концерна на закупку оборудования, сырья, других материалов, необходимых для реализации экологических и технических проектов государственного значения.

ПРЕЗИДЕНТ

Российской Федерации…

А здесь, как это ни странно, красовалась размашистая державная подпись.

Сняв очки, Алексей Михайлович обернулся и ошеломленно взглянул на стоявшего у него над душой Калашникова.

— Ай да Виталька! Ай да сукин сын, — покачав головой, с уважением произнес он. — И как же ты все это раскопал?!

Калашников самодовольно усмехнулся.

— Как сказано в одном знаменитом анекдоте: было трудно, но мы достали…

— Значит, эта авторитетная анонимка так и не дошла по назначению?!

— Ясное дело! Иначе и быть не могло.

— Ну дела… Вот аферисты, мать вашу!

Алексей Михайлович едва не выругался вслух, что было ему вообще не свойственно и свидетельствовало лишь о чрезвычайном интересе, который вызвало у него это неожиданное дело.

— Вот тебе и удар ножичком в темной подворотне, — заметил он. И, обратив взгляд на Калашникова, добавил: — Что ж, голуба моя, полагаю, отныне тебе придется заняться этим убийством вплотную. И хорошенько тряхнуть эту экологическую лавочку…

— А я, собственно, уже занялся, — пожал плечами Виталька. — Если, конечно, вы не возражаете.

— Напротив, я немедленно беру это дело под свой контроль, — решительно заявил Тишайший. — И вообще, Виталий Витальевич, если понадобится какая-нибудь помощь — обращайтесь… то есть валяй сразу ко мне… Это же надо, как обнаглели! Самого Президента открыто за нос водят… Ну беспредельщики!

— Помощь ваша мне действительно нужна. Причем срочная помощь, — озабоченно заметил Калашников. — Думаю, надо как можно скорее перевести к нам в Москву этого раскаявшегося мокрушника. И раскрутить его здесь по полной программе…

— Да, да, да, — закивал Алексей Михайлович. — Как, говоришь, его фамилия?

— Дерюгин Иван Савельевич, 1942 года рождения. Дважды судимый — по статьям…

— Да ладно тебе! — перебил Рощин, вызывая по селектору секретаршу: — Надюша! Свяжись, голуба, с Мурманским следственным изолятором. Да, с начальником. И побыстрее, пожалуйста…

Связь с Мурманском была установлена довольно скоро. Напустив на себя подобающий его положению внушительный вид, Алексей Михайлович заметно изменившимся голосом настоятельно потребовал перевести в столичную Бутырку старого уголовника, обвиняемого в убийстве капитана, делом которого отныне будет заниматься Генеральная прокуратура.

Виталька не слышал, какой последовал ответ. Но выражение тревожной растерянности, внезапно появившееся на лице Тишайшего, заставило его насторожиться.

— Что, Михалыч? Да что случилось-то?!

Медленно положив трубку, Рощин поднял на него выразительный взгляд.

— Умер, говорят. От сердечного приступа…

24 мая

Строгино

Полдень

Олег примчался на место происшествия минут через сорок после Славкиного звонка. Какая удача, что тот застал его в редакции! Объяснять Половцев, по обыкновению, ничего не стал. Да и времени у него не было. Сказал только, что случившееся имеет отношение к компании «Рострейдинг», которая давно была у Олега на примете. И хоть на этот день у него были совершенно другие планы, Олег тотчас забросил все дела и выехал по указанному адресу. Недаром с утра его не оставляло предчувствие, что сегодня непременно должно было случиться что-то важное. А предчувствие это никогда его не обманывало.

До Строгина из центра, где располагалась редакция еженедельника «Бизнес ньюс», путь был неблизкий. Но Олег, подхлестываемый журналистским азартом, гнал своего старенького «моську» на всех парах и поспел туда буквально вслед за самими оперативниками.

Когда Олег зарулил во двор нового шестнадцатиэтажного дома, у одного из подъездов уже стоял знакомый «рафик» с Петровки, а рядом желтый патрульный «джип» местного РОВД.

Припарковавшись на дворовой автостоянке, где количество престижных иномарок красноречиво свидетельствовало о росте благосостояния местных жителей, Олег вбежал в сумрачный подъезд, сгорая от нетерпения, дождался на удивление нерасторопный лифт и лихо тюкнул пальцем по алюминиевой пуговице со зловещим номером 13.

Перед распахнутой настежь дверью квартиры, откуда доносились равнодушные голоса оперативников и жалкий бабий скулеж, настороженно толпились соседи, все норовившие хоть одним глазком заглянуть внутрь через плечо преграждавшего вход милицейского старшины, пожилого угрюмого дядьки в заломленной на затылок выцветшей фуражке.

— Здравствуйте, — приветливо кивнул ему Олег и показал свое редакционное удостоверение. — Пропустите, пожалуйста. Пресса…

— А по мне, хоть сам папа римский! — даже не взглянув на него, с раздражением бросил страж порядка. — Не положено…

— Тогда пригласите, пожалуйста, старшего оперуполномоченного Половцева Вячеслава Ивановича, — настаивал Олег. — Он должен быть здесь…

— А Борьку Похмельцина тебе не пригласить?! — неожиданно окрысился на него угрюмый мент, на котором явно сказывалось приближение «судьбоносных» президентских выборов. — И вообще, вали отсюда…

Судя по всему, представителей прессы этот пожизненный старшина и верный ленинец явно не жаловал.

К счастью, в эту минуту через прихожую недоступной квартиры проходил в сопровождении судмедэксперта сам Половцев, средних лет атлетически сложенный мужчина в потертой кожаной куртке военного летчика и при неизменном «Макарове», похожий на героя западных боевиков.

— Слава! — растерянно окликнул его Олег. — Привет! А меня тут не пускают…

Заметив его, Половцев сделал милиционеру небрежный жест пропустить. Угрюмый старшина неохотно посторонился и напоследок обжег ненавистного журналиста презрительным взглядом.

— Здорово, — хмуро кивнул Славка, крепко стиснув в своей железной деснице хлипкую интеллигентскую руку Олега. — Проходи. Только не путайся под ногами…

Квартирка была новая, двухкомнатная и очень прилично обставленная. Очевидно, хозяин ее неплохо зарабатывал, сразу отметил Олег. Непонятно только, почему в ней царил такой бардак?

На ковре в гостиной, куда Олег мимоходом заглянул, валялись пустые жестянки из-под пива; под большим полированным столом, с разбросанными на нем засохшими объедками и бычками из опрокинутой пепельницы — две опорожненных бутылки «Абсолюта». На спинку кресла небрежно брошен стильный кожаный пиджак, из кармана которого торчал хвост мобильного телефона. Шкаф нараспашку. Из кухни за версту смердит перекисшим мусором… Словом, впечатление такое, будто этот самый хозяин несколько дней не вылезал из запоя.

Стараясь не путаться под ногами оперативников, Олег вслед за Половцевым осторожно протиснулся в ванную комнату. Хозяин квартиры, молодой смуглый мужчина лет тридцати, оказался там. Попросту говоря, лежал в чем мать родила под водой в до краев наполненной собственной ванне. Никаких следов насилия и в помине не было. Типичный несчастный случай. Решил человек по пьяни освежиться и… ненароком утонул.

— Готово? — спросил Половцев у составлявших протокол безусого очкастого следователя-стажера и матерого усатого судмедэксперта Степаныча, с которым Олег уже как-то сталкивался.

— Можно сливать, — в один голос ответили оба.

— Валяйте, ребята…

Весело зажурчала вода в трубах. И вскоре посиневший труп безжизненно раскинулся на дне пустой ванны. Затем оперативники продолжили составлять свою посмертную опись.

— Сутки проплавал, не меньше, — со вздохом заметил Степаныч. — Ну что ж, пиши, сынок. — И, склонившись над трупом, принялся монотонно диктовать: — При ударе металлическим стержнем по поверхности левого плеча образуется хорошо выраженный идеомускулярный валик высотой 0,5 см. Трупные пятна бледные, синюшные. При нажатии динамометром с усилием 5 кгс бледнеют и восстанавливаются через…

Почувствовав легкую тошноту, Олег поспешил выбраться из ванной.

На кухне пожилой следователь местной прокуратуры терпеливо допрашивал хныкающую молодую особу, в которой опытный глаз Олега мигом распознал наркоманку. Девахе было от силы лет восемнадцать, но ширялась она, судя по характерным приметам, уже давно и серьезно. На столе перед следователем лежали раскрытый паспорт погибшего, его бумажник и визитные карточки.

«Каюмов Михаил Викторович. Старший экспедитор компании «Рострейдинг». Телефоны…» — напрягая зрение, прочел Олег.

— Значит, примерно в половине двенадцатого, — продолжал следователь, — вы при помощи собственного комплекта ключей вошли в квартиру своего сожителя гражданина Каюмова, с которым постоянно встречались в течение полугода. Так?

— Угу, — всхлипнула раскрасневшаяся от слез девица.

— Самого Каюмова, как вам казалось, дома не было, поскольку 21 мая он уехал в очередную командировку. Так?

— Угу…

— Странная картина получается, гражданка Русанова. Вы утверждаете, что ваш, гм, приятель должен был находиться в отъезде, а между тем представитель фирмы «Рострейдинг» минуту назад заверил нас по телефону, что Каюмов с двадцатого мая сего года находится в отпуске и ни о какой служебной командировке не может быть и речи! Как вы можете это объяснить?

Вместо ответа девица заревела как белуга.

— Я… Не… О-о!.. — И, замахав руками, вся в слезах и соплях, отчаянно выкрикнула: — Не знаю я ничего! Я в ванну сунулась, а он там и весь синий! А-а! О-о! У-у!..

— Успокойтесь, гражданочка! Я же не обвиняю вас в том, что это вы его утопили, — пожал плечами следователь.

Но девица была невменяема.

— Все, истерика, — сухо заключил за спиной у Олега угрюмый Славкин голос. — Оставь ее, Василий Иваныч…

Между тем как нельзя кстати подоспела дежурная бригада вызванной на всякий случай «скорой помощи», и двое дюжих парней в пахнущих больницей, несвежих халатах тотчас взялись приводить злополучную девицу в чувство…

Вся эта свистопляска продолжалась еще долго. Привычные ко всему, бывалые оперативники скрупулезно осмотрели всю квартиру. Побросали в целлофановые пакеты кое-какие вещи для экспертизы. Как водится, обстоятельно составили протокол, второй экземпляр которого, предварительно засунув его под скрещенные на груди руки покойника, вместе с ним отправили в морг. Между делом щупленький молчаливый фотограф несколько раз метнул из своего аппарата шаровые молнии. Затем в присутствии работницы местного РЭУ квартира была заперта и опечатана. И все с заметным облегчением наконец выбрались на свежий воздух.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь: сам он утопился или кто-то ему помог? — поделившись со Славкой огоньком, спросил Олег, у которого успели возникнуть определенные подозрения.

— А хрен его знает, — отмахнулся Половцев. — Как говорится, вскрытие покажет…

— Ну кое-что можно сказать и до вскрытия, — заметил подошедший следом Степаныч. — Например, что пьяный человек, перед тем как лезть в ванну, едва ли станет так аккуратно развешивать свою одежду. Рубашечка-то, между прочим, на плечиках висела…

— Вам это тоже показалось странным? — оживился Олег.

— И не только это…

— Но если предположить, что Каюмов был убит, почему ни в квартире, ни на теле убитого нет никаких следов борьбы? Неужели такой крепкий парень мог сдаться без боя?!

— Чудак-человек, — усмехнулся старый судмедэксперт. — А может, его свои, так сказать, по дружбе притопили?

— Все равно он должен был сопротивляться! Если… Если, конечно, его перед этим не напоили какой-нибудь дрянью…

— Или не отключили электрошоковой дубинкой, — задумчиво добавил Половцев.

— Вот-вот, — кивнул Степаныч. И вразвалочку направился к служебному «рафику».

— Ты вот что, Удальцов, — помолчав, доверительно произнес Славка. — Ты это дело пока не очень-то педалируй. Ну, в общем, зря воздух не сотрясай. А то мало ли что…

— Но почему? Это же прекрасный повод хорошенько тряхнуть Широкова и его лавочку?!

Половцев ненавязчиво взял Олега за пуговицу джинсовой куртки и мягко, но решительно притянул к себе.

— Запомни: наши ребята, так же как и ты, давно на этот «Рострейдинг» глаз положили. Да зацепиться не за что было. Теперь, может, до чего-нибудь и докопаемся… А тебе в это дело соваться незачем. Не то в один прекрасный день самого ненароком в ванне искупают. — Похоже, Славка уже начинал жалеть, что сдуру позвонил Олегу. — Понял, старик?

— Понял, — вздохнул Удальцов.

— Вот и ладушки-оладушки. Да со сметаночкой… А я, как говорится, буду держать тебя в курсе… В общем, звони, старик, и привет семье, — улыбнулся Половцев и напоследок едва не сломал Олегу руку. — Рад был тебя видеть…

Усевшись за руль своего неказистого «моськи», который явно чувствовал себя неуютно бок о бок со сверкающими иномарками, Олег задумчиво потер лысеющий лоб и только сейчас заметил, что все еще сжимает между пальцев погасший окурок. И угораздило же второпях купить эту непотребную «Яву»! Вдобавок ко всему он напрасно потерял день. Ну может, и не совсем потерял, но результат оказался совершенно иным, нежели тот, на который рассчитывал Олег.

Сегодня он вновь столкнулся с очередной загадочной смертью. Вроде гибели в рейсах нескольких водителей компании «Рострейдинг», которая стала причиной длительного расследования, не принесшего, впрочем, никаких результатов. Ведущий отдела криминальной хроники популярного экономического еженедельника, Олег давно пришел к выводу, что деятельность этой пресловутой компании была окружена какой-то мрачной тайной. И прикасаться к ней было опасно. Смертельно опасно, о чем наглядно свидетельствовал посиневший труп в ванне.

Но все же опускать руки, как настоятельно советовал друг Славка, Олег не собирался. Он должен был разгадать эту кровавую тайну — разгадать, чего бы это ни стоило! И не ради очередной газетной сенсации. Но чтобы добыть материал для своей книги, которая в последнее время стала главной целью его жизни…

Проводив взглядом отъехавший милицейский «джип», Удальцов выбросил за окно окурок, завел машину и покатил обратно в центр.

Аэроклуб

День

Страх высоты оставался, пожалуй, единственным видом страха, который в своей жизни испытывала Ника. Впрочем, был это скорее устойчивый комплекс, в основе которого лежали не самые приятные детские воспоминания. Попросту говоря, когда ей было восемь лет, Ника, любившая загорать на крыше двухэтажной отцовской дачи в Переделкине (что, кстати, было ей строжайше запрещено — да разве за эдакой непоседой уследишь?), в один погожий летний денек неосторожно сверзилась оттуда прямо в густую крапиву. Лишь по счастливой случайности она совершенно не пострадала, отделавшись только легким испугом. Но пока вылезала из проклятой крапивы… Словом, вспоминать об этом Ника не любила и до сих пор неизменно побаивалась высоты.

Однако предложение Кэри, давно намеревавшейся приобщить ее к авиационному спорту, оказалось для Ники серьезным соблазном, и она не сумела устоять.

Работы в этот день у нее было немного. А ту, что была, Ника довольно беззастенчиво свалила на неутомимого Лелика. И, поболтавшись немного на студии, втихаря улизнула и помчалась в Тушино. В конце концов, должна же быть у нее хоть какая-нибудь личная жизнь?!

Кэри приехала в аэроклуб немного раньше. Подъезжая к местной автостоянке, Ника сразу увидела ее заурядный ярко-красный «жигуленок». Даже в выборе автомобиля эта удивительная шотландка проявила русофильство.

Сама Кэри в ярком комбинезоне парашютистки встретила ее у входа в здание.

— Не боишься? — сощурив свои дивные зеленые глаза, загадочно усмехнулась девушка.

— Боюсь, — честно призналась Ника. — Но все равно — была не была…

— Вот это по-русски! — обрадовалась Кэри и повела подругу переодеваться.

С помощью здешних подружек Кэри Нике подобрали весьма импозантный комбинезон и напялили на спину довольно увесистый мешок с парашютом.

— А на фига он мне — я же все равно не собираюсь прыгать?! — пыталась возражать Ника.

Но девчонки только посмеивались: мол, так положено, и вообще — всякое может случиться…

Глядя на них, Ника уже всерьез подумывала отказаться от этой авантюры, но испытывала явную неловкость перед Кэри.

— Не дрейфь, старуха, — подбадривала ее шотландка. — Ты же русская женщина! Как там говорил ваш поэт Некрасов — коня на скаку остановит, и в дом горячий войдет…

— В избу… В горящую избу войдет, — испытывая легкий мандраж, вяло отшучивалась Ника. — Уж лучше бы мы с тобой на лошадях покатались…

К несчастью, лошадей в аэроклубе не держали.

Посреди обширного летного поля, поблескивая на солнце, выстроились в ряд несколько ярких спортивных самолетов. Однако в подобного рода технике Ника не очень-то разбиралась.

— «Як-52» — со знанием дела отрекомендовала их Кэри. — Прекрасная машина. Но сегодня мы возьмем другую…

И, увлекая подругу за собой, направилась к стоявшему в стороне маленькому курносому биплану, именуемому в просторечии «кукурузником», по происхождению, несомненно, иностранцу, разрисованному всеми цветами радуги.

— Американский, — пояснила девушка. — Наши ребята из королевского аэроклуба прилетели на нем для соревнования. А мне разрешили немного полетать…

Под крылом самолета беззаботно кемарил на травке рыжий веснушчатый парень с неподдельно рязанской физиономией.

— Привет, Митя! — весело приветствовала его Кэри. — Все готово?

— Ага, — расплываясь в улыбке, ответил парень. И, уставившись на Нику, почему-то покраснел: — Ой, а я вас знаю… Вы это, по «ящику» выступаете… Только…

— Вероника, — выручила его девушка и непринужденно протянула конопатому руку.

— Митька. То есть Дмитрий, Колокольчиков. Очень приятно… — Парень смутился еще сильнее. — А вы это, автограф мне не дадите?

— Обязательно. Если только останусь жива, — отшутилась Ника, которой, по правде говоря, было не до шуток.

Вместе со своим приятелем, не скрывавшим удовольствия от возможности потрогать руками настоящую звезду экрана, Кэри помогла Нике забраться в открытую кабину двухместного самолетика и надеть белый, с солнцезащитными очками, фирменный шлем.

— Господи, никогда не думала, что у меня такие длинные ноги! — заметила Ника, с грехом пополам устраиваясь в этой невозможной тесноте.

В отличие от нее Кэри чувствовала себя в самолете куда уютнее и увереннее.

— А почему здесь нет ремней? — удивилась Ника. — Я же должна пристегнуться?!

— А фирмачи их обрезали, — с усмешкой пояснил Митя. — Чтобы…

Но тут неожиданно чихнул и, набирая обороты, звонко взревел мотор. В результате Ника так и не поняла, почему эти самые фирмачи самым возмутительным образом игнорируют элементарную технику безопасности полетов.

— Держись, старуха! — обернувшись к ней, задорно бросила Кэри.

И в ту же минуту маленький «кукурузник» сорвался с места и шибко побежал по траве.

— Ой, мамочка! — только и успела воскликнуть Ника, как они уже оказались в воздухе.

Земля под ними вдруг опрокинулась навзничь. А стоявшие на летном поле «яки» и размахивающая руками фигура Колокольчикова начали стремительно уменьшаться в размерах, пока не сделались ну совершенно игрушечными!

У Ники перехватило дыхание. Разумеется, в своей жизни ей неоднократно приходилось летать на самолетах. Но разница между ее прежними и нынешними впечатлениями была как между землей и небом. Попросту говоря, сидя в кресле комфортабельного аэробуса и от скуки почитывая газетку, человек не испытывает и десятой доли тех чувств, которые испытала Ника в эти незабываемые минуты.

— Ты в порядке? — сквозь вибрирующий рев мотора окликнула ее Кэри.

Продуваемая до костей сумасшедшим ветром, Ника мужественно изобразила на лице страдальческую улыбку.

Очевидно, с целью ее подбодрить, Кэри, размахивая руками («Господи, это же ей не велосипед!» — с ужасом подумала Ника), нараспев продекламировала так полюбившиеся ей строки великого русского поэта:

— Коня на скаку остановит! В горящую избу войдет!..

Затем со смехом опрокинула самолет на крыло, и по крутой спирали начала ввинчивать его все выше и выше в безоблачное небо.

«Убью мерзавку, — твердо решила Ника. — Убью, как только вернемся на землю… Если, конечно, вернемся живыми…»

И необходимо признать, что сомневаться в этом у нее были самые серьезные основания. Потому что вертлявый «кукурузник», набрав изрядную высоту, начал выделывать в воздухе такие немыслимые кренделя, что душа у Ники натурально ушла в пятки. Намертво вцепившись в стенки кабины, она стиснула зубы и прилагала героические усилия, чтобы не закричать, а заодно дать Кэри возможность лишний раз убедиться в убойной силе великого и могучего русского языка…

Ника не помнила, сколько продолжалась эта разнузданная воздушная вакханалия. Оглушенная неистовым ревом мотора и замороченная до головокружения, почище чем на американских горках, она напрочь потеряла счет времени и мечтала только об одном — поскорее оказаться на твердой земле. Ей не было ровно никакого дела ни до захватывающего чувства полета, ни до открывшейся внизу изумительной панорамы Москвы. В эти минуты ей вообще ни до чего не было дела. Кроме разве что своей на удивление хрупкой и поистине драгоценной жизни, расстаться с которой было, как оказалось, всего лишь парой пустяков.

— Держись, старуха! Сейчас будешь прыгать! — неожиданно выкрикнула Кэри. — Чтобы раскрыть парашют, надо дергать за кольцо!

— Что?! — вырвалось у Ники, которая сумела разобрать только последнее слово.

Вместо ответа сумасшедшая шотландка круто задрала самолет кверху носом. Потом земля неожиданно оказалась у них над головой. И Ника почувствовала, что какая-то неудержимая сила буквально выталкивает ее из кабины.

— Кэри, мать твою! Немедленно прекрати! — истерически взвизгнула она. Но было поздно. Увлекаемая силой притяжения, Ника уже выпала из кабины и, кувыркаясь в воздухе, отчаянно закричала: — Ма-ма-а-а!..

Перед глазами у нее замелькали разнообразные геометрические фигуры, которыми, казалось, была расчерчена вся земля. В ушах свистел ветер. А дыхание намертво перехватило непередаваемое чувство испепеляющего, смертельного страха. «Кольцо… Кольцо!» — громогласно воззвал к ней какой-то внутренний голос. И словно утопающий соломинку, Ника судорожно нащупала на груди это спасительное кольцо и что есть силы дернула за него…

Все произошло очень просто и естественно. Над головой у нее послышался легкий хлопок. Ремни парашюта неожиданно резко впились в ее тело. И Ника плавно закачалась под полосатым куполом между землей и небом.

«Лечу, — не веря в собственное спасение, с удивлением подумала она. — Надо же, и совсем не страшно… Я лечу! Лечу!!!»

Между тем земля стремительно приближалась. «Яки» на летном поле становились все больше и больше. Промчавшись неподалеку, лихо зашел на посадку и покатился, пританцовывая, по весенней траве курносый американский биплан. И в последнюю минуту Ника инстинктивно согнула ноги в коленях и обреченно закрыла глаза…

Она лежала на спине, с упоительным восторгом ощущая под собой надежную земную твердь и невольно щурилась от слепившего глаза веселого майского солнца. Только человек, собственными глазами взглянувший в лицо смерти, способен был понять ее в эти минуты, понять, какое это невыразимое счастье — жить!

— Ты в порядке? — склонившись над нею, как ни в чем не бывало спросила Кэри.

— Кажется, я кончила, — с блаженной улыбкой простонала Ника.

— О, это очень даже бывает! — усмехнулась коварная шотландка и помогла новоявленной парашютистке освободиться от парашюта. — Ну вот, теперь ты стала настоящая русская женщина. Ха-ха! Как у Некрасова… Скажи, ты уже не боишься высоты?

— Нет… Больше я ничего не боюсь. — Запрокинув голову, Ника туманно взглянула в лукавые зеленые глаза своей подруги. — А ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Я тебя… убью! — звонко воскликнула она. И попыталась повалить Кэри наземь. Но та ловко вырвалась и со смехом дала стрекача.

Вдогонку обеим, размахивая руками, побежал невесть откуда взявшийся рыжий веснушчатый Митя Колокольчиков.

— Эй! Вероника! Некрасова! А как же автограф?!

И, безнадежно отстав, наконец остановился, с ошеломленной улыбкой глядя вслед убегающим прочь хохотушкам.

— Обещала же. Эх, ну до чего клевая баба…

Одно хорошо — он хотя бы сумел потрогать ее руками. В общем, будет о чем рассказать друзьям. Только ему ведь наверняка не поверят…

Новгородская область

Мотель «Валдай»

День

— Славное местечко, — произнес Игорь Николаевич, наконец-то выбравшись из машины и разминая затекшие руки и ноги. — Пейзаж как у Левитана… Что скажешь, Виктор?

Вылезший следом Горобец лишь скептически скривил тонкие губы. Местные красоты его совершенно не интересовали. Хотя идиллический пейзаж, окружавший небольшой уютный мотель на берегу Валдайского озера, с отражавшейся в нем яркой небесной лазурью и похожими на зефирины облаками, действительно был великолепен. Но оценить его Виктор Степанович Горобец был не способен при всем желании, поскольку от природы являлся абсолютно непоэтичным человеком.

Широков, напротив, вдохнул полной грудью свежий бодрящий воздух, богатырски расправил плечи и вслед за столь же богатырским зевком с восхищением заметил:

— Эх… твою мать, красотища!

В отличие от своего главного телохранителя Игорь Николаевич любил и умел ценить прекрасное. Причем не только полотна модных художников, всяческую антикварную рухлядь или роскошных баб, словом, все, что было доступно человеку со средствами, но и относительно недоступные живописные пейзажи.

— Ну и кондовый же ты мужик, Кагэбэ, — усмехнулся Широков. — И как тебя такого земля носит?

Озабоченно насупившись, Гроб пропустил очередную шутку своего шефа мимо ушей.

Из припарковавшихся рядом с широковским лимузином машин с заметным облегчением выбирались бритоголовые охранники в одинаковых серых костюмах и темных очках. За несколько часов утомительного пути от Москвы все изрядно засиделись и теперь спешили немного размяться.

Если не считать их внушительного кортежа, обширная, безукоризненно заасфальтированная автостоянка перед мотелем была совершенно пуста. Вернее, тех машин с питерскими номерами, которые они ожидали здесь увидеть, почему-то еще не было.

— А время-то, между прочим, уже того, — взглянув на свой ослепительный «Роллекс», удивленно повел бровью Игорь Николаевич. — Опаздывает ясновельможный…

— Сейчас будет, — уверенно заявил Горобец.

И в самом деле, со стороны питерского шоссе вскоре послышался нарастающий гул мотора. Затем из-за леса неожиданно вынырнул белый американский вертолет с лыжными полозьями вместо куда более привычных русскому глазу колес и, зависнув над автостоянкой, обдал всех упругой волной прохладного ветра вперемешку с пылью.

— А, мать твою! — прикрыв ладонью лицо, сплюнул Широков.

Вертолет между тем приземлился, захлопал мелькающими двойными лопастями и, наконец, затих. Из распахнувшейся боковой двери с эмблемой концерна «Балт-Эко» посыпались наземь такие же плечистые, бритоголовые качки в темных очках. Последним, опираясь на плечо невысокого плотного бородача, в котором опытный глаз без труда мог распознать бывшего сотрудника пресловутой «девятки», сошел по короткому трапу средних лет неотразимый и респектабельный мужчина с холеным, европейского склада, самоуверенным лицом и безукоризненно уложенными светлыми волосами.

— У, иезуит пархатый, явился не запылился, — презрительно скривился Игорь Николаевич. И тотчас изобразил на лице самую дружелюбную улыбку.

Выстроившись стенка на стенку друг против друга и заложив за спину руки, бритоголовые качки образовали посредине сплошной коридор, в котором остались только Широков и его новоявленный визави из Санкт-Петербурга.

Обменявшись скептическими взглядами, оба не спеша двинулись навстречу друг другу.

— Ну здорово, ясновельможный, — усмехнулся Широков, первым протянув для пожатия руку.

— Дзень добрый, Игорь, — с легким акцентом, столь же приветливо ответил ему тот.

— Как долетел?

— С ветерком… А тебя в дороге не укачало?

— Всю задницу отсидел. Но ради такого пана можно и потерпеть…

Респектабельный иезуит сочувственно улыбнулся и сделал изящной рукой приглашающий жест.

— Тогда прошу до апартаментов…

…В просторном, обставленном по высшему разряду комфортабельном люксе, с картинным видом на озеро, царила довольно напряженная атмосфера. Присутствовали на переговорах только четверо — Широков и Боровский со своими верными гэбистами. Молчаливые качки остались снаружи, перед закрытой дверью.

Игорь Николаевич сразу, как и намеревался, решительно пошел в атаку, но получил от своего оппонента на удивление твердый и хладнокровный отпор.

— Что-то я тебя не пойму, ясновельможный, — нахмурился Широков. — Или ты в своей епархии не хозяин, или кому, как не тебе, надлежит знать, кто из твоих орлов перехватил мой груз?

— Напрасно ты мне не веришь, Игорь, — невозмутимо ответил Вольдемар Казимирович. — Повторяю, я все проверил…

— Что же они, сквозь землю провалились, эти пять трейлеров?!

— Может, и сквозь землю. Но мои люди не имеют к этому ни малейшего отношения… И потом, с чего вдруг ты начал так мелочиться? Неужели для тебя что-то значат какие-то жалкие сто тонн никеля? Тебе же на них наплевать и растереть. Разве не так, Игорь?

— Так-то оно так. Но дело не в тоннах, а в принципе. Груз пропал на твоей территории! И потом, это уже не первый случай.

— Ничего не поделаешь, — невозмутимо развел руками поляк. — В нашем деле без риска нельзя. Определенные потери неизбежны…

— Ты мне лапшу на уши не вешай! Сами не пальцем деланные — знаем! — наливаясь кровью, бросил Игорь Николаевич. — Лучше скажи, до каких пор это будет продолжаться?

Респектабельный иезуит сощурил на него свои ледяные серые глаза.

— Я бы на твоем месте, Игорь, не стал напрасно рвать сердце, а попробовал хорошенько тряхнуть кое-кого у себя в Москве.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Широков.

— Только то, что сказал. Груз перехватили гастролеры. По моим сведениям, из твоей епархии, Игорь…

— Смеешься надо мною, паныч?

— Напротив, даю полезный совет… Сам посуди, ну зачем мне нарушать договор? Какой гешефт я с этого буду иметь? Пять грузовиков с никелем?! О, матка боска! Мне моя репутация дороже… Ну ладно, раз уж это произошло на моей территории, так и быть, я готов компенсировать твои потери. Даю пятьдесят процентов стоимости груза. Наличными…

Игорь Николаевич недоверчиво вскинул брови. Он явно не был готов к такому обороту дела.

— Ну до чего же ты чистый, паныч, — язвительно заметил Широков. — Прямо как та дочка каховского раввина. Хе-хе. О репутации своей заботишься. Честное имя бережешь… А сам втихаря флот разворовываешь. Подводными лодками торгуешь!

На холеном лице иезуита не дрогнул ни один мускул. Но в ледяных глазах промелькнул неприметный взволнованный блеск.

— Что за бред, Игорь? — Вольдемар Казимирович попытался невинно улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Кто нагородил тебе такую несусветную чушь?

— Сестрица Аленушка по секрету наябедничала, — усмехнулся Игорь Николаевич, не сводя с конкурента вызывающий неотступный взгляд. — Знаешь такую? По глазам вижу, что знаешь, хе-хе… За это ты ее и прирезал, волчара…

— У тебя есть доказательства? — не моргнув глазом, скептически заметил иезуит.

Вместо ответа Широков извлек из внутреннего кармана своего лоснящегося модного пиджака небольшую пластмассовую коробочку, вроде пудреницы, только побольше.

— Узнаешь, ясновельможный?

Боровский и его бородатый гэбист невольно переглянулись.

— Так что теперь пятьюдесятью процентами ты у меня уже не отделаешься. Чистоплюй хренов…

Поняв, что клиент созрел и можно брать быка за рога, Игорь Николаевич немедленно выдвинул свои условия:

— В общем, так, драгоценный Вольдемар Казимирович. Или вы берете меня в долю от этой сделки. Или я вас с потрохами сдам генеральному прокурору, как и намеревалась сестрица Аленушка… Пять минут на размышление. Время пошло, — безоговорочно отрезал Широков и удовлетворенно отвалился на спинку кресла.

В номере воцарилась напряженная тишина. Слышно было, как за окном, на карнизе, беззаботно чивиликали воробьи.

Заметно побледневший иезуит многозначительно покачал головой:

— А я-то думал, на кого так ловко сработали эти гастролеры? Значит, недаром твой приятель Матрос к нам во Псков приезжал. Машина у него новая. Кажется, «опель»?

Игорь Николаевич сделал вид, что это последнее замечание его совершенно не касается.

— Напрасно ты так, Широков, — вздохнул Боровский. — Напрасно…

Но тот лишь демонстративно взглянул на свои золотые часы.

Лицо иезуита сделалось похожим на каменную маску.

— Что ж, если ты настаиваешь, мы готовы рассмотреть твое… деловое предложение, — холодно произнес он. — Ответ дадим не позднее тридцатого. А напоследок я хотел бы напомнить тебе одну мудрую старую пословицу: никогда не копай другому яму — сам в нее попадешь…

Когда белый американский вертолет, развернувшись, скрылся за лесом, Игорь Николаевич машинально расслабил тугую удавку своего броского галстука, а затем и вовсе неожиданно сдернул его с шеи долой.

— Все, амба! — самодовольно усмехнулся он и показал Горобцу тяжелый волосатый кулак. — Теперь они у нас во где!.. Чего молчишь, Кагэбэ? Не согласен?

Горобец неопределенно пожал плечами.

— Я тебя предупреждал, Игорь…

— Он — меня! — взорвался Широков. — А видал я вас всех!.. И вообще, поди-ка ты лучше водичку пощупай — я искупаться хочу. Тоже мне советник выискался…

Проглотив обиду, Гроб молча направился к озеру.

Между тем изрядно вспотевший Игорь Николаевич, не дожидаясь пробы воды, уже срывал с себя одежду, безоглядно швыряя ее на услужливые руки своих охранников.

— Эх… твою мать! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! — залихватски воскликнул он и бросился в испещренную солнечной рябью холодную воду.

26 мая

«Троицкое поле» близ Москвы

Вечер

«Гости съезжались на дачу…»

Именно этой пушкинской фразой Катя обычно именовала подобного рода сборища, которые отец время от времени устраивал в своей загородной резиденции.

По правде говоря, называть этот огромный комфортабельный особняк просто дачей было, мягко выражаясь, несколько несправедливо. Ибо первая ассоциация, возникающая при упоминании данного слова — милый и скромный деревянный домик, фанерные перегородочки, все удобства во дворе… Словом, известная картина.

Загородная резиденция Широкова являлась самым настоящим дворцом, выстроенным югославскими строителями по индивидуальному проекту. Щедро оплаченная творческая фантазия его создателей воплотила в нем лучшие достижения современной архитектурной мысли и модернового дизайна, снабдив свое детище всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, какие только может пожелать человек, не испытывающий недостатка в средствах. Здесь были: собственная автономная котельная и насосная станция; подземный гараж на четыре автомашины (отнюдь не «жигули», разумеется) и огромный сверкающий бассейн с небесно-голубой водичкой; сауна, где свободно могли бы приятно проводить время человек десять, и просторный холл с монументальным камином; библиотека, уступающая своим собранием разве что знаменитой Ленинке, и уютная биллиардная, которую по старинке можно было именовать еще и диванной; а также такое количество комнат и разнообразных подсобных помещений, что постороннему человеку ничего не стоило заблудиться в них, как в пресловутом Критском лабиринте. Стоит ли говорить, что все полы во дворце снабжены электроподогревом, потолки обильно украшены художественной лепниной, высокие арочные окна — искусными цветными витражами, а для внутренней отделки применялись лишь доброкачественные импортные стройматериалы? Как, безусловно, не стоит говорить и о том, что весь благородный внутренний интерьер был совершенно под стать скромным запросам ценящего домашний уют и уважающего себя состоятельного человека. Одним словом, милая скромная «дачка» вполне соответствовала поистине широкой натуре своего владельца, каковым и являлся президент процветающей акционерной компании «Рострейдинг» Игорь Николаевич Широков.

Дом был построен полтора года назад на знаменитом ныне подмосковном Троицком поле, где некогда мирно росла картошка, а затем начали вдруг как грибы вырастать подобные «дачки». И неожиданно скоро образовали целый дворцовый ансамбль, куда с большим любопытством отправились бы на экскурсию старые русские, живо интересующиеся тем, как живут и процветают их «новые» соотечественники. Доминантой новоявленного дачного поселка являлся грандиозный готический замок в шесть этажей с центральной башней, где, очевидно для наблюдения за купальщицами, резвящимися на близлежащем пляже, была оборудована удобная смотровая площадка. Остается только гадать, какое невыразимое удивление должны были испытывать экскурсанты, узнав, что владельцем упомянутого замка был не министр, не академик, не банкир, а всего-навсего директор одной, причем даже не самой крупной, московской свалки…

Ну довольно о «дачке». Пора обратиться и к гостям.

Человек поистине широкой русской души, Игорь Николаевич, обзаведясь загородным домом, полюбил, будто старорежимный русский барин, устраивать в нем дружеские вечеринки и просто домашние посиделки для разного рода хороших и нужных людей. А поскольку таковых у него было немало, то и гости съезжались на дачу практически в каждый уик-энд, дабы приятно скоротать время к своему и радушных хозяев взаимному удовольствию. Способствовало этому и то обстоятельство, что нынешняя супруга Игоря Николаевича, после рождения сына поневоле ставшая затворницей, была столь же гостеприимна и охотно скрашивала свой ограниченный досуг в кругу собиравшихся в доме шумных компаний из самых разнообразных и подчас довольно экстравагантных личностей. Одним словом, в загородной резиденции Игоря Николаевича бывало порой ну очень весело.

Единственным человеком, не разделявшим всеобщего удовольствия, была, как это ни странно, Катя, воспринимавшая все происходящее в новом отцовском доме с той беспощадной иронией, какая вообще была свойственна ее относительно юному возрасту. Многочисленных папиных гостей она презрительно именовала не иначе как прихлебателями и по возможности старалась не участвовать в подобных сборищах, устраивая собственные в папиной московской квартире. Была, конечно, и еще одна немаловажная причина, имя которой — мачеха, или, попросту говоря, «скунсиха». Причем следует заметить, что в данном случае Катя была опять-таки несколько несправедлива. Ибо едва ли можно было отыскать женщину столь же приятную во всех отношениях, каковой являлась новая жена Игоря Николаевича. Глядя на Елену Витальевну, изысканную молодую даму, щедро наделенную и красотой и умом, так и хотелось по-старорежимному умильно называть ее «голубушка» или «душечка». Хотелось, наверное, и еще кое-чего. Но это самое «кое-чего» было доступно, за исключением хозяина дома, только узкому кругу избранных.

Невозможно обойти вниманием и самого младшего члена гостеприимной семьи Широковых — Федора Игоревича, веселого и неугомонного мальчугана, о котором можно сказать лишь, что он натурально во всем был удивительно похож на своего папу и что именно этот самый Федор Игоревич, или попросту Федька, и являлся главным виновником нынешнего семейного торжества.

— С днем варенья, Федюшка! — весело произнесла Катя. И нежно расчмокала своего маленького братца в обе пухлые розовые щечки. — Расти большой и… красивый! А это тебе от нас с Сережей…

Стоявший рядом с девушкой охранник торжественно пожал мальчику руку и вручил ему небольшую увесистую коробку в хрустящем целлофане, перевязанную, как водится, розовой лентой.

Разряженный в пух и прах именинник с разгоревшимися глазами тотчас принялся эту загадочную коробку открывать и вскоре извлек оттуда пару настоящих, поблескивающих вороненой сталью пневматических пистолетов.

— Ух ты! — обрадовался он. — А они стреляют?

— Ну, конечно, стреляют! — ответила Катя. — Еще как! Сереженька, заряди…

Красивый и обаятельный, в подаренном Катей новом жениховском костюме, Сергей вполне профессионально исполнил роль секунданта и ловко зарядил пистолет специальными патронами.

— Только осторожно, — предупредил он мальчика. — По гостям не пали.

— А что будет? Убью? — нетерпеливо спросил Федюшка.

— Убить не убьешь. Но настроение можешь заметно испортить, — ответил Сергей.

— А почему? — допытывался счастливый именинник.

— По кочану! — усмехнулась Катя. И напоследок чмокнула братика еще и в макушку. — Ах ты мой головастик!..

— Федя! Федечка! — послышался из шумного, празднично освещенного холла медоточивый голос Елены Витальевны. А вскоре, пробившись сквозь многочисленную толпу импозантных гостей, гибкой походкой молодой лани появилась и она сама — ослепительная и воздушная, в новом полупрозрачном голубом платье, сквозь которое соблазнительно просвечивала наготой ее стройная фигура; вся благоухающая самыми изысканными парижскими духами и сверкающая огромными бриллиантами, точно витрина ювелирного магазина. — Ну куда же ты пропал, мой золотой?

— Мам! Посмотри, что мне Катька подарила! — радостно закричал мальчик, направив на мать свой новенький пистолет. И, должно быть, от избытка чувств, нечаянно нажал на курок.

Послышался легкий хлопок. И тотчас на груди Елены Витальевны вспыхнуло яркое кровавое пятно.

— Ах! — предсмертно вскрикнула она и судорожно прикрыла рану обеими руками.

В глазах малолетнего убийцы промелькнули изумление и ужас. Катя почему-то прыснула со смеху и отвернулась. А Сергей принялся сосредоточенно поправлять свой пижонский галстук. Одним словом, будь среди гостей знаменитый художник Репин, он запросто мог бы создать на основе этой сцены еще один национальный шедевр: художественное полотно «Застрелили»…

— Что случилось, Лена? — холодно спросил появившийся следом Игорь Николаевич. И как оказалось, появившийся очень кстати. Потому что сраженная роковым выстрелом Елена Витальевна пошатнулась и, как говорится, невольно «рухнула в его объятия». — Да что случилось, черт побери?

Между тем застреленная, но вполне невредимая Елена Витальевна ошеломленно открыла глаза, взглянула сначала на свои руки, затем на окровавленное платье и, мгновенно ожив, выкрикнула в негодовании:

— Ах ты мерзавец!.. Нет, Игорь, ты только погляди, что он с моим платьем сделал?! — наливаясь краской, возмущалась несравненная хозяйка дома.

И возмущалась, разумеется, недаром. Ибо новое итальянское платье, купленное специально для этого вечера за вполне астрономическую для среднего россиянина цену, было самым возмутительным образом испорчено ярким пятном красной краски.

— Пустяки, — успокоил супругу Игорь Николаевич. И невозмутимо добавил: — Ну хочешь, я сейчас в салон позвоню и тебе сегодня же привезут новое?

— Нет уж! — вырываясь из его объятий, с раздражением бросила Елена Витальевна. Обожгла ненавидящим взглядом Катю. Развернулась и гордо зашагала наверх переодеваться, бросив на ходу: — Только идиот способен дарить детям такие дурацкие игрушки!

Катя вслед презрительно показала мачехе язык.

Честно говоря, подарок брату она выбрала с подачи Сергея, который не придумал ничего лучшего, как приобрести ребенку набор пистолетов для популярной ныне игры в пейнтбол. Суть ее заключалась единственно в том, чтобы выследить и «застрелить» соперника, оставив на нем неизгладимый след своей победы в виде кровавого пятна от заряжавшейся в пистолет вместо пули специальной капсулы с краской. Упомянутая игра была настолько увлекательна, что в нее, говорят, с упоением играли даже взрослые.

— Ты вот что, Федор, — пожурил Игорь Николаевич смущенного виновника происшествия. — Ты с этой штукой поосторожнее…

Снисходительно потрепал сына по щеке. И как ни в чем не бывало направился обратно в холл, к своим гостям.

Веселье было в самом разгаре. После торжественного застолья с огромным именинным пирогом, на котором красовались пять зажженных свечей, напыщенных поздравительных речей и обильных возлияний за здоровье виновника торжества гости, как водится, вскоре напрочь о нем позабыли и, разбившись на небольшие компании, разбрелись по всему дому, после чего вечер сделался еще более непринужденным и приятным. Повсюду звучала музыка. Беседовали и смеялись по-великосветски неотразимые дамы и кавалеры. Слышался хрустальный звон бокалов, которые несколько изрядно вспотевших слуг едва успевали разносить на подносах по всем четырем этажам широковской «дачки».

Маленький Федор Игоревич, и без того не обделенный самыми дорогими игрушками, получил в этот вечер такое количество подарков, которого было вполне достаточно, чтобы открыть небольшой игрушечный магазин. Чего здесь только не было: всевозможные игровые приставки, электронные игры, железные дороги, радиоуправляемые модели самолетов и кораблей, гигантские плюшевые звери всех пород, огромная армия солдатиков в мундирах разных времен, а также целый парк разнообразных автомобилей от масштабных копий для его обширной коллекции до миниатюрного «джипа», на котором именинник запросто мог бы разъезжать сам. Однако, несмотря на это, наибольшее удовольствие, доставили мальчику злополучные пистолеты, подаренные ему любимой сестрой. И теперь, вооружившись ими, оба как угорелые носились по всему дому и самозабвенно палили друг в друга, а заодно и во все, что попадалось. Многие из гостей были уже перепачканы краской, но продолжали как ни в чем не бывало веселиться, снисходительно не обращая внимания на эти невинные детские шалости.

Что же касается Кати, то с первого взгляда на нее было ясно, что девушкой всерьез овладел неожиданно бурный приступ детства. Разумеется, изрядно способствовало этому столь же изрядное количество выпитого ею шампанского. Но главная причина все-таки заключалась в другом. Катя была счастлива. И счастлива необыкновенно — до безумия. Причем это ее счастье мирно восседало на террасе, в стороне от всеобщей суеты (приближаться к другим женщинам ему было запрещено под страхом смерти!), и с невозмутимым видом потягивало безалкогольный коктейль.

После своего посвящения в женщины Катя, как и намеревалась, на следующий же день решительно «бросилась в ноги» непредсказуемому папаше и, честно признавшись в содеянном ею грехе, попросила немедленного благословения на брак. В глубине души она была готова ко всему, вплоть до повторения трагического подвига Джульетты. И поэтому, наверное, была наповал сражена тем, что заявил ей Игорь Николаевич. Совсем замороченный собственными проблемами, тот выслушал признание любимой дочери на удивление хладнокровно, и хоть и не дал ей немедленно своего отцовского благословения, но предложил компромиссный вариант:

— Любовь, значит? Ну ну… Любовь — это хорошо. А насчет свадьбы ты пока не спеши: вот поступишь в Оксфорд, выучишься, тогда и поговорим. Если эта любовь тебе к тому времени не надоест — выходи себе замуж хоть за Серегу…

— Но, папа! Я не могу без него жить! — со слезами воскликнула Катя.

— Слушай, мартышка, не морочь ты мне голову всякой чепухой!.. Ты живешь с ним? — Катя смущенно покраснела. — Вот и живи себе на здоровье. В конце концов, ты уже взрослая баба… А его — так и быть, можешь взять его с собою в Англию…

После этого разговора у Кати от счастья едва не приключилась истерика. Чтобы скрыть свои чувства, она пулей выскочила из отцовского дома и бросилась в поджидавшую ее машину Сергея, который, судя по всему, не слишком опасался гнева своего всемогущего шефа.

— Сереженька! — взвизгнула Катя и бросилась охраннику на шею. — Любимый мой! Любимый! — со слезами повторяла она, целуя его лицо, руки и одежду. — Он разрешил… Папа разрешил нам жить вместе!

— Я же говорил, что все будет хорошо, — устало ответил Сергей. — Ладно, поехали домой…

Однако добраться до московской квартиры им удалось только за полночь. Потому что сразу за воротами дворцово-дачного поселка Катя совершенно потеряла голову. Сорвав с себя блузку, надетую на голое тело, она прямо на ходу принялась энергично возбуждать Сергея жаркими поцелуями. И поневоле ему пришлось остановиться и заняться сексом в машине. Что безусловно гораздо удобнее было делать дома. Но Катя, познав наконец таинство любви, похоже, вошла во вкус и набросилась на него, как голодная пантера.

Три последующих дня они практически не вылезали из постели. Катя напрочь позабыла о предстоящих выпускных экзаменах, а Сергей — о своих служебных обязанностях бдительно ее охранять. Впрочем, более тесной и надежной охраны и придумать было нельзя. В рекордно короткий срок обучив девушку всему, что он постиг за долгие годы, Сергей вынужден был признать, что Катя оказалась весьма способной ученицей. Во всяком случае, когда он, шатаясь от усталости и недосыпания, на третий день вышел на утреннюю пробежку, то с удивлением поймал себя на том, что испытывает под сердцем нежное тянущее чувство привязанности к ней — первый смутный отголосок приближающейся любви. И, поняв это, ужасно на себя разозлился. «Этого еще не хватало! Что ты себе вообразил?! — неторопливой трусцой кружа по арбатским переулкам, с раздражением думал он. — Вспомни, кретин, кто ты и кто она! И никогда об этом не забывай… О Господи, но почему же так мучительно тянет сердце? Эх, и вляпался же ты, парень…»

В этом противоречивом состоянии он пребывал и теперь, задумчиво глядя на восхитительные краски угасающего весеннего заката. В огромном дворце продолжалась шумная вакханалия. Беззаботно веселились со своими подружками сытые и холеные типы, каждый из которых мог составить для Кати куда более выгодную партию, нежели он, жалкий охранник, получающий в месяц всего-навсего пять тысяч баксов! Буквально в двух шагах от него, за узорчатой листвой оплетавшего всю террасу густого плюща, трахалась некая парочка. Сергей краем глаза видел судорожно вздрагивающие задранные белые ноги сидящей на перилах девчонки, с отвращением слышал ее приглушенный всхлипывающий стон и животное сопение какого-то старого хрыча. Как же он ненавидел их всех в эти минуты! Ненавидел люто, смертельно! Так, что, наверное, сгоряча перестрелял бы всех, если бы мог…

— Попался! — злорадно воскликнула Катя. И тотчас что есть духу бросилась наутек.

Застигнутый ею врасплох и слегка обалдевший от беготни, маленький Федька получил очередную кровавую плюху и на мгновение растерялся. На его импозантном костюмчике и даже на щеках уже красовались несколько мнимых кровавых ран. Аналогичную картину представляла собой и Катя. Но оба так увлеклись игрой, что совершенно не придавали этому значения.

Вскинув пистолет вслед убегающей со смехом сестре, Федька несколько раз поспешно нажал на курок. Однако вместо Кати угодил сначала в крахмальную рубашку официанта, а затем в голую спину какой-то изящной молодой дамы, которая истерически взвизгнула и, обернувшись, наградила меткого стрелка очаровательнейшей улыбкой. Но вместо третьего выстрела, который уж точно должен был настигнуть коварную девчонку, неожиданно последовал короткий щелчок.

— Ну погоди! — звонко бросил Федька. И судорожно принялся в очередной раз перезаряжать пистолет.

Между тем получившая некоторую передышку Катя стремглав взлетела по винтовой лестнице на четвертый этаж, вихрем промчалась по лабиринту коридоров, юркнула в сумрачный закуток и с разбега едва не налетела на какую-то дверь. Здесь она наконец перевела дух. Прислушалась: не раздастся ли жеребячий топот бегущего следом братишки? Но Федька, похоже, опять потерял ее след и теперь вынужден будет обследовать подряд все этажи и комнаты огромного дома.

К слову сказать, Катя и сама в нем нередко путалась. Внутри широковской «дачки» было немало помещений, куда она просто никогда не заглядывала. Существовали и такие, куда всем без исключения домочадцам входить и вовсе было строжайше запрещено. И пользовались ими только сам Игорь Николаевич да его преданный Гроб. Судя по всему, возле одного из таких помещений она сейчас и оказалась.

Без особого любопытства Катя осторожно повернула ручку тяжелой, бронированной двери, в замке которой почему-то торчал ключ, и… та неожиданно сама собою открылась, явив удивленному взору девушки небольшую полутемную комнату, буквально набитую всевозможной аппаратурой. Окон здесь не было. Стены были облицованы звуконепроницаемыми панелями. Посредине вместо стола красовался огромный пульт со множеством непонятных кнопок, лампочек, рукояток, а перед ним — пять цветных мониторов, на которых можно было увидеть самые разнообразные уголки широковского дворца. Если бы Катя когда-нибудь удосужилась побывать на телевидении, она, конечно, сразу обнаружила бы несомненное сходство между этой комнатой и студийной аппаратной, откуда происходило управление съемками. Но поскольку Катя отродясь на студии не бывала, все увиденное не на шутку ее заинтересовало.

Усевшись в массивное кожаное кресло перед пультом, девушка затаив дыхание принялась наблюдать за происходящим на мониторах. На одном из них был общий вид каминного зала со множеством танцующих гостей, среди которых она тотчас отыскала взглядом ненавистную «скунсиху», буквально млеющую в объятиях какого-то престарелого ловеласа в красном пиджаке. На другом была кухня, где сосредоточенно трудилась прислуга. На третьем — въездные ворота с автостоянкой, забитой до отказа сверкающими иномарками. На четвертом — диванная, в которой разгорелась азартная карточная игра. Разумеется, Катя очень скоро догадалась, на какого рода секретный объект она случайно попала, и это только распаляло ее и без того жгучий интерес.

Повернув какой-то рычажок, она весьма удачно добавила к изображению звук, который раздался одновременно из пяти установленных под мониторами акустических колонок. Комната сразу наполнилась смехом, звоном бокалов, непринужденными голосами. И Катя поспешила несколько убавить громкость. Так же скоро она научилась управлять и скрытыми камерами, которыми, как оказалось, был просто нашпигован весь дом, а заодно и переключать изображение с них на мониторы. Таким способом девушка сумела заглянуть в столовую с огромным праздничным столом, с которого украдкой подбирали роскошные объедки два явно чужих охранника; в несколько комнат на различных этажах, где тоже танцевали, пили, хохотали, обнимались или любезничали. Причем никто из гостей даже не подозревал о невидимом соглядатае!

Перебирая кнопками скрытые камеры, Катя вскоре обнаружила Федьку, который в поисках ее нетерпеливо рыскал по дому с пистолетом в одной руке и капающим ему на брюки клубничным мороженым в другой. Посмеялась над ним. Вновь переключила камеру и… невольно оцепенела.

Изображения на экране не было. Очевидно, в комнате, куда она заглянула теперь, был погашен свет. Но из колонки неожиданно послышался раздраженный голос ее отца, судя по всему выяснявшего отношения с каким-то пожилым незнакомым мужчиной.

— Послушай, Седой, ну чего ты мне мозги паришь? — возмущался Игорь Николаевич. — Плевать я хотел на твоего поляка! Сам виноват — нечего было пасть разевать на мой груз!

— Стыдно, Игорь, — иронично заметил неизвестный. — Кого ты хочешь обмануть? Неужели ты полагаешь, что я не знаю, кто и зачем организовал этот перехват? Твой приятель Матрос, надо отдать ему должное, отлично сработал. Но и он всего лишь человек, а не супермен. И на «вертушке»[3] выложил все как на духу…

Катя почувствовала, как ее отец яростно стиснул зубы. На мгновение наступила тишина.

— Ну и что с того? — взяв себя в руки, усмехнулся Игорь Николаевич. — Да, предположим, я сам заварил всю эту кашу. Но, как говорится, цель оправдывает средства. Мне нужен выход на Северо-Запад, и я его прорублю! Как Петр окно в Европу. И никто, слышишь, никто не сможет мне в этом помешать!

— Ты совершаешь ошибку, Игорь, — со вздохом произнес собеседник. — Роковую ошибку.

— А ты меня не пугай. Я сам кого хоть напугаю! И потом, может, мне за державу обидно? Хе-хе… Пока я по всей России железки собираю, эти волки в открытую флот распродают! Отчего бы тебе для начала их не пристыдить, а?!

— Брось, Игорь… По большому счету плевать тебе и на державу, и на флот. Я же тебя как облупленного знаю. Будь твоя воля — ты бы всю Россию с потрохами распродал… Зависть тебя гложет, зависть. Что не ты первый до этого флота дорвался. Не смог себе кусок пожирнее урвать…

— Я все могу! — самоуверенно усмехнулся Широков. — Я еще всех их согну в бараний рог!

— Не много ли ты на себя берешь, Игорь? Вспомни, кем ты был двадцать лет назад — жалкий фарцовщик, наркоман, стукач…

— Ну ты, полегче на поворотах! — огрызнулся Игорь Николаевич.

— Вспомни, кто тебя из дерьма вытащил, — укоризненно продолжал собеседник. — Человеком сделал. От тюрьмы отмазал, наконец… Все вспомни, Игорь. И подумай. Хорошенько подумай. Пока еще не поздно…

— Что ты меня совестишь, как поп с амвона? Сам, можно подумать, святой!

— Увы, не святой, — сокрушенно вздохнул невидимый собеседник. — Но кое-что для тебя в этой жизни сделал. И сделал бескорыстно. Может быть, отчасти в память о твоем отце…

— Как же! — зло усмехнулся Широков. — Да ты ему перед смертью хоть раз позвонил? Позвонил, я тебя спрашиваю, когда он в белой горячке на стенку лез?! Память, видишь ли, ему дорога… Да ты вообще по этой земле ходишь только потому, что мой отец тебя от смерти спас! Знаю я все. И про Литву! И про «железный марш»! Наслушался в свое время досыта… И меня ты в оборот взял вовсе не за светлую память. А потому, что привык всю жизнь из людей марионеток делать! Только со мной этот номер не пройдет. Кишка у тебя тонка на Широкова. И вообще, как был ты «шестерка» — так «шестеркой» и подохнешь…

— «Шестерка», говоришь?.. Да, перед лицом вечности, пожалуй, действительно «шестерка», — задумчиво произнес собеседник. — А может, и вообще полный ноль. Ибо все в этом мире суета… Только ты не забывай, Игорек, что бывает и такая шестерка, которая иного туза берет.

— А я не простой туз. Я козырной, хе-хе. И если кто мне дорогу перейдет — раздавлю, на хрен, и дело с концом!

— Я знаю — ты смелый. Такая уж ваша широковская порода. Отчаянная. И рука у тебя не дрогнет — что человека, что букашку раздавить. Одним словом, будешь переть напролом, пока не заржавеешь… И все же ты не боишься, Игорек, что рано или поздно и для тебя, а может, и для Катерины с Федором вдруг ненароком сыграют «железный марш»?!

При упоминании своего имени Катя невольно вздрогнула и замерла. Но дослушать продолжение разговора и хотя бы отчасти понять, о чем идет речь, ей так и не удалось. Потому что в следующее мгновение за спиной у нее раздался звонкий мальчишеский возглас брата:

— Попалась!!!

Отпрянув от темного экрана, Катя повернулась к двери. И тотчас получила в грудь целую очередь красных плюх.

— Вот тебе! Вот! Вот! Вот! — усердствовал Федька, разукрашивая любимую сестру.

И Кате не оставалось ничего другого, как вскочить с кресла и, закрывая лицо руками, начать отстреливаться из своего пистолета.

Оба суматошно метались по комнате и визжали, как вдруг послышался знакомый механически безжизненный голос:

— Что здесь происходит? Кто вас сюда впустил?!

В дверях запретной комнаты собственной персоной стоял изумленный Гроб и пялился на детей своими немигающими змеиными глазами.

— Попался! — злорадно воскликнул Федька. И с удовольствием влепил ему в лоб густую кровавую плюху.

— Немедленно вон отсюда! — взорвался Горобец. — Оба! И чтобы больше я вас возле этой комнаты не видел!

— Очень нам надо, — презрительно скривилась Катя. И, взяв брата за руку, с гордым видом удалилась вместе с ним в коридор.

— Катька, а чего это за комната такая? — заинтересовался братец, когда они спускались по винтовой лестнице.

— Не знаю, Федик, — пожала плечами девушка. — Я вообще туда случайно попала. А ты лучше вообще не ходи. Не то Гроб тебе голову оторвет…

— Пусть только попробует! — потрясая пистолетом, воинственно заявил мальчик. — Я ему, гаду, мозги вышибу, и дело с концом!

28 мая

Район Савеловского вокзала

Вечер

Судьба тасует людей, словно карточную колоду. Тасует таким манером, что в этом человеческом пасьянсе выпадают порой самые неожиданные сочетания.

Отправляясь вместе с женой в гости к ее родителям, Александр Васильевич Нелюбин и не подозревал, какой удивительной встречей может закончиться этот вечер.

За годы своей работы в МУРе, откуда он вынужден был уйти после тяжелого ранения, Александр Васильевич давно привык ко всякого рода неожиданностям. Привык настолько, что саму жизнь воспринимал уже не иначе как сплошную цепь непредсказуемых случайностей со столь же непредсказуемым исходом.

В самом деле, мог ли он предполагать два года назад, выслеживая одного заурядного домушника, что внезапно столкнется лицом к лицу с самим Шакалом, знаменитым и безжалостным киллером, которого вся российская милиция тщетно пыталась изловить уже несколько лет? Конечно, не мог. И спасло его в тот раз только чудо.

Схватились они тогда не на жизнь, а на смерть. Схватились, как волки, — один на один. Оба были по-своему профессионалами и ни в чем не уступали друг другу. Добрых полчаса они метались по дворам и подворотням старых, дореволюционных домов в районе Остоженки. Переполошили отчаянной пальбой весь район. В конце концов Нелюбин, расстреляв скупой боезапас своего верного ТТ, неизбежно схлопотал несколько пуль и был уже фактически у Шакала в руках. Попросту говоря, тому оставалось только подойти и добить его. Но тут вновь неожиданно вмешалась судьба. У матерого киллера, должно быть, перекосило патрон. И пока он перезаряжал оружие, наконец подоспела милиция, вызванная жильцами окрестных домов. Бросив недобитую жертву, Шакал ускользнул. А Нелюбин остался жив. И, провалявшись полгода по госпиталям, вынужден был скрепя сердце уйти из МУРа. И куда ему, полукалеке, такая суперменская работа?

Трудное это было время. Если бы не жена, любимая его Вера, Александр Васильевич, наверное, либо спился, либо сгоряча наложил на себя руки. Жена фактически поставила его на ноги. Заставила поверить в свои силы и снова взяться за дело. Разумеется, теперь ни о какой оперативной работе не могло быть и речи. Проклятый Шакал поставил жирный крест не только на его профессиональной карьере, но и на железном здоровье. Но ведь можно было заниматься своим любимым делом и не гоняясь за преступниками! И Нелюбин подался в частные детективы. С его опытом и связями оказалось не так уж сложно отыскать подходящую контору. А недостаток подвижности он с лихвой компенсировал мозговыми извилинами. И вот уже больше года работал сыщиком, почти не выходя из своего служебного кабинета. Что, надо признать, неплохо ему удавалось. Во всяком случае, начальство в лице такого же бывшего муровца, только благополучно вышедшего на пенсию, было им вполне довольно. И платило Нелюбину вполне приличную зарплату. Так что недавно Александр Васильевич даже приобрел подержанный «жигуленок» с ручным управлением, который в значительной степени облегчал ему неприятную задачу передвигаться по городу.

В этот вечер, оставив дочку дома смотреть с подружками по видику какой-то очередной дурацкий ужастик, они с женой на своем семейном «росинанте» покатили на Савел, в гости к душевной и гостеприимной теще, которая любила потчевать обоих домашними пирогами. Славно посидели. Всласть перемыли косточки любимым политическим клоунам. И, сойдясь на том, что на предстоящих выборах единогласно отдадут свои голоса за будущее, которое хоть и не сулило им скорого благополучия, но было все же заметно разумнее, нежели героическое и абсурдное прошлое, потихоньку засобирались домой. Теща, как водится, нагрузила обоих в дорогу своими фирменными пирогами. «И никаких отговорок! Это для Леночки. В ее возрасте еще рано беспокоиться о фигуре!..» Тесть, по обыкновению, спустился проводить обоих до подъезда двенадцатиэтажного правдинского дома, где жили некогда лишь неколебимо идейные работники советской печати. Поцеловал Веру, крепко пожал руку Нелюбину и помахал им вслед.

Повернув на Нижнюю Масловку, Александр Васильевич запоздало спохватился:

— Слышь, Вер, а сигареты-то у меня кончились!

— Ну и слава Богу, — вздохнула жена. — Хоть один вечер в доме можно будет свободно дышать…

— Нет, я так не могу, — усмехнулся Нелюбин и зарулил к ближайшему коммерческому киоску. — Ты посиди в машине, я мигом! — бросил он ей. И, подхватив лежавшую между сиденьями палку, шустро заковылял к ярко освещенному стеклянному киоску.

Любимого «Кэмела» там почему-то не оказалось. Вернее, где-то он, конечно, еще оставался. Но чтобы выдать взыскательному покупателю требуемую марку, необходимо было основательно покопаться, а Нелюбину соответственно подождать. О чем и заявил ему патлатый молодой продавец и неохотно взялся разыскивать среди своего обширного хозяйства последний блок «Кэмела».

Скуки ради Александр Васильевич принялся разглядывать роскошные иномарки, выстроившиеся на охраняемой автостоянке у расположенного напротив ночного клуба. Тачки были хоть куда. Нелюбин и сам не отказался бы иметь такую. Оставалось только прикинуть, сколько лет ему необходимо было вкалывать, чтобы осуществить эту мечту. Похоже, много. Ох, много…

Между тем на упомянутую автостоянку бесшумно зарулила еще одна тачка. Александр Васильевич мигом определил, что это пожаловал ни больше ни меньше, как последней модели «ягуар». И невольно залюбовался его стремительными обводами. Из машины, изящно выставив длинную стройную ножку, вскоре появилась сидевшая за рулем сногсшибательная красотка в черном платьишке с блестками, таком коротком, что, казалось, его и вовсе не было. А с противоположной стороны не спеша выбрался ее внушительный кавалер, явно не обременявший себя водительскими обязанностями. Зевнул. Потянулся. И, подхватив под руку свою вертлявой козочкой цокающую пассию, уверенно зашагал в клуб. Что-то в его могучей, атлетической фигуре показалось Нелюбину смутно знакомым. Но что именно, он в первую минуту не понял. Внезапно со стороны автостоянки раздался истерический вой сигнализации — была среди них такая, которая время от времени просто давала о себе знать. Верзила на мгновение обернулся, и… у Александра Васильевича перехватило дыхание. Ну надо же — это был Шакал!

Звонок в дежурный отдел Петровки, 38, был принят в 23.15. А вскоре в помещении оперативной группы уже вовсю зазвонил телефон.

— Вячеслав Иваныч, вас! — передавая шефу трубку, сказал молоденький оперативник.

— Слушаю, — устало произнес Половцев. — Сашка, ты, что ли? — На лице руководителя дежурной опергруппы невольно появилась улыбка. — Ну, мерзавец, куда ж ты пропал?.. Что?! Не может быть! Где? На Нижней Масловке? А ты уверен… Так. Понял. Вот тебе и ладушки-оладушки, — внезапно нахмурился он. И тотчас в голосе Половцева зазвучали беспрекословные металлические нотки: — Слушай меня! Никакой самодеятельности, понял? Понял, я тебя спрашиваю?! Вот так… Я немедленно свяжусь с Максимычем и буду к тебе с подмогой. Жди. Ради Бога, Сашка, никакой самодеятельности!

Через несколько минут такой же внезапный звонок поднял из-за кухонного стола, где он едва приступил к ужину, заместителя начальника столичного МУРа Николая Максимовича Костина.

— Да? Это ты, Половцев? О Господи, ну что там у вас опять стряслось на ночь глядя?

— Тревога, Максимыч! Шакал в городе…

— Не может быть, — отмахиваясь от жены, изумился Костин. — Ты в своем уме?! Он же…

— Он вернулся, — сухо отрезал Половцев. — В общем, только что сюда Нелюбин звонил. Сашка. Пару минут назад он видел его возле ночного клуба на Нижней Масловке.

— Нелюбин, говоришь? Слушай, а ему часом не померещилось? На его месте…

— Исключено. Я уверен. Это был Шакал. И потом, Сашка его очень хорошо разглядел.

— Где, говоришь, он его видел? Возле ночного клуба? Но это же форменный бред, Слава. На Шакала объявлен розыск. Его знают в лицо десятки наших людей! А он запросто разгуливает по Москве и посещает ночные клубы?!

— На то он и Шакал.

— Да, пожалуй, ты прав, — вздохнул Николай Максимыч. — И как же ты намерен действовать?

— Прошу разрешить мне вместе с ОМОНом блокировать это заведение и хорошенько его перетряхнуть. Я уверен, мы возьмем этого гада…

— Ты что, Варфоломеевскую ночь хочешь мне устроить, Слава?! — не на шутку встревожился Костин. — Ты же его знаешь! Шакал вам просто так в руки не дастся! Он же… Он наверняка вооружен!

— Исключено, Максимыч. В клуб с оружием не пускают…

— Но риск все-таки очень велик.

— Поэтому я и прошу вас разрешить мне провести операцию совместно с ОМОНом. Крови не будет. Я обещаю, — твердо заявил Половцев.

На линии воцарилось молчание.

— Ладно, Слава, действуй, — обреченно вздохнул Николай Максимович. — И прошу тебя: постарайся…

— Я же сказал: обещаю, — отрезал Половцев и тотчас повесил трубку.

Как и всякая примерная жена, Вера Михайловна послушно дожидалась мужа в машине, продолжая листать подаренную матерью новую «Бурду». Ждала пять минут. Десять. Господи, ну куда же он запропастился?

Забеспокоившись, она начала оглядываться по сторонам. Заметила стоявший неподалеку освещенный киоск. Но самого Саши рядом почему-то не оказалось. Как не оказалось его и нигде поблизости. Не видно было на этой стороне улицы и других киосков. Одним словом, пропал муж.

Отложив журнал, Вера Михайловна растерянно выбралась из машины. Огляделась вокруг еще раз. Но с тем же результатом. Не в ночной же клуб, огни которого призывно сверкали напротив, он, в самом деле, зашел? Помнится, не ходил Саша по ночным клубам. И, кажется, до сих пор ей не изменял. Что же с ним в таком случае стряслось?!

С закравшимся в сердце недобрым предчувствием жена частного детектива и бывшего муровца отправилась по следу пропавшего мужа.

— Извините, у вас мужчина сейчас «Кэмел» не покупал? — поинтересовалась она у продавца злополучного киоска. — Лет сорока. С усиками. И… немного прихрамывает?

— Ну был такой, — ответил продавец. И добавил удивленно: — Вот, пятерку мне оставил. А сам куда-то исчез, пока я этот самый «Кэмел» искал…

— А вы случайно не заметили, в какую сторону он пошел? — насторожилась Вера Михайловна.

— Говорю же: я «Кэмел» искал!

— Спасибо, — задумчиво кивнула женщина и в растерянности отошла от киоска.

— Эй, дамочка! А сигареты-то возьмете?! — крикнул вдогонку продавец и недоуменно пожал плечами.

История, похоже, начинала принимать вполне детективный оборот. И хоть Вера Михайловна, как и подобало истинной жене сыщика, отнюдь не была трусихой, ей неожиданно стало страшно. Очень страшно за Сашу.

Еще минут десять она беспокойно металась по улице, выспрашивая у редких прохожих, не видели ли они усатого мужчину с палкой? Но никто, как выяснилось, его не видел. Заглянула в один из ближайших темных дворов. Покричала: «Саша! Сашенька, ты здесь?!» И опять-таки безрезультатно. В конце концов с замирающим от волнения сердцем Вера Михайловна направилась к стеклянным дверям ночного клуба, решив — чем черт не шутит? — искать законного мужа там.

— Хромой? — небрежно бросил стоявший на страже бритоголовый мордоворот, взглянув на нее так, будто Вера Михайловна была не цветущей, обаятельной женщиной сорока неполных лет, а какой-нибудь говорящей мухой. — Ну заходил.

— Это мой муж! — с радостью объявила она. — Пожалуйста, пропустите меня туда на одну минуточку. Мне надо только его позвать…

— Сто пятьдесят, — равнодушно бросил охранник.

— Простите, что? — опешила Вера Михайловна.

— Тысяч!

Последовала немая сцена, в продолжение которой верная жена частного детектива и бывшего муровца тщетно пыталась уразуметь, почему за минутное посещение данного заведения необходимо было выложить такую умопомрачительную сумму?!

— Извините, пожалуйста, я только… — смущенно пролепетала Вера Михайловна.

Но угрюмый мордоворот, не удостоив ее ответом, принялся с медвежьей любезностью раскланиваться с входившими в ночной клуб таким же мордоворотом в красном пиджаке и его полуголой спутницей, которая состояла, похоже, из одной лохматой головы и непомерно длинных ног.

И тут Вера Михайловна лишний раз доказала, на что способна истинная любовь. Порывшись в сумочке, она выгребла оттуда всю оставшуюся наличность, которой набралось в аккурат сто пятьдесят пять тысяч рублей и, сунув в нос бритоголовому держиморде расхристанную пачку кредиток, гордо проследовала в ночной клуб, где и рассталась бестрепетно с упомянутой суммой. Ну чем не пожертвуешь ради спасения любимого мужа?

Стоит заметить, что Вера Михайловна, женщина во всех отношениях добропорядочная, отродясь в подобных заведениях не бывала, причем не только по финансовым соображениям. Тем большее впечатление произвела на нее весьма колоритная местная публика. Попросту говоря, такого количества разнообразных извращенцев и, гм, определенного рода дам она еще в своей жизни не видела.

Первым делом к жене пропавшего мужа, оторопело запнувшейся на пороге огромного зала, где оглушительно гремела музыка и творилась в табачном дыму и блистании лазерных стрел форменная вакханалия, вихляющей походкой подрулила развязная долговязая девица в клоунском рыжем парике, виниловом черном купальнике с блестками и невообразимых чулках до колен, связанных — нет, ну надо же такое придумать! — из золотистых металлических цепочек. Стрельнула обильно подведенными очами. Позвенела веселыми погремушками пластмассовых браслетов. Сладко улыбнулась. И отнюдь не женским баритоном промурлыкала:

— Девушка, вы не меня ищете?

Вера Михайловна натурально отпала. А присмотревшись, и вовсе утратила дар речи. Ибо экстравагантная и соблазнительная девица оказалась при ближайшем рассмотрении не менее экстравагантным и соблазнительным молодым мужчиной, но при этом почему-то с женской грудью и соответствующим макияжем.

Так и не ответив на заманчивое предложение вступить в контакт с доселе невиданным ею настоящим трансвеститом, Вера Михайловна бочком, бочком осторожно протиснулась в зал, испуганно огляделась и — о, чудо! — сразу увидела Сашу.

Пропавший муж сидел за небольшим столиком в самом неприметном уголке и, втянув голову в плечи, воровато наблюдал исподтишка за кем-то из танцующих. К счастью Веры Михайловны, он был совершенно один. А стало быть, неизбежное подозрение в супружеской измене до времени отпало.

Поколебавшись, не стоит ли ей выяснить это окончательно и для верности исподтишка понаблюдать за мужем, Вера Михайловна решила, что лучше всего будет на правах законной супруги немедленно увести его из этого вертепа. Тем более что на улице осталась брошенной незапертая машина. Может, и не самая престижная, но вполне на ходу. И, протиснувшись сквозь плотную толпу танцующих извращенцев всех мастей, издалека громко окликнула мужа:

— Саша! Саша, я здесь!

Однако при виде ее лицо частного детектива приняло совершенно иное выражение, нежели то, на которое рассчитывала Вера Михайловна. Вместо куда более уместного замешательства на нем неожиданно выразилась скрытая ярость, а глаза Нелюбина буквально метнули молнии, словно намереваясь на месте испепелить невесть откуда взявшуюся любимую жену.

К чести Веры Михайловны необходимо заметить, что была она женщиной сообразительной. И только в эту минуту поняла, что муж оказался здесь явно не ради забавы, а также что ей самой было здесь в эту минуту явно не место. Но отступать было поздно. И смущенная жена бывшего муровца неуверенно направилась к его столику.

Между тем Нелюбин, разом позабыв о своей хромоте, уже вскочил на ноги и, очевидно высматривая кого-то, растворявшегося в толпе танцующих, решительно в эту толпу вломился. В результате Вере Михайловне не оставалось ничего, как тотчас последовать за ним, с идиотским видом выкрикивая на ходу:

— Саша! Саша! Ну куда же ты? Что происходит?!

Увы, ответа на этот вопрос она так и не получила. Зато внезапно получила хлесткую пощечину от возникшего перед ней драгоценного супруга, который уже раскрыл было рот, намереваясь окончательно ей все объяснить.

Но тут произошло и вовсе нечто невообразимое.

В зал с нескольких сторон стремительно ворвались какие-то громилы с автоматами, и, в одночасье заглушив музыку, последовал их безоговорочно громовый приказ:

— Не двигаться! Всем на пол!!!

В ту же секунду истошно вопящая и визжащая толпа стала разбегаться и рушиться как подкошенная.

Что было дальше, Вера Михайловна так и не успела толком разглядеть. Потому что кто-то, очевидно любимый муж, с невиданной силой рванул ее за руку и опрокинул на скользкий холодный пол. Единственное, что она успела заметить среди всеобщего смятения и крика, был увесистый кулак здоровенного бугая в камуфляжке, вонзающийся в размалеванную физиономию той самой лжедевицы, которая едва не соблазнила Веру Михайловну, и ее отлетающий в сторону рыжий клоунский парик…

— Стало быть, засек он тебя, — устало вздохнул Половцев, разминая между пальцев сигарету.

— Ясное дело! — в сердцах сплюнул Нелюбин. И, небрежно кивнув в сторону безутешно рыдающей Веры Михайловны, угрюмо бросил: — Вот кому спасибо скажи…

Все трое стояли на улице возле освещенных дверей ночного клуба, откуда могучие омоновцы в камуфляжке довольно бесцеремонно выволакивали задержанных. Улов неожиданно оказался не таким уж плохим. Кроме нескольких мелких торговцев наркотиками, под горячую руку попались двое находившихся в розыске уголовников, иностранный гражданин без паспорта, а также целая толпа отчаянно матюгавшихся проституток. Единственным человеком, которого, как назло, в клубе не оказалось, был, разумеется, пресловутый Шакал. И никто, ровным счетом никто не в состоянии был объяснить: куда, а главное — как он ускользнул? Само собой, половцевские орлы тщательно прошмонали все здание. Опросили десятки свидетелей. Но знаменитый киллер словно в воду канул. В суматохе бесследно исчезла и его длинноногая козочка. Одним словом, мистика какая-то.

— Вот тебе и ладушки-оладушки, — продолжал хмуро вздыхать Половцев. — Эх, Сашка, ну и заварил же ты мне кашу… Слушай, только между нами, а был ли мальчик-то?

Нелюбин изумленно вытаращился на бывшего коллегу по оперативной работе и старого боевого друга Славку.

— Ты че, думаешь, я того? Совсем с ума спятил?!

— Да ладно тебе, — примирительно буркнул Половцев. — Уже и пошутить нельзя… Ну был. Конечно, был. Я его, гада, нюхом чую… Только вот как мне теперь с Максимычем объясняться?

К незадачливым сыщикам неуверенно подошел молоденький оперативник.

— Ну? — угрюмо зыркнул на него Славка.

— Ничего…

— А подвал проверили?

— Я лично все углы облазил, — пояснил стажер. — Вот даже шишку себе набил…

— Ничего, до свадьбы заживет, — усмехнулся Половцев. — Ну надо же, а мы как раз ужинать собирались, когда ты позвонил. Представляешь, Сашка, я, оказывается, с самого утра ничего не жрал…

Нелюбин, готовый от стыда и разочарования провалиться сквозь землю, неожиданно всплеснул руками:

— Блин, Славка, у меня же в машине есть пироги! Нам теща с собой дала, на дорожку!

— А машина-то где?

Александр Васильевич с захолонувшим сердцем растерянно оглянулся. Слава Богу, «росинант» оказался на месте. Да и если честно — кто на него польстится? Однако внутри уже сидела Вера Михайловна и по-прежнему безутешно рыдала.

— Что это с ней? — удивленно спросил Половцев. — Испугалась, что ли?

Нелюбин виновато опустил голову.

— Да я ее того, приложил немного сгоряча…

Старый друг бросил на него укоризненный взгляд.

— Эх ты, громила… Кто же так с бабами обращается? Ну дуры они, дуры! За это их и беречь надо, а не по морде лупить…

Вздохнул — и вразвалочку зашагал к нелюбинскому «росинанту». Следом виновато поплелся и сам Александр Васильевич.

Надо отдать должное старшему оперуполномоченному Половцеву. Отродясь не будучи женат и не испытывая такого рода желания (за исключением единственного случая с известной тележурналисткой, когда желания не испытывала противоположная сторона), он тем не менее великолепно умел обходиться с женщинами, что и продемонстрировал сейчас своему старому другу.

— Вер… Ну Вер… Ты ж сама понимаешь — не виноват он… Всколыхнулось у него все, как Шакала увидел. Вот и не удержался…

Отхныкавшись на его мужественном плече, Вера Михайловна потихоньку затихла и, раскрыв сумочку, начала поспешно приводить в порядок свое зареванное, но от этого отнюдь не менее цветущее лицо. Что, разумеется, не преминул про себя отметить обходительный Половцев.

— Вот и ладушки-оладушки да со сметаночкой, — улыбнулся он. И как бы невзначай заметил: — Слышь, Вера, мне тут разведка доложила, что у вас в багаже тещины домашние пирожки?

— Ой, Славочка! Ты же, наверное, как всегда голодный?! — спохватилась Вера Михайловна. — Ну конечно, голодный! — уверенно заявила она, безжалостно потроша лежавшую на заднем сиденье хозяйственную сумку. — Вот угощайся! И ребят своих угости. И пожалуйста, никаких «но»! Эх ты, холостяк непутевый, — по-матерински вздохнула она, глядя, как Половцев по-волчьи вцепился в нежную мякоть капустного пирога. — И когда же мы наконец тебя женим?

— Поздно, Вера, — блаженно пробубнил Половцев. — Тебя уже сосватали. А другая мне не нужна. — И дабы не смущать польщенную Веру Михайловну, выбрался из машины и весело крикнул своим орлам:

— Эй, братва! У кого в брюхе кошки скребут? Налетай на домашние пироги! Нелюбин угощает!

Пока, устроившись вместо стола на капоте «росинанта», шумная компания оперативников с аппетитом уничтожала тещины пироги, Александр Васильевич, обняв свою дражайшую половину, нежно гладил ее по гладкой добротной спине и так же нежно целовал в пахнущий «Рижской сиренью» склоненный висок.

— Ну успокойся… Родная моя. Любимая… Успокойся, — виновато приговаривал он, хотя Вера Михайловна уже давно простила его за все прежние и будущие грехи. — Накатило на меня. Погорячился… Ты же знаешь. Не могу я этого гада забыть…

Вместо ответа Вера Михайловна еще теснее прижалась к его широкой груди, обхватила родного человека поперек, точно обоим вскоре предстояла долгая разлука, и тихонько, по-бабьи, захныкала:

— Ой, Сашенька… Ой, родненький ты мой… Да когда же все это кончится?!

Александр Васильевич лишь печально вздохнул. Он и сам был не против когда-нибудь узнать ответ на этот проклятый вопрос.

«ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА»

31 мая

Утро

Страшный сон приснился в эту ночь Игорю Николаевичу. Жуткий и безобразный. Попросту говоря — кошмар.

Приснилась же ему змея. Обычная пестрая гадюка. Вроде той, на которую в годы бурной молодости, во время одного из студенческих походов, с ночным кутежом и траханьем по палаткам, он случайно наткнулся в лесу и, оглушив ее палкой, бросил на муравьиную кучу. Помнится, очень уж смешно было потом наблюдать, как тысячи муравьев безжалостными укусами заживо выжили ее из собственной шкуры…

Однако сегодня Игорю Николаевичу явно было не до смеха. Потому что маленькая змеюка, явившаяся ему во сне, сперва пресмыкалась перед ним на брюхе, а затем, пока Игорь Николаевич размышлял — раздавить ее каблуком или нет, — вдруг начала расти, пока не превратилась наконец в гигантскую жуткую гадину, с зубастой оскаленной пастью и жгучим раздвоенным жалом. Заворожив свою жертву леденящим взглядом неподвижных мертвых глаз, она медленно обвилась вокруг Игоря Николаевича, опутала его могучими кольцами и неотвратимо начала душить. Игорь Николаевич попытался вырваться. Он знал, что был это всего лишь сон. Но сковавшее его пронзительное чувство смертельного ужаса оказалось настолько реальным, что он вдруг ощутил полное и невыразимое свое бессилие. Между тем змеиное объятие становилось все туже и туже. Игорь Николаевич уже явственно слышал, как у него начинают хрустеть кости. И в отчаянии — закричал… Но было поздно. Последнее, что он видел, прежде чем его поглотила непроглядная тьма, — была разинутая огромная пасть и сатанинская усмешка омерзительной твари…

Стоит ли говорить, как должен был чувствовать себя человек после подобного рода сновидения? Именно с таким чувством и проснулся в это утро Игорь Николаевич. Проснулся и поначалу даже не поверил, что он, собственно говоря, еще жив. Что все это было попросту глупым ночным кошмаром.

— Господи, помилуй меня, грешного, — спекшимися губами прошептал он, истово перекрестившись, хоть никогда, положа руку на сердце, не считал себя верующим человеком.

Сослепу озираясь в своей огромной спальне, Игорь Николаевич внезапно осознал, что вся его жизнь отныне разделилась надвое: до и после этого кошмарного сна, значение которого он недвусмысленно истолковал как предупреждение свыше.

«Что же это? — трясясь в холодном ознобе, с ужасом думал Широков. — Как я живу? Что творю?! Боже, только не оставляй меня. Ради всего святого!..»

Никогда прежде подобные мысли просто не приходили ему в голову. Это и понятно. Ибо никогда прежде Игорь Николаевич не испытывал такого безмерного ужаса перед смертью. До сих пор он всерьез полагал себя крутым. Человеком, которому именно по причине его врожденной крутости и дано было непосильное для мелкой человеческой слякоти естественное право судить и повелевать. Законное право сильного над слабым. И вдруг эта неоспоримая вера переломилась в нем, точно сухая тростинка. И Широков неизбежно ощутил себя таким же, как все — ничтожным и слабым. А самое главное — смертным…

Встав с постели, он дрожащими руками нетерпеливо перерыл все ящички стоявшего в спальне дивного антикварного бюро из карельской березы с инкрустацией золотом. И, отыскав наконец то, что искал — маленький кипарисовый крестик, привезенный два года назад из Иерусалима, — поцеловал его и благоговейно надел на шею, крестясь и шепча:

— Спаси и сохрани… Спаси и сохрани…

Постоял с закрытыми глазами перед старинной, потемневшей иконой, которую держал скорее в угоду нынешней моде. И хоть так и не сумел толком прочесть ни одной молитвы, поскольку отродясь таковых не знал и не читал, все же ощутил на сердце заметное облегчение.

Неспроста беспокоился Игорь Николаевич, ох неспроста! Ибо в последние дни его неотступно преследовало гнетущее чувство опасности — смутное подсознательное чувство человека, которого уже взяли на прицел и вели, только выбирая удобный момент, чтобы нажать на курок. Разумеется, он немедленно принял все возможные и невозможные меры предосторожности, причем не только в отношении себя, но и своих близких, особенно сына, которого непрестанно опекали десяток надежных охранников. И все-таки на душе у него было неспокойно. Одним словом, хреново было у него на душе. А после этого кошмарного сна и вовсе стало невыносимо.

Произошедшая в нем перемена, разумеется, не укрылась от глаз домочадцев и слуг, каковыми, в сущности, и являлись его многочисленные охранники. Все они как-то странно косились на него в это утро. А жена с тревогой ненавязчиво поинтересовалась у Игоря Николаевича за завтраком:

— Милый, с тобой все в порядке?

Но Широков лишь неопределенно мотнул головой и подчеркнуто сосредоточился на еде. В самом деле, не исповедоваться же ему этой беспутной шалаве?

Тот же вопрос задал ему в машине и верный Гроб, когда они уже подъезжали к Москве:

— Игорь, что-нибудь случилось?

— Да что вы все, с ума посходили, что ли? — неожиданно взорвался Широков. — Или, по-вашему, я так похож на покойника?!

— Да нет, почему? Просто ты сегодня какой-то бледный…

— Вот и не пялься на меня, как баран на новые ворота!

Впервые за несколько последних лет с утра, вместо того чтобы ехать прямо в офис, он безоговорочно велел повернуть на Тверской бульвар и остановиться возле маленькой полуразрушенной церковки в Богословском переулке, которую едва-едва начинали заново поднимать из руин.

— Останьтесь здесь! — небрежно бросил Игорь Николаевич своей охране. И, хлопнув дверью «линкольна», решительно направился в храм.

Внутри царили беспощадная разруха и нищета, отчасти прикрытые жалкими картонными образами и нелепыми фанерными перегородками. В сумрачном тесном закутке, удивительно походившем на катакомбы первых христиан, где на период ремонта был обустроен временный алтарь, благоговейно крестились и кланялись несколько убогих старушек. Словом, никакого сусального благолепия тут и в помине не было. Но зримое это убожество явственно пронизывал могучий и всепобеждающий дух истинной веры — несокрушимый дух Божий.

Войдя в церковь, Игорь Николаевич незаметно встал в уголке и, опустив голову, неподвижно простоял так до конца службы. Он пытался, как водится, вспомнить все свои грехи. Но было их так неизмеримо много, что мысли его сами собой разбегались и путались, а душою вновь поневоле овладевало смятение.

По окончании службы, заставив себя наравне со всеми подойти к кресту, Игорь Николаевич растерянно взглянул на молодого благообразного священника — совсем еще мальчишку, с мягкой русой бородкой и ласковыми голубыми глазами.

— Батюшка… Мне бы того… Поговорить с вами надо…

— Одну минуточку, — любезно кивнул тот. И, отпустив с благословением последнюю старушку, всецело обратился к нему, готовый выслушать и утешить:

— Так что у вас, милый человек?

Игорь Николаевич на мгновение опешил. Никто никогда не называл его так искренне и нелицемерно — «милым человеком». Ибо таковым он попросту отродясь не был. А был… О Господи, как же трудно об этом говорить…

— Вопрос у меня к вам… Личный, — смущенно начал Широков. — Ответьте мне прямо: может человек спастись, если он… Если он очень, очень грешен?

Молоденький священник неожиданно по-отечески положил ему руку на плечо и сказал:

— Велико милосердие Божие. И на все святая воля Его…

— А что ж мне надо делать, чтобы… получить прощение? — дрогнувшим голосом спросил Широков.

— Покаяться, милый человек, — озабоченно и твердо произнес священник. — Покаяться, и немедленно…

Игорь Николаевич сокрушенно вздохнул.

— А Он… Он правда может меня простить?

— Простит. Непременно простит! Ибо сказано: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»! Но без покаяния нет и прощения…

— Да… Я понимаю… Все понимаю…

— Так как же? Принять мне у вас исповедь?

Игорю Николаевичу неожиданно стало тесно, будто проклятая змеюка вновь железными тисками сковала его душу и тело.

— Да! — судорожно ослабив галстук, тяжело выдохнул он. — То есть нет. Я еще не готов. Мне… Я должен подумать…

— Подумайте! Непременно подумайте! Обо всей своей жизни. — Рука священника на плече Игоря Николаевича вдруг неожиданно сделалась очень тяжелой и властной. — Только прошу вас — не откладывайте… Ради вашего спасения — не отказывайтесь от исповеди! А лучше всего приходите ко мне завтра. Да-да, прямо завтра в это же время. Сможете?

— Смогу, — стиснув зубы, решительно кивнул Широков. — Я приду. Обязательно приду к вам… Завтра. — Нетерпеливою рукой вынул из внутреннего кармана пиджака туго набитый бумажник, выгреб из него целую пачку новеньких стодолларовых купюр и воровато сунул в изящную руку этого удивительного бородатого мальчишки. — Вот, возьмите это. Я хочу пожертвовать… На восстановление храма…

У ошеломленного священника невольно перехватило дыхание. Вместо ответа он величественным жестом молча благословил Игоря Николаевича и троекратно поцеловал его как брата.

— Вы это… помолитесь за меня, батюшка…

— Непременно помолюсь, милый человек… Мы все будем за вас молиться!

Выходя из церкви, Игорь Николаевич с подступившим к горлу мучительным комком щедро раздал толпившимся в притворе убогим старушкам всю оставшуюся зеленую мелочь — какие-то жалкие полтинники, двадцатки, десятки. Явно не ожидавшие столь щедрой милостыни, те со слезами бросились его благодарить, называли «сыночком», «голубчиком», «родненьким», благословляли и желали мирно здравствовать. А одна растроганная горемыка даже поцеловала Игорю Николаевичу руку…

Уже в машине, когда они снова повернули на Тверской бульвар и стремительно понеслись вниз, к Новому Арбату, сосредоточенно молчаливый Горобец настороженно покосился на него и, как показалось Широкову, с живым человеческим участием негромко спросил:

— Ну как, Игорь, полегчало?

— Да вроде, — вздохнул Игорь Николаевич. И тотчас отвернулся к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза бессильные слезы. Подумать только — ведь он никогда в жизни не боялся смерти!

Улица Академика Билюгина

Еще не вполне ожившая после очередной бессонной ночи, Наташа блаженствовала в огромной ванне, когда неожиданно заверещал сотовый телефон.

По правде говоря, было это ужасно некстати. Очень уж не хотелось вылезать из бодрящей прохладной воды с живительным настоем душистых трав, в которой обычно по утрам она смывала с себя всю липкую скверну минувшей ночи. Но ничего не поделаешь. По мобильному телефону звонил Наташе только он — ее нынешний покровитель, который щедрой рукой подарил ей не только сам телефон, но и эту замечательную квартиру, с не менее замечательной обстановкой. В общем, и рада бы не отпереть, да хозяин стучит…

Неохотно выбравшись из ванны, Наташа гибкой, чувственной походкой, с одним изящным золотым крестиком на шее, прошла в спальню, где лежала на туалетном столике злополучная трубка. Господи, ну что ему могло понадобиться в такую рань?!

— Хелло! — мелодично пропела она, ожидая услышать в ответ твердый, с легкой хрипотцой, знакомый самоуверенный голос. Но в трубке внезапно раздался другой — дряблый и странный, принадлежавший, казалось, совершенно иному человеку.

— Привет, зайка… Извини, что разбудил…

«Чудеса! — с изумлением подумала Наташа. — Оказывается, он и такие слова знает!»

— Игореша, милый, как же я по тебе соскучилась, — томно вздохнула она. И добавила озабоченно: — Что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю. Опять какие-нибудь неприятности?

— Худо мне, Наташка. Очень худо, — сдавленно ответил Широков, в кои-то веки назвав ее по имени. — В общем, мне надо тебя увидеть. Срочно…

— Боже мой! Да что случилось? Ты заболел? Или что-нибудь дома?

— Потом, зайка, потом, — перебил Игорь Николаевич. — Не могу я об этом по телефону. Ты скажи, что, если я… если я прямо сейчас к тебе нагряну?

— Игоречек! Миленький! — не на шутку встревожившись, залепетала Наташа. — Конечно, приезжай! И немедленно! Я помогу тебе! Я… Я все для тебя сделаю!

И отчасти это была правда.

— Спасибо, зайка, — облегченно вздохнула трубка. — Спасибо…

Наташа вернулась в ванную с тревожным чувством. Таким он еще никогда не был. И должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы ее несокрушимый ковбой, самый крутой мужик, какого она когда-либо знала, превратился вдруг в такую безнадежно вздыхающую тряпку!

Это могло бы показаться странным, но к нему, единственному из всех, кто попеременно ее содержал, холил и лелеял, дарил роскошные подарки, она действительно испытывала в душе какую-то смутную благодарную нежность. Может быть, потому, что приезжал он к ней в основном тогда, когда ему бывало плохо. И хоть мужественно не подавал виду — приезжал все-таки за утешением. А какая женщина этого не оценит?

Он был не хуже, а во многом значительно лучше других. Никогда походя ее не унижал. Не заставлял выделывать всякие мерзости в постели… В ответ на его щедрость она дарила ему всю себя. Дарила искренне и безраздельно. Конечно, она догадывалась, кем он был в той, другой своей жизни, о которой почти ничего ей не рассказывал. Конечно, она немного его побаивалась. Конечно, со всей очевидностью понимала, что ничего серьезного из этой временной связи не выйдет. Но где-то в глубине своего сердца, как всякая женщина, продолжала надеяться, что обретет наконец в своей беспорядочной и не такой уж счастливой жизни надежную опору…

Что же все-таки с ним произошло? Может быть, доконали такие же крутые партнеры и конкуренты? Нет. С этими бы он мигом разобрался… Значит, опять поссорился с женой. Этой самодовольной и абсолютно безмозглой шлюхой, которая напропалую изменяла мужу в его же собственном доме, наивно полагая, что он этого не знает и не видит! Видел. Еще как видел! Даже прокручивал Наташе по видео кое-какие пикантные записи, сделанные скрытой камерой. Но жену до поры до времени терпел. Потому что души не чаял в своем маленьком сынишке. А на ее амурные похождения ему давно было наплевать. Так и говорил: «Если бы не сын — давно бы закатал эту тварь под асфальт!» И Наташа знала, что были это отнюдь не пустые слова…

Любил он и свою дочь от первого брака. Наивную и взбалмошную девчонку, которой все в этой жизни слишком легко давалось, и поэтому, наверное, она до сих пор не научилась ценить то, что имеет. Всерьез за нее переживал. Особенно когда эта дурочка влюбилась в своего собственного охранника и надумала выскочить за него замуж. Мелодрама, да и только! Даже приезжал к Наташе советоваться. И та всецело одобрила его решение предоставить девчонке полную свободу. Пусть трахается в свое удовольствие. Ее от этого не убудет. А от притока мужских гормонов рано или поздно и мозги на место встанут.

Странное дело — у него было все, чего только в состоянии пожелать человек. Но сам он при этом не был счастлив. Потому и использовал Наташу вместо жилетки. Не плакался. Но действительно нуждался в ее сочувствии и утешении. А утешать она умела. Любой мужчина в ее объятиях напрочь забывал о своих житейских проблемах. Забывал обо всем, кроме нее. Потому что она была не просто женщиной, но Женщиной с большой буквы. Причем никто ее этому не учил. Просто родилась такой. И со временем открыла в себе этот удивительный дар глубокого душевного сопереживания, который вкупе с ее редкой красотой и любовным пылом привораживал мужиков намертво.

Стыдно сказать: начинала-то обычной плечевой путанкой, зарабатывающей свой хлеб на бескрайних дорогах родного отечества. (И куда ей было податься — нищей сироте из забытого Богом провинциального городишки?) Но быстро добралась до Москвы и остепенилась. Стала работать только за валюту, то и дело повышая себе цену. Затем, по милости тогдашнего своего покровителя, попала стриптизеркой в «Манхэттен-экспресс», где уже вовсю засияла как подлинная звезда. Респектабельные клиенты в попугайских пиджаках специально приходили туда поглазеть на нее. Многие ее имели. И она с них тоже неплохо поимела. Но продолжалось это лишь до того дня, пока там же, в «Манхэттене», она однажды не встретила его, сделавшись отныне только его собственностью. И ни разу, ни минуты об этом не пожалела…

Жалела она лишь об одном — что до сих пор не было у нее детей. А ведь ей недавно стукнуло целых двадцать четыре года! Для своей профессии была она все-таки излишне чувствительна и сентиментальна. И порой в одиночку просто выла белугой от непосильного желания стать матерью. Но решиться на это сейчас — означало перечеркнуть в самом зените ее карьеру. Перечеркнуть саму себя. И стать просто бабой. Для которой главное в жизни уже не она сама, а это маленькое беспомощное дитя. Единственный и главный смысл всей ее бабьей жизни.

Несмотря на его более чем щедрую опеку, она до сих пор продолжала танцевать. Продолжала, главным образом, потому, что это именно ему нравилось. Разумеется, то же самое можно было делать и дома, так сказать, в интимной обстановке. Но он почему-то любил видеть ее на сцене. В блистании цветных огней. Под взглядами сотен глаз тщетно вожделеющих ее толстосумов. Видеть и наслаждаться тем, что принадлежит она только Ему одному. Ничего не поделаешь, был он несколько тщеславен. И как всякий взрослый мальчишка, любил грешным делом похвастаться любимой игрушкой перед другими. Но за это она его великодушно прощала. Хотя, если честно, паясничать на сцене в чем мать родила ей давно уже обрыдло. А хотелось мирного домашнего уюта, душевного тепла, невинного детского лепета… Господи, неужели у нее никогда этого не будет?!

Примчался он неожиданно скоро. Наташа едва успела немного привести себя в порядок, как по домофону раздался нетерпеливый тройной звонок — его звонок-предупреждение. Разумеется, у него, как и положено хозяину, были от ее квартиры собственные ключи, а звонил он главным образом для того, чтобы предупредить Наташу. И она тотчас устремилась к двери — легкая, свежая, волнующая, готовая приласкать и утешить.

— Привет, зайка, — с порога неуверенно улыбнулся он.

«Господи, точно что-то случилось!» — с тревогой подумала Наташа, сразу заметив, как он был бледен.

— Игорешенька, милый, — промурлыкала она, прижимаясь к нему всем телом, и спрятала лицо на его широкой груди. — А я, дура, боялась, что ты меня совсем разлюбил…

— Почему?

— Как же, ты ведь целых три дня не появлялся! Целых три дня, понимаешь? А я… Я так по тебе скучала…

— Дела были, зайка. Столько всего навалилось… В общем, долго рассказывать. И ни к чему тебе это.

Не выпуская гостя из своих объятий, Наташа провела его в гостиную и, усадив на огромный итальянский диван, ловко пристроилась к нему на колени, словно милая домашняя кошечка.

— И все-то у тебя дела, — сокрушенно вздохнула девушка. — Опять вымотался, бедненький. — Лизнув кончиком языка мочку его уха, она томно спросила: — Хочешь, я тебя в ванночке искупаю? Массажик сделаю?

— Погоди, зайка. Дай отдышаться немного. Я… В общем, не за этим приехал. — Поговорить мне с тобой надо. Серьезно…

Девушка ласково пригладила ладонью его жесткие смоляные волосы с многочисленными серебристыми прожилками.

— Бедненький ты мой… Я ведь все вижу… Все понимаю… Плохо тебе. Очень плохо… Но ты не зажимайся. Умоляю тебя — не держи все это в себе! — Она доверчиво положила голову ему на плечо. — Поделись со мной. Я утолю твои печали…

У Игоря Николаевича задрожало веко. Эта удивительная девчонка умела находить самый кратчайший путь к его твердокаменному сердцу и превращать его в податливый воск. Причем умела это почти без слов. Одной интонацией голоса. Вот и сейчас она как будто обволокла его заботливой материнской нежностью. Пролилась в душу, словно целительный бальзам. И каким-то необъяснимым внутренним чутьем сумела проникнуть даже в его самые сокровенные мысли. Ведь по дороге к ней он неожиданно вспомнил, как называлась та старинная потемневшая икона, что висела у него в спальне. Список с чудотворного образа Матери Божией «Утоли мои печали»…

— Зайка, милая, — прижимая ее к себе, тяжко вздохнул Игорь Николаевич. И, справившись с волнением, глухо спросил: — Ты когда-нибудь задумывалась о том… что будет после смерти?

У Наташи захолонуло сердце. Так вот, значит, что случилось…

— Я часто об этом думаю, — враз изменившимся, глубоким и серьезным голосом произнесла она. — С самого детства…

— А тебе иногда бывает… страшно?

— Бывает. Очень… Но я стараюсь не пугать себя страшными мыслями. Я стараюсь верить в лучшее.

— Как это?

— Мне кажется, Тот, Кто нас создал, значительно добрее и снисходительнее, чем мы о Нем думаем. Ведь Он наш Отец. Мы Ему родные. Все… И злые и добрые. И грешные и праведные. Он… Он действительно нас любит — любит со всеми нашими недостатками! И сумеет понять. И простить…

Игорь Николаевич медленно поднес к губам ее изящную белую руку с длинными алыми ногтями и как-то удивительно бережно, почти благоговейно поцеловал.

— Спасибо тебе, зайка. — Голос его дрогнул. — Спасибо… Ты не представляешь, как мне было хреново, пока я сюда ехал. А тебя послушал — и как будто исповедался… Я ведь никогда раньше об этом не думал. Не до того было. А сегодня вдруг как будто взглянул на себя со стороны и понял, какой же я все-таки… Какой страшный человек! Знала бы ты, сколько всего я в этой жизни наворотил — жуть… Неужели все это действительно может быть прощено?

— Не надо, — погладив его по щеке, мягко сказала она. — Не суди себя слишком строго. Не твое это дело — судить… Главное — ты понял! Задумался об этом. А Ему… Я уверена — Ему именно это от нас и нужно. Чтобы мы задумывались, чтобы понимали… Потому что мы просто не способны объять Его любовь. Вместить ее. Слишком уж мы для этого маленькие. Как дети…

— Да, зайка… Да. Наверное, так, — вздыхал он, целуя ее душистые волосы. — Знаешь, а я ведь тоже люблю тебя… — Сердце девушки взволнованно забилось. — Только сегодня вдруг это понял. Ты какая-то необыкновенная. Грешная и одновременно святая… Я не встречал таких прежде. Никогда… В общем, я тут прикинул, а что, если нам с тобой взять и пожениться?

Проглотив комок, Наташа закрыла глаза. Из-под ее ресниц выкатилась и задрожала на щеке светлая слезинка. А он тотчас смахнул ее легким прикосновением губ.

— А… как же твоя жена? — робко спросила девушка.

Игорь Николаевич решительно мотнул головой.

— Выгоню, на хрен, и дело с концом! Сколько можно терпеть эту шлюху?!

— Но твой сын… Ведь она отнимет у тебя сына?

Широков презрительно усмехнулся:

— Пусть рискнет здоровьем, хе-хе. Тогда я ее точно под асфальт закатаю…

— Не надо! — умоляюще выдохнула Наташа. — Умоляю тебя: не причиняй ей зла! И никому больше. Пожалуйста. Ради меня…

— Хорошо, зайка… Я тебе обещаю.

В эту минуту он и сам верил, что способен во многом изменить свою жизнь. От многого отказаться. А главное — от крови…

— Я ведь тоже знаю, — улыбнулся Игорь Николаевич, — что ты давно хочешь иметь семью, ребенка, — Наташа вздрогнула и затрепетала. — Так почему мы должны отказываться от своего счастья?

— Это… Это правда? — ошеломленно прошептала она, глядя на него с недоверием округлившимися глазами. — Ты правда готов взять меня — такую? Низкую, грязную, падшую?!

— Я люблю тебя, — решительно произнес он. — А это все, все прощает…

И тут Наташа заплакала. Просто заревела как белуга, чего никогда раньше не позволяла себе даже в присутствии самых близких людей. Она рыдала и осыпала поцелуями его лицо, руки, одежду. Она была просто не в силах поверить своему счастью. Конечно, конечно, она давно любила его! Его, единственного, который относился к ней по-человечески. Не могла не полюбить. И только нарочно заставляла себя не верить в это.

— Родненький мой… Родненький… — трепеща в его объятиях, шептала Наташа.

Игорь Николаевич тоже не обманывал ее. Он действительно понял, что эта грешная и святая женщина была для него дороже всех его кровавых и грязных миллионов. Дороже всего на свете. И он не задумываясь готов был отдать все, что имел, лишь бы она всегда была рядом с ним… Ну почти все.

— Я люблю тебя… Я хочу тебя, — стонала она, поспешно сбрасывая с себя одежду, дрожащими от нетерпения руками раздевая и его.

И уже не в силах разомкнуть это отчаянное объятие, они рухнули в постель, исступленно отдавая друг другу всю накопившуюся в сердцах непосильную нежность. И любили друг друга так же исступленно и отчаянно. И впервые наконец без ненавистного презерватива.

Устроившись сверху, точно неутомимая наездница, Наташа загнала себя до полусмерти, рыдая и вскрикивая. А когда почувствовала, что сейчас просто потеряет сознание, внезапно опрокинула его на себя и приняла в свое жаждущее лоно всю его горячую пульсирующую влагу. Напиталась ею, как губка. И в изнеможении затихла, впервые за всю свою грешную жизнь почувствовав себя настоящей женщиной…

…Жизнь, товарищи, убедительным образом доказала, что можно, оказывается, добросовестно служить новоявленным буржуям, но при этом сохранять в сердце кристально чистые коммунистические убеждения. И доказала на живом примере, имя которому — Марья Сергеевна Лебедянкина, несшая нелегкую вахтерскую службу в подъезде одного из высотных домов престижного жилого комплекса на улице Академика Билюгина.

Надо сказать сразу: любить нынешнюю власть у Марьи Сергеевны не было ровнешенько никаких оснований. Это и понятно. В эпоху развитого социализма работала она в одной неприметной конторе, перекладывала с места на место разнообразные бумажки, в смысл которых даже не вникала (и не входило это в ее обязанности), однако регулярно получала пусть и небольшую, но вполне приличную зарплату, на которую одинокой и бездетной женщине худо-бедно можно было прожить. И не так уж худо. Что греха таить — водились у Марьи Сергеевны и балычки, и сервелатик, и всяческие заморские сласти, а по праздникам так и икорка паюсная тож. Многое водилось. Благодаря, главным образом, продуктовым заказам, которые регулярно с заметной скидкой выдавались в те времена всем без исключения служащим упомянутой конторы. На закате перестройки, умудрившись скопить на сберкнижке даже небольшой капиталец про черный день, Марья Сергеевна благополучно вышла на пенсию. И стала получать от государства законное денежное содержание, прожить на которое опять-таки худо-бедно, но вполне было можно.

И вдруг случилось это. Упало натурально как снег на голову. И захватило скромную пенсионерку врасплох. За каких-то несколько месяцев почти весь ее годами нажитый капиталец в одночасье превратился в прах. Хорошо, умные люди вовремя присоветовали купить на остатки его немного валюты. И хоть страшно было — аж жуть! — Марья Сергеевна, мужественно преодолев не только страх, но и свои идейные принципы, прикупила-таки пресловутые доллары и упрятала их от греха подальше в старый чулок. И как оказалось, не напрасно. Ибо скромная ее пенсия очень скоро сделалась ну просто смешной. И жить на нее стало уже действительно и очень худо, и очень бедно. Но все-таки еще можно. Тем более что никаких особых запросов у Марьи Сергеевны, в сущности, никогда и не было.

Между тем жизнь в стране круто повернула в другое идейное русло и так же круто начала меняться. И меняться, как водится, не в лучшую сторону. Не стоит, пожалуй, в подробностях живописать, к чему это вскоре привело. Равно как и не стоит объяснять, что испытывала, взирая на столь возмутительные перемены, Марья Сергеевна и большинство людей ее поколения. А стоит лишь заметить, что под впечатлением увиденного в них с неожиданной силой вспыхнул проклятьем заклейменный ныне революционный дух и, взывая к справедливости, засияли в сердцах кристально чистые коммунистические идеалы.

Стоит также отметить, что до сих пор Марья Сергеевна политикой совершенно не интересовалась. В самом деле, ну куда ей было, со своим скромным умишком, до таких высот? На то существовали в едином лице — ум, честь и совесть нашей эпохи. И Марья Сергеевна всецело доверяла этому универсальному уму. Но случившаяся в стране катастрофа неожиданно поставила ее лицом к лицу не только с многочисленными и доселе неведомыми житейскими проблемами, но и с суровой реальностью политической борьбы. И нетрудно догадаться, какую сторону приняла в ней пожизненно беспартийная Марья Сергеевна.

Вслед за своими политическими кумирами она начала гневно именовать нынешнюю власть «оккупационным режимом», известных государственных мужей — «ворами в законе», а расплодившихся повсюду в невероятных количествах «новых русских» — проклятыми «буржуями». Что, однако, не помешало ей, поддавшись на соблазнительные посулы этих самых «буржуев» и рассчитывая на верные барыши, безоглядно вложить свою потаенную валюту в одну из пресловутых финансовых пирамид. Результат подобных вложений ныне хорошо известен. И не только Марье Сергеевне. Итог вполне закономерный и предсказуемый, зато основательно пополнивший ряды несгибаемых борцов за коммунизм.

В результате, оставшись в буквальном смысле без гроша, поскольку ее смешную пенсию начали до смешного надолго задерживать, Марья Сергеевна вынуждена была отчасти поступиться принципами и пойти в услужение к ненавистным «буржуям», а именно: наняться вахтером для круглосуточного дежурства в подъезде одного из элитных домов неподалеку от своей собственной хрущевской хибарки.

Работа оказалась столь же символической, как и выплачиваемая за нее зарплата. Которую тем не менее ей относительно регулярно выплачивали и на которую, тоже весьма относительно, но все-таки можно было как-то существовать. Пресловутые буржуи оказались при ближайшем рассмотрении обыкновенными гражданами, как и прежние, только значительно лучше одевались. А главное — у Марьи Сергеевны было на работе столько же свободного времени, сколько и дома.

Чтобы отчасти скрасить унылые часы очередного дежурства, она, как и подобает всякому идейному человеку, внимательно штудировала партийную печать, вникала в мудрые мысли новых коммунистических вождей и всякий раз поражалась беспощадной точности их критического анализа современной действительности. Впрочем, критиковать она и сама уже неплохо научилась, чему в немалой степени способствовала не только партийная печать, но и регулярные коммунистические митинги, непременным участником которых была и Марья Сергеевна. В бой за попранную справедливость она отправлялась с любовно изготовленными из подручных материалов транспарантами и портретами любимых вождей. И, заклеймив позором продажный режим, как говорится, с глубоким удовлетворением возвращалась на свой боевой пост в подъезде сугубо буржуазного дома на улице Билюгина. И вновь коротала унылые часы за чтением партийных газет.

По совести говоря, временами становилось Марье Сергеевне от этой беспощадной идейности и скучно, и грустно. И чтобы немного отвлечься, она украдкой почитывала одну популярную столичную газету: невероятно скандальную, изрядно пошловатую, откровенно развратную, а все-таки — ну очень интересную… Особенно же любила знаменитый кроссворд, над которым всякий раз изрядно потешалась и ломала себе голову.

Вот и сегодня, положив на колени свеженький номер этой непотребной и абсолютно безыдейной газетенки, скучающая вахтерша снова предавалась любимому занятию, не забывая бдительно поглядывать из своего застекленного «красного уголка» на проходивших мимо разнообразных людей. Следить за ними было, в сущности, незачем. Ибо Марья Сергеевна не имела решительно никаких прав не допустить проникновения в подъезд посторонних и всякого рода подозрительных лиц. Главная ее обязанность заключалась исключительно в том, чтобы сидеть. И она добросовестно сидела. А между делом разгадывала потешный кроссворд.

Составительница его, как всегда, блистала своим каверзным остроумием и откровенно морочила людям головы. Но и Марья Сергеевна тоже была не лыком шита и смело вступила с ней в идейную борьбу.

«Делимая часть неубитого медведя», — подслеповато щурясь на мелкие строчки, прочитала она. И тотчас уверенно вписала в шахматные клетки синей шариковой ручкой — «шкура». «Человек, уверенный в том, что завтра будет лучше, чем вчера». «Коммунист»? Не подходит… «Бандитский визит к должникам». «Ограбление», может быть? Нет, тоже не подходит… Зато «что находится внутри пирожка» она, конечно, отгадала сразу: «начинка». И «то, в чем нельзя утаить шило», тоже отгадала — «мешок». «Спаситель спортсменки, комсомолки, красавицы» был, разумеется, тотчас опознан, как «Шурик». И «социальное происхождение Зевса» тоже идеологически верно определено: «бог» А это что такое? «Комплимент, который отпустил В. И. Ленин М. Горькому». Так, 40 по горизонтали. Пять букв. Странно. Что бы это могло быть?

Увы, сколько ни ломала себе голову Марья Сергеевна над этим загадочным словом, — все было тщетно. Ни слово «товарищ», ни слово «друг» в пять букв решительно не укладывались. И потом, ни то, ни другое как будто комплиментами не были. Не подходило и куда более уместное в отношении писателя слово «талант». Зато великолепно подошло совершенно неприличное и неуместное слово, начинавшееся, как и первая буква загадочного комплимента, на букву «г»! И обнаружив это, Марья Сергеевна натурально пришла в ужас. В самом деле — неужели вождь мирового пролетариата способен был отвесить великому пролетарскому писателю подобный цветистый комплимент?!

Праведный гнев Марьи Сергеевны на коварную составительницу злополучного кроссворда тотчас начал разгораться на ее впалых щеках пламенным революционным цветом. Но вспыхнуть окончательно и разорвать возмутительную газету она, к счастью, не успела. Потому что в эту самую минуту к ней в дежурку неожиданно заглянул высокий спортивный молодой человек, в спортивной же шапочке, неказистой ветровке цвета хаки и с потертым черным «дипломатом» в руке, невесть чему усмехнулся и произнес:

— Здрасте, мамаша! Привет вам с телефонной станции…

Всякого рода обслуживающий персонал наведывался в упомянутый подъезд довольно часто. Посему Марью Сергеевну не особенно удивил визит очередного телефониста, заявившего, что ему необходимо проверить какие-то распределительные коробки. Кроме того, молодой человек произвел на нее определенное впечатление. И немудрено — мужчина он был хоть куда! Показалось даже немного странным, что такой молодец работает всего лишь простым телефонистом. И только глаза его неожиданным образом поразили Марью Сергеевну. Были они совершенно безжизненные и холодные, будто ледышки, и, казалось, прошибали человека насквозь, словно пуля. Очень, очень необычные глаза.

Предупредив бдительную вахтершу, телефонист не спеша извлек из своего «дипломата» отвертку, какой-то небольшой приборчик с проводочками и, непринужденно насвистывая, зашагал наверх.

А Марье Сергеевне неожиданно стало грустно. Так невыразимо грустно, как бывает только старой деве на склоне ее одиноких дней. Ну разве виновата она, что в молодости была такой серенькой и невзрачной, что разнообразные интересные мужчины попросту не замечали ее? И ни один, решительно ни один так и не сделал попытки не то что предложить ей руку и сердце, но даже пригласить в кино. А теперь и подавно. Эх, молодость, молодость…

Предавшись этим не веселым мыслям, Марья Сергеевна со вздохом отложила крамольную газету и, выйдя во двор, присела на лавочку возле подъезда. В погожие деньки она нередко позволяла себе такую вольность. Покидала на время свой никчемный боевой пост. Сидела. Вздыхала. И разглядывала прохожих.

В двух шагах от нее, на устроенной перед домом автостоянке, глянцевито поблескивал на солнышке огромный черный лимузин — под стать самому Президенту или премьер-министру. Марья Сергеевна, разумеется, отлично знала, кто на упомянутом лимузине ездил. И этот самоуверенный элегантный «буржуй» не вызывал у нее ничего, кроме законной классовой ненависти. Знала она и то, к кому именно он сюда приезжал. И примерно догадывалась: чем занимался в трехкомнатной квартире на седьмом этаже, где настоящей барыней жила эта, как неизменно величала ее Марья Сергеевна. Уместнее, конечно, было называть эту бесстыдницу несколько иначе. Но подобных слов всеведущая вахтерша старалась по возможности не употреблять.

Эта, надо отдать ей должное, была все-таки на редкость красива и обаятельна. Всякий раз, проходя мимо Марьи Сергеевны, приветливо с нею здоровалась, получая в ответ лишь неодобрительный молчаливый кивок. Однако не обижалась и ежедневно продолжала здороваться. А уж как она одевалась! Какие носила украшения! Словом, женщина по призванию. Недаром к ней такие «буржуи» ездили…

Сейчас возле машины терпеливо дожидались хозяина и скучали двое плечистых бритоголовых парней в безукоризненных серых костюмах. Еще двое поднялись с ним в подъезд и, пока босс приятно проводил время с этой, несли дежурство в специально арендованной по соседству двухкомнатной квартире. Такие уж у них нравы, у этих господ.

Пригревшись на солнцепеке, Марья Сергеевна понемногу успокоилась, и мысли ее постепенно вернулись в идейное русло. Скоро, скоро, голубчики, предстоят нам очередные президентские выборы. И тогда уж она вместе с товарищами по борьбе скажет свое веское слово всем этим ненавистным «оккупантам»! Крепко скажет — топором не вырубишь! А пока суд да дело, нужно будет хорошенько подготовиться к ближайшему коммунистическому митингу. Смастерить из оберточной бумаги, которую Марья Сергеевна подбирала возле мусорных баков, хлесткий транспарантик и любовно наклеить на кусок картона цветной фотопортрет любимого вождя…

Об этом она и размышляла потихонечку, когда одна из стоявших неподалеку машин вдруг разразилась истерическим воем сирены да так и вопила, проклятая, угомону на нее нет, добрых минут пять. Внезапно из подъезда послышался какой-то непонятный шум, топот бегущих ног и затем, едва не налетев на заинтересовавшуюся этим Марью Сергеевну, ошеломленно выскочил оттуда давешний телефонист, только почему-то без «дипломата». Зыркнул страшными глазами по сторонам и сломя голову бросился вдоль стены к соседнему подъезду.

— Стоять! — рявкул ему вслед один из скучавших возле черного лимузина охранников. — Стоять, мать твою!

Но вместо ответа тот неожиданно выхватил из-под рабочей своей ветровки длинный такой пистолет и — хлоп! Хлоп!

У Марьи Сергеевны даже дыхание перехватило. А бритоголовый охранник, коротко вскрикнув, вдруг опрокинулся навзничь и, зажимая руками кровавое пятно на животе, мучительно скорчился на асфальте. Одновременно его напарник, молниеносно вскинув оружие, хладнокровно прицелился в спину бегущему телефонисту и… Оглушенная, Марья Сергеевна успела только заметить, как тот на мгновение всплеснул руками, угловато споткнулся на бегу и рухнул замертво лицом вниз.

— Любимый, родненький, не уходи! — умоляла его Наташа. — Побудь, пожалуйста, еще немного… Ох, что-то сердце у меня ноет. Не к добру это. Не к добру…

— Пустяки, зайка, — улыбнулся Широков. — Просто ты переволновалась. — И на прощание нежно поцеловал девушку.

— Нет! Не пущу! — отчаянно прижавшись к нему, вдруг воскликнула Наташа. И лицо ее на мгновение сделалось страшным, точно перед ее внутренним взором неожиданно предстала какая-то ужасная картина. — Не ходи! Я чувствую… чувствую! Там… Смерть вокруг тебя бродит…

— Что ты? Ну что ты, заинька? — принялся успокаивать ее Игорь Николаевич. А у самого тоже закрался в сердце холодок. — Какая смерть? Да мы с тобой до ста лет жить будем! Цыганка мне как-то нагадала, — неумело солгал он. — Ну успокойся. Правда. Мне пора идти…

Едва ли не силой высвободившись из ее объятий, он наконец вышел за порог, где уже поджидали возле лифта его добры молодцы, и, обернувшись, в последний раз взглянул на Наташу.

— Я вернусь к тебе сегодня. На всю ночь, — уверенно заявил он. — И вообще буду теперь жить здесь. У тебя. Пока свою благоверную из дома не вышвырну… Пока, заинька. До вечера…

Отчаянно глядя на него полными слез, умоляющими глазами, Наташа медленно и обреченно осенила его крестным знамением. А он, неуверенно улыбнувшись, поспешил уйти, чтобы только не видеть этих пугающих невозможных глаз. Да что они все сегодня, с ума, что ли, посходили?

Лифтов в подъезде было два: обычный и грузовой. Игорь Николаевич с охраной неизменно пользовался тем, что поменьше. Но сейчас тот почему-то оказался занят. И пришлось воспользоваться подоспевшим грузовым.

Войдя в кабину, он с облегчением поправил галстук. Внушительно кашлянул, дабы придать себе неизменно внушительный вид. И сразу почувствовал себя прежним Широковым — бесстрашным и несгибаемо крутым. После этого визита он вообще ощущал во всем теле необычайную легкость, будто разом помолодел на десять лет и наконец-то сбросил с плеч давившее его в последние дни непосильное бремя смертельной опасности. Наташа буквально возродила его, словно живая вода. И, омывшись в ней, он твердо принял решение безотлагательно жениться на этой девушке. А там, может быть, найдутся силы и начать, как говорится, новую жизнь… Но как же ему все-таки быть с исповедью? Неужели придется открыть свою грешную душу совершенно постороннему и, быть может, не вполне надежному человеку? В сущности, самому подписать себе приговор… Вот это действительно была задачка не для слабонервных. Нет, пожалуй, все-таки придется идти. И не только потому, что он обещал это молодому батюшке. Но главное — потому что обещал и Наташе. А обмануть ее Широков теперь уже просто не мог.

«Заинька моя, заинька… — с нежностью думал он, спускаясь в лифте. — Все будет хорошо. И все у тебя будет. Семья. Дом. Дети… И конечно, никаких больше танцев. Отныне с этим покончено. Раз и навсегда…»

На четвертом этаже кабина неожиданно остановилась. Очевидно, кто-то заранее нажал здесь кнопку вызова. А когда откатилась широкая дверь, Игорь Николаевич увидел невысокую симпатичную девушку в скромном платьице с наброшенной поперек согнутой в локте руки легкой ветровкой. Лица ее он так и не разглядел, потому что на незнакомке были большие солнцезащитные очки. Но зато сразу оценил обаятельную улыбку, которой она наградила Игоря Николаевича и его верных молодцев. Но почему-то не решалась войти.

— Что, братцы, возьмем эту красотку? — обернувшись к ним, небрежно усмехнулся Широков. И вдруг с изумлением заметил, как меняются на глазах лица его охранников, мертвеют и вытягиваются от неожиданности и ужаса.

Удивленный этим стремительным превращением, он тотчас резко повернул голову, но… Никакой улыбчивой девушки на площадке четвертого этажа больше не было! А вместо нее Игорь Николаевич Широков вдруг с отчаянием обреченного воочию узрел свою смерть…

Останкино

День

— Старуха, ты не представляешь, какая это была для меня трагедия! — доверительно жаловался Никитин, заливая свое горе великолепным коньячком.

Оба сидели в стильном кабинете Никиного «верховного» продюсера, куда тот пригласил ее ненароком заглянуть, чтобы, как всегда, посетовать на свою разнесчастную жизнь. Была пятница. Еще один сумасшедший день наконец-то подходил к концу. Большую часть студийных проблем Ника уже благополучно сбросила с плеч. Так что искать ее по всему телецентру в принципе было некому и незачем. И теперь, устроившись рядом с Никитиным на массивном кожаном диване, она терпеливо принимала у него очередную горькую исповедь.

Жаловаться Никитин умел и любил. Порой Нике даже казалось, что этот солидный, без малого сорокалетний мужчина так навсегда и остался вечно обиженным, чувствительным мальчиком, который неизменно нуждался в том, чтобы его то и дело сочувственно гладили по головке. Жаловался он решительно на все: начиная от непосильной работы, которой, к слову сказать, уделял в день едва ли больше полутора часов, до непосильного душевного одиночества, вызванного перманентными конфликтами со своими многочисленными женами и любовницами; в крайнем же случае жаловался на ненавистных инспекторов ГАИ либо на погоду…

Выбранная им в качестве жилетки, Ника всякий раз стойко терпела эти бесконечные плаксивые монологи и даже находила в себе душевные силы для совершенно искреннего сострадания. Ничего не поделаешь — при всех своих недостатках Сашка Никитин был, пожалуй, единственным человеком, способным при необходимости горой встать против начальства как за нее, так и за популярный, но весьма неблагонадежный «Криминальный канал».

— Ты представь, старуха: три недели я ее обхаживал! Три недели! Цветы охапками носил. Золотишко. Побрякушки разные. Словом, бешеные деньги угрохал! И вот наконец она лежит у меня в постели и ждет. Можно сказать, сгорает от нетерпения. А этот гад, — Никитин в сердцах хлопнул себя ладонью по бедрам, — не стоит. Не стоит, хоть ты сдохни! Ну разве это не свинство?!

Казалось, он сейчас расплачется.

— Не горься, Санька. Ну не стоит… Это же обычное дело. С кем не бывает? — с материнской нежностью успокаивала его Ника. — Считай, что это было просто маленькое недоразумение…

— Недоразумение?! — расстроился Никитин, всегда особенно трепетно относившийся к своим незаурядным мужским достоинствам. — А если это конец? Конец, понимаешь? Если у меня началась импотенция?!

— У тебя? — усмехнулась Ника. — Да быть этого не может! — уверенно заявила она. — Тебя еще лет на сорок хватит…

— Ты правда так считаешь? — с надеждой спросил он.

— Ну конечно, правда. Ты же классный мужик, Санька! Веришь, у меня лучше тебя никого не было! — очень искренне солгала Ника.

— Ах, старуха, что бы я без тебя делал? — облегченно вздохнул Никитин и опрокинул очередную стопочку с коньяком. — Ты просто воскресила меня, как трехдневного Лазаря… — Но тотчас на его холеном лице вновь выразились сомнение и тревога. — Слушай, а если и в следующий раз у меня опять ничего не получится? Я же от стыда сдохну!

— Чепуха, — со знанием дела возразила Ника. — Тебя просто нужно хорошенько разогреть. Уж я-то знаю… Ну хочешь, эксперимент проведем?

— Какой эксперимент?

Вместо ответа, поставив на журнальный столик недопитую рюмку, Ника невозмутимо расстегнула на нем брюки и вкрадчивой рукой скользнула Никитину в пах. «А если и в самом деле импотенция? — с беспокойством подумала она. — У таких трахальщиков это и в сорок лет бывает…»

Но к счастью, ее опытные и нежные пальцы на глазах сотворили настоящее чудо. Никитин начал понемногу воскресать и вскоре утвердился в полной своей мужской силе.

— О, старуха, — блаженно застонал он, откинувшись на спинку дивана, — ты волшебница… Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен…

«Идиотка! — спохватившись, мысленно выругала себя Ника. — И что, спрашивается, ты собираешься теперь с ним делать?» По правде говоря, продолжать эксперимент у нее не было ни малейшего желания.

Зато у Никитина оно, напротив, решительно появилось. Обняв ее одной рукой за плечи, он другой ловко расстегнул на Нике блузку, спустил с плеча легкую бретельку ажурного лифчика и принялся нетерпеливо ласкать ее грудь. Вот тебе и трехдневный Лазарь…

Спасение явилось к ней неожиданно и как нельзя кстати. Попросту говоря, в дверь мягко, но настойчиво постучали. И в тот же миг оба, точно подброшенные мощным ударом электрического тока, отшатнулись друг от друга и стремительно привели себя в порядок.

— Александг Никитич, к вам можно? — деликатно осведомился из коридора музыкальный голос Ариадны. Зная повадки Никитина, она никогда не входила к нему без предупреждения.

— Да, да! Пожалуйста, Ариадна Евгеньевна! — гостеприимно ответил продюсер «Криминального канала».

— Пгостите великодушно, Алексанг Никитич, — со смущенной улыбкой, вероятно, оттого, что застала обоих вполне одетыми и невозмутимо пьющими коньяк, изящно грассируя, пропела старомосковская интеллигентка. — У меня только два слова. Для Вегоники Агсеньевны.

Ника взглянула на нее с благодарностью.

— Вегоникочка, догогая! Вам только что звонил ваш пгиятель. Кажется, из пгокугатугы…

— Виталька?

Ариадна близоруко заглянула в маленькую записку, которую держала перед собою в руке, словно аккредитационную карточку.

— Совегшенно вегно. Калашников. Виталий Витальевич. Чгезвычайно любезный молодой человек…

— И что?

— Он велел пегедать, чтобы вы немедленно бгосили все дела и сгочно приехали вот по этому адгесу, — Ариадна, наконец, вручила Нике записку.

— С камерой? — машинально спросила девушка. Хоть ей и без того ясно было, что неожиданный Виталькин звонок мог означать только одно: что ей необходимо сломя голову мчаться вместе со своей съемочной группой по указанному им адресу.

— Улица Академика Билюгина, — вслух прочитала Ника. — Санька, ты часом не помнишь, где это?

— Опомнись, старуха! — удивился тот. — Это же на проспекте Вернадского. Возле германского консульства.

— Ах да. Конечно, — кивнула Ника, которая моталась по заграницам отнюдь не так интенсивно, как ее «верховный» продюсер. — Он больше ничего не просил мне передать? — спросила она у Ариадны.

— Только это. Слово в слово, догогуша… Может быть, позвонить опегатогам?

— Нет, нет! Я сама к ним загляну! И к «светлячкам» тоже… — возразила Ника, поспешно вставая. И, бросив на Никитина выразительный взгляд, добавила: — Извини, Сашенька. Как-нибудь в другой раз мне об этом расскажешь, ладно?

Воскрешенный ловелас только со вздохом развел руками, провожая разочарованным взглядом Никины грациозные бедра.

Кроме невыносимой привычки постоянно жаловаться на судьбу, Никитин просто не способен был поверить, что все женщины, с которыми он хотя бы однажды переспал, в большинстве своем вовсе не испытывали особого желания продолжать упомянутый эксперимент. В чем, собственно, и состояла его главная жизненная трагедия.

Улица Академика Билюгина

— Вот оно, это фрицевское консульство, — сказал водитель, когда студийный микроавтобус с небольшой съемочной группой наконец повернул на указанную улицу.

В самом деле, даже под модерновой архитектурой этого мрачноватого казенного здания из зеленовато-серого бетона с огромными зеркальными окнами сразу угадывался педантично-казарменный дух объединенного фатерланда. У ограды разношерстной толпой покорно дожидались своей очереди Никины соотечественники, вознамерившиеся этот самый фатерланд посетить либо навек принять его колбасное подданство.

— А вот и этот дом, — уверенно заявил шофер, поворачивая в сторону обнесенного решетчатым забором престижного жилого комплекса.

— Ты уверен, что именно этот? — недоверчиво спросила Ника.

— Обижаешь, мать. Здесь же полно наших клиентов живет. К примеру, Говорухин…

Во дворе упомянутого дома, вернее у самого крайнего из его подъездов, творилось форменное столпотворение. Помимо многочисленных зевак, возле него сгрудились: «скорая помощь», две черных «Волги», с дымчатыми стеклами, служебный «рафик» с Петровки, 38, а также несколько желтушных милицейских «джипов». На самом видном месте, у ограды, стоял и знаменитый Виталькин «харлей-дэвидсон», который Ника с радостью узнала. Очень хорошо. Значит, Калашников уже здесь и сможет подробно рассказать ей о случившемся.

— Не иначе опять кого-то замочили, — мрачно заметил Севка Глаголев, верный Никин оператор, приятный молодой мужчина с русой бородкой викинга.

— Ой, мамочка, как же я боюсь крови! — откликнулась Миррочка Люсинова, яркая крашеная блондинка в мини-платьице, подвизавшаяся в группе в качестве звукорежиссера.

— Интересно кого: может, самого Говорухина? — добавил пожилой грузный дядя Паша, постоянный Никин спутник по части освещения событий.

— Бог с вами, Пал Васильич! — встрепенулся петушистый Лелик. — Что вы такое говорите?! Россию мы уже потеряли. Не хватало нам еще потерять и его!

Наконец водитель микроавтобуса сумел протиснуться вплотную к злополучному подъезду, и Ника решительно бросила:

— Все, братцы, выметаемся!

На съемках она всегда распоряжалась своей командой единолично и безоговорочно.

Однако разыскать Витальку ей удалось далеко не сразу. Равно как и не удалось сразу пробиться с аппаратурой в подъезд, где, судя по всему, произошло что-то очень серьезное. Три раздраженных и взмокших от жары милиционера, завидев вездесущих журналистов, решительно преградили им дорогу.

— Здравствуйте, мы с телевидения, — как всегда, приступила к переговорам Ника, которую все трое, разумеется, без труда узнали, но сделали вид, что видят ее впервые. — «Криминальный канал». Вот разрешение на съемки…

— Анальный, мать твою… — отвернувшись, угрюмо буркнул один из несговорчивых церберов. Одновременно другой прибавил для ясности несколько крепких русских выражений. И после короткой словесной перебранки незадачливым телевизионщикам пришлось на время отступить.

Впрочем, одно красноречивое свидетельство произошедшего можно было увидеть и во дворе. Самое красноречивое свидетельство. Попросту говоря, раскинувшийся на газоне труп матерого громилы в рабочей ветровке цвета хаки, убитого наповал выстрелом в спину. Над трупом методично и невозмутимо колдовали, составляя протокол, деловитые оперы с Петровки. А вокруг с затаенным ужасом молча толпились любопытные. Между тем глухая блокада недоступного подъезда однозначно наводила на мысль, что этот труп был здесь явно не единственным.

И вдруг — о чудо! — Ника заметила Витальку, который весьма кстати вышел оттуда, беседуя на ходу с каким-то задерганным типом в сером костюме, очевидно, своим коллегой из МУРа.

— Виталик! — воскликнула она, помахав для верности рукой.

Обернувшись, Калашников сделал ей знак подождать. Закончил разговор с коллегой и сам направился к съемочной группе.

— Физкультпривет! — бросил он знакомым телевизионщикам. Бегло пожал руки дяде Паше, Глаголеву и Лелику. Мимоходом улыбнулся Миррочке. И, подхватив под локоть Нику, без лишних предисловий решительно увлек ее в сторону.

— Значит, так: Широков Игорь Николаевич. 49 лет. Президент акционерной компании «Рострейдинг». Очень крутой сундук, — протокольно сухо обрисовал ей ситуацию Виталька. — Примерно в 13.00 расстрелян из автомата в подъезде этого дома вместе с двумя охранниками…

— А это кто? — удивленно спросила Ника, кивнув в сторону красноречивого трупа.

— Предположительно убийца. Между прочим, знаменитый киллер по кличке Шакал. Несколько лет находился в федеральном розыске. Кстати, постоянный клиент Славки Половцева… Был застрелен водителем Широкова во время бегства.

— А этот Широков, он что, здесь жил?

— Нет. Приехал навестить любовницу. Тут его, голубчика, и…

— Слушай, Виталька, так я же о нем слышала! — спохватилась Ника. — Кажется, он проходил свидетелем по Славкиному делу «убийства на дорогах»! Насчет контрабандного вывоза металлов в Прибалтику?!

Калашников утвердительно кивнул.

— И не только по этому делу… Очень любопытный сундук. Настоящий «король металла». И между прочим, никакой контрабанды. Все легально и законно. Под крышей самого Минпрома…

— Так чего мы стоим? Почему нас в подъезд не пропускают?!

— Погоди. Начальство сейчас там. Вот умотают — и все запечатлеешь для истории. Картинка, я тебе доложу, не для слабонервных…

Начальство из подъезда действительно вскоре появилось. Солидное начальство — в лице двух пузатых и лысых больших чинов из пресловутых внутренних органов, которым и принадлежали две черные «Волги». Выдало многочисленным операм последние распоряжения. Погрузилось в машины и умотало.

А Ника со своей съемочной группой, давно ожидавшей ее команды в полной боевой готовности, наконец проникла в блокадный подъезд, где и принялась запечатлевать очередную криминальную историю.

Слабонервной Ника отнюдь не была. И крови за время работы в «Криминальном канале» повидала более чем достаточно. Но ужасная картина, представшая перед ней в этот день, еще долго стояла у Ники перед глазами, вызывая невольное содрогание.

В кабине грузового лифта лежали три изуродованных трупа. Вернее, изуродованных — это еще мягко сказано. Трое погибших оказались буквально выпотрошены длинной автоматной очередью, которую убийца хладнокровной рукой выпустил по ним в упор. Крови было столько, что она по меньшей мере на сантиметр покрывала в злополучной кабине весь пол и сквозь щели просачивалась в шахту. Кровью были густо забрызганы и стенки кабины. Возле двери лифта валялось брошенное орудие убийства — изящный миниатюрный автомат «узи» с глушителем. Похоже, киллер действительно был незаурядным профессионалом. Как выяснили оперативники, он успел выпустить по своим жертвам не один, а целых два магазина. И все это за какие-то полминуты!

Увидев эту картину, Ника тотчас почувствовала легкую тошноту. А впечатлительная Миррочка испуганно вскрикнула и закрыла лицо руками. Прошло несколько минут, прежде чем съемочная группа смогла приступить к работе.

— Дядя Паша, свет! — проглотив комок, глухо распорядилась Ника. — Сева, пожалуйста, только общим планом…

Бледный как смерть телеоператор остановился на пороге лифта и поднял свою камеру. В ярком свете переносных осветительных приборов это зрелище казалось совершенно невыносимым.

— Валяйте, ребята, только побыстрее, — нетерпеливо бросил Калашников.

— У вас три минуты, не больше, — холодно уточнил стоявший рядом с ним муровский следователь.

Пока шла съемка, Ника, затаив дыхание, присматривалась к убитому бизнесмену. Судя по всему, при жизни это был красивый, представительный мужчина в полном расцвете сил. Настоящий крутой «сундук», как именовал таких Виталька. Теперь его залитое кровью лицо вызывало только сострадание. Конвульсивно вывернутые руки были прижаты к груди.

— Что это… У него в руке? — спросила Ника, заметив, что убитый сжимал в окровавленной ладони какой-то предмет, точно это была единственная спасительная соломинка, за которую он цеплялся в последние мгновения своей жизни. — Сева, руки! Возьми их крупным планом!

— Крест… Это крест! — не отрываясь от окуляра репортажной камеры, изумленно произнес оператор.

— Подержи его! Возьми как можно крупнее! — оживилась Ника.

Разумеется, она еще не знала, что после выхода специального выпуска «Криминального канала» в эфир этот потрясающий кадр обойдет страницы десятков газет и журналов и сделается в некотором роде символом творящегося в стране криминального беспредела. Как не знала и не могла знать, что сам этот день станет для нее тем невидимым рубежом, который решительно перевернет всю ее последующую жизнь…

В эти минуты возле лифта толпилось немало людей. В основном это были оперативники, спокойно наблюдавшие за работой пресловутых тележурналистов. Но лишь по окончании съемок, когда потрясенная увиденным съемочная группа поспешила убраться из душного подъезда на свежий воздух, Ника внезапно заметила ее — заметила и сразу остановилась как вкопанная.

Она стояла на коленях прямо на цементном полу в нескольких шагах от раскрытой двери лифта — молодая девушка удивительной красоты, с разметавшимися по плечам длинными русыми волосами, в распахнувшемся на бегу шелковом халатике, бесстыдно обнажившем ее прекрасное тело. — Она стояла на коленях, словно кающаяся Магдалина, и молча раскачивалась, отчаянно залепив ладонями рот, чтобы не закричать. Ее мертвенно бледное лицо было искажено такой невыразимой скорбью, что у Ники мучительно сжалось сердце от бессилия и сострадания. Очевидно, это и была та самая любовница убитого, о которой мимоходом упомянул Виталька.

Вновь приступившие к работе оперативники попросту не обращали на нее внимания. Пока не обращали. Также никому не приходило в голову и оказать ей помощь. Справившись с собой, Ника уже хотела подойти к несчастной и попытаться увести отсюда, когда сквозь равнодушную сутолоку незаметно протиснулась худенькая и невзрачная пожилая женщина с жидкими седыми кудряшками, склонилась над убитой горем девушкой и взволнованно прошептала:

— Ты хоть запахнись-то, бесстыдница… Запахнись!..

Но вдруг сама ненароком увидела ту страшную картину, на которую, не отрывая глаз, эта самая бесстыдница исступленно смотрела, вздрогнула и оцепенела на мгновение.

— Господи, — только и произнесла она. И невольно попятилась. Затем, опомнившись, машинально подхватила стоявшую на коленях девушку под руки и мягко, но настойчиво повлекла ее прочь, взволнованно шепча:

— Не надо! Не смотри на это! Пойдем, бедненькая. Голубушка моя. Пойдем отсюда…

И, буквально взвалив несчастную к себе на плечи, осторожно повела ее вверх по запасной лестнице…

Ника вышла из подъезда, не чуя под собой земли. В горле у нее пересохло. Голова кружилась. Перед глазами неотступно стояла эта кровавая картина. Вдохнув полной грудью знойный городской воздух, она даже не сразу почувствовала, что кто-то по-приятельски тронул ее ладонью за плечо и знакомым улыбчивым голосом произнес:

— Ника, привет! А я так и знал, что тебя здесь встречу… Ой, что это с тобой, матушка?

— Ничего, — с облегчением выдохнула она. И неожиданно узнала в стоявшем перед нею молодом интеллигентном мужчине милейшего Олежку Удальцова, своего старого друга и бывшего однокурсника, подвизавшегося ныне в качестве ведущего отдела криминальной хроники в одном из крупных экономических еженедельников. — Ничего особенного… Ты вот что… Лучше дай мне сигарету…

Пока члены ее съемочной группы под руководством незаменимого Лелика «запечатлевали для истории» общую картину места преступления: просторный двор с выстроившимися на стоянке многочисленными иномарками, труп убитого в перестрелке знаменитого киллера, сосредоточенные лица оперативников и растерянные — местных жителей и просто случайных прохожих, пока тем же самым занимались и подоспевшие съемочные группы с других телевизионных каналов, Ника, отойдя в сторонку, потихоньку приходила в себя и беседовала с Удальцовым, с которым не виделась уже несколько месяцев.

— А я, между прочим, уже давно здесь. Только не стал к тебе подходить, чтобы не мешать, — рассказывал тот. — Как узнал об этом — сразу сюда примчался. Спасибо Славке. Он сегодня хоть и невыездной, а тут же позвонил мне в редакцию. Знал, что это по моей части…

Жадно затягиваясь отвратительным табачным дымом, Ника взглянула на него с заметным недоумением.

— То есть?

— Понимаешь, я вообще-то давно интересуюсь контрабандой металла. Уже около года. А широковская лавочка как раз специализировалась на этом деле.

— Да, я об этом слышала… И много тебе с тех пор удалось раскопать?

— Много! Очень много… Целую книгу написать можно, — Олежка скромно улыбнулся. — К примеру: «Железный поток на Запад». Или что-нибудь в этом роде…

— Звучит… А что тебя дернуло этой темой заниматься? Ведь «металлический» бум как будто пошел на спад? — спросила Ника.

— Господь с тобой, матушка! Наоборот — превратился в полноводную реку! Только сейчас все делается совершенно открыто и легально. Ты что же, совсем газет не читаешь? Я ведь об этом уже несколько материалов сделал…

— Да некогда, Олежек, некогда… Может, ты объяснишь мне, что к чему, в двух словах?

— В двух словах об этом не расскажешь. Я же говорю, тут бестселлер написать можно. Да я, по правде говоря, уже и начал…

— И все-таки. Я слышала, что Широков был настоящим «королем металла»?

— Одним из «королей», — уточнил Олежка. — Только одним из многих. Причем даже не самым крупным.

— Выходит, тут целая «железная империя»?

— Вот именно! Огромная и разветвленная сеть контрабандного вывоза редкоземельных и цветных металлов. Великолепно отлаженная система, действующая под прикрытием высоких должностных лиц в министерствах и даже в администрации Президента!

— А ты часом не преувеличиваешь? — скептически заметила Ника. — Знаю я эту твою страсть к гигантомании…

— Преувеличиваю?! Да я скорее приуменьшаю размах этого дела! — уверенно возразил Олежка. — Ты даже не представляешь, какие махинации прокручивал Широков и его присные! Да из того железа, что они успели вывезти за границу, уже не один флот построить можно! А это ведь, между прочим, стратегическое сырье. Дай им волю — они всю Россию с молотка пустят вместе с нами…

— Ну уж это ты точно заливаешь, Олеженька. В контрабанду я еще готова поверить. Только не в воровскую империю всероссийского масштаба…

— Напрасно. Потому что это вовсе не вымысел, а суровая реальность. И вообще, если тебе это интересно, могу предоставить кое-какие материалы. Только между нами, конечно. Не для эфира.

— Что, тоже контрабанда? — усмехнулась Ника.

— Не совсем. Просто это очень серьезное дело. Пойми, тут замешаны государственные лица. И в случае чего — простым обвинением в клевете мы уже не отделаемся… Словом, если этого неосторожно коснуться — может произойти взрыв, понимаешь? В сущности, это все равно что самому себе подписать смертный приговор…

— Ох, и напугал ты меня, Олежек. Ох, и напугал… Да я, к твоему сведению, каждый день по самому краю хожу. И ничего. Жива.

— Это потому, что ты еще никого толком не зацепила…

— Что же ты сам втихаря трудишься? На фига пишешь этот свой бестселлер? Или ты не собираешься его издавать?!

— Ну об этом пока говорить рано. Думаю, что опубликовать его я смогу не раньше, чем Генпрокуратура наконец удосужится возбудить по этим фактам уголовное дело…

— Кто тут выражается насчет Генпрокуратуры? — многозначительно произнес незаметно подошедший к ним Виталька.

Ника представила своих друзей друг другу.

— Как же, читал, — пожимая знаменитому Удальцову руку, усмехнулся Калашников. — И с «есаулом» (так он величал Половцева) мы неплохо знакомы… А вы, как я погляжу, тоже два сапога пара. Сыщики-пинкертоны…

— А мы и учились на одном курсе, — заметила Ника.

— Только она потом пошла в звезды экрана, а я в рабочие лошадки, — отшутился Олежка.

— Ты вот что, Ника, — нахмурился Виталька. — Там сейчас трупы выносить будут. И вообще, мы скоро сворачиваемся…

— Извини, Олежек, я побежала! — спохватилась Ника. — А насчет материалов я тебе в воскресенье позвоню, заметано?.. И не прячь ты свой взрывоопасный бестселлер в долгий ящик. Если хочешь, могу даже организовать тебе рекламу!

— Договорились, — скромно улыбнулся журналист. И бросил ей вдогонку: — Только звони, пожалуйста, не слишком поздно! У меня ведь дети еще маленькие…

— Какой бестселлер? — мимоходом поинтересовался Виталька.

— Так, пустяки, — отмахнулась Ника и поспешила к своей съемочной группе.

Ей еще необходимо было записать свой коронный комментарий, без которого репортаж с места событий остался бы всего лишь заурядной городской хроникой. И кое-какие пассажи из этого комментария Ника за время разговора с Олежкой уже благополучно набросала в голове. Кроме того, ей предстояло уломать кого-нибудь из членов следственной группы прокомментировать случившееся со своей колокольни. А это было непросто. Очень непросто.

Калашников тоже вернулся в подъезд. Следом за ним направился и Олег со своим неразлучным диктофоном и стареньким фотоаппаратом на шее. Словом, у каждого из них были в этот день свои проблемы.

Переделкино

Вечер

«Подумать только: еще каких-то десять лет назад это было тихое дачное местечко, притягательное и живописное. Уединенный приют для вдохновенных служителей муз. И жили здесь тогда совершенно другие люди! Теперь даже трудно поверить, что в былые годы, проходя по этой улице, можно было, к примеру, запросто поздороваться с Пастернаком… Господи, как беспощадно и стремительно время! Как неузнаваемо меняется все под его мертвящим дыханием! Воистину: «нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после нас…»

Поставив у крыльца садовую лейку, он с нежностью оглядел свой великолепно ухоженный дачный участок с красовавшейся посредине его огромной клумбой благоухающих роз — розы вообще были его страстью, — устало вздохнул и опустился на разогретые солнцем деревянные ступени.

Его всегда удивляло, что люди в этой стране, в сущности, не любят цветы. Как не любят и не понимают самой красоты — этого вдохновенного и божественного дара свыше, призванного возвышать и одухотворять низкую человеческую душу. Их отношение к красоте сугубо утилитарно и, как это ни прискорбно, вполне варварское… То ли дело за границей! Цветы там высаживают буквально на каждом шагу. Относятся к ним любовно и бережно. И сказывается в этом не столько общая культура европейцев, сколько глубокое осознание ими уязвимости и хрупкости всего прекрасного…

На соседнем участке, где вместо скромной писательской дачи недавно вырос помпезный и безвкусный дворец какого-то «нового русского», тоже росло немало цветов. Но служили они скорее экзотической декорацией, нежели естественной частью облагороженного человеком природного ландшафта. За ними, разумеется, тоже ухаживали, но и беззаботно срезали в угоду какой-нибудь мимолетной прихоти хозяев либо вовсе мимоходом швыряли на клумбу окурки.

«Нет, варвары мы, безнадежные варвары, — с горечью думал он. — И страшно далеки мы от подлинной цивилизации и культуры…»

А еще на соседнем участке неустанно гремела музыка. Многочисленные охранники и прислуга днями напролет донимали его однообразной «попсой» музыкальных радиостанций или врубали на всю катушку стоявший на террасе огромный телевизор. Именно по этой причине, а также в силу многих других немаловажных причин он и разлюбил в последние годы бывать на своей маленькой, скромной дачке в Переделкине.

Любуясь своими розами и подставляя лицо розовеющим лучам клонившегося к закату майского солнца, он невольно прислушивался к тому, что монотонно бубнил этот ненавистный соседский телевизор. Сказать по правде, телевидение он вообще не любил. Считал его самым пошлым и навязчивым воплощением современной масскультуры. И слушал в основном только новости.

Все, что ему необходимо было узнать, он уже давно знал, благодаря неразлучному сотовому телефону. Теперь его интересовали только детали. Вернее, то, как они неизбежно будут интерпретированы беспардонными телевизионщиками. Надо отдать им должное — эти неповторимые мастера вдохновенного вранья выдавали порой совершенно удивительные пассажи.

Сообщения, которого он терпеливо ждал, по телевидению отчего-то до сих пор не передавали. Не передали его и в сводках новостей музыкального радио. Это затянувшееся молчание, наверное, можно было объяснить лишь определенной растерянностью тех компетентных органов, которые обыкновенно предоставляют информацию о подобного рода сенсационных событиях. А между тем ничего особенного не произошло. Просто, как говорится, «порвалась серебряная цепочка, и разорвалась золотая повязка, и разбился кувшин у источника… И возвратился прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который и дал его…». Ибо нет в этой жизни ничего вечного-долговечного. Особенно для тех, кто рискует.

— Дорогие телезрители, — после очередной рекламной паузы улыбчиво пропела дикторша, — в нашей вечерней программе произошли небольшие изменения. Следующую, 286-ю серию мексиканского телесериала «Розы и тернии» мы покажем вам через полчаса… — На террасе послышался разочарованный стон какой-то поклонницы упомянутого сериала, очевидно, из числа прислуги. — А сейчас в эфир выйдет специальный выпуск телепередачи «Криминальный канал»…

«А вот это уже любопытно, — подумал он. — Не иначе попрыгунья-стрекоза и сегодня своего не упустила…»

И, поднявшись, он направился в дом.

Небольшой японский моноблок коротко вспыхнул и молниеносно выдал на экран замечательную цветную картинку. В сопровождении известной мелодии из фильмов про Джеймса Бонда уже вовсю шла стремительная документальная заставка этой популярной в народе телепередачи. Взрывались и летели в пропасть горящие автомобили, размахивали руками и ногами бесстрашные омоновцы в камуфляжке и черных масках, строчили автоматы, огрызались пистолеты, разлеталась брызгами кровь, валились наземь убитые и раненые — словом, предисловие было изрядно крутое и впечатляющее. Именно такое, какое и должно быть у подобного рода дешевого и вульгарного кримдайджеста.

Наконец, стекая по экрану кровавыми буквами, промелькнуло само название телепередачи и тотчас появилась в кадре смазливая мордашка ее ведущей, которая в последнее время успела завоевать себе на этом деле столь же дешевую популярность.

— Добрый вечер. С вами Вероника Некрасова и «Криминальный канал»! — как всегда напористо произнесла она, как всегда блистательная и не в меру эротичная.

— Привет, стрекозочка, — усмехнулся он, устраиваясь поудобнее в старинном кожаном кресле перед телевизором. — Что это ты сегодня такая бледная? Не иначе волнуешься?

— Нам искренне жаль, что приходится отрывать вас от просмотра любимого телесериала, но трагическое событие, о котором мы собираемся вам рассказать, без преувеличения потрясло сегодня всю деловую Москву…

На экране появилась самоуверенная физиономия президента акционерной компании «Рострейдинг», который, развалившись на диване, охотно давал интервью какой-то иностранной телекомпании. Бегущая строка в низу экрана пояснила, что запись была сделана минувшей зимой.

— Этого человека еще сегодня утром можно было называть счастливчиком. Любимцем фортуны и преуспевающим бизнесменом…

И очаровательная стрекозочка начала перечислять многочисленные успехи этого новоявленного миллионера. Промелькнули на фотоснимках его роскошный подмосковный особняк, огромный лоснящийся черный «линкольн», хозяин «линкольна», выгуливающий мраморного дога и сам выгуливаемый тремя бритоголовыми охранниками, он же — сидящий в своем кресле в модерновом офисе на Новом Арбате, наконец, — покупающий очередную живописную мазню у какого-то патлатого авангардного живописца…

— Все это было еще сегодня утром, — заключила ведущая, взволнованное лицо которой снова появилось в кадре. — А примерно в час пополудни этого человека убили. Хладнокровно расстреляли из автомата вместе с двумя телохранителями в лифте одного из жилых домов по улице Академика Билюгина…

Следующий кадр невольно заставил его вздрогнуть. Это было окровавленное, искаженное смертью лицо бывшего президента акционерной компании «Рострейдинг», плавающего в луже крови на полу просторного грузового лифта. И тотчас оператор крупным планом показал его судорожно сжатую ладонь, в которой без труда можно было разглядеть небольшой кипарисовый крестик.

— Впечатляюще, ничего не скажешь, — произнес он и со вздохом откинулся на спинку кресла. — А ведь я тебя предупреждал, Игорь. По-хорошему предупреждал. В память об отце…

— Смерть приходит к людям по-разному. Но отвратительнее всех смертей та, которая приходит от рук наемного убийцы, — продолжала стрекозочка, теперь уже стоя с микрофоном в руке на фоне окруженного толпой подъезда того дома, где произошло убийство. — Убивать бизнесменов стало у нас сегодня в некотором роде модой. Отличительной чертой новорожденного и кровожадного российского капитализма. Редкий день в сводках криминальных новостей обходится без сообщений об очередной кровавой расправе, жертвами которых, как правило, оказываются предприниматели. Любимцы фортуны. «Новые русские», как мы их называем. Их убивают ежедневно и ежечасно. Быть бизнесменом в наше время опаснее, нежели быть солдатом на передовой. Сегодня на них идет настоящая охота без ограничений и правил. Охота на счастливчиков…

— Ох уж мне эта напыщенная риторика, — поморщился он. И потянулся к стоявшему на низком журнальном столике пакету с апельсиновым соком.

— В большинстве случаев эти убийства так и остаются нераскрытыми. А наемным киллерам, представителям одной из самых популярных ныне профессий, удается благополучно уйти от возмездия. Сегодняшний случай можно назвать редким исключением. Этот человек, — на экране на мгновение появилась оскаленная, с остекленевшими глазами физиономия раскинувшегося на траве мертвого громилы, — еще недавно считался одним из опаснейших преступников в России. Профессиональным наемником смерти, на счету которого были жизни десятков людей, большинство из которых, естественно, составляли бизнесмены. Недаром ему дали весьма красноречивую кличку — Шакал. Свое кровавое искусство он с блеском продемонстрировал и сегодня. Но волею судьбы сам был застрелен при попытке скрыться с места преступления…

Смазливую мордашку популярной тележурналистки сменило озабоченное лицо взмокшего от жары представителя следственной группы, который без особого энтузиазма вкратце обрисовал зрителям предполагаемую картину случившегося.

«Значит, поверили, — удовлетворенно подумал он. — Вот и славно… Шакал сделал свое дело. Шакал может умереть…»

— К сожалению, никакой дополнительной информацией следствие пока не располагает, — закончил свой монолог представитель компетентных органов.

— И все-таки что, по вашему мнению, послужило главной причиной этого несомненно заказного убийства? — напирала ведущая.

— Бизнес, — равнодушно пожал плечами взмокший сыщик.

— И поделом им, ворюгам! — яростно бросила какая-то озлобленная старуха, выхваченная телекамерой из толпы зевак. — Всех их перестрелять надо — капиталистов проклятых!

Засим идиллической картинкой из какого-то мифически благополучного мира последовала привычная рекламная пауза: все эти розовощекие детишки, аппетитно смакующие заморские сласти, бесконечные «сникерсы», «памперсы», «тампаксы» и прочая дорогостоящая дребедень, от которой, очевидно, и бесились такие вот озлобленные пережитки эпохи беззаботно счастливой нищеты.

После рекламной паузы снова включилась студия.

— К сожалению, «Криминальный канал» тоже не располагает более подробной информацией о причинах этого убийства, — продолжала ведущая. — Но одну предварительную версию мы все же попытаемся отработать…

— Пошла фантазировать стрекозочка, — презрительно усмехнулся он. — Ничего не скажешь: начиталась ты в детстве бульварных романов…

— Итак, совершенно очевидно, что главной причиной случившегося в очередной раз стал бизнес. Попросту говоря, безжалостная конкурентная борьба, в которой, как известно, выживает сильнейший. Не секрет, что в наше крутое время всякий большой бизнес в большинстве случаев непосредственно граничит с криминалом. И хоть об умерших традиционно подобает говорить только хорошее, мы все-таки рискнем приоткрыть некоторые туманные страницы в биографии покойного президента акционерной компании «Рострейдинг»…

— Любопытно, любопытно, — насторожился он. — И чем же ты собираешься нас удивить, девочка?

Перелистывать биографию покойного ведущая начала с завидного места ответственного сотрудника Министерства цветной металлургии, которое тот занимал в недавнем прошлом.

— Неудивительно, что приоритетным направлением деятельности созданной им акционерной компании «Рострейдинг» стала именно торговля русским металлом, интерес к которому у солидных покупателей за рубежом, как известно, никогда не ослабевал. Особенно теперь, когда эта разновидность бизнеса стала приносить отечественным предпринимателям и контрабандистам поистине баснословные барыши, — закончила тележурналистка.

Затем на фоне документальных кадров, сделанных в последние годы сотрудниками отделов по борьбе с экономическими преступлениями, протокольно-сухой голос диктора-мужчины вкратце поведал телезрителям некоторые статистические данные о невероятном размахе контрабандного вывоза из России цветных металлов. А также о том, что земля русская являла собой неистощимый кладезь практически всех редчайших элементов Периодической таблицы Менделеева, которые тоже, разумеется, пользовались у зарубежных покупателей повышенным спросом.

— Прекрасно осознавая всю ответственность за подобные голословные обвинения, — продолжала фантазировать ведущая, — мы не беремся утверждать, что такая солидная и авторитетная компания, какой считается «Рострейдинг», имеет отношение к контрабанде либо другим видам криминала. Мы просто приведем вам некоторые факты, взятые нами из разделов криминальной хроники популярных российских газет.

Факты и в самом деле были занимательные. К примеру: удивительная легкость, с которой компания «Рострейдинг» заключала многомиллионные контракты на вывоз за рубеж лома цветных металлов и не менее удивительная дешевизна этого стратегического сырья у российских поставщиков; загадочные случаи исчезновения крупных партий бесхозного металла со складов различных предприятий и документально подтвержденные факты предварительных переговоров с их администрацией представителей компании «Рострейдинг»; таинственные метаморфозы на таможне, когда вместо металлолома в железнодорожных вагонах или трейлерах при случайной проверке внезапно обнаруживались высококачественные никель или медь; и не менее таинственные факты бесследного исчезновения по пути следования целых железнодорожных вагонов или трейлеров; настораживающие случаи безвременной кончины предпринимателей и некоторых должностных лиц, так или иначе конфликтовавших с упомянутой компанией; наконец — бандитские нападения на ее автопоезда, сопровождавшиеся несколькими случаями гибели водителей. По отдельным фактам возбуждались компетентными органами уголовные дела, вскоре неизменно закрытые властным распоряжением сверху. А в некоторых случаях даже привлекался в качестве свидетеля сам президент акционерной компании «Рострейдинг»… Попросту говоря, это была явная провокация, когда зрителю на основании разрозненных и противоречивых фактов предлагалось сделать вывод о несомненной причастности погибшего к различным грязным махинациям.

— Какая дешевка, — брезгливо поморщился он. — Попсово работаешь, девочка. Хотя и довольно смело…

— Мы не пытаемся посмертно судить погибшего, — напомнила она. — Но только отрабатываем вместе с вами одну из версий. Надеемся, что начатое по факту убийства следствие окончательно расставит все точки в этой кровавой истории и поможет наконец прояснить саму во многом загадочную личность убитого. Судить же его может теперь один Бог, о котором, как мне кажется, он успел вспомнить в последние трагические мгновения своей жизни…

Пообещав телезрителям, что пресловутый «Криминальный канал» будет и в дальнейшем информировать их о ходе расследования убийства господина Широкова, очаровательная ведущая напоследок добавила:

— А тем из вас, кого интересуют подробности невероятных махинаций теневого бизнеса по контрабандному вывозу из России редкоземельных и цветных металлов, я настоятельно рекомендую приобрести новую книгу известного журналиста, ведущего отдела криминальной хроники еженедельника «Бизнес ньюс» Олега Удальцова, которая в ближайшее время выйдет в свет в одном из столичных издательств… Всего доброго! С вами была Вероника Некрасова и экстренный выпуск «Криминального канала»…

Смазливая мордашка звезды экрана сменилась пронзительным стоп-кадром из сегодняшнего репортажа — кипарисовый крестик в окровавленной руке убитого бизнесмена, — и на этом фоне, под столь же пронзительный трагический хорал из «Реквиема» Моцарта, потянулись снизу вверх желтые титры с именами создателей популярной телепередачи.

Разноцветный экран давно погас. А он все сидел и сидел в старинном кожаном кресле перед телевизором и напряженно думал. Потом со вздохом взял с журнального столика трубку мобильного телефона, уверенно натюкал на клавишах московский номер и замер в ожидании, задумчиво глядя на протянувшийся по дощатому полу косой шафрановый луч закатного солнца.

— Слушаю, — с готовностью ответила трубка.

— Вечер добрый, Виктор Степанович. Это опять я… Скажи, ты телевизор смотришь? — как бы ненароком поинтересовался он.

— Так точно, — невидимо напрягшись и как будто даже вытянувшись перед ним во фрунт, четко, по-военному ответил собеседник.

— Вот и славно. Значит, ты уже в курсе, чем потчует дураков эта сладкоголосая птичка… Любопытно узнать: что ты по этому поводу думаешь?

— Я? Гм… Удавить ее мало, вот что.

— Ну зачем же так сурово? — снисходительно усмехнулся он. — Пусть себе поет. Народ у нас такие песенки любит… Ты мне скажи лучше, что ты насчет этой так называемой новой книги думаешь? Серьезно это или…

— Очень серьезно… — решительно отозвалась трубка. — Мы уже имели дело с этим У…

— Никаких имен! — тотчас властно перебил он.

— Совершенно неуправляемый тип, — пояснил невидимый собеседник. — И такой же отчаянный…

— А в его распоряжении могут оказаться сколько-нибудь серьезные материалы?

— Несомненно. Такой, как говорится, без мыла в ж… влезет…

— Вот как, — покачал головою он. — Жаль. Очень жаль… Значит, ты понимаешь всю неуместность подобного рода публикации?

— Так точно! — с готовностью ответила трубка.

— Что ж, сегодня ты доказал, что я могу отчасти тебе верить, — он сделал многозначительную паузу. — Но чтобы окончательно завоевать мое доверие, этого недостаточно… В общем, я поручаю тебе принять необходимые меры…

— Какие будут распоряжения?

— Только одно: тщательно все проверь и… действуй по обстановке, Виктор Степанович… Вопросы есть?

— Нет вопросов! — твердо ответил собеседник.

— Очень хорошо. А теперь скажи, что там насчет дискеты слышно?

— Ищем…

— Значит, плохо ищете… Так, Виктор, рой землю, зубами грызи! Но отыщи мне дискету. Она должна быть у него. Это я знаю точно… Ее необходимо найти. Любой ценой! Слышишь? Чтоб не существовала она в природе…

— Найдем… Головой ручаюсь…

— Вот именно, что головой, — усмехнулся он. И отрезал холодно: — Все. Об исполнении докладывать немедленно…

И тотчас вырубил телефон.

Через полчаса в лиловых вечерних сумерках он уже бродил со старой садовой лейкой (иного способа поливки он решительно не признавал) вокруг огромной благоухающей клумбы и любовно поливал свои дивные розы. И думал с грустью все о том же: что люди в этой нелепой стране, в сущности, не любят цветы. Потому, наверное, они и остаются до сих пор такими варварами…

Крылатское

Давно она так не выматывалась. Очень давно. Не выматывалась и морально, и физически. Почти до полного изнеможения.

Вернувшись после съемок на студию, Ника развила бурную деятельность. В то время как Лелик в АВЗ также лихорадочно перегонял и монтировал отснятые материалы, она первым делом бросилась к Мостовому и всеми правдами и неправдами выбила у него разрешение на выход в эфир экстренного выпуска «Криминального канала». Мягко попеняв ей за невыполненное обещание, Виталий Сергеевич наконец согласился, однако недвусмысленно намекнул, что теперь Ника была вдвойне его должницей. Впрочем, она и сама прекрасно осознавала, что ей неизбежно придется расплачиваться с этим… Но слава Богу — не сегодня.

Затем Ника полетела в монтажную. Убедилась, что Лелик, как всегда, великолепно справляется со своей задачей, и сломя голову помчалась в информационный центр. Ведь нужно было успеть собрать хоть какие-нибудь факты о деятельности компании «Рострейдинг». К счастью, упомянутая компания тоже успела изрядно «засветиться» в периодической печати. И всеведущий компьютер, куда были введены наиболее интересные материалы из криминальной хроники, вскоре выдал ей более чем любопытную информацию и расторопно отпечатал ее на принтере. Окрыленная этим, Ника тотчас забросила раздобытый компромат Лелику, а сама принялась названивать Половцеву. Ей повезло и на этот раз. Славка оказался на Петровке и авторитетно подтвердил Никины догадки, пообещав ей при необходимости подбросить что-нибудь новенькое по контрабандному вывозу металла. С тем Ника и вернулась в АВЗ, где приступила вместе с Леликом к окончательному монтажу телепередачи.

В половине восьмого все было готово. Изрядно взмыленные, Ника и Лелик успели наскоро дернуть по сигарете — ну как тут было удержаться? — и помчались в центральную аппаратную. Как выяснилось, никакой информации об этом убийстве ни по радио, ни по ТВ пока не поступало. И оба бурно возликовали, узнав, что первыми выдадут в эфир сенсационный репортаж…

Домой она ввалилась около десяти. Не в силах даже сбросить туфли, кое-как доползла до стоявшего в гостиной дивана и рухнула на него почти в состоянии трупа. Господи, ну и денек выдался у нее сегодня — просто какая-то «черная пятница»! Единственное, что отчасти поддерживало Нику в эти минуты, было только сознание выполненного долга. Что ни говори, даже в этой сумасшедшей работе были свои положительные стороны.

Немного отдышавшись, Ника отправилась в ванную. Встала, по обыкновению, под ледяной душ и, наконец, почувствовала, что начинает оживать. Вот она — обратная сторона славы: на экране ты всегда как огурчик, а дома — точно выжатый лимон. И вдобавок ко всему, пропущенный через мясорубку. Кстати, а ведь она, кажется, целый день ничего не ела?

Первый звонок раздался в тот момент, когда Ника, наплевав на ежедневную борьбу за фигуру, с аппетитом уплетала слегка зачерствевшую французскую булку, запивая ее прямо из пакета фруктовым кефиром. Звонил Виталька.

— Поздравляю, старуха, — устало произнес он. — Похоже, сегодня ты всех обошла на повороте.

— Угу…

— По-моему, клево получилось. Хотя, между нами, ты здорово рискуешь… В общем, надо бы мне сказать тебе насчет этого дела пару слов. Может, как-нибудь пересечемся?

— Угу…

— Чем это ты там занимаешься?

— Ужинаю, — едва не подавившись, с набитым ртом пробубнила Ника.

— А… Хорошее дело. Я бы тоже не отказался. А дома хоть шаром покати…

— А ты сейчас где?

— В прокуратуре, конечно. У меня с ней, похоже, роман без взаимности… Только что был у начальства, — пояснил Виталька. — «Сундуки» здесь такой шорох навели! Царю уже из Госдумы звонили. Создают там специальную комиссию, чтоб контролировать ход расследования. Думаки наши всенародные…

— Слушай, Виталька, — неожиданно предложила Ника. — А может, ты прямо сейчас ко мне заедешь? Что-то тоска у меня такая… Сама не пойму отчего.

— Тоска, говоришь? А пожрать у тебя что-нибудь есть?

— Ask! Сейчас немного оклемаюсь и сварганю тебе на скорую руку… Правда, приезжай, а, Виталик? Мы с тобой «Наполеончику» дерябнем по старой памяти…

— Соблазняешь, — усмехнулся Калашников. — А я вот возьму и приеду. Могу, между прочим, и на ночь остаться.

— Ну… так мы с тобой не договаривались. А впрочем, посмотрим… Господи, отчего же мне так хреново? — с удивлением подумала вслух Ника.

— Не горься, старуха. Все образуется… Ну так я погнал?

— Угу…

Пока Виталька мчался к ней на своем «харлее» через вечернюю Москву, Ника, немного оклемавшись, принялась соображать ему ужин, размышляя между делом о причинах охватившей ее непонятной тоски.

На первый взгляд причин для этого как будто не было. Репортаж она сбросила. Забойный репортаж. Что косвенно подтверждали обрушившиеся на нее девятым валом телефонные звонки. Приняв несколько поздравлений, Ника в конце концов махнула на них рукой и вырубила оба телефона. Может она, в самом деле, просто отдохнуть?!

Однако тоска, навалившаяся на нее еще на студии, от этого меньше не стала и вскоре превратилась в настоящую хандру.

«И почему я такая дура? — размышляла Ника. — Ведь все у меня, как говорится, о’кей, а я хандрю…»

Хандрить она ужасно не любила. Хотя, надо признаться, случались в ее жизни такие серенькие минутки. И случались, увы, довольно часто. Причины для этого были всякий раз разные. Чаще всего — просто усталость или раздражение, которые Ника успешно преодолевала, занявшись домашним хозяйством. (Трудотерапию она вообще считала лучшим средством от всех болезней.) Но сегодня был какой-то особенный случай. И Ника безуспешно пыталась разобраться в его причинах.

Наскоро сварганив весьма аппетитный и эстетичный ужин, а в этом она была непревзойденная мастерица, Ника с облегчением перевела дух, переоделась в изысканное алое кимоно из тончайшего шелка, которое бывший второй муж в свое время привез ей из Японии с очередных соревнований, затем уселась на кухне у окна и вдруг, как бы взглянув на себя со стороны, разом поняла главную причину своей загадочной хандры. В эти минуты она, сама того не желая, была похожа на женщину, которая с волнением ждет своего любимого и единственного. В чем, собственно, и заключалась вся загадка. Господи, да ведь у нее просто сто лет не было мужика! Натурально не было — во всех смыслах…

Тут Ника со стыдом вспомнила, как пару дней назад, принимая ванну, она так изрядно забалдела, что не захотела вылезать оттуда, когда вся вода уже слилась, и в этом состоянии блаженного кайфа, размечтавшись, даже не заметила, как невольно начала ласкать сама себя… И это она — признанная звезда телеэкрана, которую, несомненно, мечтали трахнуть сотни тысяч, если не миллионы мужиков по всей России! Одним словом, полный атас, как говорил Виталька.

Теперь Нике стало окончательно ясно, почему она вдруг с бухты-барахты пригласила его приехать. Это притом, что по дороге домой сама мечтала лишь об одном — поскорее добраться до постели и уснуть.

«Все, дошла, — с ужасом подумала Ника. — А может, так оно и лучше. Ведь Витаська мне как будто не чужой…»

Нетерпеливый звонок в дверь вовремя прервал ее грустные мысли — его звонок. И Ника с замирающим сердцем, как влюбленная дурочка, опрометью бросилась открывать, разумеется мимоходом взглянув на себя в зеркало. «Ну и курица! А впрочем, сойдет для сельской местности…»

Усталый, чумазый, улыбающийся Виталька стоял на пороге со шлемом в одной руке и чудесным букетиком ландышей в другой.

— Ой, какая прелесть! — растаяла Ника. К ней уже сто лет никто вот так запросто с цветами не приходил. — Спасибо, Виталик… — И чмокнула милого друга в щеку.

— Жрать хочу, старуха, полный атас! — первым делом заявил ее долгожданный гость.

— Ну так валяй мыть руки! — невозмутимо бросила Ника. — Полотенце сам знаешь где…

— А можно я по-быстрому нырну под душ? — неуверенно спросил он.

— Можно, милый. Даже нужно, — улыбнулась Ника и поспешила на кухню подыскать для ландышей подходящую посуду.

Перебирая разнообразные изящные вазочки, она слышала, как весело зашелестела вода в ванной. Как Виталька, блаженствуя под душем, что-то негромко мурлыкал себе под нос. Похоже, очередной хит из «Роллингов». Вспомнила невольно, как в свое время они плескались под душем вместе и тоже, раздухарившись, что-то такое пели, кажется, «Желтую подводную лодку»… И внезапно почувствовала, как по щеке у нее заскользила предательская слеза. Господи, как же это было хорошо — хоть на мгновение ощутить себя обыкновенной бабой! Которая просто любит, заботится, ждет. И к которой каждый вечер приходит он. Только не на ночь, а к домашнему очагу… Ну почему, почему она не могла жить так всегда?!

«Нет, нет — прочь эти кисельные мысли!» — и Ника решительно смахнула слезу широким рукавом кимоно.

— Кажется, ты что-то хотел мне сказать? — зевая, спросила Ника.

— Бу-бу-бу, — выразительно пробубнил Виталька. Зверски оголодавший, он не особенно церемонился с ее изысканной сервировкой, а просто сгреб к себе все эти многочисленные вазочки, блюдечки, розеточки и жадно запихивал их аппетитное содержимое себе в рот. — Пожрать для начала можно? — проглотив очередную порцию, обиделся он.

Ника с материнской нежностью улыбнулась. Что ни говори, подобное отношение к кулинарным способностям было все-таки чрезвычайно отрадно для любого женского сердца.

Когда Виталька наконец поел и удовлетворенно изрек: «Давненько меня так не угощали…» — Ника подвинула ему извлеченную из загашника початую пачку «Ротманс» и мягко сказала:

— На, миленький, покури…

И оба принялись самозабвенно обкуривать друг друга.

— Ты что затосковала-то, старуха? — по-свойски спросил Калашников. — Разве ты не крутая баба?

— Да, я крутая, — горько усмехнулась Ника. — Круче некуда…

— И все-таки?

— Не знаю, устала, наверное, — неумело солгала она. — До сих пор вся эта жуть перед глазами стоит. Бр-р!

— Да уж — неповторимо устойчивые впечатления…

— Знаешь, — доверительно призналась Ника. — Наверное, я просто дура… В общем, по-дурацки я как-то живу. Кручусь целыми днями как белка в колесе. И все кругом суетятся, как мухи, и гудят, гудят, гудят… А прихожу домой — и вдруг такая пустота! И никто — никто меня здесь не ждет. Никому-то я не нужна… — Ника сокрушенно вздохнула, глотнула еще коньячку и задумчиво сказала: — Может, мне собаку купить?

— И камин… Обязательно растопи камин, — усмехнулся Виталька. — Чтоб было совсем как у Бунина… — И вдруг укоризненно произнес, глядя ей прямо в глаза: — Рожать тебе надо, старуха. Рожать. Пока не поздно…

Ника мучительно стиснула зубы.

— Нет… Не надо об этом… — встряхнула смоляными волосами. Взяла себя в руки. И деловито спросила: — Так что ты хотел мне сказать насчет передачи?

— Ничего особенного, — пожал плечами Виталька. — Вышло у тебя клево. Только очень уж в лоб. А «сундуки» этого не любят.

— Плевала я на твоих «сундуков», — небрежно отмахнулась Ника.

— А если ненароком накатят на тебя телегу за клевету?

— И на телегу я тоже плевала!.. И потом, кто накатит-то? Мертвые, как известно, не только не потеют, но и не кусаются, — в стивенсоновском духе отшутилась Ника.

— Мертвые-то не кусаются. А вот их живые и нежно любимые родственники еще как…

И Виталька вкратце рассказал ей то, что ему удалось сегодня узнать о ближайших родственниках погибшего.

— Но все это, конечно, фигня… Понимаешь, я хотел тебе сказать… В общем, зря ты насчет этой новой книги в эфире сморозила.

— Почему зря? Олежке же нужна реклама?! Так чего, спрашивается, ждать?

— Реклама нужна, — насупился Калашников. — Но ведь книга-то еще не вышла… И потом, кажется, он хотел опубликовать ее после того, как этим делом займется прокуратура.

— А разве она, вернее, ты еще не занялся?!

Виталька задумчиво кивнул.

— Влип по самые ягодицы… А ты все равно зря. — Глаза его были очень серьезны, когда он взглянул на Нику. — Дело это действительно нешуточное. Одним словом, всякое может ненароком произойти. В том числе и с тобой…

— Ты что же, намекаешь, что я его подставила? — в свою очередь обиделась Ника. А в глубине души не на шутку испугалась за Олежку: «Правда, что же это я, не подумавши, сморозила, идиотка?!»

— Не обижайся, старуха, — со вздохом сказал Виталька. — Я ведь не просто так сдуру языком болтаю… Тут, блин, такая гнусная картина открывается…

— Может, наконец, расскажешь, что ты сегодня раскопал?!

— Только не сейчас, — решительно отрезал Виталька. — Не хочу поганить этой блевотиной такой, гм, романтический вечер. И вообще, это тайна следствия. Я и так уже схлопотал по балде за то, что тебя с твоими архаровцами со студии вызвал…

— Виталик, миленький, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна! — оживилась Ника. — Это же моя лучшая передача! — И она нежно положила свою руку поверх его руки.

— Благодарна, говоришь? — усмехнулся Калашников. — И на какую же форму благодарности я в таком случае могу рассчитывать?

Ника смущенно опустила глаза и попыталась убрать руку, но он тотчас накрыл ее своею.

— Ты что, не наелся, что ли? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Наелся. До отвала. А десерт? — как выражаются пошляки.

— Ну чего ты, в самом деле, как маленький?

— Ага. Как мальчишка. И вообще, трахомания у меня, — Виталька горько усмехнулся и сокрушенно вздохнул. И неожиданно признался с горечью: — Прости, старуха… С этой собачьей работой совсем в монаха превратился. Даже и не помню, когда в последний раз этим занимался.

— Виталик, миленький. — На глаза Нике навернулись слезы. Оказывается, они были товарищами по несчастью! — Бедненький мой, хороший… Знаешь, а я ведь… Я ведь тоже…

И тут Ника натурально заплакала. Заплакала без всякого стыда и совести. От тоски, усталости, пустоты. От вечного неизбывного своего одиночества. От того холодного ужаса перед невыразимой жестокостью и бессмысленностью жизни, которые она невольно испытала сегодня. От всего… Эти невыплаканные слезы копились в ней очень, очень давно. Порой они начинали душить ее. Но так и оставались невыплаканными. Потому что не привыкла она хныкать. Да и не было рядом подходящего мужского плеча, чтобы вот так просто упасть на него и дать наконец себе волю.

Впрочем, похоже, теперь такое надежное плечо у нее появилось. И не только плечо, но и все остальное. Например, руки. Господи, какие руки! Что они с ней делали!.. И губы. Эти нежные, бесстыдные губы! Ой, мамочка! А! О… Боже мой, какое блаженство!..

Через полчаса, разомлевшая и умиротворенная, чувствуя необыкновенное облегчение и освежающий прилив сил, какой нередко испытывают женщины после любви, Ника раскинулась поперек своей широкой постели, машинально продолжая ласкать благодарными пальцами мускулистое Виталькино тело.

— Ну что, старая, теперь поясницу не ломит? — отдуваясь, пошутил он.

Ника блаженно застонала. Она чувствовала себя заново родившейся, словно птица феникс. И просто не находила слов, чтобы выразить свое состояние.

— Я улетела, — наконец выдохнула она. — Как в тот раз, когда эта шалава меня с самолета сбросила…

— Какая шалава? С какого самолета? Старуха, ты что, бредишь?!

— Прости, милый, но, кажется, мне надо пи-пи, — прошептала Ника и, жеманно поеживаясь, выскользнула из его объятий.

Вернувшись в спальню, она сладострастно потянулась, буквально кожей чувствуя, как он с наслаждением наблюдает за ней в полутьме, затем, включив интимный сувенирный ночничок, чтобы Виталька мог полюбоваться ею как следует, сделала несколько лебединых танцующих па и принялась копаться в своих магнитофонных кассетах.

— Ты что потеряла-то? — шепотом спросил он.

— Сейчас, сейчас. Подожди… Ах вот, нашла!

Вспыхнув разноцветными огоньками, чуть слышно загудел огромный музыкальный центр. И вскоре из расставленных на серванте мощных колонок тихонько полилась чарующая, божественная мелодия Франсиса Лея из «Антидевственницы». (Ника про себя называла ее «Посвящение в Эммануэль».) Под эту колдовскую мелодию, располагавшую не к торопливым кроличьим ласкам, но к размеренному, утонченному наслаждению, Ника, что уж греха таить, любила заниматься любовью. Она заводила и раскрепощала ее, пробуждая самые дерзкие и лирические сексуальные фантазии. Нечто подобное Ника намеревалась исполнить и теперь, если бы Виталька сдуру весьма прозаично не заявил:

— Слышь, старуха, а не принесешь ты мне холодного пивка?

Разумеется, она принесла. И кое-какие остатки со своего романтического стола тоже захватила. Но настроение было решительным образом испорчено. И Ника, как была — нагишом, вышла на балкон покурить.

Усевшись в неизменно стоявший там уютный шезлонг, в котором ей по утрам иногда удавалось позагорать, она забросила стройные ноги на перила, пыхнула зажигалкой и жадно затянулась. На двенадцатом этаже, где жила Ника, было, надо признаться, довольно прохладно. И похоже, собирался дождь. И как будто уже накрапывал. Но она, изрядно разгоряченная этой вулканической вспышкой страсти, ничего не замечала и с закрытыми глазами продолжала кайфовать, слушая доносившуюся из спальни божественно развратную мелодию.

Где-то на обочине ее сознания, словно грозовые тучи, бродили угрюмые тени временно расступившихся многочисленных проблем и хлопот, кровавые воспоминания минувшего дня и смутная тревожная мысль: «Что день грядущий мне готовит?» Но в душе у нее, безоблачной и окрыленной, ярко светило солнце. Как немного, оказывается, нужно женщине для минутного счастья!

Внезапно Ника почувствовала, как Виталькины чуткие пальцы осторожно ложатся ей на плечи, стекают капельками на грудь, бегут волнующими мурашками по животу — ниже и ниже… Потом все ее обнаженное тело опутал и принялся ласкать прохладный и одновременно огненный дождь. Хлестнул на мгновение сладостной болью и вошел в нее, наполняя изнутри восторженной легкостью полета… И в самом зените наслаждения, задыхаясь и глотая жаждущими губами воздух, Ника на мгновение приоткрыла глаза и тут только поняла, что дождь и правда осыпает их блестящими прохладными струями, а в окнах соседних домов, к счастью, не было ни одного огня. И успела подумать: «Господи, что же это мы вытворяем, сумасшедшие?!» И тотчас, исступленно вскрикнув, полетела в разверзшуюся под нею невыразимо прекрасную бездну…

Часть вторая

MASTER OF PUPPET

(Властелин марионеток)

2 июня

Лондон. Англия

Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма. К счастью, так и не воплотившийся ни в мировом масштабе, ни в отдельно взятой стране.

И вокруг Хайгейтского кладбища в старинном городе Лондон тоже, между прочим, бродит призрак. И вдобавок — с бородой. Призрак Карла Маркса. Так, во всяком случае, утверждают очевидцы. А уж верить им или нет — это, как говорится, дело ваше.

Ни в тот, ни в другой призрак Катя, разумеется, не верила. Зато очень заразительно смеялась, когда во время экскурсии по Лондону ей рассказали эту историю. И как тут было не рассмеяться, при ее вопиющей политической безграмотности? Ведь Карла Маркса она никогда не читала; о коммунизме же, хоть родилась и выросла в России, знала только понаслышке. И тем более не разгуливала по ночам вокруг Хайгейтского кладбища…

По правде говоря, Катя до сих пор не могла понять: что же, собственно, произошло и почему она вместо выпускных экзаменов вдруг оказалась в Англии?

Просто на следующий день после Федюшкиных именин отец неожиданно вызвал их с Сергеем к себе в офис и заявил, что они должны на время уехать из России.

— Но почему, папа? — удивилась Катя. — У меня же на носу экзамены!..

— Чепуха, — отрезал Игорь Николаевич. — Потом сдашь. Когда вернешься. Если захочешь, я пришлю тебе твоих экзаменаторов на дом…

Казалось, он был чем-то серьезно озабочен, хоть и старательно это скрывал. Не укрылось от Кати и то, что вокруг отца была значительно усилена охрана и сам воздух в офисе был пронизан необъяснимым чувством опасности.

— Ничего не понимаю. Что происходит, папа?

— А тебе и не нужно ничего понимать, мартышка. Завтра утром вам привезут документы и деньги. А вечером вы уже будете гулять по Лондону…

— Но мы не собирались в Лондон!

— Хватит разговоров! — вспылил Игорь Николаевич. — Я сказал: ты едешь в Англию! И вернешься, когда… Когда все утрясется. Ясно?

— Ясно, папа, — смирилась Катя, у которой вдруг промелькнула смутная догадка, что этот внезапный отъезд мог быть связан с подслушанным ею странным разговором. — Мы едем с Сережей?

— Разумеется, — несколько смягчился отец. — Отдыхайте. Развлекайтесь. Ходите по музеям. Можешь, кстати, смотаться в Оксфорд, познакомиться с обстановкой… И не вздумайте мне звонить! — строго предупредил он. — Я сам буду с вами связываться.

— Хорошо, папа.

— Все, мартышка. Давай я тебя поцелую. И можешь идти. А ты, Серега, останься. Еще на одну минуту…

— Что он тебе сказал? — с тревогой спросила Катя, когда Сергей вернулся к ней в машину.

— Так, ничего особенного. Служебные инструкции.

— А почему ты такой бледный? Я же вижу — что-то происходит. Неужели ты мне не расскажешь?

Охранник напряженно вздохнул.

— Понимаешь, Катюша, так будет лучше… В общем, я дал слово…

— Понимаю, — нахмурилась Катя. — На папу кто-то наезжает… Но при чем здесь мы?

— Именно поэтому нам с тобой лучше уехать, — улыбнулся Сергей. — Ведь мы будем вместе. Разве ты не рада? — И, обняв девушку, он нежно поцеловал ее в губы.

— Сереженька, миленький! Я… Я счастлива…

Как и было обещано, на следующий вечер они уже бродили по улицам Лондона.

Тому, кто отродясь не бывал в Англии, не дышал этим воздухом, не видел собственными глазами, что такое настоящие вековые традиции и освященная ими свобода, бесполезно рассказывать об этом великом городе, перечислять удивительные его достопримечательности и всячески дразнить неутоленное воображение. Уж лучше, как говорится, продав последнюю рубаху, самому увидеть Лондон и умереть. А можно и пожить еще немного — набравшись опыта, как при желании могли бы жить все уважающие себя люди. Если бы, конечно, все они были англичанами.

В том, что англичанами надо родиться, и Катя и Сергей убедились довольно скоро. Как убедились и в том, что Бог, создавший эту удивительную страну, тоже, несомненно, был англичанином. О чем безоговорочно и заявил в одном из своих романов знаменитый писатель Делдерфилд, которого в России отчего-то почти не знали.

Первую ночь они провели в роскошном отеле вместе с населявшими его разнообразными богачами: американскими миллионерами и миллионершами, арабскими шейхами, нефтяными магнатами и прочей блистательной публикой. Затем, чувствуя определенную неловкость, Катя согласилась на предложение Сергея снять на время небольшой уютный домик где-нибудь в тихом районе Лондона, чтобы пожить в нем просто и по-домашнему. Правда, выложить за это удовольствие пришлось не меньшую сумму, чем за ночь в пятизвездочном отеле, но, к счастью, Игорь Николаевич так щедро снабдил их средствами, что о деньгах они могли просто не думать.

Затем началась англомания. То отчасти маниакальное состояние, когда от музеев и достопримечательностей буквально идет кругом голова, но остановиться и перевести дух совершенно невозможно. Так что от неизбежного обморока спасали обоих только молодость и соответствующая крепость организма.

За несколько дней они успели обойти по меньшей мере половину из тридцати самых знаменитых лондонских музеев. Начали же, разумеется, с визита к королеве, вернее, с осмотра ее дворца, временно распахнувшего свои двери для туристов. О, там было на что взглянуть! Было отчего и упасть в обморок… Вместе с разноязыкой толпой туристов, облепившей решетку Букингемского дворца, завороженно следили, как отряд королевских гвардейцев в ярко-красных мундирах, с надвинутыми на глаза высокими медвежьими шапками, выделывал посреди двора ритуальные строевые эскапады, скорее напоминавшие театральное действо. Но больше всего понравились Кате замыкавшие строй шотландские волынщики в забавных клетчатых юбочках.

Побывали они и в знаменитом Британском музее, отчасти похожем на гигантскую лавку всевозможных древностей, свезенных (а может, просто украденных?) не особенно щепетильными британцами едва ли не со всего света. И в не менее знаменитом Тауэре, где, наряду с историческими реликвиями, имели счастье лицезреть реликтовых здешних ворон, от благополучия которых, по легенде, зависела судьба британской монархии. О чем и поведал Кате весьма колоритный старый бифитер в украшенном многочисленными регалиями средневековом красном камзоле, красных же чулках и с традиционной седой бородой — живое воплощение того внушительного старикана, который был изображен на бутылках знаменитого английского джина.

Не обошли стороной и музей восковых фигур мадам Тюссо, в котором каждый из посетителей имел уникальную возможность сфотографироваться с любой из представленных в нем более чем трехсот разнообразных знаменитостей. Катя, поразмыслив, выбрала наследного принца Чарльза, которому она хотя бы отчасти попыталась заменить его злополучную жену. Сергей же, скорее из духа противоречия, снялся в обнимку с несчастной принцессой Дианой.

И уж конечно навестили бессмертного Шерлока Холмса, заглянув к нему на Бейкер-стрит, 222-б, где среди десятков фотографий киноактеров, в разные времена сыгравших знаменитого сыщика, с радостью обнаружили и нашего Бориса Ливанова, который, что ни говори, был в этой роли несравненно лучше других…

Когда музейная лихорадка начала понемногу ослабевать, оба полюбили неторопливо бродить по улицам Лондона, коротать время за кружкой пива в каком-нибудь уютном старинном пабе, вроде «Old Cheshire Cheese» на Флит-стрит, знаменитого еще и тем, что в нем некогда любил хлебнуть пивка будущий вождь мирового пролетариата. Или вместе с другими влюбленными парочками запросто поваляться на травке в живописном и любимом лондонцами Гайд-парке. И конечно, заниматься любовью в любое время дня и ночи, чему изрядно способствовал арендованный ими старинный комфортабельный домик в Кенсингтоне.

Благодаря избытку наличных и хорошему знанию английского, которым Катя владела в совершенстве, оба не испытывали в Лондоне практически никаких проблем, если не считать левостороннего движения. По этой причине им даже пришлось отказаться от найма собственного автомобиля и довольствоваться такси, роль которого неизменно исполнял огромный, поблескивающий черным лаком, несколько старомодный «плимут» с непривычно высокой крышей, чтобы джентльмен мог садиться в машину, не снимая своего цилиндра.

Одним словом, неожиданное путешествие в Англию оказалось для обоих не только познавательным, но и приятным. И если бы не постоянное чувство тревоги, овладевавшее Катей, когда она думала об отце, ее можно было без преувеличения назвать совершенно счастливой. Но счастье, как это нередко бывает в жизни, оказалось недолгим. Ибо на исходе первого летнего дня его напрочь перечеркнула страшная и непредвиденная катастрофа…

Кенсингтон

Утро

Сергей проснулся с жуткой головной болью. Это и неудивительно после того, что произошло с ним вчера. Вернее, минувшим вечером. А произошло нечто отвратительное и невероятное. Попросту говоря, он напился. Напился впервые за несколько лет добровольного сухого закона, который Сергей установил себе сам, решив стать профессиональным охранником. Отчасти нарушить его он позволял себе лишь иногда, и то лишь по настоянию своих хозяев. А минувшим вечером неожиданно сорвался. И выхлестал за ночь две бутылки шотландского виски. Черт побери, и как же это могло случиться?!

Остаток ночи Сергей провел на диване в гостиной. Спал не раздеваясь, свалившись без сил, когда пить оказалось уже больше нечего. И теперь, обхватив голову руками, он сидел на этом самом диване и тупо соображал: что бы такое могло привести его в чувство? Пожалуй, только «Алказельцер». Но этого чудодейственного средства в его небольшом багаже не было и не могло быть. Значит, придется довольствоваться ледяным душем…

Посетив роскошную ванную, Сергей и в самом деле почувствовал себя несколько лучше. Но теперь он, по крайней мере, уже сумеет доковылять до ближайшей аптеки.

Его модный итальянский костюм, купленный еще в Москве специально для этой поездки, оказался безнадежно испорчен густым пятном подсохшего кетчупа, который Сергей по пьянке опрокинул вчера себе на брюки. И надо же было так по-свински надраться! Что ж, остается идти в джинсах и новенькой футболке, с эмблемой приближающегося футбольного чемпионата.

Прежде чем выйти из дома, Сергей на всякий случай поднялся на второй этаж и постучал к Кате. Ответа, разумеется, не последовало. За дверью идиллической спальни, где еще недавно они так мило проводили время вдвоем, стояла мертвая тишина. Похоже, «морковка» вчера тоже изрядно надралась и теперь будет дрыхнуть аж до самого вечера.

«Кретин! — мысленно выругал себя Сергей. — И какого черта ты с ней разоткровенничался? Знал ведь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Вот и расхлебывай теперь эту кашу!..»

Постучал для верности еще раз. Подождал еще минуту. И со вздохом отправился в аптеку.

Был прохладный летний денек, совершенно в английском духе, с низкими серыми облаками и поминутно накрапывающим мелким дождиком. Респектабельный городской район, застроенный увитыми плющом аккуратными и красивыми домами в том же английском духе, казался почти вымершим. По традиции местные жители неизменно отправлялись за город на уик-энд. Лишь в одном месте Сергей встретил небольшой автофургон мясника да, проходя мимо стоявшей под деревом огромной коробки из-под телевизора, с удивлением заметил обитавшего в ней местного бомжа, который, зевая спросонья, лениво болтал с кем-то по сотовому телефону (!). Впрочем, подобная картина здесь никого не удивляла.

«А ведь шеф вчера так и не позвонил, — с тревогой подумал Сергей. — И не настолько уж я был пьян, чтобы не услышать его звонка…»

Между тем до сих пор Игорь Николаевич, как и обещал, ежедневно звонил им сам. Расспрашивал, все ли в порядке. Не «ухвостились» ли за ними какие-нибудь подозрительные личности. Интересовался, не нужно ли подбросить еще денег. А позавчера вдруг точно в воду канул. И это необъяснимое молчание наводило Сергея на самые мрачные мысли. Уж он-то хорошо знал, что их скоропалительный отъезд был вызван чрезвычайными обстоятельствами…

Слегка промокший, Сергей наконец добрался до местной аптеки, где пожилой улыбчивый колобок в круглых очках, как водится, посетовав на погоду, охотно выдал страдальцу за более чем щедрую плату две упаковки спасительного лекарства. А узнав, что молодой и, как видно, состоятельный русский не является членом пресловутой русской мафии и мирно проживает по соседству, даже предложил ему напрокат свой зонтик. От этой дружеской услуги Сергей деликатно отказался. И, поколебавшись, спросил, откуда здесь можно позвонить в Москву. О, сэр, это у нас без проблем, расплылся в улыбке колобок. Ближайший автомат за углом. А если сэр пожелает, можно будет позвонить прямо из аптеки, намекнул он, косясь на толстый Сергеев бумажник. (Эти странные русские повсюду расплачивались только наличными!) Предложение было с благодарностью принято. И пока Сергей безуспешно пытался связаться с Москвой, хозяин аптеки успел сварганить ему горячего чая. А еще говорят, будто англичане традиционно чопорны и высокомерны.

Дозвониться до шефа оказалось значительно труднее, нежели предполагал Сергей. Ни один телефон в офисе почему-то не отвечал, что могло бы показаться полнейшим абсурдом, если бы не было неопровержимым фактом. Не отвечал и телефон в его загородной резиденции. «Черт побери, только не это!..» — холодея, думал Сергей. И в самом деле: только этого ему сейчас не хватало…

Если произошло худшее, чего при любом раскладе полностью исключить было нельзя, Сергею неизбежно предстояло как-то сказать об этом Кате. Сказать после того, что он уже, на свою голову, ляпнул ей минувшим вечером. И этим, в сущности, добить ее окончательно. Уж лучше бы он вчера откусил себе язык! А впрочем, после драки кулаками не машут. К счастью, до драки дело вчера так и не дошло. Хотя Катя, надо признаться, была очень близка к тому, чтобы броситься на Сергея с кулаками.

А началось все с обычной застольной болтовни, пустяковой и невинной. Изрядно уставшие после очередной прогулки по Лондону, большую часть которой они проделали пешком, оба решили никуда больше не выходить и поужинать дома. Прикупили по дороге кое-каких продуктов. И Катя, возможно впервые в жизни, мужественно принялась за стряпню. Надо отдать ей должное: барское воспитание еще не успело до конца убить в ней врожденные задатки обыкновенной женщины. И когда Сергей наконец попробовал приготовленный ею легкий ужин, оказалось, что «морковка» все-таки умеет кое-что делать своими руками.

За столом, конечно, разговорились. Катя, по обыкновению, принялась фантазировать. Тема этих фантазий неизменно была одна: их будущая счастливая семейная жизнь. С тех пор как они стали близки, Катя неустанно говорила только об этом. Воображала, как уютно и со вкусом они обставят папину московскую квартиру, которую тот несомненно подарит им на свадьбу. Где и какую именно купят мебель. Куда и как именно ее поставят. Какого цвета будут портьеры в каждой из комнат, а какого — ковры… Одним словом, это была практически неисчерпаемая тема для фантазий.

Сергей как всегда слушал этот невинный детский лепет, что называется, вполуха. Честно говоря, ему уже порядком осточертело ежедневно ломать эту комедию и прикидываться влюбленным идиотом. (Ведь он в отличие от Кати давно уже не шестнадцатилетний мальчик.) Но очень уж не хотелось разочаровывать девчонку. Да еще с перспективой неизбежно нарваться на скандал. А может, и чего похуже… Но с каждым днем Катя все больше и больше утомляла его своими несбыточными фантазиями. И в конце концов Сергей начал всерьез подумывать о том, чтобы как-нибудь поделикатнее сказать ей правду. Беда только, что, как ни крути, все равно выходил обман. И полное крушение детских иллюзий…

В этот вечер их застольный разговор неожиданно повернул в другое русло. Кате вздумалось помечтать о будущей карьере своего мужа. В самом деле, не останется же он и после свадьбы ее охранником? Как говорится, ежику понятно. А если так, то папа непременно должен будет подыскать зятю более подходящее место. Например, сделать его своим компаньоном и совладельцем компании «Рострейдинг». А еще лучше — какой-нибудь другой компании, поменьше, где Сереженька мог бы даже стать президентом. Да-да, именно президентом! И уж она, Катя, непременно об этом позаботится.

Тут Сергея уже не на шутку пробрало.

— Послушай, Катя, ну что ты несешь? — довольно резко возразил он. И добавил, не сдержавшись: — Неужели ты действительно думаешь, что все это серьезно?!

— Что — это? — уронив вилку, испуганно спросила Катя. — Я тебя не понимаю, Сереженька…

— Очень плохо, что ты меня и… вообще ничего до сих пор не понимаешь!

Сорвав с груди дурацкую салфетку, он встал из-за стола и нервно зашагал по столовой из угла в угол. «Ну и вляпался же, черт бы меня побрал! Но обманывать ее больше нельзя. Это будет просто подлость…»

Опрокинув стул, Катя вдруг тоже выскочила из-за стола и отчаянно прижалась к его груди.

— Сереженька, миленький, прости меня, если я что-нибудь не так сказала! — взмолилась она, чуть не плача. — Я не хотела тебя обидеть! Пожалуйста, поверь мне — я все-все для тебя сделаю! Я правда уговорю папу…

У Сергея защемило сердце. Нет, теперь — или никогда! Уж лучше боль, чем постоянная ложь…

— Катя, послушай меня, — проглотив комок, не своим голосом начал он. — Я к тебе очень хорошо отношусь. Если надо, я даже готов умереть за тебя! Но… ты должна знать правду. Твой отец… — Господи, как болит сердце! — В общем, он все знал с самого начала. И разрешил мне… переспать с тобой тогда. Пожалуйста, прости меня, если сможешь… — О деньгах он решил не упоминать.

В округлившихся потемневших глазах Кати вспыхнул невыразимый ужас.

— Ты… пошутил? — помертвевшими губами прошептала она. — Ты ведь пошутил, да?

— Нет, Катя. Я сказал тебе правду, — уронив голову, чтобы не видеть этих невозможных глаз, покаянно ответил он.

— Значит, все это была игра? — отпрянув от него, потрясенно выдохнула Катя. — Только игра с живой и глупой куклой? Игра, и больше ничего?!

— Катя…

— А-а! — внезапно закричала девушка. Закричала так страшно и горько, что у Сергея захолонуло сердце.

— Катя, послушай!..

Но она его больше не слышала. Она судорожно отпихнула его прочь с дороги и, взбежав по деревянной лестнице, заперлась в спальне.

— Открой, Катя! — неожиданно осознав, что он натворил, забарабанил в дверь Сергей. — Катенька! Выслушай меня, пожалуйста!!!

Увы, даже будучи отменным психологом, он лишь на мгновение ослабил над собой контроль — и тут же все погубил. Погубил окончательно и бесповоротно. О чем свидетельствовали доносившиеся из спальни отчаянные и безответные рыдания Кати. Не приходилось сомневаться, что дверь она ему не откроет. А может, и вовсе не станет больше с ним разговаривать. И один Бог знает, чем все это может кончиться.

Таким образом, ему оставалось только пить. Напиться до бесчувствия, чтобы хоть на время забыть этот ужас. И заглянув в бар, Сергей принялся обильно заливать свою непростительную ошибку великолепным шотландским виски…

С десятой попытки он наконец дозвонился до Москвы. Трубку в офисе снял Горобец. И спустя мгновение Сергеи почувствовал, как земля неотвратимо уходит у него из-под ног. Господи, только не это — только не это!

Увидев его внезапно побледневшее лицо, старый аптекарь, похоже, не на шутку испугался. Что-то взволнованно залепетал. Попытался всучить Сергею какое-то лекарство. Но тот непослушной рукой вынул из бумажника несколько новеньких английских кредиток на какую-то совершенно умопомрачительную сумму, молча вышел под дождь и побрел, шатаясь и не разбирая дороги, по безлюдным улицам Кенсингтона.

Сергей не помнил, как ему удалось отыскать этот дом. Какое-то чутье само привело его к нему. Не помнил, как долго и безуспешно ковырял ключом замочную скважину. Ничего не помнил.

Внезапно дверь перед ним решительно распахнулась, и на пороге он увидел Катю. Бледную, расхристанную, со страшными от бессонной ночи глазами и в одной джинсовой рубашке на голое тело.

— Где ты был? — резко выпалила она. — Что?.. Что с папой?!

Машинально взяв девушку за плечи, Сергей почувствовал, как невыносимо трудно будет ей это сказать, и невольно удивился тому, как она обо всем догадалась.

— Катя… Ты только не волнуйся…

— Что с папой?! — истерически выкрикнула она.

— Катенька… Понимаешь… Твой отец… Убит…

Судорожно рванувшись, Катя попыталась освободиться из его объятий. Но тотчас закатила глаза и упала в обморок.

Москва

Какое же это отвратительное чувство, когда за тобой следят!

Впервые Ника смутно ощутила его в ту роковую пятницу, но как-то не придала этому значения. Занятая съемкой телерепортажа, вернее, подготовкой к записи своего комментария, она почти не обращала внимания на то, что творилось вокруг. И не до того ей было. Сначала у Миррочки что-то не ладилось со звуком. Потом у Севы вдруг заполосила камера. Одним словом, несколько минут все буквально стояли на ушах. Но к счастью, все обошлось, и запись благополучно состоялась.

В это время вокруг съемочной группы, как водится, толпилось немало людей. Многим, особенно вездесущим мальчишкам, хотелось, невзирая на более чем драматические обстоятельства, хотя бы на мгновение оказаться в кадре и состроить зрителю какую-нибудь идиотскую рожу. Бдительные Лелик и дядя Паша своевременно отслеживали подобных телехулиганов и мягко, но настойчиво выгоняли их прочь из кадра.

Это произошло в тот момент, когда Ника, наговорив в микрофон свой текст, сделала знак остановить запись. Внезапно она почти физически ощутила на себе чей-то холодный, пронзительный взгляд, который, будто смертоносное дуло, впился в нее из толпы и не отпускал. От этого взгляда у Ники даже похолодела спина между лопатками. Растерянно оглянувшись по сторонам, она скользнула глазами по толпе, выхватила из нее несколько вполне заурядных лиц, но так и не вычислила соглядатая.

Повторилось это, когда съемочная группа, свернув свое разнообразное хозяйство, уже грузилась в студийный микроавтобус. Докуривая очередную сигарету (похоже, она вновь начинала втягиваться), Ника обменивалась впечатлениями с Виталькой, которого вся эта кровавая история чрезвычайно заинтриговала. Условившись держать друг друга в курсе последних событий, они уже готовы были поцеловаться на прощание, как вдруг Ника вновь ощутила на себе тот же холодный, пронзительный взгляд. Резко обернулась. Но успела заметить лишь мелькнувшее среди толпы лицо миловидной девушки, наполовину скрытое большими солнцезащитными очками. Неужели это была она? Нет, едва ли…

Следующий субботний день Ника безвыходно провела дома. Виталька, для которого не существовало ни будней, ни выходных, покинул ее на рассвете, пока «старуха» еще сладко дремала после их вулканической ночи. Одним словом, исчез, смолотив последние остатки вчерашнего пиршества и оставив на столе ироничную записку в своем духе: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. С безответной любовью — Шерлок Холмс». Какой же все-таки он был еще мальчишка…

Ближе к вечеру, выспавшаяся и отдохнувшая, Ника решительно взялась за телефон и по своим каналам принялась выяснять, когда и где состоятся похороны Широкова. Оказалось, что непосредственно завтра. И в голове у нее тотчас созрел определенный план. На гражданскую панихиду с участием скорбящих «сундуков» и кусачих родственников погибшего она, разумеется, не пойдет. (Наверняка ее вчерашний комментарий задел кого-нибудь из них за живое, а нарываться на скандал Ника отнюдь не собиралась.) А вот на Ваганьковское кладбище ей, пожалуй, стоит наведаться. Очень уж любопытно было взглянуть: кто из предполагаемых заказчиков убийства придет проводить Широкова в последний путь? И наведаться, конечно, инкогнито.

Ваганьковское кладбище

День

Припарковав машину неподалеку от главных ворот, чуть в стороне от автостоянки, где уже давно выстроились роскошные лимузины понаехавших на похороны «сундуков», Ника в скромном джинсовом костюме и с небольшим пластиковым кофром на плече мышкой прошмыгнула на кладбище и тотчас затерялась среди его многочисленных тропинок и могил, под сумрачной тенью раскидистых лип и кленов.

Едва ли кто-нибудь из ее разнообразных знакомых сумел бы узнать в ней сейчас популярную звезду телеэкрана. Привычного макияжа на Нике сегодня и в помине не было, а вьющиеся черные волосы она упрятала под легкую шелковую косынку, кокетливо повязав ее на манер современных тинэйджеров. А лицо — ну кто будет разглядывать на кладбище ее лицо? Словом, Ника сделалась точь-в-точь похожа на любую из бродивших здесь праздных туристок.

Эти меры предосторожности она приняла, разумеется, не случайно. Быть узнанной, а следовательно, разоблаченной совершенно не входило в ее планы. Тем более что Ника явилась на кладбище вовсе не праздно глазеть по сторонам, а с весьма деликатной и довольно опасной миссией.

Пробираясь мимо небольшой кладбищенской церковки, украшенной по случаю Троицы березовыми ветвями, Ника отдаленно услышала скорбный ангельский напев заупокойной службы, которую в эти минуты служили по убиенному. На ступеньках храма взбудораженно толпились изгнанные оттуда богомольные старушки и случайные попрошайки, которым, судя по столпотворению, раздавали на помин души покойного более чем щедрую милостыню. Служба была в самом разгаре. А значит, у Ники еще оставалось достаточно времени, чтобы выбрать укромную позицию и подготовиться.

По указанным ей координатам она вскоре отыскала и само место будущего погребения бывшего президента акционерной компании «Рострейдинг», где уже зияла обложенная еловым лапником свежая могила, скучали несколько бритоголовых охранников с переносными рациями и лениво покуривали приодетые по такому случаю здешние могильщики.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Ника наметанным глазом без труда выбрала самую подходящую точку, очень кстати замаскированную разросшимися кустами, уселась, словно бедная родственница, на покосившуюся скамеечку возле какой-то полузаброшенной могилки и, зорко поглядывая по сторонам, принялась готовиться к съемке.

Из пластикового кофра был наконец извлечен ее верный «Никон», которым она за последние годы успела нащелкать сотни великолепных кадров, а также несколько кассет с обыкновенной черно-белой пленкой, которые журналистка тотчас рассовала по карманам куртки. Зная, что снимать ей придется издалека, Ника предусмотрительно вооружила фотоаппарат мощным телеобъективом, позволявшим, не сходя с места, мгновенно достигать десятикратного увеличения объекта. Затем навинтила на объектив солнцезащитную бленду, сухо взвела затвор, проверила счетчик пленки и приготовилась.

Фотографией она увлекалась с детства, вернее, с тех пор, как отец подарил ей свой реликтовый «Фэд», собранный некогда пресловутыми беспризорниками под руководством незабвенного Макаренко. Будучи еще веснушчатой школьницей с косичками, Ника быстро освоила оба процесса — и съемку, и печать — и самозабвенно принялась щелкать все, что попадалось на глаза. Снимала родителей, покойную таксу Долли, своих школьных друзей и подруг… Где-то на антресолях в ее новой квартире в Крылатском еще пылились эти черные бумажные пакеты с детскими фотографиями, которые ей все недосуг было разобрать и поместить в альбом. Затем, в пору их пылкой любви, нынешний Костя-Чикаго, зная Никину шпионскую страсть, подарил ей великолепную «Практику» с набором сменных объективов (наверняка краденых, а впрочем, какая разница?), что позволило ей отшлифовать свое мастерство до подлинного профессионализма. Ведь будущая шпионка просто обязана уметь фотографировать, не правда ли? И хоть новоявленной Мата Хари Ника так и не стала, это детское увлечение до сих пор оставалось у нее одним из самых любимых. К слову сказать, некоторые ее работы последних лет даже появлялись на страницах модных столичных журналов (под псевдонимом, конечно). А некоторые маститые фотохудожники, с которыми Ника была дружна, нелицемерно хвалили ее незаурядный талант.

Держа наготове свой верный «Никон», который она купила с первого крупного гонорара на телевидении, самозваная фотошпионка терпеливо дождалась церемонии похорон и незаметно начала снимать.

Ближайших родственников у покойного оказалось на удивление немного: только жена, блистательная юная стерва в трауре, и несчастный маленький сынишка. Зато респектабельных друзей и соратников по бизнесу собралось более чем достаточно. Ника только успевала щелкать затвором фотоаппарата, стремительно менять ракурс да перезаряжать пленку. Погребение было под стать масштабу безвременно усопшего. Одно количество похожих на цветочные клумбы гигантских венков способно было затмить памятные проводы любимых генеральных секретарей былых времен. Кроме того, Ника запечатлела небольшую делегацию Государственной Думы, представителей мэрии и даже кого-то из иностранного посольства, возложившего на свежую могилу свой венок. Дополняли картину величественный седобородый батюшка с дьяконом и целый хор певчих-семинаристов.

Как это нередко случалось с ней в процессе съемки, Ника постепенно так увлеклась, что несколько потеряла бдительность и спохватилась лишь тогда, когда рядом кто-то многозначительно кашлянул.

Обернувшись, она с удивлением увидела стоявшего за оградой средних лет плечистого и совершенно лысого типа с отвратительными змеиными глазами и переносной рацией в руке, в котором без труда можно было узнать бывшего опричника из пресловутой «девятки».

— Кто вы такая? Здесь снимать запрещено. У вас есть разрешение на съемку? — довольно бесцеремонно, но пока не агрессивно осведомился он.

— Запрещено? Впервые об этом слышу, — невинно удивилась Ника. — Может быть, вы объясните мне почему?

Вцепившись в нее холодным взглядом своих отвратительных змеиных глаз, бывший гэбист, казалось, хотел до мельчайших деталей запомнить Никино лицо. И вдруг, брезгливо скривив тонкие губы, презрительно бросил:

— Ах вот вы кто…

— Очень приятно, — ядовито усмехнулась Ника. — Надеюсь, теперь инцидент исчерпан? И вообще, не мешайте мне исполнять свой профессиональный долг…

Но вместо того, чтобы убраться восвояси, мерзкий тип сделал решительный шаг к калитке окружавшей Нику могильной ограды и не менее решительно произнес:

— Сожалею. Но я вынужден конфисковать у вас пленки…

Мгновенно смекнув, что это отнюдь не пустая угроза, Ника ловко упрятала в кофр свой драгоценный фотоаппарат и, развернувшись стальной пружиной, приняла боевую стойку:

— Попробуйте…

Змеиноглазый на мгновение опешил. Он явно не ожидал такого оборота событий. И хоть тягаться с этим мордоворотом Нике было очевидно не по плечу, она без колебаний готова была драться с ним до последнего. Если, конечно, тот сразу не выдернет пушку или не позовет на подмогу бритоголовых…

Но тут переносная рация в руке у бывшего гэбиста шепеляво пробормотала:

— Первый, Первый! Прополка закончена… Можно начинать движение?

Вдобавок ко всему, на безлюдной аллее появилась какая-то случайная парочка и неторопливо зашагала в их сторону.

Грязно выругавшись, современный Малюта Скуратов обжег Нику уничтожающим взглядом и неохотно убрался, на ходу прошипев что-то вроде:

— Доберусь я до тебя, с-стерва…

Поспешно собрав свои манатки, Ника тоже резво поскакала к выходу с кладбища…

— Вероничка, ты?! — радостно окликнул ее уже за воротами приятный мужской голос.

Из приоткрытой двери скромной темно-вишневой «Самары» с дымчатыми стеклами Нике приветливо махал рукою красивый и элегантный старик, в котором она сразу узнала старого приятеля и сослуживца своего заслуженного отца. Вдобавок ко всему, он был еще их дачным соседом, с которым она часто играла в детстве.

— Ой, дядя Тема! — обрадовалась Ника. — А я вас и не заметила… Здравствуйте!

— Здравствуй, милая! — выйдя из машины, обнял и по-отечески расцеловал ее Артем Александрович. — Здравствуй, хорошая моя… Господи, сколько же лет мы с тобой не виделись?!

— Много, дядя Темочка, — смутилась Ника. — Ох, много… А вы все такой же благородный идальго, — польстила она ему, явно намекая на прекрасную форму старика.

— Стараемся, голубушка. Стараемся. Чтобы такие красавицы, как ты, нас хоть иногда замечали… Ну как ты живешь? Чем занимаешься? Ах я, старый дуралей, — притворно спохватился он. — Ты же у нас теперь звезда первой величины!

— Господь с вами, дядя Тема, ну какая я звезда?

— Не прибедняйся, не прибедняйся, голубушка! Видал я твои репортажи. Не все, правда. Но некоторые видал. Отменно работаешь. Сказать честно, я тобой горжусь.

— Спасибо…

— Говорят, ты вчера тоже отличилась? Жаль… Жаль, что я не смог посмотреть. — И, разом помрачнев, добавил: — Да, видишь, какие дела творятся, Никушка? Каких людей убивают среди бела дня! Беспредел, форменный беспредел…

— А вы тоже были на похоронах?

Старик развел руками:

— Как же я мог не пойти? Я же вице-президент «Бизнес-клуба» и член думской комиссии по расследованию!..

— Ой, я и забыла, что вы теперь в Думе заседаете… А этого Широкова вы хорошо знали?

— Не так чтобы очень хорошо, но знал, — ответил старик. — Были у нас и кое-какие партнерские отношения. — И, предупредив ее вопрос, уточнил: — Если ты насчет слухов о его связях с теневиками, то это не ко мне. Я знал Игоря только с лучшей стороны. И могу засвидетельствовать под присягой, что это был честный бизнесмен и истинный патриот России.

— Но ведь подобные контакты у него все-таки были?

— Возможно, — неопределенно ответил старик. — Сама понимаешь, в наше время без этого никуда… Другой вопрос: был ли он сам замешан в криминале? А в этом я лично очень сомневаюсь.

— Дядя Тема, — понизила голос Ника, будто кто-то из случайных прохожих мог ненароком подслушать их разговор, — только между нами, конечно. Как вы считаете: кто и почему его убил?

— Господь с тобой, милая, откуда же я могу знать?! — искренне удивился Артем Александрович. — Над этим теперь бьются лучшие детективные умы! И куда мне до них, с моими заплесневелыми извилинами?.. Но если между нами, я тебе так скажу, — старик мягко привлек девушку к себе. — Ты небось, как и все, думаешь, что тут едва ли не высочайшая мафиозная разборка? А по-моему, все гораздо проще… Эх, хоть и нехорошо сплетничать, ну да ладно. В общем, супруга покойного Игоря — ты, должно быть, видела ее на кладбище, — Ника нетерпеливо кивнула, — как мне известно, уже давно слывет особой не самой безупречной репутации. И порой у мужа даже случались из-за нее серьезные конфликты с оч-чень серьезными людьми. Ты меня понимаешь?

В проницательных серых глазах старика блеснула лукавая хитринка.

— Как говорится, шерше ля фам, Никушка, — горько усмехнулся он. — Но это, повторяю, мое личное мнение…

— Спасибо, дядя Тема. И правда… Я об этом совершенно не подумала! А вы поделитесь со мной новой информацией от этой вашей комиссии? По секрету, конечно?

— Ну, разве что по секрету, — усмехнулся старик. И заговорщицки ей подмигнул: — Поделюсь, разумеется. Ты, главное, не спеши… Кстати, как там отец? Что-то давненько мы с ним не перезванивались…

…Ника вернулась домой около шести вечера. Забросила отснятые пленки в проявку и между делом принялась названивать Олегу. Телефон почему-то был все время занят. Лишь с десятого раза Никина автоматическая «моторола» сумела прорваться сквозь плотный частокол непрерывной болтовни. Трубку сняла Дина, Олежкина жена. И, едва услышав ее рыдающий голос, Ника похолодела.

— Не знаю! Не понимаю я ничего! Он… Он сегодня дома не ночевал, представляешь?! Такого с ним еще никогда не случалось, — рыдая, пояснила она. — Я уже всех знакомых, все больницы, все морги обзвонила — и нигде, нигде не могу его найти!.. Вика, пожалуйста, ты не могла бы приехать? Мне очень страшно…

— Да, конечно… Сейчас выезжаю! Жди! — бросила Ника и ошеломленно вырубила телефон.

Этого еще не хватало…

И внезапно пораженная ужасной догадкой, она поспешно начала собираться.

3 июня

Генеральная прокуратура РФ

Утро

— Алло! Милиция? Помогите! Здесь убийство! — Голос женщины в телефонной трубке срывался на истерический визг. — Они в лифте! В лифте лежат! Там всё в крови…

— Адрес! Назовите адрес! — перебил оперативный дежурный.

— Билюгина… Улица Академика Билюгина! Дом…

— Вы там живете? Кто вы? Как ваша фамилия?

— Моя фамилия? — Истеричка запнулась. — Нет, я не могу сказать… Я боюсь! — И повесила трубку…

Остановив пленку, Калашников вопросительно взглянул на Тишайшего:

— Прокрутить еще разок, Михалыч?

— Достаточно, — нахмурившись, отрицательно покачал головою Рощин. — Какой, однако, странный звонок…

— Более чем странный, — согласился Виталька. — На пульте так и не сумели определить, откуда именно он был сделан. Муровцы предполагают, что с мобильного телефона.

— И вообще, странно как-то все это, — задумчиво произнес Алексей Михайлович. — С убийцей на первый взгляд полная ясность. — Виталька встрепенулся, но до поры промолчал. — А без него — ищи заказчика как ветра в поле… Кстати, а кто там у муровцев этим делом занимается?

— Валерка Бугров со своими орлами.

— А, знаю… Толковый мужик, — кивнул Рощин. — Ну и что он обо всем этом думает?

— Тяжко ему. С одной стороны, «сундуки» начальство таранят, чтоб раскрутить это дело до конца. Вроде показательного процесса. А с другой — как ты его будешь раскручивать, когда исполнитель-то мертв? И никаких концов не найти…

— И правда, не позавидуешь Бугрову, — вздохнул Алексей Михайлович. — Да и у нас с утра уже все телефоны оборвали. Звонят генеральному, а тот отсылает ко мне. Так что ты жми, Виталий, жми… Ну вернемся ко звонку. Скажи, а после убийства в дежурку еще кто-нибудь дозвонился?

— Было несколько звонков. От жильцов этого дома. Но уже позже. Минут через десять — пятнадцать. Всех потом нашли и опросили.

— А эту дамочку?

— Ее установить не удалось.

— Да. Странная история. А впрочем… По твоим словам, в этом доме живет далеко не бедная публика? Значит, можно предположить, что какая-нибудь случайная свидетельница, обнаружив трупы, вполне могла воспользоваться сотовым телефоном. Но от дальнейших показаний, как говорится, отказалась… Ведь могли быть у человека веские причины, чтобы не светиться?

— Ясное дело, могли. Валерка именно так и считает.

— А ты почему сомневаешься?

— Не знаю… Я, Михалыч, нутром чую, что тут дело нечисто.

— Ну да, ты у нас известный телепат, — усмехнулся Тишайший. — И все же на чем основываются эти твои сомнения?

— Согласно показаниям свидетелей, убийство произошло где-то в районе 12.50–13.00. То есть в пределах десяти минут. Причем выстрелов ни в подъезде, ни во дворе никто не слышал…

— Так ведь расстрел, кажется, произошел на четвертом этаже? И автомат у него был с глушителем?

— Точно, — подтвердил Виталька. — Соседи ничего не заметили… Зато многие утверждают, что примерно в это же время сработала охранная сигнализация одной из стоявших во дворе машин. Громко вопила. И долго.

— Ты полагаешь, это дело рук Шакала? Так сказать, для прикрытия?

— Возможно. Но главное не в этом. В самый момент убийства возле подъезда сидела на лавочке местная вахтерша. Некая гражданка Лебедянкина Марья Сергеевна. Она, кстати, подробнейшим образом и рассказала, как был убит Шакал.

— Ну и?..

— Так вот, по ее словам, он выскочил из подъезда как угорелый и бросился налево, в сторону соседнего подъезда. А между тем тачка его была потом обнаружена с другой стороны, на спуске, возле германского консульства. Странно, не правда ли? Но главное — зачем ему было бежать? А значит, неизбежно привлекать к себе внимание широковских охранников и нарываться на пулю?

— Верно…

— В своем прикиде телефониста он вполне мог по завершении дела спокойно выйти из подъезда, свернуть за угол, а там уже сделать ноги. Наверняка ведь у него все было просчитано так, чтобы не вызывать ни у кого подозрений! Словом, пока охранники обнаружат трупы, он несомненно должен был улизнуть…

— Тоже верно.

— А теперь этот анонимный звонок. Та же гражданка Лебедянкина клянется, что никакая взволнованная дамочка, а тем паче с сотовым телефоном, вслед за Шакалом из подъезда не выбегала.

— Погоди, но в суматохе она могла ее просто не заметить! Или та, обнаружив трупы, могла просто испугаться и вернуться домой…

— Предположим. Хотя и не все здесь так очевидно и просто. Например, такой любопытный факт: этот звонок был зафиксирован на пульте ровно в 13.00! То есть практически в самый момент убийства! Или в тот момент, когда Шакал еще мчался по запасной лестнице вниз с четвертого этажа. Я проверил, это заняло бы у него по меньшей мере две минуты… Но вот где, по-моему, таится настоящая загадка: как лифт с трупами оказался на первом этаже?

— Возможно, кнопка вызова была внизу кем-то нажата или Шакал сам отправил его вниз…

— Не было внизу никого, — усмехнулся Виталька. — Между 12.50 и 13.00 никто в подъезд не входил! Что и подтверждает в своих показаниях вахтерша. И потом, Шакалу, чтобы потянуть время, куда сподручнее было загнать лифт на двенадцатый этаж, а не на первый!

— Действительно, — согласился Рощин. — Какова же твоя версия событий?

— Об этом пока рано… Я должен еще раз все проверить. На месте.

— Что ж, тебе и карты в руки. Поезжай на Билюгина и еще раз хорошенько там все обнюхай. И вот что, Виталий, помнится, ты говорил, что Широков в тот день навещал любовницу?

— Факт… Воронина Наталья Владимировна. Стриптизерка из ночного клуба. В том же подъезде на седьмом этаже живет.

— А почему бы тебе с ней, так сказать, не побеседовать по душам?

— Бугор… То есть Валерка уже пытался. Но это пустое дело. Девчонка в шоке. Похоже, у них была крутая любовь…

— А ты все равно попробуй, — настаивал Рощин. — Может, она уже немного пришла в себя?

— Само собой, я к ней загляну… Ладно, Михалыч, тогда я, значит, погнал? А насчет Широкова и его лавочки мы с вами после помозгуем. Обнаружилась тут кое-какая любопытная информация к размышлению…

— Договорились, Виталий. С Богом…

Улица Академика Билюгина

Полдень

Весть о смерти Шакала поразила Нелюбина будто гром среди ясного неба. Несколько минут после звонка Славки Половцева, который и сообщил ему о случившемся, Александр Васильевич в оцепенении просидел у телефона, и остекленевшие глаза его были совершенно безжизненны и пусты. Вера Михайловна, увидев состояние мужа, не на шутку перепугалась. И впоследствии, как и сам Нелюбин, долго не могла поверить, что его пожизненный недруг мертв.

Это была какая-то идиотская нелепость. Форменная насмешка коварной судьбы. Ну почему, почему этот матерый кровопийца пал от руки постороннего человека? Почему не от его, Нелюбина, беспощадной руки?! Как говорится, око за око, зуб за зуб… И теперь Александру Васильевичу оставалось разве что утешаться этим непреложным фактом и бессильно скрежетать зубами.

Все выходные дни, которые он вместе с женой и дочерью провел на своей подмосковной фазенде — в крошечном деревянном домишке по Ярославскому шоссе, Нелюбин постоянно думал о случившемся. И чем больше думал, тем сильнее овладевала им неотступная мысль: что-то здесь не то; не мог матерый и стреляный Шакал так бестолково нарваться на пулю…

В понедельник утром Александр Васильевич, сославшись на очередной визит к врачу, выпросил у снисходительного начальства отгул и, сгорая от нетерпения, помчался на своем верном «росинанте» на место происшествия.

Во дворе злополучного дома уже ничто не напоминало о разыгравшейся здесь кровавой трагедии. Какие-то местные пацаны, лихо гонявшие на роликах по длинному спуску близ германского консульства, охотно рассказали ему, как дело было, а также показали место, где лежал безжизненный труп знаменитого киллера. Разумеется, все они видели происшедшее своими глазами и красочно живописали настоящую крутую перестрелку в духе американских боевиков.

Опросив «свидетелей», Александр Васильевич с засевшим в душе червем сомнения заковылял непосредственно в подъезд. И тотчас был остановлен пожилой необъятной вахтершей. Посыпались решительные вопросы: а кто вы? а к кому идете? а зачем? Судя по всему, эта кровавая история изрядно способствовала повышению бдительности местных «спецслужб». Не вдаваясь в подробности, Нелюбин просто сунул ей под нос свое старое муровское удостоверение, которое ему великодушно позволили сохранить, и, прихрамывая, зашагал к лифту.

— С самого утра все ходют и ходют, — неодобрительно проворчала ему вслед бдительная вахтерша.

Дождавшись кабины грузового лифта, Александр Васильевич довольно бесцеремонно застопорил его соответствующей кнопкой и приступил к детальному осмотру. Кровь в кабине уже успели начисто отмыть. Только на стенках ее зияло в пластиковой псевдодеревянной обшивке несколько аккуратных пулевых отверстий. Словом, все было именно так, как вкратце рассказал ему друг Славка.

Между тем Нелюбина все равно продолжал грызть проклятый червь. И сказать по правде, основания для этого были довольно серьезные.

Осмотрев кабину и не обнаружив ничего неожиданного, Александр Васильевич поднялся в ней на четвертый этаж, где произошел расстрел, и приступил к детальному осмотру площадки. Но и здесь ничего неожиданного не обнаружилось. Многочисленные стреляные гильзы были давно подобраны оперативниками. И никакой, ну ровно никакой случайной улики, не замеченной ими, Нелюбин так и не углядел. Хоть и обнюхал буквально всю площадку. Оставался без ответа и несомненно самый главный вопрос: почему Шакал устроил засаду именно здесь, на четвертом этаже? Ведь на первом или, скажем, на втором это оказалось бы куда сподручнее для молниеносного бегства?

С этой неотвязной мыслью Александр Васильевич и спустился по запасной лестнице на второй этаж. Детально осмотрел всю площадку возле лифта. Затем — сумрачный и загаженный лестничный марш с пыльным окном и… внезапно обнаружил нечто такое, отчего у него разом закружилась голова и началось взволнованное сердцебиение.

Тем временем выяснилось, что злополучным подъездом интересовался в этот день не только он один. Причем интересовался явно не случайно. Попросту говоря, когда Нелюбин поспешно упрятывал в целлофановый пакет свою находку, на лестнице сверху послышались вкрадчивые шаги, и, обернувшись, частный детектив столкнулся нос к носу с молодым атлетическим хиппи в потертом джинсовом костюме и черной металлистской майке с «веселым Роджером», который несомненно тоже что-то вынюхивал. Обменявшись настороженными взглядами, оба поторопились молча разойтись, но тотчас взяли друг друга на заметку. Хвостатый хиппарь непринужденно зашагал вниз. А Нелюбин, воспользовавшись лифтом, мигом взлетел на двенадцатый этаж, чтобы поскорее проверить свою неожиданную версию.

К полному его изумлению и некоторой профессионального рода тайной радости, версия определенно подтверждалась! Значит, он был на правильном пути. И не исключено, что именно ему, отставному сыщику-калеке, вскоре посчастливится установить истинную картину преступления…

С грехом пополам выбравшись по металлической лестнице на крышу, Нелюбин угодил в расположенную там небольшую каморку с голыми бетонными стенами, заваленную какой-то хозяйственной рухлядью и старым тряпьем. Осмотрелся в полумраке и решительно толкнул грубую деревянную дверь, которая оказалась не заперта и тотчас распахнулась, явив его удивленному взору захватывающую панораму необъятной Москвы.

«Ну и дела! — взволнованно думал он, стоя на крыше и подставляя разгоряченное лицо освежающему дыханию ветра. — И как же эти пинкертоны сюда не заглянули?! Ну, шляпы. Форменные шляпы! Вот тебе и ладушки-оладушки да со сметаночкой, как говорит «есаул»…»

Через несколько минут самозваный детектив окончательно убедился, что его случайная версия была несомненно верна. Хотя доказать это будет очень и очень непросто. И потом, на фига ему вообще что-то доказывать? Это бугор пусть ломает себе голову. За то ему и деньги платят. Главное Нелюбин уже выяснил. И больше не испытывал тягостного разочарования оттого, что не он, а какой-то безусый мальчишка завалил ненавистного Шакала…

И тут Александр Васильевич, что называется, нутром почуял опасность. Она подкралась к нему незаметно, как пресловутый пушной зверек. И теперь вызывающе открыто глядела бывшему муровцу прямо в лицо, воплотившись в того самого атлетического хиппи со злорадно ухмыляющимся на груди «веселым Роджером». А у Нелюбина, как назло, не было при себе не только пушки, но даже собственной палки, которую он, выбираясь на крышу, легкомысленно оставил на лестничной площадке. Одним словом, влип.

— Ну что, мужик, побазарим? — угрожающе бросил хвостатый.

Александр Васильевич растерянно оглянулся. Спасения не было. Он был безоружен и практически бессилен против этого ухмыляющегося крутого молодца. Но эта явная обреченность внезапно придала ему недюжинные силы. «А, была не была! — подумал Нелюбин. — Нас мало, но мы в тельняшках!..»

Похоже, одному из них неизбежно предстояло лететь с двенадцатого этажа…

Там же

Часом раньше

Сначала в прихожей послышались осторожные шаркающие шаги. Потом распахнулась изнутри деревянная дверь, и тотчас вспыхнул дневным светом приоткрывшийся глазок в двери наружной, железной. Затем чей-то настороженный глаз уставился на Калашникова, и вскоре удивленный женский голос недоверчиво спросил:

— Вам кого, молодой человек?

— Воронину Наталью Владимировну, — ответил Виталька. И уточнил на всякий случай: — Я из милиции…

Безответная пауза красноречиво свидетельствовала о полном недоверии к его совершенно не милицейской наружности.

— А удостоверение у вас есть? — поинтересовались из-за двери.

— Пожалуйста, — Виталька невозмутимо продемонстрировал дверному глазку свои корочки. — Да вы открыли бы, так удобнее будет разговаривать…

Наконец дверь и в самом деле отворилась. И на пороге возникла отнюдь не ядреная молодая стриптизерка из ночного клуба, которую ожидал увидеть Калашников, а худенькая и невзрачная пожилая женщина, с жидкими белесоватыми кудряшками.

— Здравствуйте. Я следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Калашников Виталий Витальевич, — по всей форме отрекомендовался странный милиционер. — Вот мое удостоверение…

Едва взглянув на внушительные корочки с огромной гербовой печатью и несомненно Виталькиной фотографией, неизвестная гражданка тотчас прониклась должным уважением к его незваной персоне и виновато улыбнулась:

— Ой, извините, товарищ следователь. Не разглядела я. Время-то нынче сами знаете какое. Всякие с удостоверениями ходят… Да вы проходите, пожалуйста…

— Воронина Наталья Владимировна здесь живет? — вновь осведомился Калашников, войдя в просторную и со вкусом обставленную прихожую.

— Здесь, здесь, — залепетала женщина. — К нам уже два раза следователь приходил. Товарищ Бугров… Только, — она смущенно понизила голос, — Наташенька все равно с вами разговаривать не сможет. Она, бедненькая, голубушка, уже три дня пластом лежит. Не ест, не пьет и ни слова, ни слова… — Неизвестная смахнула со щеки невольную слезу. — Доктор сказал: шок у нее приключился от всего этого. Ну вы сами знаете…

— Ясно… А вы, значит, ее мать?

— Я-то? Нет… Какая я мать? Я и замужем-то никогда не была… Так, просто знакомая. Лебедянкина моя фамилия. Марья Сергеевна. Я в этом подъезде вахтером подрабатываю. А сегодня у меня выходной. Вот и зашла проведать: как она тут, бедненькая?

— А, так вы и есть главная свидетельница? — оживился Виталька.

— Она самая, — смущенно улыбнулась гражданка. — Ох, и натерпелась же я тогда страху — не приведи Господь! Отродясь ведь только в кино видала: как это людей убивают. А вы, стало быть, еще раз показания брать будете?

— Вообще-то я хотел побеседовать с гражданкой Ворониной. Но раз уж такое дело… Надеюсь, вы не откажетесь ответить на несколько вопросов?

— Конечно, конечно! Вы проходите на кухню…

Вскоре Виталька уже сидел на почетном месте в уютной и великолепно оснащенной кухне и не спеша запивал ароматным чаем замечательное домашнее печенье, которым угощала его сердобольная вахтерша.

— А вы Воронину давно знаете?

— Ой, как вам сказать? Пожалуй, давно. Я в этом подъезде всех жильцов знаю…

— И часто вы у нее бывали?

— Никогда не бывала. То есть никогда раньше. А теперь вот уж третий день от нее не отхожу… Она ведь, голубка, совсем одна-одинешенька! Ни родных у нее, ни друзей. Только он, покойник, и был…

— Значит, вы познакомились с ней лично непосредственно в день убийства?

— Подобрала я ее. Просто подобрала… Она, бедненькая, там, возле лифта, так убивалась, так убивалась! А никому будто и дела нет — такое безразличие!.. Ну я ее и подобрала. Отвела домой. В постельку уложила… Я ведь, по совести говоря, такое про нее раньше думала, такое — даже стыдно вспоминать… А как в глаза ей, голубушке, заглянула, так сразу и поняла — кристальной души человек! И не мне ее судить…

— Это верно, — кивнул Виталька. — А Широкова Игоря Николаевича вы раньше знали?

— Это покойника-то? Как же не знать — знала, конечно. Частенько он к ней приезжал. Солидный такой. Видный мужчина. Сразу видно — большой человек… А уж как она его любила! Как любила! Я, знаете ли, хоть отродясь замужем не была, а тоже понимаю…

— Что ж, и на том спасибо, Марья Сергеевна. А теперь расскажите мне еще раз, как все в тот день происходило? Только, пожалуйста, по порядку…

Перед тем как проводить «товарища следователя», словоохотливая свидетельница позволила ему на минуточку заглянуть в спальню, где Виталька лично смог убедиться, что гражданка Воронина — та самая редкой красоты молодая блондинка, что стояла в роковой день на коленях возле залитого кровью лифта, — действительно пластом лежит на широкой тахте, не подавая почти никаких признаков жизни.

— Вы бы ее все-таки покормили, — посоветовал Калашников.

— Уж как я только не пыталась! — сокрушенно ответила Марья Сергеевна. — Ни в какую… Не знаю даже, как с ней и быть. Так ведь и помереть недолго…

Виталька задумчиво сдвинул брови.

— Вот что, дам я вам, пожалуй, один телефончик… Это врач. Блестящий специалист по стрессам. Он сейчас в центре реабилитации наших солдатиков-«чеченцев» работает. Когда-то и меня откачал… Позвоните ему. Скажите, что от Калашникова. Уверен — он ей поможет…

— Ох, спасибо вам, товарищ следователь! Ох, спасибо…

— Не за что.

Уже на пороге сердобольная Марья Сергеевна, присматриваясь к Витальке, смущенно заметила:

— Ума не приложу: отчего мне так знакомо ваше лицо? Вы случайно по телевизору не выступаете?

— К сожалению, не выступаю. И вообще, телевизор тут ни при чем. Просто вы меня в тот день у подъезда видели. Я же следователь…

И, простившись, вышел на площадку.

— И о чем будем базарить? — мгновенно собравшись и приготовившись вступить в последний и решительный бой, усмехнулся Нелюбин.

— За жизнь, — бросил хиппарь. — А заодно и про тебя. Например, какого рожна ты здесь делаешь? Чего вынюхиваешь?

— А ты?

— Работа у меня такая…

— По крышам лазить? — съязвил Александр Васильевич, бочком, бочком отступая к мачте телевизионной антенны.

— И по крышам, — невозмутимо кивнул хвостатый, который тоже краем глаза приметил лежавший там заржавленный обрубок водопроводной трубы. — Да ты не суетись, мужик. Все равно не поможет.

— А ты меня не пужай. Пуганый я, стреляный…

— Вот и ладушки-оладушки. Да со сметаночкой… Значит, и побазарим задушевно…

На лице Нелюбина внезапно выразилось нешуточное изумление.

— Э, постой, ты что — «есаула» знаешь?!

— Какого есаула?

— Брось! Это его примочка. Коронная… Так знаешь или нет?

— А ты?

— Как не знать? Мы с ним почти десять лет в одной упряжке ишачили. — У Нелюбина заметно отлегло от сердца.

— То-то я гляжу: отчего у тебя такая ментовская рожа? — уже вполне дружелюбно усмехнулся Виталька.

— Сам, можно подумать, Ален Делон…

— Обижаешь, начальник. Не Ален Делон, а следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России. Может, и тебе удостоверение показать?

— Да пош-шел ты! — разом потеплев, улыбнулся частный детектив.

Оба с облегчением пожали друг другу руки.

— Нелюбин. Александр Васильевич. А вообще, можно без батюшек…

— Калашников. Виталий…

— Так ты, стало быть, и есть тот знаменитый Калаш? — обрадовался бывший муровец. — «Есаул» мне про тебя много рассказывал.

— Ален Делон познаменитее будет, — поскромничал Виталька. — А ты, выходит, тот самый подстреленный сыщик? Слыхал я от «есаула» про вашу дуэль с Шакалом…

— Слышь, «важняк», у тебя закурить есть? У меня, блин, опять сигареты кончились…

Виталька охотно угостил дуэлянта из своей пачки «Мальборо». И, усевшись на каком-то бетонном выступе, сыщики мирно задымили.

— Так чего, мужик, побазарим? — усмехнулся Калашников.

— Да уж, славное местечко для задушевной беседы…

— А что, в самый раз… Ну валяй выкладывай: какого рожна ты здесь лазишь?

Александр Васильевич в двух словах изложил новоявленному коллеге свои весомые сомнения по поводу бестолковой смерти Шакала.

— Стало быть, и тебе это показалось странным? — задумчиво произнес Виталька. — А как же официальная версия?

— Туфта! — Нелюбин презрительно сплюнул. — Уж я-то Шакала как облупленного знаю. Всю его подноготную на досуге изучил, пока на больничной койке валялся…

— И что же ты там раскопал?

— Во-первых — оружие. Отродясь он такими заморскими игрушками не баловался. Не его почерк. Всегда лупил из ТТ не в бровь, а в глаз. Ну в крайнем случае из снайперской винтовки…

— Предположим. Но ведь в лифте их было трое?

— Говорю же: туфта! Он бы и пятерых положил за две секунды. С его-то реакцией… И потом, сам посуди: на кой ляд ему на четвертом этаже засаду устраивать? Случись чего — почти никаких шансов для отхода…

— А если через крышу? — предположил Виталька.

— Какого же рожна он тогда из подъезда выскочил? Да еще бегом? Будто не знал, что широковские молодцы сразу по нему пальбу откроют?!

— И не просто бегом, а точно ошалелый, — со слов свидетельницы уточнил Виталька. — Выходит, растерялся? Запаниковал? Но почему? Что же его, черт побери, из колеи вышибло?!

— А ты ничего, «важняк», соображаешь, — самодовольно усмехнулся Александр Васильевич. — Не зря тебя в прокуратуре держат…

— Ладно, сыщик, не тяни резину. Выкладывай, чего ты там раскопал.

Вместо ответа Нелюбин тщательно затоптал каблуком догоревший окурок и, решительно поднявшись, жестом пригласил коллегу следовать за собой.

Первым спустившись обратно в подъезд по металлической лестнице, Калашников деликатно предложил инвалиду руку. Но бывший муровец, кряхтя и проклиная Шакала, мужественно слез сам, подхватил оставленную на лестничной площадке злополучную палку и, прихрамывая, направился к лифту.

Расписанная крылатыми русскими выражениями маленькая кабина вскоре отворилась на втором этаже. Дождавшись, пока уедет вниз стоявшая там пудовая великосветская дама с собачкой, отвратительной истеричной левреткой с выпученными глазами, оба облаянных сыщика вышли на площадку запасной лестницы и остановились у немытого окна.

— Обрати внимание, все окна в подъезде наглухо заперты еще с зимы. Я проверил, — многозначительно произнес Нелюбин. — А это… — И он легонько толкнул облупившуюся раму.

Виталька с любопытством выглянул из приоткрывшегося окна на улицу.

Внизу, аккурат под самыми окнами запасной лестницы, громоздилась перепаханная ребятишками куча чернозема, завезенного, должно быть, для озеленения двора. Спрыгнуть на нее со второго этажа для человека с хорошей физической подготовкой было, в сущности, парой пустяков. А окно, между прочим, выходило на противоположную сторону дома, где и была обнаружена оперативниками брошенная тачка Шакала.

— Атас! — даже присвистнул Калашников. — Клевое местечко для отхода… Ты что же, полагаешь, что Шакал устроил засаду именно здесь?!

— Я в этом уверен, — заявил Александр Васильевич. — А вот тебе, как говорится, и вещественное доказательство. Возьми, может, пригодится…

Бывший муровец извлек из бокового кармана пиджака небольшой целлофановый пакет со сморщенным пожелтевшим окурком и с гордостью вручил его Витальке.

— Не понял… С чего ты взял, что это его бычок? Автограф он на нем нарисовал, что ли?

— Автографами пусть экспертиза занимается. А мне и этого достаточно. — Нагнувшись, Александр Васильевич ткнул указательным пальцем в узкий почерневший зазор между бетонной стеной и подоконником. — Окурок торчал вот здесь… А у Шакала в досье, между прочим, черным по белому записано: «Имеет привычку прятать окурки в самых неприметных местах…» Он делал это машинально, соображаешь?

— Предположим. Но почему ты решил, что эта привычка была только у него? Я и сам иногда так поступаю…

— Разуй глаза, «важняк»! — усмехнулся Нелюбин. — Марку сигареты различаешь?

— Ну, «Кэмел», — пожал плечами Калашников.

— А то, что Шакал, как и я, курил только «Кэмел»! И это тоже черным по белому записано в его досье… Но главное, обрати внимание на прикус! Этот подонок всегда держал сигарету в зубах. Чтобы руки свободными были. Видишь — следы зубов сохранились, несмотря на деформацию фильтра…

— Ну ты даешь, контора… Что же это получается? — ошеломленно произнес Виталька.

— А то и получается, «важняк», что Шакал их не убивал, потому что сидел в засаде именно здесь! И бежать собирался тоже отсюда… В общем, если хочешь знать — по-моему, его просто подставили…

Повертев в руках хрустящий пакетик с вещдоком, Калашников уважительно взглянул на частного детектива.

— Блин, а я ведь тоже об этом думал… Но куда же тогда подевался настоящий убийца?!

Александр Васильевич ответил самодовольной улыбкой и выразительно ткнул указательным пальцем вверх:

— Через крышу и прямиком в соседний подъезд.

— Елки-моталки! — невольно покрывшись испариной, выдохнул посрамленный «важняк». — Так вот, значит, почему он запаниковал… Подставили. Как мальчишку подставили! Ну ты даешь, контора…

Уже на улице, проводив Нелюбина до машины, Виталька напоследок сказал:

— Ты вот что, Васильич. Об этом деле никому — заметано?

— Обижаешь, начальник, — развел руками бывший муровец. — Я вообще в эти игры больше не играю. И потом, семья у меня. Сам понимаешь…

— А насчет экспертизы я тебе на днях позвоню. Так что жди, контора…

— Не суетись, Виталий. Для меня это дело закрыто. Мы теперь с Шакалом в расчете… Да и ты, между нами, не особенно зарывайся, парень. Тот, кто Шакалу эту западню подстроил, — настоящий матерый волчара… Щелкнет зубами — и поминай как звали.

— Чепуха, — усмехнулся Калашников. — Плясали мы и танцы с волками… Ну бывай, Васильич. Рад был познакомиться.

— Я тоже.

Сыщики обменялись крепким мужским рукопожатием.

— Вот тебе и ладушки-оладушки.

— Да со сметаночкой…

В ночь на 3-е

Ночь ужасов… Иначе это и не назовешь. Но хуже всего, что эта ночь, казалось, будет продолжаться вечно.

Примчавшись на квартиру Олега в «Паскудниково» (так она называла Бескудниковский бульвар), Ника застала там зареванную Динку и двух испуганных курносеньких барышень — Люсю и Марусю. Повод для беспокойства был нешуточный — исчез папочка. Исчез, что называется, с концами. И вот уже больше суток не давал о себе знать.

— Господи Боже мой! — причитала Динка на кухне, куда Ника ее сразу решительно вытолкала и закрыла дверь. — Что же это такое?!

— Да не реви ты! — шикнула на нее Ника. — Лучше расскажи мне все по порядку. Куда он вчера уехал? Зачем?

— Не знаю я… Ничего не знаю! С утра, кажется, поехал в редакцию. Сказал, какие-то письма надо забрать. И вообще…

— Он тебе оттуда звонил?

— Да. Несколько раз.

— А в последний раз когда именно?

— Не помню я. Кажется, около четырех…

— И что сказал?

— Как всегда, что задержится. Чтобы к обеду его не ждала… О Боже мой!..

— Да не реви ты, в самом деле! А больше ничего не говорил?

— Нет… То есть да. Сказал, что у него еще какая-то важная встреча. За городом…

— Какая встреча? С кем?!

— Не знаю я!.. Ничего он мне не сказал… Кажется, насчет книги…

— Какой книги? — насторожилась Ника. — Про контрабанду металла?

— Может быть. Он по ночам уже полгода какую-то книгу писал. На компьютере…

— Ну, Динка, ты прямо как во сне живешь! — разозлилась Ника. — Ладно, валяй рассказывай: кому ты уже звонила?

— Да всем! Никто его вчера не видел… Все больницы обзвонила. Все морги… О Господи!..

— Не реви, говорю! Детей перепугаешь. А на Петровку звонила? Славке Половцеву? — спохватилась Ника. — Они же с ним друзья!

— Славе? Нет… Забыла…

— Ну ты курица! Извини, конечно…

Выдернув из сумочки трубку сотового телефона, Ника молниеносно натюкала номер оперативного дежурного и спросила «есаула».

— Половцев слушает, — через пару минут угрюмо, как всегда, ответил Славка, который сегодня дежурил в составе выездной опергруппы.

— Славик, привет! Это я, Ника… Слушай, тут такая каша заварилась…

К чести «есаула», надо сказать, что он всегда с полуслова схватывал суть дела.

— В общем, так, — безоговорочно заявил Половцев. — Сидите дома и не рыпайтесь. Я сейчас наведу справки и сам вам позвоню… Поняла? Все. Ждите…

Ждать пришлось довольно долго. За окнами неумолимо темнело. Насмерть перепуганная Динка была уже на грани истерики. Так что Нике самой пришлось укладывать удальцовских барышень спать. Затем она успела обзвонить еще с десяток общих знакомых. Но никто, решительно никто, как и уверяла Динка, понятия не имел, куда со вчерашнего дня мог запропаститься Олег.

Ближе к полуночи, устав от бесцельного ожидания, Ника вновь прорвалась по телефону в дежурную часть ГУВД Москвы, где ей сообщили, что Славка вместе со своей опергруппой срочно выехал на место очередного преступления и никакой информации, мерзавец, для нее не передавал…

Чтобы не томиться без дела, Ника, испросив разрешения хозяйки, довольно бесцеремонно залезла в Олежкин компьютер, без труда взломала элементарные пароли архивных файлов и бегло «перелистала» клавишами страницы его недописанной книги, а заодно и все материалы к ней. На голубом экране, сменяя друг друга, промелькнули десятки названий российских и зарубежных торгово-промышленных компаний, какие-то схемы, переснятые сканером копии документов, а также бесчисленное множество фотографий и имен. Среди прочего неоднократно мелькало и знакомое «Рострейдинг» вместе с упоминанием ее бывшего президента, покойного И. Н. Широкова. Похоже, Олег действительно писал настоящий бестселлер. С той лишь разницей, что персонажи его криминального романа были вполне реальными и несомненно опасными людьми.

«Может, скопировать все это на всякий случай? — подумала Ника. — А то мало ли что…»

И хоть подобное решение откровенно попахивало компьютерным пиратством вкупе с посягательством на чужую интеллектуальную собственность, Ника тотчас отыскала на Олежкином столе пустую дискету и уже собиралась вставить ее в дисковод, чтобы сделать копию, как вдруг зазвонил телефон.

К счастью, она первой успела сдернуть с аппарата трубку. Потому что для Динки этот ночной звонок явно мог оказаться роковым.

— Алло, это квартира Удальцовых? — механически осведомился равнодушный женский голос.

— Да, — ответила Ника ни жива ни мертва.

— А вы гражданка Удальцова Дина Семеновна?

Молча отбиваясь от настоящей гражданки Удальцовой, Ника подтвердила и это.

— Вам звонют из …ой районной больницы. Приносим вам свои соболезнования. Только что в наш морг поступило тело вашего супруга, Удальцова Олега Анатольевича… Требуется, чтобы кто-нибудь из ближайших родственников приехал и опознал его…

— Да, да, — упавшим голосом произнесла Ника. — Мы сейчас приедем…

Не стоит, пожалуй, упоминать, как, заперев дома спящих детей, они тут же помчались на Никином «фольксвагене» через всю ночную Москву. И в каком состоянии находилась Динка, которая каким-то шестым чувством сумела догадаться, о чем именно сообщил этот ночной звонок, хоть Ника до поры молчала, как партизан на допросе. Не стоит об этом.

Зато непременно стоит сообщить, что в названной районной больнице их поджидал еще больший сюрприз. Одним словом, никакое тело упомянутого покойника в тамошний морг не поступало, а равно и в квартиру Удальцовых из морга, как выяснилось, никто не звонил! В результате заспанные медработники посмотрели на незваных ополоумевших родственниц как на двух идиоток. Но, смилостивившись, все-таки напоили полумертвую Динку валидолом.

— Черт побери! — спохватилась Ника, когда с несостоявшейся вдовой на плече она вновь оказалась на улице. — Это же был ложный звонок! Понимаешь?! Ложный!!!

Усадила бесчувственную Динку в машину и тут же ударила по газам…

Впоследствии, вспоминая события этой роковой ночи, Ника не раз задавалась безответным вопросом: и как они только не разбились во время такой сумасшедшей гонки? Мало того что она гнала машину на предельной скорости. Мало того что мчалась почти не разбирая дороги. Мало того что, включив фары и отчаянно сигналя, летела через перекрестки на красный свет. Так еще, вдобавок ко всему, заморосил дождь. Улицы сделались скользкими, будто намазанные салом. И машину то и дело с визгом заносило на поворотах… Несомненно, их ангелам-хранителям довелось в ту ночь изрядно попотеть.

Уже в темном подъезде, выхватив у Динки ключи, Ника бросилась к входной двери Олежкиной квартиры, которая, как это ни удивительно, оказалась благополучно заперта.

«Слава Богу! — с облегчением подумала Ника. — Кажется, успели…» И в самой квартире тоже царил полный порядок. Все было на своих местах. Даже спящие девчонки мирно сопели курносыми носиками.

— Господи, может, ты все-таки объяснишь?.. — взмолилась Динка.

— Погоди! — отмахнулась Ника и буквально прыгнула за компьютер. Включила его. Стремительно пробежалась пальцами по клавиатуре. И оцепенела. Нужная директория была девственно чиста. Все материалы недописанной Олежкиной книги были начисто стерты из памяти машины…

Чувствуя, что она сейчас разрыдается, Ника бросила изумленный взгляд на незашторенное окно. Увидела темный двор. И темную громаду соседнего дома с ярким квадратом единственного освещенного окна. И чуть не вскрикнула. Потому что в этом окне красовалась смутно знакомая неподвижная фигура человека, который совершенно открыто наблюдал за ними в мощный бинокль!

Выскочив на балкон, Ника судорожно вцепилась в перила и завопила во все горло, так что испуганное эхо еще долго металось по дворам:

— Сволочи!!!

Но загадочный соглядатай невозмутимо пропустил этот возглас мимо ушей. Опустив бинокль, он не спеша удалился в глубину комнаты, и единственное освещенное окно тотчас погасло.

— Ника! Ты что, сдурела?! — набросилась на нее Динка. — Детей разбудишь! Три часа ночи!

И в ту же секунду зазвонил телефон.

На сей раз Динка первая сорвала трубку и спустя мгновение растерянно передала ее Нике.

— Кажется, это Слава… Тебя…

— Алло, — с трудом выдавила из себя Ника. — Славка, это ты?!

— Я, мать твою, — невесть почему вдруг выругался Половцев.

— Ну что? Что ты молчишь?!

Последовала томительная пауза.

— Вчера вечером… Владимирка. Тридцатый километр, — наконец глухо произнес «есаул». — Машина вдребезги… В общем, Олег мертв…

5 июня

В Москву Сергей прилетел в отвратительном настроении. И могло ли быть иначе после того, что случилось в Лондоне?

Нельзя сказать, чтобы он сильно расстроился из-за крушения своего «служебного романа» с дочерью всемогущего босса. Скорее, наоборот. Отчасти Сергей был даже этому рад. «Морковка», конечно, оказалась очень миленькой. Но все-таки еще порядком зеленой. И потом, мало ли что могло из всего этого выйти?

А вот на Катьку, похоже, их внезапный разрыв вместе с известием о смерти отца произвел сокрушительное впечатление. Держалась она, что называется, на последнем дыхании. И наотрез отказывалась разговаривать с Сергеем. В самолете даже пересела от него подальше, поменявшись местами с каким-то импозантным негром.

В ночь на третье они уже приземлились в Шереметьеве-2. И на такси, заплатив водителю совершенно безумные деньги (в Лондоне эта цена показалась бы попросту грабительской), с ветерком помчались в Москву.

Катя по-прежнему стойко хранила молчание. Впрочем, Сергей, прекрасно понимая состояние девушки, не особенно и пытался его нарушить. Молодого охранника гораздо больше заботила собственная судьба. Теперь, после смерти шефа, в ней неизбежно должны были произойти самые радикальные перемены…

По возвращении домой, немного передохнув, Катя сухо потребовала немедленно отвезти ее в Троицкое. С квадратной головою после бессонной ночи и всех пережитых волнений Сергей тем не менее безропотно подчинился. Расстались они у ворот осиротевшего широковского палаццо. Выразительно хлопнув дверью «джипа», Катя не только не простилась с бывшим возлюбленным, но даже ни разу не обернулась. Судя по всему, для нее он умер так же бесповоротно, как и отец. И с этим, увы, ничего не поделаешь.

Москва уже просыпалась, когда Сергей добрался до своего временного пристанища — однокомнатной квартирки в Медведкове, которую снимал по сходной цене где-то около года. С тех пор как он покинул родительский дом в пригороде Самары, все в его жизни было временным — и жилище, и работа, и люди. Все менялось и безвозвратно уходило в прошлое. Прежним оставался только он — одинокий и неприкаянный. А может, так оно и лучше. Чем меньше сердечных уз связывает человека с этой жизнью — тем легче потом будет с нею расставаться. Ведь когда-нибудь это неизбежно произойдет. И лучше уж так, чтобы не было мучительно больно…

Дав себе установку решительно забыть все, что случилось с ним за последнее время, Сергей принял холодный душ (горячую воду в этой удивительной стране, как всегда, отключили едва ли не на целое лето). Буквально засыпая на ходу, перекусил какими-то найденными в холодильнике мясными консервами. И наконец завалился спать. Господи, как же долго он мечтал об этом!

Ему снилась Волга. Как в далеком детстве, она приняла его в свои материнские объятия, приласкала и понесла к новым далеким берегам еще неведомого туманного будущего…

Проснулся он от внезапного телефонного звонка. Накрыв голову подушкой, Сергей молча послал звонившего куда подальше. Но проклятый телефон не умолкал. И в конце концов Сергею пришлось-таки снять трубку.

Звонил Горобец. В некотором роде его непосредственный начальник. Без долгих предисловий он потребовал от Сергея немедленно приехать к нему в офис компании на Новый Арбат.

— А что случилось-то? — спросонья пробормотал тот.

— Никаких вопросов, — холодно отрезал Горобец. И положил трубку.

Окончательно расставшись с надеждой хорошенько выспаться, Сергей поневоле выбрался из теплой постели и принялся неохотно собираться, размышляя на ходу, что бы мог означать этот неожиданный звонок.

Отношения с Горобцом были у него всегда, мягко выражаясь, несколько натянутыми. Дело в том, что нанимал Сергея на работу непосредственно сам шеф — по рекомендации одного из своих знакомых, у которого тот некоторое время охранял драгоценного сыночка. Кроме того, шеф с первого дня явно к нему благоволил. Так что Сергей оказался в некотором роде на привилегированном положении. Чего Горобец, с его чисто армейским комплексом ущемленного командирского самолюбия, разумеется, вынести не мог. И по возможности всячески третировал зарвавшегося подчиненного.

«Все, парень. Кончилась твоя лафа, — с горечью думал Сергей. — Будешь теперь до посинения сортиры драить…»

В свое время он тоже сполна вкусил свинцовые прелести армейской службы и не сомневался, что после смерти всемогущего шефа Горобец не замедлит рассчитаться с наглым выскочкой за свое попранное командирское достоинство.

Примерно через час Сергей был уже в офисе. На первый взгляд все здесь было так же, как и всегда. Шла своим чередом ежедневная рутинная работа. Ярко голубели экраны компьютеров, многочисленные сотрудники подчеркнуто деловито занимались своими обязанностями. И если бы не разлитое в воздухе смутное чувство неуверенности и тревоги да выставленная на видном месте цветная фотография покойного шефа с траурной лентой и огромным букетом алых роз в хрустальной вазе, можно было подумать, что вообще ничего особенного не произошло и в любую минуту из приоткрытой двери главного в этом офисе кабинета может прозвучать знакомый хрипловато-самоуверенный голос…

И голос действительно прозвучал. Холодный, механический голос Горобца, небрежно бросившего в ответ на легкий стук Сергея:

— Войдите…

Картина была впечатляющая.

Монументально высокомерный, в строгом черном костюме-тройке, Гроб по-хозяйски восседал в кресле покойного шефа (которого, несмотря на прямые свои обязанности, он так и не уберег от пули наемного убийцы), не поднимая глаз, перебирал на столе какие-то бумажки, и огромная лысая его голова буквально лоснилась от полноты собственной власти и надменного самодовольства.

Даже не взглянув на вошедшего и, понятно, не предложив ему сесть, он брезгливым жестом подвинул Сергею какую-то бумажку и равнодушно процедил:

— Ознакомьтесь…

Это был приказ о его, Сергея, безоговорочном увольнении из охраны. Бумага оказалась уже подписанной нынешним вице-президентом компании. А утвердил приказ не кто иной, как «начальник службы безопасности акционерной компании «Рострейдинг» — В. С. Горобец». О чем и свидетельствовала его размашистая, крючковатая подпись.

«Ну дела, — ошеломленно подумал Сергей. — Да тут, похоже, настоящий военный переворот произошел! А главное, как этот Пиночет такую власть себе захапал?!»

— Распишитесь, — подсовывая Сергею другую бумажку, процедил новоиспеченный диктатор. И очевидно насладившись полным уничижением этого заносчивого ничтожества, небрежно пустил ему по глянцевитой поверхности стола пухлый белый конверт с выходным пособием.

— И пересчитайте… Ключи от машины сдадите секретарше…

Даже не взглянув на сумму в подброшенной ему платежной ведомости, Сергей машинально ее подмахнул. Приоткрыв конверт, увидел в нем изрядную пачку новеньких баксов. И, внезапно преисполнившись какой-то вулканической ненависти, подумал: «А не залепить ли ему этим конвертом в рожу?!»

Но к счастью, вовремя взял себя в руки. Презрительно усмехнулся. Хладнокровно засунул бабки в боковой карман своего пиджака. И, даже не взглянув на торжествующего Пиночета, гордо и молча вышел.

«Ну вот и все. Ты свободен как в поле ветер, — подумал Сергей, шагая в непринужденной и пестрой толпе, текущей по Новому Арбату. — Можешь спать, жрать, трахаться сколько душе угодно. И никакая б… тебе за это не вставит… А можешь послать все к чертям собачьим и махнуть на целое лето к маме. Интересно, сколько лет я уже дома не был — пять? Нет, пожалуй, все шесть, не меньше…»

Несколько часов он просто бесцельно слонялся по городу, привыкая к давно позабытому чувству неограниченной свободы. Посидел на террасе открытого кафе. Хлебнул пивка с хотдогами. Купил зачем-то красочный журнал «Что делать?» — эдакий развлекательный путеводитель по Москве для скучающих бездельников. Сидя на скамейке в знаменитой липовой аллее Патриарших прудов, рассеянно его перелистал. И бросил тут же на скамейке. Поняв, что единственное, чего он в ближайшее время хочет от жизни, — это спать. Спать, и ничего больше. А после, как говорится, будет видно…

А после была какая-то черная дыра, в которую Сергей провалился без малого на двое суток.

Проснувшись, он первым делом почему-то вдруг подумал о Кате. Интересно, чем эта «морковка» там сейчас занимается? Наверное, с мачехой папашино наследство делят. Обе они, если честно, друг друга стоят. Хотя Катька все-таки больше похожа на человека. А самое главное — не шлюха. Ох, и несладко же ей, должно быть, придется со «скунсихой» сражаться!

Все это — и его «роман» с Катькой, и нелепая смерть шефа, подробности которой он узнал из газет, и дальнейшая судьба компании «Рострейдинг», невесть почему подпавшей под военную диктатуру Гроба, — казалось теперь Сергею чем-то мифическим и туманным, точно сам он никогда не имел к этому ни малейшего отношения. И по правде сказать, гори оно все синим пламенем!

Бабок, которые в злополучном конверте надменно швырнул ему Горобец, оказалось ровно десять полновесных кусков. Причем исключительно в новеньких стодолларовых купюрах. Его зарплата за прошедший месяц и столько же в качестве выходного пособия. Что ж, и на том спасибо. Если не очень шиковать, этого Сергею должно было хватить по крайней мере на полгода. Одно плохо — без тачки будет скучновато. Привык он грешным делом к тачке. А свою теперь покупать накладно. Да и порядком ему придется вкалывать, чтобы купить такой же норовистый престижный «джип-чероки». Ну и хрен с ним! При желании он вполне сможет обойтись и «Жигулями». Не барин…

Блаженно кайфуя на диване перед включенным телевизором, где крутились с приглушенным звуком какие-то попсовые видеоклипы, Сергей расслабленно думал о том, чем он будет заниматься в ближайшее время. Для начала не мешает все-таки съездить к маме. Пора, давно пора было навестить старушку. Заодно и подбросить ей немного бабок. Пора было навестить и отцовскую могилу…

Бросить привычную московскую жизнь и остаться дома навсегда, Сергей даже не мечтал. Это было попросту невозможно. Хотя с его опытом и связями он без труда смог бы найти себе работу по специальности и в родной Самаре. Москва держала его крепко. Въелась в душу, словно раковая опухоль, и не отпускала. А что, если разобраться, было в ней такого особенного? Просто большая деревня… Значит, рано или поздно он снова вынужден будет наняться в охранники к какому-нибудь столичному толстосуму. Главное, чтобы у того не было малолетней дочери. Эдакой скороспелой и влюбчивой «морковки» вроде Катьки… Интересно все же: чем она там занимается?

Сергей и сам не сумел бы толком объяснить, что подвигло его на столь неожиданный и, в сущности, неуместный поступок: любопытство, минутная блажь, отмирающее чувство долга? Просто ему вдруг захотелось взять и позвонить Антошке Ледневу, единственному парню из многочисленной широковской охраны, с которым у Сергея сложились по-настоящему дружеские отношения. А заодно и узнать: что сейчас происходит в этом растревоженном осином гнезде?

Нащупав на журнальном столике трубку мобильного телефона, Сергей лениво натюкал на мурлыкающих клавишах хорошо известный ему служебный номер и принялся ждать. Антошка ответил довольно скоро и, как показалось Сергею, был даже рад этому звонку.

— Повезло тебе, Серый, — поприветствовав друга, кисло заметил он. — Вовремя тебя выставили. Тут Гроб так круто гайки завернул — никакой жизни не стало! Трахает и в хвост и в гриву всех подряд. Хотя — только между нами, конечно, — это ведь из-за него шефа завалили…

— С чего ты взял? — удивился Сергей.

— Да так… Есть тут кое-какие соображения. Но это, сам понимаешь, не телефонный разговор. Может, при случае, пересечемся где-нибудь, тогда и побазарим.

— Лады… А чего бы тебе самому оттуда не свалить, а, Тошка?

— Да хрен его знает, — неопределенно ответил Леднев. — Привык уже как-то. И платят вроде неплохо… Но сваливать, конечно, надо. Из ребят, между нами, уже многие намыливаются…

— Вот и сваливай вместе с ними. И вообще, если что — звони. Я тебе по своим каналам хорошую протекцию устрою.

— А за это спасибо, Серый. Уж я-то в долгу не останусь. Ты меня знаешь…

— Знаю, знаю… Слышь, Тошка, а как там эта «морковка» поживает?

— Катька, что ли? — оживился охранник. — Не забыл еще, значит, свою зазнобу…

— Да пошел ты!..

— Ну ладно тебе, я же пошутил… Тут, Серый, такие дела творятся! В общем, крыша у нее поехала. И похоже, всерьез…

— Не понял? — насторожился Сергей.

— А чего тут понимать? Взбесилась девка, и дело с концом, как говорил шеф…

— Что значит взбесилась, ты объясни толком!

— Говорят тебе — крыша поехала! А вообще-то я сам не видел. Ребята рассказывали… Тут на днях завещание вскрывали. Почти все бабки, конечно, вдовушка себе оттяпала. Ну а у этой вроде как нервный припадок случился. Взбесилась, одним словом. Стала на людей кидаться, да так, что весь дом на ушах стоял. С трудом уломали… Психушка потом приезжала. Накололи девчонку какой-то дурью. Уже второй день лежит под замком в своей комнате… Я так думаю, Серый, сделают теперь из нее зомби. Запишут под дурочку и вообще лишат наследства. Дело семейное, сам понимаешь…

— Сволочи, — глухо прошипел Сергей. И, мгновенно смекнув, что к чему, добавил: — Слушай, Тошка. Ты бы присмотрел за ней, что ли, а?

— Я?! А на фига? И потом, у нее там персональная охрана имеется. Ха — ха. В белых халатах…

— А если я тебя очень попрошу? — настаивал Сергей.

— Не-е, Серый. Извини. Я в эти игры не играю. Еще башку ненароком оторвут. Или в цементные сапоги обуют…

— Ладно. И на том спасибо. Ну будь, коллега…

После этого разговора Сергей еще долго пролежал на диване, задумчиво глядя в потолок. То, что произошло с Катей, его по большому счету больше не касалось. Но случившееся почему-то не на шутку взволновало Сергея.

«Черт побери, — с ненавистью подумал он. — А ведь Тошка прав. Эти сволочи на все способны! Сделают из «морковки» зомби, и поминай как звали… Нет, надо что-то делать. Надо…»

И, поднявшись с дивана, он решительно принялся натягивать джинсы.

Для начала не мешало бы сходить за пивом. А после — после будет видно…

Троицкое поле

Песок, песок, песок… Только песок и пронзительно жгучее солнце… Мертвая бесконечная пустыня, по которой она бредет неведомо куда и напрочь потеряв счет времени…

Катя не помнила, как она оказалась в этой пустыне. От прошлого в памяти у нее сохранились лишь какие-то бессвязные мозаичные фрагменты, из которых ей никак не удавалось сложить цельную картину. Она смутно помнила Лондон. Седобородого красавца бифитера в средневековом камзоле, стоявшего перед воротами Тауэра… Помнила музей восковых фигур мадам Тюссо. Однако все фигуры в ее воспоминаниях почему-то оказывались живыми и, окружив Катю, приставали к ней с дурацким предложением остаться вместе с ними в этом музее… Еще она помнила самолет. Виноватое лицо Минина, поглядывавшего на нее из другого конца салона… А потом началась бесконечная пустыня. И песок, песок, песок. И пронзительно жгучее солнце…

Как же она здесь оказалась?! Может быть, их самолет упал и разбился, а из всех пассажиров уцелела только одна Катя? Странно… Почему же в таком случае она не помнила самого момента катастрофы и не видела обломков самолета? И потом, кажется, они вообще не пролетали над пустыней! Очень странно… Господи, неужели во время полета их самолет захватили террористы?! Да, эти страшные мусульманские террористы с черными бородами, черными безумными глазами и черными платками на головах, на которых написаны цитаты из Корана… Возможно, они собирались угнать самолет в одну из арабских стран. Однако на полпути тот почему-то рухнул посреди безлюдной пустыни. И все погибли… Похоже, именно так все и случилось. А память у нее отшибло потому, что после захвата самолета эти террористы что-то такое сделали с пассажирами. Очевидно, накололи всех какими-то наркотиками. Или снотворным? Это Катя хоть и очень смутно, но все же помнила. Она кричала. Вырывалась. Дралась с ними, как бешеная кошка. Но ее все равно скрутили и сделали проклятый укол…

И вот уже который день она бредет по этой пустыне. Бредет как будто в полусне. С трудом передвигая ноги и почти ничего не видя. Ей плохо. Ужасно плохо. Так плохо, что невозможно в полной мере описать это отвратительное состояние. Все ее тело сделалось каким-то деревянным. Руки и ноги не слушаются. Суставы то и дело непроизвольно сводит судорогой. Перед глазами плавают радужные пятна. Но хуже всего — жажда. Жуткая, нестерпимая жажда! Будто какой-то адский огонь буквально выжигает ее изнутри. И ни глотка воды. Никакой надежды на спасение. Господи, что же это такое?!

Сделав еще несколько шагов, Катя почувствовала, что сейчас упадет. Обратив к небу разгоряченное лицо, набрала в грудь побольше воздуха и крикнула что было сил: «Помоги!..» Но тут колени у нее сами собой подогнулись, и Катя замертво рухнула лицом вниз на выжженный солнцем песок…

— Уснула, — сказал молодой врач, сделав девушке очередной укол из гремучей смеси аминазина, галоперидола и неолептила. — Еще несколько дней так полежит. Успокоится. А потом начнем постепенно выравнивать цикладолом…

— Вы уверены, что она больше не станет буянить? — недоверчиво спросил Горобец.

— После этого? — усмехнулся эскулап, повертев между пальцев одноразовый шприц. — Исключено… Впрочем, при определенных обстоятельствах, конечно, возможны рецидивы. Но тогда ее неизбежно придется поместить в стационар. С согласия ближайших родственников, разумеется…

Равнодушно оглядев распростертое на постели безжизненное тело Кати, Горобец холодно процедил:

— За этим дело не станет…

Затем оба молча вышли из комнаты. И в замке, коротко лязгнув, два раза провернулся ключ.

То, что произошло с Катей, отнюдь не оказалось для обитателей Троицкого большой неожиданностью. Все знали, что девушка была излишне впечатлительной и эмоциональной. Обладала взрывным характером и в гневе становилась абсолютно неуправляемой. Порой у нее уже случались на нервной почве такого рода вспышки. Но к счастью, не с таким плачевным исходом… Поэтому недавние события хоть и всколыхнули весь дом, однако по большому счету оставили всех его обитателей совершенно равнодушными к дальнейшей судьбе Кати.

После трагической гибели хозяина единственным жизненно важным вопросом для многочисленной широковской челяди и охраны была исключительно собственная судьба. Оставят их и дальше питаться жирными кусками с обильного барского стола или безжалостно вышвырнут на улицу? Возможны были оба варианта. Но окончательное решение отныне всецело зависело от мимолетной прихоти молодой вдовы, а вернее, нынешней единоличной хозяйки всего несметного богатства покойного Игоря Николаевича Широкова. И конечно, от ее неизменного советника — всемогущего и страшного Гроба. Посему все наперебой стремились хоть как-нибудь им угодить, обеспечив тем самым свое дальнейшее безбедное существование.

Прилетевшая из Лондона Катя ворвалась в это растревоженное осиное гнездо как ураган. И своим появлением невольно спутала многим их разнообразные планы. В первый же день, а точнее, в первое же утро неожиданно разгорелся их первый скандал с новоявленной хозяйкой. Катя буквально рвала и метала из-за того, что ей с запозданием сообщили о смерти отца и потому она не успела на его похороны. Кроме того, ей непременно хотелось узнать во всех подробностях: как и почему произошла трагедия? Виновными в ней она считала без исключения всех. Но больше других доставалось, разумеется, Гробу и ненавистной «скунсихе».

Не выдержав Катиного напора, Елена Витальевна даже на некоторое время слегла с нервным расстройством. А ее всемогущий фаворит поступил более изощренно. Когда девушка маленько поутихла, он пригласил ее в уже знакомую Кате потайную комнату, набитую всевозможной шпионской аппаратурой, и включил стоявший там видеомагнитофон.

— Что это такое? Зачем вы мне это показываете? — вспылила Катя.

— Ты же хотела узнать правду? Подожди. Сейчас сама все увидишь, — невозмутимо ответил Гроб.

И она увидела.

Сначала на экране бестолково мельтешили какие-то люди, столпившиеся у подъезда нового многоэтажного дома в одном из респектабельных районов Москвы. Затем появилось раздраженное лицо представителя следственной группы, которого буквально осаждали многочисленные газетчики и тележурналисты. Не вдаваясь в подробности, тот вкратце обрисовал перед ними предполагаемую картину преступления. Промелькнуло перед Катей и оскаленное лицо мертвого убийцы ее отца. И смущенная физиономия папиного водителя, который и застрелил этого подонка. После чего камера переместилась в подъезд и… Катя внезапно почувствовала, как в сердце ей вонзилась раскаленная железная игла. Голова у нее закружилась и намертво перехватило дыхание. И, так и не досмотрев запись, она поспешно выбежала из комнаты…

С тех пор эта кровавая невозможная картина неотступно стояла у нее перед глазами и буквально сводила девушку с ума. Катя не могла спать. Не могла есть. Не могла ни о чем думать. Ей повсюду мерещилось окровавленное лицо отца и его закоченевшая рука, судорожно сжимающая так хорошо знакомый Кате кипарисовый крестик. (Это она убедила Игоря Николаевича купить его, когда они вместе посещали храм Гроба Господня в Иерусалиме.)

В таком состоянии она и пришла на состоявшуюся в Троицком в полдень четвертого июня официальную церемонию оглашения завещания погибшего.

Народу было немного. Гроб предварительно удалил из каминного зала всех посторонних и выставил снаружи охрану. Вскрыть завещание и огласить его, дав бумаге законную силу, должен был незаменимый Иван Лукич Сиромаха, персональный нотариус семьи Широковых, пожилой лысеющий мужчина с бегающими мышиными глазками, похожий на проворовавшегося бухгалтера.

Сам текст завещания не вызвал у большинства из присутствующих особого удивления. В сущности, его без труда можно было предугадать. Отвалив изрядный кусок различным благотворительным организациям, среди которых почему-то оказался и захолустный монастырь под Ярославлем, расположенный неподалеку от той деревушки, где родился отец Игоря Николаевича, он поделил все свое движимое и недвижимое имущество на три приблизительно равные части, доставшиеся соответственно всем трем членам семьи покойного завещателя. А поелику двое из них до сих пор числились несовершеннолетними, то временно распоряжаться их долей наследства было поручено молодой вдове, которая и назначалась единственной и главной опекуншей осиротевших Феди и Кати.

Именно этот пункт завещания и вызвал у девушки совершенно неуместную и отчаянную вспышку неукротимого гнева. С пронзительным воплем: «Ах ты стерва! Это ты! Ты его убила!» — Катя набросилась на бедную Елену Витальевну точно разъяренная пантера. И если бы не вовремя подоспевший Гроб, наверняка выцарапала бы своей опекунше глаза. Скандалистку попытались урезонить. Сперва уговорами, а затем более жесткими мерами. Но в девчонку, казалось, вселился бес. С пеной у рта и выкатившимися от бешенства глазами она исступленно вопила, крушила все, что только попадалось под руку, и с какой-то поистине нечеловеческой силой расшвыривала от себя здоровых и плечистых мужиков. Не помогло даже вмешательство дежуривших за дверью охранников.

Побоище продолжалось с переменным успехом до прибытия специальной машины «скорой психиатрической помощи», которую под шумок вызвал Горобец. Четверо санитаров (благо они были настоящими профессионалами) довольно ловко и быстро управились с Катей, вкатив ей лошадиную дозу аминазина. Затем связанную по рукам и ногам, бесчувственную девушку перенесли в одну из комнат, на окно которой была в тот же день оперативно приварена крепкая решетка, и поместили там под замок. Состояние больной было признано очень серьезным. Однако помещать ее в стационар временно не стали, ограничившись домашним лечением. Решить же дальнейшую судьбу Кати в скором времени должна была авторитетная врачебная комиссия из маститых спецов современной психиатрии, которую в срочном порядке собирал Горобец.

Так она и лежала уже второй день, окруженная непроницаемой стеной всеобщего отчуждения и самыми противоречивыми слухами. Время от времени больная приходила в себя. Что-то невнятно бормотала спекшимися губами. И, получив очередной укол благотворных «витаминов», как выражался на своем жаргоне ее лечащий врач, снова надолго проваливалась в беспамятное небытие.

И опять был только песок, песок, песок… И пронзительное жгучее солнце… И мертвая бесконечная пустыня, по которой она брела неведомо куда и потеряв счет времени…

Востряковское кладбище

Был чудесный морозный зимний день, совсем как в знаменитом стихотворении. Светило яркое солнце. От блеска его искристых осколков на хрустящем снегу немного щипало глаза. А холод, что называется, пробирал до костей. Но у них все равно было прекрасное настроение. Хотелось смеяться и чудить. И они смеялись и чудили с тем беззаботным азартом, который обуревает порой семнадцатилетних студентов-первокурсников.

Оба, конечно, сбежали с лекции. Кажется, это была нелепейшая и скучнейшая гражданская оборона, которую им зачем-то читали в университете. Сбежали без всякой цели. Просто потому, что у них было хорошее настроение и не хотелось портить его ни ядерными вспышками, ни химической атакой. Вскочили, чтобы погреться, в подкативший троллейбус и вскоре оказались в Парке Горького.

Несмотря на лютый мороз, там было довольно много гуляющих и даже работали некоторые аттракционы, в частности — огромное колесо обозрения. Именно на это колесо они сдуру и забрались, прихватив с собою для разогрева бутылку шампанского. И вскоре оказались на самой верхотуре, на виду у всей заснеженной и прекрасной Москвы. Было очень весело. Распивая шипучку прямо из горлышка, оба безудержно смеялись и чудили. Олежка, тогда еще худенький, застенчивый юноша в забавных роговых очках, придававших ему вид заправского отличника, так раздухарился, что, стоя в шаткой качающейся люльке, принялся во все горло орать стихи: «Здравствуй, милая подружка! У меня с собой чекушка! Здравствуй, милый мой красавчик! У меня с собой мерзавчик!» — популярную и порядком антисоветскую поэму Бродского насчет выпивки на лоне природы… Слушая его звонкий мальчишеский голос и обливаясь шампанским, Ника просто умирала от хохота. Этот скромный тихоня оказался на деле таким замечательным парнем! Но самое интересное заключалось в том, что между ними ничего не было. Ни тогда, ни после. Ровно ничего, кроме доброй и искренней дружбы…

И сейчас, прижавшись щекою к стволу тихо шелестящей березы и наблюдая издалека за похоронами старого друга, Ника почему-то вспомнила именно этот забавный эпизод из их бесшабашного студенческого прошлого, вспомнила и едва удержалась от того, чтобы не разреветься. Она так и не смогла заставить себя приблизиться к собравшейся у отверстой могилы притихшей и многолюдной толпе тех, кто знал и любил Олежку при жизни и теперь пришел проводить его в последний путь. Это было выше ее сил: увидеть его холодное, безжизненное лицо, и распухшие от слез потерянные лица Динки и Олежкиной матери, и суровые — его многочисленных друзей и коллег-журналистов, многие из которых считали Нику виновницей этой трагической смерти…

Отзвучали прощальные речи. Сухо затюкали по крышке гроба молотки. Нестройно и плаксиво загундосили медные трубы похоронного оркестра. И вскоре многолюдная толпа, окружавшая обложенную венками свежую могилу, потихоньку начала расходиться…

Когда рядом с ней не осталось больше ни одного человека, Ника осторожно вышла из своего убежища и, шатаясь, приблизилась к этой дорогой могиле.

«Удальцов Олег Анатольевич. 1966–1996» — гласила небольшая черная табличка, прикрепленная на временном деревянном обелиске, выкрашенном в кроваво-красный цвет.

Ника почувствовала, как сердце у нее мучительно сжалось от непосильных боли и скорби. А на память сами собой пришли пророческие слова Христа из незабвенной рок-оперы, которую они с Олежкой неизменно любили: «Время мое на исходе. Так мало осталось сделать. Никогда мне не будет сорок. Только тридцать — навеки тридцать…»

По лицу ее струились горячие слезы. Но она этого не замечала. Прижимая руки к груди, Ника долго стояла у могилы с закрытыми глазами и тихо шептала ему, точно он мог ее услышать:

— Прости меня, Олежек… Прости…

Потом зачерпнула ладонью немного влажной земли. Поцеловала ее. Осторожно пересыпала в маленькую коробочку из-под крема. И спрятала в сумочку. Глаза ее на мгновение вспыхнули зловещим огнем. Стиснув зубы, Ника поклялась над свежей могилой:

— Спи спокойно, Олег… Я отомщу за тебя…

И, не оборачиваясь, зашагала к выходу с кладбища.

— Ты что задумала? — вдруг произнес у нее за спиной угрюмый мужской голос.

Ника резко обернулась.

Это был Славка Половцев. Бледный, с пронзительными серыми глазами, в потертой кожаной куртке военного летчика поверх черной водолазки, такой же, как у Высоцкого в роли Гамлета. Похоже, он уже давно бесшумно шагал за ней по пятам, а Ника даже не заметила этого.

— Что?

— Чего задумала, спрашиваю, — буркнул Славка.

— Не знаю… Еще не знаю… Но что-то я обязательно сделаю. Я должна…

— Чепуха… Выбрось это из головы, — взяв ее под руку, сухо отрезал «есаул». — Хочешь, чтобы и тебя по соседству закопали?

— Плевала я на это…

— Напрасно… Один такой уже доплевался… А я его, между прочим, предупреждал. Давно предупреждал…

Ника резко выдернула руку и гневно взглянула в глаза Половцеву:

— Хватит! Пуганая я! И вообще, как ты не понимаешь?! Это же из-за меня его убили!

— Полная чепуха. Ты виновата в его смерти не больше, чем я или кто-нибудь другой… В конце концов, каждый сам выбирает свою судьбу. Олег свою уже выбрал…

— Но я должна найти убийцу! Потому что… Потому что иначе я не смогу с этим жить!

— Ты вот что, — снова взяв ее под руку, примирительно сказал оперативник. — Для начала успокойся. И не пори горячку…

Некоторое время они молча шагали рядом по кладбищенской аллее.

— У тебя есть что-нибудь новое? К какому выводу пришла экспертиза? — справившись с волнением, наконец спросила Ника.

— Все по-прежнему… Несчастный случай. Мокрое шоссе. Возможно, превышение скорости…

— Но ведь это убийство! Понимаешь, убийство! — вспыхнула Ника.

— Не ори… Я-то понимаю. Но как это доказать?

— Ну так сделай что-нибудь! Ты же следователь, черт побери!

— Ты забываешь, что не я веду это дело, — угрюмо заметил Половцев.

— А что мешает тебе самому им заняться? Или Олег не был твоим другом?!

— Был… Именно поэтому я и хотел тебя предупредить…

— Спасибо! Оч-чень благородно с твоей стороны! — фыркнула Ника. — Ладно. Извини, — добавила она, смягчившись. — Я понимаю, что ты и шагу не можешь ступить без дозволения начальства… Но ведь надо же как-то их расшевелить! Заставить довести расследование до конца, а не сбрасывать со счетов как несчастный случай!

— Надо. Именно ты этим и можешь заняться, — уверенно произнес «есаул».

— Я?!

— А разве ты не тележурналистка?

Ника задумчиво сдвинула брови. Пожалуй, Славка прав. В руках у нее был мощнейший рычаг воздействия на нерасторопное милицейское начальство. И она просто обязана была этим рычагом воспользоваться.

— Но мне потребуется твоя помощь, — сказала Ника, вопросительно на него глядя.

— А когда я тебе отказывал? — усмехнулся Половцев.

— Что ж, тогда расскажи, что ты сам обо всем этом думаешь? Как… Почему Олег разбился? Может быть, это инсценировка?

— Едва ли… Скорее всего, его просто незаметно подпоили какой-нибудь дурью. Например, ЛСД. Или другим галлюциногеном. А за рулем это почти верная смерть…

— Но почему же тогда его тело отправили в морг Балашихинской больницы и целые сутки не сообщали родным о случившемся?

— Скорее всего, обычный российский бардак. Сама ты, что ли, не знаешь эти больницы?

— Эх, знать бы, куда он в тот вечер ездил! — в отчаянии всплеснула руками Ника. — Слушай, Славик, может, стоит еще раз опросить тех сотрудников редакции, кто был свидетелем этого звонка? Неужели никто не помнит, с кем и о чем Олежка договаривался?!

— Гиблое дело. Всех сотрудников уже опрашивали… Думаю, звонили ему по мобильному телефону. И это был разговор без свидетелей…

— Блин! Что же делать?!

— Для начала — не пороть горячку, как я уже говорил.

— Но ведь должна быть хоть какая-то зацепка…

— Зацепка есть. Разве ты не помнишь, о чем Олег писал свою книгу?

— «Железная мафия»? — вслух подумала Ника. — Ты полагаешь, его смерть имеет отношение к убийству Широкова?!

— Имеет. И самое непосредственное… Разве ты об этом не думала?

— Думала, конечно. Но как-то… Значит, у этих двух убийств теоретически может быть один заказчик?!

Половцев одобрительно кивнул.

— Соображаешь, девочка… Шевели, шевели мозгами… Помнишь, ты говорила, что в ту ночь, когда у Динки побывали «гости», а ты хотела скопировать Олежкину книгу на дискету, за вами кто-то следил из соседнего дома через бинокль?

— Стоп! — спохватилась Ника, которую события последних дней выбили из колеи и временно лишили способности связно мыслить. — А ведь за мной следили и раньше! Я это чувствовала!

— И за Олегом наверняка тоже, — вставил Половцев. — С той самой минуты, как ты «засветила» по «ящику» его будущий бестселлер…

— И тогда на кладбище, — задумчиво произнесла она. — Погоди, Славка, а ведь этот самый заказчик вполне мог оказаться и на похоронах Широкова?! Значит, и у меня на пленке… Пленки! — спохватилась Ника. — Господи, как же я про них забыла?!

— Какие пленки? Ты мне ничего об атом не рассказывала.

— Потом объясню! Бежим!

И, схватив его за руку, Ника опрометью бросилась к воротам кладбища, за которыми томилась на автостоянке ее машина.

Они примчались к ней в Крылатское так быстро, как это вообще было возможно в Москве, особенно в часы пик. Ворвавшись в квартиру, Ника первым делом бросилась в ванную, где уже который день сушились на леске давно проявленные и забытые ею пленки. Распахнула дверь и… замерла, оцепенев от неожиданности.

— Ну? — взволнованно дохнул ей в шею Половцев.

Девушка молча отступила от двери.

Никаких пленок в ванной комнате и в помине не было…

— Так, ничего не трогать! — властно распорядился Славка. И немедленно приступил к осмотру Никиной квартиры.

Добрых полчаса они тщательно обнюхивали в ней каждый сантиметр, каждую ничтожную пылинку. Но обнаружили лишь неприметные следы повсеместного и такого же тщательного обыска. При этом из квартиры ничего не пропало, если не считать злополучных пленок. Но главное — Ника так и не смогла толком припомнить, когда она их в последний раз видела. Зато не приходилось сомневаться, что все эти дни ее квартира была фактически брошенной.

— Профессионально сработано, — угрюмо заметил оперативник. — Наверняка здесь побывали те же, кто тогда «обчистил» Олежкин компьютер. Вот тебе и ладушки-оладушки да со сметаночкой…

Ошеломленная случившимся, Ника машинально закурила и уселась на кухне за стол.

— В общем, так, — решительно сказал Половцев. — Надо срочно вызывать сюда моих орлов. Может, все-таки найдут какие-нибудь пальчики?

Ника безнадежно покачала головой.

— Не нужно, Слава. Ничего не нужно… Извини, мне надо побыть одной… Я просто смертельно устала…

— Ну как знаешь, — проворчал он. — Ты хоть позвони мне, когда очухаешься…

— Обязательно позвоню, Славочка. Завтра же…

И Ника проводила его до порога.

Вернувшись в пустую комнату, она вдруг почувствовала себя такой одинокой и несчастной, точно в одночасье лишилась всех своих друзей и близких. Такой же несчастной, как в те дни, когда еще девчонкой мучительно переживала смерть матери. Перед глазами у Ники то и дело возникало тихое интеллигентное лицо Олежки. Нет, он ничего ей не говорил. Лишь укоризненно смотрел на нее своими подслеповатыми грустными глазами. «Только звони, пожалуйста, не слишком поздно, — вспомнила она его недавнюю просьбу. — У меня ведь дети еще маленькие…» Теперь было поздно. Навсегда поздно. У Олежкиных девчонок больше никогда не будет отца. А у самой Ники — настоящего и верного друга…

Опустошенно сидя на диване, Ника физически ощущала невыносимую тяжесть навалившихся на нее одиночества и тишины. Какого-то замогильного безмолвия, в которое она неотступно погружалась, словно в могилу. Ей даже показалось, что она уже умерла заживо.

Включив музыкальный центр, Ника осторожно поставила на лазерный проигрыватель блестящий золотистый компакт-диск и нажала кнопку. И вскоре из акустических колонок скользящими струями скрипок затаенно полилась пронзительно скорбная и возвышенно жизнеутверждающая мелодия. Это была финальная тема из незабвенной старой рок-оперы, которую они так любили с Олежкой. Всякий раз, когда ей бывало невыносимо плохо, так плохо, что хотелось удавиться или броситься из окна вниз головой, Ника слушала только ее. Слушала и воскресала, как Тот, Кого бросили умирать на кресте посреди безлюдной пустыни непосильного одиночества.

Доиграв до конца, эта волшебная мелодия повторялась снова и снова. А Ника с закрытыми глазами все лежала на диване и бесплотной тенью уплывала туда, где не было ни скорби, ни плача. Но лишь вечный покой и неразрывное единство с теми, кого мы любили в этой тесной и неуютной земной юдоли. Там были ее мать, родные и близкие, знакомые и друзья. И конечно, Олежка, но почему-то в зимней шапке и с бутылкой шампанского. И снова они плыли вместе над заснеженной и прекрасной Москвой. И снова она беззаботно смеялась, обливаясь шипучкой. И снова он, размахивая руками, во весь голос восторженно читал ей стихи. На сей раз Арсения Тарковского:

…На свете смерти нет!

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком…

7 июня

Утро

Один умный человек в свое время настоятельно советовал ради сохранения здоровья не читать перед обедом советских газет. И хоть времена нынче решительным образом изменились, а газет расплодилось едва ли не больше, чем самих читателей, небезызвестный следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ Виталий Витальевич Калашников никаких газет натурально на дух не выносил. И уж конечно не читал их не только перед обедом, но также перед завтраком и ужином. И вообще, брал в руки газету разве что в самом крайнем случае. Поэтому, наверное, он никогда на здоровье не жаловался и был преисполнен стойкого жизненного оптимизма, чем разительно отличался от тех, кто ежедневно отравлял себя трупным ядом газетных сплетен.

При этом Виталий Витальевич был неизменно в курсе последних событий. Главным образом благодаря регулярному изучению криминальных сводок. И отчасти — пресловутому «ящику», в который время от времени ему все же удавалось заглянуть.

Однако в это утро Виталька проснулся с необъяснимым чувством, что ему надо — просто жизненно необходимо купить газету. Не важно какую. Главное — купить. Чем это было вызвано, он даже не раздумывал. Потому что всегда доверял своей безупречной интуиции профессионального сыщика.

Выйдя во двор старого дореволюционного дома на Никитском бульваре, где Калашников уже немало лет проживал вместе со своими «милейшими» соседями по коммуналке, он вывел из небольшого металлического гаража застоявшийся там сверкающий «харлей-дэвидсон», лихо оседлал его и помчался вниз, на Арбатскую площадь, где неизменно торговали разнообразной печатной продукцией. Приобрел у первого же лоточника первую же популярную столичную газету, развернул ее и:

— Атас!

Интуиция, как выяснилось, его не обманула. Ибо на первой же полосе красовался вопиющий аршинный заголовок:

СЕНСАЦИОННОЕ ПРИЗНАНИЕ

БЕЗУТЕШНОЙ ВДОВЫ

Разгадка убийства Игоря Широкова

Дополняла материал душещипательная фотография упомянутой вдовушки в трауре (который, надо заметить, был ей очень к лицу), склонившейся над гробом покойного супруга. Статья представляла собой приватное интервью, взятое у нее корреспонденткой одного западного женского журнала, которое немедленно просочилось и на желтые страницы отечественной бульварной прессы.

Сгорая от любопытства, Калашников мигом зарулил через Поварскую к церкви Большого Вознесения. Поставив у обочины мотоцикл, уселся на скамейку в крошечном скверике, где уже барином восседал пролетарский граф Алексей Толстой, и жадно принялся читать.

Статеечка оказалась прелюбопытной. Суть ее вкратце сводилась к тому, что несчастная вдовушка ни много ни мало, как публично признавала себя невольной виновницей убийства собственного мужа. Как говорится, шерше ля фам. Некоторые особенно любопытные пассажи Виталька даже не поленился отметить шариковой ручкой.

«Корреспондент. В последнее время в определенных кругах ходило немало слухов, что ваши отношения с мужем были, как бы это сказать, далеки от идеала… Скажите, Елена, как вы к этому относитесь?

Елена Широкова. Мне очень больно говорить об этом. Но после того, что случилось, я не вижу больше смысла скрывать правду… В общем, если бы не смерть Игоря, мы бы, наверное, вскоре развелись или…

Корр. Извините за бестактность: а кто, по вашему мнению, был виновником этого разлада?

Е. Ш. Думаю, мы оба виноваты. Каждый по-своему…

Корр. Тогда спрошу прямо: муж изменял вам?

Е. Ш. Да… И никогда этого не скрывал. Я знала практически о каждом его новом романе…

Корр. Опять извините за бестактность, но, как говорится, истина дороже… А вы отвечали ему тем же?

Е. Ш. Я вас не понимаю… Вы хотите сказать: изменяла ли ему я?

Корр. Я не требую от вас прямого ответа.

Е. Ш. Мне нечего стыдиться… Да, я тоже ему изменяла. Потому что чувствовала себя оскорбленной. Думаю, что любая нормальная женщина поймет меня. И не осудит… Между нами давно не было ничего общего. Мы только жили под одной крышей. Но у каждого была своя личная жизнь. И порой это… эта ложь становилась просто невыносимой.

Корр. Я вас понимаю… Скажите, Елена, у вас есть какие-нибудь предположения, что могло послужить главной причиной убийства вашего мужа?

Е. Ш. Мне незачем гадать. Потому что я это знаю…

Корр.?!

Е. Ш. Да. Я не оговорилась. Мне кажется… Я почти уверена, что знаю, кто это сделал…

Корр. То есть вы хотите сказать, что вам известны не только мотивы этого убийства, но, возможно, и само имя его заказчика?! Надеюсь, вы осознаете, с каким риском может быть связано для вас подобное заявление? Особенно в условиях современной России?

Е. Ш. Лично мне ничто не угрожает. Этот человек — если, конечно, он имеет отношение к случившемуся — никогда не причинит мне зла. Потому что… Потому что он меня любит.

Корр. Но вы понимаете, что теперь вам придется рассказать об этом следствию? Что неизбежно приведет к аресту этого человека?!

Е. Ш. Я никогда не назову его имени. К тому же он иностранный гражданин. И живет за границей…

Корр. Невероятно… Но вернемся к убийству. Как я понимаю, оно произошло на почве вашего конфликта с мужем?

Е. Ш. Я не вижу другой причины… Слухи, о которых вы упомянули, действительно имели под собой реальную основу. К сожалению, я не могу рассказать вам всего, но… В общем, в последнее время мой муж неоднократно грозился убить меня…

Корр. И вы полагаете, что это были не пустые угрозы?

Е. Ш. Я слишком хорошо его знала…

Корр. Совершенно невероятно! Просто шекспировские страсти. Скажите, Елена, вы знали, что ваш Друг, назовем его так, пытаясь защитить вас, может… Проще говоря, вы догадывались, что он может решиться на убийство вашего мужа?

Е. Ш. Нет. В таком случае я бы непременно его остановила.

Корр. Даже с риском для собственной жизни?

Е. Ш. Да…

Корр. Но вы осознаете, что теперь вас могут обвинить в соучастии в убийстве?

Е. Ш. Мне это безразлично… Я не виновна. И это главное… После того что я пережила за последнее время, мне уже ничто не страшно…

Корр. Не скрою, подобное заявление бросает серьезную тень на репутацию вашего покойного супруга.

Е. Ш. Теперь это уже не имеет значения…

Корр. В таком случае какую цель вы преследовали, предавая гласности подобные факты?

Е. Ш. Прежде всего я не хотела посмертно сводить счеты с Игорем. Просто сейчас так много говорят и о нем, и об этом убийстве. Выдумывают разные небылицы о его связях с мафией… Мне это надоело. Я хочу, чтобы все поняли: то, что произошло, — это наша личная, семейная трагедия. И я прошу оставить нас в покое. Потому что мне больно… Очень больно… (Плачет)…»

«Черт побери, — молча выругался Виталька. — Вот тебе и ладушки-оладушки… С хреном!»

Сунув газету в карман джинсовой куртки, он живо вскочил на мотоцикл, завел его и с ревом помчался на Большую Дмитровку.

Генеральная прокуратура РФ

— Привет, Надюшка! — как всегда улыбнулся Виталька скромной секретарше Тишайшего. — Царь у себя?

— У себя, боярин, — пошутила девушка. — Но туда сейчас нельзя. Депутация у него. Из Государственной Думы…

— Ишь ты! Знатные бояре… А с чем пожаловали, не знаешь?

Наденька неопределенно повела плечом.

— Откуда мне знать? Я холопка незаметная, безродная…

— Ладно тебе, не прибедняйся. Ты у нас тоже боярыня Морозова…

— Кофейку хотите, Виталий Витальевич?

— Слушай, когда ты наконец перестанешь вспоминать моего батюшку? Я себя от этого каким-то столетним стариком чувствую!

— Все шутите, — улыбнулась Наденька. — Так наливать?

— Наливай, коли не шутишь. А я тут пока газетку почитаю…

И, усевшись в уголке с чашечкой ароматного кофе, Калашников принялся еще раз внимательно перечитывать злополучную статью.

Миловидная секретарша тем временем украдкой бросала на него томные взоры. По правде говоря, Виталька ужасно ей нравился. Но сказать ему об этом самой было как-то неудобно. Мало ли что о ней могут подумать?

Наконец двери «царского» кабинета распахнулись и оттуда вышла немногочисленная боярская депутация. Думаки были как на подбор: солидные и важные, точно спесивые гуси. Народные избранники и вершители народных судеб… Лишь один из них произвел на Витальку приятное впечатление — высокий благообразный старик, с моложавой подтянутой фигурой двадцатилетнего юноши. Эдакий благородный идальго с картин Эль Греко и Веласкеса. Проходя мимо Калашникова, он дружелюбно улыбнулся ему и вежливо уступил дорогу…

Первое, что увидел Виталька, ворвавшись в кабинет своего шефа, была лежавшая у него на столе точно такая же газета.

— Ага! Стало быть, уже читали?

— Читал, читал, — озабоченно кивнул Рощин. — Присаживайся, Виталий.

— Ну и что вы об этом скажете?

— Что скажу? Оч-чень все это некстати. И может значительно осложнить нашу работу…

— А по-моему, это форменная дезуха с чужого голоса! — выпалил Калашников. — Наверняка эта дамочка кого-то покрывает. Уж больно она разоткровенничалась.

— Не исключено и такое. Разберемся со временем… Ты лучше скажи: есть у тебя что-нибудь новое?

— Конечно, есть! А чего случилось-то, Михалыч? Опять думаки наседают?

— Не говори, совсем одолели, — вздохнул Алексей Михайлович. — На днях были у генерального. Сегодня вот ко мне пожаловали. Всей комиссией по расследованию. Газетку эту, между прочим, они мне презентовали.

— Вот оно что…

— Ну рассказывай, голуба, что еще тебе удалось выяснить?

— Насчет связей Широкова с теневиками у меня больше нет никаких сомнений. Эх, знать бы только: почему они его убрали? — О том, что действительно произошло в злополучном подъезде, Виталька решил до поры умолчать.

— А факты? Факты у тебя есть? — перебил Тишайший.

— Дайте срок. Будут и факты.

Алексей Михайлович вновь сокрушенно вздохнул. Казалось, он был чем-то серьезно расстроен, но все не решался поведать об этом Калашникову.

— А вот со временем у нас плохо, Виталий. Очень плохо, — наконец произнес он.

— Не понял?.. Да что случилось-то, Михалыч?! Я ведь по вашему лицу вижу…

— Понимаешь, голуба, — уклончиво начал Рощин. И, обреченно взмахнув рукой, резанул напрямик: — В общем, я должен тебе сообщить, что генеральный принял решение отстранить тебя от расследования… — Виталька невольно встрепенулся: — Нет, нет! Никто не сомневается в твоих профессиональных качествах, — поспешил заверить его Алексей Михайлович. — Дело в том, что эти думские деятели убедили генерального создать оперативную следственную бригаду. Совместно с ребятами из МУРа. Так сказать, чтобы не копать в разные стороны…

— Все ясно, — угрюмо кивнул Виталька. — Попросту говоря, собрать всех до кучи, чтобы чего лишнего не накопали… Ну и кто же будет возглавлять эту опергруппу?

— Предположительно старший следователь Корнейчук…

— Ну все, — горько усмехнулся Калашников. — Пиши пропало дело… После Корнейчука там и вовсе никаких концов не найдешь!

— Напрасно ты так, Виталий, — покачал головой Рощин. — Владимир Николаевич…

— Да знаем мы его оба как облупленного! Разве не так?!

Алексей Михайлович хотел было возразить, но раздумал и молча покачал головой.

— Когда сдавать дела? — помолчав, сухо осведомился Виталька.

— Сегодня, голуба. Прямо сегодня… И вот что, а не пойти ли тебе в отпуск? Ты ведь у нас уже второй год без отпуска вкалываешь?

Калашников с интересом вскинул брови:

— Это что, тоже думаки вас надоумили — сплавить меня куда подальше?

— Ну зачем же так? Это я сам вспомнил. — Алексей Михайлович доверительно взглянул в глаза молодому следователю: — Ты вот что, Виталий. Не подводи меня, старика. Лучше напиши заявление… Отдохнешь хорошенько. Наберешься сил. А потом опять займешься делом своего капитана…

— Ладно, — угрюмо буркнул Калашников. — Будет вам отходная…

— И еще. Это, конечно, не мое дело советовать, чем тебе на досуге заниматься. Но будет лучше, если ты постараешься держаться подальше от дела Широкова. Ты меня понял?

— Понял…

— Вот и договорились, — с облегчением вздохнул начальник следственного отдела. — Ну ступай, голуба моя. Готовь материалы дела к передаче…

«Иду на вы!» — все утро решительно повторяла Ника этот грозный клич легендарного древнерусского князя. Повторяла, как он, — с полной уверенностью в своей победе. И относилось это грозное предупреждение к подлому убийце или убийцам добрейшего Олежки Удальцова.

Весь предыдущий день Ника провела дома. Отлеживаясь в постели, понемногу приходила в себя и всесторонне обдумывала план мести. Увы, с какой стороны ни взгляни — все это определенно напоминало борьбу с ветряными мельницами. Или с призраками. Потому что Ника понятия не имела, кто был этот предполагаемый убийца. А равно и где его искать. Но отомстить ему было необходимо. Даже если для этого ей придется пожертвовать собственной жизнью…

В конце концов она кое-что оригинальное придумала. И тут же позвонила Лелику, сообщив, чтобы в ближайшие дни ее на студии не ждали по причине болезни. Затем собрала все свои телефонные книжки и кляссеры с визитками и принялась названивать всем знакомым и полузнакомым фотожурналистам. В результате из полусотни таковых Нике удалось поймать только половину. Остальные были либо в отъезде, либо в запое, либо вообще черт знает где. Однако ни у кого из них того, что она искала, не оказалось. А поскольку выбора у нее не было, Нике поневоле пришлось звонить Мишке Дворкину, знаменитому фотоеврею и отставному ее любовнику, с которым она в свое время рассталась не очень-то вежливо.

— А, это ты, солнышко! — неожиданно обрадовался Дворкин. — Ну как же я мог тебя забыть?! Нет, нет. Конечно, не обижаюсь… Только не говори, что ты звонишь мне насчет здоровья моей тети Песи из Бобруйска. Не пытайся обмануть старого еврея… Что? Ах вот как… Нет, сам я там, естественно, не был. Но думаю, что смогу тебе помочь. Ты дома? Очень хорошо. В таком случае жди звонка… — И незлопамятный Мишка принялся обзванивать свою многочисленную еврейскую фотокорпорацию.

— Здравствуйте, я Рабинович, — смущенно сообщил Нике незнакомый абонент, прорвавшийся к ней через полчаса по городскому телефону. — Вас именно эта съемка интересует? Что ж, тогда записывайте мой адрес…

И на следующее утро Ника уже мчалась к этому неожиданному Рабиновичу.

Роскошная фотостудия, которую она себе воображала, оказалась на деле крошечной лабораторией, приютившейся в подвале старого дома на Таганке. А сам Рабинович — скромным, застенчивым парнем лет двадцати пяти, в тяжелых роговых очках с мощнейшими линзами, придававшими его лицу вечно изумленное выражение.

— Вы от Михаила Семеновича? — смущенно спросил он вломившуюся к нему в подвал неотразимую красавицу. — Ах да. Конечно, я вас узнал… Вот они, ваши пленки. Кстати, я их уже отпечатал на всякий случай…

— О, вы даже не представляете, как я вам благодарна! — с облегчением вздохнула Ника. И принялась потрошить свою сумочку в поисках запропастившегося кошелька.

— Ни в коем случае, — решительно возразил Рабинович, которого, как выяснилось, звали просто Женей. — Вы лучше подпишите мне свою фотографию…

И тут Ника с удивлением обнаружила, что в его обширной коллекции репортажных снимков имелась и ее всенародно известная персона. И с благодарностью изобразила на обороте свой витиеватый автограф.

«Если тебе что-нибудь нужно — первым делом обращайся к евреям, — подумала она, выбираясь из подвала. — Эти всегда помогут. Потому что у них действительно все схвачено. Какой, однако, милый парнишка этот Женя…»

Усевшись в машину, Ника распечатала черный бумажный конверт из-под фотобумаги и принялась разглядывать свежие глянцевитые отпечатки.

«Я, конечно, не ручаюсь, что успел снять всех, кто там присутствовал, — вспомнила она слова фотожурналиста. — Но большинство из них вполне могут оказаться на этой пленке… Только вы, пожалуйста, не говорите, от кого ее получили. У меня, знаете ли, семья…»

Ну разумеется, она никому не скажет. Несостоявшаяся шпионка, Ника умела хранить тайны.

Следующим пунктом ее маршрута стал расположенный в одном из замоскворецких переулков офис торговопосреднической фирмы «Светлана». Заправлявшая там старая Никина подруга, от перманентных разочарований в любви круто ударившаяся в бизнес, встретила ее, что называется, с распростертыми объятиями.

— Ну и стерва же ты, дорогуша! — заявила она, плотно закрыв за гостьей дверь своего кабинета. — С Нового года ни одного звонка! Совсем забыла старую подругу… Блин, какая у тебя сногсшибательная юбка! Признавайся, где отхватила — у Версаче или у Армани?!

— Ой, Светка, может, потом, а? — взмолилась Ника.

— Ладно, выкладывай, чего тебе из-под меня надо? — неохотно согласилась крутая бизнесменша. — Только покороче. А то у меня, блин, сегодня еще презентация и фуршет с фирмачами…

А поскольку Ника не сомневалась, что со Светкой Дубининой при необходимости можно было не только смело идти в разведку, но даже в бой, то не таясь вкратце и рассказала ей о своих планах.

— Опасное дело замышляешь, мать, — покачала головой Светка. — Очень опасное. Тебе что — жить надоело?

— Брось, я серьезно.

— Я тоже серьезно. Лучше откажись, пока не поздно. Пусть этим твои ненаглядные менты занимаются.

— Понимаешь, я должна сделать это сама. Это для меня вопрос чести…

— Тьфу ты, блин! Совестливая какая нашлась… Ладно, где твои фотографии? Попробуем опознать эти мерзкие рожи…

И вскоре подруги уже тесно сидели рядышком, склонившись над разложенными на столе глянцевыми отпечатками.

Изрядно тертый калач в суровом мире бизнеса, Светка опознала довольно многих видных его представителей, пришедших проводить в последний путь покойного президента акционерной компании «Рострейдинг». Причем словарь ее кратких характеристик оказался на удивление емким и выразительным. А Ника с помощью подруги быстро подписала все фотографии.

— Это… — Светка назвала фамилию. И пояснила: — Торговля недвижимостью и земельными участками. Квартирные аферы. Рэкет и вымогательство. Одним словом, жуткая мразь. И к тому же в придачу — педик. Это… Игорный бизнес и ночные клубы. Скупка краденого и торговля наркотой. Еще та сволочь. Это… Нефтяной король. Вилла у него на Капри и во Флориде. Раньше в министерстве работал. Взяточник и ворюга. Это… Просто откровенный мафиози. Уличная торговля и рэкет. Мразь, каких свет не видел. Мокрушник и садист. Я сама видела путанку, которой он сиськи сигаретами прижигал. Это… Большая шишка по части приватизации. Заводы фирмачам за гроши продает. Аукционы устраивает. И себя, конечно, не забыл. Алюминиевый завод прикарманил. И кажется, не один. В общем, обыкновенная сволочь. А это все банкиры, — Светка отложила в сторонку несколько фотографий. — Они к твоему делу отношения не имеют. Респектабельные чистоплюи. «Столпы» теневой экономики. Мальчики на побегушках у мафии… — Засим последовали еще несколько выдающихся представителей делового мира. Как говорится, владельцы заводов, газет, пароходов и так далее. Громкие имена и гордость нации. И что интересно — с виду вполне приличные люди… А это, — Светка с уважением взяла в руки одну фотографию, — некоронованный король Санкт-Петербурга и окрестностей. Аристократ до десятого колена. Сиятельный мафиози широкого профиля. Но в основном — контрабанда цветных металлов…

— Что? Это правда?! — оживилась Ника.

— Ну конечно, правда! Таких, как он, орденами награждать надо! За ударную распродажу любимой Родины. Хотя у сволочей, по-моему, Родины нет…

— Как, ты сказала, его фамилия?

— Боровский. Вольдемар Казимирович. Но с ним я тебе настоятельно не советую связываться. Это все равно что самой копать себе могилу.

— А среди них есть еще те, кто промышляет контрабандой металлом? — спросила Ника.

— Милочка моя, да через одного! Других здесь просто и быть не могло. Разве ты не знаешь, чем занимался сам Широков?!

— Знаю, конечно… Слушай, а кто-нибудь мог бы рассказать мне об этой «железной мафии» поподробнее?

— Это не ко мне, — решительно возразила Светка. — Мне еще жить не надоело… И потом, у этих сволочей такая надежная крыша, что, сколько ни копай, все равно не подкопаешься. — Отложив фотографии, Светка с облегчением откинулась в кресле. — Блин, и охота тебе в этой грязи ковыряться… Лучше расскажи, с кем ты сейчас живешь. Все еще с этим, как его?..

— Ни с кем я не живу, — отрезала Ника. — Пошли они все на хрен…

— Ну наконец-то! Я тебе всегда это говорила. Все они сволочи и хреноносцы вонючие… Слушай, мать, а может, тебе бизнесом заняться? Ну что ты, в самом деле, нашла в этом «ящике»?!

Ника неопределенно пожала плечами, убирая в пакет подписанные фотографии.

— Правда, давай! Я тебе начального капитала подброшу. Регистрацию и партнеров организую. Ты чем хочешь торговать — электроникой, жратвой или тряпками?..

Дачный поселок Мичуринец

Вечер

Дозвониться до Генриетты ей удалось сразу. К счастью, на даче у той давно уже был установлен московский телефон. Еще покойный муж постарался. Член Союза писателей и лауреат всяческих премий. Славный добрый графоман, ныне уже покойный.

— Здравствуй, деточка. А я, между прочим, с самого утра жду твоего звонка, — послышался в трубке низкий мужской голос писательской вдовы, которая обыкновенно проводила лето на подмосковной даче.

— Ой, тетя Гера, а как вы догадались? — как всегда, удивилась Ника. И тут же вспомнила: — Ну конечно, вы же у нас ясновидящая…

Уговаривать старуху ей долго не пришлось. Генриетта Омаровна, разумеется, уже была в курсе, что у Ники стряслась беда, и охотно вызвалась ей помочь. Она всегда охотно помогала «деточке», с самого детства.

Разрабатывая свой план страшной мести, Ника перебрала в памяти всех знакомых магов, ведьм, колдунов и экстрасенсов, но остановилась именно на Генриетте. Впрочем, лучшего выбора она и не могла сделать.

Они были знакомы уже без малого четверть века. С тех пор, когда Ника, тогда еще веснушчатая шаловливая девчонка с косичками, тоже обыкновенно проводила лето на даче — в Переделкино, по соседству с Генриеттиным Мичуринцем. Знакомство их произошло при весьма пикантных обстоятельствах. Попросту говоря, милая генеральская «деточка» вместе с ватагой своих разнополых сверстников повадилась обчищать сады у жителей соседнего дачного поселка. И занималась этим довольно успешно. Пока не залезла на спор в роскошный сад небольшой писательской дачи, где жила, по словам ее подельников, настоящая старая колдунья. И разумеется, попалась. Натурально угодила прямо в лапы этой самой колдунье, которая терпеливо поджидала воровку в засаде среди кустов крыжовника. Под впечатлением сказок про Бабу Ягу и прочую нечисть Ника, конечно, ожидала увидеть страшную, горбатую старуху в лохмотьях, с торчащим из-под верхней губы кривым желтым клыком. Но вместо этого чудища предстала перед ней средних лет невысокая яркая женщина с царственными манерами, отчасти похожая на цыганку. Это и была Генриетта. «А я тебя уже полчаса здесь караулю, деточка», — с загадочной улыбкой заявила она. «Ой, а как вы догадались, что я к вам в сад полезу?» — изумилась перепуганная воровка. «Как, разве ты не знаешь? Ведь я же колдунья!» У Ники застучали сбитые коленки. «Вы меня съедите или… Или превратите в лягушку?» — мужественно спросила она. «В лягушку! Именно в лягушку! — обрадовалась коварная ведьма. — Но сперва угощу тебя яблочным пирогом…»

Одним словом, Генриетта Омаровна, или просто тетя Гера, как она снисходительно позволила себя величать, действительно оказалась настоящей колдуньей (по нынешней терминологии — экстрасенсом), причем колдуньей неисправимо доброй и неизменно страдающей от одиночества, пока ее литературный муж плодотворно трудился на бесплодной ниве социалистического реализма. И вскоре, несмотря на изрядную разницу в возрасте, они с Никой подружились. И подружились, как говорится, всерьез и надолго…

Выбравшись из машины, Ника отворила знакомую калитку, прошла по выложенной кирпичами дорожке через старый, запущенный сад и наконец увидела свою закадычную колдунью, которая уже дожидалась ее на веранде и приветливо помахала «деточке» рукой.

В свои без малого шестьдесят лет Генриетта Омаровна была, как всегда, великолепна. Заметно располневшая, в пестром цыганском бурнусе, с густыми смоляными волосами, уложенными на затылке в корону, и гордым орлиным профилем, она царственно восседала в кресле-качалке, держа на отлете в украшенной браслетами и кольцами смуглой руке длиннющий мундштук, в котором, по обыкновению, дымилась крепчайшая сигарета, и всем своим видом напоминала величественную Анну Ахматову в последние годы ее жизни.

— Деточка моя! Ну наконец-то, — низким, грудным голосом произнесла Генриетта. И подставила Нике щеку для поцелуя. — Только не надо оправдываться, — предупредила она ее слабые попытки объяснить свое непростительное молчание. — Ненавижу яд постылых оправданий… И вообще, я все про тебя знаю. И все понимаю. Так что расслабься и чувствуй себя как дома.

— Спасибо, тетя Гера, — с облегчением вздохнула Ника. — Какая же вы у меня славная!

(К несчастью, у престарелой колдуньи не было детей. И ее отношение к своей «деточке» всегда было великодушно материнским.)

Потом пили чай, тут же за столом на веранде, под рассеянными лучами пронизавшего сад вечернего солнца. Несравненный травяной чай, с несравненным Генриеттиным вареньем всех сортов и, конечно, фирменным яблочным пирогом. Между делом Ника потихоньку рассказывала гостеприимной хозяйке про свое хлопотливое житье-бытье. Генриетта Омаровна молча слушала и время от времени загадочно кивала.

— Да, деточка, — наконец произнесла она. — Я всегда говорила, что не стоило тебе в детстве читать эти дурацкие книжки. Женщина, милая моя, прежде всего должна быть женщиной. А не криминалистом и не шпионом. А ты… Ты сама исказила свою карму. И теперь за это расплачиваешься. Ну да ничего. Скоро ты это поймешь. Очень скоро… Так что у тебя стряслось?

Ника вкратце рассказала колдунье о своих бедах.

— О Господи! Опять шпионские страсти. Я так и знала. Так и знала, — вздохнула Генриетта. — А этот твой друг, как, говоришь, его фамилия?

— Удальцов. Олег Удальцов.

— Помню. Читала. Тоже, по-моему, сумасшедший, как и ты… Жаль. Очень жаль. Хорошие люди обычно потому и гибнут, что не знают и не понимают законов действия зла. И как следствие этого — не умеют злу противостоять… Но и ты тоже хороша! Ну кто, скажи, тебя за язык тянул?!

Ника повинно уронила голову:

— Каюсь, тетя Гера… Никогда себе этого не прощу…

— А ведь у него, конечно, были дети?

— Две девочки. Люся и Маруся…

Генриетта Омаровна сокрушенно вздохнула.

— Твой долг позаботиться о них. Ты меня поняла?

— Да, — кивнула Ника. — Я все для них сделаю. Все, что смогу…

— Вот и хорошо, деточка моя… Ну что ж, давай свои фотографии.

Вместо обычного вопроса: «Как вы догадались?» — Ника молча извлекла из сумочки черный бумажный конверт и разложила на столе глянцевые снимки предполагаемых убийц своего друга.

— Погоди, мне надо сосредоточиться, — сказала Генриетта. Закрыв глаза и подняв к небу открытые ладони, она на несколько минут неподвижно замерла в кресле. — Ну вот. Теперь можно работать… И вот что, дай мне сначала его фотографию. Я хочу посмотреть, как он погиб…

Старая колдунья положила перед собою Олежкин фотопортрет, сделанный Никой в прошлом году. Занесла над ним смуглые чуткие пальцы с длинными фиолетовыми ногтями и закрыла глаза.

— Он ехал на машине…

— Да, да! — подтвердила Ника.

— Не перебивай! — строго осадила ее Генриетта.

— Ехал очень быстро. Наверное, куда-то торопился… Было поздно. Недавно прошел дождь… И кажется, твой друг был пьян… Боже мой! Что он делает?! — вскрикнула колдунья и, откинувшись в кресле, замахала перед собою руками. — Ужас-то какой, Господи!

Отдышавшись, Генриетта Омаровна обрисовала Нике картину происшедшего:

— Он разбился… Врезался на огромной скорости в дорожный каток… Так?

— Да… Там производились дорожные работы… Наверное, в темноте он этого не заметил…

— Деточка моя, он был пьян! — неодобрительно подчеркнула ясновидящая.

— Он не пил, тетя Гера, — вступилась за друга Ника. — Вообще не пил. У него была язва…

— Действительно, — согласилась Генриетта Омаровна, снова подержав руки над фотографией. — И не только язва, между прочим… А почему ты решила, что его убили?

— Я не знаю точно. Мой друг из милиции сказал, что Олега, возможно, чем-то подпоили. ЛСД или другим наркотиком, вызывающим галлюцинации… В тот вечер он с кем-то встречался за городом. Вот я и подумала, что вы поможете мне узнать, с кем.

— Да уж, задачка не из легких, — фыркнула старая колдунья. — Ладно, попробуем…

Генриетта Омаровна снова занесла над фотографией руки, сконцентрировалась и напряглась, так что на висках у нее вздулись лиловые вены.

— Ему кто-то позвонил, — начала она. — Пригласил на подмосковную дачу для важного разговора… Твой друг забросил все дела и поехал туда. Он очень волновался… — Ника замерла, боясь даже вздохнуть. — Они встретились. Долго о чем-то говорили. Нет, я не могу сказать о чем… Потом этот человек предложил ему деньги. Много денег. Но твой друг швырнул их ему в лицо… Тот продолжал его уговаривать. Предложил выпить кофе… Да — ему определенно что-то подсыпали! Я это вижу! Вот он выходит из дома. Садится в машину. Хозяин дачи смотрит ему вослед…

— Лицо! — не удержалась Ника. — Вы можете описать его лицо?!

Генриетта Омаровна встряхнула руками и, открыв глаза, тяжело перевела дух:

— Нет, деточка. Я не видела его лица. Только какой-то плоский блин. Но у него очень темная аура…

— Ч-черт побери, — глухо выругалась Ника.

— Не смей поминать при мне эту гадость! — взорвалась колдунья. — Извини. Я, кажется, погорячилась… Да, похоже, твоего друга действительно убили, — сказала она, взяв в руки Олежкину фотографию. — А жаль, такой симпатичный молодой человек…

— Тетя Гера! — спохватилась Ника. — А может, попробуем иначе? — Старуха взглянула на нее с недоумением. — Вы посмотрите остальные фотографии. Среди этих людей вполне может оказаться тот черный человек! Или другой, который отдал приказ убить Олега…

— Возможно… Но я не гарантирую, что сумею это определить…

— Тетечка Герочка! Вы только попробуйте! — взмолилась Ника. — Я уверена, что вы сможете! Потому что вы… Вы настоящая волшебница!

— Ты мне льстишь, детка… Ну ладно. Уговорила.

И старая колдунья-любительница принялась изучать привезенные Никой фотографии, подолгу держала над ними руки, брезгливо морщилась, что-то бормотала и откладывала в сторону одну за другой.

— Ну и паноптикум! — с отвращением фыркнула она, закончив сеанс. — Сплошь темные личности. Просто какое-то сборище отпетых мерзавцев… Но этого человека здесь нет.

— Вы уверены в этом?

— Деточка моя, ты мне не веришь? — удивилась старуха.

— Простите, тетя Гера. — Ника положила на стол последнюю фотографию красивого немолодого мужчины с изысканно аристократической внешностью. — Попробуйте этого…

— А ведь ты права, детка! — оживилась Генриетта Омаровна, тщательно изучив своими волшебными руками снимок. — Он и правда имеет какое-то отношение к этому делу. Я это чувствую. Но весьма отдаленное отношение… Нет, — заключила ясновидящая вдова. — Это не он отдал приказ убить твоего друга…

Ника сокрушенно вздохнула.

— Но какой, однако, импозантный мужчина, — со знанием дела заметила Генриетта Омаровна, разглядывая лицо на фотографии. — Я думала, в наше время таких уже не встретишь. И конечно, иностранец?

— Поляк, — подтвердила Ника.

— Да, на редкость импозантный мужчина, — вздохнула старая колдунья. — И очень опасный человек! Знаешь что, деточка, ты лучше держись от него подальше. Он изнутри весь черный…

Так и не добившись желаемого результата, Ника вынуждена была признать, что на первом этапе ее наполеоновский план рухнул. Впрочем, кое-что ей все же удалось выяснить. «Некоронованный король Санкт-Петербурга и окрестностей», как выразилась Светка, несомненно имел какое-то отношение либо к смерти Олега, либо даже самого Широкова. Но какое отношение? И кем он вообще был — этот импозантный черный человек?!

Поколдовав руками над его фотографией, тетя Гера лишний раз подтвердила первоначальную Светкину характеристику. «Отменный негодяй. Способный на любую мерзость, — уточнила она. — Ты говоришь, он бизнесом занимается? Да, правда… И этот бизнес, похоже, как-то связан с железом…» Но этим заключением оригинальная помощь ясновидящей старухи и ограничилась.

Насладившись душистым травяным чаем и несравненным яблочным пирогом, Ника еще немного поболтала с Генриеттой о том о сем, выслушала ее обычные жалобы на пустоту и скуку вдовьей жизни и, наконец, засобиралась обратно в Москву.

— Ты уж не забывай меня, деточка, — напутствовала ее добрая колдунья, провожая Нику до машины. — Позванивай иногда. Просто так. А лучше приезжай. Скоро сливы поспеют. Клубника и малина. А яблочки! Ты еще не забыла, какие у меня яблочки?

— Я приеду, обязательно приеду, тетя Гера, — пообещала Ника. — Как только с этим делом разберусь…

Неожиданно Генриетта Омаровна крепко перехватила и сжала ее запястье. Лицо женщины сделалось очень серьезным и тревожным.

— Деточка моя, будь осторожна, — понизив голос, взволнованно предупредила она. — Тебе угрожает опасность. Я это чувствую. У тебя за плечами черная тень беды!

— Я не боюсь, тетя Гера, — твердо сказала Ника.

— Я знаю… Но все-таки будь осторожна, — дрогнувшим голосом сказала писательская вдова. — Очень осторожна с этими страшными людьми. И пожалуйста, не доверяйся безоглядно никому. Особенно тому, кто захочет представиться твоим другом…

— Спасибо, тетенька. Спасибо, милая, — улыбнулась Ника. И на прощание нежно поцеловала старуху в щеку.

Домой Ника возвращалась по кольцевой дороге. Был это, конечно, изрядный крюк. Но все же лучше, чем ехать через город, где все дороги были наглухо забиты моторизованными дачниками, спешащими на лоно природы. Словом, обычная картина для вечера накануне уик-энда.

Непринужденно сидя за рулем, Ника прокручивала в голове то, что ей удалось сегодня узнать по делу об убийстве Олежки. И вновь пришла к выводу, что разобраться в этом можно было, лишь разобравшись непосредственно в убийстве Широкова. А значит, ей неизбежно предстоит вступить в борьбу с пресловутой «железной мафией», отчего ее настоятельно отговаривали… Ну и пусть. Она не из пугливых. Беда лишь, что в одиночку ей с этим делом явно не справиться. И Ника всесторонне обдумывала, кто мог бы стать ее союзником в этой нелегкой борьбе.

Вопреки свой истинно русской страсти к быстрой езде ехала Ника довольно медленно. Ее серебристый «фольксваген-гольф» то и дело обгоняли разрозненные вереницы автодачников: разнообразные иномарки, «жигули», «таврии», «москвичи», нагруженные в прямом смысле выше крыши — с гогочущим цыганским табором внутри и торчащей наружу неизменной собачьей мордой. Словом, все нормальные люди ехали себе мирно отдыхать, а она готовилась к смертельной схватке с ветряными мельницами…

На пустынном участке между Минским и Рублевским шоссе Ника случайно заметила, что идущий следом большегрузный трейлер внезапно начал стремительно ее нагонять. Ника машинально прибавила газ и прижалась к обочине, уступая этой махине дорогу. Но не тут-то было. Ревущая громадина упорно сидела у нее на хвосте и с каждой секундой приближалась все ближе и ближе. Ника взяла левее, перестроившись в третий ряд. Трейлер тотчас повторил ее маневр и тоже поддал газу. «Господи! Неужели?!» — пронеслось у нее в голове. Но сомнений быть не могло — этот грузовик безусловно ее преследовал! И вскоре уже навис над миниатюрным «фольксвагеном», словно гигантский таран.

— Ах ты сволочь! — оглянувшись через плечо, громко выругалась Ника, точно водитель трейлера мог ее услышать. Вцепилась покрепче в баранку и ударила по газам.

Легковушка начала стремительно набирать скорость. Но и трейлер почти не отставал. Он как будто играл с ней в кошки-мышки. Подбирался вплотную к заднему бамперу и, казалось, уже готов был протаранить ее. А когда Ника, выжимая из своей тачки все лошадиные силы, немного отрывалась — злорадно глушил ее громогласным трубным ревом. Все это напоминало безумную автомобильную дуэль из одноименного фильма Спилберга. С той лишь разницей, что происходило это не в кино, а наяву. И Ника чувствовала, что сидящий за рулем грузовика хладнокровный убийца просто тянет время, наслаждаясь азартом погони. Когда же эта игра ему надоест — запросто нагонит ее и одним сокрушительным ударом раздавит вместе с машиной в лепешку…

Спасло ее только чудо. На очередной развязке Ника обманным маневром неожиданно свернула на эстакаду, а ревущий трейлер, победно трубя, на огромной скорости пролетел мимо. В результате она так и не поняла: действительно ли ее пытались убить или это была просто нелепая шутка какого-то бесшабашного водилы?

Когда Ника, шатаясь от усталости и пережитых волнений, вошла в квартиру и заперла за собою дверь, на ней в буквальном смысле лица не было.

«Началось… — с тревогой думала она. — Неужели они весь день за мной следили?!»

До нее даже не сразу дошло, что на кухне и в комнате, очевидно уже давно, надрываясь, безответно звонит телефон.

— Алло, — не своим голосом ответила Ника, сняв трубку.

— Ну наконец-то, — послышался в ней облегченный вздох Половцева. — Целый день тебе звоню. Куда ты пропала? И почему вчера не позвонила?

— Извини, Слава… Дел было много. Просто замоталась… Знаешь… — «Только что меня пытались убить», — хотела сказать Ника, но вовремя спохватилась и промолчала.

— Что?

— Нет. Ничего… У меня все в порядке… А как твои дела?

— Как сажа бела, — угрюмо ответил Половцев. — В общем, отстранили меня от этого дела. Окончательно.

— Но почему? Ведь Олег был твоим другом?!

— Потому и отстранили. С их колокольни я заинтересованное лицо. А значит, не могу беспристрастно вести расследование…

— Сволочи, — опять глухо выругалась Ника. — И что ты намерен делать?

— Ничего… Завтра в Воронеж еду. Недели на три…

— Зачем?

— Два «висяка» на меня навесили. Посылают на доследование…

— А отказаться нельзя? — спросила Ника, чувствуя, что она теряет одного из своих потенциальных союзников. — Ты бы поговорил с Костиным.

— Бесполезно. По-моему, на него кто-то давит сверху, чтобы меня к этому делу не подпускали… Ладно, хрен с ними. Что у тебя нового?

Ника в двух словах рассказала о своих открытиях последних дней.

— Так я и думал, — проворчал Славка. — Разгадку надо искать в убийстве Широкова.

— И я ее найду, — уверенно заявила Ника. — Во что бы то ни стало.

— Только не зарывайся. И никакой самодеятельности… Ты вот что: позвони Калашу. В случае чего он тебе поможет.

— Обязательно позвоню, Славочка, — кивнула Ника, прекрасно понимая, что отныне Виталька был ее единственной и последней надеждой.

9 июня

Троицкое поле

Утро

Антошка волновался. Волновался не на шутку. И было отчего. Попросту говоря, сумасброд Минин все-таки втянул его в отчаянную авантюру.

Поначалу Леднев категорически отнекивался. Жить ему, как ни взгляни, еще не надоело. Но Сергей после тайных переговоров по сотовому телефону в конце концов нащупал его слабое место. И Антошка купился. Купился и решил рискнуть. Риск был велик. Но и соблазн был не меньше. Замечательный такой соблазн в виде почти новенького вожделенного джипа «рэнглер», на который Антошка уже давно и безнадежно облизывался. Предлагали его, в сущности, по дешевке. Ну просто за полцены! Тачка наверняка была краденая. Зато продавец — кореш надежный. Словом, все могло получиться тип-топ, по выражению покойного шефа. Беда только — не хватало Ледневу каких-то жалких десяти тысяч баксов. Вечно не хватало. Хронически. И продавец, как нарочно, ему намекнул, что если в ближайшее время Антошка не решится, то машинка непременно тю-тю. А потом где такую за полцены сыщешь? И вдруг Сергей эти самые десять тысяч баксов ему и предложил. Не бескорыстно, разумеется, а за определенную услугу. И Антошка решился. Гори оно все синим пламенем!

В этой авантюре от него почти ничего не требовалось. Кроме одной мелочи: Леднев должен был немного подсуетиться, чтобы именно его отправили сопровождать Катьку до Кащенки, где в воскресенье специально для нее собиралась авторитетная психиатрическая комиссия. Диагноз был обеспечен заранее. В этом можно было не сомневаться. Гроб наверняка не пожалел бабок, чтобы приручить этих садистов. И если бы не Минин с его сумасбродством — куковать девчонке в психушке до конца жизни…

Леднев подсуетился. И, поломавшись немного, согласился заменить своего товарища, которому ужасно не хотелось участвовать в подобной мерзости. (Из уважения к покойному шефу многие в охране смотрели крайне неодобрительно на проделки Гроба с Катькой.) Момент был выбран очень удачно. Сам Гроб зачем-то укатил в Питер. А когда он вернется — дело будет уже сделано. И как говорится, ищи ветра в поле.

В воскресенье утром личный шофер хозяйки, жополиз и подлюга Вадик, подогнал к подъезду черный «джип-чероки», на котором еще недавно разъезжал Минин. Дежуривший в доме врач на пару с Антошкой вывели из дома накачанную какой-то гадостью Катю и осторожно усадили ее в машину. На девчонку довольно было только взглянуть, чтобы без всякой комиссии сразу признать ее сумасшедшей. Врач уселся рядом с водителем. Леднев устроился сзади, поддерживая Катьку. Перед тем как машина выкатилась за ворота, он успел заметить мелькнувшую в окне за кисейной занавеской стройную фигуру хозяйки. «Рано радуешься, стерва, — злорадно подумал Антошка. — Эх, жаль, нет больше шефа — уж он бы тебя прикопал за такие штучки…»

Дорога шла перелеском. Скоро должно было показаться шоссе. Леднев уже тысячу раз пожалел, что ввязался в эту авантюру, но отступать было поздно. Голова девчонки монотонно тряслась у него на плече. Изо рта у нее, как у дебилки, текли слюни.

Внезапно из-за кустов впереди появился мент. Самый настоящий гаишник, в форме и с полосатой дубинкой. Молодой, усатенький и в темных солнцезащитных очках. У Леднева сразу похолодела спина. Небрежным жестом гаишник без видимых причин решительно приказал шоферу свернуть к обочине.

— Что за херня? — выругался тот. — Никогда у нас тут ментов не водилось…

Но все же беспрекословно подчинился и тормознул. Сидевший рядом врач чуть не вывернул шею, настороженно присматриваясь к приближавшемуся милиционеру.

Остановившись против солнца, так что лица его невозможно было разглядеть, тот небрежно козырнул и сухо бросил:

— Ваши права…

Вадик, едва сдерживая раздражение, сунул в карман руку. Сердце у Антошки от волнения гудело, словно колокол.

— А где ваша бляха, товарищ милиционер? — неожиданно спросил психиатр. — Нагрудный знак у вас есть?

Леднев похолодел — номерной ментовской бляхи на груди у гаишника действительно не было!

— Ты сперва покажь свое удостоверение! — довольно резко заявил шофер.

Антошка почувствовал, как самозваный мент презрительно усмехнулся. И вдруг резким движением плеснул в лицо шоферу слезоточивым газом из баллончика. В ту же секунду жополиз и подлюга Вадик оказался выдернут из машины и, получив по башке рукояткой пистолета, растянулся на асфальте. Сидевший рядом врач, чертыхаясь и закрывая лицо руками, выскочил из машины сам и тотчас угодил под тяжелую руку подоспевшего гаишника. Катя и Леднев почти не пострадали, потому что Антошка был заранее предупрежден о газовой атаке.

Обливаясь слезами, он поспешно выволок девушку из машины и передал ее с рук на руки ряженому Минину.

— Ну ты псих, Серый… Просто псих, — бледный как полотно, заметил Антошка.

— Я тебя умоляю, — самодовольно усмехнулся Сергей. — Лучше спихни в кювет эту падаль…

Пока Антошка разбирался с двумя бесчувственными телами, Сергей, подхватив на руки Катю, мигом отнес ее к оставленной за кустами машине — старенькому «жигуленку», который он одолжил у одного приятеля. Уложил девушку на заднее сиденье. Затем в два счета отклеил усы, сбросил с себя ментовскую форму и переоделся в джинсы и камуфляжную куртку.

— Чисто сработано, — улыбнулся он подоспевшему напарнику. И вручил ему сложенную банковскую квитанцию: — Держи. Честно заработал. Номерной счет, как и договаривались…

— Ну и заварил ты кашу, Серега, — с облегчением вздохнул Антошка, убедившись, что вожделенные десять тысяч баксов уже почти у него в кармане.

— Не тебе же расхлебывать. На вот. Плеснешь себе в рожу для полноты картины.

Леднев с отвращением взглянул на газовый баллончик.

— Ладно, Тошка. Держи пять. — Друзья пожали друг другу руки. — И гляди, ты меня не видел и не слышал…

Когда Сергей лихо развернулся и укатил, Леднев вернулся к брошенному «джипу». Постоял, рассеянно глядя на валявшихся в придорожном кювете напарников. Затем, с отвращением поморщившись и закрыв глаза, слегка плеснул себе в лицо из проклятого баллончика. Но не рассчитал. И, рухнув на землю, покатился по траве, отчаянно матерясь и проклиная Минина с его сумасбродной авантюрой.

— Не может быть! — воскликнула Ника, узнав, что Витальку отстранили от расследования.

Звонить ему она принялась с самого утра. И порядком удивилась, когда он не только оказался дома, но и сам поднял трубку, что обычно делали его не слишком вежливые соседи. Впрочем, было воскресенье и ее друг тоже имел право на законный отдых. Не теряя времени, Ника договорилась с Калашниковым о встрече и тотчас помчалась к нему на Никитский бульвар.

Заспанный и небритый, в одних спортивных трусах, доблестный следователь по особо важным делам беспечно возлежал на диване в своей коммунальной комнатушке и лениво перелистывал свежий номер «Плейбоя», запивая это удовольствие холодным баночным пивом. (Пиво и женщины у него вообще были неразделимы.) Рассеянно взглянув на Нику, вломившуюся к нему ни свет ни заря, он тут же и огорошил ее этим неожиданным заявлением.

— Бред какой-то! — возмутилась девушка. — Ты что, сбрендил? Почему отстранили?!

— Ты бы у них и спросила, — зевая, ответил Калашников.

Возмущенная не столько этим заявлением, сколько подобным приемом, Ника в сердцах выдернула у него банку пива, отшвырнула прочь веселый журнал и наехала на Витальку уже всерьез:

— Нет, ты мне объясни, что случилось!

— Да ничего особенного. Просто наверху кто-то решил, что я для этого дела не подхожу. Вот и весь сказ… И вообще, я с завтрашнего дня в отпуске.

— Кто решил? Почему? Ты с Царем разговаривал, олух?!

— А что Царь? Это он только в своей епархии Царь. А перед начальством — такой же холоп, как и другие…

— Черт побери… — Ника ошеломленно села на диван рядом с другом.

— А ну их. Не рви сердце, старуха. Пивка хочешь?

— Сволочи, — задумчиво произнесла Ника. — Так я и знала. Недаром они вчера пытались меня грохнуть…

Виталька живо встрепенулся и сел на диване.

— Как — грохнуть? Кто? Ты что, спятила?

— Не знаю, Виталик. Какой-то гад на грузовике…

Развернув ее к себе лицом, Виталька решительно приказал:

— А ну, выкладывай все по порядку…

И Ника выложила. Все выложила. И про свой мстительный план. И про встречу с Генриеттой. И про вчерашнюю автомобильную дуэль на кольцевой дороге.

— Атас! — резюмировал Калашников. И хорошенько выругал Нику со всеми ее предками до десятого колена. — Идиотка! Да как ты посмела одна напролом переть? Блин, я удивляюсь, как тебя вообще до сих пор не грохнули!

Ника отрешенно сидела, уронив голову и сложив на коленях руки.

— Ты на тачке? — Девушка молча кивнула. — Хвоста не заметила?

— Чего?

— Хвост, спрашиваю, за тобой был?!

— Не знаю, Виталик. Ничего не знаю…

Виталька кошачьим прыжком мягко сиганул к окну и осторожно выглянул сквозь тюлевую занавеску на улицу.

— А это что за «жигуль» у ограды торчит? С темными стеклами? Ты его раньше не видела? — почему-то шепотом спросил он.

Ника тоже осторожно выглянула из окна.

— А черт его знает…

— Полный атас! — продолжал ругаться Виталька, увлекая ее в комнату. — Ты говоришь, у тебя побывали гости? А телефон ты после этого проверила? Может, они тебе «букашку» воткнули?!

— Слава проверял. В тот же вечер. И потом, я тебе по мобильному звонила…

— Автомобильному! А остальным?

— Остальным по городскому.

— Нет, ты форменная идиотка! Совсем сдурела баба. Рехнулась!

Виталька стремительно принялся одеваться.

— Ты куда собрался? — удивленно спросила Ника.

— На пикник! С тобой, между прочим, солнышко…

— Какой пикник? Я никуда не собиралась!

— Значит, теперь соберешься, — отрезал следователь. — Вот тебе плед, чтобы на травке позагорать. Вот пакетики для жратвы. И пиво, пиво не забудь! Все остальное по дороге купим… Ну что ты сидишь, как теща на именинах? Живо собирайся!

Через полчаса они уже мчались по загородному шоссе в сторону Клязьминского водохранилища.

Подозрительный «жигуль» с темными стеклами, который Виталька засек из окна, действительно сразу попытался сесть им на хвост. Но Калашников, предусмотрительно сам взявшись за руль Никиного «фольксвагена», ловко от него оторвался и, что называется, оставил с носом. Затем в одном из супермаркетов они прикупили еще продуктов и, окончательно убедившись, что хвоста за ними нет, с легким сердцем покатили на лоно природы.

Несмотря на выходной день и полную оккупацию Подмосковья моторизованными горожанами, Витальке удалось-таки отыскать на берегу Клязьмы тихое и уединенное местечко, где они с комфортом и расположились на травке.

— Все, старуха, приехали, — бросил он, вылезая из машины. — Можешь купаться. Загорать. И вообще, всячески кайфовать и расслабляться…

— В чем купаться? У меня даже купальника нет! — возмутилась Ника. — Ты что, для этого меня сюда вытащил?

— И для этого тоже, — усмехнулся Калашников, освобождаясь от излишков одежды. И запросто улегся на расстеленный на траве плед нагишом. — Присоединяйся, старуха. Откроем выездной клуб натуристов.

— Псих, — прошипела Ника. Но вскоре тоже сняла платье и улеглась рядом, прикрыв голову газетой. — Может, ты мне объяснишь: что все это значит? — раздраженно спросила она.

— Это значит, что мы с тобой будем кайфовать и задушевно беседовать. — Девушка взглянула на него с недоверием. — Например, об убийстве Широкова, — уточнил Виталька. — Место, по-моему, самое подходящее…

Сообразив наконец, что к чему, Ника сокрушенно вздохнула:

— Я так надеялась на твою помощь…

— А разве я против? Нужно только уточнить некоторые детали… Значит, Половцева тоже отстранили? Да, видно, крепкая у этих сундуков крыша…

— Ты правда собираешься продолжать расследование? — с надеждой спросила Ника.

Виталька неопределенно пожал плечами.

— Вообще-то я в отпуске. Но если ты меня очень попросишь…

— А тебе за это не всыплют?

— Всыплют, конечно. Если узнают. Но мы же с тобой конспираторы, а?

Девушка улыбнулась и ласково потерлась щекой о его загорелое плечо.

— Чудак ты. И за что я тебя только люблю, сама не знаю!

— Вот так новости! Значит, все-таки любишь? — усмехнулся голый следователь. — А кто говорил: мы с тобой так похожи, так похожи — даже скучно! Ах ты стерва моя ненаглядная… — И он нежно обнял старую подругу за плечи.

Расставшись в конце концов с совершенно никчемным лифчиком, Ника в одних кружевных трусиках перевернулась на живот и учинила Витальке обстоятельный допрос:

— Для начала расскажи мне все, что тебе удалось раскопать за это время.

— Шутишь, матушка. А как же тайна следствия? Ну так и быть. Кое-какую информацию к размышлению я тебе подброшу… Значит, поехали: в том, что Широков был крутым мафиози, никаких сомнений нет. Большими делами ворочал. В основном — торговля цветными металлами. А где торговля — там и контрабанда. Крыша у него была что надо. На первый взгляд все законно и легально. Даже налоги по полной программе платил, не подкопаешься. Но это, так сказать, верхняя часть айсберга.

— А под водой? — спросила Ника.

— Вот тут наверняка и зарыта собака. Начнем с того, что водичка вокруг него была изрядно мутновата. Установлено документально, что Широков поддерживал контакты со многими видными теневиками и такими же, как он, перевертышами. С некоторыми и вовсе дружбу водил. Сауна там, «ночники», девочки… Но и здесь не подкопаешься. Мало ли с кем человек дружит? Это, так сказать, его личное дело. Но что интересно, среди его закадычных дружков было также немало должностных лиц из министерств и ведомств, руководителей крупных предприятий, в основном металлообрабатывающих, ну и фирмачей, конечно… И наконец, все эти газетные байки вокруг удивительных фокусов компании «Рострейдинг», о которых ты с экрана разливалась. Между нами говоря, в них много правды. Я просто уверен.

— Но как это доказать?

— Погоди, не гони кобылу… Одним словом, в компетентных органах давно созрело подозрение, что Широков и другие «металлисты» — это только звенья одной цепи. Мощной и разветвленной преступной империи по вывозу из России цветных металлов. Попросту говоря, разграблению национального достояния любимой Родины…

— Но ведь именно об этом мне и говорил Олежка, тогда, возле подъезда! — оживилась Ника.

— Молчать ему надо было в тряпочку, — отрезал Виталька. — И тебе тоже… Ладно, будь ему, как говорится, земля пухом…

— Но почему эти самые органы до сих пор ничего не сделали, чтобы разгромить такую империю?!

— Обижаешь, гражданочка. Сделали. И очень немало. Но… Я же говорю — у этих ловкачей очень надежная крыша. А когда ловят рыбку в мутной воде — сама знаешь, кто попадается…

— Черт знает что! — разозлилась Ника. — Страну распродают оптом и в розницу. А наши доблестные сыщики, прекрасно обо всем зная, лежат себе на солнышке и пузо греют!

— Так ведь лучше на солнышке лежать, чем в могиле. Разве не так, старуха? И пример твоего друга, по-моему, очень убедителен.

— Неужели ничего нельзя с ними сделать?

— Можно. И однозначно, как говорит один знаменитый клоун. Но чтобы развалить империю, надо сперва найти «императора». И раскрутить его, гада, на всю катушку.

— Ты думаешь, такой человек существует?

— Обязательно существует, матушка! На ком же, по-твоему, вся эта железная пирамида держится? Кто все связи организовал? И законную крышу?

— Легко сказать — найти, — заметно увяла девушка. — Интересно, каким образом?

— Есть такой способ! И ты его знаешь… Широков — он хоть и крутым сундуком был, однако и на него нашлась управа.

— Ты полагаешь, это был приказ «императора»?

— Не сомневаюсь. Остается только узнать — чего они с ним не поделили? Отсюда и копать нужно… Кстати, и насчет друга твоего тоже наверняка этот самый «император» распорядился. Так что раскопки надо вести в одном направлении. Смекаешь, старуха?

Ника перевернулась на бок и, опершись на локоть, взглянула на него с интересом и уважением.

— А ведь ты прав, Виталька! Какой же ты, однако, «важняк» головастый.

— Какая же ты, однако, клевая баба, — заметил Виталька, недвусмысленно покосившись на ее обнаженную грудь. — Может, мы с тобой в водичке побултыхаемся?

— Погоди, не гони кобылу, — усмехнулась девушка. — Рассказывай дальше про Широкова. Ты ведь уже прощупал всю его подноготную.

— Всю не всю, но биографию изучил основательно, — кивнул голый сыщик и, перевернувшись на спину, бесстыдно раскинулся на солнышке. — Занятная у него биография. Очень занятная… Итак, Широков Игорь Николаевич. Русский. Беспартийный. Несудимый. Родился в Вильнюсе. Отец — в ту пору кадровый офицер МГБ. Бывший смершевец. После войны принимал активное участие в борьбе с литовскими националистами. Попросту говоря, командовал карательным отрядом. За несколько успешных операций получил звание подполковника и был переведен в Москву. Как раз накануне разоблачения врага народа Лаврентия Берии. И вскоре погорел, как и многие другие бериевские выдвиженцы. Затем отставка, пенсия, тихая опала. И как результат — белая горячка от чрезмерного злоупотребления алкоголем…

— А при чем тут отец? Ты мне про сына расскажи, — перебила Ника.

— Не спеши, мать. В этом деле каждая мелочь имеет значение… Ну а теперь перейдем к сыну. Итак, родился в Вильнюсе. Пятилетним мальчишкой переехал вместе с семьей в Москву. Учился в спецшколе, с математическим уклоном. Будто знал, ха-ха, что пригодится потом, бабки считать, — усмехнулся Калашников. — По окончании школы от армии, как водится, закосил и поступил в Институт стали и сплавов. Сам поступил. Без всякого блата. Отец в ту пору уже давно вышел в тираж. На высокие пороги его даже при всех боевых регалиях не пущали — слишком уж разило водкой. А когда Игорек был на первом курсе, тот и вовсе сыграл в ящик по пьяной лавочке… Учился наш подследственный, — Виталька, похоже, не замечал, что невольно начинает пародировать стиль Остапа Бендера, — не так чтобы очень хорошо, но и не очень плохо. И ужасно любил деньги. Просто был помешан на деньгах. Об этом мне один его бывший однокурсник рассказывал. Занимался фарцовкой. Иностранных студентов охмурял. В общем, сколачивал начальный капитал для будущей коммерческой деятельности. Эдакий настоящий отрок Корейко…

— И что же, его ни разу не взяли за ж…?

— Фу, старуха! — скривился Виталька, непринужденно почесывая живот. — Ну что за кабацкие выражения? Взяли, разумеется. Хоть и не скоро. Аж на третьем курсе…

— И?..

— И ничего особенного. Даже из института не выгнали. Так, пожурили немного.

— Не может быть! Это в то время-то?!

— А время тут ни при чем. Главное дело — люди. Видать, хороший человек с ним поработал. Умный и дальновидный. Подумаешь, мальчик немного разложился. Бациллу чуждого образа жизни подхватил? Чепуха — мы его, родимого, в два счета от этой заразы излечим. Отечественными средствами.

— И как, вылечили?

— Спрашиваешь. Отличником стал! Можно сказать, примером для подражания. Даже на Доске почета вывешивали. Вот как.

— Странно все это. Очень странно…

— А ничего странного. Значит, кому-то он был нужен. Так сказать, в ином качестве. Время-то было какое — ты не забывай! Шестьдесят восьмой год. Последние лучи «оттепели». Всякие упаднические веяния среди молодежи… И вдруг — заварушка в Чехословакии! И среди студентов МИСИСа внезапно обнаруживается заговор. Настоящий антисоветский демарш. С намерением выйти с плакатиками на Красную площадь… Всех, понятно, еще тепленькими взяли. И уж тут-то раскрутили по полной программе. С отчислением из вуза и волчьими билетами…

— А Широков здесь при чем?

— Как — при чем, голуба моя?! То есть он, конечно, как примерный студент не имел к этому «заговору» ни малейшего отношения. А вот контакты с его вдохновителями имел. И по слухам, чрезвычайно тесные контакты…

— И кто же был этот вдохновитель?

— Не «был», а «была», — поправил Виталька. — Опять-таки по слухам, красавица необыкновенная. Родом из Литвы, между прочим. Некая Регина Ковальчуте. И любили они друг друга ну прямо как Ромео и Джульетта.

— А потом?

— Что — потом? Я же говорю — всех за антисоветскую деятельность повязали и турнули из Москвы с ветерком. По тем временам — еще очень гуманная мера пресечения. Только ее одну несколько месяцев в Бутырках помариновали для профилактики…

— Ты полагаешь, что Широкова завербовал КГБ?

— Не завербовал, а предложил сотрудничество, — вновь поправил Калашников. — Так сказать, для исправления и искупления.

— Ты в этом уверен?

— Хватит того, что после этой истории с ним перестало здороваться пол-института. По-моему, неплохой процент честных людей среди поголовного стукачества… А если серьезно — конечно, завербовали. Но кто именно его обрабатывал, мне, к сожалению, так и не удалось выяснить. Конторские архивы, как ты сама понимаешь, и поныне вещь неприкосновенная.

— Но я могла бы попросить папу…

— Попросишь, если понадобится. А пока слушай дальше… Итак, диплом инженера по обработке цветных металлов у нашего подзащитного уже в кармане. И он начинает стремительную карьеру. И такие делает успехи — аж завидно! Сначала побултыхался немного на одном заводишке. Быстро вырос до главного инженера. Потом на другой завод перевели. Замдиректора по производству. И оттуда уже прямо в дамки. То есть в министерство. И это в тридцать с небольшим лет!

— Завидная карьера.

— Видать, хороший у него протежер был. Продвигал нужного человека… В министерстве стал он, конечно, не первой, но и не последней фигурой. Завел нужные связи. Знакомства. Женился, как всякий уважающий себя карьерист, на дочери своего начальника. Тоже красавица была необыкновенная. Одно плохо — еврейка. Дочь ему родила. А потом в автокатастрофе погибла… Тут уже вовсю перестройка шла, рыночные отношения. И в конце концов отчалил наш подследственный из тихой министерской гавани в широкое море бизнеса. И не какой-нибудь там задрипанной лодочкой, а сразу океанским лайнером. По слухам, за несколько лет сколотил себе немыслимое состояние. Это по нашим меркам, конечно. Снова женился. Дворец четырехэтажный отгрохал на Троицком поле. Картины и антиквариат на миллионы закупал. Ну и все остальное тоже на уровне. Одним словом, заматерел. И надо полагать, в один прекрасный день вольно или невольно перешел дорогу его мафиозному величеству… Между прочим, я не удивлюсь, если этот самый «император» на его похоронах был и безутешной слезой умывался.

— Погоди! Кажется, я знаю, кто это! — встрепенулась Ника. Виталька бросил на старую подругу иронично-скептический взгляд. — Нет, правда, ты послушай! Тетя Гера, ну гадалка моя старая, когда прощупывала фотографии, выделила мне одного человека. Крупный бизнесмен из Петербурга. Тоже некоронованный «король металла». Так вот, она почувствовала, что он имел какое-то отношение к смерти Широкова! А значит, и Олега!

— Оригинальный способ вести расследование, — усмехнулся Калашников. — Советую запатентовать…

— Ты можешь смеяться, но я ей верю. Она ведь правда ясновидящая!

— А фамилию этого «короля» она тебе по секрету не сказала?

— Фамилию я узнала из другого источника. По происхождению он поляк. Боровский Вольдемар Казимирович.

С Витальки мигом слетели остатки былого скепсиса.

— Атас! Ты не шутишь?

— Вот тебе крест! — Ника истово перекрестила нагую грудь.

— Полный атас! — Глаза у Калашникова разгорелись. — Фирма «Балт-Эко»! Неужели… — Но тотчас лицо его приняло прежнее, скептическое выражение. — Исключено. Только не Боровский…

— Но почему? — удивилась Ника. — По-моему, он как нельзя лучше подходит на роль «императора»!

Виталька скривился и покачал головой.

— Говорю же, исключено. Слишком много форсу. Дворцы, «кадиллаки», собственный вертолет. Эдакое шляхетское фанфаронство…

— А ты откуда его знаешь?

— Так, проходил у меня по одному делу. Нет, кто угодно, только не Боровский. Особа, приближенная к «императору», — может быть. Но не сам «император»… Его мафиозное величество — человек скромный. Форсу не любит. Из толпы не выделяется. И ездит наверняка просто на «Жигулях». И даже без личного шофера. Сидит себе где-нибудь на скромной дачке и выращивает розы. Милый такой человечек. На какого никогда не подумаешь. Зато все у него ох как крепко схвачено!..

— Но почему ты решил, что он должен быть непременно таким?

— Интуиция подсказывает, старуха. Интуиция! Великая вещь для профессионала… А этого пана Боровского мы теперь обязательно разъясним. Я хоть во всю эту магическую чепуху не верю, но профессиональную интуицию уважаю. Даже у ясновидящей старухи…

— Ну ладно, может быть, «император» действительно не он. Но Боровский вполне мог не поделить что-то с Широковым и отдать приказ ликвидировать его.

— Чепуха. Знаешь, что бы тогда началось? Война! Крутая мафиозная разборка с применением танков и артиллерии. И потом, у каждого из этих железных королей было свое королевство. Так что делить им было, в сущности, нечего. Разве что — место особы, приближенной к «императору». Если, конечно, они вообще знали, что он «император»…

— Эх, жаль, что Шакала застрелили, — вздохнула Ника. — Уж он-то наверняка мог бы вывести нас на заказчика…

— Ой, не смеши ты меня, старая! Шакал бы скорее язык себе откусил, чем выдал того, кто его нанял. Знать же он мог только посредников… И вообще, не убивал он Широкова, — задумчиво добавил Виталька.

— Как — не убивал?! Не может быть! — вскинувшись на колени, удивилась Ника.

— Так и не убивал. Потому что его самого как мальчишку подставили. А замочил Широкова кто-то другой. И замочил, между прочим, очень профессионально…

— Ты что-то знаешь. Я это вижу. Рассказывай немедленно!

Но Виталька сделал безоговорочный жест.

— Дальнейшее — молчание, — ответил он словами Гамлета. И для верности приложил к губам палец. — Больше я тебе пока ничего не скажу. И так уже на две статьи наговорил. А может, и на все три, с конфискацией… Кстати, мы сегодня пиво пить будем? У меня уже в глотке пересохло. И вообще, соскучился я по женской ласке…

— Соскучился, говоришь? — Ника лукаво усмехнулась. Поняв, что разговор окончен и больше она ничего из Витальки не вытянет, легла на спину, вскинула к небу стройные ноги и одним ловким движением стянула с себя трусики, а затем со смехом швырнула их прямо в лицо своему приятелю. — Ну так наслаждайся!

И в ослепительной наготе со смехом поскакала купаться.

Проводив ее восхищенным взглядом, голый следователь по особо важным делам многозначительно кашлянул и, резко вскочив на ноги, кинулся догонять беглянку…

Крылатское

Вечер

После неожиданного пикника обоим как-то само собой не захотелось расставаться. И Ника безоговорочно потащила Витальку к себе домой. Впрочем, тот и не отказывался.

По приезде он первым делом плюхнулся в ванну (горячую воду в его коммуналке, как всегда летом, выключили). Тем временем Ника, переодевшись в домашний халат, занялась приготовлением ужина. Оба телефона она предусмотрительно выключила. Зато включила стоявший на кухне портативный японский телевизор и между делом вполглаза смотрела его и вполуха слушала. Был час «мыльной оперы». Мертвый час для Ники. Из всех телевизионных каналов «не мылился» только Питерский. Именно его девушка и выбрала в качестве развлекательного сопровождения.

Передавали городские новости. Остросюжетные перипетии будущих выборов петербургского мэра Нику совершенно не интересовали. Равно как и скандальные подробности изощренных интриг двух основных претендентов. А вот криминальные сообщения невольно привлекли ее внимание. Профессионалу всегда любопытно узнать, как работают его коллеги. Похрустывая стебельком зеленого лука, Ника время от времени косилась на экран и тюкала ножичком по разделочной доске. Шумный водопад в ванной тоже заметно поутих. Похоже, и Виталька по привычке навострил уши.

— А теперь о главном событии последних суток, — продолжал диктор. — Вчера мы уже сообщали о дерзком похищении известного банкира, президента «Норд-вест» банка Семена Ровнера…

Мерное постукивание ножа по доске дало сбой и замедлилось.

— Громче, старуха! — возопил из ванной Калашников. — Сделай погромче!

Ника тотчас врубила телевизор на полную мощность.

— Как известно, минувшим вечером он был похищен неизвестными преступниками прямо из своего офиса на Лиговке. Никаких предварительных условий освобождения похищенного и размеров предполагаемого выкупа семье банкира предъявлено не было. Что само по себе странно. А сегодня около трех часов дня Семен Ровнер неожиданно явился домой. По словам очевидцев, явно со следами побоев на лице. От каких-либо комментариев по поводу своего похищения известный банкир наотрез отказался. Остается только гадать, каковы были истинные мотивы этого загадочного и дерзкого похищения…

А теперь криминальные новости из ближнего зарубежья. Вчера в Литве, в окрестностях Клайпеды, было совершено покушение на известную предпринимательницу, жену германского адвоката Регину Шмидт, которую местная печать недвусмысленно именует «крестной матерью» литовского теневого бизнеса… — В ванной послышался шумный всплеск воды. А спустя мгновение на пороге кухни появился Виталька и ошалело уставился на телеэкран. — Ее машина была обстреляна неизвестными из автоматического оружия при выезде из ворот особняка предпринимательницы. Тяжелые ранения получили охранник и шофер. Сама «крестная мать» чудом не пострадала. Никаких комментариев по поводу инцидента журналистам получить не удалось. Предположительно имела место очередная мафиозная разборка…

На этом передача закончилась, и на экране замелькала очередная рекламная пауза.

— Полный атас! — возбужденно заметил Калашников. — Так я и знал! Началось, елки-моталки…

— Что началось? — удивилась Ника. И взглянув на своего приятеля, не смогла удержаться от смеха.

Голый и мокрый следователь по особо важным делам, взволнованно переминающийся в накапавшей с него луже, безусловно, представлял собою довольно забавное зрелище.

— Ты хотя бы вытерся для начала, Шерлок Холмс! — хохотала Ника. — Еще насморк подхватишь…

Но Витальке явно было не до смеха. Схватив со стола еще не запеченный тост, он жадно вцепился в него зубами и с набитым ртом принялся давать Нике указания:

— Бу-бу-бу…

— Ой, умора!..

— Бу… В общем, так, старуха. Ты едешь в Клайпеду, — проглотив тост, заявил Калашников.

— Что? О чем ты, милый? — удивилась девушка.

— Никаких «что»! — отрезал Виталька, подбираясь к еще не залитому сметаной салату. — Завтра же подашь документы. Надо как можно скорее добраться до этой «крестной матери» и разговорить ее, пока эту красотку тоже не замочили…

— Ничего не понимаю! — возмутилась Ника и шлепнула его по руке. — Да оставь ты салат в покое!.. При чем здесь эта Регина?..

— Ковальчуте! — рявкнул голодный следователь. — Это она, понимаешь?! Шмидт — фамилия ее мужа. Она была посредником Широкова в сделках с фирмачами. Литовская «королева металла», мать ее за ногу!

— Ты в этом уверен? — на всякий случай переспросила Ника. Но тут же поняла всю неуместность подобного вопроса. — Хорошо, я подам документы. Но для оформления визы потребуется время…

— Значит, ты задействуешь все свои связи, чтобы оформить бумажки как можно быстрее. Придумай что-нибудь! Ты же умная баба!

— Ну хорошо. Я попытаюсь, — пожала плечами Ника. — А ты сам что собираешься делать?

— А я… — Виталька со вздохом опустился на табуретку. Вытерев о скатерть мокрые руки, встряхнул опустевшую пачку «Мальборо». Закурил. И произнес загадочно: — Я еду в Питер. А потом — в Мурманск. Как говорится, по горячим следам. Надо кое-что проверить… Все поняла, старуха?

— Все, — вздохнула Ника.

Ей почему-то вдруг стало грустно. Хотя особых причин для грусти не было. И девушка это понимала. Усевшись Витальке на колени, она обвила руками его шею и доверчиво прильнула щекой к груди своего друга:

— Значит, ты уезжаешь?

— Угу…

— А я остаюсь одна?.. Всегда одна…

— Но я скоро вернусь, — мягко заметил Калашников. — Очень скоро… Ты будешь меня ждать?

— Конечно, буду… Я ведь просто баба. И должна кого-нибудь ждать. И надеяться…

— А ты не пожалеешь? — недоверчиво спросил Виталька, прижимая ее к себе.

— Это будет зависеть от тебя, миленький… Довольно странное объяснение в любви, не правда ли?

— Очень странное. Как и мы с тобой… Чему ты улыбаешься?

— Так… Знаешь, я ведь тебя едва не сосватала… Одной своей хорошей подруге…

— Ну, это еще не поздно…

— Нет уж. Дудки, — покачала головой Ника. И прижалась к нему еще сильнее. — Я, между прочим, по гороскопу — рак. И что ко мне в клешни попало — то пропало…

— Обожаю вареных раков, — усмехнулся Калашников. — Особенно с холодным пивом…

И нежно поцеловал девушку в губы.

11 июня

Медведково

Утро

Похоже, ее все-таки спасли. Как это случилось и кто был ее спасителем — Катя не помнила. Наверное потому, что была без сознания.

Когда сознание постепенно к ней вернулось, она лежала на мягкой постели в каком-то прохладном и тихом месте. И не было уже ни палящего солнца, ни мертвой, безлюдной пустыни. Возможно, ее заметили со спасательного вертолета, вылетевшего на поиски жертв авиакатастрофы. Или девушку подобрали местные жители — загорелые черноглазые кочевники в белых бурнусах? Главное, что она была спасена. А вот Минин несомненно погиб вместе с остальными пассажирами злополучного самолета. И хоть Катя ненавидела его, ей все равно почему-то стало очень и очень больно.

Где она лежала и что это было за место, девушка поначалу не смогла понять. Ее мучила невыносимая слабость. Такая сильная, что невозможно было даже оторвать голову от подушки. А перед глазами у нее по-прежнему плавали яркие радужные пятна. Зато жажда заметно ослабела. Должно быть, неизвестные спасители напоили ее водой. Но где же они? Почему рядом с нею никого не было?!

Так продолжалось довольно долго. Катя то приходила в себя, то снова погружалась в полубессознательное дремотное состояние. Порой девушке казалось, что чьи-то заботливые руки прикасались к ней: смачивали холодной водою горящий лоб, поправляли под головой подушку. Потом она почувствовала, что ей как будто сделали укол. И после этого Кате стало значительно лучше.

Наконец она сумела разглядеть, что лежит на диване в простенькой и скромной комнате, похожей на комнаты обыкновенных московских квартир, где все предметы и сам воздух удивительно напоминали Россию. Неужели за то время, что она провела в беспамятстве, ее успели перевезти на родину?!

Это казалось невероятным, но вскоре Катя убедилась, что она и правда дома: за полыхающей от солнца занавеской единственного окна совершенно по-московски чивиликали воробьи, а где-то внизу, очевидно во дворе, по-русски горлопанили дети.

Она попыталась приподнять голову, но перед глазами у нее снова вспыхнул радужный фейерверк, и непосильная голова рухнула на подушку.

И вдруг появился Сергей. Живой и невредимый, точно и не погибал в авиакатастрофе. Он склонился над ней, и Катя совершенно отчетливо разглядела его любимое и ненавистное лицо. И глаза, полные какой-то затаенной нежности. Заметив, что она его узнала, Сергей тихо улыбнулся.

— Это я. Не бойся, — мягко произнес он. — Ты в безопасности. Все будет хорошо…

И исчез.

От волнения у Кати закружилась голова, и она вновь на время потеряла сознание. А очнувшись, подумала, что это, наверное, смерть… Она умерла! И находилась уже в каком-то ином — призрачном и потустороннем мире, где ее окружали живые тени умерших.

— Папа… Папочка, — жалобно прошептала девушка в надежде, что он тоже воскреснет и явится на ее зов. И он явился. Заметно помолодевший и немного похожий на Сергея. Катя невольно вздрогнула: лицо Игоря Николаевича было залито кровью, а в глазах застыло выражение невыразимой скорби.

— Прости меня, девочка моя… Прости, если сможешь, — глухо произнес он. И постепенно растаял в воздухе…

Катя заплакала. Ей стало горько и немного страшно оттого, что она умерла. Умерла такой молодой, почти ничего не повидав в жизни! А еще ей было невыносимо жаль папу. Почему-то она чувствовала, что никогда его больше не увидит. Хоть и говорят, что умершие непременно встречаются на том свете.

Постепенно она успокоилась и начала прислушиваться к окружавшему ее потустороннему миру. На первый взгляд все здесь было совершенно как в жизни. Эта комната; запах жареной картошки, явственно доносившийся то ли с кухни, то ли из соседней квартиры; солнце; мерное колыхание занавески; звонкие голоса мертвых детей за окном… Какая непонятная смерть! Катя даже совершенно отчетливо почувствовала легкий голод и подумала, что неплохо бы, наверное, поесть этой самой жареной картошки.

В конце концов она попробовала встать. Все ее тело по-прежнему было как деревянное, но уже понемногу начинало слушаться. И суставы больше не крючило непонятной судорогой. Сначала Кате удалось сесть на постели. А затем и встать. Голова у нее от этих титанических усилий пошла кругом, и пришлось опираться руками на что попало. Но девушка все-таки поднялась на ноги и удивленно огляделась. Невероятно! После смерти она действительно попала в однокомнатную московскую квартиру, где жил, должно быть, какой-то старый холостяк. Во всяком случае, обстановка здесь была вполне спартанской. Но где же сам хозяин?

С трудом передвигая ноги, Катя сделала несколько неуверенных шагов. Доковыляла к окну и выглянула на улицу. Яркое солнце на миг ослепило ее. Русское солнце. Доброе и ласковое. Напротив смутно белели знакомые силуэты московских многоэтажек. Во дворе, совсем как живые, двигались смутные тени людей. И даже лаяли собаки. Одним словом, ее смерть оказалась какой-то чрезвычайно странной.

Потом она выбралась на кухню. С удивлением увидела разложенные на кухонном столике продукты. Очевидно, хозяин этого посмертного жилища собирался готовить себе обед, но куда-то отлучился на время. Девушка осторожно взяла со стола яркое, румяное яблоко и откусила. Чудеса! Вкус его был совершенно таким, как в жизни!

С яблоком в руках Катя вышла в прихожую. И вдруг столкнулась лицом к лицу со странной и нелепой фигурой. Это была девушка в фирменном спортивном костюме, похожая на тень и шатающаяся от слабости. В руке у нее тоже было яблоко, а бледное лицо удивительно напоминало лицо самой Кати. Только выражение его было совершенно отсутствующим, как у зомби.

Катя протянула руку, чтобы проверить, человек это или только бесплотная тень. И незнакомка тотчас повторила ее движение. Их руки встретились. И девушка ощутила разделявшую обеих непреодолимую стену холодного стекла. Это было зеркало! А таинственной незнакомкой в нем оказалась сама Катя!

Потом она отправилась искать хозяина. Постепенно обошла всю квартирку, такую крошечную и тесную, что даже невозможно было представить, как в ней могут ютиться живые люди. Разве только мертвые. Но нигде так никого и не обнаружила. И это тоже было странно. Очень странно. Ведь являлись же ей призраки Минина и папы…

Папа! Сердце у Кати мучительно сжалось. Если она попала в мир мертвецов, значит, при желании ей удастся отыскать его здесь, какие бы преграды их ни разделяли! И она непременно его отыщет. Непременно.

Вернувшись в прихожую, Катя внимательно осмотрела дверной замок. Он был совершенно земной и примитивный. Девушка собралась с духом. Осторожно повернула сначала колесико, затем дверную ручку, и… дверь мягко отворилась, дохнув на нее прохладой сумрачного и гулкого подъезда. Ну что ж, раз тут все оказалось совсем как в жизни, стало быть, и бояться ей было нечего. И прикрыв за собой дверь, Катя неуверенно заковыляла к лифту…

Сергей и сам не мог понять, почему он это сделал. В сущности, у него не было ровно никакой необходимости спасать Катю. Наоборот, он здорово рисковал, затеяв столь отчаянную авантюру. Если Гроб сумеет докопаться, кто именно ее организовал, для Сергея это означало только одно — смерть. Смерть беспощадную и мучительную. А девчонка так и так пропадет. Слишком много она знала (Катя успела вкратце рассказать ему о своем визите в запретную комнату). Но главное — потому что претендовала на значительную часть отцовского наследства. А уж тут эта шлюха «скунсиха» своего не упустит. Чего бы ей это ни стоило… Сергей по-прежнему внушал себе, что он не любит Катю. Только испытывал к ней какую-то жалостливую нежность. И смутное чувство ответственности, как за судьбу доверенного ему ребенка. Ведь в некотором роде это была последняя воля его покойного шефа, которого Сергей искренне уважал как мужчина мужчину.

Одним словом, причин для сомнений было множество. Но Сергей все равно сделал это. И ни минуты не пожалел о содеянном. Особенно когда убедился, в каком ужасном состоянии находилась девушка. Сергею даже пришлось вытащить с дачи одного знакомого врача, чтобы тот хоть немного привел ее в чувство. К счастью, организм у «морковки» был крепкий и быстро справился с той мерзостью, которой ее накачали.

На второй день Катя наконец пришла в себя. Хоть и приняла его поначалу за своего папу. И Сергей решил, что не мешало бы, наверное, для полного выздоровления покормить эту «морковку». Мигом смотался на рынок, закупил всяких продуктов. И уже собирался взяться за стряпню, когда обнаружил, что в доме нет соли. Пришлось снова тащиться в ближайший гастроном. А затем и в другой, потому что в первом соли не оказалось.

Выйдя из лифта Сергей тотчас почувствовал неладное. Насторожился и приготовился, если понадобится, к смертельной схватке. Потом бесшумно подкрался к двери. Толкнул ее и… Господи, только не это!

Квартира оказалась пуста. Катя исчезла. Значит, Гроб их все-таки выследил! Пока Сергей как идиот мотался за солью, его опричники втихаря умыкнули девчонку. И с минуты на минуту нужно было ждать «дуновения ветерка». Последнего дуновения…

Хлипкий бумажный пакет выскользнул из рук Сергея. Проклятая соль рассыпалась на полу. Но это уже не имело никакого значения. Закрыв глаза, Сергей отрешенно прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней, опустившись на корточки. Все было кончено. Сколько раз он говорил себе, что никогда не любил и не любит Катю. Но почему же тогда так мучительно ноет сердце?!

Уронив голову, Сергей обхватил ее руками и оцепенел. Кончено. Все кончено. Навеки. И теперь ему оставалось только ждать. Покорно ждать, когда из-за приоткрытой двери появится бесшумная тень наемного убийцы, который, несомненно, уже притаился за ней, навинчивая на свою пушку глушитель…

Новый Арбат

Полдень

— Ох, мать, чует мое сердце — оторвут нам сегодня головы, — проворчала Светка. — Ну, с Богом! — решительно выдохнула она. Бегло перекрестилась и вышла из машины.

Ника последовала за подругой.

Она готова была поспорить на любую сумму, что ни один из ее собственных либо Светкиных знакомых в эту минуту не сумел бы опознать их под сногсшибательной внешностью двух респектабельных молодых леди, гордо шествующих по Новому Арбату. Лидка Королева оказалась настоящей волшебницей. Недаром Ника, тщательно готовясь к сегодняшней операции, обратилась именно к ней. Доброй своей подруге и мастеру-визажисту экстракласса. Ведь Лидка без преувеличения способна была изменить внешность любого человека ну просто до неузнаваемости!

И профессиональная волшебница постаралась на славу. Так, Ника, от природы жгучая брюнетка, превратилась в натуральную блондинку. А натуральная блондинка Дубинина — радикально наоборот. Фантастический макияж и соответствующие шмотки, подобранные в останкинской гардеробной, совершенно преобразили обеих. Одним словом, с такой внешностью можно было запросто отправляться не только на дело, но и на любой светский прием.

А дело им предстояло нешуточное. Попросту говоря, чрезвычайно опасное дело. Сама его дерзкая идея всецело принадлежала Нике и пришла ей в голову, когда они с Виталькой совместно разрабатывали план будущих действий против «железной мафии». И хоть Калашников был изначально против участия Ники в расследовании, он все же вынужден был дать ей свое согласие. Суть же идеи была проста, как все гениальное. Единственное, что требовалось для ее успешного осуществления, — это под любым видом проникнуть в офис компании «Рострейдинг» и… Но это уже, как говорится, профессиональная шпионская тайна.

Войдя в одно из высотных зданий на Новом Арбате, где с недавних пор располагались офисы многих коммерческих предприятий, обе неотразимых шпионки без труда обаяли дежуривших там монументальных охранников и направились к лифту.

— Ты все поняла? — в последний раз спросила Ника, когда украшенная зеркалами, просторная кабина плавно устремилась вверх. — Постарайся заболтать их как можно дольше. Неси любую чепуху. Только не забывай, что они тоже не дураки. И все должно выглядеть очень убедительно…

— Да отстань ты! — раздраженно отмахнулась Светка. — Сама знаю. Не первый раз замужем.

Конечно, Ника могла бы попытаться и в одиночку осуществить этот дерзкий план, не подвергая риску свою рисковую подругу. Но если честно, без помощи Светки это было чревато серьезными трудностями. И, поразмыслив, она решила организовать себе надежное прикрытие. Тем более что Дубинина была отнюдь не новичком в бизнесе, а главное — у нее был очень неплохо подвешен язык. Труднее всего оказалось уговорить Светку. Но и с этой задачей Ника успешно справилась, посулив ей вожделенную рекламу на телевидении. На подготовку к операции ушел весь предыдущий день. И теперь все целиком зависело от удачи.

У входа в офис подругам тотчас преградил дорогу представительный молодой охранник в черном костюме.

— Вы к кому направляетесь, сударыни? — явно оценив по достоинству их красоту, непринужденно поинтересовался он.

Напустив на себя невозмутимо самоуверенный вид, Светка решительно устремилась в бой:

— Добрый день. Я представитель совместной российско-британской фирмы «Юниверс-электроникс». Производство и распространение новейших систем безопасности и сигнализации. А это моя помощница. Мы хотели бы побеседовать с руководством компании «Рострейдинг» о перспективах возможного сотрудничества.

— Одну минуту, — вежливо улыбнулся молодой амбал. — Я доложу о вас нашему управляющему.

Пока длились переговоры, обе успели обменяться многозначительными взглядами и еще раз молча пожелать друг другу ни пуха ни пера.

Управляющий появился буквально через минуту. Приятный молодой человек с манерами услужливого метрдотеля. Тщательно изучив великолепно изготовленную Светкой ксиву мифической фирмы и явно не заподозрив подвоха, он не без сожаления сообщил, что руководство компании в данный момент отсутствует, но взамен любезно предложил себя в качестве гида и приятного собеседника. Пустив в ход все свои коварные женские чары, обе неотразимые шпионки тоже без труда его обаяли и с удовольствием согласились совершить небольшую обзорную экскурсию по офису компании «Рострейдинг». Лучшего оборота дела и придумать было нельзя. Ведь именно для этого они сюда и явились.

Вслед за Валерием, как представился их молодой гид, обе очаровательные гостьи не спеша проследовали через длинную анфиладу внутренних помещений и, непринужденно озираясь по сторонам, внимательно изучали обстановку. Обстановочка была что надо. С первого взгляда не оставалось никаких сомнений, что эта фирма, как говорится, веников не вяжет. О чем свидетельствовали суперсовременное оборудование ее огромного офиса и множество респектабельных деловитых сотрудников. Наметанным глазом Светка сразу подметила, что здесь несомненно ворочали большими делами и с системами безопасности в этой фирме тоже было все в порядке. А Нике поневоле бросилась в глаза вывешенная в холле цветная фотография покойного Широкова с траурной лентой поперек уголка и свежими гвоздиками в хрустальной вазе.

— Как это ужасно, — единодушно вздохнули шпионки, выслушав краткий рассказ о трагической гибели президента акционерной компании «Рострейдинг».

— Для всех нас это поистине невосполнимая утрата, — в свою очередь сокрушенно вздохнул Валерий. — Игорь Николаевич был не просто настоящим хозяином, но и совершенно замечательным человеком. Мы все его очень любили…

Наконец их провели через компьютерный центр, куда стекалась и где обрабатывалась вся деловая информация компании. Именно сюда обе упорно и отчаянно стремились. Пока Светка искусно отвлекала Валерия болтовней о новейших компьютерных системах, которые здесь были представлены в разнообразии, Ника, стараясь не особенно привлекать к себе внимание сотрудников, принялась цепко стрелять глазами по сторонам. И хоть визит в компьютерный центр оказался непродолжительным по причине особой секретности данного объекта, кажется, успела «подстрелить» на ходу то, что искала.

— Ну что ж, леди, может быть, теперь мы с вами пройдем ко мне и, например, кофейку выпьем за знакомство? — закончив экскурсию, любезно предложил управляющий, которому явно захотелось «снять» одну из этих красоток.

Подруги, которых неудержимо тянуло как можно скорее отсюда выбраться, приличия ради согласились. И проследовали за своим кавалером в его кабинет для неофициальной беседы.

Но в коридоре перед ними внезапно как из-под земли вырос высокий крепкий мужчина лет пятидесяти с огромной лысой головой и немигающими змеиными глазами. И Ника тотчас с ужасом узнала в нем того самого отвратительного типа, который недавно засек ее на Ваганьковском кладбище!

— В чем дело, Семенов? — холодно осведомился он, крайне недоверчиво разглядывая незнакомок. — Почему посторонние в офисе?!

— Я… Мы… Это представители совместной фирмы, — бледнея на глазах, невразумительно промямлил Валерий, скованный каким-то мистическим страхом перед этим человеком.

— Какой фирмы? Что ты несешь? — грубо оборвал тот. — Ты туда звонил? Они подтвердили, что посылали сюда этих…

— Сматываемся, — чуть слышно шепнула Ника. И мягко, но настойчиво подтолкнула Светку к лифту, который, к счастью, оказался у них за спиной.

— Одну минуту! — резко остановил их змеиноглазый опричник.

Но позади шпионок уже открылась подоспевшая спасительная кабина, в которую обе, не мешкая, и заскочили. В последнее мгновение лысый мордоворот, вцепившись пронзительными глазами в Нику, каким-то чудом несомненно ее узнал и, побагровев, уже без всяких приличий выкрикнул:

— Я тебе кишки выпущу!..

— Фу… — с облегчением выдохнула Светка, захлопнув дверь своей ярко-вишневой «субару-легаси». — Кажется, выбрались.

Ника до сих пор не могла поверить, что им удалось благополучно ускользнуть из этого волчьего логова. Обе шпионки были краснее вареных раков и задыхались от волнения. У обеих бешено колотилось сердце.

— Чего ты стоишь?! — спохватилась Ника. — Летим отсюда, пока целы!

И они полетели. В один миг проскочили Новый Арбат и Воздвиженку. По Знаменке скатились к Каменному мосту. На виду у Кремля и строящегося гигантского храма Христа-Спасителя с ветерком перемахнули и его. И вскоре уже нырнули в укромный лабиринт старинных и тихих замоскворецких переулочков. Всю дорогу Ника то и дело оглядывалась назад, чтобы убедиться, нет ли за ними хвоста. Но их, кажется, так и не засекли.

Остановившись перед офисом своей фирмы, где терпеливо дожидался серебристый Никин «фольксваген», Светка заглушила мотор и в сердцах хватила обеими руками по рулю.

— Все! Амба… Больше я в такие игры не играю…

— А больше от тебя ничего и не требуется, — успокоившись, заметила Ника, изучая себя в карманном зеркальце. — Дело сделано.

— Ты успела что-нибудь запомнить?

— Ask! У меня же глаз алмаз. Взглянула — и как сфотографировала.

— Ох и стерва же ты все-таки… — дружески улыбнулась Дубинина. — Ну что, леди, может, теперь мы зайдем ко мне? Ликерчика или кофейку выпьем?

И, переглянувшись, удачливые шпионки безудержно расхохотались.

Территория МГУ

Ближе к вечеру

С тех пор как существует человечество, появились на свете и воры. С тех пор как появились воры, существуют на свете и замки. Но до сих пор, как это ни удивительно, не изобрели люди такого надежного замка, который при желании не удалось бы отпереть каким-либо хитроумным воровским приемом.

Справедливости ради следует заметить, что далеко не всех представителей этой древнейшей профессии можно было величать почетным званием «вор». Ибо недавно появились среди них и такие бескорыстные виртуозы, для которых был притягателен лишь сам процесс взлома. Исключительно притягателен. Как наркотик. Именно к такому человеку после удачно проведенной шпионской операции и отправилась Ника.

Въехав на территорию бывшей альма-матер, Ника припарковала машину напротив увенчанного игольчатым шпилем главного корпуса МГУ и, воровато оглядевшись, направилась в близлежащий сквер, с давних пор служивший неизменным прибежищем для сачков и зубрил, влюбленных парочек и просто любителей пива из числа веселого студенческого братства.

В этот час в сквере никого не было, если не считать одинокого скромного парня с книжкой в руках, который мирно коротал время на укромной скамейке в тени раскидистых кустов сирени. Издалека его можно было запросто принять за студента. Чему способствовали видавшие виды потертые джинсы и застиранная ковбойская рубаха, в которые он был одет, а также некоторая присущая школярам общая внешняя бесшабашность. Невысокий и смуглый, с приятным интеллигентным лицом и вечно не чесанными черными волосами, он производил впечатление человека неопределенного возраста, застенчивого и добродушного. Однако был это самый настоящий преподаватель, гроза будущих математиков и программистов. Непревзойденный компьютерный гений, известный в широком кругу просто как Андрюшка Володин, а в узком — ни много ни мало, как великий Бетховен. И необходимо признать, что это громогласное прозвище было ему совершенно впору.

Увидев Нику, он тотчас сунул книгу в старый полотняный мешок, в котором куда сподручнее было таскать картошку, поспешно встал и, по обыкновению смущенно улыбнувшись, застенчиво протянул ей руку, в точности как жеманная девушка.

— Привет…

Вслед за рукопожатием Ника, отнюдь не смущаясь, непринужденно подставила ему щеку для поцелуя, которую Андрюшка также застенчиво и нежно чмокнул.

Они были знакомы аж с тех времен, когда Ника была еще зеленой первокурсницей и часто бегала на мехмат поиграть на едва входивших в моду персональных компьютерах. В ту пору Андрюшка тоже числился всего лишь лаборантом, а его незаурядное компьютерное дарование только начинало раскрываться. И примерно с тех же времен оба неизменно оставались самыми добрыми друзьями.

— Так чего у тебя стряслось? — скромно поинтересовался он после обычного обмена любезностями.

— Дело есть по твоей части. На сто миллионов. А может, и больше…

— Ого, — Андрюшка смущенно улыбнулся. — Опять кому-нибудь компьютер выбирать, что ли?

— Мимо, старик, мимо. — Ника еще раз огляделась и озабоченно сдвинула брови. — В общем, так: позарез надо взломать одну компьютерную сеть и хорошенько там покопаться…

— Надеюсь, это не архив ФБР?

— Чепуха, — отмахнулась девушка. — Просто одна коммерческая лавочка с мафиозным уклоном.

— Ого-го! С каких это пор ты занимаешься промышленным шпионажем?

Ника опустила голову.

— Понимаешь, я расследую одно дело. Очень серьезное… Убийство моего старого друга с журфака. А эта лавочка имеет к нему самое непосредственное отношение…

— Кажется, я знаю, кого ты имеешь в виду, — сочувственно кивнул Бетховен. — Ну так бы сразу и сказала… А их координаты у тебя есть?

— Обижаешь! — Ника достала из сумочки блокнот и раскрыла его. — Вот несколько телефонных номеров их модемов.

— Откуда они у тебя?

— Ох, не спрашивай. Шпионская тайна…

Бетховен почему-то покраснел.

— Ну я не знаю… Это будет зависеть от того, какая у них защита…

— Защита — высший класс! И система безопасности на уровне. Тебе будет интересно.

— А если нас засекут? С мафией шутки плохи, — осторожно заметил Андрюшка.

— Не горься, старик. И вообще, разве ты не компьютерный гений?! Ну ладно, хватит ломаться. Давай пошли, время — деньги…

И, подхватив смущенного гения под руку, Ника едва ли не насильно поволокла его по аллее.

Пройдя через несколько пустынных кварталов университетского городка, оба вошли в один из учебных корпусов и поднялись на третий этаж в лабораторию, где в свободные от лекций часы творил свою славу великий Бетховен.

Небольшое помещение лаборатории было до отказа забито разнообразной компьютерной техникой. Между тем атмосфера здесь царила вполне студенческая и непринужденная. Из протертых стульев клочьями вылезала серая вата. Больничная краска на голых стенах облупилась и потускнела. В импровизированных пепельницах, под которые были приспособлены уведенные из буфета изящные блюдца, как всегда, громоздились кучи сморщенных окурков. На двери, под строгой карающей табличкой «Не курить!», кнопкой был приколот бумажный листок с надписью по-английски: «Леди и джентльмены! Уходя, гасите свет».

— Блин, ну и духотища! — поморщилась Ника. И первым делом настежь распахнула немытое окно. — Как вы тут сидите?

— Ничего, мы привыкли, — скромно пожал плечами Андрюшка.

Включив компьютеры, он занял свое рабочее место у окна и приготовился блеснуть незаурядным талантом. Ника выбрала себе относительно чистый стул, небрежно смахнула с него пыль и тоже уселась рядом.

— Ну что, поехали? — насупившись, спросила она.

— Поехали…

На экране монитора замелькали бесконечные программные символы, которые Ника, хоть и была изрядно подкована в компьютерной технике, даже не пыталась разгадать. Потом Андрюшка набрал один из добытых ею модемных номеров и увлеченно принялся взламывать электронную защиту информационной сети компании «Рострейдинг». Глаза его разгорелись. На лбу выступили блестящие капельки влаги.

— Серьезная защита, — покачав головой, заметил он. — Придется изрядно повозиться.

— Андрюшенька, миленький, — сгорая от нетерпения, подзуживала его Ника. — У тебя все получится. Я знаю. Ты уж постарайся…

И Бетховен постарался. Пристроив на кончик носа свои очки в потускневшей металлической оправе, он занес руки над клавиатурой, потеребил нервными пальцами в воздухе и, собравшись с мыслями, стремительно исполнил на замусоленных клавишах вдохновенную фугу с диезами, бемолями и виртуозными синкопами.

В системном блоке сухо затрещало. И спустя несколько секунд мерцающий голубой экран ответил взломщикам совершенно безоговорочным отказом. Но, как и подобает истинному гению, первая неудача не только не охладила, но, напротив, лишь раззадорила Бетховена.

— Ах так? — злорадно усмехнулся он. — Ну что ж, сейчас мы запустим вам одну специальную программочку…

И тут Ника лишний раз убедилась, что такое настоящий класс. Пальцы гения вновь стремительно побежали по клавиатуре, а из торопливых клацающих звуков родилась уже не короткая фуга, но подлинно «героическая» симфония. У Ники даже зарябило в глазах от мелькающих на экране специальных символов. Модемные индикаторы трещали, как зашкаливший дозиметр радиоактивности. Но электронные замки мафиозной лавочки продолжали отчаянно сопротивляться. Модерато. Скерцо. Аллегро. Аллегро с огнем!

— Есть контакт! — всплеснув руками, торжествующе воскликнул Бетховен. И, подпрыгнув на стуле, ощутимо уколол себе задницу притаившимся под обивкой коварным гвоздем. — О ч-черт!..

Ника тотчас поспешила утешить пострадавшего гения порывистым благодарным поцелуем.

— Молоток, Дрюшка! Ты просто молоток!

Между тем на голубом экране уже высыпали многочисленные рассекреченные файлы внутренней коммерческой информации компании «Рострейдинг».

— Уф, — с облегчением вздохнул Бетховен. — Кажется, не засекли… Ну и что мы теперь будем потрошить?

— Все! — увлеченно бросила Ника. — Все подряд. А что понадобится — тут же сбросим ко мне на дискеты…

…Расстались они уже в вечерних сумерках в том же знаменитом сквере, напротив монументальной громады центрального корпуса, с пламенеющей знойным пурпуром университетской иглой.

— Знаешь, старик, а ведь с таким талантом ты мог бы огромные бабки заколачивать! — восхищенно заметила Ника, которую приятно «согревали» несколько лежавших у нее в сумочке компьютерных дискет с поистине бесценной информацией.

— Ладно тебе, — скромно опустил глаза бескорыстный гений. — Это же все так, ради спортивного интереса… Ты, главное, постарайся найти убийцу…

— Я его найду. Обязательно найду, Андрюшенька. — Глаза Ники мстительно блеснули. — Чего бы мне это ни стоило.

— И вот что… Пожалуйста, будь осторожна…

Вместо ответа Ника лишь благодарно улыбнулась. И непринужденно подставила Бетховену щеку для поцелуя.

Уже в машине, выворачивая из университетского городка на оживленную городскую магистраль, она невольно подумала, что среди всех разновидностей существующих в мире воров профессия компьютерного хакера была, наверное, самой увлекательной.

Переделкино

Голос в телефонной трубке был по-военному краток и точен. Доклад занял не более минуты и сразу испортил ему настроение.

— Когда, говоришь, это случилось? — с досадой спросил он.

— Между 12.30 и 13.00, — ответила трубка.

— Как же это вы, любезнейший? Куда смотрели?

— Я… Меня не было в офисе. Вы же сами…

— Да, я знаю, — раздраженно перебил он. Но тут же сменил гнев на милость: — Бдительнее надо быть, Виктор Степанович. Как в добрые старые времена… Так, значит, их было двое?

— Так точно, двое.

— А эта вторая дамочка откуда взялась?

— Выясняем… Обе назвались представителями совместной фирмы по производству электронных систем безопасности.

— Ишь ты, — усмехнулся он. — Юмористки, мать вашу.

— Предъявили фальшивую ксиву, — продолжала трубка. — Ну и конечно, взяли в оборот одного из наших сотрудников. Ловкие, стервы, оказались…

— Надеюсь, с этим субчиком вы успели разобраться?

— Так точно. Мальчишка уже уволен. Без выходного пособия и с соответствующей характеристикой…

Он удовлетворенно кивнул.

— Ты хоть поинтересовался, не состоял ли он с этими красотками в сговоре, а, Виктор Степаныч?

— Это первым делом. Мои ребята, гм, сразу провели с ним разъяснительную работу… Нет, мальчишка их раньше в глаза не видел.

— Ну что ж, и на том спасибо, любезнейший… А вообще, строже надо персонал отбирать, строже.

— Учтем. Будет исправлено, — с готовностью подтвердила трубка.

— Ладно… Ты сам-то как думаешь, какого черта им было нужно? «Гостинцев» хотели подбросить или так, праздное любопытство?

— «Гостинцы» исключены. Мы тщательно проверили все помещение… Думаю, это была только предварительная разведка.

— Вот как? Ты полагаешь, еще полезут? — насторожился он.

— Несомненно. И возможно, наймут профессионала. У этой стервы…

— Я знаю, — вновь перебил он. И жестким командирским тоном приказал: — Значит, так. Усилить охрану. Проверить все электронные системы безопасности. Окна. Двери. Пожарные лестницы. Все должно быть под контролем. Предупредите сотрудников, чтобы повысили бдительность. Скажем, ввиду активности конкурентов. И никаких посторонних контактов И вот что, голубчик, возьмите под личный контроль компьютерный центр. Привлекайте, если понадобится, лучших специалистов. Пусть сменят все пароли и коды. Нельзя допустить ни малейшей утечки информации. Вы меня поняли?

— Так точно. Будет исполнено.

— Действуйте, Виктор Степанович…

Возникла пауза.

— А насчет этой… Какие будут распоряжения? — неуверенно поинтересовалась трубка. — Прикажете нейтрализовать?

Он задумчиво кашлянул.

— Нет. Это мы всегда успеем… А пока — припугните ее хорошенько. Чтобы не совала свой очаровательный носик в чужие дела… Еще вопросы есть?

— Нет вопросов, — четко, по-военному, ответила трубка.

— Желаю успеха…

Крылатское

Вечер

Ника примчалась домой слегка опьяневшая от волнения и своей невероятной удачи. Информация, которую ей удалось добыть, могла решительно ускорить ход расследования, а может, и вовсе поставить в нем последнюю точку. Но для этого необходимо было, чтобы ее тщательно изучил и проанализировал Виталька, который накануне улетел в Питер и должен был вернуться лишь неделю спустя. За это время Нике самой предстояло смотаться в Прибалтику и попытаться разговорить литовскую «королеву металла» и бывшую возлюбленную покойного Широкова. Что, даже на первый взгляд, представлялось отнюдь не легкой задачей. Все необходимые бумаги для оформления документов были уже поданы. Задействованы все оперативные связи. И блицвизит за рубеж должен был состояться со дня на день. Но самое главное, Нике предстояло сохранить добытую ею бесценную информацию. Во что бы то ни стало уберечь и ее и себя до возвращения Калашникова. Ибо теперь, после того как ей вторично пообещали «выпустить кишки», почти наверняка можно было ждать любых неприятных сюрпризов.

Одним словом, у Ники было достаточно причин для беспокойства. Пока она колесила по городу и путала след, чтобы сбить с толку невидимый, но вполне вероятный хвост, ей, охваченной настоящим шпионским азартом, было даже весело. Но уже дома, в собственном дворе, когда девушка припарковала машину на автостоянке, Нику вновь охватило смутное тревожное чувство присутствия незримого соглядатая, который притаился где-то поблизости и не спускал с нее глаз. Бр-р-р! Отвратительное чувство.

С холодком в груди они поднялась в квартиру и вздохнула с облегчением лишь тогда, когда окончательно убедилась, что незваных гостей у нее в доме нет, и тщательно заперла все двери на все замки. Впрочем, это ощущение безопасности было весьма относительным. Ника прекрасно осознавала, что в опасной игре, в которую она так опрометчиво впуталась, спасти ее могло разве только чудо. Чудо и, конечно, повышенная осторожность. А это означало, что необходимо было предусмотреть все. Даже на тот случай, если этого чуда не произойдет…

К счастью, к тому времени ей уже пришла в голову одна замечательная идея. Выключив телефоны, которые, по обыкновению, тотчас обрушили на нее шквал нетерпеливых звонков, Ника первым делом уселась за свой домашний компьютер и снова принялась путать следы. Не прошло и получаса, как вся добытая ею информация была надежно упрятана в специальных файлах, которые Ника предусмотрительно разбросала внутри программ своих многочисленных компьютерных игр (ну что поделаешь, бывают и у взрослых теток подобные невинные детские слабости). Главное, чтобы Виталька в случае необходимости сумел до них докопаться. И на такой печальный случай девушка оставила ему несколько хитроумных подсказок, понять которые способны были только они двое.

С чувством исполненного долга Ника выключила компьютер и, только добравшись да кухни, наконец поняла, как она смертельно устала и проголодалась. Готовить полноценный ужин у нее не было ни сил, ни желания. А посему пришлось ограничиться бутербродами. Утолив голод, Ника приняла свой тонизирующий ледяной душ, завалилась на диван и решила прослушать телефонные сообщения, которые приберег для нее услужливый автоответчик.

— Деточка моя, здравствуй! — послышался из него взволнованный голос Генриетты. — Ну куда ты пропала?! У меня даже давление подскочило — так я за тебя беспокоюсь… Знаешь, я должна сообщить тебе что-то важное. Необыкновенно важное. Насчет… Насчет того дела, которым ты интересуешься. Пожалуйста, деточка, перезвони мне, как только вернешься. Целую. Твоя старая колдунья…

Взглянув на аппарат, Ника отметила, что звонок был сделан еще утром, то есть когда они с Дубининой только готовились нанести визит в офис пресловутой мафиозной лавочки.

«Интересно, что там у нее стряслось?» — подумала Ника. И снова нажала кнопку.

— Деточка, милая, это опять я. Господи, ты не представляешь, как я за тебя беспокоюсь! Я тут… Я сделала такое неожиданное открытие — ты просто не поверишь! Я и сама не поверила бы. Но это факт… В общем, немедленно позвони мне, как только вернешься. Целую. Тетя Гера…

Этот безответный звонок раздался у нее в тот момент, когда Ника потрошила вместе с Бетховеным компьютерную сеть компании «Рострейдинг».

Промотав вперед пленку, Ника убедилась, что в дальнейшем звонки старой колдуньи раздавались буквально через каждые полчаса и становились раз за разом все более тревожными и нетерпеливыми.

— Похоже, у нее действительно что-то серьезное, — вслух произнесла Ника. Выключила автоответчик. И поспешно натюкала на музыкальных клавишах своей «моторолы» номер Генриеттиной дачной избушки.

— Деточка моя! Ну наконец-то! — с облегчением вздохнула старая колдунья. — Я уже Бог знает что подумала…

— Привет, тетенька, — улыбнулась Ника. — Со мной все в порядке. Не беспокойтесь.

— Как же мне за тебя не беспокоиться?! Я тут такое обнаружила! Такое!.. — Генриетта испуганно осеклась. — Нет, это не телефонный разговор. Кажется… В общем, ты должна немедленно ко мне приехать. Слышишь?

— Тетя Герочка, я просто засыпаю от усталости. — Ника сладко зевнула.

— Не можешь? Ну тогда завтра утром. Только обязательно. Обещаешь?

— Хорошо. Я приеду. Но сначала заскочу на студию…

— Никакой студии, — решительно возразила Генриетта. — Я туда сегодня звонила. Они сказали, что ты на больничном.

— Ой, правда. У меня совсем из головы вылетело.

— Значит, договорились. Я жду тебя завтра утром. И пожалуйста, будь осторожна, деточка. Тебе угрожает опасность. Я это чувствую. Знаешь что, ты лучше поезжай на электричке, — неожиданно предложила ясновидящая вдова.

— Это еще почему? — удивилась Ника.

— Не знаю. Но, кажется, так будет лучше. Ты уж поверь мне, деточка…

Пообещав старой подруге непременно приехать, Ника дала отбой.

«Какая опасность? Почему на электричке?» — думала она, ворочаясь в постели с боку на бок. Зевнула. Нахлобучила на ухо подушку и проворчала напоследок:

— Ладно. Завтра будет видно. Утро вечера мудренее…

12 июня

Кутузовский проспект

Утро

«Всю жизнь я мечтал написать книгу. Но лишь на склоне дней сбылась эта мечта. И хоть я не писатель, мне есть о чем рассказать людям…»

Каждое утро, усевшись за письменный стол, Арсений Эдуардович начинал работу с того, что снова и снова перечитывал короткое предисловие к своей будущей книге.

Он мечтал написать ее действительно целую жизнь. Но лишь несколько лет назад, удалившись на покой, сумел наконец осуществить свое намерение. Ему действительно было о чем рассказать людям. Главное, как говорится, чтобы хватило сил. Чтобы не подвело сердце, работавшее в последнее время с перебоями. Чтобы не свалили в постель другие старческие недуги. Поэтому, ежедневно садясь за письменный стол и занося руку над чистым листом бумаги, Арсений Эдуардович, хоть и был он человеком неверующим, неизменно бормотал про себя: «Помоги, Господи…» И лишь после этого брался за работу. И радовался, как ребенок, когда ему удавалось написать еще несколько страниц. И от счастья не чуял под собою земли, когда заканчивал очередную главу своего романа.

Увы, судьба, неизменно благосклонная к нему, похоже, сыграла с Арсением Эдуардовичем нелепую шутку. Выходец из интеллигентной семьи, наделенный не только вкусом и умом, но и несомненными литературными способностями, он, наверное, вполне мог бы стать настоящим писателем. А стал разведчиком, заслуженным генералом госбезопасности. И всю жизнь мечтал написать книгу…

В сущности, одну книгу он уже написал. Написал за два года после своего выхода на пенсию. Увлекательную историю советской внешней разведки. Написал искренне и правдиво — все как было на самом деле. Тем более что важные секреты, которые он по долгу службы знал, давно утратили свое государственное значение.

Закончив книгу, Арсений Эдуардович, как водится, отдал ее на суд верным своим друзьям и коллегам. И получил самые одобрительные отзывы. Дело было за малым — найти заинтересованного издателя. Несколько месяцев старый разведчик терпеливо обивал пороги различных новоявленных частных издательств. (Государственные в ту пору уже безнадежно вымирали.) Встречали его, что называется, с распростертыми объятиями. Охотно брали рукопись. Обещали предоставить лучшего редактора. И даже выпустить книгу в кратчайшие сроки. Но… За высокопарными обещаниями вскоре следовал уклончивый отказ. Изрядно замусоленная рукопись долго путешествовала из одного издательства в другое. И всюду с какой-то необъяснимой закономерностью повторялось одно и то же. Это притом, что пресловутая советская цензура безвозвратно канула в прошлое вместе с пресловутой советской литературой…

Арсений Эдуардович заметно приуныл. Одна за другой навалились на него затаившиеся старческие хвори. А мечта всей его жизни по-прежнему оставалась только мечтой — желанной и недостижимой. В конце концов, когда ему в очередной раз вернули вдрызг измочаленную рукопись, старый генерал уже намеревался по примеру классика швырнуть ее в печку. И непременно сделал бы это, если бы не Ника. Дочь отняла у отца злополучную книгу и пообещала тщательно во всем разобраться. Была она, надо признать, весьма сообразительной девочкой. И прекрасно ориентировалась в современной жизни. Через неделю, посоветовавшись с какими-то литературными экспертами, Ника внезапно раскрыла незадачливому автору глаза.

— Папа, милый, — пояснила она. — Ты написал прекрасную книгу… Но, к сожалению, ты совершенно не знаешь законов рынка! Неужели тебе не известно, что сейчас пишут о КГБ? А главное — как пишут?! Именно этого от тебя и ждали. Жесткой критики и беспощадной правды. Одним словом, чернухи…

Арсений Эдуардович побледнел:

— Это что же, выходит, я должен был просто облить грязью Комитет, а заодно и себя, и своих товарищей? Даже погибших? Погибших за Родину, между прочим?!

Ника безнадежно пожала плечами.

— Да пропади оно все пропадом! — воскликнул старый разведчик. И в сердцах хватил отверженной рукописью об пол…

С тех пор он в нее больше не заглядывал. Аккуратно собранная Никой и упрятанная в толстую папку, она пылилась где-то на антресолях в его одинокой генеральской квартире на Кутузовском. А сам Арсений Эдуардович, пережив от горя легкий инфаркт, занялся привычным вскапыванием грядок на своей переделкинской даче.

И все бы ничего, если бы не тоска. Горькая и неотступная стариковская тоска — по жене, безвременно умершей, но по-прежнему любимой; по работе, которой он всецело посвятил жизнь; по всей своей безвозвратно ушедшей жизни… Несомненно, эта тоска очень скоро и свела бы его в могилу. Но тут снова вмешалась Ника и подбросила отцу великолепную идею.

— Папа, милый, ну почему бы тебе снова не написать книгу? — однажды спросила она. — Не о разведке. Не о героях «невидимого фронта». А, к примеру, о любви? О вас с мамой? Как вы познакомились. Полюбили друг друга. Работали «нелегалами» за границей. Описать все ваши приключения — не только как разведчиков, но просто двух любящих молодых людей. Написать так, чтобы это всем было интересно. Чтобы каждого задело за живое!

Арсений Эдуардович задумчиво сдвинул седые брови. Почему-то эта простая мысль до сих пор не приходила ему в голову. «А ведь девчонка права, — с надеждой подумал он. — Именно так я и должен был написать! Написать о людях, а не гранитных монументах. А главное — Маша. Я смогу воскресить ее! И мы снова будем вместе. Навеки…»

Через несколько дней старый генерал снова засел за работу. И поразился, как легко и гладко она пошла. Как никогда раньше! Строки лились из него на едином дыхании. Словно кто-то, может быть сама Машенька, диктовал ему их из-за плеча. Он как будто заново переживал свою жизнь — все самое прекрасное, что в ней когда-то было. И волновался как мальчишка. Порой даже плакал за работой. Плакал от счастья. Кто сказал, что бессмертия не существует? Оно есть! Оно здесь! Оно продолжается с каждой новой страницей!

С тех пор каждое утро Арсений Эдуардович неизменно садился за письменный стол и начинал писать. Это было единственное и самое главное, что осталось у него в жизни. Его запоздалое счастье. И об ином он уже не мечтал. Потому что открыл для себя врата вечной любви и бессмертия.

В это утро работа у него почему-то не клеилась. Не клеилась — хоть ты тресни!

Арсений Эдуардович не раз вставал из-за стола. Взволнованно шагал из угла в угол по комнате. Бесцельно выглядывал на улицу, где моросил тусклый летний московский дождик. Но все равно ничего не видел. Потому что мысли его были очень далеки. В той далекой стране, где они с Машей однажды едва не оказались на грани провала. И неминуемой смерти. Ведь они были разведчиками…

Писать об этом оказалось нелегко. Он снова чувствовал за спиной нетерпеливое дыхание преследователей — матерых контрразведчиков враждебного в ту пору государства, которые обложили их со всех сторон. И снова переживал это рвущее сердце прощание с Машей, когда ему чудом удалось нелегально отправить ее домой. Ведь тогда они расставались навеки, почти не надеясь снова увидеть друг друга…

— Нет, надо передохнуть, — сказал себе Арсений Эдуардович, у которого мучительно заныло сердце. — Надо успокоиться и взять себя в руки… Все кончилось. Хорошо кончилось. Иначе и быть не могло. Потому что мы любили и верили. Любили и верили…

Приняв необходимые лекарства, он снова вернулся на землю. В Москву. В свое одиночество в одинокой генеральской квартире. Вышел на кухню и заварил себе ароматный травяной чай по рецепту своей дачной соседки, писательской вдовушки, которая и снабжала его травами. В сущности, он давно уже мог на ней жениться. Вдовушка была хоть куда. Покладистая, бездетная, хозяйственная. И с Никой у нее были прекрасные отношения. Мог, конечно… Но изменить Маше даже после ее смерти — нет, он был не способен на такую низкую измену!

Чтобы немного отвлечься, Арсений Эдуардович включил стоявший на кухне портативный черно-белый телевизор и, поглядывая одним глазом на экран, неторопливо приступил к чаепитию.

Передавали видеоклипы. Попросту говоря — непристойное и нелепое паясничанье безголосых и бездарных звезд отечественной эстрады, которым, как ни взгляни, было еще очень далеко до зарубежных. Как и всем нам было еще неизмеримо далеко до мифически благополучного Запада. Уж в этом старый разведчик в свое время убедился. Всесторонне узнал пресловутый капитализм задолго до того, как тот снова привился на отечественной почве. Пророс и расцвел. Превратился в раскидистое древо. Только не в древо жизни — а в ядовитый анчар, убивающий своим дыханием все живое…

И все же на предстоящих вскоре «судьбоносных» выборах Арсений Эдуардович ни за что не стал бы голосовать за прошлое, куда его настойчиво звали многие бывшие сослуживцы и боевые товарищи. В отличие от них он не считал, что напрасно прожил свою жизнь. И прошлого ему тоже было не жаль. Не жаль ничего, кроме своей молодости. Он был реалистом. И прекрасно все понимал еще в те времена, когда другие только начинали прозревать и задумываться. Но главное — он никогда не стал бы голосовать за прошлое, потому что это значило отнять будущее у своих детей. У Вероники и миллионов других мальчишек и девчонок, которые еще не имели права голоса. И хоть это туманное будущее явно не обещало быть легким — это было их будущее. И они должны были выбирать его сами. Только сами. И они его уже выбрали…

Затем после рекламной паузы начались короткие городские новости. Арсений Эдуардович слушал их вполуха и потихоньку снова возвращался мыслями к прерванной работе. И вдруг…

— Как нам только что сообщили, — продолжал молодой диктор, — сегодня, около девяти часов утра, во дворе одного из жилых домов по улице Крылатские Холмы злоумышленниками была взорвана автомашина известной тележурналистки, ведущей популярной телепередачи «Криминальный канал» Вероники Некрасовой… — Камера показала обширный Никин двор и разношерстную толпу народа, собравшуюся вокруг дымящихся останков того, что еще вчера было ее новеньким «фольксвагеном». — К счастью, сама тележурналистка не пострадала, хотя взрыв произошел буквально у нее на глазах, — пояснил диктор. А старый разведчик почувствовал, как железный кулак, в одночасье сдавивший его больное сердце, начинает понемногу разжиматься. — Однако от каких-либо комментариев по поводу случившегося Вероника Некрасова решительно отказалась. Более того, как удалось выяснить журналистам, она даже не обратилась за помощью в милицию! Так что остается только гадать о причинах этого дерзкого преступления… А теперь о погоде…

Трясущимися руками Арсений Эдуардович отодвинул в сторону стакан с недопитым чаем и уже потянулся к телефону, когда тот неожиданно зазвонил сам.

— Слушаю, — проглотив комок, глухо произнес отставной генерал. — Кто это?

— Папа, не волнуйся, это я, — ответила трубка голосом дочери. — Со мной все в порядке. Это правда…

— Где ты? — с трудом произнес Арсении Эдуардович.

— У тети Геры. В Мичуринце… Мне надо заехать к тебе по одному делу. Можно? — неуверенно поинтересовалась Ника.

— Приезжай немедленно, — после небольшой паузы заявил старый разведчик. — Немедленно, слышишь?!

И, повесив трубку, уставился невидящим взглядом в экран телевизора.

Похоже, сегодня ему будет уже не до работы.

Крылатское

9.00

Ника вышла из дома в том боевом настроении, с которым обычно отправлялась на любое важное дело. За ночь она прекрасно выспалась и теперь чувствовала в себе недюжинные силы.

«Мы еще посмотрим, кто кого, — спускаясь в лифте, подумала девушка. — Интересно, что же там все-таки случилось у тети Геры?..»

Погода в этот день явно не задалась. В небе, угрожая затяжным дождем, неприкаянно тусовались угрюмые тучи. Прохладный воздух был пронизан ревматической сыростью, от которой ощутимо страдали не только люди, но и старые, расхристанные вороны, болезненно кряхтевшие на ветвях деревьев. Во дворе почти никого не было, если не считать равнодушной ко всему пудовой дворничихи и нескольких бездомных собак, шнырявших возле мусорных баков.

Выйдя из подъезда, Ника сразу ощутила необъяснимую тревогу. То же мерзопакостное чувство слежки, объектом которой она была. Настороженно огляделась. Но как и прежде, не обнаружила вокруг ничего подозрительного. Кто же, черт побери, за ней шпионил?! У нее даже зачесались руки — так захотелось набить этому невидимому соглядатаю его гнусную рожу…

Расстегнув сумочку, Ника выудила из нее ключи и, встряхнув головой, решительно зашагала к автостоянке, где среди разнообразных тачек поблескивал серебристым металликом и ее маленький «фольксваген». Как хорошо, что у нее есть машина! В такую погоду путешествовать под зонтиком наверняка не очень-то приятно.

Внезапно, когда девушка была уже, что называется, в двух шагах от автостоянки, ее взволнованно окликнул из-за спины какой-то незнакомый женский голос:

— Вероника!.. Некрасова!..

Ника вздрогнула. Замедлив шаг, скользнула удивленным взглядом по сторонам. И в полной растерянности остановилась и оглянулась. Никого. Что за чертовщина? Не померещилось же ей это, в самом деле?! И в тот же миг позади у нее что-то оглушительно грохнуло и тяжелый горячий кулак с размаху толкнул ее в спину. Ника пошатнулась и едва не упала. Гулкое эхо прокатилось по двору. А затем началась форменная вакханалия. Повсюду истерически заголосили сирены автосигнализации. Взбудораженно забрехали собаки. Послышался испуганный детский крик…

Она не помнила, сколько все это длилось, ничего вокруг не видела и не слышала. Она была в шоке. И завороженно глядела на огромный пылающий факел, в который почему-то вдруг превратилась ее машина… Какие-то люди незаметно окружили ее. Бестолково суетились и кричали. Задавали ненужные вопросы. Ника поначалу не обращала на них внимания. Потом, опомнившись, сказала что-то совершенно нелепое, вроде «извините» или «меня ждут». Повернулась и ошеломленно зашагала прочь. Когда она свернула за угол и оказалась на автобусной остановке, мимо с воем промчалась пожарная машина, а следом за ней и милиция. Однако Нике уже не было до этого никакого дела…

Она пришла в себя только в электричке, сидя у окна, рассеченного вкось дождевыми стрелами, и глядя остановившимся взглядом на плывущие мимо унылые дома, заборы, пакгаузы… Ее пытались убить. Эти сволочи хотели взорвать ее, точно какого-нибудь мафиозного авторитета или банкира! Устроить ей «огненное вознесение». Почему же она осталась жива? Странно, ведь она неизбежно должна была погибнуть?! Пытаясь осмыслить происшедшее, Ника поняла, что из памяти у нее на время выпало что-то очень важное. Какая-то маленькая деталь, в которой и таилась разгадка. Но вспомнить ее Ника была не в состоянии. Пока не в состоянии. Для начала ей предстояло свыкнуться с мыслью, что все это произошло наяву. И теперь из объекта для слежки она стала живой мишенью. Ее час пробил. Ружья были заряжены и наведены. И Нике оставалось только бежать. Бежать, как затравленной волчице под выстрелами…

Дачный поселок Мичуринец

Генриетта встретила ее прямо на железнодорожной платформе. Причем именно на том самом месте, где остановился Никин вагон.

— Деточка моя, какой ужас! — обняв гостью, взволнованно произнесла ясновидящая вдова. — Я знала… Я чувствовала… Но, слава Богу, с тобой все хорошо…

— У меня взорвали машину, — отрешенно сказала Ника.

Генриетта Омаровна сочувственно кивнула и сжала ее руку.

— Да… Это ужасно… Но ведь могло быть и хуже. Я тебя предупреждала… Господи, на тебе же лица нет! А ну-ка пойдем, пойдем! Я тебя живо в порядок приведу…

Восстановительный сеанс действительно вернул Нике утраченное душевное равновесие. Усадив девушку в кресло на веранде, старая колдунья энергично проделала над ее головой какие-то магические пассы, и вскоре Ника почувствовала, как в нее буквально вливаются новые силы. С облегчением вздохнула и внезапно как ни в чем не бывало усмехнулась:

— Ну, сволочи, погодите…

— Фу, деточка! — отдуваясь, встряхнула руками Генриетта. — Какое у тебя сильное биополе…

Как выяснилось, тетя Гера была прекрасно осведомлена о случившемся.

— Представляешь, мне приснилось, что тебя хотят убить! — рассказывала она, угощая Нику чаем с фирменным яблочным пирогом. — Одним словом, я как идиотка вскочила посреди ночи. Отыскала твою фотографию и решила посмотреть… Вижу — ты выходишь из подъезда. И вдруг — вспышка! Сильный взрыв! Ну я и подумала, что в машину тебе собираются подложить бомбу…

— Она взорвалась раньше, — задумчиво произнесла Ника. — На какие-то несколько секунд.

— Вот именно! — подхватила старая колдунья. — Я так и поняла, что случится чудо! И ты останешься цела…

— А может, вы это все наколдовали, а, тетенька? — грустно улыбнулась Ника.

— Бог с тобой, деточка! Ты сильно преувеличиваешь мои возможности, — отмахнулась писательская вдова. И тут же заговорщицки подмигнула: — Само собой, поколдовала немножечко, чтобы отвести беду. Так, самую малость. Но это моя профессиональная тайна…

— Значит, вы насчет этого мне вчера звонили? — спросила Ника.

— Вот и не угадала, деточка. Я же сказала: мне приснилось, что тебя хотят убить. А звонила я совсем по другому поводу. — Генриетта Омаровна небрежно кивнула в сторону целой стопки газет, лежавших на краю стола. — Сама погляди. Она сверху лежит…

Ника с недоумением развернула газету. И в глаза ей тотчас бросилась знакомая фотография, отпечатанная на первой полосе. Это был стоп-кадр из ее собственного репортажа: окровавленное лицо убитого Широкова и отдельно его рука, сжимающая маленький кипарисовый крестик.

— Узнаёшь?

— Да. А что?

— Я отыскала ее на следующий день после твоего приезда, — пояснила ясновидящая вдова. — Обошла, как побирушка, всех соседей и выпросила у них все газеты, где писали об этом убийстве. Сама не знаю, зачем я это сделала. Просто мне вдруг стало ужасно интересно… Господи, ну и темное же это дело! А эти журналисты — такие бессовестные сплетники! Впрочем, извини, я, собственно, о другом… Так вот, мне стало ужасно интересно, и я решила посмотреть, как это все произошло.

Ника взволнованно замерла. И почему эта идея ей самой не пришла в голову?! Ведь с помощью тети Геры можно было попытаться восстановить сам момент убийства!

— Конечно, по газетной фотографии сделать это довольно сложно, — продолжала Генриетта Омаровна. — Но я все-таки рискнула. Собрала всю энергетику. Сконцентрировалась. И…

— Что?! — У Ники от волнения даже закружилась голова.

— Увидела, разумеется, — не без гордости поведала старая колдунья.

— Вы знаете, кто его убил?!

— Представь себе… Я знаю, ты мне, конечно, не поверишь. Но был это совсем не тот бандит, о котором писали в газетах…

— Но кто, тетенька, кто?!

Генриетта Омаровна настороженно оглянулась. И понизив голос, как бы по секрету сообщила:

— Видишь ли, дело в том, что в него стреляла… женщина.

В тот же миг перед глазами у Ники полыхнула огненная вспышка. И какой-то незнакомый женский голос взволнованно окликнул ее издалека: «Вероника!.. Некрасова!..»

— Лица ее я, конечно, не разглядела, — добавила старая колдунья. — Но могу сказать точно, что она довольно молода и хороша собой… Ты меня слушаешь, деточка?

— Да, тетенька, да! — вздрогнув, сказала Ника. — Пожалуйста, расскажите мне подробно, как это все произошло?..

Девушка в темных очках! Таинственная незнакомка с очаровательной улыбкой и… автоматом в сумочке!

Значит, Виталька был прав, когда заявил Нике, что Широкова убил не Шакал, а какой-то другой профессиональный мокрушник. Суперкиллер, который удивительно ловко подставил этого матерого убийцу. А ведь Калашников никогда не бросал слов на ветер. Несомненно, он до чего-то докопался. Но, рассуждая как мужчина, Виталька, похоже, и не подозревал, что этим профессионалом вполне могла оказаться женщина! И хоть такое казалось невероятным, Ника сразу и безоговорочно поверила своей ясновидящей подруге.

Одним словом, шерше ля фам, как говорят французы. И как намекнул ей при случайной встрече дядя Тема. Ошибся же он только в одном: здесь действительно была замешана женщина. Но оказалась она не причиной, а главной движущей пружиной этого изощренного заказного убийства. Эх, узнать бы еще, кто был его заказчиком…

Более того, Ника готова была поклясться, что в роковую «черную пятницу» она видела эту таинственную незнакомку в толпе зевак, собравшихся возле ее съемочной группы! Не исключено, что и шпионила за Никой тоже она. И бомбу в машину подложила… Но кто же тогда окликнул ее в последнюю минуту перед взрывом? Кто спас Нику от неминуемой гибели?! Ведь это также была женщина!

Загадка за загадкой…

Впрочем, одна маленькая зацепка у нее все-таки была. По словам Генриетты выходило, что таинственная незнакомка, вдобавок ко всему, имела какое-то отношение к бывшему КГБ. Возможно, даже была в прошлом его сотрудницей. Эдакая женщина-тень. Профессиональный убийца, каких, несомненно, готовили в недрах всемогущего ведомства для выполнения разного рода деликатных миссий. А значит, единственным человеком, который способен был помочь Нике докопаться до истины, являлся, как это ни странно, ее родной отец. Отставной генерал госбезопасности. И, созвонившись с ним, Ника немедленно бросилась по горячему следу…

— Ты с ума сошла! — с порога набросился на нее Арсений Эдуардович. — Девчонка! Авантюристка! Как ты посмела влезть в это грязное дело?!

Старый генерал был взволнован и бледен. От него заметно пахло сердечными каплями. И только поэтому Ника простила ему такую «гостеприимную» встречу.

— Папа, успокойся. Ничего страшного не произошло, — хладнокровно оправдывалась девушка. — И вообще, мне нужна твоя помощь. Давай сядем и спокойно обо всем поговорим.

Арсений Эдуардович возмущенно тряхнул сединой и неохотно буркнул:

— Ладно. Проходи на кухню…

Был он, как всегда, в строгом черном костюме и при галстуке. Накрахмаленная рубашка сияла белизной. Стрелки на брюках тоже безукоризненно отглажены. Казалось, старый разведчик собирался на службу или на какое-нибудь официальное мероприятие. Но, зная отца, Ника совершенно не удивилась. Поклонник великого Бунина, он воспринимал творчество как непреходящий праздник. И подобно своему кумиру, садился за письменный стол исключительно при полном параде.

Слушал ее Арсений Эдуардович, по обыкновению, молча. А затем спокойно возразил:

— Послушай, милочка, по твоей вине уже погиб один человек. Замечательный журналист, насколько мне известно. Неужели тебе этого мало? Или ты полагаешь, что я буду собственными руками копать тебе могилу?!

— Папа, милый, ну как ты не понимаешь, что я просто обязана распутать это дело?! Иначе кровь Олега останется на мне до самой смерти!

— И поэтому ты решила ее ускорить? — съязвил отец.

Ника опустила голову.

— Папа, — сдавленно произнесла она, — мне больно… Очень больно… Со мной и так уже многие здороваться перестали… Я должна. Непременно должна найти убийцу…

Старый разведчик задумчиво кашлянул.

— Что тебе от меня надо? — помолчав, сухо осведомился он.

Девушка в двух словах изложила отцу свою просьбу.

— Я не имею права разглашать подобные сведения, — выслушав ее, покачал головой Арсений Эдуардович. — И вообще, поменьше бы ты слушала эту старую сумасбродку Генриетту…

— Но ведь это же правда, папа! — настаивала Ника. — Ведь такие люди в Комитете были! И только ты можешь помочь мне найти эту женщину. А значит, и заказчика убийства…

— Она убьет тебя раньше, чем ты до нее доберешься, — вздохнул старый разведчик.

— Я буду осторожна, — горячо пообещала Ника. — Чрезвычайно осторожна! Как «нелегал в стране пребывания». — Дочь мягко положила изящную руку поверх старческой руки отца. — Пожалуйста, верь мне, папа…

Арсений Эдуардович долго молчал, не поднимая глаз. Он знал, что спорить с дочерью было совершенно бесполезно. Ничего не поделаешь — он сам воспитал ее такой. И почему она не родилась мальчишкой? В таком случае из нее наверняка мог бы получиться неплохой следователь вроде этого ее Калашникова. Вот судьба-насмешница…

— Ладно. Так и быть, — со вздохом ответил старый чекист. — Дам я тебе телефон одного человека. Скажешь ему, что от меня. Я думаю, он сумеет тебе помочь… Но сначала ты должна подробно изложить мне все, что тебе известно по этому делу.

— Спасибо, папочка! — Перегнувшись через стол, Ника порывисто обняла и поцеловала отца в щеку. — Я знала, что с тобой можно идти в разведку!

Арсений Эдуардович мягко отвел ее руки и пристально взглянул дочери в глаза:

— Запомни, девочка, в разведке обычно выживает не тот, кто прет на рожон, а тот, кто умеет избежать опасности. Ты меня понимаешь?

— Кажется.

— Вот и хорошо. А теперь выкладывай мне все по порядку…

Получив наконец обещанный телефон, Ника засобиралась уходить.

— Извини, папа, — виновато сказала она, помешкав у порога. — Я хотела попросить тебя… В общем, мне нужна твоя машина…

— Нет, ты совершенно невозможна! — возмутился Арсений Эдуардович. Но, поколебавшись, все же выдал дочери ключи от своей верной старушки «Волги». — Постарайся все-таки ее сохранить, — обреченно заметил он на прощание. — Это в некотором роде тоже память о твоей маме…

— Обещаю! — улыбнулась Ника. И егозой выпорхнула из квартиры.

Вернувшись в комнату, Арсений Эдуардович долго в раздумьях бродил по ней из угла в угол. Потом уселся за письменный стол и снял трубку стоявшего на нем допотопного телефонного аппарата.

— Алло! Полковника Любимова, пожалуйста…

13 июня

Санкт-Петербург

Утро

— Семен Самуилович никого не принимает.

— А меня примет. Я следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Калашников Виталий Витальевич, — предъявив удостоверение, по всей форме представился Виталька.

— Одну минуточку, — растерялась хорошенькая секретарша. — Я доложу о вас господину президенту…

Ждать пришлось недолго. И через минуту Виталька, в строгом костюме-тройке и, разумеется, без серьги уже вошел в просторный кабинет президента коммерческого банка «Норд-вест» на Лиговке.

В огромном кресле мешком развалился холеный рыхлый толстяк с куцей интеллигентской бородкой и бегающими крысиными глазками. На его обрюзгшем, нездорового цвета лице даже сквозь искусный грим были заметны красноречивые следы недавних и, очевидно, жестоких побоев. Недоверчиво взглянув на незваного гостя, банкир холодно осведомился:

— Чем обязан?

— Здравствуйте, Семен Самуилович, — невозмутимо ответил Калашников. И без приглашения уселся напротив в удобное кожаное кресло. — Душевно рад с вами познакомиться.

Оторопевший от такой наглости толстяк исподволь начал покрываться румяными пятнами.

— Послушайте, что вам от меня нужно?! Я уже рассказал все представителям местных органов! И вообще, при чем тут Генеральная прокуратура?

— А разве похищение человека такого масштаба, как вы, — это дело только местных органов? Нет, уважаемый Семен Самуилович. Разбираться с подобного рода вопиющим фактом должна именно Генеральная прокуратура.

Банкир насупился и нервно забегал по столу короткими пухлыми пальцами.

— Нельзя ли покороче? — отвернувшись, раздраженно заметил он. — У меня мало времени.

— Это будет зависеть от вас. Чем быстрее вы ответите на несколько моих вопросов, тем быстрее я оставлю вас в покое. — Водрузив на колени «дипломат», Виталька раскрыл его и выложил на стол глянцевитую фотографию. — Вы знакомы с этим человеком?

Мельком взглянув на снимок, толстяк невольно вздрогнул и побледнел.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к моему похищению?!

— А по-моему, имеет. И самое непосредственное. Так вы были с ним знакомы? — спросил Калашников, сделав акцент на прошедшем времени.

— М-да… Я его знал. Как и других представителей крупного бизнеса.

— Только знали?

— Немного…

— А ваши коллеги из Ассоциации предпринимателей Санкт-Петербурга сообщили мне другие сведения. Более того, они заявили, что покойный господин Широков был не только вашим партнером по бизнесу, но и личным другом. Еще со времен Москвы. Разве вы не там учились в Финансовом институте?

Толстяк неловким движением смахнул платком выступившие на лбу капли влаги. Похоже, он начинал заметно нервничать.

— Повторяю, это не имеет никакого отношения к моему похищению… И вообще, что вам от меня нужно? Объясните наконец толком!

— Объясню, — усмехнулся Виталька. — Непременно объясню, дорогой Семен Самуилович. Но сначала попрошу вас взглянуть еще на одну фотографию…

Увидев следующий снимок, банкир взволнованно отпрянул и теперь уже побагровел.

— Я вижу, вы его узнали. И неудивительно. Ведь вы, кажется, выросли с ним в одной коммуналке? Были, так сказать, друзьями детства?

— Ничего не понимаю, — демонстративно возмутился толстяк. — На что вы намекаете? Что все это значит?

— А вам разве не представляется странным, что всего за один год трагически погибли оба ваших друга? И оба, прошу заметить, насильственной смертью. Но мало этого — недавно вы сами стали жертвой загадочного похищения. Ведь похитители не требовали выкупа, не так ли, Семен Самуилович? И обходились с вами, насколько я могу судить, не очень-то вежливо…

— Это переходит все границы! Вы что, издеваетесь?

— Напротив, пытаюсь докопаться до истины… Так, может, вы все-таки расскажете, чего добивались от вас эти бескорыстные похитители?

— Я уже все рассказал! — довольно резко возразил банкир. — Будьте любезны оставить меня в покое! Я… Мне пора принимать лекарство.

— Ну что ж, уважаемый. В таком случае я сам расскажу вам, как дело было…

Толстяк с удивлением вытаращил на него водянистые бегающие глаза.

— Все началось значительно раньше, уважаемый Семен Самуилович. Еще в феврале. А именно двадцать четвертого числа. Когда вам позвонил старый друг детства, отставной капитан второго ранга Аленушкин Леонид Анатольевич, — Виталька взял в руки одну из фотографий. — Хороший был человек. Честный и благородный… Так вот, в тот день он, как всегда, приехал в Петербург навестить свою мать. И неожиданно попросил вас об одной конфиденциальной услуге. Но по стечению обстоятельств лично встретиться с вами не сумел. И в тот же вечер вынужден был улететь обратно в Мурманск. А на следующий день, двадцать пятого февраля сего года, к вам в офис явилась его мать, Аленушкина Варвара Степановна, с поручением от сына кое-что передать вам лично в руки…

— Бред, — глухо выдавил из себя банкир. — Ничего она мне не передавала! И вообще, я ее уже лет десять в глаза не видел!

— Вы уверены? — усмехнулся Виталька. И вынул из «дипломата» какую-то бумагу: — А в показаниях гражданки Аленушкиной указано даже, что именно она вам передала: «Коробочка в целлофане, клейкой лентой заклеена. Плоская такая, вроде пудреницы, только побольше. А еще конверт. Тоже заклеенный. На нем Ленечка написал: «С. С. Ровнеру лично руки»…

— Форменный бред! Мало ли что может наплести выжившая из ума старуха?!

— Стало быть, вы отрицаете упомянутый факт?

— Категорически отрицаю!

— Жаль… Очень жаль. Потому что в тот самый день вашего старого друга убили. Убили подло и профессионально. И я подозреваю, что причиной не только его смерти, а заодно и причиной вашего похищения были именно эти загадочная коробочка и конверт, существование которых вы так упорно отрицаете… Так что же в них все-таки было, а, Семен Самуилович?

Взмокший и взволнованный толстяк судорожно проглотил комок.

— Это провокация! Вы… Я буду жаловаться генеральному прокурору! — наконец выпалил он.

— Да вы не волнуйтесь, Семен Самуилович. При вашей язве — у вас ведь язва, не правда ли? — волноваться и нервничать категорически противопоказано… Значит, не хотите отвечать? В таком случае я сам попытаюсь за вас ответить. Допустим, что капитану Аленушкину по роду его занятий стала известна некая конфиденциальная информация, которой он счел необходимым с кем-то поделиться. И уже намеревался сделать это. Но к сожалению, не успел. И потому в последний момент решил привлечь вас, своего старого друга, в качестве посредника. Ведь информация эта предназначалась не для вас — отнюдь не для вас, уважаемый Семен Самуилович. Что, однако, не помешало вам тайно ознакомиться с ней и… передать совершенно по другому адресу. Допустим, тоже по старой дружбе. Либо из иных соображений… Результат хорошо известен. — Виталька перевернул лицом вниз обе лежавшие на столе фотографии. — Оба ваших друга были убиты. Один раньше. Другой позже… Подозреваю даже, что вы сами до сих пор живы лишь потому, что сумели убедить своих так называемых похитителей, что ровным счетом ничего о характере этой информации не знаете. Мол, передали — и дело с концом… — Калашников подался вперед и пристально взглянул в расширенные от ужаса бесцветные глаза банкира. — А если, упаси Бог, до заинтересованных лиц внезапно дойдут слухи, что это не так? И вы их обманули? Представляете, что тогда может случиться, а, Семен Самуилович?

Толстяк ошеломленно откинулся на спинку кресла и, задыхаясь, мучительно рванул на заплывшей шее тугую удавку модного галстука.

— Лена… — захрипел он, точно хорошенькая секретарша могла его услышать. — Воды…

— Ну что ж, вижу, что в моих предположениях определенно есть доля истины, — поднявшись из-за стола, удовлетворенно произнес Виталька. — Жаль только, что вы сами не пожелали давать показания. Впрочем, не исключаю, что вам все-таки придется это сделать. В суде. Если, конечно, до этого с вами ничего не случится…

И, стоя уже в дверях, Калашников невозмутимо улыбнулся:

— Желаю здравствовать, уважаемый Семен Самуилович. И пожалуйста, поберегите до суда свою язву.

Москва

Полдень

Как обманчивы бывают порой наши представления о людях! Иной раз — ну просто до смешного.

Отправляясь на встречу с бывшим спецом КГБ по спецоперациям, которого она с трудом сумела уговорить по телефону нарушить свою секретность, Ника представляла себе эдакого престарелого Рембо советского образца, мужественного суперагента, сплошь покрытого шрамами от многочисленных жарких схваток.

Каково же было ее удивление, когда в пустынной аллее Нескучного сада, где была назначена встреча, к ней незаметно подошел скромно одетый и невысокий пожилой человек, с совершенно заурядной внешностью и внимательными, умными глазами.

— Здравствуйте, Вероника Арсеньевна, — приветливо улыбнулся он. И на старорежимный манер приподнял над лысеющей головой скромную фетровую шляпу. — Как здоровье вашего драгоценного батюшки?

— Спасибо, хорошо, — слегка опешила Ника. — А вы Иван Иванович?

— Да-с. Он самый. Рад познакомиться с настоящей звездой телеэкрана. — И непохожий суперагент дружески пожал девушке руку.

Оправившись от изумления, Ника попыталась объяснить причину своего неуместного любопытства.

— Не трудитесь, — мягко перебил ее Иван Иванович. — Я уже в курсе… Стало быть, вас интересуют сотрудницы спецподразделения «Чайка»?

— Да. И это очень важно! Понимаете…

— Я все понимаю, — вновь мягко перебил ее бывший суперагент. — Как вам известно, это совершенно секретная информация. Но в данном случае, я полагаю, можно сделать исключение. Не возражаете, милая барышня, если мы с вами немного прогуляемся? Врачи рекомендовали мне почаще гулять на свежем воздухе…

И, деликатно взяв девушку под руку, Иван Иванович неторопливо повел ее по испещренной солнечными пятнами безлюдной аллее.

— Итак, лиц, которыми вы интересуетесь, было в моем подразделении всего трое. Замечательные девушки. Кстати, очень похожие на вас. Не скрою, что задания, которые им приходилось выполнять, носили весьма специфический характер. Но это, так сказать, дань времени. Глобальное противостояние сверхдержав и все такое… Не скрою также, что они прошли совершенно особую специальную подготовку. По правде говоря, нынешние «герои» ваших телевизионных передач им просто в подметки не годятся. Все трое даже получили правительственные награды… Но к сожалению, ни одной из них давно уже нет в живых. Разумеется, я не могу раскрыть вам обстоятельства их трагической гибели. Но вы уж поверьте мне на слово.

— Вы уверены в этом? — недоверчиво спросила Ника.

— Милая барышня, я лично присутствовал на похоронах. А впрочем, один случай все-таки можно поставить под сомнение…

— Пожалуйста, Иван Иванович, расскажите о нем, вернее о ней, поподробнее.

— Но учтите, — предупредил ее старый чекист, — я несу строжайшую ответственность за неразглашение этой информации.

— Клянусь вам, я никому не скажу! — горячо пообещала Ника. — Даже под страхом смерти…

Бывший суперагент мягко улыбнулся:

— Вы замечательная девушка. Я, грешным делом, даже немного завидую вашему батюшке… Ну-с, приступим. Итак, наша героиня была личностью незаурядной. Причем незаурядной во всех отношениях. От рождения оказавшись круглой сиротой, она прошла суровую школу жизни в детском доме. Обладала твердым и независимым характером. Но отличалась, что уж греха таить, и некоторыми порочными наклонностями… Уже в раннем возрасте она начала активно проявлять совершенно незаурядные способности, которые сейчас, пожалуй, назвали бы экстрасенсорными. Собственно, это и стало главной причиной того, что со временем она попала в наше спецподразделение. Одним словом, ей легко удавалось то, что практически не под силу обычному человеку… С годами девушка превратилась в блестящего профессионала. Удачно провела несколько сложнейших операций, где раньше «завалилось» немало наших агентов-мужчин. И была, так сказать, на хорошем счету у начальства. Но ее врожденные наклонности… В общем, при подготовке к последней операции она неожиданно вышла из-под контроля. По некоторым данным, это была, что называется, роковая любовь к одному известному террористу… Для проведения некоторых акций мы иногда завязывали в этой среде определенные контакты, — пояснил Иван Иванович. — Затем его убили. И бедняжка, так же как и вы, загорелась страстным желанием отомстить. Что из этого вышло, думаю, объяснять не надо. На нее была устроена настоящая охота. Должен признаться, что наша девушка тоже не ударила лицом в грязь. Но у нее практически не было никаких шансов выжить… Тело погибшей оказалось настолько изуродованным, что после тайной эксгумации нашими агентами опознать ее можно было лишь условно. Вот такая печальная история…

— Скажите, Иван Иванович, а где все это случилось?

— В Германии, милая барышня. Ее возлюбленный был членом ультралевацкой группировки и таким же незаурядным профессионалом.

— А вы можете допустить, что ей каким-то чудом удалось спастись?

Бывший суперагент задумчиво пожал плечами:

— Трудно сказать. Теоретически для специалиста такого класса нет ничего невозможного. Однако на практике… Увы, я совершенно уверен, что вы на ложном пути…

Ника с досадой поджала губы.

— Еще один вопрос, Иван Иванович, — остановившись, сказала она. — Вы уверены, что это не могла быть девушка из… из другого спецподразделения?

— Исключено, — покачал головой ее собеседник. — Потому что других подразделений такого класса в нашем ведомстве просто не существовало… Да, это была удивительная девушка, — со вздохом добавил он. — Теперь само ее имя стало легендой…

— А как было ее имя? — спросила Ника.

Иван Иванович печально улыбнулся пробившемуся сквозь густую зелень солнечному лучу.

— У нее не было имени. Только агентурная кличка. Которой, по-моему, все сказано. Потому что ее называли Кобра…

Они расстались на том же месте, у входа в запущенный и безлюдный Нескучный сад. Бывший суперагент, приподняв над лысеющей головой свою фетровую шляпу, искренне пожелал Нике удачи и нетвердой, старческой походкой зашагал в сторону ближайшего подземного перехода. С виду совершенно заурядный человек, скромный и незаметный.

Проводив его разочарованным взглядом, Ника вернулась на автостоянку возле 1-й Градской больницы, где была припаркована старая бежевая «Волга» ее отца. Покопавшись в сумочке, погремела ключами. И уже собиралась отпереть дверь, как вдруг снова ощутила на себе чей-то изучающий, пристальный взгляд. С похолодевшим сердцем девушка стремительно обернулась. Тревожно скользнула глазами по сторонам. Но, как и прежде, нигде не обнаружила своего таинственного соглядатая.

С недобрым предчувствием, ежесекундно ожидая взрыва, Ника осторожно отперла дверь и уселась в машину. Дрожащею рукой вставила в замок зажигания ключ. И, задержав дыхание, уже готова была повернуть его и… едва не вскрикнула от испуга и неожиданности!

На потертой обивке соседнего сиденья ярко пламенела необычайной красоты алая роза.

Такого с ним еще не бывало.

С тех пор как исчезла Катя, Сергей буквально не находил себе места. В великом и могучем русском языке уже не осталось бранных слов, которыми бы он не наградил себя за это время. И было за что…

Случившееся казалось совершенно невероятным. Особенно для такого крутого профессионала, каковым он по праву себя считал. Попросту говоря, Сергей поддался отчаянию и временно утратил над собою контроль. Иначе он наверняка не стал бы добрых полчаса торчать под дверью в ожидании наемного убийцы, который, к слову сказать, так и не появился. Когда же Сергей наконец осмыслил этот факт и пришел к выводу, что Гроб может и не иметь к исчезновению Кати ни малейшего отношения, его охватила ярость. Запоздалая и бессильная ярость на самого себя.

Бегло осмотрев квартиру, Сергей окончательно убедился, что никакого похищения и в помине не было! Очевидно, за время его отсутствия больная девушка пришла в себя. Поднялась на ноги. И, невесть что вообразив, решила немного прогуляться. Одним словом, сбежала…

Обложив себя многоэтажным матом, Сергей опрометью побежал на улицу. И первым делом обратился за помощью к местному сарафанному радио в лице двух бдительных старушек, мирно коротавших время на лавочке возле подъезда.

Девушка? Красивая такая брюнетка лет шестнадцати? В модном спортивном костюме? И как бы слегка не в себе? Конечно, милок. Конечно, выходила. Как не заметить?.. Сергею даже указали, куда именно она пошла. Но драгоценное время было давно упущено. И после стремительного, но безрезультатного марш-броска по всем окрестным улицам и дворам, опросив десятки случайных прохожих, Сергей почувствовал, что он сейчас расплачется. Катя исчезла. И один Бог знает, что с ней теперь будет…

Домой он приплелся совершенно разбитый. Замертво рухнул на диван, еще сохранивший ее тепло, и закрыл лицо руками. Нужно было действовать. И действовать немедленно. Бежать! Звонить! Искать! Ибо страшно даже подумать, что могло приключиться с девчонкой в нынешнем ее состоянии в этом российском Чикаго… А у него даже не было сил достать из холодильника банку ледяного пива. Господи, ну что же это такое?!

Следующие дни прошли для него как в тумане. Сергей сбился с ног, разыскивая Катю. Обзвонил все больницы, морги, частные сыскные агентства, где у него имелись надежные ребята. Осторожно прощупал ближайших Катиных подруг. Словом, поставил на уши всех, кроме милиции. Но как и прежде — безрезультатно. Затем он с величайшей осторожностью выследил по телефону Антошку Леднева. Тот сообщил лишь, что в Троицком началась жуткая паника. Вернувшийся из Питера Гроб рвал и метал. Но к счастью, так и не просек, кто был истинным виновником похищения Кати. А вскоре и сам Гроб бесследно исчез. Натурально как в воду канул. «Слышь, Серый, а чего там у вас стряслось?» — удивленно спросил Антошка. Говорить об этом у Сергея не было ни времени, ни желания…

Сергей уже тысячу раз проклял себя за то, что затеял эту отчаянную авантюру. И тысячу раз убедился, что просто не мог поступить иначе. Несмотря на весь свой богатый любовный опыт и непоколебимое мужское самолюбие, он постепенно вынужден был признать, что эта жалкая сопливая «морковка» по непонятной причине вдруг сделалась невыразимо ему дорога. Так дорога, что Сергей даже готов был пожертвовать жизнью — лишь бы с ней ничего не случилось! Ворочаясь бессонными ночами на постели, он вспоминал ее неумелые детские ласки. Нежность податливых губ и запах душистых волос. Вспоминал, как она доверчиво прижималась к его груди — совсем как ребенок! Вспоминал — и с трудом сдерживал подступавшие к горлу слезы…

На третий день, когда он начал понемногу терять надежду, Сергей решился идти ва-банк. Чтобы найти Катю, ему нужен был человек с обширными связями, владеющий оперативной информацией. Но при этом — не являющийся сотрудником милиции, которая тоже наверняка разыскивала девушку с подачи «безутешной» мачехи. Кто же это мог быть?

И вдруг его осенила гениальная идея. Такой человек был! Более того, он несомненно мог оказать Сергею помощь! Оставалось только договориться. И хоть это было сопряжено с определенным риском, бывший охранник, не теряя ни минуты, схватил трубку сотового телефона и принялся, как он выражался, срочно пеленговать этого человека…

Останкино

Ближе к вечеру

Остаток дня Ника провела на студии. Нужно было утрясти хотя бы часть тех неотложных проблем, которые успели накопиться за время ее отсутствия.

Несмотря на это, она была совершенно спокойна за судьбу «Криминального канала». Неутомимый Лелик, как всегда, трудился в поте лица. И даже успел состряпать несколько интересных репортажей, которые Ника после беглого просмотра безоговорочно одобрила.

Не подвел ее и Сашка Никитин. Убедившись на практике, что ни полная, ни частичная импотенция ему действительно не угрожает, он был преисполнен гордости и невыразимо благодарен «старухе» за поддержку. И разумеется, стойко прикрывал ее со стороны непредсказуемого начальства.

Труднее всего было отделаться от назойливых вопросов: кто да почему взорвал ее машину? — которыми засыпали Нику все без исключения встречные и поперечные…

В конце концов, уладив свои дела и повидавшись с теми, кого ей необходимо было увидеть, Ника уже собиралась незаметно улизнуть, как вдруг, почти у самого лифта ее неожиданно поймал Мостовой.

— Вероника Арсеньевна, голубушка! — с лицемерным радушием улыбнулся он. — Куда же это вы запропастились?

— Извините, Виталий Сергеич, я немного приболела… — не менее радушно улыбнулась Ника. И попробовала деликатно обойти это непредвиденное препятствие. Но Мостовой демонстративно преградил ей дорогу:

— Какая жалость! Надеюсь, ничего серьезного?

— Да… То есть нет. Просто насморк подхватила, — и для верности Ника выразительно шмыгнула носом.

— Надо быть осторожнее, голубушка, — взяв сотрудницу под руку, сочувственно попенял ей Виталий Сергеевич. — Надо беречь себя. Как говорится, вы еще обязаны послужить нашей юной демократии…

«А шел бы ты на хрен, демагог!» — разумеется, не вслух сочно выругалась Ника.

— Может быть, зайдем ко мне? — неожиданно предложил он. — У меня, знаете ли, есть чудодейственный бальзам. Давеча шведские фармацевты презентовали. Замечательная штучка! Мертвого на ноги поднимет. А уж про какой-то насморк вы сразу забудете…

Заметив промелькнувший в его глазах масленый донжуанский блеск, Ника мягко, но решительно высвободила руку:

— Извините, Виталий Сергеич. Но я… Меня ждут…

— Жаль, — разом охладел Мостовой. И уже без прежнего радушия напомнил: — Кстати, Вероника Арсеньевна, что-то я до сих пор не заметил в эфире обещанного вами опровержения. Надеюсь, вы не забыли? Между прочим, до меня уже дошли некоторые возмущенные отклики…

— Я не забыла, Виталий Сергеевич. Опровержение будет. В следующей передаче…

— Вы уж постарайтесь, голубушка, — натянуто улыбнулся он. — Знаете, мне бы следовало и за последний сюжет вас пожурить. Относительно убийства Игоря Широкова. Но раз уж вы спешите…

Насилу отделавшись от настырного ловеласа (слава Богу, не вспомнил о нашумевшем взрыве!), Ника наконец покинула здание телецентра и направилась к автостоянке. Визит на студию помог ей на время забыть о странном подарке, который неизвестные шутники — шутники ли? — зачем-то подбросили в ее машину. Что бы это могло значить? Может, алая роза являлась своего рода предупреждением? Первой каплей из того моря цветов, которые должны были вскоре лечь на ее могилу?!

Томимая недобрым предчувствием, Ника, прежде чем усесться в отцовскую «Волгу», на всякий случай заглянула под ее днище. Но, так и не углядев там ничего подозрительного, с заметным облегчением принялась отпирать дверь. И тут какой-то незнакомый мужской голос негромко произнес за ее спиной:

— Простите, вы Некрасова?

Девушка вздрогнула и обернулась.

В двух шагах от нее стоял эдакий неотразимый рекламный плейбой лет двадцати пяти, с картинно мужественным лицом и безукоризненной античной фигурой. Если бы вместо потертых джинсов и скромной футболки на нем был изящный стильный костюм, такого запросто можно было снимать в рекламных роликах и тиражировать на журнальных обложках. Но, присмотревшись, Ника поняла, что перед ней скорее типичный рейнджер, из тех, что нанимаются в охрану к различным толстосумам или выполняют одноразовые поручения… Господи, а ведь она даже на заметила, как он появился!

— Да… Это я, — упавшим голосом ответила Ника. И машинально прикрылась автомобильной дверью, точно эта жалкая преграда способна была защитить ее от пули. — Кто вы? Я вас не знаю…

— Вам нечего бояться, — незнакомец демонстративно развел руками и попытался улыбнуться. Но в его усталых глазах была невыразимая тоска. — Я вовсе не киллер. Можете меня обыскать…

— А с чего вы взяли, что я вас боюсь? — Ника возмущенно передернула плечами. Но именно глаза незнакомца окончательно убедили девушку, что убивать ее этот тип явно не собирался. — Так что вам от меня нужно?

— Поговорить… У меня к вам одна просьба. Пожалуйста, выслушайте меня. Это очень важно…

— Очень мило, — саркастически усмехнулась Ника. — Вы бы хоть представились для начала!

Машинально стрельнув глазами по сторонам, таинственный рейнджер приблизился к ней вплотную и негромко произнес:

— Меня зовут Сергей. Я служил в охране у Игоря Широкова…

В глазах у Ники на миг вспыхнуло изумление.

— Садитесь в машину, — нахмурившись, решительно кивнула она. И захлопнула дверь.

Подобная встреча оказалась для нее даже большей неожиданностью, чем загадочная алая роза.

Через полчаса, высадив Сергея у ближайшей станции метро, Ника уже мчалась домой, обдумывая на ходу полученную ею информацию.

Похоже, этот красавчик рейнджер, на свою беду, просто влюбился во взбалмошную дочку Широкова, хотя сам еще не вполне это осознавал. Но гораздо важнее было другое — Катю Широкову тоже пытались убить! И не только потому, что она претендовала на значительную часть отцовского наследства, но прежде всего потому, что девушка что-то знала.

— Она как-то обмолвилась, — пояснил Сергей, — что незадолго до убийства отца случайно подслушала один тайный разговор между ним и каким-то незнакомым типом. По-моему, из числа крупных теневиков, с которыми Широков прокручивал большие дела.

— Вы знали об этом? — спросила Ника.

— Конечно, знал. Все мы об этом знали… Так вот, ей показалось, что их разговор закончился ссорой. И этот тип Широкову угрожал… Но дослушать все до конца Катя не успела. Потому что ее саму застукал за этим занятием начальник отцовской службы безопасности. Бывший гэбист. Гнусная такая рожа…

— Лысый? Со змеиными глазами?! — взволнованно перебила его Ника.

— Точно, — удивился Сергей. — А вы откуда знаете?

— Не важно! — отмахнулась девушка, и нетерпеливым жестом велела продолжать.

И Сергей рассказал, как их с Катей поспешно отправили в Англию — она даже не успела сдать выпускные экзамены. Как покойный шеф напоследок предупредил, чтобы рейнджер держал ухо в остро. И как впоследствии, после возвращения в Москву, он был немедленно уволен, а Катю пытались отключить нейролептиками и упрятать в психушку…

Все это были несомненно звенья одной цепи. И Ника мысленно возблагодарила небо за столь неожиданную удачу. Картина от этого, конечно, яснее не стала. Но теперь у нее хотя бы появился след. Ника чувствовала, что змеиноглазый тип был как-то связан с заказчиками убийства Широкова. А значит, и Олежки! И этого змеиноглазого срочно необходимо было разъяснить. Жаль лишь, что Виталька строго-настрого запретил ей всякую самодеятельность. И теперь Нике предстояло терпеливо дожидаться его возвращения.

Напоследок, поблагодарив влюбленного рейнджера, девушка твердо пообещала ему задействовать для поисков все свои обширные связи и немедленно связаться с ним, как только она что-нибудь узнает о судьбе Кати. По правде говоря, этот красавчик даже произвел на Нику определенное впечатление. Но, если разобраться, Виталька был все-таки лучше всех. И почему она не поняла этого раньше?

Домой Ника вернулась переполненная впечатлениями последних дней и едва волоча ноги от усталости. В руке она держала алую розу. Девушка по-прежнему терялась в догадках, кто и почему сделал ей такой загадочный «подарок»? Но выбросить чудесный цветок у нее бы просто рука не поднялась. А этот запах — от него у Ники и вовсе кружилась голова!

Перед дверью собственной квартиры ее неожиданно охватила смутная тревога. Вынув из сумочки ключи, Ника беспокойно огляделась. Но сумрачный подъезд был пуст. Только где-то внизу беззаботно горланили дети и монотонно бубнил телевизор у соседей. Однако в этой обманчивой пустоте девушке неотступно мерещилась зловещая тень наемного убийцы.

«Совсем нервы ни к черту, — подумала Ника. — Надо будет принять для храбрости коньячку…»

В квартире эта смутная тревога не только не ослабела, но почему-то усилилась. Нике даже показалось, что и здесь стоял тот же сладкий головокружительный аромат роз. Что за бред? Или от всего этого у нее просто «едет крыша»?!

С цветком в руке Ника прошла на кухню. Налила себе целительную стопку купленного Виталькой «Апостолакиса». Залпом осушила ее. И сразу ощутила благотворный прилив сил. Ну вот, совсем другое дело. Теперь можно было расслабиться. Спокойно принять душ. И завалиться спать. Но сначала нужно подыскать для этой красавицы какую-нибудь подходящую посудину.

«Ох, голова ты моя, голова», — на есенинский манер вздохнула Ника. Где же у нее та хрустальная ваза, которую отец подарил ей в прошлом году? Кажется, в серванте…

Вся гостиная полыхала, как этюд в багровых тонах, от льющихся в окно косых лучей вечернего солнца. Невольно прикрыв ладонью глаза, Ника устало подошла к серванту и распахнула его стеклянные створки. Сняла с полки изящную узкогорлую вазу. И уже собиралась поставить в нее цветок, как вдруг чей-то низкий, обволакивающе-нежный голос улыбчиво произнес:

— Здравствуй, девочка…

Ника ахнула и обернулась. Злополучная ваза, выскользнув из ее руки, грохнулась о паркет и рассыпалась по нему лучистыми хрустальными брызгами.

В кресле у окна, на фоне пронзительно-кровавого солнца, сидела таинственная незнакомка в темных очках и дружелюбно улыбалась Нике, точно своей старой знакомой.

— … Кто вы?.. Как вы сюда попали?! — ошеломленно выпалила Ника.

— Ты ведь искала меня, не так ли? — загадочно усмехнулась незнакомка. — Вот я и пришла…

«Не может быть! — с ужасом подумала Ника. — Неужели?!»

— Да, это я, — словно прочитав ее мысли, невозмутимо кивнула незваная гостья. — Вижу, ты не очень-то мне рада?

Онемев от неожиданности, Ника продолжала изумленно разглядывать это призрачное видение. Невероятно! Или она сошла с ума, или перед нею действительно была легендарная Кобра! Воскресшая из мертвых…

— Я знаю, что Старик уже рассказал тебе про меня разные небылицы, — с улыбкой заметила она. — Но в одном он был прав. Тот, кто имеет дело со смертью, должен быть выше ее. И сейчас ты в этом убедишься.

Поднявшись из кресла, живая легенда небрежным движением сбросила туфельки. И грациозно поплыла к Нике, хладнокровно ступая босыми ногами по зазубренным осколкам хрусталя. Бесплотная тень в кровавых лучах слепящего вечернего солнца…

Приблизилась. Уплотнилась. Превратилась в стройную молодую женщину из плоти и крови. Ника даже ощутила тонкий, изысканный аромат ее духов. А вместе с ним — какой-то мистический, замогильный холод, которым веяло от незваной гостьи.

«Все, это конец… — холодея, подумала Ника. — Сейчас она меня грохнет…»

— Успокойся девочка, — с улыбкой возразила Кобра. — Я не причиню тебе зла. Напротив, я подумала, что мы с тобой могли бы стать добрыми друзьями…

И вдруг нежно поцеловала оцепеневшую жертву в губы.

Ника судорожно вздрогнула и почувствовала, что летит в зияющую черную бездну…

…Она пришла в себя, лежа в собственной постели. Плотные шторы были задернуты. В пустой спальне царил таинственный полумрак. Пошевелившись, Ника поняла, что она лежит совершенно нагая. Причем кто-то заботливо прикрыл ее шелковистой крахмальной простыней… Что же с ней произошло? Почему она ничего не помнит?!

Первым, что она увидела, оглядевшись по сторонам, был огромный букет алых роз. Таких же восхитительно прекрасных, как и тот загадочный цветок, который сегодня подбросили в ее машину. От их густого сладострастного запаха у Ники, будто спьяну, кружилась голова. Кроме того, она явственно ощутила тонкий аромат чужих духов и терпкий — свежезаваренного кофе. Просто наваждение какое-то!

Отбросив простыню, Ника изумленно села на постели. Она смутно помнила, как приехала домой. Как припарковала машину во дворе, залитом пурпурными лучами вечернего солнца… Ах вот оно что — должно быть, у нее был солнечный удар! Это солнце точно околдовало ее. И Ника совершенно не помнила, как она оказалась в квартире, а главное — что произошло дальше.

— Тебе уже лучше, девочка? — мягко произнес над ее головой приятный женский голос.

Ника порывисто обернулась. В ее широко раскрытых глазах застыло невыразимое изумление.

На пороге спальни, будто призрак, стояла она сама. Вылитая Ника в ее собственном, киноварного цвета японском кимоно, расшитом серебряными иероглифами. И держала в руках расписной палехский поднос с двумя миниатюрными чашечками кофе. И, взглянув в глаза этому невероятному призраку, Ника вдруг с ужасом все вспомнила! Вспомнила и, отпрянув, машинально прикрыла наготу простыней…

— Не бойся меня, — улыбнулась Ника-Кобра. — Я уже сказала, что не причиню тебе зла…

Грациозным движением она уселась рядом с настоящей потрясенной Никой и опустила на постель свой поднос.

— Надеюсь, ты составишь мне компанию?

Взяла изящными пальцами чашечку и принялась смаковать горячий ароматный напиток. Ника по-прежнему изумленно смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Как вы сюда попали? — не своим голосом наконец вымолвила она.

— Так же, как и ты. Через дверь, — невозмутимо ответила ее двойняшка. — Извини, что пришлось войти без приглашения. Но так уж сложились обстоятельства…

— Что вам нужно? Вы… пришли меня убить?!

— Какая же ты глупенькая, — невинно улыбнулась легендарная Кобра. — Если бы мне вздумалось это сделать, тебя бы уже давно не было в живых… Но успокойся. Я никогда и никого не убиваю без необходимости.

— Так это… действительно вы?

— Ну конечно, я! А ты думала, призрак?!

Ника ошеломленно встряхнула головой.

— Ничего не понимаю… Но зачем? Что все это значит?!

Поставив чашечку на поднос, легендарная женщина ласково положила ей руку на плечо:

— Ничего особенного. Просто ты мне понравилась. И перед отъездом я решила познакомиться с тобой поближе…

Ника почувствовала, что краснеет. Девушка со стыдом поняла, что именно произошло здесь, пока она была в забытьи. Но ее разомлевшее тело до сих пор томилось от блаженства доселе не испытанных ощущений.

— Тебе нечего стыдиться, — свободно читая ее мысли, заметила Кобра. — В любви нет ничего постыдного. В какой бы форме она ни выражалась. Надеюсь, я доставила тебе удовольствие… Но попробуй же наконец кофе. Я заварила его так, как положено.

Ника послушно взяла чашечку и пригубила ее. Кофе и правда был великолепен. Неужели это ее собственный?

— Конечно, твой, — кивнула ее двойняшка. — Другого здесь попросту не было. Я всегда говорила, что в этой стране никто не умеет по-настоящему заваривать кофе.

Поняв, что ей действительно ничто не угрожает, Ника заметно осмелела и начала с интересом присматриваться к незваной гостье.

Только сейчас она заметила, что их необыкновенное сходство было, в сущности, липовым. Всего-навсего черный парик и немного искусного макияжа. Очевидно, эта удивительная женщина в совершенстве владела магическим искусством перевоплощения. Неудивительно, что она стала легендой…

— Правда, похоже? — не без гордости спросила Кобра.

Ника молча кивнула. С каждой минутой вместо инстинктивного чувства страха она испытывала все больший интерес к этой поистине незаурядной личности.

— Смелее, — усмехнулась Кобра. — Я ведь знаю, что тебе не терпится завалить меня вопросами. Ну же, спрашивай!

Ника взволнованно проглотила комок.

— Как вы решились прийти ко мне? — недоверчиво спросила она. — Если… не собирались меня убивать? Я же могу рассказать о вас…

— Можешь. Конечно, можешь, — равнодушно пожала плечами живая легенда. — Только никто тебе не поверит… Потому что меня нет. Я не существую! Все это тебе снится. — И она непринужденно рассмеялась. — И потом, разве Старик тебе не рассказал? Я была убита! Такая печальная история. Кажется, он и сам в нее верит… Но ты ему не поверила. — Кобра сбросила улыбку с лица, словно ненужную маску. — Это еще одна причина, почему я здесь. Ты ведь хочешь узнать, как все было на самом деле?

Ника неуверенно кивнула. Происходящее до сих пор казалось ей тихим бредом.

— Все, что рассказал тебе Старик, — ложь. Ложь от первого и до последнего слова, — сказала легендарная женщина. — Начиная с того, что они якобы взяли меня из детского дома… Я родилась здесь, в Москве. Отец мой так же, как и твой, служил в КГБ. И тоже был там большим начальником. В детстве я обожала детективы и мечтала стать шпионкой. А после школы поступила в институт внешней разведки, по окончании которого попала в спецподразделение «Чайка». — Кобра насмешливо взглянула на Нику. — Как видишь, мы с тобой очень похожи, девочка. Я сумела осуществить твою мечту. И твое счастье, что тебе самой не удалось этого сделать… — В глазах ее вспыхнул жестокий огонек. — Меня учили убивать. Убивать хладнокровно и неотвратимо. Как поражает сам ангел смерти. И я убивала. Убивала всех подряд. Пока не поняла, что из меня сделали просто машину для убийства. Бездумную и безжалостную машину… И тогда я послала их всех к черту. «Вышла из-под контроля», как выразился Старик. Он, конечно, не забыл намекнуть, что виною тому были мои «порочные наклонности». И отчасти это правда. Я действительно всегда любила женщин и никогда этого не скрывала. Мужчины и не представляют, какие райские наслаждения мы способны дарить друг другу, если пожелаем… Так вот, когда я решила завязать, у меня была подруга. Итальянка. Она действительно была террористкой. Членом «красных бригад». И мы безумно любили друг друга. Как ты уже заметила, я неплохо умею перевоплощаться. Мы обе это умели. Так, что нас постоянно путали… И вот эти гады из Комитета устроили на меня настоящую охоту. Подсылали разных ублюдков и моих так называемых коллег. Но мы с Лаурой тоже были не лыком шиты и долго водили их за нос. Мы переезжали из города в город. Из страны в страну. Это был один сумасшедший бег. И все же нас выследили. И не в Германии, а в Италии… — Кобра с ненавистью стиснула зубы. — Лаура была отчаянной девчонкой. Но справиться с ними сумела бы только я… Мы были так похожи, что они приняли ее за меня. Тем более что опознать тело было уже практически невозможно… Вот так я «умерла». И стала живой легендой.

— Однако вы до сих пор продолжаете убивать? — осторожно заметила Ника.

— Очень редко. И лишь когда мне нужны деньги. Большие деньги. Я живу за границей. У меня собственная вилла. Яхта и небольшой самолет. Все это стоит дорого, сама понимаешь…

Ника продолжала внимательно изучать лицо собеседницы.

— Я вижу, тебя интересует, сколько мне лет? Что ж, попробуй отгадать, — усмехнулась Кобра.

— Вам… около тридцати? — наугад предположила Ника.

— Ты мне льстишь, девочка. Но все равно это приятно. Мне сорок два, — не моргнув глазом призналась легендарная женщина. И, видя изумление Ники, добавила: — Ничего удивительного. Просто я знаю немало рецептов вечной молодости…

Все происходящее, как и прежде, неотступно казалось Нике чем-то бредовым и нереальным. И, напрочь утратив всякую осторожность, она неожиданно спросила напрямик:

— Кто приказал вам убить Широкова?

Собеседница покосилась на нее с нескрываемой иронией:

— Тебя же вовсе не это интересует, разве не так?

— Так, — невольно кивнула Ника. — Но…

— Поверь мне, девочка, — Кобра пристально взглянула ей в глаза, — я не убивала твоего друга. Но я знаю, кто это сделал. И даже приготовила тебе небольшой сюрприз. На прощание…

Пораженная такой прозорливой откровенностью, Ника долго не могла произнести ни слова.

— Как вы узнали? — изумленно спросила она. — Это невозможно!

— Возможно, — уверенно кивнула ее собеседница. — Я все про тебя знаю. Потому что вижу людей насквозь. Как твоя ясновидящая подруга. Но я умею значительно больше… — Лицо Кобры неожиданно стало очень серьезным: — Ты затеяла опасную игру. Опасную и неравную. Игру со смертью. А смерть всегда играет краплеными картами… Я знаю, ты смелая и сильная девочка. Крутая, как принято теперь говорить. Но послушай моего совета — выйди из этой игры. Выйди, пока не поздно…

Ника решительно покачала головой.

— Я все равно найду заказчика! Чего бы мне это ни стоило! — с жаром заявила она.

— Это уже едва не стоило тебе жизни, — со вздохом заметила Кобра. — Только вчера утром…

— Так это вы взорвали мою машину?!

Живая легенда взглянула на нее с мягким укором. А Ника внезапно поняла, кто неотступно шпионил за нею все это время и чей своевременный окрик спас ее в последнее мгновение перед взрывом. Просто невероятно!

— Но почему… Почему вы меня спасли?

— Я уже сказала. Потому что ты мне понравилась, глупая. И еще потому, что человек, который хотел тебя убить, был и моим врагом. Старым врагом. Но сам он был в этой игре лишь шестеркой.

Если бы не фантастическая реальность ситуации, Ника готова была поклясться, что все это ей снится. Легендарная женщина — суперкиллер, неотвратимый ангел смерти в человеческом обличье — запросто сидела рядом с ней на постели и пила кофе, спокойно рассказывала о себе и даже косвенно призналась Нике в любви! Пожалуй, в такое действительно никто не поверит…

— Я не могу, — обреченно вздохнула Ника. — Я должна найти того, кто приказал убить Олега. Рано или поздно я все равно узнаю его имя…

— Выбрось это из головы. Его не удастся обыграть. Никогда и никому. Разве что он сам себя переиграет… А что касается имени, — легендарная женщина насмешливо улыбнулась, — раскрою тебе одну маленькую тайну. Ты и так его знаешь…

— Что?!

Но Кобра, подхватив поднос, уже встала и бесшумно вышла из комнаты.

Напрочь сбитая с толку этим невероятным заявлением, Ника опустошенно сидела на постели и невидящим взглядом смотрела на украшавшее стену ее спальни «гениальное» полотно одного знакомого художника-авангардиста. Веселые клоуны-марионетки развязно кривлялись на тонких нитях, послушные властной руке невидимого кукловода. Вдохновленная знаменитой песней Андрея Макаревича, картина называлась: «Master of puppet». И Нике порой мерещилось в ней что-то мистическое, в духе Иеронима Босха…

Она не заметила, как вернулась ее незваная гостья. Как из темноты гостиной, где стоял музыкальный центр, негромко и вкрадчиво полились волнующие звуки флейты, наигрывавшей какую-то диковинную китайскую мелодию. Ника очнулась лишь тогда, когда неожиданно погас озарявший спальню ночничок, тихо зашуршал воздушный шелк ее алого кимоно и в полутьме магическим блеском вспыхнули перед нею таинственные и страстные глаза Кобры.

— Расслабься, девочка, — обволакивающе нежно произнесла она. — Забудь все свои заботы и печали. Забудь обо всем, кроме любви… Ты когда-нибудь видела, как занимаются любовью змеи? Я покажу тебе это… Я посвящу тебя в таинство…

Завороженная этим магическим голосом и взглядом, девушка вдруг ощутила волнующий жар прильнувшего к ней нагого женского тела. И упоительные ласки обвившихся вокруг змеиными кольцами неудержимых рук. И восхитительно нежные прикосновения дерзкого и бесстыдного языка… Подобный трепетному жалу, он то заставлял ее судорожно вздрагивать, словно от удара электрического тока, то пронизывал насквозь и выворачивал наизнанку, то наполнял таким невыразимым блаженством, что ей оставалось лишь раствориться в нем и страстно, исступленно кричать…

…Проснувшись на следующее утро, Ника долго в блаженной истоме нежилась в своей одинокой постели и безуспешно пыталась понять: что же с нею произошло, был это сон или явь?!

Встала. Нетвердою походкой нагишом прошлась по квартире. Осмотрела ее. Но поначалу так ничего и не поняла. Ее японское кимоно мирно висело на своем месте. Повсюду царил безупречный порядок. А на полу в гостиной не оказалось никаких осколков хрусталя. Однако и злополучной вазы на месте тоже не оказалось. Значит, это все-таки был не сон! И вчера у нее действительно побывала в гостях легендарная Кобра?!

Сердце Вероники взволнованно забилось. Стряхнув последние остатки сна, Ника бегло огляделась и вскоре заметила, что на клавиатуре ее домашнего компьютера лежала увядающая алая роза. Поспешно включила его. Бегло пробежала по клавишам. И припала нетерпеливым взглядом к яркому голубому экрану, на котором вскоре появилось несколько прощальных строк:

«Милая девочка. Ты подарила мне незабываемые мгновения. Но счастье, как и жизнь, не может продолжаться вечно. Помни об этом. И никогда больше не пытайся играть со смертью. Потому что в рукаве у нее всегда найдутся четыре крапленых туза.

Р. S. Если тебя по-прежнему интересует, кто убил твоего друга, — загляни в багажник красного «БМВ», который стоит во дворе, рядом с твоей «Волгой». Ключи от него ты найдешь у себя в сумочке.

Прощай и помни меня».

«Сохранить… Надо срочно сохранить это на диске!» — подумала Ника. Вставила дискету, нажала клавишу, но прощальная записка неуловимой Кобры вдруг бесследно исчезла! И сколько она ни пыталась «вытащить» ее из электронной памяти машины — все было тщетно. Очевидно, это была очередная хитрость легендарной гостьи, которая запрограммировала компьютер таким образом, чтобы не оставалось никаких следов…

Метнувшись в прихожую, Ника сорвала висевшую на вешалке изящную кожаную сумочку, запустила в нее руку и ошеломленно извлекла оттуда небольшую связку ключей с фирменным брелком. Самых настоящих ключей от настоящей иномарки, которые, похоже, вовсе не собирались бесследно исчезать. И, убедившись в этом, Ника стремительно принялась одеваться…

Красный «БМВ» одной из последних моделей действительно стоял во дворе рядом с глазастой старенькой «Волгой» ее отца. Прежде чем подойти к машине, Ника воровато огляделась. Затем осторожно вставила ключ в замок багажника иномарки и приоткрыла его. Внутри, кроме фирменного запасного колеса, оказалась лишь большая дорожная кожаная сумка. Затаив дыхание Ника решительным движением полоснула «молнию» и… сдавленно вскрикнув, невольно отшатнулась.

В раскрытой сумке лежала отрезанная человеческая голова! И эта жуткая, оскаленная лысая голова с ненавистью смотрела на Нику остекленевшими змеиными глазами…

16 июня

Медведково

Утро [4]

Катя проснулась от гадкого чувства — по лицу ее вновь непринужденно пробежал таракан. По правде говоря, тараканов здесь была пропасть. И Катя никак не могла привыкнуть жить под властью этих вездесущих омерзительных тварей.

Вздрогнув как от удара, она брезгливо смахнула с лица дерзкое насекомое и повернулась на другой бок. Но уснуть снова было уже невозможно. И, закрыв глаза, чтобы не видеть царящего вокруг убожества, девушка с горечью принялась думать о своей несчастной судьбе.

Кате было о чем подумать. Было и от чего прийти в отчаяние. Но она мужественно держалась, не позволяя этому чувству окончательно свести ее с ума…

Можно только догадываться, как удивился бы Сергей, узнав, что все это время Катя находилась от него буквально в двух шагах! Попросту говоря, на соседней улице. В квартире одного из безликих панельных домов, которыми был застроен этот квартал. И наверняка удивился бы еще больше, обнаружив, в какой она находилась компании!

В тот злополучный день, покинув его временное пристанище, девушка вышла на улицу и отправилась в прямом смысле куда глаза глядят. Убежденная в том, что она находится в царстве мертвых, Катя сомнамбулически озиралась вокруг и выглядела, мягко выражаясь, слегка ненормальной. Глаза у нее слипались. Движения были угловато деревянными, как у марионетки. Немногочисленные прохожие на всякий случай даже обходили ее стороной. А патрульный милиционер, торчавший возле коммерческой палатки, где ему причиталась ежедневная дань, конечно, тотчас смекнул, в чем дело, и уже собирался эту «наширявшуюся» малолетку повязать, но, подумав, предпочел не связываться.

Невольно распугивая прохожих, Катя в полной прострации постепенно доковыляла до станции метро, где ее почти наверняка повязали бы. Но тут на пути у нее возник неестественно бледный патлатый субъект с таким же сомнамбулическим взглядом. Был он отнюдь не цветуще молод и выглядел чрезвычайно неопрятно, точно студент после запоя. Подхватив девушку под руку, упомянутый субъект довольно бесцеремонно увлек ее в сторону и, повертев пальцем у виска, выразительно отругал:

— Ты чего, ошизела, чувиха? На дурку залететь хочешь?!

Катя ответила ему невинной улыбкой зомби. Это был первый мертвец, проявивший к ней живой интерес.

Приподняв немытыми пальцами ее веки, патлатый озабоченно заглянул в Катины покрасневшие глаза и безнадежно покачал головой:

— Все, хана… Совсем на телегу подсела…

Всего этого Катя, разумеется, не помнила. Не помнила она и того, как неожиданный кавалер поспешно отвел ее в квартиру одного из ближайших домов, где их поджидала целая компания таких же бледных сомнамбулических личностей неопределенного пола и возраста, которых немудрено было принять за живых мертвецов. Именно с этой компанией Катя и провела несколько последующих дней после своего неосознанного ухода от Сергея.

Квартира, в которую ее привели, оказалась двухкомнатной и основательно загаженной. Кроме того, в ней неизменно тусовались многочисленные гости. Одним словом, это был настоящий проходной двор, открытый для всех, кто испытывал непосильное желание уйти от жестокой действительности в блаженное царство грез. Постоянными обитателями его были лишь несколько человек, которых Катя постепенно научилась различать и даже запомнила их характерные кликухи.

Верховодила здесь Чума — тощая белобрысая особа, которой с успехом можно было дать от двадцати до пятидесяти лет. Расхристанная и неумытая, она вечно щеголяла в одном и том же засаленном халате и разнопарых шлепанцах на босу ногу, беспрекословно всеми командовала и пользовалась всеобщим уважением. Она же, видимо, и являлась гостеприимной хозяйкой этого открытого постоялого двора. Кроме того, неизменно присутствовал ее муж — высокий жердеобразный субъект с глазами кролика и физиономией ихтиозавра, забитый и молчаливый, отзывавшийся на кличку Додик. А также двое или трое не то любовников, не то неразлучных друзей, именовавшихся соответственно Зяма, Кумар и Фантомас. Причем один из них, а именно Кумар, и был тем самым патлатым субъектом, который подобрал Катю и привел в свою изысканную компанию.

Сразу после этого примечательного события в квартире состоялся небольшой консилиум ее постоянных обитателей, возглавляла который, естественно, Чума. Осмотрев Катю и особенно тщательно изучив ее руки, она высказала предположение, что «герла», очевидно, «зависла» в первый раз и едва не «откинулась» по неопытности. Относительно того, чем конкретно «вмазалась» эта «герла», мнения сторон напрочь разделились. Фантомас настаивал, что это был обыкновенный «винт». Зяма, напротив, подозревал «марфу». Кумар склонялся в пользу «черной». А Чума и вовсе пришла к выводу, что в данном случае имела место «шизовая карусель». Недаром у «герлы» начались такие крутые «глюки»! Попросту говоря, и себя, и всех присутствующих она упорно считала уже «откинувшимися», чем изрядно повеселила честную компанию.

Затем неизбежно встал вопрос: что же, собственно, с этой «приторчавшей герлой» делать? Была она явно не местной, что однозначно подтвердили все остальные постояльцы. И вдобавок ко всему — из крутых, о чем красноречиво свидетельствовали ее «стёбные» золотые колечки с камушками и просто «отпадный» серебряный браслет. (Зная, что это были подарки ее отца, Гроб, вопреки медицинским правилам, распорядился их с Кати не снимать.) Ясно было, что выгонять «герлу» обратно на улицу означало фактически послать ее на верную смерть. Ибо ради таких «прибамбасов» эту «чувиху», а тем более в таком состоянии почти наверняка придушили бы в ближайшей подворотне… В конце концов, полновластная Чума, которой «откинутая» сразу чем-то приглянулась, решила временно оставить ее у себя на «отходняк». А в качестве платы за проживание взыскать в общий котел одно из «стёбных» колечек, тянувшее, по меньшей мере, на сотню баксов.

Так Катя была заочно принята в компанию «торчков-затейников», как они себя называли, и начала постепенно возвращаться к жизни. Но это возвращение оказалось для нее удивительно горьким и безрадостным.

Когда прошел мучительный «отходняк» и девушка наконец со всей очевидностью убедилась, что она вовсе не «откинутая», а вполне живая и никакой авиакатастрофы не было, а был просто кошмарный и совершенно «шизовый» бред, о котором даже противно вспоминать, Катя хоть и довольно смутно, но все же припомнила некоторые предшествовавшие этому события. И внезапно с ужасом поняла единственную и главную причину, по которой она едва не «залетела на дурку», как выражались ее новые знакомые. И «залетела» не по своей воле. Проще говоря, кому выгодно было таким отвратительным способом лишить ее наследства, а может быть, и вовсе негласно спровадить на тот свет… Загадкой оставалось только одно: кто и каким чудом сумел вырвать ее из лап ненавистной «скунсихи»? И где она провела несколько дней перед тем, как оказалась здесь?!

К слову сказать, местные «торчки-затейники» отнеслись к девушке на удивление сострадательно. Вопреки расхожим стереотипам, вовсе не пытались насильно посадить новенькую на иглу. В душу не лезли. И вообще почти не обращали на Катю внимания. Только отобрали у нее одно из дешевых колечек и наградили приживалку говорящей кличкой — Молчуха… В ответ Катя старалась посильно оправдать свое пребывание здесь и каждый день добровольно принималась за уборку этого постоялого двора. Эта тяжкая и непривычная работа помогала ей на время забыть обо всем: о смерти отца, о предательстве Минина, о подлой «скунсихе» и, конечно, о нынешнем своем отчаянном положении. Выхода из него Катя пока не видела. И по правде говоря, не особенно искала его. Ее охватила непреодолимая апатия и полное безразличие к своей дальнейшей судьбе. Идти ей было некуда и не к кому. Наконец, Катя прекрасно осознавала, что, если люди Гроба ненароком ее найдут — а в том, что они искали, сомневаться не приходилось, — пресловутая «дурка» до конца дней станет для нее живой могилой. А тут ее окружали пусть и с придурью, но вполне сострадательные люди…

По причине извечной перенаселенности гостеприимной квартиры Катю временно «прописали» на кухне, где она и спала прямо на полу, вернее, на старом, облезлом матрасе, напоминавшем скорее мешок камней. Постельным бельем ее по забывчивости не обеспечили. Впрочем, и остальные члены «торчковой» коммуны отнюдь не обременяли свой быт подобного рода условностями. Спали (причем нередко с открытыми глазами) вповалку кто и где упал. Ели что попало и без особого аппетита. Спиртных и табачных изделий не употребляли вовсе. Зато непрестанно «зависали», «ширялись», «трескали», «винтились» — одним словом, кайфовали…

Вследствие такого бесконечного кайфа все обитатели упомянутой квартиры отчасти напоминали сборище зомби и выглядели, как говорят в народе, краше в гроб кладут. Многие из них давно позабыли не только удивительное слово «работа», но даже собственное имя. Соображали на очередную «варку» исключительно посредством кооперации. Либо за натуральную плату активно помогали оптовым торговцам «дурью» расширять свой бизнес, занимаясь пропагандой и распространением вечного кайфа среди неохваченных молодежных масс.

Во всем этом Катя, по ее собственному желанию, никакого участия не принимала. Зато с завидным терпением несла на своих хрупких плечах нелегкое бремя своеобразной сестры-хозяйки, которой она постепенно сделалась для всей честной компании. Ходила за продуктами. Готовила еду. Мыла и подметала. Тоннами выносила мусор. И не успевала закончить свой трудовой подвиг, как все приходилось начинать заново… Поначалу многие члены «торчкового» братства смотрели на нее, мягко выражаясь, как на «шизовую». Но вскоре привыкли и перестали ее замечать. Что же касается хозяйки дома, то полновластная Чума неожиданно прониклась к новенькой искренним сочувствием и благодарностью и, как она сама выражалась, просто «запала» на эту несчастную «герлу».

…Разбуженная проклятым тараканом, Катя долго ворочалась на своем каменистом матрасе, но заснуть уже так и не смогла. Вставать и начинать заново ежедневный сизифов труд ей почему-то тоже не хотелось. И, отрешенно глядя в закопченный потолок, девушка вполуха прислушивалась к тому, о чем неожиданно заспорили в комнате очухавшиеся «торчки-затейники».

Спор начался с того, что Зяма, смуглый горбоносый субъект с примесью кавказских кровей, совершив утренний променад для проветривания мозгов, с удивлением обнаружил на улице необыкновенную активность народонаселения, что в такую рань, а тем паче в воскресный день, выглядело основательно «шизово». О чем он, вернувшись, и поведал своим многочисленным братьям по кайфу.

— Тусуются, блин, как вмазанные. И все, блин, в школу намылились. Будто там, блин, дурь на халяву раздают, — недоуменно заключил он.

— Может, сегодня сейшн какой? — зевая, предположил Фантомас, костлявый лысеющий доходяга с лицом, как у Кощея Бессмертного. — Вроде 7 ноября или 1 мая?

— Сам ты сейшн! — окрысился на него Кумар. — Вкатил себе пять кубов, и опять до глюков заторчал!

— Каких пять?! — обиделся Фантомас. — Только четыре…

— Козлы, мать вашу! — цыкнула на присмиревших торчков хозяйка дома. — Сегодня же выборы!

— Какие еще выборы? — в один голос удивились кайфоломы.

— Президентские, мудаки вы недотраханные! Радио надо смотреть. Телевизор слушать. Блин, как это?.. Выбирай — или проиграешь! — популярной цитатой доходчиво разъяснила Чума.

— А на фига его выбирать? — заметил чей-то скептический голос. — По мне, так вообще от винта: что есть Президент, что нет Президента. На кайф это не влияет…

— Ну ты козел, Зануда! — резко возразил его «наширявшийся» оппонент. — Сегодня же, блин, решается судьба России! А если опять коммуняки к власти придут?!

— В гробу я видал твою Россию… Ты лучше скажи, зачем ты вчера колеса мои дербанул?..

Между тем судьба России, как выяснилось, была вовсе не безразлична неизменно аполитичным «торчкам». Вернее, безразлична далеко не всем. И по данному извечному вопросу даже разгорелся между ними огнеопасный спор, готовый вот-вот перерасти в открытый пожар идейного мордобития.

Объединившись вокруг хозяйки дома, наиболее «пожилые» члены братства, заставшие прекрасный закат столь же прекрасной и великой эпохи недостроенного коммунизма, в один голос заявили, что достраивать его они решительно не хотят. А посему — немедленно соберутся и пойдут голосовать. За что тотчас удостоились от легкомысленной молодежи (в большинстве еще не обладавшей правом голоса) разнообразных непечатных афоризмов и были заочно отправлены «на дурку». Но и это нисколько не охладило их горячего желания исполнить свой гражданский долг. Поставив на уши весь дом, а вернее, перерыв груды разнообразного хлама, которым он был завален, одни политически активные члены братства отыскали наконец свои замусоленные паспорта. Другие, по причине отсутствия таковых, выразили готовность отправиться к избирательным урнам в качестве наблюдателей. И вскоре экзотическая компания «торчков-затейников» во главе с Чумой дружно выступила в крестовый поход на призрак коммунизма, дабы своими голосами окончательно и бесповоротно вогнать его в гроб. Вместе с ними отправилась на избирательный участок и Катя, которой, по просьбе Чумы, предстояло исполнить там весьма деликатную и ответственную миссию.

Процесс судьбоносного волеизъявления прошел без преувеличения триумфально и произвел на голосующую общественность поистине неизгладимое впечатление. Попросту говоря, рядовые избиратели шарахались от «торчковой» компании в буквальном смысле как от чумы.

Не обошлось и без некоторых эксцессов. Так, дежурившие на участке милиционеры поначалу наотрез отказались допустить к избирательным урнам, как они выразились, «паршивую наркоту». Но патриотически настроенные «кайфоломы» закатили «мусорам» громогласный скандал и, что называется, грудью проложили себе дорогу в светлое будущее.

Однако тут же возникли новые серьезные проблемы. Дело в том, что для заполнения избирательных бюллетеней требовались не только ясность мыслей, но и твердая рука. Качества, которыми ни один из «торчков-затейников» по известным причинам не обладал. В противном случае можно было неосмотрительно отдать свой голос не тому кандидату и тем самым безнадежно погубить Россию. И тут на помощь своим растерявшимся компаньонам пришла Катя. Взяв ручку, она в два счета справилась с этой нелегкой задачей. После чего заполненные бюллетени были торжественно опущены в урну. Какой-то подоспевший фотокорреспондент даже запечатлел это волнующее событие для истории.

С чувством исполненного долга патриотичные «кайфоломы» выползли на порог школы, где проходило голосование, и единогласно постановили, что это незаурядное событие необходимо отметить усиленной дозой «карусельного кайфа». Но тут их неожиданно взяла в оборот бойкая молодая тележурналистка, судя по легкому акценту, явно иностранка. И принялась выпытывать: за кого да почему они голосовали?

— Ну ты даешь, чувиха! — прикололся Зяма. — Это же, блин, форменный беспредел! Нарушение тайны голосования…

Фантомас оказался более покладистым.

— Гони сто баксов, — заявил он, — тогда скажу.

— О! — натурально отпала иностранка. — Сто баксов! Это большие деньги. Но зачем?

— Колеса куплю, — невозмутимо ответил Фантомас. — У меня, блин, от винта уже глюки.

— Или шмали, — добавил Кумар.

— Нет, лучше марфы, — возразил Додик. — Ее даже врачи рекомендуют…

— Короче, гони сто баксов для полного кайфа, — заключила Чума. — А то базара не будет…

— «Кайф»? О, значит, вы нар-ко-ма-ны?! Это просто клево! — неожиданно обрадовалась любопытная иностранка. — Я давно хочу собираться делать передачу про русский «кайф»! Для Би-Би-Си… О’кей, ребята! Я дам вам сто баксов. А вы пригласите меня к себе в гости. И мы будем немножко беседовать и немножко кайфовать. Ну что, заметано?

Предложение было принято единогласно.

Литовская республика

В Вильнюсе приземлились около полудня.

Ника по-прежнему не могла привыкнуть к мысли, что Литва, как и вся Прибалтика, была теперь настоящей заграницей. Но визы, загранпаспорта, таможенники в обоих аэропортах быстро убедили ее в реальности этого непреложного факта. Нечто подобное явно испытывал и Севка Глаголев, которого Ника уговорила ее сопровождать. Согласно документам оба прибыли в суверенную республику для съемок очередного телерепортажа. Но в душе Ника почти не надеялась, что подобные съемки действительно состоятся.

По правде говоря, она еще не вполне оправилась после невероятного визита Кобры. А при одном воспоминании о ее прощальном «сюрпризе» Нику до сих пор невольно пробирала дрожь. Какое счастье, что ей не пришлось собственноручно избавляться от этой ужасной головы!

В то утро, когда Ника в полуобморочном состоянии прибежала домой, ее первым делом, что называется, вывернуло наизнанку. О том, чтобы снова выйти на улицу и попытаться отогнать злополучный «БМВ» куда-нибудь от греха подальше, и подумать было страшно! А между тем сделать это было необходимо. И необходимо без промедления… В конце концов, невероятным усилием воли заставив себя подойти к окну, Ника осторожно выглянула на улицу и поначалу даже не поверила собственным глазам. Проклятая машина исчезла! Только сейчас девушка вспомнила, что, захлопнув багажник, она так и оставила в его замке ключи. Чем, разумеется, не замедлил воспользоваться какой-то расторопный угонщик. От избытка благодарности у Ники просто не было слов. В самом деле, не хватало еще, чтобы ее обвинили в убийстве змеиноглазого! И хоть с его смертью безнадежно оборвалась единственная верная ниточка ее опасного расследования, Ника вовсе не жалела об этом. Убийца Олега (а в том, что это был непосредственный убийца, она не сомневалась) получил по заслугам. Что же касается заказчика, то, вопреки советам Кобры, Ника была уверена, что рано или поздно она непременно до него доберется. Может быть, именно с помощью Регины Шмидт, для встречи с которой она сегодня и прилетела в Вильнюс…

Не успели оба выйти из самолета, как их тотчас окружили трое молчаливых бритоголовых качков в одинаковых костюмах и темных очках. Один из них, очевидно старший, смерив Нику изучающим взглядом, на безупречном русском языке вежливо поинтересовался:

— Вероника Некрасова?

— Да, это я, — удивилась девушка. — А в чем, собственно, дело?

— Следуйте за нами!

Выразительно переглянувшись, тележурналисты в сопровождении молчаливых качков поневоле зашагали на край летного поля, где их уже поджидал небольшой вертолет без опознавательных знаков. Стоявший рядом пилот, гостеприимно распахнув дверь, молча пригласил обоих садиться в кабину.

— Может быть, вы наконец объясните, что все это значит?! — вспылила Ника.

— Все объяснения вы получите на месте, — невозмутимо ответил старший из ее сопровождающих. Каменные физиономии всех троих как нельзя лучше подтверждали серьезность их намерений.

Презрительно фыркнув, Ника забралась в вертолет и уселась рядом с телеоператором, который бережно придерживал на коленях свою камеру в фирменном кофре. Бритоголовые качки с повадками кадровых офицеров молча уселись рядом.

Послышалось сипловатое гудение мотора. Замелькали огромные лопасти. И спустя мгновение небольшая машина легко поднялась в воздух.

— Вот тебе и маленькая прогулка, — покосившись на Нику, укоризненно заметил Сева.

Ника не ответила. Поджав губы, она размышляла, сразу их убьют или для начала спросят, как долетели…

Примерно через полтора часа полета они приземлились на небольшой вертолетной площадке на берегу моря. Ника сразу узнала его знакомый волнующе солоноватый запах. В свое время она успела объездить с экскурсиями всю Прибалтику, но особенно полюбила здешние пляжи: солнце, белый песок, пенистые гребни волн и редкие самородки золотистого янтаря…

Неподалеку от вертолетной площадки, за курчавыми гривами живописных приморских сосен, виднелась яркая черепичная крыша огромного европейского особняка. Туда же вела и выложенная плиткой дорожка, по которой бритоголовые качки вежливо пригласили пройти обоих тележурналистов.

За время полета Ника, конечно, начала догадываться, кто организовал им такую церемонную встречу, но полной уверенности у нее не было. Главное, что убивать их, похоже, не собирались. Пока не собирались. А дальше будет видно…

Дальше был поражавший своей роскошью огромный и прохладный холл, куда их в конце концов привели и предложили немного передохнуть. Там же у Севы мягко, но настойчиво отобрали его камеру. А взамен подкатили легкий сервировочный столик с кока-колой и разнообразными закусками.

— У тебя что, здесь друзья? — удивился Глаголев. — Ты меня разыграла, старуха?

Ника недоуменно пожала плечами.

— А черт его знает…

Когда гости немного подкрепились, к ним снова вышел один из молчаливых качков и неожиданно предложил Севе сыграть с ним партию в кегли. Изумленный телеоператор поневоле согласился. Между тем другой бритоголовый пригласил Нику следовать за ним куда-то во внутренние покои этого великолепного модернового палаццо.

— Мадам Шмидт сейчас выйдет, — произнес он и оставил Нику одну в небольшой уютной комнате с видом на море. Обитые панелями из мореного дуба стены ее были украшены дилетантскими, но вполне симпатичными акварелями. Обстановка была, как говорится, скромненькая, но со вкусом.

Девушка подошла к широкому окну и невольно залюбовалась открывающимся из него прекрасным видом. В глубине души она всю жизнь мечтала жить именно в такой уютной комнате с видом на море. Причем необязательно в особняке. Хотя бы в скромном маленьком домике! Просыпаясь, слышать могучее дыхание прибоя и гортанные крики чаек. Ежедневно любоваться красочными закатами и восходами. Поистине об этом можно было только мечтать…

— Да, здесь хорошо мечтать, — словно эхо, отозвался у нее за спиной усталый женский голос. — Или думать о бренности человеческой жизни…

Ника порывисто обернулась.

Перед нею стояла невысокая эффектная женщина в изумительном черном платье от лучшего парижского модельера. Ее короткие иссиня-черные волосы были зачесаны назад, а лицо поражало неестественной молодостью и гладкостью кожи. Женщине этой, несомненно, было около пятидесяти лет. Однако выглядела она благодаря достижениям пластической хирургии в лучшем случае на тридцать. Полуобнаженную грудь миллионерши украшало ослепительное золотое колье с бриллиантами, от которого у Ники даже потемнело в глазах. В мочках ушей поблескивали столь же ослепительные серьги. Держалась она с невозмутимым достоинством королевы.

— Здравствуйте, — слегка кивнула хозяйка. А Ника сразу отметила, что по-русски она говорит совершенно без акцента. — Можете называть меня Регина Казимировна.

Усевшись в плетеное кресло, мадам Шмидт жестом пригласила Нику садиться напротив и закурила.

— Извините, что пришлось доставить вас сюда таким образом. На это были свои причины. Надеюсь, вы хорошо долетели?

— Да, спасибо, — с опаской кивнула Ника. Но тут же и отбросила все свои опасения. — Но как вы узнали о моих планах? Все это довольно странно…

— Ничего странного. Просто у меня есть собственная разведка. И контрразведка, — невозмутимо ответила литовская «королева металла». — Я давно знаю о том, что вы интересуетесь мною. И не только мною… Как видите, я готова с вами побеседовать. Но сначала отдайте мне ваш диктофон, — безоговорочно распорядилась мадам, заметив, что рука гостьи так и норовит скользнуть в лежавшую у нее на коленях сумочку. — Все, что будет сказано в этой комнате, будет сказано только для вас.

Ника беспрекословно подчинилась.

— Итак, я вас слушаю, — с достоинством произнесла мадам.

— Я… я хотела задать вам несколько вопросов, — смущенно начала Ника, порядком ошеломленная подобным оборотом событий. — Прежде всего относительно покушения… Я знаю, что недавно ваша машина была обстреляна неизвестными. И вас спасло только чудо…

«Крестная мать» презрительно усмехнулась.

— Во-первых, никаких чудес. Мою машину действительно обстреляли. Но меня самой в ней не было. Да-да, — кивнула она в ответ на изумление гостьи. — Потому что я была предупреждена о готовящемся покушении… Во — вторых, мне прекрасно известно, кто и почему в меня стрелял. Как я уже говорила, для этого у меня есть своя разведка и контрразведка.

— Скажите, это как-то связано с… недавним убийством в Москве Игоря Широкова?

Литовка на мгновение опустила глаза.

— Я полагала, вы и сами это знаете, — со вздохом ответила она. — Говорите прямо: вас интересует тот, кто приказал убить и его, и меня, не правда ли?

— Правда… Если, конечно, вы можете назвать его имя?

— Нет. Потому что я не знаю его имени. Но могу сказать, что это очень могущественный и опасный человек. У него огромные связи в правительстве России. И не только в правительстве. Полагаю, вы уже убедились, как опасно с ним связываться?

Ника пропустила это замечание мимо ушей.

— Скажите, вам известно, что в России существует целая теневая империя по вывозу за рубеж редкоземельных и цветных металлов?

— Возможно, — уклонилась от прямого ответа мадам.

— Как вы считаете, тот, кто ее возглавляет, и тот, кто организовал покушение на вас, — это один и тот же человек?

— Тоже возможно. Проверить это нельзя, потому что он всегда действует через подставных лиц. Можно только догадываться.

— Хорошо, в таком случае ответьте: каковы, по-вашему, основные мотивы этого покушения?

— Страх. Возможно, он испугался, что я могу его выдать. И совершенно напрасно. Потому что я никогда не сделала бы этого. Я хорошо знаю правила игры. И потом, мне слишком дороги интересы моего бизнеса…

— А убийство Широкова? Каковы, по-вашему, его мотивы?

«Королева металла» вновь печально вздохнула.

— Игорь был довольно азартным человеком… Полагаю, он случайно узнал нечто такое, чего ему не следовало знать. И… неразумно воспользовался этой информацией. Мне искренне жаль его…

— Как вы считаете, что это была за информация?

— Вы меня удивляете, — усмехнулась мадам Шмидт. — Разве вам неизвестно, чем занимался Игорь? — И, сделав выразительную паузу, холодно добавила: — Повторяю, я хорошо знаю правила игры…

Поняв, что едва ли эта женщина полностью раскроет перед нею свои карты, Ника слегка изменила тему разговора:

— Простите за бестактность, Регина Казимировна, вы могли бы немного рассказать о ваших личных взаимоотношениях с Игорем Широковым? Вы давно его знали? Насколько мне известно, он был вашим деловым партнером?

— Не скромничайте, милочка, — усмехнулась «крестная мать». — Вам известно больше. Гораздо больше… Да, когда-то я любила его. Но это было давно. Очень давно… — И, положив ногу на ногу, она принялась рассказывать: — Мы познакомились еще в институте. Полагаю, вы знаете в каком. Я была единственной литовкой в нашей группе, а Игорь оказался родом из Вильнюса. Это нас сразу сблизило. Мы были молоды. И как-то незаметно полюбили друг друга. Стали жить вместе… Игорь всегда старался выглядеть не таким, каким он был на самом деле. Ему хотелось быть самым крутым, как теперь говорят. Но я-то отлично знала все его недостатки. И поэтому, наверное, продолжала любить его. Несмотря ни на что…

Воспользовавшись паузой, Ника деликатно спросила:

— А вам известно, что в те годы Широков сотрудничал с КГБ?

— Конечно, — невозмутимо пожала плечами собеседница. — Мне известно даже, что он написал на меня донос. Настучал. Вернее, его вынудили так поступить. Но Игорь, по крайней мере, нашел в себе силы честно рассказать мне об этом…

— И вы простили его? Простили — после всего, что с вами сделали?! — удивилась Ника.

— Вы неплохо осведомлены о моей судьбе, — заметила мадам. — Да, я простила его. Он был у меня первым мужчиной. Уверена, вы понимаете, что это значит для каждой женщины… Мы поддерживали дружеские отношения и после того, как меня выгнали из института и вообще из Москвы. Для меня это было нелегкое время. Люди из КГБ сделали все, чтобы сломать мою жизнь. Мне приходилось торговать цветами и даже зарабатывать деньги лежа на спине… Игорь был единственным человеком, который не побоялся помогать мне в эти годы. Потом, когда я вышла замуж и организовала свой бизнес, мы стали деловыми партнерами. Но и это еще не все. Мы оставались друзьями даже после того, как я узнала, что его отец принимал участие в расстреле моего отца…

Это заявление совершенно ошеломило Нику.

— Как вы знаете, — пояснила мадам, — после войны, когда Советы вновь оккупировали Литву, у нас еще долго продолжалось сопротивление. Наши партизаны называли себя «лесными братьями». Мой отец был одним из них. Мать до самой смерти не рассказывала мне об этом. Даже заставила меня сменить фамилию. Но КГБ все равно докопалось… Потом я узнала, что в те годы отец Игоря командовал одним из карательных отрядов, воевавших с нашими партизанами. Его именем в литовских деревнях нередко пугали детей… Это произошло в августе пятьдесят второго. Отряд, в котором воевал мой отец, попал в засаду под Шяуляем и был полностью уничтожен. Раненый отец попал в плен, и его расстреляли…

— Невероятно, — прошептала Ника.

— Как видите, у меня было куда больше оснований ненавидеть Игоря. Но, как говорится, сердцу не прикажешь…

— Просто невероятно… Но зачем вы мне все это рассказали?

— Не знаю, — вздохнула мадам. — Очевидно, потому, что рано или поздно я должна была кому-нибудь это рассказать. Как сказано в Библии: «Нет ничего тайного, что однажды не стало бы явным…»

От природы сообразительная, Ника всегда умела угадывать смысл невысказанных слов. И похоже, угадала его и на этот раз.

— Знаете, у меня такое чувство, — задумчиво сказала она, — что убийство Широкова, покушение на вас и смерть вашего отца как-то связаны между собой. Но я не могу понять как.

— Все в этой жизни взаимосвязано. И порой совершенно неожиданно. Взять хотя бы то, что в охране у меня служат бывшие офицеры КГБ…

— Скажите, а этот человек… Он не мог тоже служить там в свое время?

— Возможно. Даже скорее всего… Все люди вообще делятся на два типа: одни пляшут, как марионетки, другие — дергают за ниточки. А из тех, кто там работал, выходили порой удивительные кукловоды…

Пораженная таким неожиданным совпадением, Ника со вздохом произнесла:

— Как жаль, что вы не знаете его имени…

— Нет… Но мне известно, что в теневом бизнесе России его называют Седой.

— Седой?! — оживилась Ника.

— Да. И это все, что я могу вам о нем рассказать. — «Королева металла» решительно поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. — Кстати, так звали командира наших партизан, в отряде которого воевал мой отец…

Уже в вертолете, который по распоряжению мадам должен был доставить их обратно в Вильнюс, Севка Глаголев, неплохо скоротавший время в кегельбане, удивленно спросил:

— Старуха, может, ты все-таки объяснишь, какого черта мы вообще сюда мотались?

— Объясню, Севочка, — задумчиво кивнула Ника. — Как-нибудь в другой раз.

— Ну вот, опять шпионские страсти. А мы из-за них, между прочим, на выборы опоздали, — укоризненно заметил он.

— Как — опоздали?! — спохватилась Ника. — Не может быть! — И, взглянув на часы, закричала пилоту: — Шеф, а побыстрее нельзя? Нам еще нужно успеть в российское посольство!..

Домой они прилетели на следующее утро.

В самолете Ника долго не могла уснуть и все размышляла о своем разговоре с бывшей любовницей Широкова. Несомненно, эта женщина знала гораздо больше, чем позволила себе рассказать. Но она, по ее собственному выражению, слишком хорошо знала правила игры. А эти игра никому не прощала чрезмерной откровенности.

Когда Ника, шатаясь от усталости, наконец доползла до своей квартиры, то первым делом налетела на выставленные у порога мужские туфли. Чертыхнулась. И раздраженно заглянула в спальню.

Поперек ее широкой постели блаженно и невозмутимо дрых какой-то мужик. Склонившись над ним, Ника не сумела сдержать радостного возгласа:

— Виталька! — и тотчас навалилась на милого друга с поцелуями и объятиями.

— Блин, старуха, ты что, сдурела?! — спросонья завопил тот.

— Ну слава Богу! Вернулся! Живой, — с облегчением вздохнула Ника. — А то я уже невесть что думала…

— Ага, — зевая, улыбнулся Калашников. — Если не считать, что в Питере меня пытались пристрелить, а под Мурманском сбросить с поезда…

— Не может быть!

— Фигня, — небрежно отмахнулся он. — Отбился. Как говорится, нас мало, но мы в тельняшках.

— Господи… — Ника страстно прильнула к его обнаженной груди. Только сейчас она поняла, что действительно любит этого совершенно невозможного, но все-таки необыкновенного парня. — Миленький…

— Целую неделю впустую угрохал, — усмехнулся он. — А самое главное-то здесь, в Москве, рядышком было!

— О чем ты? Я ничего не понимаю! — возмутилась Ника. Скорее потому, что даже в такие минуты этот балбес думал только о работе.

Вместо ответа Виталька нащупал что-то на туалетном столике и сунул ей в руки.

Это была небольшая плоская коробочка вроде пудреницы, в которой обычно хранили одну или две дискеты.

— Вот она, разгадка, — самодовольно заявил он. — Из-за этого убили Аленушкина. И Широкова тоже…

— Какого Аленушкина? Ты объясни толком!

Но Виталькины наглые пальцы уже беззастенчиво расстегивали на ней блузку.

— Погоди, не гони кобылу. Могу я сначала приласкать любимую женщину?..

18 июня

Новый Арбат

Люди разные нужны, люди разные важны. Особенно — в нужное время.

Неизменно расчетливый и предусмотрительный, Иван Лукич Сиромаха сделал все, чтобы оказаться именно таким нужным человеком, именно в такое нужное время. И оказался — государственным нотариусом. Более того, даже приобрел широкую известность в узком кругу своих постоянных клиентов, в число которых входили в основном банкиры, коммерсанты и прочая состоятельная публика. По слухам (опять-таки в узком кругу), среди коллег Ивана Лукича немного было людей, способных так безупречно обтяпать любое щекотливое дельце вроде наследства или недвижимости, что, как говорится, не только прокурор, но даже комарик бы носа не подточил… Потому, наверное, и стал Иван Лукич для своих клиентов поистине незаменимым человеком.

При этом жить он умудрялся до того скромно и незаметно, что невольно заслужил к себе глубочайшее уважение соседей и сослуживцев как истинный бессребреник и безупречно порядочный человек. А соседями у Ивана Лукича были, между прочим, прокурор, начальник райотдела милиции, известный адвокат и несколько бывших работников ОБХСС.

Одним словом, удивительным человеком был Иван Лукич. Тем более удивительным, что как-то незаметно для всех остальных сумел прикопить себе в одном из швейцарских банков весьма кругленькую сумму в иностранной валюте. И время от времени, также незаметно выезжая за границу, становился одним из самых уважаемых клиентов самых дорогих отелей, игорных домов и прочих публичных мест. Ну что тут еще сказать, кроме одного: учитесь, господа-товарищи…

Но бывали, что уж греха таить, в безоблачной жизни Ивана Лукича и разнообразные неприятные эпизоды. Вроде сифилиса или инфляции. Бывали, конечно. Хотя и довольно редко. Но ничего подобного тому, что произошло с ним сегодня, Иван Лукич при всей своей расчетливой предусмотрительности не мог даже вообразить.

А произошло с ним следующее. Ближе к вечеру, когда Иван Лукич, пройдя очередной круг своих ежедневных забот, уже собирался мирно отправиться домой, к нему в кабинет, располагавшийся в нотариальной конторе на Новом Арбате, вежливо постучал какой-то запоздалый посетитель.

— Войдите, — с досадой произнес Иван Лукич.

И клиент вошел. Был это средних лет моложавый мужчина, с аккуратной русой бородкой и столь же аккуратными баками, с «дипломатом» в руке и в темных очках. По виду типичный интеллигент. Вежливо поинтересовался у хозяина кабинета, тот ли он самый знаменитый Иван Лукич? А получив утвердительный ответ, неожиданно запер входную дверь и совершенно по-бандитски приставил ко лбу ошеломленного нотариуса огромную пушку с глушителем.

— А ну, падла, гони сюда новое завещание Широкова! — разом отбросив свою интеллигентность, холодно приказал посетитель. И для пущей убедительности демонстративно взвел курок.

Насмерть перепуганный, Иван Лукич принялся было лепетать, что это форменное недоразумение и еще что-то в этом роде. Но настойчивый посетитель вдруг со всего размаха взял и саданул ему пудовым кулаком по больным почкам! И саданул, заметьте, весьма профессионально. До обморока и без всяких следов. И так же холодно заявил:

— Считаю до трех. Раз… Два…

Тут Иван Лукич догадался, что это не такое уж недоразумение. А просто форменный беспредел. И тотчас вспомнил, где было припрятано у него это злополучное завещание. Недаром он был человеком предусмотрительным и расчетливым. Рассчитывая немного поживиться, тайком припрятал новое завещание одного из своих постоянных клиентов. Но подобного оборота событий решительно не предусмотрел.

— Да-да! Одну минуточку, — с пересохшим горлом прошептал Иван Лукич. И, покопавшись в массивном сейфе, выдал настойчивому посетителю требуемую бумагу.

Убедившись, что это именно то, за чем он явился, громила презрительно усмехнулся. Упрятал завещание в «дипломат». Сунул туда же свою пушку. И заметил напоследок:

— Запомни, гнида, только пикнешь — я тебя из-под земли достану…

И заметил до того выразительно, что у Ивана Лукича напрочь отшибло всякое желание не только говорить, но даже вспоминать об этом! Он бы и не вспоминал. Если бы не печень.

Читатель, разумеется, спросит: зачем ему вообще рассказывают о столь заурядном житейском эпизоде? В наше время этим едва ли кого-нибудь удивишь. А потому и рассказывают, что бывают такие неожиданные эпизоды даже в безоблачной жизни весьма предусмотрительных людей.

Усевшись в старые «Жигули», Сергей первым делом сорвал с лица идиотскую бороду и бакенбарды. Бросил в бардачок темные очки. И, расслабив узел модного галстука, принялся изучать добытое им завещание покойного шефа.

Как он и предполагал, незадолго до своей гибели Игорь Николаевич втайне от всех действительно переписал завещание в пользу исключительно своих детей. О любимой жене, оказавшейся на поверку бессовестной шлюхой, в новом его тексте Широков даже не упомянул. Зато сама Елена Витальевна после безвременной кончины любимого супруга тотчас вспомнила о прежнем завещании, согласно которому большая часть состояния покойного должна была достаться именно ей. И вовремя прибегла к услугам расчетливого семейного нотариуса.

— Вот гад, — брезгливо поморщился Сергей, вспоминая перекошенную от страха физиономию Ивана Лукича. — Пристрелить бы тебя. Да мараться неохота…

Кроме того, пристрелить гада была попросту невозможно. Ибо пистолет, с которым Сергей так успешно осуществил эту очередную дерзкую авантюру, был полчаса назад куплен в отделе игрушек одного фешенебельного магазина тут же, на Новом Арбате.

Мысленно расправившись с Иваном Лукичом, Сергей завел машину и покатил от нотариальной конторы прочь. Судьба Катиного наследства была теперь, можно сказать, у него в руках. Дело было за малым: найти саму Катю. И окончательно восстановить попранную справедливость.

Ну почему, почему он был таким беспросветным идиотом?!

Интуиция профессионального сыщика — великая вещь! Зачастую именно она вопреки всему ведет его по верному следу. А все остальное, как говорится, зависит от удачи.

Во время его блицтурне по северо-западу госпожа Удача несомненно улыбнулась Витальке Калашникову. Недаром интуиция подсказывала ему, что дела об убийстве капитана Аленушкина, Игоря Широкова и Олега Удальцова как-то между собой связаны. А по возвращении в Москву в этом не осталось больше никаких сомнений.

Разумеется, Виталька изрядно приврал, заявив Нике, что он впустую угрохал целую неделю. И вовсе не впустую! Напротив, ему удалось раскопать весьма любопытные факты. Изрядно приврал он и приуменьшая опасность, грозившую ему на протяжении этой поездки. Кто-то явно не желал, чтобы упомянутые факты стали достоянием гласности. Но кто именно, Калашникову так и не удалось выяснить. Пока не удалось…

Начать с того, что от самой Москвы за ним почти неотступно следили. Опытному «важняку» приходилось идти на поистине театральные ухищрения, чтобы оторваться от своих настойчивых соглядатаев. В конце концов, убедившись, что он не отступит, Витальку просто решили пристрелить. И пристрелили бы, не будь он сам матерым и стреляным волком.

Человек скромный, Калашников даже под угрозой смерти не стал бы рассказывать о своих подвигах. Да и что в них такого особенного? Подумаешь — слегка покалечил двух желторотых легионеров, устроивших на него охоту в отстойнике Московского вокзала в Питере? (К счастью, это оказались только легионеры.) Или пересчитал зубы трем отпетым уголовникам, которых кто-то нанял, чтобы возле Мурманска сбросить его с поезда? Обычное дело…

Куда сложнее оказалось проникнуть на базу атомных подводных лодок в Североморске, где некогда служил капитан Аленушкин. Но и с этой задачей Виталька успешно справился. А каким образом — это уж, извините, профессиональная тайна. Зато информация, которую ему удалось раздобыть, несомненно стоила всех этих шпионских ухищрений. Были же это всего-навсего… слухи! Которыми, как известно, земля полнится. Даже на секретном военном объекте. Именно они навели опытного сыщика на горячий след, по которому он немедленно и устремился сразу по возвращении в первопрестольную.

В тот же день, убедившись, что хвоста за ним нет, Калашников оказался на месте убийства Широкова. А именно — в подъезде одного из престижных домов по улице Академиа Билюгина. И, недолго думая, позвонил в квартиру бывшей любовницы убитого, небезызвестной стриптизерки из ночного клуба «Манхэттен-экспресс».

Открыла ему та же невзрачная старушка вахтерша, которая теперь, судя по всему, добровольно несла в этой квартире бессменную вахту. Подробности ее взаимоотношений с гражданкой Ворониной Калашникова совершенно не интересовали. Зато чрезвычайно интересовала сама широковская пассия. Попросту говоря, интуиция уже не подсказывала, а буквально твердила Витальке, что в день своей гибели Широков заявился сюда не только ради душевного утешения. Несомненно была у него и другая тайная цель, о которой прекрасная стриптизерка могла и не знать…

— Наташенька, голубушка, к нам опять следователь пришел! Товарищ Калашников, — представила гостя добровольная вахтерша, на которую Виталька, кажется, произвел неотразимое впечатление. — Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Это он нам того доктора посоветовал…

Но отрешенно сидевшая в кресле у окна задумчивая красавица, напротив, не проявила к нему ни малейшего интереса. Калашников сразу подметил, как она изменилась. Яркая, обольстительная красота сменилась какой-то внутренней сосредоточенностью и замкнутостью. А поблекшее лицо было озарено изнутри отблесками глубокой душевной работы. Похоже, эта девушка была значительно глубже и умнее большинства представительниц древнейшей профессии.

— Проходите… Садитесь… — так же отрешенно предложила она. — Я вас слушаю…

Виталька немедленно взял быка за рога и спросил, не оставлял ли Широков перед своей гибелью ей что-нибудь на сохранение.

— Нет, не оставлял…

— А о чем вы в тот день говорили, не помните?

— О Боге, — последовал ошеломительный ответ. — И еще занимались любовью…

Все это было сказано так спокойно и убедительно, что Калашников несколько опешил. Он чувствовал, что Воронина говорит правду. И лишний раз убедился в правоте своей интуиции.

— Скажите, Наталья Владимировна, — деликатно начал Виталька, — а вы не находили с тех пор в квартире чего-нибудь необычного? Ну, скажем, какой-нибудь предмет или бумаги, которые мог бы забыть Игорь Николаевич?

— У меня уже был обыск, — равнодушно ответила она. — Квартиру осматривала милиция и люди из охраны Игоря…

— Какие люди? — насторожился Калашников.

— Я же говорю, из охраны. Горобец Виктор Степанович и его ребята…

— А что они искали?

— Не знаю…

— И… они что-нибудь нашли?!

— Ничего…

Витальки заметно отлегло от сердца.

— А вы сами — неужели с тех пор ничего необычного не находили? Чего в квартире раньше не было?!

Воронина задумчиво нахмурила лоб.

— Может быть, это? — Девушка равнодушно приоткрыла ящик туалетного столика и вручила следователю небольшую плоскую коробочку вроде пудреницы, только побольше. — Марья Сергеевна нашла это среди моей косметики… Я ею больше не пользуюсь и попросила все выбросить. Мне неизвестно, откуда это взялось…

Нетерпеливыми пальцами Виталька схватил таинственную находку и, открыв ее, почувствовал себя полным идиотом. Внутри лежала обыкновенная трехдюймовая дискета. В таких специальных коробочках их удобно было хранить или носить с собой. Атас! И как же он раньше не сообразил?!

— Кажется, это от… как же его — кампутера, — пояснила вахтерша. — А у Наташеньки такою никогда не было. Может быть, ее покойник Игорь Николаевич ненароком позабыл?

— Да-да. Конечно, — кивнул потрясенный следователь, у которого от невероятной удачи даже закружилась голова. — Вы позволите мне забрать это с собой?

И, получив согласие, немедленно ретировался.

Выйдя на улицу, Виталька едва удержался, чтобы не пуститься в пляс. Ай да Калашников! Ай да сукин сын! Но и Широков тоже оказался не промах: чувствуя за спиной неотвратимое дыхание смерти, он предусмотрительно упрятал свою тайну в ящике с косметикой, где на эту невзрачную коробочку попросту на обратили внимания! Просто и гениально…

И теперь Витальке оставались сущие пустяки — эту кровавую тайну раскрыть…

Крылатское

Вечер

— Ну что, старуха, пора подбивать бабки? — самодовольно усмехнулся Виталька, просидев несколько часов за Никиным домашним компьютером. — Только сначала принеси мне пива и пожрать чего-нибудь… И вытряхни наконец пепельницу!

Покорная и бессловесная, как и подобает всякой женщине, когда она состоит при мужике, Ника тотчас исполнила приказание и тихонько уселась рядом с милым другом. Она буквально сгорала от нетерпения поскорее увидеть полную картину преступления. Может, это позволит наконец вычислить его организатора?

— Значит, так, — Виталька хлебнул пивка и нажал на клавишу. На экране монитора тотчас появилась фотография капитана Аленушкина с информацией из следственного дела по факту его убийства. — Примерно в конце минувшего года отставной капитан второго ранга Аленушкин Леонид Анатольевич окончательно убедился, что пресловутый концерн «Балт-Эко», где он работал в качестве эксперта, является, в сущности, мафиозной лавочкой, получающей огромные барыши на незаконных сделках с металлом. И очевидно, решил эту грязную лавочку прикрыть. За первые месяцы текущего года ему удалось незаметно собрать весомые доказательства преступной деятельности концерна. В частности, — Виталька снова нажал на клавишу, и на экране появились копии секретных документов, — любопытные факты о готовящейся продаже за рубеж крупной партии списанных атомных подводных лодок, реальная цена которых была значительно выше заявленной официально. Попросту говоря, Боровский и компания должны были прикарманить на этой сделке сотни миллионов долларов. Но, как известно, шила в мешке не утаишь. И слухи об этой сделке я собственными ушами слышал от военных моряков в Североморске… Одновременно капитаном были собраны доказательства по фактам других преступных сделок, как уже совершенных, так и находящихся в стадии подготовки. Вся добытая информация была переписана им на дискету, которую он постоянно носил с собой. В конце февраля Аленушкин наконец решает дать этой информации ход. Пишет письмо на имя Генерального прокурора России и собирается в Москву, чтобы лично вручить его адресату вместе с дискетой. Но сначала подает руководству концерна заявление об уходе. И двадцать четвертого числа прилетает к матери в Питер…

— Но почему в Питер, а не сразу в Москву? — перебила Ника.

— А ты не лезь поперек батьки в пекло, тогда и узнаешь, — ответил Виталька и для верности слегка щелкнул девушку по носу. — В Питере у Аленушкина жила мать, и он ее регулярно навещал… Итак, сразу по прилете капитан отправляется на вокзал, где и покупает билет класса СВ до Москвы. Ехать он собирался в ночь на двадцать пятое. Вечером на квартиру матери Аленушкина неожиданно звонит из Мурманска его жена и призывает капитана немедленно вернуться домой, потому что их младшая дочь серьезно заболела. Скрепя сердце Аленушкин вынужден временно отказаться от своего намерения. И в тот же день срочно вылетает обратно в Мурманск. Перед отлетом он поручает матери передать своему старому другу запечатанные в конверт дискету и письмо, надеясь, что тот в случае чего вручит их генеральному прокурору…

— Значит, капитан чувствовал за собой слежку?

— Конечно, чувствовал! Я уверен, что Аленушкин с самого начала был у службы безопасности концерна под колпаком. Они просто выжидали момент, чтобы разобраться с ним. И разобрались, едва капитан вернулся в Мурманск… Инсценировка была довольно убедительной. Не учли только одного, что пьяный ханурик, на которого пытались списать это убийство, расколется у меня на первом же допросе, не сумев толком объяснить, как именно он капитана убивал. А чтобы мы с Рощиным не раскололи этого ханурика окончательно, ему тихонько устраивают в местном КПЗ сердечный приступ. Несомненно, у того, кто за всем этим стоит, в Мурманске все очень крепко схвачено. И не только в Мурманске…

— А как же дискета капитана?

— Дискет на самом деле было две. Одну Аленушкин постоянно носил с собой. И ее изъяли у него сразу после убийства. Другая попала в руки старому другу. А именно — Ровнеру Семену Самуиловичу, президенту совета директоров коммерческого банка «Норд-вест» на Лиговке. Но вместо того, чтобы незамедлительно передать ее адресату, как он клятвенно пообещал матери капитана, господин президент решил полюбопытствовать: что же, собственно, за кот сидит в этом запечатанном мешке? Полюбопытствовал. И обнаружил нечто такое, что могло бы очень пригодиться небезызвестному господину Широкову Игорю Николаевичу, который и был его постоянным деловым партнером.

— Атас!

— Не знаю, продал он дискету Широкову или подарил, но то, что передача состоялась, — это факт. Был я у этого Ровнера. Отвратительный тип, между нами говоря. Он, конечно, напрочь от всего открестился. Но я его живо расколол. И можно сказать, по глазам понял, что дискету он таки Широкову передал.

— И что же было дальше? — нетерпеливо выпалила Ника.

— А дальше было самое интересное… В руках у Широкова неожиданно оказался «бронебойный» компромат на одного из самых крутых его конкурентов, влиятельнейшего из «крестных отцов» питерской мафии, как утверждает местный РУОП. И не воспользоваться этим было просто глупо. К такому же выводу пришел и Широков. Надо полагать, он давно точил зуб на Боровского, захватившего всю нелегальную торговлю металлом на северо-западе. Ему жизненно необходимы были новые рынки сбыта. Удобные маршруты для вывоза металла за границу… Тщательно все обдумав, Широков начинает действовать. Он выходит на контакт с Боровским и предъявляет ему ультиматум. Формальным поводом мог послужить недавний захват под Псковом широковского автопоезда с металлом, во время которого погиб один из водителей. Не удивлюсь, если выяснится, что Широков сам и организовал этот захват… Встреча состоялась на Валдае в одноименном мотеле. По информации питерских руоповцев, двадцать пятого мая туда летал на собственном вертолете Боровский. Там же видели и «линкольн» Широкова. Прижатый к стене, Боровский на словах условия принял. А на деле тут же связался с тем, кого мы называем «императором» всей этой «железной империи», вассалом которого он несомненно был…

— А разве сам Широков не был таким вассалом? — спросила Ника.

— Безусловно. Но, почувствовав свою силу, взбунтовался и, что называется, вышел из-под контроля… Широкова предупредили. Думаю, тот разговор, который случайно подслушала его дочь Катя, состоялся с ведома «императора». Не исключено даже, что Широков беседовал с ним самим. После этого разговора его мафиозное величество и принял решение Широкова замочить… Как это было проделано, мы теперь знаем. Разыграв блестящую шахматную комбинацию, «император» одним ударом убил двух зайцев. Избавился от непокорного вассала и основательно запутал следствие. Но самого главного, ради чего был убит Широков, — дискеты капитана у него так и не нашли. Почему — мы тоже знаем… Интересную роль в этом деле сыграл некто Горобец, начальник широковской службы безопасности. Уверен — это он непосредственно организовал убийство своего шефа. Выслуживался, гад. Недаром впоследствии именно Горобец так усиленно разыскивал дискету, расправился с Олегом Удальцовым и пытался расправиться с тобой. И расправился бы, если бы не вмешалась Кобра…

Виталька задумчиво сдвинул брови и закурил.

— Ума не приложу, почему она тебя спасла? Зачем следила? Торчала в Москве столько времени? Даже если Горобец был ее личным врагом, это еще не повод, чтобы «подарить» его голову тебе. И тем более рисковать из-за тебя жизнью…

— Не знаю, — пожала плечами Ника. — Может быть, это своего рода женская солидарность? (Об истинных причинах такой «солидарности» она благоразумно умолчала.)

— Одно из двух: либо кто-то из вас просто врет, либо я вообще ничего не понимаю в женщинах… Ладно, проехали. А теперь попытаемся на примере широковской лавочки воссоздать структуру всей «железной империи».

Калашников бегло пробежал пальцами по клавишам. И компьютер послушно выдал на экран монитора цветную карту России, по которой были разбросаны яркие красные точки, связанные красными нитями с Москвой.

— Это заводы, в основном металлообрабатывающие, с которыми поддерживала контакты компания «Рострейдинг», — пояснил Виталька. Согласно информации, которую тебе так ловко удалось добыть, эти постоянные и долговременные контакты обеспечивали Широкову огромную прибыль. По той же информации — все заводы акционированы. Причем любопытно, кому принадлежит львиная доля их акций, — Виталька снова застучал по клавишам. — Обрати внимание, среди имен акционеров постоянно мелькает некая Маргарет Уилсон, гражданка США. Ничего не скажешь, оборотистая бабонька! А попросту говоря, темная лошадка. Часто повторяются и другие имена таких же лошадок. А между тем сами заводы прибыльными никак не назовешь. Зарплата рабочим месяцами не выплачивается. Оборудование изношено. Инвестиций нет. Зато директора и прочие администраторы строят себе роскошные хоромы и вообще живут припеваючи, о чем неоднократно писала местная пресса. Вот для наглядности некоторые выдержки…

Теперь проследим зарубежные связи компании «Рострейдинг». — Карта на мониторе расширилась до пределов Европы. — Желтые точки — это фирмы-посредники в Прибалтике. С хозяйкой одной из них ты недавно познакомилась. Синие — компании получатели контрабандного русского металла. Как видишь, география довольно обширная: Гамбург, Амстердам, Лондон… Спасибо твоему хакеру. И конечно, компьютерным сетям. Без него мы бы никогда не узнали, что изрядная доля акций этих компаний принадлежит все той же предприимчивой леди Маргарет Уилсон. Блин, хотел бы я с ней познакомиться! Вот, наверное, завидная невеста…

Калашников допил очередную банку пива и принялся за следующую. Ника заботливо прикурила и сунула ему в зубы очередную сигарету.

— Как видишь, картина более чем впечатляющая. И это лишь на примере одной широковской лавочки. Дураку понятно, что сам Широков, при всех своих прежних связях, никогда не сумел бы организовать это дело с таким размахом, а тем более обеспечить себе надежную крышу. Чтобы вся система работала как часы, ему нужны были не только «карманные» директора заводов, продажные администраторы, свои люди в милиции, на таможне и, разумеется, в криминальной среде — необходимо было прикрытие на самом верху! И такое прикрытие у него тоже было… — На экране замелькали копии различных официальных документов, выкраденных Никой из компьютерного архива компании «Рострейдинг». — Так называемый «экспорт» металла осуществлялся совершенно легально с ведома Минпрома и Минцветмета. Более того, некоторые сделки одобрял своей подписью непосредственно сам вице-премьер! А на большинстве других стоит автограф первого заместителя министра. Мало этого, ни одно из следственных дел, в которых хотя бы отчасти была замешана компания «Рострейдинг», не было доведено до конца! Значит, свои люди имелись не только в министерствах, но в МВД и даже у нас в прокуратуре… Сама понимаешь, чтобы заарканить таких шишек и заставить их плясать под свою дудочку, нужны не просто огромные, а фантастические связи! Либо очень убедительные аргументы. Например, из архивов КГБ. Все мы грешны. И чем выше стоит человек — тем больше у него грехов… Какой же из всего этого напрашивается вывод?

— Что такие аргументы были у «императора»! — сказала Ника.

— И он очень умело ими воспользовался, — добавил Виталька. — Да, его мафиозное величество поистине великий кукловод! Сколотил огромную империю. Заарканил тысячи людей. Управлял ими, как марионетками. А сам при этом неизменно оставался в тени.

— Неужели Широков, шантажируя Боровского, не знал, что на самом деле они были вассалами одного и того же «императора»?! — удивилась Ника.

— Выходит, не знал. Скорее всего, полной структуры этой «железной империи» не знает никто, кроме самого ее создателя. Причем даже крупные вассалы, вроде Широкова или Боровского, принимая его за одного из посредников или шестерок, могли не догадываться, с кем имеют дело! В этом и заключается главная хитрость. А «император» не просто хитер — он поистине мудр. Ибо давно понял, что подлинная власть сегодня принадлежит не тому, кто наделен богатством или властными полномочиями. Но тому, кто владеет информацией. Кто, подобно Господу Богу, посвящен в тайну чужих грехов… Но мало владеть информацией. Необходимо еще уметь ею пользоваться. Быть тончайшим психологом. Плести хитроумные интриги. Знать пороки и слабости людей. Уметь незаметно подвешивать их на свои ниточки. И подвешивать намертво. Создать четко отлаженную систему, где всё и все взаимосвязаны: политики и чиновники, прокуроры и судьи, банкиры и коммерсанты, телевизионщики и журналисты, мафиозные авторитеты и уличные бандиты… И никто, решительно никто не догадывается, что он, как поется в песне, всего лишь марионетка «в ловких и натруженных руках» невидимого и скромного кукловода.

— Ужас какой-то! — ошеломленно взглянув на Витальку, произнесла Ника.

— Это не ужас, а горькая правда. И хотим мы или не хотим — нам неизбежно придется с нею считаться…

— Неужели ничего нельзя изменить?

Калашников устало вздохнул.

— Невозможно… Даже если каким-то чудом нам и удастся сорвать маску с того, кого называют Седой, — его место сразу займет другой человек. Ибо свято место пусто не бывает. И все начнется сначала.

— Но почему, Виталька, почему?!

— Потому что так устроена жизнь. Одни — пляшут. Другие — дергают за ниточки. Человеческая трагикомедия. Жаль, что я не Бальзак и не Шекспир…

— Значит, все бессмысленно? Все не имеет цены?!

— Ну почему… А как же любовь, верность, честь? Нет, старуха, есть в этой жизни и свои светлые стороны. — Виталька с облегчением потянулся. — Например, холодное пиво…

Бросив на него укоризненный взгляд, Ника молча сбросила всю добытую ими информацию на дискету, вынула ее из компьютера и, поднявшись, решительно заявила:

— Я все равно сделаю об этом передачу. И все равно пробью ее в эфир. Чего бы мне это ни стоило. Это будет настоящая бомба! А ты… Ты можешь валяться на диване и хлестать свое пиво!

Виталька невозмутимо последовал ее совету. Крякнул от удовольствия. И, развалившись на диване, заметил:

— Только не забывай, что эта бомбочка может ненароком разорвать и тебя. А в целом виде ты нравишься мне гораздо больше…

23 июня

Псковская область

«Ангели поют на небесех…» Как поют, Господи! Душа из груди рвется…

Больше всего на свете он любил это православное ангельское пение. Поистине неземное, словно отзвук райского блаженства. Любил с детства. С тех времен, когда бабушка, светлая ей память, водила его на службы в такую же маленькую деревенскую церковь под Ленинградом, где эти небесные гласы навек пронзили его детскую душу…

— Господи поми-и-луй…

Он стоял в самом углу возле алтаря, перед образом Казанской Божьей Матери. Обыкновенный старый человек, в обыкновенном скромном костюме. Такой же скромный и незаметный. И только неуловимая манера держаться и лицо выдавали в нем приезжего, горожанина.

Вокруг теснилась плотная толпа народа. Было жарко. Сухо потрескивали свечи. Слышались кашель и праздное шушуканье. Верующие, тоже в основном старики, встали, как и он, поближе к алтарю. Остальные зашли просто из любопытства — поглядеть на новую церковь.

А церковь действительно была хороша. Небольшая. Стройная. Ладная. С пятью позолоченными главками и шатровой звонницей. Расписанная лучшими столичными художниками. Загляденье, а не церковь. И построил ее он. Как уже несколько таких же деревенских церквей в самых нищих приходах. Построил не ради небесного блаженства, в которое не особенно верил. Не за благосклонность местных батюшек или сиятельных архиереев. Просто, как говорится, по велению души.

— Пресвятая Богородица, спаси-и нас…

Хор был плохонький. Несколько сгорбленных деревенских бабулек дрожащими голосами тоненько и нестройно вытягивали канон. А ему все равно слышалось ангельское пение.

Служба тянулась невыносимо долго. Сначала было освящение церкви. Потом торжественная литургия. Молебен во здравие и за упокой. Акафисты святым… В славословиях бесконечно повторявшейся ектеньи всякий раз особо поминали «создателей и благодетелей храма сего». И никто, кроме деревенского батюшки, не знал, кто был этим неназванным благодетелем. Таково было его условие. Всегда и везде.

Потом была такая же долгая трапеза в построенном по соседству с храмом уютном кирпичном домике для причта. Пожилой растроганный батюшка, из тех, что до конца дней своих безнадежно застревают в одном захудалом приходе, буквально не отходил от него: все ухаживал, не знал, как угодить. А ему от этой неуместной заботы и внимания было неловко и грустно. Грустно еще и потому, что никак не удавалось ему отыскать такого человека, с которым можно было наконец поговорить по душам — о самом главном, о сокровенном. А простоватый деревенский батюшка, который, по его собственному признанию, «академиев не кончал», для этой роли явно не годился…

Встретить такого человека ему хотелось давно, очень давно. С тех пор как он с горечью осознал непосильное свое одиночество. Но где искать его, Господи, с каким фонарем? Вдобавок уже немало лет он ни единому человеку не верил. Не мог верить. Разучился. Все без исключения люди казались ему лживыми, пустыми, суетными. Отвращало и животное их корыстолюбие… И также давно мечтал он съездить к знаменитым печерским старцам, среди которых, по слухам, встречались еще истинные святые подвижники. Сколько раз собирался — а все дела не пускали…

По окончании торжества он решил незаметно уехать. Но отец Николай, едва ли не со слезами на глазах, уговорил его остаться на ночь. И он остался. Хотелось побыть одному. Хотелось тишины и покоя. Единственным в деревне местом, где он мог всецело предаться своей одинокой тоске, была новая церковь. И, попросив у священника ключи, он снова отправился туда, якобы помолиться.

Странное это было ощущение — одиночество в тишине пустого храма под безмолвными взорами ангелов и святых, что глядели на него с образов и стен. Глядели в самую душу. Странное и жутковатое. Затеплив свечу, он долго и неподвижно стоял перед иконостасом. Вглядывался в эти молчаливые божественные лики. Закрыв глаза, думал о своем. Вспоминал Веру… Молиться он не умел. Хотя знал наизусть едва ли не половину молитвослова, который наравне с Библией неизменно перечитывал, наслаждаясь ею возвышенным древним слогом. А молиться не мог. Сколько ни пытался — сердце оставалось каким-то безжизненным и холодным, словно ледышка.

Задумавшись, он не сразу заметил, что свеча, поставленная им на канон в память о жене, не догорев и до половины, угасла. А заметив, опечалился. Плохонькие были свечи. Самые дешевые. И горели плохо. Привезти из Москвы хороших ему в спешке как-то не пришло в голову…

С тяжелым сердцем он направился к свечному ящику. Выбрал из хлипких, кровавого воска, кустарных свечей несколько самых лучших. И, возжигая от лампадки, расставил по всему храму. От их веселых пляшущих огоньков на душе у него заметно потеплело. И одиночество не казалось больше таким непосильно горьким.

Стало даже немного жарко. Вынув из кармана платок, он уже собирался вытереть увлажнившиеся ладони. Но вдруг до глубины души содрогнулся от холодного и невыразимого ужаса. Руки у него были в крови! Опять — опять это страшное мучительное наваждение!

Комкая платок, он принялся брезгливо и поспешно вытирать свои окровавленные ладони. Но все было тщетно. Проклятая кровь словно намертво прилипла к его рукам и не оттиралась. Господи, что же это? Почему? Неужели он сошел с ума?!

Объятый ужасом, он выбежал из пустого храма и ворвался в просторный и чистый деревенский дом, который им с шофером выделили для ночлега. Шофер, средних лет молчаливый японец, способный при необходимости заменить собою целый взвод первоклассных охранников, едва взглянув на него, сразу все понял. Он всегда без слов понимал своего хозяина. Без слов выполнял любые его желания. Вот и сейчас, поспешно уложив старика, он принялся поить его какими-то мудреными тибетскими снадобьями, негромко бубнить то ли молитвы, то ли заклинания. Но в душе уже давно знал, что хозяину ничем не поможешь. Что этот необъяснимый и жестокий недуг очень скоро окончательно лишит его рассудка…

Через полчаса ему стало заметно легче. Он по-прежнему боялся взглянуть на свои руки, но чувствовал, что крови на них больше нет. И чтобы немного отвлечься, попросил Ясукити, или Яшу, как он его называл, включить ему телевизор. Японец молча исполнил приказание. И, поклонившись, бесшумно вышел из горницы.

По телевизору, как всегда, показывали всякую дребедень. Реклама, «мыльные оперы», третьесортный голливудский боевик и бездна всяческой болтовни на псевдоактуальные темы. Наконец он сделал выбор в пользу одной из программ, где шла сусальная видеозарисовка о Швейцарии. Сразу вспомнил свой маленький домик в Монтрё. И сразу захотел туда поехать — отдохнуть от России, ее бесконечных и нелепых проблем…

Затем началась популярная телепередача, которую он хоть и не любил, но все-таки регулярно смотрел. Особенно в последнее время. Но с первых же минут ему словно нож вонзился в сердце. Ибо передача эта была про него! И называлась она «Властелин марионеток».

Нет, имя его, конечно, так и не было упомянуто. (Это было просто невозможно в силу определенных причин.) Зато прозвучало немало других куда более известных и громких имен. Прозвучали сенсационные откровения, подкрепленные не менее сенсационными фактами. Взорвалась бомба! И можно было не сомневаться, что этот взрыв отзовется вскоре сокрушительным эхо…

И хотя имя его ни разу не было упомянуто, а сама бомба формально предназначалась для других, ему было ясно, совершенно ясно, что автор и ведущая, которую он по старинке продолжал называть «попрыгунья-стрекоза», метнула ее именно в него! Она совершила невозможное. Заглянула туда, куда до сих пор не смел заглядывать ни один смертный. Вернее, ни одна жалкая кукла в образе человека, над которыми он тайно властвовал и которых в душе презирал.

Досмотрев передачу, он с каменным лицом тотчас выключил телевизор. Сухо окликнул Ясукити и велел принести ему из машины спутниковый телефон. Японец молча исполнил приказание и вышел.

Сняв трубку, он несколько минут невидящим взглядом смотрел в пространство перед собой. В глазах у него зловеще вспыхивали отблески темного пламени, бушевавшего в эти минуты в его душе. Когда пламя утихло, он презрительно усмехнулся. И принялся хладнокровно набирать один за другим какие-то ему одному известные телефонные номера. Он был еще жив. И эти жалкие марионетки были еще ему послушны!

24 июня

Крылатское

На следующее утро на голову Ники обрушился шквал телефонных звонков. На бедную ее голову, которая после вчерашнего немилосердно трещала. (Накануне вечером, чтобы снять напряжение, Ника воспользовалась коньячком и, похоже, изрядно перебрала…)

Это был настоящий торнадо. Казалось, ей звонили все, кто вообще знал или сумел раздобыть Никин домашний номер. Звонки раздавались без перерыва, так что телеведущей приходилось отвечать по городскому и сотовому телефонам одновременно. Не отвечать вовсе Ника и рада бы, но не могла, поскольку ее живо интересовала реакция на вчерашнюю «бомбу».

Реакция эта оказалась в основном двух типов. Одни поздравляли Нику и хвалили ее за смелость. Другие, напротив, ругали за дерзкое безрассудство. Самые дальновидные заранее предлагали ей свою помощь в поисках новой работы или места, где она могла бы укрыться от мести всесильной мафии. Были и звонки с угрозами. Какие-то гнусные мужские голоса откровенно пообещали оторвать Нике голову и советовали предусмотрительно запастись гробом. И конечно, звонили журналисты, которые горели желанием немедленно взять у нее интервью для самых разнообразных газет и журналов.

Вопреки Никиным ожиданиям звонков из Генпрокуратуры или МВД так и не последовало. Пока не последовало. Зато сквозь этот телефонный ураган неожиданно прорвалась Кэри Лайонс и наповал сразила подругу совершенно ошеломительной новостью:

— Привет, старуха! Поздравляю, это было очень клево, — заявила она. — А сейчас ты будешь при-ка-лы-вать-ся. Угадай, кто здесь у меня дома? Нет… Катя. Катя Широкова!.. Конечно, не шучу!.. Она видела твою передачу и хочет рассказать тебе что-то очень важное…

Это было просто невероятно! Оказалось, на прошлой неделе англичанка случайно нашла Катю среди наркоманов в каком-то грязном притоне. И с тех пор девушка жила у нее. Они даже успели подружиться… Сама Ника за всеми своими хлопотами временно упустила из виду поиски исчезнувшей дочки Широкова. И теперь появление такого важного свидетеля давало ей, возможно, единственный реальный шанс довести свое расследование до конца. Поистине удача покровительствует смелым!

— Кэри, слушай меня внимательно! Пусть Катя никуда не выходит! Да. Оставайтесь дома. Я сейчас приеду! Только позвоню моему другу из прокуратуры. Все. Ждите…

Охваченная нетерпеливой лихорадкой, Ника тотчас принялась названивать Витальке. Но у того было занято. Не исключено, что он уже получал по телефону суровый нагоняй от собственного начальства…

Сказать по правде, из-за всей этой истории с передачей между ними случилась неожиданная размолвка. В последний момент Калашников решительно высказался против. И даже пытался убедить Нику отказаться от своего намерения. В ответ девушка сгоряча обозвала его трусом и заявила, что все равно не отступит. На том и расстались. Виталька обиделся и уехал к себе. А Ника почти неделю ему не звонила.

Наконец она до него добралась, выпалила как ни в чем не бывало эту сенсационную новость и заявила, что немедленно едет на встречу с Катей.

— Значит, так, никуда ты не поедешь, — выслушав ее, твердо возразил Калашников. — А сначала дождешься меня. И мы поедем вместе. Все поняла, старуха?

Разумеется, она все поняла. Но ждать его была решительно не намерена. Слово за слово — и они снова поругались. Ника была упряма. Виталька ничего не хотел объяснять. В конце концов девушка просто бросила трубку и отправилась завтракать…

Последний звонок достал Нику уже в дверях. Звонил Мостовой, который, между прочим, находился в отпуске. Именно благодаря этому Нике удалось без особых хлопот пробить в эфир свою «бомбу». Холодно и официально Виталий Сергеевич предложил ей немедленно явиться на студию. «Началось», — обреченно подумала Ника. Невозмутимо ответила, что приедет, и вышла из квартиры.

Спускаясь в лифте, она мысленно прокручивала в голове план дальнейших действий. И запоздало корила себя за то, что опять поругалась с Виталькой…

На площадке первого этажа Ника, что называется, нос к носу столкнулась с тремя здоровенными бугаями в белых халатах. Один из них держал в руке складные носилки. Очевидно, кому-то в подъезде срочно понадобилась помощь. Но, встретив их ледяные, цепкие взгляды, Ника внезапно поняла, что никакие это не санитары! Не бывает у санитаров таких безжизненных глаз, похожих на зияющие дула. Глаз профессиональных убийц. Но поняла это слишком поздно.

На мгновение опешив, Ника внезапно сделала отчаянный выпад и зверски саданула одному из них ногой в пах! Громила взвыл. Загремели упавшие носилки. Но остальные двое стремительно и молча навалились на нее. До хруста заломили руки. Сунули в лицо какую-то пахучую гадость. И Ника тотчас потеряла сознание…

… В отличие от своей подруги Калашникову не пришлось в это утро выслушивать шквал телефонных звонков с поздравлениями или угрозами. Ему, разумеется, тоже позвонили. Но гораздо раньше. Посреди ночи. И позвонил сам Царь.

— Ну что, коллега, признавайся, это твоя работа? — устало спросил Алексей Михайлович.

Виталька сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. А когда до него наконец дошло, напрочь открестился от выходки ретивых телевизионщиков.

— Ты мне, как говорится, мозги не пудри, — обиделся Рощин. — Будто я не знаю, с кем ты, мерзавец, шашни завел… И где ты ошивался целую неделю… Не доверяешь мне — и дурак! Хочешь верь, хочешь не верь — не я тебя от этого дела отстранил. Наоборот, выгораживал, пока мог. Эх, да что с тобой говорить!..

— Ладно, Михалыч. Только без обид… Правда ваша, — сдался Виталька.

— Ах ты сукин сын, — с облегчением вздохнул Тишайший. — Всех подчистую обставил…

— А что я? Это все она… Между нами, на редкость головастая баба…

— Ага. Заливай дальше… Ты вот что. — Голос Рощина неожиданно стал очень серьезным. — Лучше скажи, дискета капитана у тебя? Есть там какая-нибудь информация к размышлению?

Поняв, что запираться бесполезно, Виталька выложил свои карты.

— Дискета в надежном месте… А насчет информации, думаю, на сотню томов следственного дела хватит… Смотря кто за него возьмется…

Алексей Михайлович его прекрасно понял. Понял и сам Калашников, что Царь по-прежнему является его надежным союзником, которому можно полностью доверять.

— В общем, так, Виталий. О дискете чтобы никому ни слова. Запомни, ты в отпуске. И ко всему этому никакого отношения не имеешь. Попробую тебя как-нибудь выгородить…

— Делать-то что будем, Михалыч? Похоже, у этих орлов в нашей лавочке крепкая лапа. И не только в нашей…

— Думаю, надо подключать к этому делу ФСБ. Есть у меня там один верный человечек. А ты пока ложись на дно и не высовывайся. При необходимости мы сами с тобой свяжемся… И вот еще что, голуба моя, побереги ты эту свою зазнобу. Очень уж она у тебя горячая…

Именно об этом он с утра пораньше и размышлял, когда ему внезапно позвонила Ника. Появление дочери Широкова оказалось для него таким же приятным сюрпризом. Похоже, расследование выходило наконец на финишную прямую. Но куда больше встревожило его поведение самой Ники, которой сейчас явно не следовало мотаться по городу. По крайней мере, в одиночку…

Едва она бросила трубку, Виталька молниеносно собрался и полетел в Крылатское. Им поневоле овладело недоброе предчувствие. В эти минуты Калашников жалел лишь об одном: что его верный «харлей» значительно уступал по скорости самолету…

Зарулив во двор, он едва не налетел на машину «скорой помощи», которая выворачивала на улицу. Чертыхнулся и погрозил ее водителю кулаком.

Возле Никиного подъезда стояла какая-то бабулька с хозяйственной сумкой и сокрушенно качала головой.

— Надо же, такая молодая… — заглушив мотоцикл, услышал Виталька.

— Кто? — с тревогой спросил он. — Что случилось, бабушка?

— Да знаменитая наша. С десятого этажа. Которая в телевизоре выступает. Только что увезли с сердечным приступом…

— На «скорой»?!

— На «скорой», милок, на «скорой»…

Виталька громко выругался. Ударом ноги снова завел свой мотоцикл. И, лихо развернувшись, с ревом рванул со двора. Он знал, просто чувствовал, что это должно было случиться. И все равно опоздал — опоздал на какие-то две минуты!

К счастью, «скорая» не успела далеко уйти. Вылетев на улицу, Калашников сразу ее увидел и резко прибавил газу. «Харлей» взревел на всю округу, словно дикий зверь, и, вскинувшись на дыбы, устремился в погоню.

Это была не гонка, а полный атас! Сумасшедшая и отчаянная, точно в каком-нибудь захватывающем боевике. С той лишь разницей, что все происходило на самом деле. Заметив погоню, водитель «скорой» включил сирену и помчался, распугивая встречные машины, посреди улицы. Виталька не отставал. От волнения он совершенно потерял голову. Отставать ему было никак нельзя. Нельзя было и остановиться, чтобы прибегнуть к помощи милиции. Потому что за это время Нику могли перебросить в другую машину — и поминай как звали. Все могли. За ними не заржавеет.

Под истерические вопли сирены они выскочили на Рублевское шоссе и рванули на полном ходу из города. Встречные и поперечные заранее уступали им дорогу. Оглушенный ревом мотора, Виталька пробовал обойти «скорую». Но опытный водила у нее за рулем ловко его подрезал и несколько раз едва не протаранил. Так что Калашникову оставалось только висеть у «скорой» на хвосте. И задыхаться от бессильной ярости. Он не помнил, сколько продолжалась эта бешеная гонка. Не замечал шарахавшихся в стороны машин и пешеходов, мелькающих домов, улиц, перекрестков. Все, что он видел, — это лишь проклятый белый фургон, в котором была Ника. Все, что понимал, — это что ее необходимо любой ценой оттуда вытащить…

Наконец они вырвались из города. Нырнули под эстакаду авторазвязки на кольцевой. И, набирая скорость, помчались мимо престижных коттеджей и дачных поселков. Теперь Виталька уже в прямом смысле висел у «скорой» на хвосте. При желании он даже мог дотянуться до нее рукой. Но что дальше? Не сражаться же с этими ублюдками голыми руками?! Тем более что у них почти наверняка были пушки.

Внезапно «скорая» на полном ходу заложила крутой вираж и свернула на пустынную двухполоску, уходящую в глубину соснового леса. Виталька несколько поотстал. И правильно сделал. Потому что в следующее мгновенье задняя дверь фургона взлетела кверху и Калашников увидел трех бритоголовых громил в белых халатах, а за ними носилки, на которых лежала Ника. Но тут один из бритоголовых вскинул короткоствольный омоновский автомат и полоснул по «харлею» прицельной очередью. Железный конь неожиданно споткнулся. И Виталька почувствовал, что летит кувырком через голову вместе с мотоциклом…

Ника пришла в себя от зверского холода, который в прямом смысле пробирал ее до костей. Все тело мучительно ныло, точно она несколько часов провисела на дыбе. И вдобавок кружилась голова. Похоже, ее на время отключили какой-то вонючей гадостью. Что было дальше, Ника решительно не помнила. Главное — она была еще жива. А это само по себе внушало надежду.

Открыв глаза, Ника обнаружила, что лежит на ледяном кафельном полу в огромном полутемном подвале. Тишина здесь стояла поистине мертвая, как в могиле. Шершавый бетонный потолок скупо освещала тусклая голубоватая лампочка. Вокруг громоздились металлические конструкции, похожие на спортивные тренажеры.

Попробовала встать. Но тут же кто-то резко дернул ее за руку, и она со стоном рухнула на колени. Присмотревшись, Ника поняла, что ее левое запястье было приковано наручниками к железному кольцу, торчащему из кафельного пола. Значит, это тюрьма! Тюрьма, которая, возможно, станет ее могилой…

Ника не помнила, сколько времени она провела в беспамятстве. Не знала, утро сейчас или вечер. Бритоголовые тюремщики предусмотрительно сняли с нее часики. Спасибо, что еще не раздели. Иначе она вообще бы тут околела. Усевшись на полу и обхватив колени руками, Ника, дрожа от холода, неизбежно впала в уныние. Ясно было, что самой ей из этого переплета не выбраться. И почему она не послушалась Витальку? Почему всегда и во всем поступала по-своему?!

«Дура баба, — ругала себя Ника. — Дурой родилась, дурой и помрешь…» И похоже, это была для нее единственная реальная перспектива.

Часы тянулись невыносимо долго. Вскоре Ника совершенно закоченела и почти не чувствовала собственного тела. Встать на ноги и немного размяться она не могла. Оставалось разве что ползать на четвереньках вокруг проклятого кольца. Или окончательно замерзнуть в этом подземелье.

Будь у нее хотя бы обыкновенная шпилька, Нике, может быть, удалось бы освободиться от наручников. Но шпильки не было. Как не было вообще ничего. И все же непослушной рукой Ника тщательно проверила карманы. Затем прощупала складки своей джинсовой куртки. И вдруг едва не вскрикнула от радости — под отворотом воротника была пришпилена небольшая английская булавка. Какое счастье, что тюремщики ее не обнаружили!

Сразу воспрянув духом, Ника принялась ковырять булавкой в замке приковавших ее к полу стальных браслетов. Пробовала и так и эдак. Но вскоре убедилась, что взломщик из нее никудышный. Подлый замок не поддавался. Окончательно потеряв терпение, Ника в сердцах резко крутанула внутри его острием булавки. Раздался легкий щелчок. И она с радостью ощутила себя свободной. Выдернула руку и принялась растирать онемевшее запястье. Ну слава Богу! Теперь нужно попытаться отсюда выбраться…

Но тут послышался металлический лязг отпираемого снаружи замка. И спустя мгновение тяжелая железная дверь подвала со скрипом отворилась, явив три стоявшие на пороге зловещие фигуры. Ника едва успела броситься на пол и сделать вид, что она по-прежнему «сидит на крючке».

Ослепив девушку, под потолком неожиданно вспыхнули и загудели лампы дневного света. Послышались тяжелые шаги. И вскоре Нику окружили три уже знакомых ей бритоголовых мордоворота. Затем появился четвертый. Невысокий плюгавенький мужичок кавказского типа, с козлиной физиономией и толстыми слюнявыми губами. Судя по всему, именно он и был здесь хозяином.

Увидев Нику, слюнявый злорадно усмехнулся и презрительно бросил:

— Здравствуй, красавица. Хорошо отдохнула?

— А пош-шел ты… — брезгливо скривилась Ника.

— Вах, какая ты грубая. А еще по «ящику» выступаешь… Ничего, скоро ты у нас запоешь по-другому… — И, повернувшись к мордоворотам, насмешливо поинтересовался: — Ну что, братцы, может, сначала пропустим ее по разику, а? — Бритоголовые глумливо осклабились. — Кто первым будет? Валяй ты, Степа…

Один из громил принялся невозмутимо расстегивать брюки. Вынув предмет своего мужского достоинства, демонстративно поднес его к Никиному лицу и стал нетерпеливо разминать пальцами.

— Гера, Лимон, помогите девочке раздеться, — усмехнулся слюнявый. — А то у Степы на нее не стоит…

Двое мордоворотов недвусмысленно потянулись к ней.

Поняв, что промедление воистину смерти подобно, Ника пружиной вскочила на ноги и в боевом прыжке с яростным криком отшвырнула обоих двойным ударом кулака и пятки. Недаром она столько лет прилежно занималась карате!

Явно не ожидавшие такого поворота, громилы со стоном разлетелись в стороны. Третий на секунду растерялся. И тотчас получил сокрушительный удар в самое уязвимое место, которое так легкомысленно обнажил.

— Мочите ее! — истерически завопил слюнявый, трусливо укрывшись за ближайшим тренажером. — Дебилы! Придурки! Козлы!!!

Воодушевленная победой, Ника уже хотела заткнуть ему пасть. Но куда сильнее привлекала ее открытая настежь железная дверь подвала. Мастерским выпадом она отправила в нокдаун одного из очухавшихся громил. Ловкой подсечкой сбила с ног второго. И под отчаянные вопли слюнявого молниеносно бросилась к выходу.

Там за дверью оказалась тускло освещенная крутая лестница. Ника, словно кошка, сиганула по ней наверх. Повернула за угол. Но вдруг, даже не успев ничего осознать, налетела грудью на приклад помпового ружья и кувырком скатилась обратно.

Затем началось избиение младенцев в Вифлееме. Скорчившись на полу и потеряв сознание от боли, Ника уже не чувствовала тупых ударов, которые сыпались на нее буквально со всех сторон. Очухавшиеся мордовороты с лихвой сорвали на ней злость за свое попранное мужское достоинство. Не исключено, что они и вовсе забили бы ее насмерть, если бы их не остановил поросячий возглас слюнявого…

Ника очнулась от невыносимой боли. Все ее тело просто разламывалось. Левый глаз заплыл. Губы распухли. Во рту стоял кисловатый привкус крови. Руки ее были заломлены кверху и пристегнуты браслетами, очевидно к стене подвала. Вдобавок ко всему, она совершенно заледенела.

Разлепив веки, Ника поморщилась от боли и яркого света. Огляделась. И внезапно осознала, что она висит совершенно голая на каком-то крюке наподобие говяжьей туши, а ее связанные ноги с трудом достают пальцами до пола. Неподалеку мирно восседал в кресле один из громил. Однако теперь на коленях у него лежал куцый омоновский автомат.

Ника глухо застонала.

Мордоворот повернул голову и злорадно усмехнулся.

— Очухалась, с-стерва… Погоди, сейчас мы с тебя шкуру спустим…

Вскоре в подвал снова вошли остальные двое бритоголовых, за спинами которых трусливо прятался слюнявый.

Увидев Нику, тот заметно осмелел, обнажил в кривой усмешке гнилые зубы и, развалившись в кресле, принялся откровенно ее разглядывать.

— Хорошая девочка, правда, братцы? Жаль, недолго проживет. И такая крутая… По-моему, самое время немного развязать ей язык. Пока Седой не приехал. Степа, Лимон, готовьте инструменты…

Двое громил незамедлительно подкатили к Нике небольшой больничный столик на колесиках, покрытый белой простыней. Затем один из них эту простыню сдернул. И Ника увидела целый набор разнообразных инструментов наподобие хирургических, но едва ли предназначенных для оказания медицинской помощи. Тут же лежали паяльник, электродрель и какой-то прибор с электродами.

Девушка ошеломленно огляделась. И внезапно с ужасом поняла, куда именно она попала. Металлические конструкции, которые она поначалу приняла за спортивные тренажеры, на самом деле представляли собою разнообразные орудия пыток. А сам подвал оказался настоящим застенком, которому вполне могли бы позавидовать труженики святой инквизиции! Оставалось только догадываться, какие изощренные пытки ожидали здесь тех, кто сюда попадал. И уж вовсе не приходилось сомневаться, что никто из них живым отсюда не вышел…

— Приступайте, ребята, — распорядился слюнявый. Невозмутимо закурил. И приготовился к созерцанию любопытного зрелища. — Начнем, пожалуй, с электрошока.

Прикрепив к обнаженному телу девушки несколько электродов, Степа включил стоявший на столике электроприбор и выжидательно взглянул на своего хозяина.

— Так где ты спрятала дискету капитана? — насмешливо спросил кавказец. — Молчишь? Ничего, это ненадолго. Степа…

Ника вскрикнула и содрогнулась на крюке. Мощный электрический разряд потряс все ее тело и обжег изнутри пронзительной болью. У нее потемнело в глазах.

— Не отвечаешь? — сквозь эхо собственных криков послышался ей насмешливый голос слюнявого. — Тогда пеняй на себя. Ну что, братцы, пора наверное приступать к вскрытию…

Оглушенная болью, Ника уже почти ничего не видела и не слышала. Только успела ощутить леденящее прикосновение одного из инквизиторских инструментов. Потом до нее долетел глухой хлопок наподобие выстрела. Какой-то шум и невнятные крики на лестнице. И Ника потеряла сознание…

Окруженный кирпичной стеной в полтора человеческих роста, угрюмый трехэтажный особняк с узкими бойницами стрельчатых окон напоминал неприступную крепость. Он стоял возле самого леса, на отшибе недостроенного коттеджного поселка. И единственный тут имел вполне обжитой вид.

Выглянув из кустов боярышника, Виталька с первого взгляда убедился, что он у цели. Если Ника была еще жива, искать ее следовало именно здесь. Постаравшись незаметно подползти как можно ближе, Калашников принялся из укрытия наблюдать за домом, а заодно обдумывать план предстоящего спасения Ники.

Недаром говорили, что он родился в рубашке. Сколько раз только чудо спасало его от неминуемой смерти! И в Афгане, где Виталька служил в армейской разведке; и на этой поистине сумасшедшей работе… Чудо спасло его и теперь. Ничем иным просто невозможно было объяснить тот удивительный факт, что ни одна из выпущенных в него пуль Калашникова даже не зацепила! И при падении с мотоцикла он совершенно, вернее почти, не пострадал. Чего нельзя было сказать о его боевом «Харлее», которому, увы, изрядно досталось…

Убедившись, что его железный конь нуждается в серьезном «лечении», Виталька спрятал его в придорожных кустах и, прихрамывая, устремился в погоню за «скорой». Шансов догнать ее у него, в сущности, не было. Ибо неизвестно, куда вела эта дорога и куда именно мог свернуть с нее проклятый фургон. С таким же успехом можно было искать иголку в стогу сена. Но искать было нужно. Потому что от этого зависела Никина жизнь.

И тут на выручку Калашникову снова пришел случай. Водители нескольких остановленных им встречных машин в один голос подтвердили, что видели на дороге «скорую помощь». А один даже сообщил, что на ближайшей развилке она свернула направо. Поспешно ковыляя по следу, Виталька скоро оказался на уходящей в глубину леса узкой гравийке, на которой вполне отчетливо читались следы автопокрышек. Эта гравийка и вывела его на обширную захламленную вырубку, где мрачно громоздились недостроенные дворцы «новых русских»…

Разглядывая особняк, Калашников сразу отметил, что охрана его была организована, как говорится, на высшем уровне. Все подходы к дому насквозь просматривались телекамерами, установленными на каждом углу. По верху забора тянулась колючая проволока, через которую наверняка был пропущен электрический ток. Вдобавок на возвышавшейся над черепичной крышей небольшой башенке постоянно торчал часовой. Сколько людей находилось в самом здании и как они были вооружены — а сомневаться в этом тоже не приходилось, — и вовсе оставалось загадкой…

Поразмыслив, Виталька пришел к выводу, что в одиночку, и притом голыми руками, ему эту настоящую мафиозную крепость, понятно, не взять. Можно было вернуться в город и попытаться организовать подкрепление. Но такая потеря времени означала для Ники почти верную смерть. Что же делать, черт побери! Ведь должен, должен быть хоть какой-нибудь выход?!

И выход нашелся. Тщательно и незаметно обшарив бесхозную строительную площадку, Калашников, помимо разнообразной техники, обнаружил там запертую передвижную бытовку. В два счета взломал хлипкий замок и юркнул внутрь. И тут ему снова улыбнулась госпожа Удача. Кроме промасленной рабочей одежды, Витальке посчастливилось найти отличный сапожный нож наподобие мачете. Негусто, конечно, но уже кое-что. И в голове у него тотчас созрел отчаянно дерзкий план…

Громила на вышке первым заметил приближавшийся к дому небольшой трактор Т-16, за рулем которого сидел какой-то работяга в грязной спецовке и оранжевом шлеме на голове. В кузове машины колыхалась рыхлая груда чернозема. Насторожившись, громила тотчас сообщил об этом по рации дежурившему у ворот часовому. Никаких работ на замороженной стройплощадке уже давно не велось. И появление этого трактора выглядело хоть и не угрожающим, но довольно странным.

Треща на всю округу наподобие мотоцикла, трактор остановился у ворот. Замызганный работяга, даже не заглушив мотор, лениво выбрался из кабины и постучал в железную дверь проходной.

— Есть кто живой? — пропитым голосом окликнул он.

— Чего надо? — грубо отозвался, выглянув в откидное тюремное окошечко, бритоголовый мордоворот.

— Хозяин дома?

— Нету хозяина. И вообще, вали отсюда, пока цел…

— Ты чего, мужик, в натуре? — обиделся работяга. — Я ж землю привез! Классный чернозем. Цветочки садить. Херню всякую подзаборную. Хозяин твой разве не заказывал?! Ты поди скажи ему, мол, Иван Степаныч прислал, как договорились…

Явно не посвященный в дела своего хозяина, часовой слегка опешил и уже хотел захлопнуть окошечко и отправиться узнавать, но работяга его опередил:

— Слышь, мужик, огонек есть? — спросил он, вынув торчавшую, по рабочему обыкновению, за ухом вонючую «беломорину». — Да погоди ты, блин! Дай сначала огоньку!

Бритоголовый неохотно извлек из кармана зажигалку и через окошечко протянул ее работяге.

Все произошло стремительно и бесшумно. Мастерским приемом заломив эту руку, Виталька что есть силы рванул ее на себя. А часовой, даже не успев вскрикнуть, впечатался лбом в тяжелую железную дверь и отключился. Ловко запустив руку в окошечко, Калашников отпер массивную задвижку и незамеченным проскользнул в расположенное у ворот небольшое здание проходной. К счастью, телекамеры над дверью не оказалось. Остальные же просматривали исключительно подходы к дому. Что давало Витальке определенный шанс выиграть несколько секунд.

Мгновенно оценив обстановку, он прыгнул за электронный пульт, откуда производилось наблюдение за всей территорией, и напрочь вырубил его вместе с мониторами. Потом вырвал торчавший у часового за поясом пистолет ТТ, связал мордоворота его собственным брючным ремнем и притаился за дверью.

Снаружи к зданию проходной уже настороженно приближался еще один громила в пятнистой маскировочной куртке. В руках у него было помповое ружье.

— Эй, Толян! Слышь? Чего там у тебя за херня?! — негромко позвал он.

Распахнул дверь и, получив рукояткой ТТ по лбу, замертво рухнул у порога.

Связав второго мордоворота, окрыленный успехом, Калашников схватил его помповое ружье. Это оказался «бронебойный» пятизарядный «маверик» 12-го калибра, из которого можно было наповал завалить слона. Наконец-то Виталька ощутил себя по-настоящему вооруженным! Сбросил дурацкий шлем. Сорвал промасленную робу. Распустил волосы. И, полуобнаженный, играя налитыми мускулами, сделался похож на знаменитого Рембо, только в российском варианте.

— Ну, держитесь, гады! — криво усмехнулся он, передернув затвор «маверика»…

Часовой на вышке либо спустился вниз, либо отвлекся на мгновение. Но факт в том, что, когда Виталька бесшумно, как индеец, в два прыжка пересек двор и прижался к кирпичной стене особняка, его, как и прежде, никто не заметил и тревоги не поднял. Впрочем, он и сам предпочел бы обойтись без лишнего шума. И на всякий случай выхватил нож, который был примотан жгутом к его правой ноге повыше щиколотки.

С ножом в одной руке и «мавериком» в другой Калашников так же ловко проскользнул на опоясывающую здание крытую галерею и притаился за одним из стоявших там полосатых шезлонгов. И как оказалось, вовремя. Потому что из-за угла тотчас появился новый громила в маскировочной куртке с омоновским автоматом в руках. Подозрительно огляделся. И вдруг судорожно передернул затвор. Но явно опоздал. В воздухе со свистом промелькнул нож. Громила выронил автомат и схватился за горло, хрипя и захлебываясь собственной кровью.

А Виталька, интуитивно почуяв опасность, резко бросился на деревянный пол и откатился в сторону. Одновременно с другого конца галереи наотмашь хлестнула длинная автоматная очередь и вдрызг распотрошила ни в чем не повинные пустые шезлонги. Калашников притворно взвыл и вскинул свой «маверик». Привлеченный его криком, из-за угла галереи неосторожно высунул голову еще один мордоворот с автоматом. Громыхнул выстрел. И любопытная голова разлетелась кровавыми брызгами, словно лопнувший помидор.

Передернув затвор, новоявленный Рембо высадил прикладом узкое окно в башенке выходившей на галерею винтовой лестницы и живо сиганул внутрь. По всему дому уже слышались тревожные крики и топот бегущих ног. И спустя мгновенье на Витальку едва не налетел катившийся сверху часовой. Выстрел из помпового ружья, громыхнувший наподобие пушечного залпа, мигом разворотил ему грудную клетку. Отброшенный к стене, громила машинально вытянул руки, словно взывая о помощи. Но Калашникову некогда было разбираться с ним. У него оставалось лишь несколько минут, чтобы найти и освободить Нику, пока эти ублюдки не спохватились и не перерезали ей горло.

С ружьем наперевес он бросился внутрь дома. Метался сломя голову по каким-то бесконечным коридорам и лестницам. Вставал и падал, едва успевая передергивать затвор и палить без разбору во все, что двигалось. Сначала из «маверика». Потом из ТТ. Разумеется, отовсюду палили и в него. На Витальку дождем сыпались брызги стекла и лохмотья штукатурки, клочья обоев и обломки мебели. Становилось жарко. Впрочем, в Афгане бывало и погорячее…

Потом кто-то из мордоворотов сумел-таки его зацепить. Зажимая простреленную левую руку, Калашников скатился по мрачной бетонной лестнице в подвал, где, как ему казалось, должны были спрятать Нику, и тут же столкнулся лицом к лицу с одним из бритоголовых, который еще на дороге стрелял в него из автомата. То же самое он намеревался проделать и теперь. Но Виталька, шмальнув в упор из своей пушки, снес ему половину черепа…

Зрелище, которое представилось спустя мгновение его глазам, было, что называется, не для слабонервных. Посреди ярко освещенного подвала, откровенно напоминавшего камеру пыток, висела на крюке голая Ника, и какой-то омерзительный кавказец, прячась за нею, держал возле горла девушки блестящий никелированный скальпель.

— Не подходи! — истерически завопил он. — А то я ей глотку перережу!!!

Но Виталька и не думал подходить. Он просто вскинул пистолет и всадил в лоб этому подонку последнюю пулю…

…Что произошло дальше, и Ника, и Виталька решительно не помнили. Сознание вернулось к ним, когда оба уже мирно лежали рядышком на траве под соснами. Вокруг, глухо переговариваясь, также мирно бродили какие-то люди.

Открыв глаза, Виталька поморщился от саданувшей в плечо пронзительной боли и смутно разглядел склонившегося над ним плечистого мужика в камуфляжке и черной маске, с прорезями для глаз.

— Ах ты с-сука, — прохрипел раненый «важняк» и потянулся здоровой рукой к горлу этой чертовой образины.

Но тот спокойно отвел его руку и миролюбиво ответил:

— Лежи тихо, парень. Свои мы… Свои…

Как выяснилось, это действительно были свои. Попросту говоря, невесть откуда взявшиеся ребята из знаменитой «Альфы», которые подоспели на удивление вовремя.

Когда Виталька начал понемногу что-то соображать, командовавший операцией сотрудник ФСБ, немолодой красивый мужчина в камуфляжке, но без дурацкой маски, показал ему свое удостоверение и представился:

— Полковник Любимов. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями… Ну и наломал же ты дров, парень! — с усмешкой добавил он.

— А чего? — удивленно озираясь, спросил Калашников.

— Четыре трупа и столько же раненых, вот чего…

Присмотревшись, Виталька заметил неподалеку лежавших на земле лицом вниз давешних своих мордоворотов, которых стерегли бравые альфовцы в черных масках. Там же лежали и несколько трупов.

— Не понял?.. Слышь, мужики… Вы это, откуда вообще здесь взялись?! — не веря собственным глазам, спросил Калашников.

— А мы вас, между прочим, уже давно пасли. Вместе с ней, — невозмутимо ответил полковник Любимов. — На всякий случай. Кабы чего не вышло… вашей помощью такое бандитское логово накрыли!.. Еще немного — и могло быть поздно…

Лежавшая рядом Ника, завернутая, как ребенок, в пятнистый плед, из которого торчали ее стройные ноги, тихо застонала, потом открыла глаза и недоуменно огляделась. Увидев ее разукрашенное лицо, Калашников не мог сдержать печальной усмешки:

— Ну ты хороша, старуха. Просто атас…

— Ой, Виталик! — обрадовалась Ника. — Где мы? Уже на том свете?

— Ага. Вот и черти. Сейчас нам сковородки принесут…

— Успокойтесь, Вероника Арсеньевна, — галантно улыбнулся полковник Любимов. — Ваша жизнь вне опасности. Как я и обещал вашему отцу…

— Что? При чем тут мой отец?! — спросила Ника, выпутываясь из своего пледа и не замечая, что она по-прежнему голая.

— Ты бы хоть запахнулась, — буркнул Виталька. — А то люди смотрят…

Только сейчас Ника заметила, что вокруг и впрямь было полно людей. Причем исключительно мужики, которые с интересом на нее поглядывали. Поспешно закуталась и густо покраснела.

— Что произошло? Я ничего не понимаю!

— Финита ля комедия, — усмехнулся Калашников. — Можешь сказать мерси своему папочке…

Между тем из подземного гаража, куда ее предусмотрительно упрятали бандиты, выкатился злополучный фургон «скорой помощи». Увидев его, Ника содрогнулась. А Виталька скорчил брезгливую гримасу. Полковник Любимов сделал приглашающий жест:

— Садитесь, ребята. Мои люди отвезут вас в больницу…

— Только не на «скорой»! — не сговариваясь, в один голос воскликнули оба.

25 июня

Лесная улица

День

Катя долго не могла поверить, что от пресловутой «дурки», или, попросту говоря, психушки, ее спас не кто иной, как Сергей. За последнее время в жизни девушки произошло столько разнообразных событий, что ее природная чувствительность изрядно притупилась. Но эта новость потрясла Катю буквально до глубины души…

Уже вторую неделю она жила у своей новой подруги, английской тележурналистки Кэри Лайонс, которая снимала двухкомнатную квартиру неподалеку от знаменитой Бутырской тюрьмы. Они познакомились в тот самый день, когда Кэри, не пожалев пару сотен баксов, напросилась в гости к «торчкам-затейникам» и до вечера беседовала с ними о нелегком житье-бытье русских «кайфоломов». Разумеется, она сразу заметила подавленную, молчаливую девушку, которая была среди этой компании настоящей белой вороной. Разговорилась с Катей. И неожиданно предложила ей перебраться к себе:

— Я живу одна. Но это ужасно скучно. Хочешь жить у меня? Может быть, вдвоем нам будет веселее?

Решив, что ей пора сменить обстановку, Катя согласилась и в тот же вечер уехала с Кэри.

Англичанка оказалась весьма гостеприимной и ненавязчивой. Видя состояние девушки, она выделила Кате отдельную комнату и с присущей европейцам деликатностью не настаивала на Катиной откровенности. Жила Кэри очень скромно и беспорядочно. Вернее, жуткий беспорядок царил в ее домашнем хозяйстве, заняться которым у журналистки вечно не хватало времени. Благодарная за приют, Катя по мере сил постаралась восполнить этот пробел. Словом, занималась тем, что добровольно взвалила на себя еще в убогом жилище наркоманов. При этом она вовсе не чувствовала себя прислугой. Напротив, ее взаимоотношения с хозяйкой были совершенно дружескими и равноправными. Несмотря на существенную разницу в возрасте, у них сразу нашлись общие темы для разговоров. И вдвоем им действительно стало веселее. Катя даже немного помогала Кэри в работе Написала по ее просьбе небольшой комментарий для будущей телепередачи «Русский кайф». (Благо эта тема была знакома ей не понаслышке.) И заслужила горячее одобрение англичанки, которая заявила, что у девушки прекрасные способности к журналистике…

Это произошло в воскресенье вечером, когда по телевидению вдруг показали специальный выпуск «Криминального канала». На Катю он произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Девушка страшно разволновалась. Она внезапно поняла, что загадочный разговор, который ей случайно удалось подслушать незадолго до гибели отца, мог быть связан с его убийством.

— Я должна с ней встретиться! — воскликнула она, обращаясь к телеэкрану, где неотразимо блистала знаменитая Вероника Некрасова. — Кэри! Я должна ей рассказать…

— Тебе нужна Ника? — вскинула брови англичанка. — О’кей. Нет проблем! Она моя лучшая подруга. Завтра утром я буду ей позвонить…

Весь следующий день Катя провела в томительном ожидании. Кэри выполнила обещание. Созвонилась с Никой и пригласила ее к себе домой. По этой причине она даже не поехала на работу. Но время шло, а звезда экрана почему-то задерживалась.

— Ничего не понимаю, — хмурилась англичанка. — Неужели у нее случились проблемы?

И снова принималась звонить своей подруге. Но ее домашний телефон упорно не отвечал.

Ближе к вечеру, когда обе уже места себе не находили от волнения, неожиданно раздался телефонный звонок.

— Привет, старуха, — услышала Кэри усталый голос Ники. — Это я…

— Where are you? What happened?![5] — воскликнула она.

— Пустяки, — вздохнула звезда экрана. — Я в Склифе… В больнице Склифософского…

— Что?!

— Не волнуйся. Со мной все в порядке… Сейчас немного подлечат. И завтра буду у вас. Все. Береги Катю. Пока…

Под впечатлением этих событий Катя всю ночь не сомкнула глаз. Наутро она встала совершенно разбитой, зато сумела более-менее подробно восстановить в памяти тот загадочный разговор, который, возможно, был причиной смерти ее отца. А около полудня к ним наконец-то нагрянула долгожданная Вероника Некрасова.

— Елки-палки! — натурально отпала Кэри, когда Ника сняла огромные солнцезащитные очки. — С кем ты воевала?!

На лице звезды экрана даже сквозь плотный грим ярко горел здоровенный фонарь. Разбитые губы заметно опухли и придавали ей некоторое сходство с негритянкой.

— Потом, старуха. Потом все объясню, — отмахнулась Ника. — Ну где Широкова?

Катя уже стояла на пороге комнаты и ошеломленно разглядывала почти неузнаваемую телезнаменитость и сопровождавшего ее приятного и мужественного парня с перевязанной рукой, похожего на арбатского хиппи. По правде говоря, в своем нынешнем виде они составляли весьма колоритную парочку.

— Кэри, познакомься, это Виталька, — представила Ника своего друга. — Кажется, я тебе о нем рассказывала…

— Калашников, — скромно добавил он.

— О, мистер Шерлок Холмс! — обрадовалась англичанка. — Очень приятно. Кэролайн… — С первого взгляда на этих двоих она, безусловно, сразу все поняла. И, укоризненно покосившись на подругу, заметила: — Ах ты шалава…

— Здравствуй, девочка, — улыбнулась гостья Кате. — Какая ты красивая, Ну, будем знакомы…

Разговор длился несколько часов. Было выпито немало чаю и, конечно, пива, которое предусмотрительно захватил Виталька.

Для начала Кэри рассказала, как она познакомилась с Катей. Затем сама девушка вкратце сообщила, при каких обстоятельствах ей удалось подслушать интересующий Нику разговор своего отца с каким-то таинственным незнакомцем.

— Я не знаю его имени, — сказала Катя. — Но, кажется, папа называл его Седым…

Виталька и Ника взволнованно переглянулись.

— Ты видела его раньше? Знаешь, как он выглядит? — в один голос спросили оба.

— Нет. Я слышала только его голос… У папы собиралось много разных людей. Но я почти никого из них не знала…

— Девочка, милая, это очень важно! Постарайся вспомнить, о чем они говорили, — попросила Ника.

— По-моему, этот человек наезжал на папу за разборки с каким-то поляком, — на современный манер ответила Катя.

— Боровским?

— Они не называли имени. Думаю, это был один из папиных конкурентов… Отец сказал, что поляк недавно перехватил у него какой-то груз. И вообще, что тот его здорово достает… Потом они говорили про какие-то железки и флот, которым будто бы торгует этот поляк…

Ника и Виталька снова многозначительно переглянулись.

— Мне кажется, папа хотел с ним разобраться, — продолжала Катя. — А тот человек убеждал его не делать этого. Говорил, что он совершает роковую ошибку и должен хорошо подумать…

— А потом?

— Потом они начали ругаться… Папа сказал, что он никого не боится. И никому не позволит делать из себя марионетку. Что он сам всех согнет в бараний рог…

— А что Седой?

— Седой называл его фарцовщиком и стукачом. Говорил, что это он сделал папу человеком. И даже отмазал его от тюрьмы…

— Ты не помнишь, он угрожал твоему отцу?

— Нет… Только спросил, не боится ли папа, что ему тоже кто-нибудь сыграет «железный марш».

— «Железный марш»?! — удивленно повторила Ника.

— Да. Он так сказал. Я это хорошо запомнила…

— И чем же закончился их разговор?

— Не знаю… Прибежал мой брат. Я не слышала, что было дальше…

— Спасибо, девочка, — поблагодарила ее гостья. — Думаю, мы скоро узнаем, кто приказал убить твоего папу…

Потом заговорили о самой Кате. И девушка с изумлением узнала о том, что произошло, пока она находилась в беспамятстве. Узнала главное: кто, рискуя жизнью, вырвал ее из лап ненавистной «скунсихи». Из когтей самой смерти…

— Не может быть! — ошеломленно воскликнула Катя. — Это Сергей?! Но почему… Почему он это сделал?

— Потому что он любит тебя, девочка. Хоть и не сразу это понял. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, — с улыбкой ответила Ника. И загадочно добавила: — Думаю, очень скоро он сам тебе все объяснит…

Наконец знаменитая гостья принялась рассказывать о своих приключениях. А Катя, прижимая руки к груди, отошла к окну и долго стояла там, ничего не видя и не слыша. Она не слышала, как в прихожей негромко и мелодично промурлыкал звонок. Не заметила, как туда ненадолго выскользнули Ника и Кэри. Девушка очнулась лишь тогда, когда чья-то смущенная рука мягко легла на ее плечо и до боли родной и любимый голос произнес нежно:

— Катя… милая…

Она порывисто обернулась и увидела Сергея. В глазах у него стояли слезы. И весь он как-то изменился. Утратив былой плейбойский лоск, сделался похожим на обыкновенного парня. Но именно таким она его и любила.

— Я люблю тебя, Катенька. Люблю больше самой жизни! — дрогнувшим голосом произнес он. Произнес так, что в эти слова невозможно было не поверить. Потому что на сей раз это была истинная правда.

Катя изумленно смотрела на него во все глаза, но видела как бы сквозь мокрое стекло, по которому струился дождь. Потом ноги у нее подкосились. И девушка, как пишут в любовных романах, «со слезами упала в его объятия»…

Тем временем Кэри и ее друзья незаметно вышли из комнаты. Они понимали, что этим двоим нужно было еще много, очень много сказать друг другу.

Переделкино

Вечер

— «Железный марш»? — изумленно повторил Арсений Эдуардович. — Он сказал: «Мы им сыграем «железный марш»?!

— Да, папа, — кивнула Ника. — Что-то вроде этого. И если это угроза, то довольно странная…

— Скорее, объявление войны, — задумчиво добавил Виталька. — Или смертного приговора…

— Папа, что с тобой? Тебе плохо? — увидев изменившееся лицо отца, с тревогой спросила Ника.

Арсений Эдуардович побледнел. И, поднявшись из плетеного дачного кресла, рассеянно ответил:

— Нет, нет… Ничего. Со мной все в порядке… Просто мне надо немного прогуляться…

Проводив недоуменным взглядом удалявшуюся по дорожке сада высокую, несколько сутуловатую фигуру отца, Ника посмотрела на Витальку. Подстреленный Рембо, он же следователь по особо важным делам, сосредоточенно любовался закатом.

— Что это с ним? — спросила девушка.

— Не знаю. Может, что-нибудь вспомнил…

Оба сидели на веранде старой генеральской дачи в Переделкине, где прошло детство Ники, — места, с которым были связаны ее самые трогательные и нежные воспоминания. Был ясный и теплый июньский вечер. В пронизанном косыми солнечными лучами обширном и запущенном саду, окружавшем уютный двухэтажный дом, весело звенели птицы. Пахло цветами и влажной землей. На соседних участках слышались музыка, бормотанье телевизора, смех и непринужденные разговоры дачников.

Ника приехала сюда по настоянию отца сразу после беседы с дочерью Широкова. Она была заметно разочарована. Рассказ Кати не только не прояснил это темное дело, а, напротив, добавил в него новые загадки. Поневоле ей пришлось рассказать все отцу, изрядно смягчая краски при описании собственных приключений. И конечно, получить от Арсения Эдуардовича вполне заслуженный и строгий выговор…

— Может, мы с тобой тоже немного пройдемся? — предложил Виталька.

— Только не по улице, — согласилась Ника. — Не хватало еще, чтобы меня увидели с такой физиономией…

Прогулявшись по саду, оба забрели в один из укромных его уголков, где стояла покосившаяся деревянная беседка. Когда Ника была маленькой, она любила играть здесь, а потом уединенно мечтать и читать книжки.

— Ты чего такая кислая? — спросил Калашников, предложив боевой подруге сигарету.

— Грустно мне, Виталик, — вздохнула Ника. — Столько сил потрачено, и все впустую…

— Ну почему впустую? Ты ведь отомстила за своего друга.

— При чем здесь я? Если бы не Кобра…

— Ты что же, предпочла бы собственноручно отрезать голову этому мерзавцу? — усмехнулся Калашников.

— Брр! — поежилась девушка при одном воспоминании об этом. — Боже упаси… Но меня преследует чувство, будто я что-то недоделала. Или могла сделать больше…

— Выбрось это из головы, старуха. Все, что могла, ты уже сделала… Такую бомбу рванула! В газетах только об этом и пишут. А еще недовольна.

— Да уж. Теперь Мостовой наверняка мне башку оторвет. Я же к нему так и не поехала…

— У тебя были уважительные причины. И вообще, перестань комплексовать. Скандалы только укрепляют популярность журналиста.

— Но ведь Седого мы так и не нашли…

— А может, так оно и лучше? — заметил Виталька. — Считай, что Седой — это призрак. Воплощение мирового зла. А зло, как известно, неискоренимо…

Ника сокрушенно вздохнула. В душе она давно пришла к тому же выводу.

— Поэтому мне и грустно… Нет, я все-таки форменная дура! Всю жизнь гоняюсь за призраками. Играю в какую-то нелепую игру, словно девочка-переросток. А сама уже почти в старуху превратилась. — Ника с досадой потрогала свои распухшие губы. — Теперь еще и разукрасили, как уличную девку… Ну кому я такая нужна? Кому?!

— Мне, — ответил Виталька и нежно обнял Нику за плечи. — Разве тебе этого мало?

— Перестань. Грешно шутить над старой одинокой женщиной, — обиделась Ника. Она попыталась освободиться, но Виталька ее не отпустил.

— А я и не шучу.

Она недоверчиво взглянула ему в глаза.

— Оригинальная форма предложения. Ты что же, правда готов взять меня… такую непутевую?

— Почему бы и нет? Я и сам такой. Как говорится, два дурака пара…

Он уже собирался поцеловать ее. Но Ника, обвив руками его шею, печально вздохнула:

— Только не в губы, милый. Только не в губы…

Возвращаясь к дому, оба заметили, что на веранде появился гость. Красивый и элегантный старик, похожий на благородного идальго с картин Эль Греко или Веласкеса, которого и Ника, и Виталька, конечно, сразу узнали.

— Ой, дядя Тема! — обрадовалась девушка, поспешно нацепив свои огромные солнцезащитные очки. — Как хорошо, что вы к нам заглянули! Верите, я только сейчас о вас подумала…

— Вероничка! Девочка моя, здравствуй! — обрадовался и он. И, по-отечески раскрыв объятия, спустился по ступенькам крыльца ей навстречу. — Ну слава Богу! Жива! Ты не представляешь, какие жуткие небылицы про тебя рассказывают! — Но в двух шагах от нее вдруг ошеломленно замер. — Господи!..

— Только без комментариев, дядя Тема. Я просто упала… Вот лучше познакомьтесь с моим другом…

— Арканов. Артем Александрович, — улыбнулся гость, крепко пожимая Виталькину руку. — Так вы и есть тот самый Калашников? Помнится, мы с вами уже как-то встречались в прокуратуре. Что ж, душевно рад познакомиться со знаменитым сыщиком…

Между тем Арсений Эдуардович, необычно оживленный и взволнованный, шумно хлопотал на веранде, организуя новое чаепитие.

— Что с тобой, папа? — негромко спросила Ника.

— Как — что? Сама разве не видишь — старый друг на огонек зашел! В кои-то веки выбрался. А еще соседи…

— Да уж, виноват, замотался, — покачал головой дядя Тема. — Надеюсь, ты на меня не в обиде?

Старый генерал лишь выразительно отмахнулся.

— Ну-ка, дочь, живо неси мамины гостевые чашки! И скатерть, скатерть новую не забудь!..

Застолье растянулось до глубокого вечера. Нику чрезвычайно интересовали результаты работы специальной думской комиссии по расследованию убийства Широкова. Но Артем Александрович, бывший одним из ее членов, оказался немногословен.

— Какие там результаты — одно бумагомарательство. Господа журналисты, как выяснилось, знают гораздо больше нас, — заметил он, покосившись на Нику. Ох уж эти неугомонные журналисты… Как я и предполагал, следствие склоняется к версии, что в этом убийстве замешана женщина. — Ника насторожилась. — Собственно, вдова Игоря откровенно признала это в своем сенсационном интервью.

— Но имя заказчика она так и не назвала?

— Верно, милая моя, не назвала. И едва ли назовет. Не допрашивать же ее, в самом деле, с пристрастием! А само признание еще не является фактом ее непосредственной вины. Представила мужа эдаким безжалостным деспотом, который якобы угрожал ей смертью, а себя — невинной овечкой. И как говорится, шерше ля фам… Между прочим, у этой невинной овечки оказалось столько горячих поклонников, что следствие просто потеряло им счет. И многие из них вполне могли желать смерти Широкова… Нет, если его убийство когда-нибудь и будет раскрыто, то сделают это только журналисты.

— Значит, дело фактически закрыто? — заметила Ника.

— Ну почему? Следствие продолжается. Разрабатывается сразу несколько версий. В том числе и та, о которой ты давеча так захватывающе повествовала с экрана. Просто какая-то детективная история!

— Вы что же, отрицаете саму возможность существования в России теневой «железной империи»?

Артем Александрович скептически пожал плечами.

— В принципе в нашей удивительной стране возможно все. Но я категорически отрицаю причастность к этому покойного Игоря. Я довольно неплохо его знал. Ангелом он, разумеется, не был, как и все мы. Но и подозревать его в связях с мафией — тоже явное преувеличение. Как и причастность к этой афере различных высокопоставленных лиц. Впрочем, следствие обязательно это проверит… Кстати, Вероничка, о каких это неопровержимых доказательствах ты упомянула в своей последней телепередаче? Они у тебя действительно имеются или это своего рода журналистский трюк? Так сказать, выразительное многоточие?

— Вот именно — многоточие! Потому что точку в этой истории ставить еще рано, — оживилась Ника. — Доказательства у меня действительно есть. Именно из-за них меня вчера чуть не убили… Но я представлю их следствию не раньше, чем буду совершенно уверена в том, что они не попадут в руки ставленников «железной мафии» в прокуратуре и МВД.

— Ты можешь это доказать?

— А разве отстранение Калашникова от расследования не лучшее тому доказательство? Он единственный сумел докопаться, что убийство Широкова напрямую связано с делом…

Виталька под столом энергично наступил Нике на ногу.

— С каким делом? — настороженно спросил дядя Тема.

— Ничего особенного. Это пока только догадки, — заметил сам Калашников.

— Кстати, Артем, — вмешался Арсений Эдуардович. — А ведь отец этого Широкова, кажется, служил вместе с тобой в Литовском управлении МГБ. Вскоре после войны. Ты его наверняка помнишь!

— Как же, героическая была личность, — неохотно подтвердил гость. — Гроза местных националистов. Про него даже легенды рассказывали… Но я его почти не знал. Так, несколько раз сталкивались. Я же там прослужил меньше полугода…

— Постой, постой, а разве ты не у него подцепил эту свою знаменитую поговорку? Помнишь, когда ты собирался кого-нибудь прижать, то говорил… Как же это? Вот склероз проклятый! — И Арсений Эдуардович раздосадованно хлопнул себя по лбу. — Ну, что-то про железную симфонию!

— Не симфонию, а «железный марш», — усмехнулся гость. — Но это дело прошлое…

Виталька и Ника одновременно вздрогнули и переглянулись.

— Верно, — кивнул старый генерал. И, пристально взглянув в глаза собеседнику, холодно добавил: — Так до сих пор и играешь. Не правда ли… Седой?

В упавшей на миг тишине внезапно раздался хруст изящной фарфоровой чашечки, которую гость судорожно раздавил побелевшими пальцами. Лицо его неузнаваемо изменилось. В глазах вспыхнул зловещий темный огонь.

— Ах ты старый мошенник, — прошипел он, с ненавистью глядя на бывшего сослуживца. — Все-таки расколол. Расколол, как мальчишку…

— Что? — изумленно вырвалось у Ники. — Дядя Тема? Так это были вы?!

Вместо ответа разоблаченный «император» неожиданно вскочил из-за стола и, перехватив девушке горло, приставил к ее виску пистолет — трофейный немецкий вальтер.

— Не двигаться! — приказал он. — Или я ей мозги вышибу!

Виталька судорожно рванулся с места. Но Арсений Эдуардович хладнокровным жестом остановил его:

— Не суетитесь, молодой человек… Бежать ему все равно некуда. А выстрелить он не сумеет. Потому что всегда больше смерти боялся крови. Она и сейчас у него на руках…

Резко отшвырнув девушку, Седой поочередно взглянул на свои ладони. Потом снова наставил на всю компанию пистолет и злобно выкрикнул:

— Врешь, сволочь, врешь!

Виталька, подхватив Нику, обнял ее и прикрыл собой. Старый генерал продолжал невозмутимо смотреть в глаза бывшему сослуживцу.

— Брось, Темушка, — вздохнул он. — На этот раз ты проиграл. Как говорится, финита ля комедия…

— Проиграл?! Нет… Это вы проиграли. Все! — презрительно усмехнулся Седой. — Думаете, вы еще живы? А вы — мертвецы! Мертвецы от рождения! Слышите? Все мертвецы!!! И весь этот мир просто огромная смердящая могила! Человека больше нет. Человек умер! А вместе с ним умер и Бог! Смерть! Смерть правит этим миром… — Лицо его сделалось просто страшным. Глаза сверкали безумным огнем. — Жизни нет… Есть только ветер! Слышите? Как он воет во тьме за окнами? Ледяной ветер смерти! Как рвутся снаряды? Свистят бомбы? И всюду мертвецы, мертвецы, мертвецы. В промерзших квартирах. В снегу на Невском. В очереди перед хлебной лавкой… Они боялись смерти. А я не боюсь. Я уже заглянул в глаза вечности. И познал тайну. Вечную тайну небытия. Silentium…

Дрожащей рукой он развернул к себе пистолет. Заглянул изумленно в его зияющее черное дуло. Усмехнулся. И, прежде чем его успели остановить, решительно нажал на курок. Вместе с грохотом выстрела брызнули на стекло веранды кровавые лохмотья вышибленного мозга…

Стараясь не смотреть на распростертое на полу тело, Ника жалобно хныкала у Витальки на груди. Она вдруг почувствовала себя такой маленькой и слабой, что ей непосильно захотелось сжаться в комочек и прильнуть к кому-нибудь большому и сильному, кто сумел бы защитить ее от всего этого страшного и безумного мира. Защитить хоть на время. И какое счастье, что такой человек у нее был! Единственный и самый любимый.

Обнимая Нику, Виталька здоровой рукой нежно гладил ее душистые волосы и тихо приговаривал:

— Ну вот все и кончилось. Все хорошо. Все будет хорошо… Завтра снова взойдет солнце…

Потрясенный и бледный, на рассохшихся ступеньках крыльца сидел Арсений Эдуардович и, закрыв глаза, отрешенно слушал, как сквозь толщу небытия капля за каплей мирно льются тихие вечерние звоны расположенной неподалеку старинной переделкинской церкви. Год за годом. Столетие за столетием. Прямо в вечность…

30 июня

Завидово

В предрассветных сумерках у костра мирно коротали время два человека. Знойное дыхание раскаленных углей тускло освещало их задумчивые пожилые лица, отражалось в глазах мерцающими кровавыми сполохами. Рядом на траве была расстелена скатерть с остатками немудреной лесной трапезы и недопитой бутылкой водки. Чуть в стороне чутко дремали собаки — две русских борзых с длинными лисьими мордами. Тут же лежали два прекрасных охотничьих ружья и сумки со снаряжением.

— Да, жалко Артема, — сокрушенно вздохнул один из полуночников, грузный лысеющий старик в офицерской рубашке без погон, похожий на обычного военного пенсионера. И, помолчав, добавил: — А японец-то его, слышь, Илья, тоже харакири себе сделал…

— Не может быть, — оживился другой, скромный и худощавый старик, державшийся по отношению к первому с заметным почтением. — Слухи, наверное?

— Правда. Мои ребята его в крематорий отвозили… Вот она — настоящая закалка! Одно слово — самурай…

— Как же это все вышло?

— Обычное дело. Я ведь уже давно замечал, что у Артема, как говорится, крыша поехала. Еще после смерти жены… Сколько раз ему говорил: найди ты себе, Артемушка, хорошую бабу да и пользуй ее почаще, чтобы кровь в голове не застаивалась. Так нет. Все о вечности, о смысле жизни размышлял. Вот и свихнулся, как Лев Толстой, от этих высоких материй… Тьфу ты, ч-черт! — выругался он и раздраженно хлопнул себя ладонью по ляжке.

— Что такое, Иван Петрович?

— Да, кажись, муравей в жопу укусил. Видно, муравейник тут где-то близко…

— А может, его того, бензинчиком облить да поджечь, как товарищ Сталин на досуге?

— Ладно, оставь. Мы же не варвары. Природа, она хоть и ничья, а тоже рачительного отношения требует… — Кашлянув, он наполнил стаканы и протянул один своему собеседнику. — Давай, что ли, помянем Артема еще разок.

— А как же печень, Иван Петрович? — с тревогой напомнил второй.

— Да ну ее к лешему! — Отставник поднял стакан и, шумно выдохнув, произнес: — Ну, будь ему земля пухом. Поехали…

Выпили. Закусили. Помолчали.

— Так о чем, Иван Петрович, ты хотел со мной поговорить? — деликатно спросил худощавый.

— Есть одно дело… У Седого, сам знаешь, какая епархия была. А епархия без архиерея — что паровоз без машиниста. Во всем нужны порядок и благочиние… В общем, мы тут со стариками посоветовались и решили доверить эту епархию тебе. Ты у нас мужик опытный — почти сорок лет на руководящей работе. И людей, и все подходы знаешь. Тебе и карты в руки… Ну, что скажешь, Илья Юрьевич?

— Чего уж тут, право… — невольно смутился худощавый. — Благодарствую. Можно сказать, делом оправдаю…

— Вот и ладненько. — Отставник налил обоим еще по одной. Поднял свой стакан и, усмехнувшись, произнес: — Тогда, выходит, с назначеньицем, хе-хе, Седой… Как говорится, король умер — да здравствует король!..

— Эх, хорошо пошла, — с удовлетворением крякнул худощавый.

— Вот тебе и вся мудрость жизни. Наливай да пей. И никаких тебе высоких материй. М-да… А звезды-то какие сегодня, едрит твою кочерыжку, какие звезды! К урожаю, наверное.

— Точно к урожаю…

Эпилог

На избирательном участке, как и в первый раз, оказалось многолюдно. Голосовать пришли и старые, и молодые. Причем этих молодых, чаще всего совершенно равнодушных к политике, было нынче особенно много.

Марья Сергеевна пришла на выборы с твердым намерением дать наконец «проклятым оккупантам» последний и решительный бой. Поражение в первом туре любимого вождя ее, конечно, порядком огорчило. Но в душе она не сомневалась в скорой и окончательной победе коммунизма. Тогда и пенсию вовремя будут выплачивать, и продукты сразу подешевеют, и вообще станет все как раньше. Господи, дожить бы…

Взволнованная предчувствием этой неминуемой победы, Марья Сергеевна радовалась еще и потому, что сегодня вместе с ней на избирательный участок отправилась и Наташа. Несмотря на то что были они такие разные, между ними успели завязаться удивительно теплые и дружеские взаимоотношения. Марья Сергеевна до сих пор была в недоумении: как могла она раньше презирать и осуждать эту необыкновенную девушку, которую, как выяснилось, совсем не знала! И временами испытывала за это мучительное чувство стыда.

Можно сказать без преувеличения, что со времени их знакомства она всей душой привязалась к Наташе и полюбила ее, как способна любить только одинокая и бездетная женщина, никогда не знавшая всей полноты ощущений материнства. Ей доставляло невыразимую радость ухаживать за Наташей, помогать девушке по хозяйству, просто находиться с ней рядом. Пережившая тяжелое горе, Наташа постепенно возвращалась к жизни и была искренне благодарна Марье Сергеевне за эту бескорыстную заботу и внимание. А известие о том, что у Наташи будет ребенок, сблизило обеих еще сильнее.

На пороге школы, где находился избирательный участок, Марья Сергеевна деликатно осведомилась у подруги:

— Наташенька, голубушка, а ты за кого будешь голосовать?

Девушка задумчиво улыбнулась. И, коснувшись рукой живота, тихо ответила:

— За будущее, тетя Маша. Не для себя — для него…

Это заявление неожиданно выбило Марью Сергеевну из колеи. Она совершенно не задумывалась, что у них с Наташей могут быть разные представления о будущем. Но странное дело — от этого она вовсе не стала меньше любить Наташу. Напротив, даже ощутила свою ответственность за нее и будущее ее ребенка.

Получив избирательный бюллетень, взволнованная и растерянная, Марья Сергевна поспешила укрыться в кабинке для тайного голосования. Господи, как же поступить? Почему она должна была вечно кого-то ненавидеть? Ненавидеть всех, кто не разделял ее убеждений и саму генеральную линию партии?! Впервые в жизни Марья Сергеевна сама задумалась о том, почему для торжества пусть и самых справедливых идеалов нужно было разделять людей на своих и чужих, друзей и врагов, белых и красных? Это было слепо, жестоко, несправедливо. Потому что лишало ее возможности любить — единственного и главного смысла, который она нежданно-негаданно обрела в своей бесцветной и одинокой жизни. Долгожданного счастья, на которое она уже почти не надеялась…

Сердце у Марьи Сергеевны мучительно заныло. Глаза наполнились слезами. Руки задрожали. И после тягостных раздумий она дрожащей рукой неожиданно отдала свой голос совершенно другому кандидату, не обещавшему ей ни рая на земле, ни священной войны с инакомыслящими. Отдала и сразу почувствовала, что у нее как будто камень с души свалился. Впервые в жизни она сознательно сделала свой выбор. И поняла, что есть на земле вещи куда более важные, чем самые великие идеалы, человеческие обиды, убеждения и заблуждения.

У выхода из школы Марья Сергеевна встретилась с Наташей. Обняла и поцеловала ее.

— Что с вами, тетя Маша? — с тревогой спросила девушка.

— Все хорошо, милая. Голубушка моя. Все хорошо. Это я так, от волнения… Ну пошли домой?

Но вместо того чтобы идти домой, Наташа опять поехала в церковь, куда в последнее время довольно часто наведывалась, а Марья Сергеевна, сама не зная почему, неожиданно отправилась с нею. В Бога она не верила. И в церкви отродясь не была. Раньше — потому что боялась религиозной пропаганды. Теперь — потому что было страшновато.

Однако этот страх покинул Марью Сергеевну, едва она переступила порог старинной изумительной церкви на Большой Ордынке, которую облюбовала Наташа. До чего же тут было хорошо! И никакой религиозной пропаганды. Только мир и красота. И от этой неземной красоты мир снизошел в смятенную душу Марьи Сергеевны.

Людей в церкви было немного. В основном такие же простые и незаметные, как и она сама, они молча стояли, преклонив головы, и сосредоточенно молились. Каждый о своем…

Молилась и Наташа. Тихая и скромная, в черном платочке, с выбившейся из-под него длинной русой косой, она была необычайно хороша какой-то особенной, одухотворенной красотой. И в ее взволнованном лице виделось Марье Сергеевне что-то ангельское. Беззвучно шепча молитвы и низко кланяясь перед большой раззолоченной иконой, девушка горячо молилась за упокой души убиенного раба Божьего Игоря и просила Бога простить ему все грехи — вольные и невольные, малые и великие. Если бы Марья Сергеевна умела молиться, она бы тоже присоединилась к Наташе. Ибо хоть и не знала покойника, но искренне жалела его.

В эти минуты Марья Сергеевна жалела без исключения всех: добрых и злых, молодых и старых, богатых и нищих. Она вдруг со всей очевидностью поняла еще одну необычайно простую и важную истину, о которой люди постоянно забывали! А именно: что перед Богом все они были равны, были сестрами и братьями, а значит, друг другу родными. И если сгоряча обижали друг друга — то лишь по слабости и неразумию. По слепоте душевной. И поэтому все до одного были достойны жалости. Поняла Марья Сергеевна и то, что Бог был невыразимо милосерднее и снисходительнее людей. Ибо Он умел терпеть и прощать. Как прощает неразумных детей их любящий отец. И давал им шанс возмужать и прозреть. Давал время одуматься. Последнее время…

В лифте одного из московских домов расстреляны из автомата «король металла» — видный бизнесмен и двое его охранников. Кадр из телерепортажа ведущей «Криминального канала» Вероники Некрасовой обойдет страницы десятков газет и журналов, а кипарисовый крестик в окровавленной руке жертвы станет символом творящегося в России криминального беспредела.

Гибнет и друг тележурналистки, автор бестселлера «Железный поток на Запад». И Вероника дает клятву отомстить за его смерть…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).

2

Жребий брошен (лат.).

3

Метод допроса, применявшийся сотрудниками КГБ.

4

Необходимая инструкция для прочтения этого эпизода (примеч. авт.).

«Чувиха», «герла» — девушка. «Ошизеть» — сойти с ума. «Глюки» — галлюцинации. «Кайф» — наркотическое состояние. «Дурь» — общее название наркотиков. «Залететь на дурку» — попасть в психбольницу. «Откинуться» — умереть. «Винтиться», «зависать», «трескаться», «ширяться», «торчать», «вмазаться», — употреблять наркотики. «Подсесть на телегу» — крайняя степень наркомании. «Винт», «черная», «марфа», «колеса», «шмаль» — разновидности наркотиков. «Варка» — приготовление наркотиков в домашних условиях. «Карусель» — употребление нескольких наркотиков сразу. «Дербануть» — украсть. «Стёбный», «отпадный» — производящий впечатление.

5

Где ты? Что случилось?! (англ.).

Content

Алексей Мысловский
Железный марш

Предисловие

Пролог

Часть первая ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

Часть вторая MASTER OF PUPPET (Властелин марионеток)

Эпилог

Примечания