Комбат Найтов

В небе только девушки! И… я

В марте 2015 года ушла из жизни капитан запаса Елена Мироновна Малютина, последняя летчица легендарного 125-го гвардейского бомбардировочного Борисовского орденов Суворова и Кутузова авиационного полка им. М. Расковой, сформированного в 1941-м как 587-й БАП.

Ей и ее боевым подругам посвящается

08.08.08 г.

«Товарищи офицеры!» – подал команду начштаба «второй» АЭ. АЭ – это авиаэскадрилья, в данном случае 899-го гвардейского Оршанского дважды Краснознамённого ордена Суворова 3-й степени штурмового авиационного полка имени Ф. Э. Дзержинского. Мы здесь в «командировке», оказываем поддержку с воздуха частям и соединениям Северокавказского военного округа. Вялотекущая война в Чечне и Дагестане продолжается, и иногда нашим войскам требуется, чтобы «Грачи прилетели». Вот мы и изображаем картину Саврасова. По очереди. А вообще-то мы базируемся в другом месте: в Бутурлиновке, Московского военного округа. «Чехи» нас не любят, поэтому называть настоящие имена и делать селфи у нас не принято. Так что – не взыщите. Зовут меня Олег, фамилия у меня простая, поэтому не будем об этом. Итак, ВэВэ подал команду, и мы все встали, приветствуя командира. Девушки, если что, я – его зам, не женат, был когда-то, но уже давно холост! Что-то лицо у Паши какое-то странное? И подняли нас в три двадцать, за сорок минут до «обычки». Не иначе как кого-нибудь прихватили.

– Прошу садиться! Вчера ночью войска Грузии начали массированный обстрел Цхинвала. Поступила команда оказать поддержку миротворческому батальону. Разведданных о противнике нет, «Пчелка» еще далеко, будет в течение двух часов.

«Пчелка», в просторечье – это ДРЛО «Шмель-И», довольно могучий комплекс радиолокационной разведки и наведения. Летающий командный пункт. Командир продолжал описывать обстановку, высветив на настенном планшете карту района, а мы старательно перерисовывали ее карандашом на планшетах у себя. Реально, сейчас уже штурманята готовят электронные карты, но рисование на коленке – это и дань традиции, и твоя жизнь, если что не так. Поэтому старательно переносим по квадратикам обстановку. Командир пробежался по вооружению, сигналам, каналам связи. Все отработано. Первая пара – разведчики, и он назвал меня и Котю. Это мой ведомый. По нашим данным – взлет следующих.

– Вопросы?

Я приподнял палец. Командир сделал небольшое движение головой, дескать, «валяй». Не вставая с места: «Не слышал ни одного слова об авианаводчиках?»

– Их нет.

«Приехали!» Больше вопросов ни у кого не оказалось. Насвистывая «А я девушек люблю…», иду к выходу. «Маэстро, ваш выход первый!» Мне и Коте уступили право выйти из класса первыми.

У класса стоит автобус «Урал» с кунгом, в нем установлены сиденья, зеркальные стекла, кстати, бронированные. Командир сел с нами и продолжает описывать обстановку, в основном из телевизора. Пока мы спали, он целую ночь напролет смотрел передачи оттуда.

– Олежка, работай спокойно, на рожон не лезь. И ты, Котя, держись подальше, если что, сам знаешь, как прикрыть. Вероятно применение «иголок» и иной пакости. И помните, что это не «чехи», а «регуляры». Поэтому о противозенитном маневре не забывайте. – «Полкаш» продолжал гундеть всю поездку, не дай бог, еще и на стоянку попрется. Нет, нормально, даже из машины не вышел, и сразу укатил на КП. «Племяш» уже готов и бодро докладывает о готовности к вылету. Николай и вправду племянник, и техник самолета, по совместительству. Но он не знает, куда мы летим. А мы и не скажем! Приступаю, в который раз, осматривать «гребешка». Прохожу по правому борту, проверяя снятие контровок, «Племяш» несет мой ЗШ (защитный шлем) и ждет ценных указаний, временами отвечая на вопросы «молитвы». Обошел машину по кругу и остановился возле трапа. Мне протянули ЗШ, я сплюнул через плечо и надел его, чуть разведя за лямки крепления. Перенес ноги через борт и уселся в кресло. Коля помог пристегнуть плечевые и подал «кислород». Воткнул СПУ. Лезу за кресло левой рукой, достаю «молитву». Запрос на КП, «молитва» пошла. Руки привычно щелкают тумблерами, запуская строго по очереди все оборудование. Готово! «Добро» на запуск получено, завизжал стартер, раскручивая турбину правого двигателя, хлопок зажигания, убираю газ. Повторяю все с левым, опробовал рули, набрасываю замки шлема и зажимаю его, вешаю маску, «закусываю удила», проверяя подачу кислорода. Порядок. Левой рукой даю отмашку Коле, и он закрывает мне фонарь.

Убирает трап, отстегивает меня от аэродромной сети. Сводит руки чуть выше головы, показывая, что все готово. Запрос на рулежку, «добро». Показываю руками «убрать колодки». Коротко вперед, тормоз, готово. Доклад на КП, покатились! Откинул зеркала, смотрю за Котей: выкатывается вслед за мной.

– Я – «два-два»! Добро на полосу!

– «Два-два», «два-три», вам добро.

– Занял!

– Добро на взлет!

– Я – «два-два», принял! Взлетаю!

Рукоятки плавно от себя, режим, форсаж, тормоз. «Гребешок-СМ» опустил, а затем приподнял нос, и побежали белые полосы под стекло. Отрыв, закрылки, шасси. Идем в режиме набора. Доворот вправо на девяносто. Курс 180. Набираем высоту. Чуть больше «штуки» – и ловлю зеленый всплеск на индикаторе. Ручку от себя, смотрю на ведомого. Он понял. Тут же голос «РИТы»: «Наблюдается работа локатора: курсовой сорок правого. Частота… Предположительно: АВАКС». Голову вправо на 220, вижу горушку нехилую, пытаюсь ее состворить с предполагаемым местом долбаного АВАКСА. Иду к земле, Котя за мной.

– Делай, как я, держи двести, нас пасут.

– Я – «два-три», понял.

Планшет на коленку, смотрю высоты. Есть проход, доворачиваю и иду, набирая высоту вместе с рельефом. Доложил командованию по ЗАС. Принял ответ, канал работает. Вышел на связь Котя, он тоже перешел на ЗАС. Давненько нас так не пасли. Пастухи хреновы!

«Полкаш» передал, что старикашка Boeing E-3A A.W.W.C.S. крутится над Турцией, высота 9000 метров. Закладываю в камп, получаю мертвые зоны. Уточнил у штурмана наведения, все совпало. Идем визуально к перевалу. Рокс оставляем справа и в 04.11 переваливаем через хребет слева от перевала. Подбираю газ, выпустил закрылки, парашютируем в Рокскую долину. Снизу заработало сразу 12 РЛС, но код «Я-свой» считан, локаторы заткнулись. Эти колонны идут вниз, и мы их прикрываем. Передал информацию о наблюдаемых колоннах. Очень сложно держать высоту и не отсвечивать на АВАКСе. Постоянно приходится держать руку на РУДе и пальцем подбирать или выпускать закрылки. Время от времени включаем попеременно РЛС, в надежде обнаружить поднимающиеся колонны. Прошли Казбеги, никого нет. Идем к Гудаури. Слева Млецкий серпантин. Еще выпустили закрылки и прибавили оборотов. Ползем наверх. Горы довольно крутые! В Афгане бывало и похуже, но и это не сахар! Еще один серпантин: Ганиши. Там – противник! Наверх лезет колонна джипов. Довольно много машин. Передали «Полкашу». Попросил сделать круг и привязать по карте. Удовлетворили. Видим разрывы на серпантине. Накрыли артой. Глазами зацепиться не за что, все мелькает. Опять «РИТа»: «Пуск ПЗРК. Сто сорок левого». Через буквально секунду заверещала: «Угол тангажа предельный, форсаж превышен, перегрузка пять предельна!» А жить-то хочется! Ушла ракета на ловушки. Или открутился. Котя успел отработать нурсами по месту пуска. Ювелир! Всё, выходим из-за горушки и можно забраться повыше, горы больше «тенька» не дадут. «Ксюха» это подтверждает, что мы теперь как на ладошке. Появился второй сигнал сзади, это «Пчелка», теперь на равных. Отстраиваю «РИТу» от них, чтобы не мешала своими воплями, голосишку ее переношу плохо. Вот придумали! Мне, по старинке, и сигнальных ламп достаточно. Теперь можно не стесняться и работать РЛС по полной. На индикаторе теперь картинка, и «Пчелка» начала сливать инфу о том, что она видит. Высота – три ровно, курс – 180. Впереди противник, классифицированный «Шмелем» как пара «МиГ-29». «Грызуны» проснулись, и у них еще не все «птички» рассыпались. Интересно: где летунов взяли? Обнаружили танковую колонну на подходе к Цхинвалу. Доложились, «Полкаш», а он самый старый комэск в полку, к тому же полковник, дает команду: «Атака», так как до казарм миротворцев колонне меньше трех километров. Но танки противника уже есть в городе. Там идет наземный бой. Работаем, вниз пошли два РБК с СПБЭ-К, а «грызуны» идут плотной колонной. «Гребешок» удовлетворенно подпрыгнул, избавившись от тяжести. Котя сзади работает по разбегающейся пехоте, и бросает два ФАБа.

О-па! Чужой сигнал на ЗАСе! Обмениваемся ключами, свои. Пошли пакеты с наведением. Это южнее, две батареи РЗСО, обстреливающие город. Ставлю машину на вираж, подгружаю целеуказание в прицел. Пакет принят, доложился, получил «добро». С появлением «Пчелки» связь стала устойчивее. Но управление на себя «Пчелка» не взяла. Ведет кого-то другого. А нас пытаются перехватить. «МиГи» заходят грамотно, но мы успеваем отработать по обеим целям. Теперь вверх, и следим за хвостом. Атаковать «МиГи» не пытаются. Бортовые локаторы не работают. Будут «вытеснять». Включил «шестнадцатый». Голос с небольшим акцентом утверждает, что мы находимся в воздушном пространстве Грузии, и предлагает следовать за ним в Тбилиси. При разговоре прорывается южнорусское «Гэ». Я его спросил о ценах на проживание в Бельбеке. Тот сначала ответил: 200–250 гривен в день, если на две недели, а потом опять настойчиво предлагал свернуть в Тбилиси. Но у меня машина уже легкая, поэтому незаметно сбрасываю скорость, затем резко тормознул, энергично работая ногами, крутнул размазанную «кадушку» и оказался у него сзади. «Опта» сработала, есть захват.

– У меня есть встречное предложение: идем ко мне, гостеприимство гарантирую. Что заканчивал?

– Борисоглебск.

– И я. В каком году?

– В восемьдесят девятом.

– Салага! Я в это время уже за речкой сидел. Не прибавляй, раз зевнул! Мертвому не заплатят.

– Добре, «два-два». Расходимся! Я свое задание выполнил: перехватил и оттеснил.

– Только без шуток, и до встречи в Бельбеке.

Пара «МиГов» отвалила в сторону, а мы набрали высоту и через сорок минут «гребешок» коснулся дорожки. Но «не все ладно в Датском королевстве»: еще на глиссаде вижу, что по коротышу разгоняется и подпрыгивает вверх пээсэсная «эМТэха», а следом за ней взлетают два «крокодила».

«По ком звонит колокол?» Парашют не выпускаю, здесь полоса длиннейшая, еще год назад «стратеги» стояли. Зарулили на стоянку, я оторвал мокрую спину от кресла и спустился по трапику вниз, хлопнули ладошками с «Племяшом».

– Замечаний нет.

Тот притащил новенькие черные магазины к «Ксюхе», которая закреплена у меня на парашюте, автомату АКСУ, и полез менять аварийный запас.

– Кто?

– Палыч.

– И?

– Катапультировался.

– Где?

– Не знаю.

Подошел и отрапортовал Котя, пожали друг другу руки. Подъехал «автобус», и нас везут на КП. У «Полкаша» запарка, ему не до нас, спросил только: снимали или нет. Мы оба подтвердили, что аэрофотосъемка велась. Санька, ведомый Палыча, кого-то штурмует, все внимание ему. Поэтому уходим отдыхать и готовиться к новому вылету. Прибежал ВэВэ, отчитал за болтовню в эфире на 16-м, расспросил о «МиГах».

– Старье, где-то 80–83 года выпуска. Двенадцатые. Не модернизированные. Реально – не сильно опасные. Просто сразу не хотелось заводиться. Им, кстати, тоже. Перехватывали по внешней наводке, сами РЛС не включали.

– А оптику?

– Дальномер ни разу не включился. «РИТка» бы заорала. Это не их война, они отработали поставленную задачу, получат свои деньги и уедут сдавать домики отдыхающим. Драться они не будут.

– Твоими устами да мед бы пить! – ответил ВэВэ и забрал дописанные отчеты. Выходя из комнаты, спросил: – У Грузии не было «двадцать девятых», как думаешь, чьи это?

– Один – точно украинский, у ведущего плохо тризуб смыт, а второй – похоже, чешский, на крыле кругляк просматривается.

– Ладно, отдыхайте!

Через некоторое время по «каштану» объявили 30-минутную готовность их паре. Предстоял второй вылет. К этому времени эскадрилья выполнила шесть вылетов парой и один – звеном. Звеном обработали то место, где пускали ракету по мне, и сбили Палыча. Это совсем рядом. Видимо, ДРГ работает. Второй и третий вылет прошли в нормальной рабочей обстановке. Котя, правда, малость провалился низковато над целью и схлопотал пару пробоин в фюзеляже.

Утром приказано вылетать одному, машина Коти еще в ремонте, «МиГи» в течение дня больше не появлялись, плюс теперь у нас постоянное прикрытие: прибыли из Ахтубинска Су-27, и они патрулируют над хребтом. Так что должны успеть. Задание – прежнее: прикрыть выдвижение наших войск, которые движутся по окружной дороге к Цхинвалу. Набрал высоту, прижиматься к хребту уже надобности никакой. Внизу достаточное количество авианаводчиков. Работа идет полным ходом. Колоннам до города остается совсем чуть-чуть. На развороте вижу поднимающийся с земли белый след и длинную приземистую машину. «Оса!» Твою мать! Успел захватить цель и выпустить Х-25МПУ, теперь педаль в пол и крутись, милый, крутись! Первое время я еще слышал «РИТу», затем черная пелена закрыла мне глаза. Автомат отстреливает ловушки, а я, в полубессознательном состоянии, заученно двигаю руками и ногами, совершая противозенитный маневр. «Гребешок» слушается. Уменьшил перегрузку, вернулся слух, и я немного вижу индикатор. Блин, рано, еще раз закладываю такой же вираж со снижением. Тряхнуло, по броне застучали осколки. Упали обороты левого двигателя.

– Атакован, имею повреждения. – В заднем виде вижу черный дым в месте, где находилась установка. «Добавок» нет. Пытаюсь выровняться. Очень тяжело ходит ручка. Машину трясет. Голос «Полкаша»:

– Олежек, ты как?

– Еще в воздухе.

– Двигуны?

– Один сдох, второй тянет.

– Давай домой!

Блин, тут же через горы переваливать надо. А ручку трясет, как в лихорадке. Площадок нет. Надо прыгать. Тут замечаю, что горит красная лампа неисправности катапульты. Приехали! В воздухе решение требуется принимать быстро. Посадка возможна только на юге, там противник, севернее можно только приводниться в Цхинвальском море, а там, как кривая вынесет. Удобнее всего в сторону Ананури, там, где крепость, но это грузинское село, и там противник. Значит, выбора нет, в северо-восточный залив, туда идут наши войска. Над самым Цхинвалом поймал еще одну ракету, ударили тоже слева, пошел на снижение. Внимательно слежу за скоростью, самолет трясет, но управление работает, только очень тяжело двигать ручкой. Высота 50, выравниваюсь и продолжаю сбрасывать скорость. Места маловато! Касание, убираю закрылок и скольжу по поверхности, рули полностью вверх, лишь бы носом не зарыться. Быстро приближается берег. Скорость падает плохо, скольжу на фюзеляже, как на водных лыжах. Выпускаю тормозной. Удар.

Глава 1

8 декабря сорок первого и некоторые особенности женской авиации

Меня кто-то поворачивает со спины на живот и что-то колет мне в задницу. Слегка помассировали ее и перевернули меня в прежнее положение. Сквозь неплотно прикрытые глаза вижу женский силуэт в белом халате. Странно, у нас давно все в салатных ходят по госпиталю. Вторая странность: каблуков нет и бахил. Медсестра повернулась и ушла, а я попытался приподнять голову и открыть глаза. С открыванием глаз получилось не очень: они заплыли. Решил ощупать их и вдруг заметил, что у меня тонкие пальцы и что- то вроде маникюра на достаточно длинных ногтях. Внимательно уставился на руку. Рука – точно не моя! У меня на костяшках отличные мозоли, все- таки тридцать пять лет карате занимаюсь, черный пояс. А тут… Опустил руку на грудь и обнаружил, что, помимо всех прочих удовольствий, у меня еще и где-то второй-третий номер груди. Кажется, приехали! Похоже, что удар об камень не только сломал меня, но и мозги мне хорошенько поправил! Ощупываю себя дальше, обнаружил, что точно – лежу в женском теле, хуже того – в девичьем. От мужского только стрижка короткая осталась, да и то длинновата сверху. В жизни бы так не постригся! Еще что поразило: это армейские семейные трусы и ночнушка, сшитая из плотной хлопчатобумажной ткани. На ночнушке я увидел клеймо и начал подтаскивать его к себе. Шевелиться больно, отдает в шею и голову. Читаю: 3-е хирургическое отделение Главного военного госпиталя и дата 11.12.1940. Вдруг заговорила круглая тарелка под потолком: «Граждане! Воздушная тревога!» Тут мое слабое сознание не выдержало напряжения, и я вновь вырубился. Через какое время я очухался – не знаю, но проснулся от того, что жрать сильно хочется, и еще появилось впечатление, что я в теле не один. Чье-то слабенькое сознание постоянно повторяло одну и ту же фразу: «Миленький, выше, выше!» Что выше- то? И куда? Совсем сбрендил! Зато один глаз приоткрылся больше. Это движение было обнаружено присутствующей в палате медсестрой, которая всплеснула руками и куда-то убежала, вместо того чтобы меня покормить. Через некоторое время вместе с ней в палату зашел худощавый человек со странной головой: очень узкая челюсть, очень широкий лоб и круглые очки с очень толстыми стеклами. За отворотом халата виднелось два ромба, уложенных боком, и чаша со змеей. Вместе с ними вошло еще человек пять. Доктор присел рядом, шикнув на всех, чтобы не шумели, достал из кармана зеркало с дыркой и внимательно осмотрел оба глаза. Второй ему пришлось приоткрывать пальцем.

– Что значит крепкий и молодой организм! – тихо сказал он, но попытку сказать ему, что жрать хочется, он пресек, положил палец мне на губы.

– Ранехонько вам, милочка, разговаривать. – Встал, подошел к спинке кровати у ног, снял какую-то дощечку и что-то там написал.

– Попробуйте ее бульоном покормить. – указал он сестре. Они все вышли, а я попытался приподняться, чтобы посмотреть на табличку, и у меня получилось! Снял табличку и лег. Старший лейтенант Александра Петровна Метлицкая, ВВС, 41-я РАЭ. Сбита в бою под Малоярославцем 17 октября 1941 года. Первая запись – 22 октября. Последняя запись сделана сегодня: 8 декабря 1941 года. Устало положив табличку на живот, я уснул. Именно не потерял сознание, а уснул. «Видимо, все авиаторы встречаются на небесах», – подумалось мне, прежде чем сон сморил меня. Проснулся через несколько часов, на окнах светомаскировка и постоянно горит свет в палате. На тумбочке стояла чашка с давно остывшим куриным бульоном. Голод не тетка, и холодный пойдет. Голова побаливает, но «соседка» больше не причитает. Ее фраза стала мне понятна. Она продолжает уговаривать машину не падать. Интересно, что произойдет, когда она очнется? Осмотрел руки: исколоты до сплошной синевы, видимо, кормили внутривенно, глюкозой. Фамилия у девицы ни о чем не говорящая. Судя по причитаниям, она летчик или штурман, скорее всего, летчик. Мои размышления прерваны появлением медсестры. Опять прокололи задницу, но в качестве награды я получил бульон. И даже горячий. Говорить мне запрещают, это и к лучшему! Голос высокий, противный, как у «РИТы», мне слышать его неприятно. Очень высокий. Кажется, что верещу. Написал на листке карандашом, что желательно было бы поесть. Принесли какую-то кашку. Ну и фиг с ней, уж больно есть хочется. И встать с кровати. Кстати, и по надобности тоже. Встать не разрешили, а уткой удобнее пользоваться мужикам. Но ничего, приспособился. Опять осматривал тот же врач, вот убей, не помню, какое звание носили врачи в тот период. Но то, что это генерал, отчетливо помню. Генералу не нравятся мои глаза. Что он там нашел – одному богу известно. После его ухода я встал и немного походил по палате. Немного мотает, не без этого, но уже хожу. Вот только мышц совсем нет, как она, бедная, с самолетом управлялась? Сел в кровати, начал делать гимнастику. Мышцы отозвались довольно сильной болью, но ничего, терпимо.

С этого дня пошел на поправку, правда, с выходом в туалет маленький конфуз приключился. Вначале поперся в мужской, потом сообразил, что мне в другую сторону, вошел, а там дамы, я сдуру и ляпнул: «пардон», почему-то покраснел и закрыл дверь. Выходящие оттуда тетки так на меня посмотрели! Вообще-то, отделение чисто женское. Так что привыкай, Олежка!

Проф, а теперь я знаю точно, что он – профессор, зовут его Владимир Николаевич, с одной стороны, вроде как радуется тому, что я пошел на поправку, а с другой стороны, все пристальнее рассматривает меня и мои глаза. Быстрее бы эта кукла, что ли, проснулась! Проф начал задавать вопросы и считает, что у меня все признаки серьезной амнезии. «Кукла» стенать перестала и ведет себя спокойнее, но каких бы то ни было сведений из ее памяти у меня извлечь не получается. Когда начинает метаться, проявляет беспокойство, я ее мысленно уговариваю не волноваться, а спать. Через три недели, наконец, послышалось членораздельное: «Кто тут?» Она напугалась еще больше, чем я, когда впервые обнаружил «ее». Двое суток ее уговаривал, но затем выяснилось «обстоятельство»: она видит и слышит, может наморщить нос и собрать губы в трубочку. И еще – краснеет. По делу и нет. Остальное ей недоступно. Тела она не чувствует, сказать ничего не может. Зато – отлично ковыряется в моей памяти, как «бывшая» в летной куртке в поисках заначек. А свою умеет закрывать, причем в таких местах, которые жизненно необходимы! Например, с этими долбаными месячными! Просыпаюсь с ощущением, что у меня «энурез»: трусы – мокрые. Сунул руку, на руке кровь. Тут же мысль: раны открылись, вчера на снарядах переусердствовал. Вскакиваю и понимаю, что это такое. Она, вместо того чтобы подсказать, что делать, заперлась и всю морду красным раскрасила: застеснялась мужика! Уродка! Справился. Кстати, не такая уж и уродина, вполне даже ничего, я бы приударил, но это – половое извращение, кроме красной рожи, ничего не будет. Выяснилось, что беспокоило профессора: глаза сосредотачивались на объекте не сразу. И у нее есть глупая привычка отводить их в сторону. Типа «глазками играю». Еле отучил! Пришлось сказать, что если это будет продолжаться, нас спишут, к чертовой бабушке, в пехоту. Или инвалидность дадут. Подействовало!

Летала она на Пе-2 и Пе-3, летчик-ночник, служила в мужской разведывательной эскадрилье, но экипаж был полностью женский, кроме механика. Чем кончилась жесткая посадка, она не помнит и очень беспокоится за свой экипаж. В общем, ничего оказалась «соседка». Только болтлива очень, хорошо, что наружу это не прорывается. Новый год порадовал подарком: годовой подшивкой газеты «Красная Звезда». Прошил ее еще и сверху и, вспомнив молодость, начал отрабатывать удары, повесив ее на стенку в зале для физических занятий. Почти сразу появились «поклонники», но после пары нокаутов они рассосались.

Первого февраля перевели в 1-й авиационный госпиталь для прохождения медкомиссии. Кстати, он в Сокольниках. Как и сейчас. Только корпуса другие, деревянные. То ли чья-то дача, то ли имение, а часть «бараков» свежепостроенные, «сборно-щелевые». Но старшего лейтенанта Метлицкую поселили в нормальном коттедже. Больше выздоравливающих девушек не было, поэтому жили одни. Утром – пробежка, затем сначала на спортплощадку, потом в зал, через пять дней начались анализы, затем сама комиссия. В общем, всех врачей проходили на «ура», особенно хирург порадовался «нашей» форме, а вот потом были невропатолог и психиатр. Старая седая корова – «патолог» раскаркалась, что с такими черепно-мозговыми травмами даже не живут, а не то что служат в ВВС, да еще и в летном составе. А у «нас» все спецснаряды сданы, и лопарь, и рейн, и центрифуга. Последнюю я, правда, сдавал со «спецтрусами», на всякий случай, нормально отработал по приборам, сознание не потерял даже на шести «Гэ». Для работы без противоперегрузочного костюма – это много. Немного волновался за сердце. Я в другой жизни был крупным, под сотню весом, а здесь «птичка», чуть больше пятидесяти. Обошлось, жилистая она, и ни капли лишнего веса. В некотором смысле так даже удобнее. Но за это тоже зацепились! В карте у нее вес был больше, это она под капельницей похудела. Я хоть и отвоевал нам двойную порцию, они же на нас больше двух месяцев экономили, так как, кроме глюкозы, Саша ничего не потребляла, но активные занятия спортом сжигали все, как в топке. Однако врачей она боялась дико, знала ведь, что подобное состояние у людей шизофренией называется, поэтому, пока я ругался со старушкой в бигуди, она сидела тихо, как мышка, боясь глазом пошевельнуть. Это было единственным, чем она могла нас выдать. В общем, моя боевая позиция и точная аргументация привели к тому, что мнение комиссии разделилось в нашу пользу, и в толстенном ворохе бумажек появилась отметка: «Годен без ограничений». Я, выйдя из кабинета ВЛК, изобразил джигу и прошелся колесом по коридору. Первый барьер прорван. Здесь же в госпитале отделение кадров ВВС, куда я бегом и отправился. Довольно долго искали нашу летную книжку, нашли, но на комиссию требовалось выходить на три дня раньше, тогда бы направили сразу к месту службы, а так – 15-й ОРЗАП, город Чкаловск, прибыть не позднее 09.00 18.02.42. ОРЗАП – это отдельный разведывательный запасной авиационный полк. Получив в госпитале денежное довольствие, новое обмундирование, не полностью аттестат, а так, ну чтоб не голышом, выскочили из осточертевшего заведения. Сначала в ГУМ и немного еще по магазинам, затем, в связи с отсутствием места для переночевать, на Ярославский вокзал, в «кукушку», и до станции Чкаловская. Как нам «обрадовались» в ЗАПе, это словами не передать! Дело в том, что по уставу, женщине в полку должно быть предоставлено отдельное помещение, закрываемое изнутри, отдельный, пардон, туалет и специальное, несколько специфическое, снабжение, в том числе и для полетов. Было начало 1942 года, и женских частей в Красной Армии было мало. Раскова только-только пробила постановление ГКО по этому поводу. Прием в школы ШМАС женщин только развертывался, а «женские» полки находились в стадии начального формирования. Поэтому нам было приказано следовать в пешее эротическое путешествие, что такая головная боль, на ночь глядя, командованию не требуется. В направлении написано: во сколько прибыть, во столько и прибывайте. Хамоватого майора, комполка, невозможно было остановить, пришлось применять «женскую тактику» и обратить его внимание на то, что он разговаривает с женщиной и использует хамские непечатные выражения. Скандал потихоньку разгорался, но на шум появилась подполковник Русакова и заглянул сам Петров. Штаб ОРЗАП находился в том же здании, что и НИИ ВВС. Под грозным оком генерал-майора Петрова майор поник, стушевался. Я заявил, что с завтрашнего дня готова приступить к занятиям. В ответ на возражение, что группы давно сформированы и свободных инструкторов вводить в строй давно не летавшую Сашу нет, Русакова сказала, что сама займется ею. С Сашей она была знакома ранее и уже один раз готовила ее здесь же, на Пе-2. Авиация, особенно женская, очень узкий кружок. Ночевали в комнате отдыха Нины Ивановны, тут же на аэродроме. С утра на построение, затем на склад за обмундированием, и в класс: готовиться и сдавать зачет по матчасти по УПе-2 и Пе-2р.

Для Саши – это давно пройденный этап, а вот мне пришлось попотеть, изучая незнакомую мне поршневую технику в таком темпе. Больше всего «убила» ручка аварийного маслонасоса выпуска и уборки шасси, и шарик, за который надо дернуть, чтобы носовые ШКАСы стреляли. А также массивные трубы маслопроводов, входившие и выходившие прямо в кабину под ногами у летчика. Самолет мне не понравился именно качеством исполнения. Из 7800 килограммов пустого веса минимум полторы-две тонны были лишними. Но на сдаче зачета по матчасти подполковнику Русаковой при первом же удобном случае был показан ламинарный профиль крыла, который позволяет разогнаться на пикировании больше 800 километров и не потерять при этом управляемость. Приходилось очень осторожно подходить к этим вопросам, ведь такие профили еще никто не продувал. Алексеева, которая у нас работала по этой тематике, скорее всего, находится в эвакуации, и ее знаменитая формула с Сv и С_1 еще не подсчитана. Оказалось, что Алексеева в Москве и даже работает, приказ об эвакуации ЦАГИ уже отменен. Нина Ивановна очень хорошо с ней знакома, и, хотя ей было непонятно, откуда у Саши такие мысли, я подбросил ей «спасательный круг». Для Пе-2 – пикировщика, требуется гасить скорость пикирования, для этого у него есть тормозные решетки, а для Пе-2Р – требуется скорость, чтобы уйти. В последнем бою на пикировании Саша ушла за 730 км/час и не справилась с управлением. Возник дополнительный пикирующий момент, с которым у Саши не хватило сил справиться. Вдвоем со штурманом тянули штурвал на себя, но в результате чиркнули об землю и пропахали на брюхе по первоснежью прямо до леса. Нина Ивановна внимательно меня выслушала, затем задумчиво сказала:

– Ты считаешь, что тебя затянуло в пикирование? А что триммеры?

– Стояли на вывод, но давление на ручку было таким, что мне было не справиться, а автомата вывода у нас не было. На разведчике его снимают, так как уйти от «мессера» можно только на бреющем.

– То есть ты считаешь, что с таким крылом будет проще выводить машину? А взлетать? Ведь Сv уменьшится.

– На двухстах километрах в час это не существенно. Зато подрастет С_1 Не будет срыва потока и сохранится управляемость. Пока лежала в госпитале, долго об этом думала.

– Раиса сейчас делает серию продувок для Пе-2 и Пе-3, я с ней увижусь на днях, поговорю. Чем черт не шутит, может быть, ты и права.

Как было бы проще сказать Русаковой, что для меня это – учебник аэродинамики призвуковых скоростей, что руль глубины на Пе-2Р должен быть балансирным, а не консольным, как сейчас, что вес у машины завышен на полторы тонны. Как много можно было бы сказать, если бы были хоть какие-нибудь доказательства этих знаний. Саша, которая активно ковырялась в моей памяти, просто извела меня своим: «Надо идти к Сталину!» У нее непоколебимая уверенность в том, что Сталин ее, точнее нас, выслушает, и все пойдет по- другому. Хрен там! Слишком многих людей такая инфа зацепит, и врагов у нас будет выше крыши. Так что сидим на своей жердочке и не чирикаем! Кошка рядом!

А Русакова не так проста, как кажется! Все дело в летном почерке. Он сугубо индивидуален для каждого. Она учила летать Сашу на Пе-2 и хорошо помнила ее почерк. Она сразу поняла, что за штурвалом другой человек.

– Ты стала по-другому летать, Саша!

– Хуже? Лучше?

– Не знаю, необычно. И заход на посадку выполняешь неправильно. Так садятся на «Кобре», с носовой стойкой. Но притираешь машину правильно, на все три точки. И «козлила» ты всегда больше. А где ты научилась входить в пикирование с виража?

Я не знал, что ей ответить, и просто пожал плечами. Одного вылета хватило, чтобы получить допуск к самостоятельным, пересели на Пе-2р, но Нина Ивановна села за штурмана. Пасет! После трех вылетов предложила пересесть в Пе-3, выполнили два полета, и она пошла в следующий полет, поставив меня ведомым. Уже в воздухе предложила «подраться». Она – известный воздушный боец. Я подтянул ремешок на «спецтрусах», и мы начали. Пилотирую я резче и активнее, сил у меня малость больше. Будем посмотреть, что получится. С маневренностью у Пе-3 куда хуже, чем у «гребешка», и двигатели чахлые, так что, главное, не потерять скорость. Бой выиграл я со счетом 3:1. Пришлось подставиться, чтобы не злить инструктора. Сказал, что в конце боя устала. Все ж таки после госпиталя.

– А ты молодец! Что значит фронт! Лихо меня купила на бочке и раверсмане. Считай, что процедуры окончены, ты в строю, давай подпишу! Идут новые машины, с завода, выбирай. На нем и воевать пойдешь.

Сашка вечером меня заболтала! А тут еще и Раиса Николаевна пожаловала с расспросами. Просидели до двух ночи. С ней мне проще, чем с летчиками, она язык формул понимает.

Утром пошли выбирать машину. Собраны они были еще хуже, чем те, на которых мы летали в НИИ. Пришлось проситься на «кладбище». Там грудой лежали битые «мессера», «яки», пара «кобр» и другого разнообразного хлама всех сортов и конструкций. Меня же интересовали исполнительные механизмы приводов, алюминиевые трубы для аварийной масляной системы, армированные шланги, электродвигатели приводов и прочая «мелочевка». Механиком на мою «пешечку» назначили Василия Ивановича Пескова. В авиации он давно, после того как он увидел и услышал, как я отругал маслогрея за заправку нефильтрованным маслом нашей «птички», он проникся к «нам» самым искренним уважением. Строевых летчиков-инженеров у него еще не было. И только в НИИ ВВС ему приходилось сталкиваться с такими. Приемку самолета производили шесть дней. Заменили стальные трубы дюралевыми, тщательно взвесив снимаемое и поставленное, для центровки. Сняли магистрали всей электропроводки, подвязали все на шнурках. Установили ресивер и запитали пневмопривод носовых пулеметов, вместо аварийной маслопомпы шасси поставили шестеренчатый насос с инерциальным приводом с «Бостона». Машина полегчала на 720 килограммов за счет этих доработок, включая снятие части вооружения бортстрелка. Вырез его люка заделан заподлицо, как на Пе-3. К сожалению, фонари Пе-2 и Пе-3 не взаимозаменяемы, осталась бомбардировочная турель. Отверстия для камеры оснастили заглушкой с пневмоприводом. Почему для механизации не использовался воздух тормозной системы, для меня осталось загадкой.

Получил втык от командира, майора Катаржина за то, что «испортила» самолет.

– Мне на нем летать, товарищ майор. У меня шестьдесят два боевых вылета.

– Предъявите ваши переделки в НИИ ВВС, если подпишут модернизацию, то мне все равно, если нет – вернуть все взад. Вы меня поняли, товарищ старший лейтенант?

– Так точно!

Пришлось вновь вылетать с Русаковой, но теперь она в первом кресле, а я сзади. Она открутила полный высший пилотаж, затем мы сели.

– Сашенька, ну ты и умница! Это ж совсем другая машина. Вот только подписывать я ничего не буду! Ей просто необходимо пройти полный цикл испытаний, и ее надо ставить на поток вместо Пе-2Р.

Ну, твою мать! Я так рвался исчезнуть с ее глаз! Она, единственная, могла сделать столько неприятностей, что нам тошно будет.

– А, может быть, провести войсковые испытания? Не хочу я сидеть в ЗАПе, Нина Ивановна.

– Поговори у меня, так еще и в НИИ ВВС перейдешь!

Делать нечего, пришлось отдать «птичку» в цепкие руки испытателей и слоняться по аэродрому в поисках еще чего-нибудь для нее родимой. Сашка так прикипела к новой машине, что чуть не плачет, что ее отберут, и она останется «безлошадной». А я выдумывал выкидной механизм для всех бомболюков. К сожалению, конструкция люков не позволяла бросать бомбы с пикирования. Для этого использовали только внешнюю подвеску. У немцев на «штуке», тогда на нашем Восточном фронте ее называли «лапотником» или «лаптежником», бомбы выбрасывались с помощью рычагов. Это позволяло не попадать в собственный винт и бомбить с любого угла пикирования. У нас такой приспособы не было, поэтому на первом заходе бросали с горизонтального полета, а затем выстраивались в «вертушку» для точечного удара с пикирования. Вывалить полностью боезапас с пикирования было невозможно. Ну, а нахождение над прикрытой зенитками целью целый лишний заход, да еще и с бомбами под крыльями, здоровья пилотам не прибавляет. Взяв за основу «вражеский механизм», начал городить свой. При этом в люк должна входить пятисоткилограммовка, а высота люка от балки до закрытой крышки люка равнялась диаметру ФАБ-500 плюс 20 мм. То есть в том виде, как у немцев, рычаг с бомбой в люк не лезет. Изогнул подвеску и вместо одного рычага поставил два с полосой металла между ними. В полосе проделаны два отверстия под кольца ФАБ, и все это дело крепится срезной шпилькой, которая срезается специальным ножом. Для ФАБ-250 – одна шпилька, для «пятисотки» – две. Назад вся система рычагов убирается пружиной и набегающим потоком воздуха. Видел такой на более поздних модификациях Ту-2. На этот раз самодеятельность устраивать не стал, подошел к Петрову, показал и чертеж, и готовое устройство. Попросил разрешение организовать стенд и «побросать» инертные болванки под разными углами. Петрова беспокоил только один вопрос: «А что если эта гнутая пластина встанет в потоке не ребром, а под обратным углом? То есть в виде аэродинамического тормоза».

Несколько дней бросали, подвешивали и снова бросали. Заводили по-разному контровки. Делали к ним маркеры, так как это должно проверяться визуально. Убедились в том, что край люков не повреждается при сбросе, даже если отсутствует демпфер. Наконец, мы взлетели на «экспериментальной» машине, начали пристреливать прицел для бомбометания из центрального люка. С пятого захода удалось точно положить бомбы и собрать таблицу поправок. Дооборудовали «птичку» и подали заявку на модернизацию.

Чтобы ускорить прохождение испытаний, я активно помогал Пескову и компании в послеполетном осмотре машины. Больше всего интересовали маслопроводы. Дюраль легче протирается при вибрации, в этих местах требуется ставить резиновые хомуты, чем мы и занимались две недели. Плюс заменили правый пулемет на УБ, с заменой обтекателя и куска обшивки. Еще интересной мыслью была установка пушек на машину. Таких мест четыре. Два на крыле в центроплане, как на Ту-2, и двигатели на новых «пешках» стояли М-105ПФ. Буковка «П» означает «пушечный». Но на машине стоял «бомберный» кок винта с храповиком для автостартера. Во многих полках не ставили тяжеленные свинцовые аккумуляторы, серебряно-цинковых еще не было, это изобретение пришло к нам из Америки по ленд-лизу, а раскручивали двигатель специальным стартером, установленным на ГАЗ-АА. Для аварийного запуска использовался воздух из баллонов, установленных на машине. Если ставить пушки на двигатель, то надо устанавливать и компрессор. А он, гад, тяжелый. Выручила битая «Каталина», на которой нашли аварийный электрический компрессор всего пять кило весом, пришлось ставить еще один генератор, уже на левый двигатель. Плюс Песков, который увлекся «модернизацией», таинственно сообщил:

– Александра Петровна, тут на складе новые двигатели лежат М-105ПФК для Як-1В. Их заказывали для высотных перехватчиков, которые давно перелетели отсюда. Еще в декабре. Они и с пушкой, и с компрессором. Поговорите с Петровым и с Русаковой, все равно после испытаний движки менять придется, они свой ресурс выработают…

Он хитровато улыбнулся, даже не зная, что создает новую машину Пе-2ВИ. Так как замечаний по машине не было, и Петров, и Русакова возражать не стали. Движки поставили, пушки – нет, они пока так и остались лежать в ЗИПе. Из 20-й ОРАЭ прибыли штурман и стрелок, но это отдельная история, и 2 апреля экипаж покинул Чкаловск, получив приказание прибыть на место базирования: аэродром Бутурлиновка. Это ж практически домой! После 1992 года полк имел постоянное базирование здесь. Район учить не надо! Однако выяснилось, что радовался я преждевременно. Сама ОРАЭ там не базируется. Там располагался штаб ВВС Юго-Западного фронта, к которому была приписана эскадрилья. Командовал авиацией там генерал-лейтенант Фалалеев.

Начали готовиться к вылету и перебазированию. Песков подал рапорт, что, кроме него, новую модификацию машины никто не знает, поэтому просит командование НИИ ВВС отпустить его вместе с машиной. Ему выделили вагон под его имущество. Он отправится вслед за нами.

Глава 2

Экипаж машины боевой

Теперь об экипаже: тот экипаж, которым командовала Саша, погиб. Штурман во время вынужденной посадки не была пристегнута, и ее выбросило из кабины, предварительно сломав спину об противокапотажную раму. Стрелок осталась жива, даже госпиталь не понадобился. Хвост оторвался и остановился до леса. Не вернулась с боевого задания вместе с другим экипажем. Девочки прилетели новые. Стрелок – младший сержант Зинаида Ларионова, небольшого росточка, круглолицая, в меховой куртке, меховых штанах и унтах выглядела колобком. Вид мне не понравился, расхлябанный какой-то. Нутром чую, что горюшка мы с ней хлебнем. Штурман старшина Анастасия Афанасьева, высокая, в тщательно подобранной форме, со щегольским шелковым белым шарфом. Лицо красивое, даже слишком. Взгляд дерзкий, знающей себе цену девицы. Мужики, наверное, возле нее толпами вьются. А когда я увидел ее на зачете в гимнастерке, то понял, что гнать надо таких Красных Шапочек из нашего леса! К фронту ее близко подпускать нельзя, ибо лучший представитель женского генофонда! Сказать о ней просто красавица это не сказать ничего. Жуткая смесь просто великолепной фигуры, точеного лица и гнуснейшего характера абсолютной эгоистки. При этом умна, начитанна, отлично знает специальность, несмотря на небольшой опыт. Имеет аккуратный почерк, прокладки выполнены, как в наставлении по штурманской службе, просто образцово. В общем, мы попали! Саша со мной полностью согласна!

В отношении первой наши опасения оправдались в первом же вылете! Спустя полчаса после взлета по кабине поплыл дымок с жутким запахом какого-то самосада. Она курила в воздухе, что было категорически запрещено приказом по ВВС на Пе-2. Часть паров бензина могла попадать в фюзеляж, а это адская смерть. Она закурила по привычке, не сообразив, что находится в полностью закрытой кабине. На других машинах – открытый верхний люк, и стрелки покуривали, не без этого. Еще в Бутурлиновке отправилась на пять суток под арест. Там схлопотала за что-то штрафбат, в эскадрилье больше не появилась. Анастасия же быстро поняла, что с командиром шутки плохи, крута! Поэтому мгновенно сменила тактику и активно старалась стать в доску своей, подружкой. В самой Бутурлиновке пробыли совсем недолго. Самолет дозаправили, подбили воздух, и на поле появился будущий маршал авиации Красовский. Исколол мне щеки и губы своими ворошиловскими усами, довольно долго расспрашивал о здоровье. 41-я РАЭ входила в состав ВВС 56-й армии в 41-м году, и Красовский лично знал Сашу. Его распоряжением она была отправлена в главный госпиталь в Москву, армейские и фронтовые врачи сказали, что спасти невозможно. Спустя шесть месяцев она возвращается в родную эскадрилью. Впрочем, как сказал Степан Акимович, кроме тыловиков, там ни одного человека из старого состава. Кто где. Большинство из летного состава не вернулись с боевых заданий. Появление уже опытного разведчика было событием. Но узнав, что на машине стоят высотные двигатели, о разведке все забыли!

– Вот что, Сашенька! Базироваться будешь в Воронеже, на заводском аэродроме. Бомбят Воронеж, каждую ночь бомбят, а ночников у меня кот наплакал! Так что, дай-ка сюда направление! – он взял бумагу и, положив ее на планшет, написал сверху «Воронеж-Придача» и расписался. Как у него все быстро! Хорошо быть начальником!

– Товарищ генерал, у нас техсостав имеет предписание прибыть в Бутурлиновку, а поезда сейчас ходят через Саратов и Борисоглебск.

Он записал себе в блокнот и обещал, что за этим проследят. В Воронеже делали «Илы» и «катюши». Юго-Западный фронт еще наступал двумя армиями в направлении Орла и Курска, но левый фланг так и не смог пробиться через позиции дивизии «Великая Германия», правый фланг вяло шел вперед. Основное внимание командование фронтом, генерал-лейтенант Костенко, уделяло, по требованию Ставки, южному направлению, хотя он лично руководил Елецкой наступательной операцией, еще будучи командующим сводной группой войск.

Так, без стрелка, и перелетели северо-западнее. Заходим с северо-востока, нам выложили «Т», а потом замахали руками и флажками, чтобы выруливал обратно в северную часть аэродрома. Там небольшая рощица, где и организованы стоянки ночников-перехватчиков. На стоянку никто не пришел, кроме стояночной команды, которая помогла затолкать тяжеленную машину под натянутую сеть. Технарей нет. Ни одного Пе-2 на горизонте нет, так что обслужить машину некому. Расспросил, где штаб, и потащился туда. Кругом уже лужи, а я и Настя в унтах. Сдуру часть обмундирования отправили с Песковым. Штаб находился в Хоперском переулке в частном доме. Вошли, доложились. Командует ночниками капитан Байбородько. Он сразу же уставился на Настю и слушал меня вполуха. У него – «МиГи», технарей для «пешек» нет. Влипли! Вот что значит быстро! А у «МиГов» и «пешек» разные концевики для большинства систем. Настя слегка ему улыбнулась, и сразу начали вызывать инженера сводной группы. Тот нашел несколько человек, которые были знакомы с «М-105» и с «пешками», но из-за отсутствия переходников к воздушной системе пришлось гонять двигатель, чтобы набить воздух для пуска, а потом дозаправлять машину. Расположили нас в таком же частном доме, не очень далеко от стоянки. Днем налетов не было. Небольшой мандраж испытываю: локатора нет, дальномера нет. Одна надежда, что Санька поможет и подскажет. Уснули, нас разбудили за час до заката. На Насте лица нет. Она ночью еще не летала, волнуется страшно. Потыкала вилкой в жареную картошку и уселась за карту района. Затем пошли на постановку задачи в штаб. Я помог Насте «поднять» карту и ориентиры, которые дали в штабе. Одно качественно: полнолуние. Будем ловить на «дорожку». Дело знакомое. Но задачу поставили совершенно идиотскую: поиск и патрулирование на максимальной высоте. Оказалось, что ни одного радиолокатора в районе просто нет. Все обнаружение только звукоулавливающей аппаратурой. Определить высоту цели и быстро подняться к ней, никакой возможности нет. «МиГи» ни разу не смогли перехватить немецких ночников по старту с земли. Топлива у меня на три с половиной часа полета, но на высоте 8000 метров. Расход на 10 500 мне неизвестен. Дополнительных топливных баков – нет. Они еще не приехали. И стрелка нет. Стрелка нам дали, но не стрелка-радиста, а просто стрелка, с ТБ-3. Пришлось час ему объяснять, как пользоваться СПУ и СКУ. Еще раз проработали со штурманом группы историю налетов на город, определили примерный район поиска. Все, команда «На старт, готовьтесь!» Меня уже трясет от местных порядков, но стиснул зубы и молчу. Это не ПВО, а детский сад. В двадцать тридцать пошли на взлет. Очень беспокоюсь за стрелка, в первый раз на самолете и сразу в ночной высотный полет. Зовут его Юра. На шести километрах дал команду подключиться к СКУ. У нас кабина слегка герметизирована, мы только маски прицепили пока, а у него наддува нет. Время от времени Настя его запрашивает по СПУ, он отвечает. Но кислород такое дело, что его отсутствие никто не замечает. Однако парень не тушуется, даже анекдоты стал рассказывать, когда освоился и успокоился. На 9000 и мы включились в кислород. Напоминаем Юре, чтобы подвигался и погрелся. Вокруг пусто! То ли немцы решили не летать сегодня, то ли не хотят под луной этого делать. С земли передали, что обнаружили пролет одиночного бомбардировщика у Долгого. Доворачиваем туда. Лишь бы Настя с местом не намудрила, как первый русский штурман Иван Сусанин. Снизу достаточно плотная пелена облачков, определяться сложно, а HO-249 – это тоже американское изобретение. Есть! Через двадцать минут полета замечаем тень на облаках и классифицируем его как «Хейнкель-111». Идет ниже нас, где-то на 9000. Предупреждаю Юру о маневре и с переворотом ухожу в левый нисходящий вираж. Атаковать решил сверху. На фоне облаков он виден неплохо. Дальномер бы, лазерный! Через две сорок вижу его в коллиматорном прицеле. Пересчитал в уме расстояние, довольно быстро сближаемся. Саша, она все видит и помогает, дала команду: «Огонь». Две чахлые струи потянулись к немецкой машине. У меня впереди «ШКАС» и «УБ». Внес поправку – и попал! Не сильно, но попал. Немец пытается открыть огонь, но у меня высокая скорость. Проскакиваем мимо него, и перегрузка! «Оппп» – послышалось в СПУ. Кажется, Настя отключилась. У нее она в другую сторону направлена, я отдал ручку и уменьшил угол.

– Настя, ты как?

– Кровь носом.

– Заткни, как учили!

Через некоторое время послышалось: «Фу», это она окровавленную маску к лицу прижала. Что значит, что я никогда не летал со штурманом. Надо кресло ей переделывать, чтобы вперед смотрела. Висеть на ремнях при маневре не сильно приятное дело. «Хейнкель» пошел вниз, бомбы сбросил. Внизу видимые разрывы. Доложил, что штурман имеет сложности с дыханием, и попросился на посадку. Получил «добро». Аэродром мы нашли, сели с юго-запада от реки. Нас ждала санитарная машина, но все, что требовалось к тому времени, это умыться и сменить кислородную маску. Первый боевой. Летать можно, но требуется более аккуратно маневрировать. Привык к крючкам и не учел, что сзади человек сидит.

Еще одна проблема нарисовалась на земле: нам, само собой, после высотного полета, баньку соорудили, и тут я понял, что без меня меня женили. Сашка краснеет даже при мысли о сексе и видит, куда я вперил свой взгляд, с соответствующей реакцией, в виде красной морды. Когда мне Настя показала следы от привязных ремней, то я увидел не их, а ее грудь, а задница у нее… Туда лучше не смотреть. Она участливо спросила: «Что случилось?»

– Настенька, извини! Настолько увлеклась «хейнкелем», что совершенно забыла, что ты сидишь задом наперед. Мне стыдно, что я о тебе забыла. Надо переделать кресло, чтобы оно разворачивалось.

И я понял, что женат. Жена мне не дает, но повесила мне в голову видеокамеру и постоянно следит, куда я смотрю и на что, и читает мои мысли. Придется стать примерным мужем, тем более что мы это проходили в Лиелварде… Жена у меня была из местных. Самая красивая девушка города. Ее в городе знали все, а городишко – с гулькин нос. Это означало то, что любой взгляд на любую задницу в городке становился известным моей драгоценной Маргриэте, и она закатывала мне скандал на полчаса-час. Ревнива была до жути. Но когда Латвия «вышла из состава» на полном ходу, а нас перевели в Бутурлиновку, моя ревнивая женушка осталась в трехкомнатной квартире в только что построенном доме, «ленинградской» 137-й серии, а я, «оккупант», в то время майор, а потом и подполковник, оказался в несемейном общежитии для разведенных в Бутурлиновке. На старости лет. Это – хорошее лекарство не смотреть, куда не надо!

– Я не такая! – сказала Саша.

– Упремся – разберемся. Не ставь меня в глупое положение. А я постараюсь тебя в этом отношении не нервировать. Договорились?

– Конечно! – с легкостью, свойственной юности, Саша согласилась не ревновать. У нее это совершенно не получалось! Приходилось выкручиваться мне. Сашка, кстати, очень красивая девчонка, просто не такая яркая, как Настя. А я ее сделал еще и очень строгой. Ее побаиваются. И очень многие.

«Завтра» ничего не получилось: кресел с Пе-3 нет, подали заявку, переходников к кислороду нет, машина стоит в неготовности. Я занялся организацией радиоприводов через Красовского. Их не было, и всю навигацию приходилось вести по счислению и наземным ориентирам. Здесь летали истребители, которым не до штурманских заморочек, которые ими еще и неуверенно владеют. А я видел, как пыхтела Настя, пытаясь сориентироваться на высоте 10 500 ночью, когда вокруг все используют светомаскировку. Искрутилась вся, ловя изгибы речек и очертания перелесков. А ее дело за воздухом следить, это мои глаза и уши. Мне же еще и вести самолет приходится. Нам передали координаты, частоты и время работы приводов АДД и дополнительно включили два привода, работающих по расписанию, чтобы не помогать немцам в ориентировании. Сам уселся конструировать лафетную часть для «ВЯшек» в центроплане. Завод собирал «Илы», груда битых машин громоздилась рядом Джомолунгмой. Нашел, и правую, и левую. С «Ила» же и лафетную часть снял, вскрыл пока не летающий самолет, прорезал отверстия под крепеж, пришлось в двух местах подставлять набор пластин, размер шпаций другой. Мотор-пушки поставить не могу! ШВАКи не приехали, а ВЯ в лафетную часть М-105ПФК не лезет, чуть длиннее, на 28 мм. И направляющие для ленты иные, а главное, коков винта нет, и как назло ни одного целого кока на свалке. На мою возню и беготню по заводу обратили внимание, заинтересовался и первый отдел. И потом, когда выяснилось, что эта милая светловолосая девица и есть виновница того, что вчера завод не бомбили, подбросили мне слесарей и вооруженцев, раскапотили моторы и воткнули лафетную часть, специально сделанную для ЛаГГ-3, у которого стояла штатно эта пушка, и с этим мотором. Лафеты для них делали в Воронеже. Заводчане сделали и переходник для кислорода, машину заправили и на следующий день привезли кресло. Ночью город бомбили. «МиГи», по одному, подскакивали в небо, двое не вернулись из полета. Но гробить штурмана из- за отсутствия истребительного кресла я не хотел. К тому же не все работы по установке вооружения были готовы, и орудия были не сведены и не пристреляны, да и четвертый раз вылетать без техника не хотелось. Утром появился Василий Иванович. Мы с Настей переобулись в сапоги, а Иваныч завороженно стоял возле машины. Выругался, побежал на завод, вернулся оттуда со вчерашними слесарями. Долго гремели ключами, затем выволокли машину в тир, я уселся в кресло, меня, вместе с самолетом, подвигали и пристреляли все четыре пушки. Отдача у нее, однако! Весьма некислая! Ой, что будет! Гашетки вывели раздельно для всех четырех, но с парным ключом. В отличие от ШВАК, перезарядка – воздушная, пригодились и армированные воздушные шланги с «мессера». Они подходили непосредственно к механизму пере зарядки.

В двадцать тридцать, по расписанию, взлет. Юра уже освоился, трепло хреново, болтает без умолку. Настя крутится в новом кресле, работать ей стало удобнее намного. Мы забрались на одиннадцать тысяч, пришлось заткнуть фонтан Юры, напомнив ему, что он не клоун, чтобы развлекать девочек, а один из наблюдателей. Он обиженно замолчал, но первым обнаружил ночника. У того чуть блеснул фонарь под луной. Я, не снижаясь, пошел ему навстречу. Немцы борзые! Особо высоко не лезут. Девять-десять тысяч, чтобы не так мерзнуть. Пока я устанавливал вооружение, Настя, несколькими улыбками, добыла пульверизаторы и темно-синюю краску и покрасила днище машины по ночному камуфляжу. А Иваныч сменил дневные коллекторы на удлиненные ночные. Моторы шли на высотные ночники. Аккуратно подобрались к «хейнкелю» и атаковали его сверху. Я пристрелялся только из УБ, попал и дал очередь из двух центропланных пушек. Очень хорошее средство погасить скорость пикирования! За очередь потеряли около сотни километров, приходится переносить точку прицеливания. Зато какой ЭФФЕКТ!

– Снимай! – кричу по СПУ. Фашист взорвался в воздухе. И Юра, и Настя нажали на кнопки «ФЭДов». До земли осколки будут падать долго, ВНОС их может и не обнаружить. Юра, ох уж мне этот Юра, доложил, что пленка у него оборвалась. Вот же поганец! Камеру надо под курткой держать! К сожалению, фриц, скорее всего, успел сообщить, что атакован, и до израсходования топлива самолеты больше не появились. Определились по приводам и пошли домой. Через два часа пошли на второе патрулирование, но безрезультатно. Немцы все-таки где-то прорвались, они сбросили на правый берег несколько бомб, но обнаружить и перехватить их мы не смогли. И шут с ним! Собственно, я сюда не личный счет увеличивать попал. Требуются совершенно другие действия, а для этого надо привлечь внимание.

Глава 3

Выше всех и без оборудования

Привлечь внимание удалось! Во-первых, «Илы» жутко требовались на фронте, поэтому за их выпуском следил лично Верховный, принимая доклады с завода каждый день. Две смены беспрерывной работы одного из мощнейших авиастроительных заводов СССР это десять-двенадцать новеньких «Илов», целая эскадрилья, при условии того, что куча летчиков болтается по аэродромам «безлошадными». Уже утром на аэродром плюхнулся ПС-84 и шестерка «яков», прикрывающих свежеиспеченного генерал-лейтенанта Фалалеева, генерал-майора Красовского с товарищами из центральных газет. Все решили «передать опыт» войскам и поднять дух «легендарной Красной Армии». Так было принято. Неожиданно для всех, в первую очередь для Насти и Пескова, эта белобрысая «дура» отказалась давать интервью газетчикам. И что бы то ни было рассказывать о проделанных ею модификациях стандартного разведчика.

– Это еще почему? – взвился Федор Яковлевич.

– Они, – я показал большим пальцем правой руки в сторону толпы корреспондентов, – ради красного словца маму родную продадут, а меня с экипажем под удар подставят. Нет у немцев здесь под Курском и Харьковом высотных истребителей, а у меня – разведчик, а не самолет ПВО, это не моя работа заниматься увеличением собственного счета. Я – воробьиха стреляная! Нутром чую, что немцы здесь ударят, под Изюмом. И пока у нас есть высотный разведчик, а у немцев нечем его достать, нужно найти шестую армию Рейхенау. Помните, Степан Акимович, как он нас летом гонял? А если эти шавки напишут, что за машину здесь сделали, то немцы быстренько перебросят сюда компрессоры и нагнетатели и достанут меня, и на тринадцати тысячах достанут. Поэтому, товарищ командующий, рано писать правду о том, как был сбит «хейнкель». Проще соврать, что его сбил «МиГ», и, если хотите, чтобы именно я была на фотографии, могу постоять возле «МиГа». А на разведвылеты надо срочно, пока степь не высохла и следы видны.

Фалалеев высокий, выше Сашки, хоть она и числится в «дылдах», 173 см ростом, но Фалалеев за 180, крупный, массивный. Очень не любил, когда ему перечили. Он нависал надо мной и шумно дышал, собираясь устроить разнос.

– Сашеньку под Малоярославцем по частям собирали, но снимки она доставила! – сказал Красовский. – Лучший мой разведчик.

– Постойте здесь! – сказал Федор Яковлевич корреспондентам. – Давай отойдем, воробушек. Что ты там про Рейхенау сказала?

– Я больше не про Рейхенау, а про следы в мокрой степи. Изюм – Барвенковский выступ слишком лакомая цель, чтобы немцы, как только степь просохнет, не попытались его срезать. Надо найти танки Клейста и шестую армию. Где они, там и удар будет. Да и в Крыму дела идут к концу, а это еще одна армия. Считаю, что главные события произойдут здесь, и готова доставить доказательства этому. Если не болтать, что здесь находится высотный разведчик, то успеем безопасно провести эту операцию.

Фалалеев задумался, покусал губы, он понимал, что девчонка говорит ему то, что думает, и просится к черту на рога. А с виду – кукла.

– Добро, летала на «МиГе»! Твою машину не покажем, и готовьте ее к рейду по тылам.

Настю тоже сняли возле «МиГа», как ведомую. Она цвела и пахла! Юре слава не досталась, военная необходимость! А что делать? Война!

Перед съемками мне прикрутили шпалу на петлицу, а Настя обменяла «пилу» на первый кубик. Но в Ставку ушла настоящая информация, и на завод полетела телеграмма, что проведенные войсковые испытания высотного ночного истребителя успешно завершены, и требуется по чертежам и описаниям, имевшимся в НИИ ВВС, срочно собрать полк высотных истребителей Пе-3ВИ, и, «каплями», по мере готовности, направить их и летчиков-ночников на угрожаемые участки, для охраны промышленных объектов Волжского промышленного района. Предусмотреть установку радиолокатора «Гнейс» в носовой части истребителя. Ковровскому пулеметному заводу предусмотреть установку щелевого съемного дульного тормоза на автоматическое орудие ВЯ-23 по прилагаемым чертежам.

Дульный тормоз понадобился больше для отвода пороховых газов от всасывающего коллектора, Чертеж предусматривал два положения щелей: центропланные пушки отводили газы вверх и вниз, чтобы не повреждать обшивку, а моторпушки вправо и влево. В общем, время, потраченное в НИИ ВВС на проведение испытаний, позволило быстро провести войсковые испытания и добиться приема на вооружение новой модификации. В течение месяца у волжских городов появится надежное ПВО, будет ускорена доводка «Гнейса», который попал на вооружение только осенью 1942 года.

В результате одиночные ночные бомбардировщики не смогут прорываться к Горькому и безнаказанно бомбить Горьковский автомобильный завод. Как и к Рыбинску, и к другим городам. В той истории эту дыру заткнули слишком поздно – и понесли необоснованные потери. Ну, а второй акт марлезонского балета нам предстоит исполнять в небе над Донбассом. Благо, что знаю, где искать места сосредоточения обеих немецких армий. Главное – вернуться со снимками. Вешаем дополнительные топливные баки, снимаем все четыре пушки. Не думайте, что это сложно, это вооруженцы делают каждый день для чистки оружия. Машину облегчили, потому что пойдем на максимальной высоте.

– Юра, ты сегодня дома сидишь. – сказал я засобиравшемуся на вылет стрелку.

– Александра Петровна, почему? Я болтать не буду! Клянусь!

– Юра, с подвесными баками нам лететь пять сорок, а кислорода на три тридцать, если втроем. А ты его в два раза больше нас кушаешь. Понимаешь? Ты сегодня – дома!

– А если «мессера»?

– Нехватка кислорода гораздо опаснее, Юра. Не спорь.

– Я не спорю, Александра Петровна. Но хотелось бы вместе.

– Нет возможности, Юра.

Анастасия собирается тоже, в другой комнате что-то напевает. Она сегодня счастливая: ее фотография выйдет завтра во всех центральных газетах. У нее нет сегодняшнего маршрута. Она получит его в воздухе. Она не знает, в какую историю я ее втянул, но мне нужен штурман и привязка к местности. Я знаю, что это – жестоко, тем более что найдись у немцев пара «высотников» – и мы не вернемся. Нижняя сфера не прикрыта. Нет кислорода для этого. Если я увижу атаку снизу, то может быть есть шанс. Санька притихла, а я потихоньку собираю вещи на вылет. Вышли на улицу. Настя удивленно спрашивает, где Юра, и собирается проорать его имя на весь ночной двор.

– Настя, не кричи, пошли.

– А Юра?

– Его не будет. Все на тебе, и верхняя, и нижняя.

– Не поняла!

– Младший лейтенант Афанасьева! На старт шагом марш.

Шли на старт, не разговаривая между собой. Настя что-то бурчала, либо бессвязное, либо тихое злобное. Иваныч на старте, доложился о готовности. Рядом с ним Костик, вооруженец, тень Иваныча. Подали два парашюта. Настя поняла, что «эти все знали заранее», и притихла.

Подошел замнач ОО и передал пакет. Я расписался в получении.

– Лейтенант Афанасьева! Ваш пакет, вскрыть после взлета, – протянул Насте сопроводиловку лейтенант ГБ. Она тупо расписалась в ней протянутым карандашом и недоуменно уставилась на меня. Иваныч открыл люк, первой в него, обтягивая великолепную попку, поднялась Настя, вслед за ней и я, хлопнув по руке Иваныча, поднялся. Иваныч встал напротив меня с левого борта и проследил за запуском. Они с Костиком выдернули колодки и хлопнули с обеих сторон ладошкой по законцовке крыльев машину. Старт военного самолета сейчас и тогда абсолютно ничем не различается, кроме обмундирования. Я вырулил на старт, впереди горело три костра, точнее, три жестяные банки с бензином. Вся подсветка. Выровнялся по средней, добро на взлет, и я, парируя гироскопические моменты, прибавляю обороты обоим двигателям. Чуть подыграл себе педалями, отпустил тормоз. Это не по бетону, а по траве. Трясет, но машина уверенно набирает скорость. С нами взлетают три «МиГа», сопроводить до высоты восемь тысяч. Работаю с ними. В ночи это сложно. Все внимание на них. Поднялись, и я их отпустил. Настя отвечала строго по «молитве», ни одного лишнего слова. О задании она не знала ничего. Бурчит что-то за спиной, жму правую кнопку на штурвале и пою:

Удивительный вальс мне сыграл Ленинград,

без рояля и скрипок, без нот и без слов.

Удивительный вальс танцевал Летний сад,

удивительный вальс из осенних балов.

Вальс – всегда на вы, вальс – речной волны,

вальс мостов Невы, дальних стран,

вальс растерянный, вальс расстрелянный,

вальс растрелльевый, вальс – туман.

В удивительном вальсе кружились дома,

и старинные храмы несли купола,

и на лучших страницах раскрылись тома,

и звонили беззвучные колокола.

Вальс пустых дворцов,

вальс былых венцов, вальс к лицу лицо, без прикрас,

вальс военных дней, смерти и огней,

вальс судьбы моей, жизни вальс.

Вальс старинных дам, вальс клаксонных гамм,

вальс огней реклам, вальс дождей,

вальс недвижных поз, вальс больших стрекоз,

вальс травы в покос, вальс людей.

Анастасия опустила голову, я видел это в зеркале заднего вида, и слушала. Голос у меня высокий, я не знаю, как он воспринимается другими людьми. Никогда не пел в этом своем «исполнении». Меня обхватили за голову и поцеловали через шлемофон.

– Сашенька, прости! Я люблю тебя! Извини. Куда летим?

– На запад, Настя, потом на юг. Потом на восток, а затем на север.

– Что требуется от меня?

– Все, как обычно: счисление и точка в любой момент времени. И понимание того, что это все очень, я бы даже усилила это, как очень-очень серьезно. Все шутки кончились после взлета. Но мы должны, нет, мы обязаны приземлиться. Кстати, ты справа сможешь пролезть в кабину, если со мной что-либо случится. Мы обязаны сесть в расположении своих войск. Уничтожай задание.

– Там ничего нет: в точности выполнять распоряжение командира. Допуск: 001.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Ну, вспоминай про особый отдел, у вас в училище должно было это быть.

– Нет. Не помню. Я тогда кучу нарядов вне очереди схлопотала.

– Совершенно секретно, форма допуска номер два.

– Поняла! Ты меня всегда радуешь!

– Всё, не болтать, и постарайся экономить кислород. Задерживай дыхание. Экипаж! Включиться к СКУ!

– Сашенька!

– Отставить! Команду слышали!?

– Есть, товарищ капитан.

Холодно! Очень холодно! Термостабилизированных и высотно-компенсирующих костюмов у нас еще нет. Под Харьковом увидели огни колонны и сбросили ФОТАБ-50 с замедлением сто секунд, затем включили фотоаппарат. С этой минуты противнику известно, что у него в тылу находится воздушный разведчик. Я убрал обороты и сменил курс, идя с легким пикированием. Потеряли почти пять километров по высоте, потом полезли наверх, но противника с толку сбили. Мы шли от Курска и сняли вражеские колонны и их скопления под Балаклеей, прошли над выступом, снизу нас пытались раз восемь атаковать. «Мессерам» не хватало высоты. У меня замерзла левая рука. Холодрыга в кабине жуткая, и отопление не включить, содержание кислорода высокое. Сунул руку в штаны. Сашка посмеялась: «Ниже, ниже сунь, там теплее!» Так и сделал. Чуть отогрел – и опять за штурвал. Вот они: танки Клейста. Довольно наезженная дорога в Краматорск, там на площадках танки стоят и самоходы. Увидев и сфотографировав все, что было необходимо, отвернул на Воронеж. Настя замерзла, почти спит, приходится будить.

– Настя! Тебе песенку спеть?

Она сонным голосом отвечает:

– Только если колыбельную или похоронную: холодно очень, мне кажется, что я умираю!

– Ну. Тогда слушай, это, по-моему, про тебя!

Облетела листва, у природы своё обновленье,

И туманы ночами стоят и стоят над рекой.

Твои волосы, руки и плечи – твои преступленья,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Эти жёлтые листья в ладони свои собираешь.

Отсверкали они и лежат на холодном лугу.

И ты сердцем моим, словно листьями теми, играешь.

И бросаешь в костёр, не сжигай только нашу мечту.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Я боюсь твоих губ, для меня это просто погибель.

В свете лампы ночной твои волосы сводят с ума.

И всё это хотел навсегда, навсегда я покинуть.

Только как это сделать, ведь жить не могу без тебя.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Потому что нельзя, потому что нельзя,

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Она долго молчала, потом спросила:

– А я красивая?

– Конечно.

– Тебе это нравится?

– Когда как. Но чаще раздражает. Не столько ты, сколько люди, прыгающие вокруг тебя.

– Они меня тоже раздражают… – и она ударилась в рассуждения о том, почему ее раздражают поклонники. Об этом она могла говорить вечность. Она проснулась!

– Настя!

– Ну вот, недавно в Воронеже.

– Настя!

– Нет, ну дай договорить!

– Лейтенант Афанасьева, слева сзади «мессер» поднимается. К бою! Доложить дистанцию!

– Не вижу!

– Еще ниже!

– Больше двух километров по высоте, опасности нет.

– А почему я говорю об этом штурману, а не он мне, лейтенант Афанасьева? Болтать ты, конечно, мастерица, но за обстановкой следить это и твоя обязанность. Доложи в штаб ВВС, что будем в квадрате 6В через сорок минут.

– Есть, товарищ капитан! – обиженно пробормотала Анастасия.

Немцы попытались перехватить на спуске, на хвосте висело восемь «мессеров» на высоте около 10 500, они появились спереди и шли с подвесными баками. Попытались подпрыгнуть и дотянуться, но не хватило ни скорости, ни потолка, но проход к Воронежу они закрыли. И я отвернул на Бутурлиновку. Доложились на КП, перенесли точку спуска, к которой будут подтянуты «МиГи». Долбаная «восьмерка», наконец, сбросила баки, еще сто километров, и они должны отвернуть. Пошел пятый час полета, давление в основных кислородных баллонах подошло к нижнему пределу, и я переключился на последний резервный, который находится у меня под креслом. Его вентиль может открыть только командир. Сделано так, чтобы штурман не мог дотянуться. Там всего на двадцать минут. Видим подходящие от Борисоглебска «МиГи». «Мессера» бой не принимают и отворачивают, у них топлива только домой. Всё, спускаемся. Как положено, с полочками, дабы не потерять сознание. Мы уже на девяти тысячах, кислорода на семь минут. Считай хватило! Подворачиваю, чтобы было удобнее заходить. Прошел над городом и сел с северо-запада. Над головой прошли «МиГи», ушедшие в набор. Рулю к КП, но стартер показывает флажками на третий капонир. Там и встали. Снизу уже открыли люк. А я сидел в кресле и смотрел на небо. Голубое-голубое. Пшикнул раскрываемый бомболюк. Со всех камер забирают рулоны с пленкой. Надо вставать, снизу уже беспокоится начальство. Последняя выдвигающаяся ступенька пищит пружинкой. Я на земле, и меня начинают тискать. Рядом врачи оказывают помощь Анастасии, у нее есть обморожения: пальцы прихватило на ногах. Устала и забыла ими шевелить. А у меня пощипывает на скуле, там, где очки заканчиваются. Тоже нуждаюсь в медицинской помощи. Мажут чем-то противным. Подъехали Фалалеев и Красовский. Пытаюсь подняться с носилок, куда меня уложили. Но начальство замахало руками: лежи-лежи.

– Аппаратура сработала? Видимость была?

– Сняли все, товарищ генерал-лейтенант. Танки видели, много танков.

– Отдыхайте, в 12.30 ко мне, обедать, а там и снимки будут готовы.

– Ну и рожи! – посмеялся Фалалеев, когда я и прихрамывающая Настя вошли к нему в хату. – Проходите, девочки. Сильно досталось?

– Холодно, очень холодно было. – И у меня, и у Насти распухли лица, несмотря на маски, которыми мы защищали лица. У меня больше, у Насти меньше. У меня руки же заняты все время. Она лицо успевала потереть.

– Кабину бы надо вам герметизировать.

– Ну, это ж только на заводе.

Я доложился о том, что видел на маршруте, и передал «воспоминания» обоих. Генерал передал бумаги адъютанту, и тот унес их в разведотдел ВВС фронта. Обед был просто шикарный. Повара генерала расстарались на славу. После обеда принесли расшифрованные снимки. Аппаратура сработала штатно. Я по курсу и высоте не рыскал. На этом праздник кончился, и Федор Яковлевич засобирался к начальству. Нам приказал по готовности машины перелетать обратно в Воронеж. Так что особо и не поговорили. Подошедшего чуть позже Красовского командующий прихватил с собой, и его самолет, в сопровождении шестерки «яков», пошел куда-то на север. Мы вернулись в дежурную комнату отдыха, собрали вещи и пошли на стоянку. Настя недоумевала, что случилось.

– Нас это пока не касается.

Мы подошли к стоянке. Настя ходит с трудом и медленно. Самолет готов, оставив Настю в машине, прошел на КП и получил разрешение на перелет. Подготовил машину, и мы взлетели. Лететь недалеко. Передали «птичку» в руки Василия Ивановича и побрели домой. Я лежал на спине и никак не мог уснуть, на соседней кровати мирно посапывала штурман. Сегодня уже 11 апреля. Медленно, очень медленно развиваются события, можем не успеть. Глядя в тщательно выбеленный потолок дома, пытаюсь уснуть. Но что-то тревожно на душе. Кто-то хлопает дверью и осторожно стучит в дверь комнаты. Встаю, накидываю гимнастерку, влезаю в галифе. Открыл дверь. Посыльный из штаба ПВО.

– Товарищ капитан, вас вызывает капитан Байбородько.

– Сейчас буду. – Закрываю дверь и толкаю Настю.

– Подъем! Иди ужинать! И в штаб.

– Какой ужин? Не хочу ничего, у меня нога болит.

– Тогда к врачу, получи у него освобождение от полетов.

– Опять полеты! – она открывает глаза, тянется, как кошка, и на одной ноге скачет к зеркалу, посмотреть, что у нее с лицом творится. Рожи у нас обеих разнесло знатно.

– Настя, не придуривайся, в санчасть! – приказал я и двинулся на выход. Вместе с посыльным дошли до Хоперского. По дороге тот все интересовался, что у меня с лицом. Узнав, что я обморозилась, удивленно присвистнул. Я вошел в штаб и доложился. Майор тоже уставился на мою морду.

– Что с вами, Александра Петровна.

– Поморозились, и я, и штурман.

– Жаль! У врача были?

– Нет, помощь мне оказали в Бутурлиновке. Сюда перелетели три часа назад, пытались поспать, но прибежал ваш посыльный.

– По сведениям разведки, готовится большой налет на город, в Коммунарах село два гешвадера «юнкерсов».

– Я это видела. Я привезла эти снимки, и там не «юнкерсы», а «хейнкели». И стоят они там давно. Это они к нам летают.

– Так вы получать освобождение от полетов будете?

– Я – нет. Может быть, его штурман получит. Она хромает сильно, пальцы ног поморозила.

– Ну хорошо, постараюсь обойтись имеющимися средствами. Вам, Александра Петровна, сегодня телефон проведут. Самолет к вылету готов?

– Повреждений не имеет. Ведется послеполетное обслуживание. – Видя, что я отвечаю стандартными и абсолютно незаинтересованными фразами, майор понял, что просто напрасно вытащил меня из постели, чтобы поделиться пришедшими разведданными, источник которых стоял у него перед глазами. Что-то еще пробормотав, он отпустил меня ужинать. В летной столовой все собрались возле нашего столика и обсуждали с Настей, где она сумела так навредить своей физиономии. Она притащилась в столовую в одном сапоге и тапочке, с перевязанной «лапкой». И с удовольствием демонстрировала свою лодыжку, давая всем желающим ее потрогать и погладить. Сборище больных спермотоксикозом было угрожающе большим. Они не сразу сообразили пропустить меня к моему столу. Потом зашикали друг на друга и аккуратно расползлись по соседним, ехидно посмеиваясь надо мной. Я у них сочувствия и участия не вызывал. Подумаешь, морду отморозила. Но официантка Аня Полежаева к концу ужина принесла и поставила на стол довольно большую банку гусиного жира. Я полез в карман за деньгами, но Аня категорически отказалась брать деньги.

– Это – домашний, мы с мамой гусей держим. Я специально домой сбегала. Это вам, товарищ капитан, и Настеньке. Нас тут женщин много, – она показала рукой в сторону кухни, – но летаете только вы.

Я помахал рукой в сторону раздачи, откуда послышались ответные приветствия. Тыл и фронт продемонстрировали единство. На самом деле, вполне прилично кормят, довольно вкусно. Разносолов, правда, нет, но приготовлено хорошо, почти по-домашнему.

Ночью был налет, но не на Воронеж, а на аэродром в Бутурлиновке. Нас по тревоге не поднимали, несмотря на то что я освобождения от полетов не получал. Утром прибыло начальство, ввалились прямиком к нам в хату, с подарками из Москвы, и поинтересовалось, когда сможем повторить полет.

– Я хоть сегодня, а лейтенант Афанасьева временно отстранена.

– Ну, штурмана мы тебе найдем!

– Не надо никого искать! – тут же завелась Настя. – До самолета дохромаю, или подвезут, а сидеть в кресле я могу.

– Нет, Настя, что я с тобой делать буду, если нас собьют. Давайте замену.

Во второй полет пошли в то же время, штурманом полетел капитан Волгарев, из 47-й ОКАЭ, у него был небольшой опыт высотных полетов. Приказано посмотреть еще глубже у противника, включая станции и мосты через Днепр. Ставка требует разобраться с резервами у немцев. И Фалалеев, и Красовский побывали в Ставке. Наши снимки уже там. А я беспокоился! Волгарев – маленький, худенький, последнее время летал на СБ, но перед этим – на «пешке». С удивлением увидел позади «птички» четыре пушки на козлах и заклеенные перкалем коки и отверстия в центроплане.

– Ничего себе! – кивнул он на орудия. – Ваши?

Я кивнул головой.

– Так это Пе-2 или Пе-3.

– Это Пе-2ВИР – высотный истребитель-разведчик. – Мы обходили и осматривали машину перед полетом, подсвечивая себе фонариком. Все было в порядке, мы хлопнули с Иванычем ладошками, и я показал капитану на трап, разрешая занять место в кабине. Зря я согласился поменять штурмана! Он начал путаться в настройках радиопеленгатора, в итоге пришлось взять ориентирование на себя, правда, с рассветом он восстановил ориентировку и давал довольно точное место. Работать с радио он умел плохо, а времени его проверить перед вылетом начальство не предоставило.

В этот раз все прошло тише, чем в прошлый, но садиться пришлось в Ростове. Тупо не хватило кислорода. Ушел в море, там снизился и зарекся летать с неподготовленными товарищами. Тем не менее задание выполнено, и мы вернулись на Придачу. Секретчики схватили карты и пленки, а я тихо побрел к дому. Там никого не было, я разделся, помылся и лег спать, мгновенно вырубившись от усталости и злости на Настю. Проснулся перед ужином, пропустив обед. Настя, в одной ночнушке, читала какие-то письма, увидев, что я проснулся, забралась ко мне под одеяло, совсем сдурела!

– Ты чего это?

– Ноги замерзли, пол холодный. Как прошло?

– Да выпороть тебя надо за членовредительство. У нас кислород кончился у Мариуполя, пришлось в Ростове садиться. Что у тебя с ногой?

– Сегодня сошел ноготь. – Она вытащила ногу из-под одеяла и показала пальцы уже без повязки. – Так что, получила разрешение на вылет! Я – умница?

– Нет, ты глупая, потому, что допустила это. Ладно, вставай. Пора идти ужинать!

– Ничего подобного! Ужинаем сегодня дома! Я все приготовила для моего любимого командира, хоть она и считает меня глупенькой.

Она чмокнула меня в щеку и выскочила из кровати и комнаты. Пока я одевался, вошли она и Пелагея Давыдовна, хозяйка дома, с печеной курицей и картошкой, солеными огурцами и помидорами, молоком и прочими вкусностями. «Больная» сегодня сходила на рынок и купила курицу. Видимо, столовская еда надоела. Плюс, как она сказала, таким образом она хотела извиниться за свою «болезнь». А хозяйка хорошо аджику делает. Надо у нее ее купить и носить с собой в столовую.

Вечером ушли на высотное патрулирование района. Пусто, никого, немцы стали облетать район. Надо менять направление поиска, но это уже задача не командира корабля, а службы ПВО. Во втором вылете повезло больше. Обнаружили и сбили Ю-52. Шел в наш тыл. Доложил в штаб, что с борта ушла группа парашютистов.

На следующий день появился второй ВИ, но без Р, камер у него не было, и это уже был Пе-3ВИ. С ним прибыл экипаж, мужской, но командовать ими поставили меня, теперь я командир звена высотных истребителей. Локатора у него не было, как и у нас. Только место под него оборудовано. Нашу «птичку» откатили на завод. Ставят дополнительные кислородные баллоны, протаскивают наддув в кабину стрелка, которую дополнительно герметизируют. Нам меняют фонарь и верхнюю кормовую турель с дистанционным управлением. Вот только боезапас у штурмана стал двести пятьдесят, а не пятьсот выстрелов. Перезарядить УБ невозможно из-за герметизации. Привезли высотные комбинезоны с электроподогревом, английские. Они немного надежнее, чем наши. Хотя, если замкнет, то мало не покажется! Слежу, чтобы предохранители для них и рубильники находились в доступном месте у всех. Экипаж Пе-3 прошел подготовку в НИИ ВВС, машину знает неплохо. Но ребята все молодые, жеребцы те еще. Сразу попытались атаковать Настю, но у них ничего не получилось. Настя только выглядит дурочкой, в разговорах с ней, а она, как я уже говорил, взяла за основу поведения «дружбу со мной», и уже рассказала, каким она видит свое будущее. Военнослужащие в звании ниже генерала ее совершенно не интересуют. И становиться ППЖ она тоже не собирается. Она хочет, чтобы какой-нибудь генерал на ней женился. Так что мальчикам она автоматически дает от ворот поворот. Пока ремонтировались, произошел еще один не сильно приятный случай. Второй экипаж вытащил нас с Настей на танцы в заводской клуб. Там подвыпивший летчик-испытатель из ЛИСа завода, эдакий деревенский «альфа-самец», который, дыхнув на меня перегаром и гордо выставив вперед грудь с «Красным Знаменем», схватил меня за руку и решил потанцевать. В результате моя левая рука автоматоматически вывернула его правую в сторону большого пальца, а опускающуюся голову остановила моя стопа. Мужик рухнул под оглушительный смех собравшихся, но на выходе из парка он и еще три человека перегородили нам с Настей дорогу, решив таким образом с нами рассчитаться. Я чуть обвис на руках двух человек, захвативших мои руки, провел агэ гэри в челюсть подходящему «самцу», который на ходу расстегивал ширинку, с маха перевернулся назад, освободив руки от захватов. Тут же нанес кокэн ути в горло держащему Настю бандиту в форме командира Красной Армии, затем агэ эмпи ути в челюсть правому от меня и нукитэ дзуки в горло левому. Вынул пистолет и дважды выстрелил в небо, вызывая патруль. Обомлевшие патрульные довольно долго ждали машину, затем погрузили пострадавших и увезли в комендатуру. Синяки от их захватов у меня и у Насти остались. Кстати, осудили их быстро и без каких-либо проволочек. Милиция и военная прокуратура взяли с нас объяснения на следующий день, а патруль довел до дома. Троим, правда, сначала пришлось лежать в госпитале при тюрьме с переломом челюстей.

Глава 4

Марина Раскова и другие феминистки

Из-за этого «скандальчика» в Воронеже появилась Марина Раскова, она прилетела из Энгельса с целым выводком своих «курочек». Два Си-47-х плюхнулось на аэродром в Придачах, и оттуда вывалила целая толпа девиц в летной форме. Я сидел на фюзеляже «птички» и осматривал установленный фонарь от Пе-3 с поднимающимся обтекателем из бронестекла, когда эта толпа остановилась у машины. Спустился вниз по трапу. На борту возле кабины «рой» белых звезд, целых две штуки. А девчонки еще не воевали, для них это «ух, как круто!». В общем, у главнокомандующего женскими частями ВВС родилась идея экспроприировать образовавшееся, как она считала, женское звено. С собой она привезла девиц из 586-го истребительного и 587-го бомбардировочного полков. Она уже проработала этот проект в Москве и в штабе ВВС, и у «Самого», и имела карт-бланш от него. А мне нравились мальчишки, которые пришли в команду. За несколько дней их удалось и обломать, и обучить немного. Полетали вокруг аэродрома, подействовали в паре. Андрей, пилот «пешки», хорошо держится в строю, в учебном бою не отстал и не оторвался. А сегодня уже шестнадцатое! А мне подсовывают необстрелянную молодежь. Да еще и баб. Северный полярный зверек. Я отвел в сторону Марину Михайловну и сказал ей:

– Ни одна из них никогда не ходила выше семи тысяч метров. Формально я могу, имею полное право, вам отказать и не принять такое пополнение.

– Да, товарищ капитан, формально вы имеете полное право на это. У вас боевое подразделение с очень специфическими задачами. Но вы опытный боевой летчик, у вас почти восемьдесят боевых вылетов, кто, как не вы, сможет грамотно ввести в строй этих замечательных девушек. Мы привезли к вам лучших. Так как звено ночное, то четверо летчиков имеют допуск к ночным полетам. Двое из них истребители, двое – пилоты Пе-2. Две машины УПе-2 мы готовим, и новую модификацию Пе-2УТВ учебно-тренировочный – высотный. Дело только в вашем согласии или несогласии. Товарищ Сталин, а я с ним говорила вчера, очень высоко отозвался о ваших успехах, Александра Петровна. Он же дал указание отказать в удовлетворении надзорной жалобы одного из осужденных после драки с вами.

Беседовали с ней мы довольно долго, девочки успели заскучать. Дело решилось в пользу Расковой, под обещание довести численность самолетов Пе-3 или Пе-2 в исполнении ВИ до девяти штук боевых и трех учебно-боевых машин до конца месяца. То есть до полнокровной отдельной разведывательно-бомбардировочной эскадрильи. Желательно, чтобы все машины имели центральный бомболюк, с возможностью подвешивания туда топлива в протектированном танке.

– Александра Петровна, пожалуйста, познакомьте девочек с их будущей машиной, а я схожу и перезвоню в Москву и Казань. Самолеты будут, и будут немедленно.

Я пожал плечами и подал команду «становись». Девчонки одеты в юбки, женскую форму. Мы ходим в мужской, у них гимнастерки с вытачками под грудь, у нас с Настей – обычные.

– Равняйсь, смирно! Вольно. Зовут меня капитан Метлицкая, Александра Петровна. Я – командир звена ночных высотных истребителей-разведчиков. Звено выполняет задачи по противовоздушной обороне города Воронеж и промышленных объектов Волжского промрайона. Кроме того, ведем высотную воздушную разведку в интересах Юго-Западного фронта. Данная модификация самолета появилась недавно и существует в двух вариантах – Пе-2ВИР и Пе-3ВИ. Внешне они мало различаются, только коком кабины. Как видите, остекление носовой части Пе3ВИ значительно меньше. Но первой появилась вот эта машина, она ручной модернизации, второй самолет выполнен полностью на заводе и пока не дорабатывался. В боях он еще не был.

Вооружение самолета: до 600 килограммов бомб во внутренних отсеках, с возможностью сброса бомб на любых углах атаки, четыре пушки ВЯ-23, как видите, на первой машине они еще без дульного тормоза, на второй имеются дульные тормоза на всех пушках. Имеет значение при прицеливании и при пилотировании, в дальнейшем – заменим, пока они не пришли. И три оборонительных пулемета УБ, калибром 12,7 мм один, неподвижный в носу, с боезапасом 500 выстрелов, и у штурмана есть возможность его перезарядить. На левом борту есть дополнительный патронный ящик и рукав для ленты. Так что, с перезарядкой – тысяча. Кормовая турель с дистанционным приводом у штурмана и нижняя кормовая турель стрелка-радиста. У радиста 500 патронов, у штурмана 250. Двигатели М-105ПФК с воздушным компрессором и двухскоростным нагнетателем, мощностью 1230 лошадиных сил. Конструкция самолета Пе-3 позволяет управлять нижней кормовой установкой штурману самолета, но есть большие мертвые зоны, поэтому от третьего человека в экипаже мы не отказываемся, но в некоторых случаях стрелок может оставаться на земле. Поэтому к штурманам у нас отдельные требования, как по использованию радиостанций, в том числе и на ключе, так и средств радионавигации. Самолет оборудован всем необходимым для слепого полета, за исключением бомбометания. Этот вопрос пока обстоит так же, как и на других машинах такого типа.

Пока я говорил, появилась майор Раскова. В руках у нее была правительственная телеграмма, которую она зачитала:

– «Поздравляю личный состав 589-й отдельной разведывательно-бомбардировочной авиаэскадрильи с созданием новой женской воинской части. Ожидаем от личного состава мужества, героизма и скорейшего ввода в строй действующей армии. Народный комиссар обороны Союза ССР И. Сталин».

Итак, товарищи, командиром эскадрильи назначена капитан Метлицкая, заместителем командира по политической части лейтенант Кравченко. Так как мы не рассчитывали на укрупнение соединения, и сюда пока прибыла только половина личного состава, мною отдан приказ на передислокацию сюда дополнительно штурманов, вооруженцев и техников. Личный состав звена высотных истребителей приказом командующего ВВС Юго-Западного фронта переведен в полном составе в 589-ю ОРБАЭ.

Тут же Раскова построила командира БАО, который кинулся организовывать классы, помещения для личного состава. Раскова развила бурную деятельность, но я уже в середине дня отключился от этого шума и гама, мы с Настей ушли спать к себе, так же, как и наш новый стрелок, младший сержант Андрейченко. Она, правда, на казарменном положении и живет отдельно от нас.

Как обычно, подъем перед ужином, и тут бац! Оказывается, у нас теперь новая столовая! Пришлось тащиться через три квартала, чтобы поесть. Там меня еще раз отловили Раскова и мой новый заместитель Богданова. Богданова просится на вылет, стрелком. Послушать, почувствовать разницу. По документам – годна, допуск к высотным полетам имеется. Юра уже в другой части, он в состав звена не входил. Девица-стрелок имеет гораздо меньше опыта, чем Богданова. Соглашаюсь взять, переписываю заявку.

Идем в штаб ПВО района получать задачу. За нами тащится и Раскова, видать, не все мне сказала в открытую. Байбородько проникся приходом к нему известной летчицы, отвлекся и стал показывать ей, как у него все хорошо организовано. Пришлось постучать карандашиком по столу, чтобы он вспомнил, что два борта ждут постановки задачи. У Андрея Дементьева сегодня первый боевой вылет на новой машине, и около шестидесяти боевых всего, достаточно опытен. Выполнили постановку, вышли из штаба. Уже тепло. Погода стоит по-настоящему весенняя, степь быстро просыхает. Дошли до стоянок и разделились. Пока шли, я напоминал ребятам порядок взаимодействия. Мы взлетаем первыми, затем Андрей должен пристроиться ко мне, доходим до района патрулирования и расходимся, описывая восьмерку вправо и влево, охватывая в два раза больший район.

Принял машину, запускаемся и выруливаем. Я взлетел и пока иду с работающими бортовыми. Сзади пристраивается Андрей.

– Первый второму, на месте.

– Первый, понял. – Я качнул крыльями, погасил АНО и пошел в набор.

– Второй, оттянись, пробиваем облака.

– Принял, исполняю.

Нижний покров довольно толстый, вот и тепло стоит. К дождям, здесь их много. Вся степь в оврагах. Поднялись на шесть тысяч, мигнул Андрею кормовым и выключил его. Дальше идем в полной тишине и темноте. Наверху света маловато, вместо луны – узкий серпик. Набрали 10 500 – практически потолок, дошли до точки, пара разделилась. Теперь как и кому повезет. Мы пошли вправо, а Андрей ходит по «бывшему нашему» району. Наша задача сегодня пресечь попытки бомбить Ливны и Елец. В районе Сосны облака внизу кончились, стало еще более темно. Вдруг Анастасия на связи: «Смотри, что это?»

Слева по курсу висел «фотаб». Жиденькие разрывы зенитной артиллерии, запросил штаб, у них данных нет, дали канал местного штаба, связались с ними. «Фотаб» погас, самолет визуально не наблюдается. Чуть снизились. Смотрю: чуть дальше, оставляя еле заметный след, летит вниз еще один «фотаб». Противник чуть выше нас. Лезу наверх, прибавил полторы тысячи и увидел слабые вспышки его выхлопов. Их было четыре. Нет, через некоторое время различил и пятый выхлоп. Шел на десяти тысячах в сторону Ельца. Пять двигателей было у «Цвиллинга», смотрю, он прибавляет, видимо, нас заметил. Пошел вниз, я за ним. Доклад стрелка: «У нас сзади – гости! Распознать не могу». Стало понятно, что нас ловили на «живца». Скрываться уже незачем, теперь выиграет тот, у кого больше скорость. Заднему немцу требуется вверх. И я принял решение атаковать «Цвиллинг». Ручки вперед, появилось легкое свечение у выхлопных, прибавляю скорость, и опускаю нос. «Атака!!!» Короткая из УБ, и довольно длинная из пушек. В середине, между фюзеляжами, появилось пламя. Попал. И наверх, не забываем о гостях сзади.

– Стрелок! Классифицировал? – начисто вылетело из головы ее имя.

– Я его больше не вижу, он выше.

– Настя?

– Цели не вижу.

– Стрелок! Что с «Цвиллингом»?

– Похоже, ему удалось сбить пламя.

Чертова темнота! Когда локатор поставят?

Осторожно даю ногу и кручусь влево, чуть помогая моторами, которые убавил для маскировки. Вдруг очередь из УБ Насти.

– «Мессер» сзади, справа, выше тридцать, пятьсот.

Правый на полный, кручу от немца, он за мной, «сто десятый». Успевает вписаться в мой вираж, переваливаю машину, обороты и нисходящий крутой вираж вправо, Настя едва успела крутнуться в кресле, перегрузка, под 6–7 g. А немец такого крючка не ожидал, я ниже. Задираю нос, поймал, очередь, из УБ и центропланных. Зацепил.

– Стрелок, сзади?

– Чисто! Вижу взрыв и большое пламя внизу.

От «месса» навстречу мне летит белесая полоса, форсирую двигатели до взлетной, тот пытается уйти вниз, его стрелок ведет огонь, раскрывая его позицию. У меня 580, сближаемся, очередь, вторая, слышу «чпоки» по машине, третья, попал, отвалилось что-то довольно крупное, машина крутнулась в бочке и пошла вниз. Резко кручу влево, разворачиваясь на прежний курс.

– Стрелок! Сзади?

Молчание. Вдруг очередь из нижнекормовой установки. Жива, стреляет только для того, чтобы сигнал подать, очередь в два патрона, но связи со стрелком нет, связь с землей прервана. Есть командная связь с Андреем. Через Андрея получил разрешение возвращаться домой.

«Мы летим, ковыляя во тьме!» Через тридцать пять минут приземлились в Придачах. Шесть пробоин и разворочена станция, причем стрелком. Она отцепилась от подвески, и на вираже ей пришлось ухватиться за станцию и провода под ней. Провода ее не выдержали. Дарью Михайловну положили в госпиталь. Ушибы, изодранные об оплетку руки и небольшая контузия от удара головой о борт. Ведь специально снял бортовые пулеметы, чтобы не отстегивались!

Разругался с Расковой из-за травмированной Богдановой. А заодно напер на то, что как слепые котята в ночи шаримся. Взяли утром у БАОшников «газик» и сгоняли к месту падения «мессера». Ме-110G с радиолокатором. «Цвиллинг» я нормально зацепил, он не упал, а сел на вынужденную и разбился при посадке. В результате приехали непринятые на вооружение «Гнейсы», для испытаний. Беды было две: клистроны, на которых работала РЛС, были – немецкими. Их у Тихомирова оставалось семь штук. Второе, они прилетели на Пе-2, у которого не было штурмана. Но до этого еще три дня!

А сегодня утром строю эскадрилью, будущую эскадрилью, экипаж Дементьева отсутствовал. Отдыхал после трех полетов в зону патрулирования. Пустых, кстати. Немцы в этот район больше не ходят. Вместо госпитализированной Богдановой докладывает политрук лейтенант Валентина Кравченко. Совершенно обалдело смотрю на нее: это же Валентина Флегонтовна Савицкая, мать нашей космонавтки и жена маршала Савицкого, знаменитого «Дракона», это был его позывной. Она умерла восемь лет назад, а наш полк принимал участие в ее похоронах. Ее черные брови вразлет очень трудно не узнать! Приняв доклад и отдав команду вольно, спросил, чтобы удостовериться:

– Валентина Флегонтовна, кажется?

– Да, товарищ капитан.

– Спасибо, товарищ лейтенант. Эскадрилья с сегодняшнего дня приступает к тренировкам и освоению новой техники.

Надо было видеть скривившиеся мордашки будущих асов и героинь Советского Союза, когда они услышали слово «тренировки». Я криво ухмыльнулся и продолжил:

– Каждая из вас уже считает себя непревзойденным бойцом, потому, ну, что мне может сказать начальство: «Смирно, вольно», а наше дело бить фашистов. А бить их надо вот так!

Я подошел к березке, на которой была закреплена 19-миллиметровая дощечка от снарядного ящика, и пробил его «ой дзуки» насквозь.

– Но если вы попытаетесь так сделать, то произойдет то же, что произошло сегодня ночью: эскадрилья понесла первую потерю. Пока, слава богу, возвратную. Зам командира эскадрильи Богданова, вылетев стрелком-радистом на патрулирование района, из-за личной недисциплинированности, повредила один из двух боеготовных самолетов эскадрильи и вынудила меня прекратить выполнение задания. Ее личного опыта не хватило справиться с задачами, возникшими в полете. Она решила действовать так, как подсказывал ей ее опыт, в том числе и как командира самолета Пе-2. В результате самолет находится на ремонте, а старший лейтенант Богданова в госпитале. И все потому, что она не выполнила инструкцию по поведению стрелка-радиста на боевом посту и отстегнулась от подвески. Самолет вел бой, поэтому старший лейтенант Богданова не сумела устоять на месте и была вынуждена, спасая свою жизнь, повредить важную аппаратуру в отсеке стрелка. Самолет остался без связи и был вынужден вернуться с задания раньше времени. Поэтому не стоит кривить ваши очаровательные лица при слове «тренировка». Она требуется всем и постоянно. Поэтому летный состав будет заниматься непосредственно со мной, штурманский состав будет тренировать младший лейтенант Афанасьева. К сожалению, практические занятия для стрелков вести некому. Вероятно, во второй половине дня подключится сержант Томин, он отдыхает после полетов. Занятия с техниками и остальным техническим составом проведет старший техник-лейтенант Песков, после того как закончит монтаж новой радиостанции и заменит вырванные провода в моем самолете.

Девочки погрустнели. Но после этого из тени тополей вышла пользующаяся у них непререкаемым авторитетом Раскова.

– Ну, что разнюнились, девочки? Капитан Метлицкая сказала все правильно, хотя и жестко. Только она забыла упомянуть, что боевой счет эскадрильи сегодня ночью увеличился на сбитый «Хейнкель-111 Z», который упал в районе деревни Хухлово, и специальный высотный истребитель-перехватчик «Мессершмитт-110 G», у которого был радиолокатор, чтобы сбить нашу «пешку». Фашистам этого не удалось.

Вместо того чтобы закричать «Ура» по уставу, девочки принялись бурно аплодировать, как завзятые театралки! Ну что с них взять? Кроме анализов! Две полоски и в тыл! Я злобно смотрел на них и их радость, но только потом понял, что их забыли научить учиться. Они воспринимали только успех. А то, что успех дается кровью, потом и тренировками, им сказать забыли. Или не захотели. А придется плакать на снарядах, заставляя себя подтягиваться, когда мышца уже готова разорваться от усталости. Экономить кислород, дыша через раз и подолгу задерживая дыхание. Через все это придется пройти, хоронить близких тебе людей, прежде чем ты увидишь взрывающийся «месс» в коллиматорном прицеле.

Для летчиц занятия начались не в классе, не на аэродроме, а на спортплощадке. Проверил их физическую подготовку, которая у них была чуть ниже плинтуса. Лишь две из них выполнили норму по подтягиванию и отжиманиям от земли, и у всех было плохо с прессом. Рассказал Сашину историю, с превышением скорости выше 730, но не в целях установления причин «тяжелого носа», а о том, что у двух человек не хватило сил вытащить на себя ручку, а тянут ее спиной и животом, а лишь потом руками. Показал «свой» пресс, подтягивание: двенадцать раз на одной руке, отрыв штанги весом 2М, где М – это масса тела. Девочки посмотрели на мои руки, которые я успел немного привести в норму, и мысленно содрогнулись от мысли об этом. Пришлось их успокоить, что это – необязательно, просто это мое хобби. Они облегченно вздохнули. Они – женщины, хотя и на тяжелой мужской работе, и хотят ими оставаться, выполняя эту работу. Отзанимались два часа, затем душ и в класс, на теорию и изучение матчасти, особенно тех изменений, которые внесены в модификацию. Лиля, довольно высокая белокурая летчица-истребитель, из 586-го полка, ей пришлось читать описание полностью, обнаружила запись на последних страницах, что изменения в конструкцию внесены и расчеты выполнены старшим лейтенантом Метлицкой А. П. и старшим техником-лейтенантом Песковым В. И. Тут же показала запись остальным, и у меня за спиной возник шум. Я что-то рисовал на доске, объясняя, как и что. Обернулся, шум стих, на лицах остатки удивления.

– Можно продолжать? Что случилось? Или вы это знаете, а я время напрасно теряю? – спросил я у них.

– Лейтенант Литвяк! Здесь написано, что авторами модификации являетесь вы и какой-то Песков.

– Да, я, а Василий Иванович – техник моей «птички». Еще вопросы? Я могу продолжать?

После занятий новость расползлась по эскадрилье. Раскова еще раз появилась уже вечером, она улетала в Энгельс.

– Проводите меня, Александра Петровна! – И мы пошли навстречу садящемуся солнцу к стоянкам Си-47-х.

– Очень жаль, что мы раньше с вами не встретились, у нас огромный дефицит подготовленных командиров эскадрилий.

– Мы не могли встретиться, я с октября находилась в госпитале после вынужденной посадки, и для меня было важно вернуться в строй, а не создавать эскадрильи.

– А почему занялись доводкой машины?

– Мы упали из-за ее технического несовершенства, вот и пришлось доводить ее до ума. Но главная причина моей катастрофы еще не устранена. С этим работают, вероятно, скоро мы получим машины с новым профилем крыла.

– Я побывала на занятиях, все хорошо организовано, и я уже не жалею, что пришлось отдать вам лучших своих людей, которых я собирала по крохам по всему Союзу. Девочкам вы очень понравились. У них появился живой пример для подражания, это важно. Я доложила обо всем товарищу Сталину. Через день придут недостающие машины, а эти обратным рейсом привезут пополнение. Так держать, товарищ капитан.

Мы пожали друг другу руки, она влезла на левое сиденье, и из форточки еще раз помахала мне рукой. А утром на построении я заметил, что большая часть девиц расстались с остатками некогда шикарных волос и сделали такую же стрижку, как у меня! Это, несомненно, им здорово поможет! О чем я не замедлил сказать личному составу. Читать надо, девочки, читать! Техническую литературу, а не по парикмахерским бегать, образовывая плотные очереди. Две летчицы имели допуск к самостоятельным на Пе-2, с утра сдали зачет по модернизациям, и мы вылетели на «птичке», я был за штурмана. Полетное задание отработано на земле. Требовалось прийти в зону, открутить пять фигур, обстрелять стоящий на земле самолет с пикирования и вернуться на посадку. Первый же полет пришлось прервать. Пилотажем на тяжелых истребителях никто из них не владел. Они – больше транспортники, чем все остальное. Максимум сложности: это пологое пикирование. Остальное они никогда не выполняли. Кстати, это не их вина, так было построено обучение почти во всех полках. Учили – простейшему, дескать, освоит это – и начнет сам совершенствоваться. Погибнуть может? Ну, конечно, но это произойдет не в моем полку, а там спишут на воздушное хулиганство. Пересели на УПе-2. Еще раз в зону. Показал вход в пикирование с виража. Немцы так прицеливаются предварительно и без отрицательной перегрузки входят в пике. Плюс, зенитчикам приходится пересчитывать поправки, так как меняется курс, скорость, курсовой угол и высота. Сбить сложнее. Десять заходов на цель выполнено. Два раза Надежда смогла поразить самолет противника. Остальное ушло за молоком. Расстроенная и усталая, еще и здорово «скозлила» на посадке. «Пешка», вообще, поскакать любит. Следом за ней пошла Тамара, у нее результат еще хуже. И слабо пользуется оборотами, и разностью оборотов. Подходит Лиля, у нее самостоятельных на «пешке» нет, первый вылет. И она – истребитель. Чтобы им стать, она приписала себе сто летных часов и стала лучшей женщиной-асом Второй мировой. Она не в курсе, что я знаю об этой ее хитрости, поэтому держится уверенно. Стричься «под меня» она не стала, так что есть надежда, что у нее все получится. Взлетаем, прошли по коробочке, посадка. Чуть запаздывает с выравниванием, «попрыгали» прилично, с разворотом уходим еще раз на взлет. Теперь в зону. Все маневры выполняла на ровном газе, и даже блокировку-дубляж с РУДа не убрала. Левый вираж перекручивает, остатки с «истребителя», он на истребителе хуже выполняется, из-за направления вращения винта. Разобрали все на земле со всеми. Устал! Требуется еще пара-тройка инструкторов, а где их взять? И тут из Москвы прилетает целое звено испытателей, которые гоняли «птичку» в Чкаловском. Причем на новых машинах нам и с заданием переучить личный состав. Две машины с двойным управлением Пе-3УТВ. Гора с плеч! Двадцать шестого произвели первый в истории эскадрильи вылет всей девяткой и отработали дневное бомбометание с перестроением по «вертушке», которое применяли немцы при уничтожении наших наземных войск в обороне. Теперь мы владеем этим приемом. До начала наступления девять дней. Успели. Но безжалостный Арес уже начал питаться за наш счет: семь летных происшествий, одна из них катастрофа, спаслась только стрелок. Три из-за отказа техники по причине заводского брака, три сломанных шасси при посадке, и, кажется, девочки решили повторить Сашин опыт и разогнаться посильнее. Уж больно похоже. Самолет на полной скорости зацепил землю, подскочил. Стрелка выбросило из ремней, но не успевший наполниться купол зацепился за березы, и стрелок жива. А две могилки пополнили заводское кладбище. «Испытательный уголок» на нем довольно большой.

Глава 5

Прогресс – дело тонкое, особенно в женском исполнении

Теперь о «гнейсах». Рано утром над аэродромом появилась темно-зеленая «пешка» с белыми капотами и довольно жестко приземлилась. Из нее вышло три человека: один военный летчик и двое гражданских, причем один из них, в очках, вылез из кабины пилотов. «Очкарик» представился:

– Виктор Васильевич. Почему нас сдернули с рабочего места, мы еще только разворачиваемся. У нас ничего нет, мы не можем вести работы в поле. А тут из-за женской прихоти нам срывают фронт работ.

– Сколько у вас работающих «Гнейс-1»? Включая те, которые стоят на стендах, везде, включая и здания на Политехнической.

Тихомиров немного удивленно посмотрел на меня, но я произнес это тоном, не допускающим возражений. А сами понимаете, что 37-й год был совсем недавно, а тут его выдернули с криками «давай-давай» из лабораторий и погнали почти на фронт. Он приподнял голову и начал загибать пальцы.

– Всего было собрано шесть стендов, и одна рабочая, вот она. Но клистронов и магнетронов новых больше нет, их выпуск прекращен. Где находятся для них станки – неизвестно. У меня есть предложение…

– Потом предложите, пойдемте смотреть.

Так и есть! Направленная колеблющаяся антенна с усиками, коаксиальные кабели, отсутствует резонатор и нет волноводов. Ну и размер с весом просто зашкаливают!

Вылез из штурманской рубки, осмотрелся в кабине. «Заценил» удобство расположения. Посмотрел на умформер, который за каким-то чертом сунули в кабину стрелка, и два громадных блока: передатчик и приемник. Оставил летчика и оператора у машины, а с Тихомировым шагаем в штурманский класс, там занято, поэтому прошли в лаборантскую за ним.

– Пишите названия станков и дату, когда они были отправлены или отгружены на станцию для погрузки. Укажите и нарисуйте таблички на них, где они стояли. Если помните, то в какие ящики были упакованы. А я пока свое порисую.

Начинаю изображать механическую зеркальную антенну с излучателем полузакрытого типа, резонатор, волноводы, гибкие волноводы, даю ссылку на патент магнетрона от 1921 года с номером журнала BIRE, четвертый за 1921 год, и его схему. Тихомиров сопит, морщит лоб, но пишет. На меня особо и не смотрит. Скорее всего, больше думает о том, где он будет сидеть, если не все вспомнит. Я уже закончил рисовать антенно-волновую часть сантиметровой РЛС бокового обзора, а он все сопит и шуршит ручкой.

– Ну, вот, кажется все, что помню. – Он задумчиво перечитывает свою писанину, встал и протягивает мне исписанные мелким почерком листки. Я забрал их и передал ему шесть своих.

– Это расстояние кратно длине волны?

– Да, конечно. Вы здесь посидите, посмотрите, я в штаб на несколько минут.

Позвонил Расковой и кратко изложил ситуацию. Требовалось найти по заводам и станциям несколько эвакуированных станков НИИ-9, материалы для поиска я отправляю ей связным самолетом. Пусть подключит всех. И надо лететь в Ленинград, забирать там все, что осталось. Вместе с Тихомировым, который там знает все, что нужно. Требуется разрешение на перелет.

– Я поняла, сейчас сделаем. – И она повесила трубку, а я вернулся в лаборантскую. Тихомиров сидел неподвижно, глядя в одну точку. Левая рука мяла листок бумаги. Я забрал его у него: написал заявление с просьбой отправить его на фронт, затем смял его.

– Это полежит у меня, Виктор Васильевич. Как только закончим «Гнейс-1», мы с вами дружно посмеемся и порвем его, предварительно макнув его в шампанское. Сейчас вылетаем в Ленинград, чтобы сократить сроки, необходимо собрать все имеющиеся станции и перевезти их к вам на 339-й завод. Имеющуюся станцию снять и установить на штатное место на борт «02». Оператор с переносом справится?

– Алексеев? Конечно, только провода…

– Здесь авиазавод находится, не проблема, и у нас другой способ крепления магистралей. Даже техники справятся.

Мы вышли из класса, на стоянке он заботливо передал все мои листочки своему оператору, и мы прошли к «птичке». Посыльный и Настя принесли карты и разрешение на перелет. Мы проинструктировали Тихомирова, как вести себя в кабине стрелка, проверили его подвеску. Еще раз напомнили, что ничего трогать нельзя, из кабины проверили связь с ним и пошли на взлет. Идем на семь тысяч, так чтобы ему наддува хватало. Дальность позволяет без посадки и без дополнительных баков, но на всякий случай подвесили в бомболюк дополнительный топливный танк.

Задерживаться с ним в Ленинграде нам не с руки, и, обговорив с ВВС фронта процесс эвакуации Тихомирова в Свердловск, мы через полчаса после заправки вылетели обратно. На блокадный Ленинград я так и не посмотрел. Сели ночью на Комендантском и ночью же вылетели обратно. На этот раз забрались повыше, чтобы никто не смог побеспокоить: стрелка-то нет. Настя весело рассказывала истории, которые происходили с нашими девушками, как они пытаются меня скопировать. Ее это жутко веселило, с одной стороны, с другой – немного беспокоило, так как она привыкла к тому, что ей уделяют больше внимания, чем мне. Но произошла смена обстановки, из практически полностью мужского коллектива нас переместили в женский, естественно, со своими дрязгами и претензиями. Утром сели в Придачах, и начался обычный учебный день. Я летал с девочками на «УПешке», а Настя гоняла штурманов и стрелков. Никого больше на вторую часть группы не нашлось. «Двойка» работала ночами по три вылета. Уже есть успех, сбили разведчика. Локатор работает отвратительно. Штурману приходится лежать в коке штурманской кабины. После первого же вылета туда еще и дополнительно матрас пришлось сунуть. Еще одно нарушение, что парашют на штурмане не надет, а лежит пристегнутый к стрингеру фюзеляжа и шпангоуту. Не дай бог, что-нибудь случится! Оператор учит штурмана управляться с локатором и юстировать его антенны, которые частенько капризничают и сбиваются. Главная проблема: отраженные от земли сигналы забивают индикатор, до определенной высоты полета, напрочь, и большое мертвое поле вблизи самолета. Сделав два вылета с оператором, локатор выключили, толку от него пока никакого. Только место занимает. Но обучение Гарик Гареев прошел, получил удостоверение оператора бортовой РЛС. Я пока в этом участия не принимаю, делаю вид, что мне все равно, что происходит в кабине «двойки». Ждем командированного. Тем более что поиск станков через НКВД и НКЖД пока ничего не дал, почти. Нашелся один станок, но что это за штука, не известно. Направили в Свердловск из Бухары.

Упарился за эти дни жутко, хорошо еще, что из-за отсутствия полетов на «птичке» снизилась нагрузка у Насти, и она взяла на себя наше хозяйство. Добровольно и чувствуя, что ее в скором времени ждет повышение. Так и произошло: понадобилось привести в порядок штурманский класс, так как из Москвы пообещали, что пришлют комиссию проверять подготовку новой части. Я назначил Настю штурманом эскадрильи, и теперь она – «прыщик на ровном месте». Получив на складе ватман, тушь, цветные карандаши, она усадила половину эскадрильи за оформительскую работу. Так как она жуткая аккуратистка, то девочкам доставалось по самое не хочу. В результате весь классный корпус был украшен стендами, плакатами, схемами. Нашлись бывшие чертежницы и художницы. Девочки отрывались по полной, тем более что это здорово помогало при ответах на многочисленных зачетах и контрольных опросах. В итоге перед первым мая из Москвы прибыла эскадра проверяющих во главе с только что назначенным командующим ВВС РККА генерал-полковником авиации Новиковым. Говорить о том, что они прибыли «к нам» в гости, было бы огромным преувеличением: комиссия прибыла проверить боевую подготовку только что созданной 2-й воздушной армии, которая была придана вновь образованному Брянскому фронту. В преддверии немецкого наступления Юго-Западный фронт разделили на три: Брянский, Юго-Западный и Миусский. За ними располагался Резервный фронт, слева Кавказский, который занял оборону на левом берегу реки Маныч, создавая там мощную систему долговременной обороны. Миусс-фронтом стал командовать Костенко, бывший командующий всем Юго-Западным, генерал Малиновский принял Юго-Западный, а Брянский возглавил генерал-полковник Черевиченко. Красовский, который перед этим сам проверил эскадрилью и остался очень доволен, сумел подсунуть ее в качестве жертвенного оленя для комиссии, чтобы в том числе и отвлечь внимание высоких проверяющих лиц от менее успешных подразделений. В общем, эскадрилья выстроилась в женской форме, демонстрируя коренное отличие от остальных частей. На левом фланге стоял смешанный технический состав. Самолеты расставлены сложным полукругом и замаскированы сетью и свежераспустившимися тополиными ветками с листочками. Девки смотрят браво и едят глазами начальство, не забывая чуточку приветливо улыбаться. Эту манеру они выработали в 580-х полках в Энгельсе, где все проверки проходили на ура. Но там на довольно внушительной груди командира сверкало два ордена Ленина и Золотая Звезда. У меня на груди никаких высоких правительственных наград нет, орденами и медалями не отмечен. Подстрижен под пацана, в галифе, из сапога торчит смятая карта и рукоять немецкого десантного ножа. А придать серьезное выражение лица Сашиной очень милой мордашке у меня никогда не получалось. Лицо у нее совершенной… «блондинки», как принято говорить в 2000-х годах. Доложился высокому начальству, сделал шаг в сторону, пропуская генерал-полковника вперед. У него характерная для летчиков, оттянутая многочисленными перегрузками, морщинистая шея, щеголеватая фуражечка, вид довольно бравый и боевой. Только надраенные ординарцами новенькие сапоги выдают в нем тыловика. Девки пропищали ответ на приветствие, а ничего не сделаешь, у них голоса такие. Иду рядом, представляю личный состав. Будущий маршал зацепился глазами за Настю и мгновенно показал на нее пальцем, быстрее, чем я успел ее представить. Представляться пришлось ей самой. А голос у нее глубокий… проникновенный.

– А почему младший лейтенант, если должность старшего или капитана? Непорядок! – это уже мне. Мне хотелось сказать, что старшина Афанасьева только назначена на эту должность, и кубарик у нее появился совсем недавно, но целомудренно промолчал. Но генерал-полковник уже зацепился за меня взглядом и задал самый важный вопрос, ради которого, собственно, и приехал:

– Капитан, а почему не по форме одеты?

– Срок не выносила, товарищ генерал-полковник, обмундирование получено после выздоровления в Главном военном госпитале в конце февраля текущего года.

– Ну ладно, а что в госпитале делала? По женской части?

– Так точно, товарищ генерал-полковник. По ней самой, – ответил я, но тут, видя, что я завелся(лась), в наш диалог включился генерал-майор Красовский.

– Капитан Метлицкая – кадровый командир РККА, на фронте с 22 июня. Действовала в составе 41-й разведывательной авиаэскадрильи. В октябре сорок первого при выполнении разведывательного полета была атакована истребителями и сбита. После излечения вернулась к нам.

– Они меня не сбили, товарищ генерал, а за землю цеплянула потому, что сил не хватило вытащить «пешку» из пикирования без автомата вывода. Чисто по женской части, исправляюсь.

– Сколько боевых? – спросил вмиг подобревший командующий.

– Восемьдесят один. Из них на разведку – 64, остальные: на ночное патрулирование в целях ПВО.

– И где легче?

Я криво усмехнулся вопросу.

– Хорошо, пойдемте, технику покажете. Почему так странно стоят?

– Чтобы одной очередью бомб было невозможно все накрыть, здесь требуется четыре-пять заходов. – Генералу явно все не нравилось. Вообще-то все полки стали выставлять машины так, как немцы, но перед приездом комиссий их выставляли по линеечке. Комиссии так удобнее, не дело это сапоги генеральские пачкать. До своего назначения генерал Новиков отвечал за связь с промышленностью в ВВС, на должности он всего несколько дней. Еще не вошел полностью в роль, но с его-то талантами это дело нескольких недель. Увидев торчащие из коков пушки с дульным тормозом, он тут же сообразил, что это за машина.

– Так это же ВИ!

– Не все, товарищ командующий. Вон та – это ВИР. Высотный истребитель-разведчик.

А на ее борту было намалевано четыре звездочки.

– Твой?

– Мой.

– Так у тебя и сбитые есть?

– Четыре, все ночью, – подтвердил Красовский.

– Да что это происходит у вас, товарищ генерал-майор! Где ваше внимание такой эскадрилье? Почему опыт не передается в другие части? Почему люди не награждены? Почему штурман эскадрильи в таком звании?

Командующий разошелся, но его негодование было направлено не на нашу эскадрилью.

Пусть выговорится, сейчас говорить бесполезно. Красовский не менее опытен, чем я, и он отвечал только: «Есть, все исправим» и тому подобное. Когда Новиков устал и остановился, генерал Красовский сказал, что рекламировать создание такой эскадрильи было запрещено приказом Ставки. Генерал сделал знак рукой, адъютант подал нужную бумажку. Новиков чуть отодвинул листок, прочел.

– Это меняет дело! Показывай, капитан! – и сам откинул люк «пешки», взбежал по трапу, было видно, что ему не в первый раз приходилось занимать это место. Спустя минут двадцать он запросил добро на вылет. Приказы не обсуждаются, и они вылетели в зону. Там генерал весьма неплохо открутил фигуры высшего пилотажа, отстрелялся по мишеням. Пушки стояли уже с дульником.

– Отличная машина! За такое произведение искусства Сталинскую премию давать надо! – прогремело в СПУ.

Я протянул руку к нему.

– Ты чего?

– Давайте! Я не против!

– Не понял?

– Мой техник и я – авторы этой модификации.

– Врешь!

– Как на духу. – Я достал наставление по эксплуатации и показал нужную страницу командующему.

– От чертовка! Ай да девка! Дай поцелую!

После посадки он зашел в класс и в штаб, затем свернул комиссию.

– Все, сворачиваемся, только время теряем! Отличное подразделение, товарищ Красовский, просто образец для подражания.

Я совершенно не в восторге от того, что приходится делать, потому что куча времени уходит на обучение элементарным приемам. У нас есть тренажеры, где, правда, без ускорений, но человек может заранее отработать тот или иной маневр, здесь приходится летать, тратить моторесурс, топливо, собственные силы, чтобы у «курсанта» в очередной раз все не получилось. Бардак какой-то! Якобы тренажер привезли: стоящую на штыре кабину с ручками, которые держат шесть солдат, по два на ось вращения. У них перед глазами стрелочный прибор с двумя стрелками, которые они должны совмещать, вставая или приседая, или бегая туда- сюда. Посмотрел, как это дело выглядит на практике, и приказал вынести на свалку. Настоящие тренажеры, позволяющие создавать на земле практически полное ощущение полета, которые есть в каждом полку, просто еще не изобретены. Таким образом, дело поставлено так, что выживет только талантливый летчик, который сам, с небольшой помощью инструктора, а это в основном советы, научится выполнять сложнейшие элементы полета, штурмовки и бомбежки. Подготовленных летчиков не дали. Причем все, в один голос, утверждают, что это лучшие из всех, с большим налетом. Действительно, практически у каждой – корочки инструктора первоначального обучения и более двухсот часов налета. В наше время хватило бы, чтобы палубника обучить, Но ведь инструктор первоначального обучения это куча времени по коробочке и взлет-посадка на У-2. Только две девчонки – пилотажницы, умеют выполнять практически все фигуры, но плохо и мало стреляли, и бомбили.

Вот с ними и с Андреем, подвесив в бомболюки связанные ФАБ-100, идем ночью бомбить Амурский мост. Мы – тройкой, Андрей – прикрывает и подсвечивает. Нас мало, а мост прикрыт дай боже! И мы вынуждены хитрить. Есть несколько типов осветительных бомб, каждая из которых используется в своем случае и служит для зенитчиков признаком того, чего ожидать и где искать противника. Разведчики используют «фотаб», он дает очень мощную, направленную вниз, вспышку магния с предварительной очень точной задержкой. Вспышка согласована с затвором фотоаппарата, правда, только по времени или с помощью лампового фотоэлемента, а не по радиосигналу или болометру, как сейчас. Но и этого чаще всего хватает, чтобы сделать качественный снимок. «ОАБ» – осветительная бомба, горит много слабее, но довольно долго, применяется для подсветки целей при бомбардировках и штурмовках ночью. Свет не сильно направлен, но в основном светит тоже вниз, чтобы не мешать летчику. Некоторые осветительные светят, как шар, их применяют только для бомбардировки с горизонтали. Беда в том, что скорость падения у них разная. У одних есть стабилизирующая лента, замедляющая падение, у вторых парашют, изнутри выложенный отражателем, который работает, как зеркало, направляя свет. Но посчитать одновременное срабатывание и строго на определенных высотах – можно. Вспышка «фотаба» заставляет большинство наблюдателей пару минут промаргиваться, поэтому решили сыграть на этом. Заходили от Днепродзержинска с северо-запада. Андрюха шел впереди на высоте 11 200. Мы, вытянувшись колонной и полностью убрав газ, планировали с 10 500 до 5000 метров. Пять тысяч мы должны были иметь точно в точке атаки. Я уже приспособил всем троим опускаемые светофильтры из дымчатого американского плекса, на заводе добыл и сделал кнопочное опускание. Под нами Карнауховка, хорошо живут немцы, даже свет не выключают, а мы с «первомайским подарком» летим. Голос Майи Андрейченко, стрелка:

– «Тройка» карбюрит!

В зеркале заднего обзора вижу вырывающиеся длинные языки пламени из левого мотора ведомой.

– Третий, отворот, и в набор!

В ответ плачущий голос Женечки:

– Есть, исполняю! – Она чуть прибавила газа и отворачивает влево, исчезая в ночи. Хреново! Минус один в атаке. За сто двадцать секунд до атаки голос Андрея:

– Сброс!

Считаем секунды, высота 5200. «Сто восемнадцать» – закрываю глаза.

– Есть, – опять Андрей.

– Точка! – это Настя.

Штурвал влево, ногу влево, чуть больше на себя, и кручу штурвал вправо, парирую, я на курсе, пикируем под углом 60, выпускаю решетки, слежу за скоростью. Цель хорошо видна, но по ОАБу пытается работать мелкокалиберная артиллерия с Безымянного. Но им и далеко, и высоко! Хрен попадут! Впереди работают только два орудия, куда стреляют, непонятно. Влажнеют руки, навожусь на цель и последовательно выполняю три сброса. Набор! Штурвал чуть подрагивает, но идет. Вывод, в зеркале мелькнули взрывы, за нами потянулись шары трассеров.

– Вывод! – голос Лили. Я прибавляю обороты, а Андрей заходит и делает второй сброс «фотаба».

Через две минуты характерный голос Гарика:

– Командир! Три пролета в воде!

– Ура! – раздается голос Жени. Несколько раз бью по кнопке левым большим пальцем, заставляя щелчками замолчать. Идем в точку сбора. За нашей безопасностью присматривает Гарик с помощью локатора. Но его дальность недостаточна, чтобы обеспечить стабильное обнаружение. Наоборот, у него начался воздушный бой с высотным Ме-110. «Мессер» один, штурман и стрелок у Андрея опытные. Андрей потянул выше, и «мессер» отстал. Мы же собрались у Перещепина и лезем наверх, старательно выходя из зоны действия «мессеров». Двенадцать тысяч. Прекратил набор, сбросил обороты.

– Ну, девочки, как? – это по СПУ экипажу.

– У меня болит ухо, – ответила Майя.

– А я чуть не описалась, когда прожектор мимо нас у завода проскользнул! – хохотнула Настя. Обе захохотали.

– Все, расслабились, закончили и по секторам!

От Перещепина час полета, но пришлось обходить Чугуев, где шел налет и работало много артиллерии. Над ним прошла Евгения, и с горизонтали выложила свои три пары «соток». Чуть прибавила и пошла на сближение с нами. Но штурманенок где-то сделала ошибку и садилась она одна. Слава богу, не заплутали. Бросать бомбы просто так девочки отказались. Несмотря на «постреливающий» иногда мотор, прошли над запасной целью и отбомбились.

Проявляем то, что сделали стрелки и штурмана. У нас четыре взрыва без всплесков, один со всплеском, одна бомба не взорвалась или сработала одновременно. Всплеск говорит о том, что бомба ушла под воду и сработала от другого детонатора. То есть мимо. У Лили четыре мимо, и довольно далеко от моста, метров тридцать первая пара, двадцать вторая, и третья пара тоже со всплеском, и в том же пролете, где и у меня промах. Но по фотографиям Андрея этот пролет – в воде. На наших фотографиях виден лишь один упавший пролет, третий от правого берега.

– Видишь, Лиля, заходишь под небольшим уголочком. Совсем немножко, но недоработала при прицеливании. Скорее всего, из-за крена. Надо держать крен «ноль» и выставлять нитку моста по вертикальной линии прицела, а если чуть скрениться, то нитка и вертикаль совпадут, а ты пойдешь чуть боком. Но пролет ты уронила! Умница! Нам повезло, что ты попала именно туда!

И тут Лиля выдала:

– А я целилась не в этот пролет, я целилась в следующий!

Тут все как грохнут! И больше всех хохотала сама Лилия!

После разбора действий в воздухе вызвал Пескова и Алабинского, техника «тройки», пришли оба недовольные и с грязными руками. Вид Пескова говорит, что не барыня, могла бы и сама подойти. Но видя, что я еще даже не сняла высотный, он изменил выражение лица:

– Здравия желаем, Александра Петровна. Я уже в курсе, работаем, кажется, прокладку во второй камере продавило. Скорее всего, так.

Я устало закрыл глаза, мотнул головой.

– Шли бы вы спать, Александра Петровна. Управимся.

Он – молодец, тянет потихоньку всю эскадрилью, а обещанного инженера эскадрильи как не было, так и нет. Я сел в «козлик», где меня ждали летчики и штурманы, и поехали завтракать. Хотя я бы не отказался и пообедать. Мне показалось, что Настя слишком много смеется.

После завтрака поехали домой. Она с шумом бросила планшет на кровать и долго возилась, снимая комбинезоны, тихонько поругиваясь на застежки. Выскочила во двор позже меня и начала умываться возле второго умывальника, с шумом стукая по соску руками. Я ушел в комнату и лег. Следом появилась Настя, вытирая лицо и руки.

– Саша, как ты так можешь?

– Что? – недоуменно спросил я ее.

– Ты как «каменный гость», у тебя что, совсем нет нервов? Ты видела, что сзади творилось?

– Видела.

– И так спокойно об этом говоришь?

– Так ведь у нас ни одной пробоины! И у Лили тоже. Она правильно сманеврировала после сброса и не пошла за нами.

– А меня трясет, всю трясет, и ты даже не дала нам выстрелить в ответ. – Она села на мою кровать. Ее действительно потряхивало. На людях она держалась и хохотала, а я – свой, вернее, своя.

– В этом случае мы бы целенькими не ушли, Настенька. Да ты не стесняйся, ты поплачь. И полегчает. Просто у тебя был перерыв в боевых вылетах.

Она забралась ко мне под одеяло и долго плакала мне в плечо и в подушку, потом успокоилась и уснула. А я перебрался на ее постель и тоже уснул. Проснувшись, решил сходить к остальным девчонкам. У них был первый боевой, так что тоже требуется помощь. Женщины по-другому реагируют на такие раздражители. И отсутствие эмоций у подруги замечают очень остро. Экипаж Лилии Литвяк спал почти полностью одетым, и все втроем. Женин – тоже спал, но каждая в своей постели. А Майя забралась в койку к стрелку «тройки», Авраменковой. Им так было уютнее и спокойнее. Ничего, втянутся!

Все проспали обед, кроме меня, я есть хотел еще до завтрака, так что поел за весь экипаж, но захватил Насте перекусить, как проснется. А Майя ест в другом помещении столовой. Так у них было заведено в Энгельсе. Но сегодня я принял решение этот порядок поменять. Написал приказ по эскадрилье, где разрешил командирам кораблей принимать решение о том, где живет и где питается стрелок-радист. Это, конечно, нарушение устава, но это мелочь, по сравнению с тем дефицитом внимания, который постигает одного из членов экипажа. Отбрыкаюсь, если что. Еще один приказ, это исполнение обязанностей инженера эскадрильи, с выплатой соответствующего денежного довольствия на Пескова. Хватит ему бесплатно горбатиться на всех. Моей власти на это достаточно. Подписал кучу бумажек, составленных начштаба, посмотрел на занятия, которые шли в классах. Немного послонялся перед КП, глядя, как заходят на посадку менее опытные девицы, которые еще в строй не встали полностью. Получил доклады об успехах и промахах от всех трех инструкторов. Двоих, правда, услышал только по телефону, они на площадке возле полигона. У них сегодня вылетов на спарках нет. Обучение заканчивается. Выставляются оценки, зачеты.

Зашел домой, переоделся в комбинезон, сегодня больше сюда попасть не смогу. Встретился с немного испуганными глазами Насти, которая ела принесенный бутерброд с котлетой.

– Я – трусиха? И мне не место в экипаже?

– Это почему?

– Ты куда-то одеваешься, а мне ничего не сказала. Ты не берешь меня на вылет?

– Вылет во сколько по плану?

– В двадцать сорок.

– А сейчас?

– Шестнадцать пятнадцать.

– Не опаздывай на ужин, и прекрати бичевать саму себя. У тебя нормальная реакция нормального человека, который понимает, что его могут убить, что стреляют по нему. Я оделась потому, что могу не успеть сделать это перед ужином.

– Правда?

Я махнул рукой и собирался выйти. Эта экзальтированная девица прыгнула мне на шею и полезла целоваться.

– Ты на меня не сердишься?

– Слушай, я вся в котлете и в крошках. Что ты мне бутербродом в шею тычешь?

Настроение у Насти улучшилось. Я передал ей право решать, где будет жить Майя. Что тут началось! Я поспешил на выход! Прошел к секретчику и получил от него шифровки за то время, пока спал. Не сильно много, но меня порадовали, что у Васильевой еще есть. Нашел начштаба и забрал у нее большинство из них. Новостей было не слишком много. В Севастополе бои, говорится о девяноста немцах, убитых нашими снайперами. Серьезные воздушные бои на Калининском фронте, упомянули 5-й ГвИАП Калининского фронта. Немцы старательно отвлекают внимание Ставки от южного направления.

Стук в дверь, разрешил войти:

– Товарищ капитан! Личный состав эскадрильи собран в классе, – доложила Кравченко.

Немного с удивлением смотрю на нее.

– Сегодня – Первое мая!

«Ой, точно! Совсем заработался!» – Она же не знает, что фактически этого праздника не стало, так, выходной день. Какие трудящиеся, какие права? Это хорошо, что я документы у секретчика забрал!

Вошли в класс. Утреннее построение проводили без меня, а сейчас собрали всех свободных от работ и нарядов. Я, поздоровавшись со всеми, поздравил их с государственным праздником, который, к сожалению, приходится отмечать на фронте, и зачитал приказ N 130 народного комиссара обороны. Сообщил, что в честь праздника бомбовым ударом авиаторы 589-й отдельной эскадрильи поздравили и наших противников. Разрушен мост через реку Днепр в Днепропетровске. Все, конечно, это знали, но аплодисменты стояли долго. Девушки были большими любительницами отбивать ладоши. Затем прочел свои приказы. После выступления комсорга, замполита и вышедшей из госпиталя Богдановой решили объявить о танцах. В этот момент влетает секретчик и пихает мне телеграмму, в которой Сталин поздравляет нашу эскадрилью с успехом и первым боевым вылетом женских экипажей из нового состава. Понятно, что кто-то «стучит» Расковой, и через нее рождаются такие телеграммы. Но не все так просто! Во второй шифрограмме говорилось, что все участники налета на Амурский мост будут награждены правительственными наградами. Подписано Сталиным и Новиковым. Требовалось составить наградные листы, под этим предлогом я с танцев сбежал.

Уже в штабе заговорила тарелка громкоговорителя. Передавалась сводка Совинформбюро, и голос Левитана упомянул действия Энской разведывательно-бомбардировочной женской авиаэскадрильи, которая разбомбила стратегический железнодорожный мост в городе Днепропетровск, временно оккупированном немецко-фашистскими захватчиками.

Глава 6

Эскадрилья в строю

В 19.00 отставил все дела и начал заниматься согласованием. Эскадрилье предстоял вылет практически полным составом: 8 самолетов, но двумя группами. И при работе над первой целью требовалось, чтобы кто-то отвлек противника. Целями было два моста через Северский Донец. Первый возле Чугуева, второй западнее у Черемушек. В Чугуеве, известном больше по пошлой частушке, крупный аэродром и просто охренительное количество зениток. Отловить могут на наборе после удара. А Черемушки прикрыты пятью батареями, стоящими звездой вокруг моста. Мосты короткие: три пролета. Путь уложен так, что бомбить вдоль – это проходить прямо над батареями прикрытия. Совсем не хочется. Решил действовать иначе. Мне все равно требуются командиры звеньев, без них никак! Поэтому первое звено поведет Лиля, а второе – Андрей. Я буду работать с Лилей, а разведчиком с Андреем пойдет Кравченко с Ланцовой. Заход с юга на Ливну, там делимся на две группы, девчонки начинают планировать в точку, а мы с Кравченко держим высоту и скорость, чтобы быть в двух минутах впереди их. Играем и с осветительными. Вместо ОАБ, у которой один светящийся элемент, берем САБ-250, где светящихся элементов семь. Подсветка должна быть хорошей. В 19.30 собралась эскадрилья, и я поставил задачу. Настя раздала штурманяшкам карты с расчетами. Лица у всех серьезные.

– Так, девочки, мост поперек вы бомбили на полигоне. Не все получилось, у каждой из вас были свои ошибки. Угол пикирования в этом случае 70 градусов. Автоматы вывода у всех настроены на 2800. Времени прицелиться у вас мало. Андрей, у тебя на 2300. Напоминаю, как входить в пикирование по курсу без отрицаловки: валитесь на крыло, крен 90, и даете нижнюю ногу, поймав цель в прицел, останавливаете угол и выравниваетесь по крену, постоянно держа цель в прицеле. Сейчас вспоминайте свои ошибки при выполнении бомбометания по мосту. Сброс бомб – пакетом, все вместе вываливайте. Андрей, ты нормально можешь работать с каждой парой бомб, у тебя времени больше. Гарик может помогать тебе из штурманской, со второго прицела. Девочки, угол пикирования большой, помогайте автомату. И следите за скоростью. Если по ней провалитесь, то на 710 включайте вручную автомат. Превышать 710 – запрещаю! Всем понятно? Мужчины! Вас это тоже касается! По выводу отворот на юг! Прямо не ходить, там зенитки! Всё, готовимся к вылету!

Автобуса нет, поэтому гурьбой движемся к стоянкам. Но дойти до них не успели. Рядом останавливается целая колонна автомашин, из которых вышли Черевиченко, Кравченко, Красовский и толпа штабных. «Перехватили!» Доложился, начались вопросы, но я дал команду: «Готовьте машины! Младший лейтенант Афанасьева, готовьте за меня!», а сам остался на растерзание начальством. Оба начальника недовольны: штаб фронта оказался не при делах и не принимал участие в разработке и, главное, в контроле проведения «стратегической» операции, а Красовский после моего доклада прозвонился Сталину, а тот его прервал, что он уже в курсе. Получилось, что я через голову обоих перепрыгнул. Как мене не ай-я-яй! Черевиченке ответил, что «проводила учебно-боевой вылет для отработки нового приема бомбардировки с пикированием по протяженной цели».

– А вам, Степан Акимович, я позвонила и доложилась, как только были получены из проявки пленки с подтверждением попаданий. Но, Степан Акимович, это еще не совсем моя эскадрилья, это – «курочки» Расковой, которой они в рот смотрят, которая их собрала в дивизию. Ей кто-то, не выясняла, позвонил и доложился по непроверенным данным, по докладу штурмана и стрелка-радиста «двойки». Она и раструбила. У меня люди в машинах сидят, меня ждут! У нас первый вылет на боевую работу почти всей эскадрильей, осталась без ввода только одна Богданова. Время!

– Подождут!

– Не могут, вылет согласован с АДД и «ночниками» Юго-Западного.

– Ладно, товарищ командующий, надо бы отпустить.

– Ну хорошо, но после вылета – ко мне!

– Что бомбите? – послышался вслед вопрос Красовского.

Я отмахнулся на бегу, дескать, потом! По времени оставалось всего семь минут, поэтому с ходу запрыгнул в сиденье и дал команду к запуску. Открыл форточку и спросил Иваныча о готовности. Тот, недовольный, что нарушен порядок осмотра перед вылетом, козырнул и прокричал, что все в порядке. И я начал запуск. Прогрелись и выкатились на старт. Я поторапливался, чтобы вылет не отменили. Мало ли что придет в голову начальству, если они попрутся на КП? Получив от Богдановой, она – руководитель полетов сегодня, прибавил обороты и взлетел. Во время сбора группы по радио услышал очень лестную оценку своих действий:

– «Птичка» – «Клену»! – «Птичка» – это я, а «Клен» – это Красовский, приперся все-таки на КП.

– На приеме!

– Ты, сволочь, что делаешь? Ты куда сосунков повела?

– Все будет нормально, Степан Акимович! Сработаем!

– Вернешься – убью! Только вернись, пожалуйста!

– Тьфу-тьфу-тьфу. Типун вам на язык!

– И тебя к черту, и остальных.

Работаем!

Высоковато, конечно, стоит вывод у девчонок, вряд ли попадут, но Андрей имеет такую возможность, а подставлять девиц в первом вылете под семикратную перегрузку не с руки, совсем не с руки. Не потянут они. Сделать бы смешанные экипажи! Было бы дело! Но пока требуется успех. Аккуратный успех, без дров и гробов. Поэтому набрали свои «законные» 10 500 и плывем по ночному небу с одной включенной синей лампочкой двумя колоннами. У концевых и эта лампочка не горит. Обходим активные узлы ПВО, заползаем в узенькую щель, которая приведет нас к Ливне. У Насти сегодня ответственный момент: ей надо точно отбомбиться по совсем маленькой цели осветительной и «фотабом». Ей предстоит нырять в штурманский кокпит, управлять оттуда мной, найти этот чертов мост, ввести все поправки, в том числе и на снос при неизвестных параметрах погоды, а потом вовремя нажать на сброс. Отсчитать предвычисленные секунды и сбросить «фотаб». Успеть вылезти из узкой щели нижней кабины и пересесть в кресло для работы с АФАРом. Вторым АФАРом командует Майя. Потом опять повторять такую же процедуру на втором заходе. Поэтому сидит, щелкает штурманской линейкой, подсвечивая себе слабенькой синей лампочкой. Иногда в зеркале заднего вида мелькает ее тень, и по СПУ идут команды и доклады. Прошло полтора часа полета, она подала команду на смену курса. Теперь пересчитывает и выясняет снос. Я веду машину ровненько, чтобы не мешать ей. Сопит у меня под ухом, вглядываясь через мое плечо в черноту ночи за лобовым стеклом. Полное новолуние, так что темно, лишь безответные звезды рассыпаны по всему черному небу. На этой высоте ночью оно совсем черное. Внизу небольшие кусочки кучевых облачков, довольно высоких, так что земля немного видна. Опять убрала подбородок с моего плеча и зашуршала листочками штурманского блокнота.

– Саша, десять минут, курс прежний, выходим точно.

– Умница! Дай ручку! Тьфу, свою ручку! Нафига мне эта!

Похохотали. По рации молчание уже тридцать минут. Справа над Чугуевом появились разрывы «ахт-ахтов». Обещанное обеспечение начало работу. У них три волны, мы работаем во время третьей.

Настя кладет мне руку на плечо, по «руке» я должен подать команду остальным. Она сжала мне плечо, и я передал остальным: «Точка», и пошел на правый вираж, к Чугуеву. Убавляю газ, так, чтобы только держать высоту. Сейчас бы закрылки не помешали, но низкие обороты двигателя важнее. Там, на земле, нас слушают, хотя все внимание немцев отвлечено на заходящие на них ТБ-3, ТБ-7 и Ер-2. Чуть ниже работают СБ Юго-Западного. По связи голос Лили: «Расчетная». Это она про скорость. Тут же по СПУ голос Насти: «Плюс семь». У нее в руках маленькая табличка, которую она подсчитала, где внесена расчетная скорость, чтобы удерживать интервал 120 секунд.

– В набор! Держать по прибору! – я прибавляю обороты и дал пять градусов тангаж. Надо набрать 11 200, чтобы «ахт-ахты» не зацепили, и забить шумопеленгаторы немцев своими моторами, прикрывая планирующих девчонок. Настя ныряет вниз, переключает СПУ уже в штурманской кабине. Сопит, там неудобно лежать в меховом костюме.

– Два влево!

Аккуратно довожу одними педалями. Говорю ей:

– Заданная. – И выравниваю машину по горизонту.

– Цель вижу! – Я делаю выдох, но не нажимая правой кнопки. Пришли! Заморгали лампочки, которыми Настя подает мне команды вправо и влево.

– На боевом! – этой командой мне запрещается менять скорость, курс и высоту. А чуть ниже нас уже работают осколки шрапнельных снарядов самого эффективного орудия вермахта во Второй мировой войне. Зажужжали моторы створок бомболюка. Еще десять секунд, и первый сброс, затем второй. И уже по радио голос Насти:

– Сброс! – По дюралю гремят носки ее сапог, это она задом выползает из штурманской, выставив свою аппетитную попку. Влетает в кабину и плюхается в кресло, раскрывает створки АФАР и ждет.

– Сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать, вспышка! – И жмет на спуск камеры, а я передаю это остальным, это для них сигнал на пикирование. Они сейчас летят с плотно закрытыми глазами.

– Атака! – голос Лили, потом голос Андрея, что он тоже пошел в пике. Разница составила 12 секунд, с той стороны ветер, который учесть было невозможно. Я разворачиваюсь влево, на Чугуев, чтобы отвести огонь немцев чуть в сторону от девчат.

– Сброс, вывод! – снова Лиля. Голос сухой, без эмоций. Берет хороший пример! Через десять секунд сброс выполнила Тамара и еще через десять Катя. Немцы огонь ведут только по мне, девчонки вышли без обстрела. Я набрал 12 и развернулся снимать объект.

– На курсе! – А внизу что-то горит!!! И сильно! – «Быть того не может! Это же мост! Промахнулись, видать!» Запрашиваю Валю, как у нее, это второй разведчик.

– Я на курсе! – Ей некогда. Настя выполнила сброс и выползает в кабину. Влетев в кабину, буквально кричит по СПУ: «Там цистерны горят! Снято!» Я прибавляю обороты, я по радио радую остальных. РЛС нет, я их не вижу, хотя и Настя, и Майя смотрят во все глаза, ища малейшие признаки самолетов девочек.

– У меня сзади «мессер»! Я – «ноль семь». – Сказано это было тихим-тихим голосом, почти шепотом.

– Высота?

– Девять с копейками.

– Он тебя видит?

– Не знаю. Сто девятый.

– Следи за выхлопом. Ты где?

Катя передала свое место. Это впереди и ниже. Начал спускаться, но через несколько секунд Катя повеселевшим голосом сказала, что «мессер» ушел вперед и высоту не набирает, прошел под ней. У нее уже 10 500. Я прекратил снижение на одиннадцати тысячах. В принципе, всё, задание выполнено, даже если во второй группе никто не попал. Катя передает, что снимки сделаны, но состояние моста неизвестно. Визуально определить не смогли, много пыли, и появился какой-то туман или задымление. Огня не наблюдала.

Мы сели первыми, Валя полную группу к месту сбора не привела. Через 12 минут сели три ее машины. Девчонки бегут на КП, а Андрей и ребята не торопясь подходят, предварительно раскурив папиросы. Идут вразвалочку, довольные. Гарик при докладе доложил, что лично видел поражение предмостья первой парой бомб. Гита Баркан на связь выходила в момент атаки и вывода. В точку сбора не прибыла. Ждали пять минут. Я стоял у КП и ждал. Всякое бывает. Я у них принимал зачет по бомбежкам. Гита – низенькая, с широкими бедрами и с «ушами», брюнетка. Из Одессы. Катя – штурман, худенькая блондинка с Сибири, из Алейска, маленького городка под Барнаулом. И Маша – стрелок, из Новгорода, настоящая русская красавица. Крупная, дородная, смешливая. Все меня подкалывала, что мне вес набрать не помешало бы. Они не сели. «Пятерка» доложила, что ничего не видели. Ни стрелок, ни штурман. Ко мне подошла Настя:

– Саша, у них уже кончилось топливо. Пошли, тебя девчонки ждут.

Тут у меня по щеке прокатилась слеза. Я последний раз плакал в пятилетнем возрасте, когда влетел в канаву на «школьнике», спускаясь с горки в летном городке, у которого отказали тормоза. Сильно разбил коленки. Больше никогда не плакал.

«Саша?» – «Я». – «Как тебе это удалось?» – «Гита – моя подруга, мы из одного города, она писала мне с самого начала войны. А потом, видимо, записалась к Расковой». – «Я не об этом, я о слезе». – «Не знаю, просто для меня этот человек имел большое значение: она младшая сестра моей ближайшей подруги. Мы ее с детства нянчили».

Я вошел в класс и приказал вызвать начальника кислородной станции. Девочки, большая часть из которых ревела и выстраивала различные версии: заблудились, сбиты на отходе, атакованы «мессершмиттом», конспирологическое: «нас ждали», удивленно посмотрели на меня.

– Что уставились?

– А зачем он на разборе?

– Из-за него или его людей погиб полностью экипаж. Во всех остальных случаях они бы вышли на связь. Высота дает нам защиту от врага, но сама по себе является нашим с вами врагом. И единственная наша защита от нее: кислород. Кислорода внезапно не стало. Это, и только это причина гибели самолета. И его экипажа. Прошу почтить их память вставанием!

Все встали. И через минуту Валя Кравченко сказала:

– Давайте не будем терять надежду! Может быть, кто-то выпрыгнул.

Вошел Красовский, а вслед за ним старший лейтенант с довольно помятым заспанным лицом, который заведовал станцией. После доклада командующему о завершении вылета, я попросил у него минуту времени, чтобы разобраться с причинами потери самолета и экипажа. Красовский пожал плечами. Я пальцами подозвал старлея, тот даже не стал мне докладываться, хотя я его вызывал, а все время смотрел на генерала.

– Дыхните!

– Я пил на ужине «фронтовые»!

– Сказки будете рассказывать в трибунале. Сдайте оружие, вы арестованы. Это – Воронеж, отсюда до фронта пилить и пилить. Кроме летного состава, фронтовые никто не получает.

– Вы не имеете права!

Тут Красовский разразился такой «тирадой», что ему бы позавидовал любой боцман, его адъютант произвел арест и передал арестованного охране командующего. Несколько емкостей с 99-процентным спиртом были разбавлены. Всем остальным экипажам просто крупно повезло. В авиации 100-процентный или «абсолютный» спирт используют для удаления влаги из кислородной распределительной станции. Используется его свойство активно поглощать даже пары воды, чтобы превратиться в обычный 96 %-й спирт. Если влагу не удалить, то пары сконденсируются из-за понижения температуры до минус 60–70 градусов, и какие-нибудь клапана или редукторы могут прекратить работать. Хорошо удаляет пары воды только спирт, процентный состав которого не ниже 99 процентов. Как только плотность спирта падает до этой отметки, его использование для обработки СКУ запрещается, он списывается и отправляется на переработку, чтобы опять получить стопроцентный. Внешне «Абсолют» ничем не отличается от 96 %-го, поэтому хранится отдельно, в специальных герметически упакованных емкостях, и выдается прибористу под запись в специальном журнале. На кислородной станции всегда есть спирт, и его много, поэтому это место служит «Меккой» для всех пьяниц и других желающих погреть на процентах руки. Сплошные «Миши-три-процента».

После этого неприятного инцидента провели разбор полета, тщательно рассмотрели снимки, которые уже проявили. На мосту под Чугуевом находился эшелон с танками и топливом. Паровоз был с южной стороны, шел к Изюму. Танковая рота до места назначения не дошла, полностью или частично. Мост разрушен в двух пролетах. Пожар на обоих берегах. «Сотки» дают очень горячие осколки, и бензин от них неплохо взрывается. Мост под Черемушками, действительно, скрыт дымзавесой на последнем снимке. Но снимки экипажей показывали разрушение всех трех пролетов. Мост разбит надолго.

До чего Красовский любит целоваться! Всех перецеловал. Настю так три раза по три. Досталось и мне, и даже Андрееву экипажу. Довольно хлопнув кого-то из девушек по заднице, собрал бумажки и уехал в штаб фронта. Мне пришлось ехать с ним к Черевиченко. Приказы надо выполнять! Генерал видел тридцатый сон, поэтому нам пришлось его ждать. Было видно, что недоволен, что его разбудили. А нефиг давать непродуманные приказания! Однако новости были слишком хорошими, чтобы сразу не позвонить в Москву. Вместо выволочки мне опять пришлось вытирать щеки и губы, теперь от его слюней. Черевиченко и Красовский подписали представления, и Кравченко подписал, и все улетело в Москву. Заметив, наконец, что у меня слипаются глаза, меня отпустили, но так как отцы командиры продолжали что-то обсуждать, то мне пришлось ловить попутку. С транспортом в эскадрилье было не шибко хорошо. Надо бы этим заняться.

Поспать не дали, утром прилетела Раскова, и нас с Настей и Майей разбудили. Девчонки остались досыпать, мне же пришлось вставать, мыться и идти завтракать вместе с Мариной Михайловной, которая довольно искренне радовалась успехам и сильно горевала по поводу гибели первых своих девочек. Но не без оборота на себя! После завтрака мне было предложено переодеться и лететь в Москву. Я – отказался. Марина удивленно посмотрела на меня:

– Почему?

– На днях начнется наступление: или наше, или немецкое. Сегодня – второе мая.

– Успеешь! Завтра вернешься, а полеты без тебя мы отменим.

Она так и сделала: позвонила Красовскому, и как я не отнекивался и не ссылался на Дружковский и Краматорский мосты, всем было до одного места! Это направление не нашего фронта, и полоса не нашей армии. Как будто те три моста, которые разбили, были в нашей полосе! Пошел переодеваться, Марина со мной. Галифе она забраковала, юбки у меня не было, и тут она обратила внимание на мои руки.

– Господи! Какой ужас! Что у тебя с руками! Надо срочно делать маникюр и снимать вот эту мерзость! – она показала на мозоли, таким трудом и потом набитые. Сашка, подлюка, тихо радовалась моменту и мыслями была уже в Москве. В голове – сплошное раздвоение личности. Цыкнул на Сашку, но она так жалобно простонала, что очень хочет этой поездки… Пришлось брать быка за рога и объяснять Марине Михайловне, что я такая, какая есть! Меня другой не сделать, тем более за один и на один день. Еду я в брюках, юбки нет и носить ее я не собираюсь. В брюках удобнее, во всех случаях жизни, а задирать юбку я не собираюсь.

– Ты неисправима и совсем омужичилась. Женщина должна оставаться женщиной, даже на войне.

– Война – дело не женское, Марина Михайловна. Поверьте, я лучше знаю.

– Но ты же успешно воюешь!

– Я успела омужичиться, как вы только что сказали. Всё, разговоры разговаривать некогда. И вообще, зря вы меня в Москву тащите, лучше бы с транспортом и с инженером эскадрильи помогли.

– К этому разговору мы вернемся. Готова? Пошли.

Глава 7

«Страна должна знать своих героев», и как с этим бороться

Садились прямо в центре Москвы, теперь этого аэродрома нет и полеты над городом запрещены, кроме вертолетов ГАИ и санитаров, ну, правда, не для всех… Борт уже встречают: корреспонденты, куча баб, куча генералов, как от ВВС, так и армейских. Что-что, а толк в рекламе Раскова понимала, ей бы менеджером по связям с общественностью работать. Впрочем, это я ехидничаю: во время войны такие рекламные кампании просто необходимы, особенно после поражений летом сорок первого. Страна обязана сплотиться и знать своих героев и героинь. Жаль, что я попался на эту роль. Не сильно гожусь. Речи толкать не умею, местных лозунгов – не знаю, так что тут мой PR-менеджер малость промахнулась. Но ей выбирать не из кого, пока. Остальные девочки только на крыло становятся. Изображаю смущенную улыбку, запинаюсь, краснею, тут уж Сашка мне вовсю помогает. Что- то лопочу корреспондентам, все равно все переврут и перепишут, но наше дело не рожать! Всю эту шоблу возглавлял замначальника ГПУ РККА армейский комиссар второго ранга Щербаков. Оно и понятно, Мехлис сейчас на Крымском фронте опалу себе зарабатывает. Щербакову я не сильно понравился, ему требовался актер побоевитей, но на безрыбье… Потащили меня в Дом Советов на скучнейшее заседание. Но основное отличие от дня сегодняшнего: никаких листочков с написанными речами не давали! Эта зараза, видимо, поразила ГПУ чуточку позже. Мое выступление, с абсолютно красным лицом, длилось меньше минуты из запланированных десяти. Но видимо по инерции, аплодисменты я сорвал, тем, что сказал, что выступать не умею, я лучше это выступление снарядами и бомбами скажу, а если «на бис», то и пропою. Под аплодисменты и хороший здоровый смех зала сошел на место. И под конец совещания в зале появляется Михаил Иванович Калинин. Опять вызвали меня, и он под аплодисменты вручил мне Золотую Звезду и два ордена Ленина. На сцену поднялась и Раскова, у которой точно такие же награды. Так вместе нас и сфотографировали. После этого меня перевезли на Центральный и посадили в самолет. Мой бенефис в Москве был закончен. Я показал свою полную профнепригодность для такого рода деятельности.

Раскова усадила меня в правое кресло, пришлось напяливать на себя чужие наушники и цеплять ларингофоны. Стрелков Марина Михайловна отогнала с боевых мест, нас и так шесть истребителей охраняют. Так что предстояла лекция на понимание политического значения нашей миссии для того, чтобы я осознал, какое значительное мероприятие я сорвал, и какое значение имеет формирование женских авиаполков для защиты Родины. Слушал вполуха, больше по привычке следя за воздухом. Она говорила почти час, после этого спросила:

– Мне кажется, что ты меня не слушала.

– Да, вы правы, считаю это утопией. Женщины должны служить в смешанных бомбардировочных полках и в отдельных легкомоторных.

– Это почему еще?

– Удержите штурвал! – и я потянул его на себя. Против меня действовала она и динамическая стабильность этого утюга ПС-84. Пээска задрала нос, и я отдал его, выравниваясь по высоте.

– Без автомата вывода вы, Марина Михайловна, с машиной на пикировании не справитесь. И все, кто у меня собрались, тоже. Может быть, Лиля. Она отдельно и усиленно занимается своей физподготовкой. Какой воздушный бой, какие перегрузки? Это запрещено самой физиологией и системой подготовки летного состава. В бомбардировочной, пикирующей авиации с одним пилотом, управляющим самолетом, за штурвалом должен сидеть мужик приличного размера и поднимающий пару сотен килограммов и жимом, и рывком. А вы в это кресло институток посадили. Случись что, беды не миновать. Достаточно выхода из строя автомата вывода. Двоих мы уже похоронили. Поэтому с феминизмом пора завязывать, а «делать» нормальных штурманов и стрелков. Здесь девочкам равных не будет. Вон, смотрите на Настю. За штурвал – не посажу, а штурман она великолепный!

– Нет, Александра Петровна, женщина может… – И Остапа опять понесло. Феминизм – штука заразная и просто так не излечивается. Война все сама доказала, выступив в роли арбитра и антибиотика: истребительный и бомбардировочный полки понесли потери и превратились в смешанные, а «ночные ведьмы» на По-2 живы в памяти народной! Дошли до Берлина и Праги, 23 Героя Советского Союза, и ни одного (!!!) увольнения по причине беременности из летного состава до конца войны! Вот это ВЕДЬМЫ! Это был не полк, а орден имени майора ВВС Марины Михайловны Расковой. Девочки сами приняли этот обет безбрачия и свято блюли его, перечеркнув свое «Я» ради Родины и ради Победы. Это сейчас им вбивают в голову, что все делается через секс: «Это так просто, миг, и ты станешь взрослой!» А потом столбы обвешиваются объявлениями: «Жена на час! 24 часа», «VIР-отдых! 24». Эти – не продавались дьяволу, эти – дрались! И миллионы килограммов бомб летело через их тонкие и слабые руки на головы врага.

Естественно, что самой Марине я этого не сказал, но этим бортом летит новый инженер эскадрильи инженер-майор Александр Иванович Путилов, прочнист и бывший главный конструктор фюзеляжа самолета ВИ-100, из которого родилась и «пешка», и ее модификация ВИ. Как его смогла выцарапать Раскова, я не знаю. Судя по рукам, он последнее время не карандаш в руке держал, а где- то сучья рубил. Так оно и оказалось! Его уволили перед войной и собирались посадить за аварию. Потом война, и он попал, рядовым, в саперы на Карельском фронте. Строил оборонительные сооружения. Его жена нашла Раскову в Москве, и они выдернули его из-под Койозера. Звание ему вернули, правда, на две шпалы у него меньше стало. Сразу по прилету состоялся разговор с начальником ОО эскадрильи, который решил предупредить меня о том, что это, возможно, враг народа.

– Ты его руки видел?

– Мое дело вас предупредить!

– Все, предупредил! И иди к себе в свою норку, можешь на меня донос написать. А инженеру – не мешай, Павел.

Тот помялся и попросил разрешения удалиться. Он мужик не самый вредный и тоже нужный на войне. Девочку из немецкой разведки, устроившуюся на работу в столовую, вычислил мгновенно. С ним у нас мир-дружба-жвачка, но Путилов нужнее и важнее. Он весь НКАП насквозь знает! И инженер был от бога! Организовал мастерскую по подготовке двигателей. У них век короткий: сто часов и на выброс, вернее, на капремонт, но потом они на борт высотников уже не попадают, идут в линейные части. С его и божьей помощью удалось снизить вес на почти полсотни килограммов и поднять мощность почти на сотню. Не сразу, конечно, Но все начинается с малого. Он в совершенстве знал фюзеляж и заложенные в него 10 g, поэтому сразу начал выдавать очень ценные рекомендации по дальнейшему снижению веса планера. Списался с группой Петрова и Енгбаряна, и через два месяца у всех машин были настоящие гермокабины, а не их подделка. К сожалению, наша «птичка» ушла на свалку. Сашка всплакнула. Она научилась шмыгать носом и реветь, чем подставила меня в первую ночь после Москвы. Разбудила всех в комнате, Настя и Майя не знали, что делать: героиня лежит в койке и ревет. Сашку мне удалось успокоить, но через пару недель, днем, опять в постели после вылета, она призналась, что может шевелить мизинцем левой руки. Небольшие его подрагивания я ощутил. И рассказала, почему заревела после Москвы.

– Мне кажется, что я бы так не смогла. Ты и сильнее, и опытнее меня. И еще, Олежка, я… тебя… люблю. – Всю мою морду залило краской, уши просто запылали.

– Да, ладно, чего уж там. Муж-жена – одна сатана, а у нас это еще и в одном флаконе. Не надо больше об этом, Саша. Договорились?

– Договорились. Но ты знай это!

– Я уже знаю.

Третьего состоялся наш дневной бенефис у Белгорода. Там окопалась лучшая немецкая дивизия «Великая Германия». Нас прикрывал целый полк «яковлевых», Красовский очень беспокоился, но вылет разрешил. Незадолго до рассвета мы взлетели, зашли с севера, вдоль линии фронта, спланировали на высоту 5000 и устроили вальс-«бабочку». Это – та же «вертушка», но каждая машина после сброса уходит в другую сторону, затрудняя зенитчикам противника противодействие. Мы были увешаны пятидесятикилограммовками и «сотками» и более получаса работали по небольшому немецкому плацдарму у Мясоедово на правом берегу Разумовки. После этого поднялась пехота и захватила и сам плацдарм, и немецкую переправу через Разумовку. К вечеру начались бои на окраинах Белгорода. У нас потерь нет, но и штурманам, и стрелкам пришлось поработать пулеметами. Немцы таки попытались сорвать нам выступление. Девчонки из машин на земле просто вывалились. Умотались так, что до вечера пошевелиться не могли. Большинство жаловались на сильную боль в мышцах. И только Лиля, которая практически не расставалась со штангой, чуть ли не спала с ней, выглядела бодрячком. После этого и остальные летчицы активно занялись тренировками. «Гром не грянет – мужик не перекрестится!» Я специально повел эскадрилью в этот вылет, так как после первых успехов у многих закружилась голова. Проклятые корреспонденты пронюхали про эскадрилью, и от них отбоя не стало. Девочкам нравилось позировать на камеру, давать интервью, быть «героинями». Вот я им и показал, чего стоит весь их героизм. На час полета сил не хватает.

Лиля, получившая орден Ленина за Амурский мост, при получении застеснялась, подошла ко мне:

– Александра Петровна! Я же промахнулась! – смущенно проговорила она.

– А ты считай это авансом и меньше об этом думай. Они сами посыплются, если будешь думать о целях, а не о наградах. Звезды – они такие, падучие! – улыбнулся я и понял, что один командир звена у меня уже есть. Это – радовало. Напротив, Андрей задрал нос, и однажды я их прихватил на пьянке и скабрезных разговорах о членах эскадрильи. Загордились мужички! И еще одна «новость»: пришел на стоянку к «птичке», смотрю, никого нет, а люк открыт, рули шевелятся. Даже пистолет достал. На выдвигающуюся ступеньку не вставал, аккуратно и тихо поднимаюсь по трапу. В кресле сидит Майя и с закрытыми глазами выполняет маневры, причем сложные! Убрал пистолет, прикоснулся к ней рукой. Как заверещит! Испугалась. Сели под крылом, поговорили. Она родилась в Ростове, отец – журналист в областной газете, мать – корректор там же. Она училась на геофаке в Ростовском универе. Гео – это геологический, а не географический. Что-то произошло у отца на работе, не ту статью написал, Майя точно не знает, семья сорвалась с места и переселилась в маленькие Ессентуки, в какой-то подвал. Девчонку родители сорвали со второго курса: «Иначе папу расстреляют!» Закончила в Мин водах аэроклуб, мотаясь каждый день на полеты на пригородной «кукушке». Пошла в пилотажную группу, получила первый разряд по самолетному спорту, и тут война! Все студентки сразу стали командирами, все инструктора по первоначальному обучению – тоже. А ее взяли, с большим трудом, в стрелки-радисты. Я потрепал ей волосы рукой по голове и приказал готовиться к зачету по матчасти. Она опустила голову и сказала:

– Я готова, Александра Петровна.

Зачеты она сдала с первого захода, вылетел с ней на Пе-3УТВ. Очень уверенно пилотирует. Опыт летчика на УТ-2п чувствуется сразу. Сели и снова на взлет, на пилотаж. Пилотирует правильно, даже красиво, но предсказуемо, спортсменка! Этот комплекс, действительно, для кандидатов в мастера спорта крутили. Он в учебнике по пилотажу есть. Сам такой разучивал.

– Майечка, все абсолютно правильно, но так пилотировать в бою нельзя.

Она даже обернулась, и по СПУ прозвучало тихое:

– А как?

– Смотри!

И я устроил каскад фигур, рваных, неправильных, с неожиданными переходами из одной фигуры в другую. Двигатели ревели на переменных оборотах, менялся шаг, машина без полочек переходила из одной фигуры в другую, сбивая воображаемого противника с толку, штопорила, почти срывалась в него, но вытягивала, с переворотом уходя из-под огня.

– Поняла?

– Поняла!!! Александра Петровна, все поняла. Не заканчивать фигуру, дело не в красоте, а в изменении положения, скорости и высоты. Разрешите?

– Давай!

Машину она чувствовала! Прирожденный истребитель! Тот самородок, который я искал, перерывая, как петух, кучу мусора.

– Все, домой! Теперь стрельбы и бомбометание. На виражах слишком ровно, проследи!

Через две недели она сдавала зачет по воздушному бою и трижды зашла в хвост зазнайке Андрею, он ничего против нее сделать не смог. Она пилотировала лучше. Девчонки бросились ее качать после посадки. Смущенный Андрей стоял рядом с пунцовыми ушами. Я прижал Майю к груди и потихоньку на ушко сказал:

– Андрей – летчик-ночник, тебе еще учиться и учиться у него!

– Я – знаю, Александра Петровна! – громко ответила сияющая Майка, подбежала к Андрею и при всех поцеловала его. В губы! Потом показала всем язык, сдернула с головы шлемофон и тихо села на траву. И расплакалась. Нервы!

А я сижу довольный! Устроил еще одну гадость немецкому командованию: выписал командировку Путилову в Баку, собрать прицелы и вычислители с британских «Аэрокобр Р-39к». Чего они там на свалке валяются? Работать надо!

Наступление на Днепропетровск идет успешно! Войска потихоньку заворачивают на юг, стремясь отрезать группу армий «В» группы армий «Юг» немцев. Планируется выход к Перекопу. На фронте появился Мехлис. Весь немного потрепанный, видимо, в Ставке его по головке хорошо погладили. Но «контролирует» все южное направление. Появился и у нас. Мы же теперь «звезды» марлезонского балета. Каждую ночь устраиваем немцам небольшие сложности с коммуникациями. Мужик деловой. Без дураков в голове. И на баб резко не реагирует, под юбку взглядом не лезет.

– Мне тут рекомендовали обратить особое внимание!

– Ох, Лев Захарович, вниманием мы не обижены, кто бы материально помог!

– А что так?

– Автомашин не хватает, аэродром прикрыт плохо, зениток маловато, БАО нам не принадлежит, мы тут в виде бедных родственников отираемся. ПАРМ не имеет необходимого парка станков. А все бегают вокруг и требуют новых подвигов для снимков в газетах. Прошу поставить Пе-3ВИР с ламинарным крылом и предкрылком, все ссылаются на какие-то сложности на производстве. С питанием – тоже перебои. Да, и с бензином последнее время сложности возникли. Я все понимаю, наступление, все внимание на юг, но и про Воронеж забывать не стоит. Тут же крупнейший авиазавод страны. Большинство «Илов», о которых легенды рассказывают, рождаются здесь!

– В этом вы правы, Александра Петровна! Хорошо, что за бытом не забываете о главном. Я тут все записал, постараюсь вам помочь. Тем более что такое женское подразделение у нас одно, а уж о вашей эффективности так просто фронтовые легенды ходят. Говорят, что немцы ваших девушек «ночными ведьмами» прозвали.

Мне ведьму не изобразить, поэтому подошел к Насте, взлохматил ей прическу и сказал:

– Да мы ведьмы и есть! Только у Гитлера дровишек на костер не хватит, чтобы нас спалить.

Хвастовство, конечно, ощущается сильное давление Люфтваффе. Похоже, что занялись нами его звезды. Что ж, потягаемся! Александр Иванович привез из Баку семнадцать ночных прицелов с вычислителем. Столько «Кобр-К» к этому времени было уже разбито 129-м учебным полком. Устанавливает, обучаем всех летчиц ими пользоваться. У нас появилась возможность открывать огонь намного раньше противника. Жаль, конечно, что это одноракурсный вычислитель. Только вдогон три четверти.

Через неделю после этого разговора мне прислали «персональный» именной самолет Пе-3ВИР, с ламинарным крылом, автоматическим предкрылком, гермокабиной до 11 000, хорошо оборудованной кабиной стрелка с дистанционным управлением установкой. Внутри прилетело 80 килограммов свежайшей баранины, залитой сухим вином, и две довольно внушительных по размеру бочки с сухим красным вином. Мы еще в апреле написали заявление всей эскадрильей, чтобы нам заменили фронтовые «сто грамм» на соответствующее количество сухого вина. Получив такой «кавказский» подарок, у меня возникли некоторые подозрения о том, кто приложил к этому руку. Этого нам только не хватало! Устроили большой шашлычный день. Ночи у нас заняты. Ближе к вечеру сел Си- 47, и из него вышли какие-то гражданские. Город Махачкала и вся республика Дагестан взяла над нами шефство. У нас две девушки: штурман и стрелок были из Дагестана. Одна – русская, вторая – лакханка из маленького села Курхи. Вот депутаты Верховного Совета СССР от Дагестана и Верховного Совета Республики Дагестан и посчитали, что этого достаточно, чтобы взять над нами шефство. Проблемы с питанием – кончились! Чего только на столах у нас не было! Ну, ананасы отсутствовали, правда. Но сушеная дыня много лучше ананаса, а после кислорода требуется интенсивное питание. Из Махачкалы прислали поваров, заменили половину обслуги в столовой, сменив их девушками из Дагестана. Республика постоянно что-то присылала, собранное по всем селам и поселкам. Изменились блюда, подаваемые на стол, приправы, даже сухие пайки в аварийном наборе. Постоянно кто- то прилетал оттуда с новыми подарками для всех. Я сменил немецкий десантный нож на «фирменное изделие» кузнецов из Кубачи. Нисколько не жалею! Это – Оружие! С большой буквы!

Еще одно событие: к нам приехали из солнечного Ташкента наши доблестные кинематографисты. Не то чтобы сами, ГПУ прислало! Нас продолжают использовать в качестве красной тряпки для быка. Среди приехавших – постоянно оглядывающийся Бернес. Киногерой и любимец женщин. Что его так беспокоит, я не понял. И фиг с ним! Девчонки взвыли, даже Саша! Кумир! И сам приехал! Видимо, в ГПУ что-то сильно пообещали! Не без этого. Перед вылетом я взял гитару и напел:

С чего начинается Родина?

С картинки в твоём букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе.

А может, она начинается

С той песни, что пела нам мать?

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять.

Бернес оживился!

– Хорошая песня! Слова знаете? Кто написал?

– Я ее вам дарю, у вас получится. Вот текст.

– Кто написал?

– Слова – народные. Музыка – народная. – Так эта песня и зазвучала. Сашка, которая, увидев его, сначала заверещала, как все, внимательно все рассмотрела, том числе и крашеные волосы, и изрекла:

– Не создавай себе кумира!

Я откликнулся:

– Вот именно. В павильоне я бы выглядел гораздо круче!

Мы ушли бомбить 17-ю танковую дивизию, которая пыталась развернуться под Лозовой. У каждого своя работа: кто-то поет, кто-то бомбит. Во время войны бомбить – весомее.

В конце мая бои достигли своего апогея. А впереди маячила операция «Блау»: немцы должны были начать наступление на нашем участке фронта с целью взять Воронеж. Мы основное внимание сейчас уделяли своему Брянскому фронту. Много вылетов на разведку, тем более что пришли американские «Кодаки», в том числе и ночные. Кстати, с полупроводниковым фотоэлементом раскрытия затвора ночного фотоаппарата. У нас самих был только ламповый фотоэлемент к НАФА-19. С появлением Александра Ивановича и станков в ПАРМе, убрали две ахиллесовых пяты в Пе-2: забронировали и протектировали расходный бак в мотогондоле и полностью заменили рули глубины. Бак теперь из самозатягивающейся резины и закрыт «броняшкой», а рули – балансирные и полностью из дюраля, а не перкалевые, как было. Изменили и штурвал. Ручки стали толще, обрезинены, с удобными выступами под пальцами, не скользят, и появился привод на усилитель руля глубины. Он всегда был, но включался только через автомат вывода. Теперь, при необходимости, летчик сам может помогать себе, включая и выключая его. На крайней модели стоит простейший автопилот АК-1 и гироскопический полукомпас. Появилась возможность, если потребуется, отпустить штурвал, и самолет сохранит направление и высоту. Только пищит эта хренотень довольно громко. Не шибко приятно слушать его завывание в кабине прямо под собой. Его втиснули под кресло. Боевая нагрузка у крайней довольно значительно возросла: стандартная – 1000 кг, в перегрузе – 1250, обещают к концу года – 1500. Две под фюзеляж и одну в бомболюк, пятисотки. Длина разбега чуть возросла, но незначительно. Раиса Николаевна очень неплохо поработала над профилем и машиной. Решетки, и верхние, и нижние, закрываются плексом впотай. И если не используются в полете, то аэродинамически не тормозят. У штурмана появился чайник, электрический, работающий потом как термос, из нержавейки. Удобная крышка, так как давление может здорово прыгать, то сделан спецклапан, чтобы не закусывало, и он не плескался кипятком. На остекление подается обдув, стекла прекратили обмерзать, и их не приходится постоянно оттирать от изморози. Выдох же много теплее забортной температуры и обязательно содержит влагу. Фонари на новой машине с двойным остеклением, очень качественным плексом, скорее всего, не у нас делают. Высотный нагнетатель совершенно другой, английский, независимый. То есть это уже совершенно иная машина, чем первые серии, на которых приходилось летать. И концепция конструкции изменилась. Стали думать, что в нем еще работать и выполнять сложные задания. Иногда с ювелирной точностью. «Забронировали» штурмана, и 5 мм защищают стрелка. Самое противное, что титан уже выпускается! Надо напинать Путилова. Что я и сделал. Подействовало! Через два месяца приехали с завода и заменили стальную броню кованым титаном.

Девчонки совсем заматерели, летают уверенно, приятно посмотреть. У нас с Настей – новый стрелок, Анечка. У нее очень красивые глаза, как у лани, в глазах вечный страх, очень не любит, когда громко говорят. Пугается. Поначалу казалось, что стрелок из нее никакой. Обманчивое впечатление! Невероятной остроты зрение, в том числе ночное. Есть у нее что-то калмыцкое в крови, скулы выдают. И непревзойденный мастер стрельбы из пулемета. В голове, наверное, компьютер для вычисления поправок приделан. Очень заботливая, вечно нам с Настей что-то свяжет, очень любит это занятие, что-то перешьет. Повесила новые занавески, подставки вязаные везде. Все закреплено, сделано добротно и красиво. «Ведьмами» девчонки быть отказались, и все самолеты украсились веселой «бабой Ягой» на ступе, с метлой, с растрепанной прической, и бомбами. А мы, с Настей и Анечкой, разучили и исполнили частушки: «Я была навеселе и летала на метле…»

За месяц Майя смогла добиться сдачи на самостоятельные ночные полеты, и еще одним полноценным летчиком стало в эскадрилье больше. После первого же ночного боевого вылета ей присвоили лейтенанта, и она стала командиром третьего звена, летая на Пе-3-ВИР ведущей группы. Теперь таких летчиков четыре, и я забросил удочку Красовскому, что можно и увеличить состав эскадрильи.

– Давно ждал такого твоего предложения и знал, что ты его готовишь. Будем переходить сразу на пятизвенный состав. Это – двадцать самолетов. Пять разведчиков и пятнадцать бомберов. Двух ночников я тебе подброшу, так быстрее будет. И вот еще, из неприятного, наши подпольщики в Харькове сообщают, что туда прибыла квартирьерская группа Nachtjagdgeschwader 1 (NJG1) из Голландии. Ночников гитлеровцы сюда перебрасывают. На новых «Мессершмиттах-109G».

– Это хорошо, что на них. В кошки-мышки поиграем. Очень сложно искать в темной комнате черную кошку, особенно если это склад грабель. Потребуются немецкие радиостанции, достаточно только приемников. Наводить их будут либо с земли, либо с воздуха.

«Интересно, куда наш “командированный” делся? Полтора месяца как уехал!» – подумал я, выходя из здания штаба армии. Сел в «виллис», их у нас уже много, и поехал на левый берег на аэродром. Когда остановился у КП, то увидел заходящий Пе-2 с белыми капотами. «Легок на помине, не иначе как с нечистой силой общается». Их поставил дежурный на самую дальнюю стоянку, поэтому опять пришлось прыгать в машину и пылить туда. Виктора Васильевича не узнать: весь седой, полностью белый, щеки ввалились, глаза усталые, красные. На машине пластиковый капот и отсутствуют «ежики» антенн. Он сухо подал руку, крепко ее сжал.

– Готово, Александра Петровна, привезли шесть старых и две новые станции, старые все с новыми антеннами.

– Что с вами? – я показал на волосы.

Он отмахнулся, потом нехотя выдавил из себя.

– На Ленинград посмотрел. – «Ну да, он же попал туда весной, когда все стало таять! Бедолага!» После такого шока он установил у себя на заводе такой режим, что они работали 36 часов в сутки, без выходных, с «отдыхом» на стульях. Шесть из девяти станков, необходимых для производства ламп, обнаружили на площадке Мурино и попросту «забыли» отправить, а в 44-м их разбомбили. Два станка нашли в разных городах, один исчез бесследно, но это уже не помеха. От использования клистронов Виктор Васильевич отказался. Поднял все работы своего учителя и запустил магнетроны в производство. Уже сделали более ста штук, не на потоке, пока производство штучное. Теперь ему требовалась машина, чтобы испытать радиопроницаемый обтекатель на полных скоростях и на воздействие полных перегрузок.

– Индикатор прямоугольный заказали, Александра Петровна, так что это – временный вариант. Но сразу же на место ставим с выводом на стекло. Есть машина, на которую можно ставить? Там переделки довольно значительные!

– Ставьте на мою, я пока на ней еще не летаю.

Василий Иванович просто взвыл, когда ему показали, что у его любимого детища отрежут кусок носа и хвоста. Он побежал искать защиты у Путилова, вердикт Путилова был:

– На прочность это не повлияет.

И работы начались. Длились они почти неделю, так как я потребовал не загромождать кабину стрелка и расположить приемник и передатчик в другом месте. Их смонтировали на бронеспинке кабины с обратной стороны, там, где топливный танк. От части топлива пришлось отказаться. Минус 50 литров. Одна антенна в носу, индикатор у летчика, а не у штурмана. Часть индикатора оказалась в кокпите. Второй индикатор у стрелка, в хвосте малая антенна с дальностью всего пять километров, но с обзором всей задней полусферы! Передний имел дальность сто километров, с разбивкой на шесть диапазонов и понижением мощности излучения в зависимости от дальности. И два положения антенны: обзор земли и обзор воздуха. Все, что нужно. На последующих сериях машин станция устанавливалась слева и справа от бомболюка внутри фюзеляжа, но это требовало специальных вырезов и испытаний по прочности. С этим не стали заморачиваться, показав «правильное расположение» приборов и предоставив действовать КБ и НИИ ВВС. Испытывать машину я начал 1 июня. По управляемости ничего не изменилось. Было непонятно, как поведет себя пластмасса в случае попадания осколка или пули, но антенный отсек отделен от фюзеляжа бронеплитой. В дальнейшем планируем поставить туда титан. Индикатор встал между правой и левой панелью приборов. Ручки управления им я попросил поставить выше него, чтобы руками вниз не тянуться и чтоб коленям и ногам в унтах не мешали. Виктор Васильевич с Настей чуть не подрались, кто из них пойдет за штурмана. Обиженная Настя скорчила мне такую рожу! Мол, «нас на бабу променял!» На взлете его лучше даже не включать. Немного долговато нагревается. В положении «воздух» со ста метров засветки с земли нет. Но только на дальности до двадцати километров, если повышать мощность, то засветка появляется. Опробовав все режимы, как сам, так и Аня, плюхнулись на аэродром, и пошли к «мигарям» договариваться о перехвате. Их я увидел с высоты двести метров и уверенно брал на них пеленг и дистанцию. Затем я развернулся, чтобы смогла отработать Аня. Два «МиГа» полетали вокруг нас, мы замерили дистанции, мертвые зоны, затем у них начался отход, и я вел их до самой посадки. Но шторку или тубус для индикатора днем не помешало бы! А места нет.

– Я же говорил, что его надо штурману ставить!

– Да кто вам мешает, где два, там и три индикатора.

Виктор Васильевич удивленно посмотрел на меня, хлопнул себя по лбу:

– Точно! Сигнал же уже выработан.

Но это произошло не скоро. Пока дождались, что сделают прямоугольный индикатор, пока избавились от кривизны пилообразного напряжения. В общем, их ставили уже поздней осенью, но для нас это была манна небесная. Погода! Осенью локатор гораздо более ценен, чем летом. Даже если это жаркое лето 1942 года.

Очень неудобно и плохо измерялась высота цели. На некоторых положениях цели высоту вообще было не замерить. В общем, прибор еще совсем сырой, и к нему вычислитель нужен. «Стоп, себе думаю, а не дурак ли я!» Хватаю Виктора Васильевича за руку и волоку к Путилову, он себе целое здание под техслужбу «вынудил». Нуделнудел – и ему дали. Показываю ему вычислитель с «Кобры».

– Вот, это вычислитель с «Кобры», у нас такие на всех машинах стоят. Как их можно соединить с локатором и использовать его как дальномер?

– А тут ничего и не надо делать. Вот разъем для соединения с радаром, это – с гирокомпасом. Схема есть?

– Есть, но она довольно примитивная.

Тихомиров погрузился в чтение схемы. Затем задумчиво сказал:

– Похоже, что можно попытаться их соединить. У вас есть тот, который вы не используете?

– Найдем, но с возвратом!

– Тогда я его заберу, ненадолго. Удивляюсь я вашей энергии, Александра Петровна, и вашим знаниям.

– Они побеждать помогают, Виктор Васильевич.

Поняв, что более откровенного ответа не будет, он переключился на вычислитель.

– Занятный механизм, очень многое, что можно использовать у нас. В Уфе работает Миша Лаврентьев, у него докторская была примерно по такому устройству. На обратном пути заскочу к нему.

Глава 8

За все надо платить…

Убедившись, что локатор все-таки работает, даю команду ставить их на машины командиров звеньев. Они прикрывают свое звено, которое идет с бомбами. Эх, каждому бы поставить. Но техника несерийная, можно и по шее схлопотать за самоуправство, если что-то случится. Авиация у нас строилась по бумажкам. И так же контролировалась.

Сам же я, заинтересовавшись сведениями Красовского, решил посмотреть, что происходит в Харькове. Где-то при подлете к городу, на 20–25 километров, обратил внимание на рябь, появившуюся на экране РЛС. Никак локатор! Наземный. Чуть покрутился и примерно вычислил место установки антенны. Это у Журавлевки, там небольшая лысая высотка, справа от аэродрома. В нее метромост сейчас упирается. Похоже, что антенну там поставили. Треугольник пеленгов указывал на нее. Пока я и Настя занимались вычислениями, с заводского аэродрома поднялся истребитель. Ну, замечательно. Анечка настроилась на их волну, побегала по диапазону, нашла голос их штурмана наведения. Это требовалось, чтобы расшифровать их квадраты. Вычислитель у меня догонный, но есть такая тонкость, как обратный ввод! Вношу размах крыльев «мессера» и сужаю кольцо до дистанции один километр. Оно не моргнет, этот момент я должен сам уловить: когда его законцовки коснутся внутренней части кольца. И я незаметными движениями рулей плавно вышел ему на встречный курс. Немец лихо набирал высоту, с 10 000 за ним потянулась инверсия и какой-то странноватый след. Это он, видимо, водно-метаноловую смесь подал. Я держал скорость всего 320 км/ч, и он считал меня бомбардировщиком, это мы слышали. И смело пер на меня, напевая какую-то песенку. Стервец передавал ее в эфир. Совсем, суки, бояться не хотят. И как только его отметка на радаре и на прицеле сошлась на 1000 метров, я дал очередь из четырех пушек. Продержал его в перекрестии три секунды и пошел в набор на полных оборотах. Сначала прекратилась песня, потом прозвучало: «Шайсе!», потом я увидел взрыв. Мне по плечу ударила рука Насти:

– Саша, ты – снайпер!

– «С восьми стволов, да по такой стае!» – ответил я, но Настя этого анекдота не знала. Сбросив две «сотки» из мотогондольных люков с горизонтали на предполагаемую антенну, мы гордо попылили обратно. Разведка произведена, и не без успеха! Но ковать железо надо, пока оно горячо! Еще в воздухе дал команду всем подвесить максимально большое количество 25-килограммовок и по паре соток. Самого тоже загрузили по полной.

И мы пошли на Харьков. Локатор больше не работал, бить с пикирования мы не стали, город очень солидно защищен от налетов. Я переключился на режим «земля» и выцепил несколько металлических целей на аэродроме. Вот по ним с горизонтали и отработали, вывалив пакетом весь этот «мусор» к их подъезду. Снизу стояла сплошная стена разрывов «ахт-ахтов», но мои девочки и мальчики на недосягаемой для них высоте. Прошлись над городом и показали, кто в небе хозяин. С другого аэродрома взлетело четыре борта. Девочки пошли домой, а мы втроем остались: я, Лиля и Майя. Решаем кроссворд: кто из них кто. Меня интересует машина с локатором. Мощность у него маленькая, длина волны большая, помех он не производит. Должен быть концевым. Сложность в том, что ни у Лили, ни у Майи локатора пока еще нет. Та же самая ситуация у немцев, если, конечно, не все машины «110». Похоже, что нет! Один тащится сзади, три впереди. Пока они набирали высоту, девочки изображали какие-то маневры и пытались повести немцев за собой, а я пошел им навстречу. Проскочил за спину, перевернулся и спикировал на немца, который шел сзади. Зашел в три четверти и с полутора километров его обстрелял. Отличный прицел! Работает, как часы. Сбил, не сбил – не знаю, но он свалился на крыло и ушел вниз. На таких высотах и одна пробоина в плоскости – серьезное повреждение. Немцы заметались. Решимость атаковать у них куда-то делась, и они пошли вниз, стараясь прижать меня к 11 000, чтобы влупить по мне из зениток. Дудки! Я за вами не пойду! Без локатора вы мне не страшны. Настя, настроившаяся на «последний и решительный», недоуменно переспросила:

– Мы уходим?

– Уходим! Вниз я не пойду.

Пожала плечами и уткнулась в карты. Это она так обижается на меня. Дескать, я тебя не вижу и не слышу, но я на связи.

Возвращаемся, на аэродроме, несмотря на ночь, Красовский, смотрю, что-то злобное выговаривает моему Андрею и остальным девочкам. Я заглушил двигатели, обменялся хлопушками с Иванычем, переобулся в сапоги и сел в подъехавшую машину. Выскочил возле строя, доложился. Оказывается, что Красовский устроил разгон всем, кто вернулся раньше. Дескать, командира бросили. Вообще-то команду на отход дал я сам!

– Это я дала команду на отход от цели. Оставить всех без прикрытия я не могла, так что Дементьев, у него локатор, прикрывал всю группу, а со мной осталось такое количество машин, которого было достаточно, чтобы заманить немцев в ловушку. Радиофицированный «мессер» как минимум поврежден. То, что никого не сбили? Главное, что своих не потеряли, и немцам кучу вопросов поставили: как с нами бороться.

Красовский промолчал, при эскадрилье он ничего не сказал. Но выдал мне «страшную военную тайну» в личной, проникновенной беседе. ГПУ озаботилось моей безопасностью. «Птичку» решили посадить в клетку.

– Оно вам нужно, Степан Акимович, чтобы я сидела на земле или летала до линии фронта. Я – разведчик. Кстати, летчики АДД пользуются приказом своего командующего, освобождающих их от проверки в случае возвращения пешком из тылов противника. А мы? Вот, с моей точки зрения, уж лучше бы они, ГПУ, и вы, товарищ генерал-лейтенант, об этом позаботились. А «лекарство» против нас немцы имеют. Следует ожидать дневного массированного налета на аэродром.

Затягивать удовольствие расправиться с нами немцы не стали. Уже утром раздался звонок и по телефону передали «боевую тревогу». Бежим на аэродром. Подскакивает «виллис», прыгаем в него. На КП дежурный по аэродрому протягивает мне трубку.

– Каркуша! У немцев одинаковое с тобой видение проблемы. Всем на взлет и отходить к Тамбову. Налет пережидать там. В бой не вступать, немцы идут низко. По машинам!

Голос такой, что возражать не стоит. Судя по всему, он сейчас поднимает все, что есть, навстречу немцам. С точки зрения командующего, он поступает верно. Немцы надеются, что нас тоже бросят в бой.

Поставил задачу, разбежались по машинам, взлетели. На западе уже видно, что идет бой. Успеваю посмотреть в локатор. Машин в небе полно. А мы, с девочками, с полными глазами слез от бессильной злобы, идем на восток. Нас уводят, а из-за нас там, внизу, идет рубка. Эфир заполнен матом, руганью, командами. В бою все пять истребительных дивизий армии. И все из-за одной, никому не нужной «птички». Довыпендривалась! Но это было неизбежным. Уж лучше так, чем они будут стачивать нашу армию, выбивая нас на свободной охоте. Через два часа новый приказ: «Следовать в Липецк». И началась наша кочевая жизнь! Полевые аэродромы, землянки, аэродромы подскока и нечастые возвращения в Воронеж, на профилактику.

Перед самой посадкой запрашиваю «Клена»:

– Сколько?

Он вздохнул и на выдохе сказал:

– Пятьдесят шесть. – Вопрос он понял правильно.

– Принято, отработаем, до связи.

Я выключил связь на его канале. Это уже неинтересно! «Добро» на посадку, все приземлились в Липецке. Хрен тебе, а не автомашины. Подумаешь, фронтовики какие-то сраные приземлились! У нас тут «Высшая тактическая школа воздушного боя РККА»! Девчонки ревут, их из боя выбросили, идем к КП в унтах и в высотниках, упакованные по самое не хочу. Гурьбой поднимаемся в «дежурку».

– Мне связь с Энгельсом нужна!

– Представьтесь!

– Командир 589 ОРБАЭ майор Метлицкая. Вот мои документы. – Вылетали в тыл, документы были с собой.

– Пожалуйста, товарищ майор.

Беру трубку. Связь плохая, приходится орать, как будто напрямую с Энгельсом разговариваешь.

– Немцы попытались нас выбомбить, Марина Михайловна. Нас отвели в Липецк. СРОЧНО, повторяю, СРОЧНО требуются три машины крайней серии. Надавите там, как только сможете, любые способы хороши. Из-за нас люди легли.

– Слышу тебя, Саша, все, что смогу сделаю. Липецк, говоришь?

– Да, Липецк, жду!

Краем глаза вижу и слышу вошедшего начальника этих курсов подполковника Стефановского, который, указав презрительно на меня большим пальцем, спросил:

– Это что за звезда на букву «пэ» тут по телефону орет?

Аккуратно кладу трубку, подхожу к окну, мою новенькую «птичку» уже заправляют топливом. Поворачиваюсь к нему и спрашиваю, совершенно ехидным тоном:

– Вы что-то сказали, или мне послышалось?

Тот, сидя в командирском кресле, ответил:

– Нет, тебе не послышалось!

– Мою машину уже заправляют. Через пять минут закончат. Прошу оторвать вашу задницу от кресла, я жду вас в воздухе. Буду иметь вас в извращенной форме. Понятно? – хлопнул дверью и спустился к машине. Усилия Насти и Анечки сесть в машину я отмел, через две минуты из дверей КП вылетает Стефановский и бежит к Як-9. Связались и пошли на взлет, запускаю локатор. Он решил навязать мне бой на малой высоте. Я, тремя полочками, а моя машина разгоняется на пикировании свыше восьмисот, а его не выше семисот, забрался на 7500, где его двигатель сдох, я его атаковал, он грамотно уклонялся, красиво откручивал фигуры, а потом у него кончилось топливо, а у меня еще на два часа и пятьдесят минут. Пока он заходил на посадку, я успел 18 раз пристроиться к нему сзади и считал. По радио. Потом Саша меня остановила:

– Олежек, это секс в извращенной форме! – И мы покраснели!

– Тебе понравилось?

– Как ты говоришь: Это супер!

По приземлению доложил старшему по званию, в присутствии курсантов этих самых курсов:

– Товарищ подполковник! Условный противник условно сбит двадцать шесть раз. Кончились снаряды. Я – считала!

Повернулась к остальным:

– Еще желающие есть получить удовольствие?

– Вот баба-Яга! – заулыбался шеф-пилот Яковлева. – Лихо, ничего не скажешь, лихо. Мужики, я, честное слово, ее ни разу в прицел не взял. А эти? – он показал на девочек, стоявших у КП.

– Вот с ней, и с ней соревноваться не рекомендую. А так, мы рады приветствовать дружный коллектив курсов по воздушному бою, но мы – бабки- ежки! Не стоит нас задирать!

Смех летчиков был самым лучшим ответом.

Не знаю, как и какими словами говорила Марина, но через день в Липецке сели две новенькие «пешки», и еще через день третья. У двух пришлось менять моторы, были со старым нагнетателем, спешно ставили радиолокаторы. К двенадцатому машины были готовы, и я позвонил Красовскому.

– Степан Акимыч, мы готовы. Где базируются ваши «пешки»?

– Так, давай ко мне. Машины не трогать! Есть на чем?

– Нет, не очень.

– За тобой прилетят. И никакой самодеятельности. Тут у нас по-прежнему бои.

Через час приземлился С-47-й командующего, и истребители прикрытия. Пока их дозаправили, через час-полтора вылетели. Сели в Воронеже. Немцы до него почти не дошли. Сумели остановить, и зенитчики неплохо отработали.

Поздоровались с начальством, но он один на один разговаривать не стал. Рядом с ним сидит Сергей Николаевич Ромазанов, бригадный комиссар. Он воевал на Халхин-Голе, сам летчик, правда, легкомоторник. Не последний человек в армии. Его уважали. Умел вникать в детали.

– Докладывай, что еще выдумала. Немцы рвутся к Воронежу, теряют людей и машины, но стремятся здесь все снести.

– На этом и ловить будем. Армия потеряла много летчиков и машин. Пришло время это отыграть. Мы получили и переоборудовали три новых ПЕ-3ВИР, таких же, как у меня. Вы видели. Смонтировали на них локаторы, у меня есть три летчика, которые не уступят никому в воздушном бою. Эскадрилью на разведку и бомбежку будет водить Тамара Иванищева. Она к этому готова. Мы же будем базироваться в полках Пе-2 и вылетать с ними. Немцы пользуются следующей тактикой: часть машин идет на одной высоте с «пешками» и атакуют их в лоб. У них трехсантиметровая пушка и две двухсантиметровые. Эти бьют «пешки», оттягивают на себя прикрытие, а выше идут охотники, они – асы! Держатся на высоте семь тысяч и атакуют подбитых, и зазевавшихся.

– Что ты мне рассказываешь, дело говори!

– Мы пойдем с группами «пешек», взлетая перед ними, и будем на две тысячи выше охотников. Локаторов у них нет. Видя перед собой кучу бомберов и прикрытие, смотреть наверх они не будут. Они нам должны 56 летчиков и самолетов. Наши машины разгоняются на пикировании свыше 800 километров в час и сохраняют управляемость на этой скорости. Будем клевать и уходить на высоту. Как это делают немцы. Локаторы нам помогут самим не оказаться в роли дичи. Ну, как?

Красовский помотал головой и посмотрел на бригадного комиссара.

– Годится! Только подолгу в одном полку не базироваться. Не дай бог накроют.

– Договорились. Куда летим?

– В Копанище, начнем с левого фланга, там пока очень тяжело!

Глава 9

«Оплачено». «Nacht-Hexen»

Обратно в Липецк, затем ночью вылетаем в 138-й БАП 223-й БАД. Подполковник Косенко на связи. Хриплым голосом объясняет, что аэродром в Копанищах ограничен оврагом с востока, целых и готовых к вылету машин там шесть. Против них действует 4-я группа 51-го ягдгешвадера немцев. Вчера не вернулось пять машин. Есть ли там топливо, ему не известно. Обещает прилететь утром. Я связался с Воронежем, и БАО отправил туда три бензовозки в ночь. Восемь минут кружили над полем, прежде чем зажглись положенные огни. Садимся, поднимая пыль с давно не кошенной травы аэродрома. Интересно, чем БАО занимается? Проруливаем мимо 23 из 28 возможных «пешек» трехэскадрильного полка. Большинство из них имеют повреждения ВРГ и шасси. Причем одинаковые, все на левый борт, как будто летчик специально укладывал машину на левую стойку. «Пешка» покозлить любит! Баллоны шасси толстые и низкого давления. И, если на скорости 150–120, на втором козле, чуть дать штурвал влево, то стойка аккуратно подламывается, и две недели – ремонт. Видимо, завелась в полку такая дрянь. Не спорю, они столкнулись с одним из самых боеспособных подразделений Люфтваффе. Но разве это повод?

Идем на КП в небольшой землянке на опушке леса. Лысоватый, с большим «авторитетом», командир полка майор Соколов похож на председателя убыточного колхоза, а больше на проворовавшегося завскладом, который предлагает комиссии откушать, выпить и идти спать в отведенную землянку. Мы – не комиссия, его машины нам нужны для строго определенных целей. Иван Константинович где-то в душе понимает это и больше боится завтрашнего прилета комдива. Вошли в землянку, положили Андрея поперек двери. В три сорок – подъем. Завтракаем каким-то дерьмом, довольно тухлые яйца предложили. Попили чаю, потыкали вилками в осклизлые макароны. Почти никто не ел. Рядом уминали завтрак шесть экипажей сплошных сержантов. Уже четыре месяца действует приказ всех летчиков переводить в средний командный состав. Мужики выглядят просто жалко: замызганные кожанки, технические куртки, шлемофоны сорокового года. Шумно пьют чай, матерятся, не стесняясь присутствующих женщин. Прохлопала винтами садящаяся «пешка», потом вторая и третья. Комдив прибыл без опоздания. Он довольно крупный, с открытым, даже красивым лицом и прямым взглядом. Дивизию принял шесть дней назад. Старый комдив разбился при посадке. Что-то выговаривает Соколову, шумит. Подхожу и представляюсь. Он обрадованно говорит, что наконец начальство его услышало. Я попросил отойти его в сторону и показал на строй «пешек» с однообразно подломанными стойками.

– Мои комментарии требуются? Стройте людей.

Из довольно внушительной шеренги людей вышли шесть сержантов-летчиков и двенадцать штурманов и стрелков. Из остального состава комдив вызвал штурмана полка капитана Невзорова. С ним вышел старший сержант Веселов, флаг-стрелок. Проверили задание, которое, кстати, почему-то роздано вчера. Допуска врача у всех не было, да и врач отсутствовал на построении. В воздухе стоял запах перегара и самогона. Полк – развалился. Столкнулся с серьезным противником – и скис. Из-за ему подобных мы драпали до Волги. Я не стал ничего никому говорить, хотя Саша рвалась в бой. Стоял перед строем и смотрел на… воинство. На лицах у девочек и Андрея было такое же презрение. Может быть, и не совсем заслуженное ими. Дали команду по машинам, к запуску. Мы запустились быстрее и ушли на старт, взлетели еще до того, как подошло прикрытие. «Девятка» стартовала по одной машине (мы ушли сразу четверкой), а потом долго собиралась. Истребителям оставалось топлива на 28 минут полета. Только туда и обратно, без боя.

51-й охотников не выставил, побрезговал, нам пришлось спускаться на пару тысяч ниже, прибавлять, потом переворачиваться и, держа 820 на пикировании, атаковать всего две пары «мессов». «Девятка» отбомбилась и, без потерь, вернулась в Копанищи. Мы сели в Круглом, где находился штаб дивизии и 209-й бап, на Су-2. Полк кадровый, войну начал в составе ЗОВО, базируясь в Балбасово, под Оршей, первый командир погиб там, и полк принял капитан, теперь уже майор Артамонов. Последнее время входили в другую дивизию, ночных бомбардировщиков, подчищали за У-2 их промахи и обрабатывали разведанные ими цели. Потери были большими, их отвели на переформирование и передали в 223-ю. С начала войны полк имел уже четвертый состав. Летчики свои коренастые «сушки» не любили, в основном из-за топливного бака, непротектированного, из простого дюраля, и стоявшего прямо перед фонарем кабины летчика. Когда загорался, то пламя сразу попадало в кабину. (Ходит у нас по району один такой ветеран, жив до сих пор, и слепой, поэтому не видит, в кого его превратил Су-2.) Штурман имел нижний люк и успевал покинуть машину, а у пилота был путь только через верх, через огонь. Внизу под ним были бомбы.

Полк был полного состава, 28 машин, 56 летчиков и штурманов, большая часть из них еще в боях не были. Курчавый майор радостно улыбнулся вошедшим в большую землянку девушкам. Все они были хорошо известны по многочисленным фотографиям в газетах.

– Здравствуйте, красавицы! Каким ветром к нам?

– Приказано взять вас под охрану и опеку.

Майор закрыл глаза от удовольствия, сразу представив, как его «охраняют» такие красавицы, и расплылся в улыбке еще больше. Но его сладострастные мысли оборвал голос дежурного по аэродрому, который заглянул в землянку и сказал:

– Комдив заходит на посадку!

Прекратив потягиваться, майор судорожно стал искать фуражку, начал поправлять форму, затем выскочил наружу встречать начальство.

– Васьков! Предупреди людей! – послышался его голос. Мы расселись по свободным местам, отдыхая после вылета. Поговорить о месте для отдыха и размещении не удалось. Вошел Иван Косенко, немного возбужденный после боевого вылета. (В РИ это был его беспосадочный полет. Вечная память! Как и для всех летчиков той девятки.) Сразу подошел ко мне и крепко пожал мне руку.

– Четко, очень четко сработано, майор. А мы, грешным делом, всю эту писанину в газетах на десять делили! Это если честно.

Я усмехнулся.

– Мы сами здесь практически ни при чем, Иван Константинович, это – газетчики. Узнайте, где наш борт с техниками. Надо машины готовить.

– А он сейчас будет, они взлетали из Копанищ, идут сюда.

– Нам надо бы где-то кости и вещи бросить и посмотреть, что можно еще предпринять. Командарм приказал произвести полеты интенсивно. Летать будем весь светлый день, а к вечеру уйдем направо.

– Да-да-да, Степан Акимыч лично меня предупредил, все сделаем. Васьков!

С немного испуганным лицом забежал капитан в довольно мятой гимнастерке. К спине прилипли травинки.

– Шустро организуй две свободные землянки на двенадцать человек и землянку для техников.

– Я – дежурный…

– Ты командир или мямля?! Я тебе как дежурному и приказываю!

Вошел майор Артамонов и доложил, что полк построен.

Мы сняли куртки, оставшись в высотных комбинезонах, меховых штанах и унтах, и пошли за отцами-командирами. Поздоровавшись с полком, комдив сразу взял быка за рога. Что период переобучения и ввода в строй закончен, что полк приступает к интенсивной боевой работе. Командование придаёт большое значение ударам по врагу, и их будут прикрывать лучшие летчики-истребители фронта. При этом он указал на нас. В строю послышались смешки, дескать, они прикроют! Грудью, можно сказать!

Артамонов побледнел, а у Косенко шея налилась красным, и он выдал такую тираду, что нам очень хотелось зажать уши, что мы демонстративно и сделали.

– Вы, поганцы, не наложив в штаны, машину оторвать от земли не можете, вы не видели, как они работают! А я только что вернулся из-под Алексеевки. Девки за минуту выложили четыре «месса», и мы вернулись без потерь.

Да, он назвал нас девками, но мы не сильно обиделись. Он орал еще пять минут, а после этого дал команду готовить машины, вылет всем полком. Подхватив с земли прутик, подполковник злобно молотил им по голенищу пыльных сапог. Все кругом забегали. Девчонки пошли в землянки, хотя бы полчаса полежать, а я вернулся в штаб. Уж слишком неорганизованно подготавливается вылет. Без разведки, без проработки.

– Ну, и куда?

– Тихососненский плацдарм, наша постоянная головная боль.

Смотрю на карту с помеченными позициями зенитных батарей, линии фронта, немецкими аэродромами. И задаю вопрос:

– А почему не станция Валуйки? Пункт снабжения, склады, все обеспечение там.

– Не дойдут, здесь у немцев целый полк «мессеров»… – и тут он понял, что говорит. Покраснел. Созвонился с Красовским, получил добро.

Идем на Валуйки. В прикрытие выделили 16 «яков», плюс мы.

Прошли в открытую столовую, нас напоили свежайшим молоком, накормили местной колбасой и очень вкусным хлебом. Девчонки и Андрей с ребятами уже здесь, и, похоже, вторую крынку молока приканчивают на каждый экипаж.

Все, на взлет! Под капот ушел Дон, набираем высоту, внизу взлетает полк «сухариков», с тылу подходят «яки». Создали огромную «этажерку» и поползли к станции Валуйки, вдоль извилистой и заковыристой местной железной дороги.

Радар работает, как только подошли к линии фронта, то через четыре минуты обнаружил две пары, взлетевшие справа, и четыре по курсу. Следуют пересекающимися курсами.

– У Бурлука сойдутся, – уточнила Настя, которой я передал пеленги и дальности. Теперь придется повозиться! Надо подогнать маркер под цель и переместить кольцо дальности. Дождаться, когда цель попадет в это перекрестие, и нажать на замер высоты. Хорошо, что ГК-1 есть, иначе забабахаешься. Так, это – верхние, у них 6500, перегоняю курсор, это нижние, 3500, идут в набор. Включаю опять обзор. Настя пересчитала курс, вношу поправку, и идем на сближение. Наши растянутые пары противника мало интересуют. Его наблюдатели все внимание уделяют большой группе самолетов. Немцы закончили набор, остановившись на шести и четырех тысячах, сошлись, охотники чуть сзади. Им не к спеху, им к шапочному разбору. Проходим за них, Андрей, ведомый Майи, прошел и щелкнул рацией. Атака! Валюсь на левое крыло, штурвал на себя, и я в пикировании. Проваливаюсь ниже противника, и снизу в три четверти, атакую. Заморгало кольцо прицела. Огонь! Рядом открывает огонь Лиля, а сзади работают Майя и Андрей. Три «месса» разваливаются на глазах, еще у одного взрывается топливо. Скорость большая, Настя по СПУ кричит, видимо, уши заложило:

– Успеваем достать последнюю пару и уйти! – Опять пошли в снижение, разобрав между собой цели. По радио не было сказано ни одного слова. Сменили строй с одного пеленга на другой, чтобы атаковать одновременно. Я покачиванием крыльев передал приказ Майе. Накатываемся на концевую четверку и так же, издалека, расстреливаем ее. Тихо не получилось, один из «мессов» заголосил, что подбит, Анечка с таким сожалением об этом сказала! Впереди идущая четверка немцев закачала крыльями, озираются, гады! А нам еще до них пара кэмэ, далековато, не попасть! Угол снижения маловат, скорость постепенно падает. Голос Анечки:

– Нас обнаружили!

Смотрю, передний «месс» повалился на крыло и пошел вниз, вслед за ним пошли и остальные, а мы полезли наверх. Это уже не наша добыча!

Полк отбомбился, потерял четыре машины над Валуйками и вернулся. Самое смешное, что все, в один голос утверждали, что самолетов противника не было! И с удивлением рассматривали кадры из фотокинопулеметов наших «пешек». И тут же вопрос:

– Как вы с таких дистанций попадаете?

А Аня перехватила разговор немцев, что их атаковали новые самолеты, скорость которых была на 200–300 километров в час больше их скорости. У страха – глаза велики!

Еще один прибамбас: в обед на поле плюхается По-2, из него вылезает очкастый, увешанный фотоаппаратами корреспондент.

– Я фотокорреспондент «Правды» старший лейтенант Струнников, Сергей. Имею редакционное задание, согласованное с Главным политическим управлением РККА. Лечу с вами на задание, – говорит безапелляционно так. А главное, безальтернативно.

Я скосил голову и спросил:

– А как вы себе это представляете?

– Я летал, летал на Пе-2 на Калининском фронте, вот… – он покопался в толстой командирской сумке и достал снимки, сделанные из кабины стрелка. Потом нарыл фото с места штурмана. – Вот, видите.

– А вот это что такое?

– Не знаю, маска какая-то, противогаз?

– Нет, это кислородная маска КМ-1, и их в самолете всего три.

– Ну, я полечу вместо кого-нибудь.

– Вместо меня? Пожалуйста.

– Нет, водить самолет я не умею. Вместо стрелка, стрелять я умею.

– Ань, открой люк. – Аня посмотрела на меня и на него, как на двух идиотов. Я подтолкнул его к самолету.

– Ну, что стоите, покажите, что вы можете стрелять из кормовой нижней установки. – Тот поднырнул под фюзеляж и сунул голову в люк. Глухой голос, искаженный дюралем:

– А где тут пулемет?

– Вылезайте! Прежде чем выполнить подобное задание, вам необходимо окончить школу младших авиационных специалистов по специальности воздушный стрелок-радист высотного истребителя-разведчика Пе-3ВИР, знать в совершенстве немецкий язык и немецкий авиационный сленг. Пройти высотную медицинскую комиссию на допуск к высотным полетам. Пройти тренировочные высотные полёты, научиться правильно вести себя в момент боя и перегрузок. Научиться ночью вести наблюдение за воздухом, бороться с холодом на тех высотах и не получать обморожений, получить свидетельство оператора РЛС. Ну, а после этого вам расхочется быть корреспондентом в «Правде», так как служба в легендарных ВВС РККА более почетна и уважаема.

Подбежал красноармеец, зовет в штаб. Сейчас будут мозг выносить, чтобы корреспондент обязательно полетел. Заранее набычился, готовясь дать отпор. Нет, это Красовский, он получил сводку за утро.

– В Копанищи направил Земцова и Ромазанова, разберутся. Молодец, что отметила в донесении. Давай вечером «двести тринадцатый» посети, посмотри, что и как, учти, командира там нет, погиб в конце мая, а исполняющий обязанности командира полка там старший лейтенант Кофейников, после налета на Изюм там целых машин почти нет, надери им там уши и посмотри, что делается, чтобы полк восстановить. Считай, что от моего лица действуешь. Косенку с собой прихвати, это его епархия, хоть и молод еще.

– А я что, старая? Я еще моложе.

– Ты – это ты! Не путай божий дар с… – он сделал вид, что закашлялся, потом серьезным голосом продолжил: – Ты – личность в армии известная, к тому же женщина, и пристыдить можешь, и личный пример показать. Время тяжелое, потери, большие потери. Истребителей как-то еще восстанавливаем, а с бомберами – труба полная. И толковых командиров нет. Косенко со своими ссориться не хочет, прикрывает и покрывает. Допрыгается у меня.

– Да ничего мужик. Два боевых за день сделал.

– Он бы лучше в дивизии порядок навел, а не лично в пекло голову совал. Летчик он хороший, а командир никакой. Так что, Сашенька, не взыщи, что еще и этим нагружаю, присмотри за полками. Днями придет еще один полк, десятый, вместо 21З-го, надо посмотреть, что там можно себе оставить и кого.

– Когда?

– Скоро, уже вылетели.

Косенко сидел рядом и все слышал, вряд ли он радовался такому отношению начальства. Прыжок: из зам командира полка на дивизию после расформирования неудачно действовавшей и понесшей большие потери в майских боях 7-й ударной группы, когда он оказался самым старшим по званию в дивизии, и принял командование над ней, оказался выше его организаторских способностей.

– Вот так вот, Александра Петровна. Слышал я, слышал, съездим, тут рядом. А что делать: ПАРМа нет, его разбомбили еще в феврале, ремонтировать машины нечем. Нас подняли 27 мая, а прикрытие не смогло вылететь, топлива не подвезли. Вот и запаниковали все. А было… было три полка Пе-2-х.

– В кучу их собрать удастся?

– 213-й и 723-й стоят вместе, отдельно только 138-й, но вы же сами видели, что там творится.

– Видела, запросите сто тридцать восьмой о готовности машин.

– Смеетесь? Там топливо опять где-то застряло. Майор Соколов под арестом. Сегодня дивизия не сможет сделать еще одного вылета. Только Артамонов ближе к вечеру.

– Ну, тогда летим в Хренище. По машинам.

Аэродром там прижат к лесочку, в котором замаскирована вся техника. Село, вытянутое вдоль дороги буквой «Г», небольшой кирпичный заводик. Мужиков в селе практически нет, старики да немного пацанят старшего возраста, остальные бабы да дети малые. Самолетов было много, но в таком виде, что казалось, что это самолетное кладбище. Исправных машин две, у остальных пробоины, снятые двигатели. Но бросилось в глаза, что шасси у всех целые. То, что нужно! Построили полки. В строю 44 летчика и почти сотня штурманов и стрелков. Обратил внимание, что младших командиров очень мало, все в основном имеют звания от лейтенанта до капитана. Выступил Косенко, рассказал о том, чем сегодня занималась дивизия.

«Голос из зала»:

– Когда будут запчасти или новые машины?

Высказывающегося я заметил. Тут Сашка в моей, пардон, нашей голове как заверещит:

– Акопыч!

– Толком объясни!

– Это Петросян Марик Акопович, мой ведущий из 41-й эскадрильи.

И приоткрылась еще одна история из прошлой жизни Саши. В этом человеке она души не чаяла. Я вышел вперед и, основываясь и на приказе Красовского и на том, что успела приоткрыть Саша, сказал:

– Я получила приказ командующего армией: в кратчайшие сроки восстановить боеспособность 223-й БАД. Именно поэтому я и нахожусь здесь. Существует приказ о расформировании 213-го полка, как потерявшего матчасть, а сейчас в Копанищах работает особый отдел армии и политотдел, по факту умышленного выведения из строя большого количества боеспособных самолетов. Я прошу командиров экипажей, готовых держать в руках штурвал, выйти из строя. Остальные пойдут под расформирование и на переформировку в тыл. Капитан Петросян назначается исполняющим обязанности командира 213-го полка. Выйти из строя!

Прихрамывающий капитан сделал два шага вперед и развернулся лицом к строю.

– Мне требуется двадцать экипажей, чтобы сменить проявивших малодушие и трусость, экипажи 138-го полка. Вы получите их машины. Товарищ капитан, принимайте командование, – продолжил я.

Он прошел к левому флангу и подал команду.

– Полк, равняйсь. Смирно. Желающие продолжить службу в полку – выйти из строя.

Шестеро вышли сразу, затем еще и еще. Двадцать экипажей мы не набрали, девять. Три командира из строя не вышли, больше в полку летчиков не оставалось. Но зашумел второй полк, 723-й.

– А нам? А мы?

– Приказа на расформирование вашего полка нет.

– Нам что, так и бегать безлошадными?

– В сводную группу пойдете?

Без приказа начали переходить люди и становиться в строй. Все, укомплектовали. Перестроили, вызвали из строя технарей.

– А теперь задача: на большинстве машин 138-го полка подломлена левая стойка шасси и поврежден винт, на некоторых требуется замена радиатора. Инженерам полков организовать установку машин на козлы, снимать шасси. Начальнику материально-технической службы немедленно выехать в Копанищи и начать оформление передачи материальной части. Командиру БАО организовать переезд технического состава к новым машинам. У меня все. Вольно, разойдись.

Нас с комдивом окружили люди, куча вопросов, в том числе и ко мне. Отбрехиваюсь, так как не на все вопросы могу пока ответить, ибо самодурствую, власть почуял! Подошел Петросян и молча меня обнял и приподнял.

– Гляди-ка, как выросла! Майор, Герой, Сашенька, да ты ли это!

– Видели бы вы, как она немцев бьет! – ответил за меня Косенко.

– Все, ребята, все вопросы потом, надо срочно ставить на крыло самолеты!

Баошники выделили транспорт, и часть техников выехали на место, остальные, включая и экипажи, ходили по этому кладбищу машин и выбирали из них те, которые станут «донорами» для новых. Акопыч рассказал, что был сбит в Белоруссии, повредил ногу при приземлении, выходил более двух месяцев, и вышел на колонну техников этого полка под Смоленском. В нем проходил проверку, в нем и остался, так как из-за ноги теперь летал только на У-2, в звене связи и управления, и был его командиром.

Ближе к вечеру выполнили еще один вылет с полком Су-2, безрезультатный для нас. Немецких самолётов в воздухе не оказалось. Огрызались только зенитками. Мы выполнили рейд до Копейска, после этого вернулись. Сняли Копейск для Тамары. Мостик там есть интересный. Немцы его уже восстановили. Ночью эскадрилья нанесла туда визит, и мостик сломала. Бяки девочки! Потерь нет, и это радует! Тамара может водить группу самостоятельно!

В Копанищах ближе к ночи начал приземляться 10-й БАП, шесть сержантов, вылетавших утром на задание, перевели в 213-й, техники трех полков восстанавливают поломанные самолеты, восстановив шасси, перетаскивают машины, снимая крылья, в Хреновищи, освобождая стоянки для действующего полка. Бывшего майора Соколова уже расстреляли, как и замполита. Майор ГБ Земцов и прокурор армии Авдеенко не нашли смягчающих вину обстоятельств.

Вечером, после вылета, пили чай на КП дивизии в Круглом, перебрасывались шуточками о том, что сделано за день. Открылась дверь и появился майор Земцов. У него были черные круги вокруг глаз, видно, печень барахлит. Одет в довоенный кожаный реглан, мечту летчиков-истребителей, на боку маузер, фуражка сбита на затылок. Вид уставший и недобрый.

– Кто из вас подполковник Косенко? – На КП было довольно много людей.

– Я – Косенко, – ответил одетый в комбинезон после вылета комдив.

– Сдайте оружие, вы арестованы! Я – начальник особого отдела Второй воздушной армии майор госбезопасности Земцов.

Косенко побледнел и обвел всех присутствующих взглядом, видимо, прощаясь.

– Товарищ майор! – обратился я к начОО.

Тот повернулся ко мне и улыбнулся устало.

– Здравствуйте, товарищ Метлицкая.

– Подполковник Косенко сейчас должен пойти спать, он с утра выполнил три вылета: один – ведущим эскадрильи и два – ведущим полка.

На КП стояла мертвая тишина. Было слышно, что майор скрипит зубами от злости и усталости.

– Вы в курсе, что произошло в 138-м полку? За эти безобразия отвечает командир дивизии.

– Я в курсе событий, и это я сообщила в штаб армии о том, что увидела в 138-м полку.

– Что это меняет? Командир дивизии отвечает за состояние его полков!

– Его нет, он погиб шесть дней назад. Подполковник Косенко принял дивизию в том состоянии, в котором она была. И кто поведет ее завтра в бой? Вы?

– Генерал-лейтенант Красовский в курсе?

– О состоянии дел я докладывала лично. О реорганизациях в дивизии – тоже. Никаких указаний о смене руководства дивизии мне не поступало.

Земцов молчал и неотрывно смотрел на меня. Требовалось выдержать его взгляд. Я улыбнулся.

– Под вашу ответственность, товарищ Метлицкая. О вашем решении я сообщу командующему. Отставить, товарищ подполковник, до особого распоряжения исполняйте свои обязанности.

Земцов приложил руку к козырьку, развернулся и, не попрощавшись, вышел. Тишина стояла на КП абсолютная.

– А что это никто чай не пьет и пирожных мне не предлагает? Я бы и от конфетки бы не отказалась! – подсказала мне Саша выход из ситуации.

Шесть часов якобы сна. Рядом с землянкой, для маскировки, кто-то стожок прошлогодний поставил, девчонки всю ночь визжали. Море полевок жило в землянке, скорее всего, наши мужички так «шуткуют», а в три часа подъем, выпроводил всех спать в сам стог, немного вздремнул. И подъем. Взлетаем парой затемно, не случайно вчера немцы вечером не летали. Мы, конечно, их полк ополовинили, это на всех действует, но какую-то хитрость готовят, как пить дать! Подвесили с Лилей ПТБ, забрались на 13 000, осматриваем все вокруг, и у нас, и у немцев. А на земле, по написанному вчера плану, готовят к вылету четыре «девятки»: три нового полка и вчерашнюю. Заразы, громко готовят: фукают в микрофоны, проверяя станции, сыплют позывными, настраивая связь между машинами. Вернусь – убью! Всех «дятлов» отымею. Есть! Появляется парочка гостей и лезет на высоту. Экран локатора не рябит, немцы лезут «на дурака»! Мы их аккуратно, по темной стороне неба, обошли, сбросили танки с топливом и аккуратно спланировали. Пары не стало. Четырнадцать!

Так, у немцев от Чугуева на малой высоте идет большая группа истребителей, вытянувшихся колонной, направление: к Купянску. Заходят на Гороховатку. Через полчаса появилось солнышко, начали взлетать «пешки». Косенко опять ведущий, терять ему уже нечего, поэтому оттягивается, в последний раз, как он считает, командуя крупным соединением. От Рыбного и Криниц взлетают две группы истребителей: одну ведет командир 31-го ИАП майор Онуфриенко, ГСС, шесть машин ЛаГГ-3, вторую: одиннадцать Як-1 и Як-7б 12-го ИАП, почти свеженьких, две недели как с переформирования, ведет старлей Кочуев, у комполка Баранова «мотор засбоил». Идем туда, где ночью «бабки-ёжки» мои хохотали. Там скопление на железных дорогах. И немцы уже обеспокоились, услышав, как наши «дятлы» готовят машины. Взлетело шесть пар от Кошаровки, идут в набор. Я пока пасусь у Морозовки в тылу у немцев. Пока немцы дозаправляют машины в Гороховатке, надо быть северо-западнее их. Тут облака, нас не видно. Сделали несколько кругов. Навели Майю и Андрея на верхние пары немцев. Восемь машин у них идут на одной высоте с нашими, а четыре набирают семь-восемь тысяч. Рекомендую Майе и Андрею разделиться и бить ведущих. Они так и сделали, а теперь идут в набор. Из Гороховатки поднимается двенадцать пар! Полная группе! Немцы еще одну подогнали, и мы, скрывшись за облачком, начинаем полого пикировать на них. Им пока не до нас, они ревут моторами и лезут на высоту, выстраиваясь шестью четвёрками. Держу 820 и быстро, очень быстро сближаюсь. Успеваем обстрелять по две машины, каждая, и уходим наверх, и с боевым разворотом опять в облако. Кошки-мышки. Несмотря на то что сбит ведущий и строй немцев распался на пары, кто-то подхватил управление боем и сыплет команды, собирая своих «пердунов». Настя аккуратно запеленговала «борзого», мы вываливаемся из облака и пикируем на него. Его предупреждают об атаке, тот ответил: вижу – и помахал крыльями. На втором качке крылышки сложились, мы ждать не стали и ударили с десяти стволов по нему. И вновь в облако, идем в набор.

– Орут «Nacht-Hexen» и про дубовые листья! – очень серьезным голосом сказала Анечка. У нас примерно 2000 преимущества по высоте. Разворачиваемся, выбираем самую дальнюю пару и пикируем на нее. Теперь боекомплект требуется экономить, и я поднимаю крышки, спаривающие пушки. Чуть подныриваем, в набор и по одной короткой. Снаряды от ВЯ делают очень приличные дыры. От обоих «мессеров» полетели куски дюраля, этого на почти восьми тысячах достаточно.

– Один выпрыгнул, второй планирует с выключенным двигателем.

А мы, на глазах у группы, лезем в облако.

– Им дали команду: отходить! Четверка поднимается за нами, – голос Ани. Отворачиваем.

И атакуем дисциплинированных. Бью короткой из правой моторной и двумя моторными после попадания. Они все ушли в пике. Мы не возвращаемся к облаку, а начинаем отходить на северо-восток. Боезапас не бесконечный. Четверка попыталась нагнать, но мы перескочили через 10 000 и теперь имеем более высокую скорость, чем их машины. Но пара продолжает нас преследовать. Залезаем в облачко и с переворотом пикируем на них. Прут в лоб! Не трусы, далеко не трусы, но глупые. Мы ударили с километра и до «железки». Только крылышки в разные стороны! Боевой разворот – и домой! Над Купянском каша! Все покрыто облаками разрывов. Запросил Майю.

– Как дела?

– По четыре на нос!

– Отлично! Мы отходим.

– А мы еще покрутимся! Как Лиля?

– Устала! – ответил голос Лили.

– Ты? Устала?

– Метла-три, конец связи! – коротко бросил я в эфир. Настя положила мне руки на плечи.

– Помассировать?

– Угу, как ты?

– Перегрузки достали, по всему телу как булыжниками прошлись.

Начали спускаться. Аккуратно и осторожненько. Боезапас только в УБ, Настя слазила и перезарядила. Аня наблюдает за воздухом в локатор и глазами, но копается в справочниках.

– Александра Петровна! По позывным: первая группе 51-й дивизии, и, похоже, что первым мы Нордмана завалили, а потом какого-то Краффта.

– А, все равно не засчитают! Так что, просто поставим галочки напротив их фамилий.

Сбитые за линией фронта в тот год не засчитывались(!), если их не могли подтвердить другие подразделения. Так что Майе и Андрею сбитые пойдут в копилку, у нас останутся не засчитанными. Немцы о своих неудачах трубить не будут.

Следом за нами села «пешка» комдива, повреждена, стрелок ранен, у Невзорова лицо в крови, осколками плекса посекло. А Иван Константинович цел и заразительно над чем-то смеется. Может, так напряжение снимает. Затем сели Майя и Андрей. Идут вместе, Андрей все пытается ее за руку взять, она руку вырывает. Хорошая пара у них получилась. Но ухаживания Андрея Майя отвергает. Девочки на первом комсомольском собрании постановили до конца войны забыть, что они женщины.

На КП дивизии страшный перезвон и переполох, все носятся: командарм летит, через полчаса сядет. Техники сняли пленки и отдали их в проявку. Нам комнатушку выделили при штабе, чтобы меховухи снять. Лето, жаркое лето, чуть зазевался и тепловой удар можно получить в такой одежде. Косенко сел за стол, читает донесения. Руки дрожат, заметно дрожат. Зениток у Купянска много. Сел У-2 10-го полка, привезли пленки, бегут в фотолабораторию. Никто пока ничего о вылете не говорит, чтобы не сглазить результаты. Затем выходим все на поле, на котором приземлились «Кобра» Красовского и его прикрытие. О себе командующий не забывает! Мы все построились и приветствуем его. Встречал у борта только Косенко и начштаба Андреев. Степан Акимович сразу направился не в штаб, а к нам. Видно, что глазами ищет Настю. Он на нее неровно дышит, но активных действий не предпринимает. Принял мой доклад:

– Звено выполнило боевой вылет попарно, результаты обрабатываются.

– Добро, пошли в штаб. Девочки, как прошел полет?

Девчонки жалуются на мышей, что всю ночь не спали. Командарм с ходу выписал Косенке и комбату за небрежение к нуждам женского звена. Нас пообещали переселить в хаты в селе. До этого они все были заняты.

Принесли пленки с проявки. Удары нанесены, но промахов выше крыши. Все пикируют коротко, и сброс идет на большой высоте. «Вертушку» даже и не пытались выстроить. Тем не менее фиксируем попадания и по путям, и по эшелонам, и по складам с ГСМ. Три машины потеряно, довольно много повреждено, но для первого боевого вылета полка совсем не так плохо. Красовский приказал поставить наши пленки. Нам засчитали те, которые зафиксированно развалились, поврежденные – не засчитали, общую – тоже, кинопулеметы отключились до попадания снарядов по ней. Не видно. В общем, из тринадцати зачтено десять. По пять на нос.

– Саша, записывайте все, а я распишусь под бесспорными, – сказал Степан Акимович.

Зажгли свет, поздравлений не последовало почему-то, хотя звено поработало очень неплохо. Пока мы писали в летных книжках, он вышел к БОДО, принимал и отправлял какие-то сообщения. Вид озабоченный, что-то не в духе. Зашел обратно из «секретки» уже довольный, потирающий руки, не иначе как какую-нибудь гадость придумал.

– Так, девочки мои дорогие! У нас новости, и хорошие! Но как обычно, не без ложки дегтя. С операцией, которую ты, Сашенька, задумала и провела, мы заканчиваем. Не тот масштаб, Саша. И хватит рисковать за линией фронта. Результаты – просто великолепные, двум полкам Люфтваффе нанесен серьезный, очень серьезный урон. Если данные старшего сержанта Мартьяновой подтвердятся службой перехвата, то сбит командир 51-й ИАД оберст-лейтенант Нордман. Мы за налет на Воронеж рассчитались.

«А я – нет!» – подумал я. Но генерал-лейтенант продолжал:

– В наш адрес направлены из тыла еще два полка на Пе-2: 50-й из Саратова и всем вам хорошо знакомый 587-й женский. Готовится к перелету еще один полк из-под Москвы, 24-й.

Девочки зааплодировали, а я осознал, какую подляну подготовил Акимыч: 587-м полком командовала Раскова. Этого мне только и не хватало! Дождавшись окончания аплодисментов, как хороший актер, он выдал окончательную дурь:

– Все эти полки включаются в 223-ю БАД, кроме того, ей же переподчиняется 589-я ОРБАЭ.

Девицы опять зааплодировали. Не хлопали в ладоши только я и Лилия Литвяк. У нее в глазах стояли слезы. Как и я, она понимала, что наше дружное подразделение накрывают «пилоткой». Раскова его из своих цепких рук не выпустит. Настя, заметив, что я реагирую не так, как она, хлопать в ладоши тоже прекратила. Анечки в и других стрелков в комнате не было.

– Ну, и последнее. Несмотря на имеющиеся разногласия с руководством ВВС, командиром двести двадцать третьей бомбардировочной дивизии назначается подполковник Метлицкая. Ее заместителем – подполковник Косенко. Сашенька, ты даже не представляешь, чего мне стоило твое назначение. Это был не бой, это была битва, и не последнюю роль сыграло то, что ты и твои люди сделали в воздухе и на земле. И вчера, и сегодня. На эту должность сватали… – он сделал театральную паузу, – Раскову!!! А у нее ни одного боевого вылета!

Глава 10

«Двести двадцать третья бомбардировочная»

ППР закончилась, немного поболтали с командармом о том, как он видит усиленную дивизию бомберов, по мне, так лучше смешанная, но переубедить не удалось, хотя приданные истребительные полки появились. Хоть так! Реальность появления, на пять месяцев раньше, Расковой на фронте меня не шибко порадовала, кроме ощущения, что дело с мертвой точки сдвинулось, когда события повторяются день в день и секунда в секунду. «”Что-то не так в Датском королевстве”, – сказал принц Гамлет. И Йорик оживленно защелкал нижней челюстью черепа». Этот приезд я оттягивал, как мог. Ее появление на фронте разрушало выстроенные баррикады. К ней самой я относился очень хорошо, но кажется, взыграло «святое». Иначе бы она не сдернула плохо подготовленный полк в район боевых действий. Нашла коса на камень.

Я сел на телефон и противным высоким голосом объяснял Путилову, что сделать, чтобы запустить операцию «Троянский конь». Все выкладки у него были, и он доложил, что запасные крылья для четырех машин крайней серии прибыли.

– Александр Иванович! Вы забрали изделие, о котором мы с вами говорили?

– Вы меня обижаете, Александра Петровна! Конечно!

– Работы над ним начали?

– Естественно. Не стоит напоминать мне, что я должен сделать!

– Иначе я услышу, куда мне следует пойти?

– Я этого – не говорил.

– Я и не спорю. Мне нужна эта машина. Как можно быстрее.

– Вот это я понимаю.

– Ну, и поменьше любопытных.

– Несомненно. Сразу по готовности я сообщу.

Потираю руки от удовольствия: всех обставил, все продумал, все на мазях. Ждем развития событий! 587-й полк прибыл по расписанию, без опозданий, задерживалась только сама Раскова. Полк привела капитан Женя Мигунова, ее заместитель.

Небольшого роста, плотная, с невысоким лбом и небольшими усиками над губой. Коротко доложилась, даже не улыбнувшись. Хорошо, что девчонки перелетели уже к нам, имеется в виду 589-я ОРБАЭ, а Валя Кравченко – ближайшая подруга Мигуновой. Она влетела на КП, ойкнула, запросила у меня разрешения, и они кинулись друг другу в объятья, повизгивая от удовольствия потискать друг друга. Через некоторое время Валя попросила разрешения удалиться, и они скрылись с глаз. Я собрался на ужин, вышел из штаба, смотрю, чуть в стороне толпа и митинг. Авторитет Расковой в этом полку был на такой высоте, что мама не горюй. А при соответствующей подаче… Мои девчонки, почти в полном составе, там, на митинге. Они уже все с орденами, прыгнули по званиям вперед, у них за спиной двухмесячный опыт ночных полетов, боевых. По 25–40 боевых вылетов. По сравнению с остальными они – матерые волчицы. А прилетевшие – сосунки. Вот и пересказывают бывшим и будущим однополчанам, что и как. Причем девочки из 586-го полка в круг не вошли. Сидят возле штаба, грызут семечки и искоса посматривают на происходящее. Те, кто «коренные», и в тех полках не был, чуть в стороне, тоже что-то обсуждают. Лиля поднялась с лавочки в курилке, в эскадрилье почти никто не курит, но по уставу возле штаба всегда оборудуется курилка, и подала команду «смирно». Свои встали быстро, а легкий шум и поворот в сторону начальства полк выполнял довольно долго. Я посмотрел на часы и сказал: – По расписанию уже пятнадцать минут идет ужин! Всем в столовую! «Восемьдесят девятой» собраться после ужина в классе на постановку задач.

Все повернулись и направились к столовой, заинтересованно глядя в мою сторону. Несколько раз послышалось негромкое: «Строгая!»

Все девчонки прилетели в летнем женском обмундировании, комбинезонов не видно. Там, на Волге, еще жарче, чем здесь. А «наши» резко выделялись среди них комбинезонами и мужской формой.

«Товарищи командиры!» – прозвучало на входе. «Вольно», и прохожу в «свой» кабинет. Шум в столовой стоял достаточно сильный. Это столовая ОРБАЭ, столики накрыты на четверых, хотя обычно питаются поэкипажно, только по трое. Чтобы пропустить вдвое больше людей, выставлены дополнительные столики и увеличено число официанток. Обсуждается всё: меню, сервировка, даже столовые приборы, девушки-официантки, присутствие сержантов в одной столовой с командирами, командование, комары (Дон рядом), возможность порыбачить. Рядом со мной ужинал Косенко, который с трудом сдерживал улыбку, слушая этот гвалт.

– Соберите их в клубе после того, как закончим постановку. И что говорит Ильин по поводу их размещения?

– Да вроде все в порядке. Следом за ними едет их собственный БАО. Палатки и две большие землянки для них готовы. Временно разместим, а там устроятся. Нагрузка на столовую большая.

Потом, чуть помолчав, прожевывая шницель, добавил:

– Вот никогда не думал, что буду работать в авиации и в женском коллективе одновременно.

В клубе состоялся довольно непростой разговор о том, что я не вижу перспектив у чисто женского полка, потому как весь мой опыт говорит мне о противоположном. Надо было видеть лица девушек, которым после 6–7 месяцев обучения в тыловом Энгельсе сказали, что они – балласт для дивизии. Что все их мучения, бессонные ночи в нарядах, на разгрузке продовольствия, боеприпасов и другого важного и необходимого для жизнедеятельности учебно-боевого полка, никому на фронте не нужны. Что посылать их в бой завтра никто не собирается. Перелет «на фронт» не подразумевает того, что завтра их пошлют бить ненавистного врага. Завтра им предстоит сдать зачеты по физподготовке, без этого никто к полетам допущен не будет. Все записи о допусках считаются утратившими свою силу. Учеба начнётся снова, и контролировать полк будут даже строже, чем мужской. Говорила им это женщина, что делало такое заявление практически приговором. Глядя на их лица, а почти у всех в глазах стояли слезы, чтобы не быть голословным, я подошел к турнику, который стоял в углу сцены в сельском клубе, и показал подтягивание на одной руке. Больше ничего показать не удалось, турник был не очень хорошо закреплен, но и этого девочкам хватило. Нормы в Энгельсе – тыловые, летных часов – мало, поэтому большинство из них имели пусть небольшой, но дефицит веса. Из зала поднялась на сцену небольшого роста шатенка со шпалой на петлице. Ни слова не говоря, подошла к турнику и три раза подтянулась на правой руке. На левой – только до середины.

– Товарищ подполковник, у меня более тысячи часов налета, я – командир первой эскадрильи, была на фронте с начала войны, потом шесть месяцев в Энгельсе. У меня тоже будут аннулированы допуски?

– Сколько у вас полетов на удар с пикирования и с каких высот?

Она достала летную книжку.

– Шесть вылетов с высоты три и три с половиной тысячи.

– Количество пикирований за вылет?

Она удивленно почесала рукой лоб у переносицы.

– Одно. Удар с горизонтали, разворот и удар с пикирования.

Из шкафа достаю нарисованные Настей схемы захода на «вертушку» и «бабочку».

– Вот такие схемы вы видели? Исполняли?

– Нет.

– Если вы атакуете объект по той схеме, что вы описали, то немцы от вашей эскадрильи оставят один-два самолета, даже без воздушного нападения на вас. В обороне важных объектов они очень сильны. А мне совершенно не хочется рассылать вашим матерям похоронки. Поэтому всему полку необходимо научиться воевать, ваша задача не умереть за Родину, а сделать так, чтобы гитлеровцы сдохли за свой Рейх.

Тут возник небольшой шум, в зал вошли возвратившиеся с задания летчики и летчицы, штурмана и стрелки ОРБАЭ. Прямо из машин, упакованные в меховые куртки и комбинезоны с подогревом. Я разрешил раздеться и войти. Тамара сняла куртку и повесила ее на вешалку на стене, прошла на сцену и доложила:

– Товарищ подполковник! Эскадрилья нанесла удар по мостам у города Балаклея и скоплению железнодорожного транспорта на станции. Сбит ночной истребитель Ме-110. Пленки проявляются, по докладам стрелков наблюдались попадания в пролеты, зафиксирован сильный пожар на станции. Потерь нет, основная группа в бой с воздушным противником не вступала. Командир эскадрильи капитан Иванищева.

– С третьей победой, Тамара! – Мы обнялись под аплодисменты девчонок. Им выделили место в первом ряду, и я не отпустил Тамару со сцены.

– Тут у нас вопрос возник, товарищ капитан. Про… – закончить я не успел.

– Физкультуру, небось! – заулыбалась Тамара. На язык она была бойкая, из небольшого городка на юге, с характерным «гэканьем», иногда не совсем литературным языком.

– Ой, девочки, нам, когда об этом сказали, у нас глаза на лоб полезли! Беготни и физзарядки было много, и нам казалось, что мы уже в норме, и только два или три человека относились к этому серьезно. Они теперь с нами на задания не ходят, истребителями считаются: это Лиля и Майя, а потом, когда нас научили пикировать, и казалось, что мы можем всё, мы пошли к Мясоедово и там отработали утром по немецким позициям «бабочкой». Я смогла сделать десять заходов, но на десятом сил уже совсем не осталось, пришлось четыре «пятидесятки» разом сбросить, потому что боялась, что девчонок за спиной угроблю. Вот после этого мы с площадки со снарядами просто не вылезаем. Так что, наберитесь терпения, мужества, не побоюсь этого слова, слез и соплей, но вот так должна уметь каждая из вас.

Подошла к турнику и играючи начала подтягиваться. Спрыгнула с турника, поклонилась залу и скорчила смешную рожицу, чем всех развеселила.

Раскова появилась через два дня, доложилась по форме, все-таки она кадровый командир РККА. Ознакомилась с планом ввода полка в строй, сжала губы, так как ей указали на уже выявленные недостатки в обучении полка. У них уже построены отдельные помещения, свой штаб, своя столовая и почти все свое. Я ее не трогал, давая время ей остыть, захочет – сама начнет разговор обо всем. Тем более что начальник физподготовки дивизии не принял у нее зачет. Ей самой требуется привести свою форму в порядок. Я проводил занятия только по тактике и боевому применению. Летную подготовку принимал замполет. Вот его я прокатал и проверил, насколько хорошо он выполняет то, что должен контролировать. У Коноплянникова с пилотажем было все в порядке. Ему можно доверять проверки. Дел навалилось столько, что вздохнуть некогда было. За неделю не сумел выполнить ни одного боевого вылета. Громом среди ясного неба прозвучал звонок из штаба армии от Земцова, который передал, что арестован Путилов, и приказал прибыть для дачи показаний. Мой план «Троянский конь» с треском провалился. Я не учел изменений, которые уже произошли в НКАПе! Заскучавшие без дела Настя и Аня с удовольствием сели по местам, и мы прибыли в Воронеж. Земцов не был настроен агрессивно, но допрос все-таки провел. Главный вопрос был о том, давала ли я приказание перебирать двигатели изделия «103у» и готовить его к полетам, как это утверждает подозреваемый Путилов. Я подтвердил и показал свой приказ об этом.

– Зачем?

– Машина стояла в ангаре, который отвели нам для ПАРМа. По техпаспорту, она вылетала 106 часов без замены двигателей, на шесть часов больше, чем их ресурс. Принадлежала она войсковой части 60029, которой в Воронеже я не обнаружила. Мыши погрызли проводку, машина была полностью неисправна. Я дала указания модернизировать ее и подготовить к полетам.

– Вы давали указания изменять конструкцию центроплана?

– Да, такие указания и расчеты для них я давала.

– Это они?

– Да, это моя рука.

– Для чего вы дали такие указания?

– У машины устаревший профиль крыла, дающий на большой скорости нежелательный эффект тяжёлого носа. Я пересчитала профиль и предложила создать дополнительную накладку, которая полностью изменит профиль крыла в районе центроплана. Для испытаний мы планировали использовать крыло от Пе-3ВИР, а затем заказать на заводе перепрофилированное родное крыло. Машина выпускалась здесь, на воронежском заводе, поэтому теоретически такое крыло изготовить большого труда не составит.

– А что это за «чертово колесо» вы сделали для него. Это – ваш чертеж?

– Мой. Это ВИШ-74(6), винт со сверхзвуковой скоростью законцовок, позволяет держать, по моим расчетам, маршевую скорость 830–900 километров в час при этой мощности двигателей.

– Сколько?

– До девятисот километров.

Начальник особого отдела давно служил в авиации, поэтому точно понял, о чем идет речь. Все поршневые двигатели редуцировали, уменьшая количество оборотов, так как прямые лопасти не могли работать на линейной скорости конца лопасти выше 330 м/сек. Академик Богословский в 54-м году пересчитал кривизну сверхзвуковой лопасти, и в дальнейшем у нас появились аэротрубы со скоростями обдува выше звукового барьера. Он схватил трубку телефона и куда-то позвонил. Попросил срочно зайти к нему. Через некоторое время дверь открылась, и на пороге появился Андрей Николаевич Туполев. «Черт возьми! Он же еще полгода должен сидеть! А об этой машине он вспомнит только в сорок четвертом!» Угу, как же! Он приехал именно за ней! Не один я такой умный! Наши успехи с модернизацией Пе-2 давно известны в НКАПе, и Туполев был освобожден и получил задание сделать дальний скоростной высотный пикирующий бомбардировщик и истребитель сопровождения к нему. Само собой, он вспомнил о трех экземплярах «103-го» и решил снабдить их ламинарным крылом, модернизировать уже устаревший проект. Приезжает на свою вотчину, это – его завод, а какой-то Путилов, которого он прекрасно знал и который работал у него в КБ, разбирает его самолет. Отнимая у него хлеб, а может быть, и еще что-то. Приехали!

Он пожаловался в особый отдел завода, тот в армию, и вот я сижу на допросе, и надо каким-то образом вытаскивать Путилова, да и самому в Кресты не угодить. Имущество-то народное. Замену магистралей я уже списал на мышек, но как быть с переменным профилем крыла и, главное, с шестилопастным ВРШ с саблевидными лопастями? Это хорошо, конечно, что Богословский еще не приступал к этим расчетам.

Земцов показал Туполеву кусок протокола допроса. Тот подвинул к столу скамейку, разговаривать о делах в присутствии следователя ему не впервой. Пришлось покопаться в полевой сумке и вытащить расчеты и формулу Богословского.

– Это Путилов поэтому переделал редуктор?

Он, действительно, должен был снять редуктор и перевернуть двигатель, так они и шумят меньше, и легче по весу. Оказывается, уже сделал, но я сказал, что доклада от него не поступало, и, кстати, без него разговор будет неполным. Земцов не возражал против «очной ставки». Слушал он все с интересом, не забывая записывать что-то в протокол. Добрались до того, зачем Александр Иванович корму у самолета обрезал. Тут я запротестовал против моего и Путилова задержания, так как уже устал все рисовать на бумаге, когда рядом стоит моя машина. Туполев забрал свое заявление и сказал, что инцидент исчерпан. Более того, дело государственной важности солидно продвинулось в сторону скорейшего завершения проекта. Мы перешли в ангар, где рядом стояли Пе-3ВИР и 103у. Я показал работу радара переднего и заднего обзора, сказал, что вариант опытный, но антенны уже серийные, показал свои бомболюки и другие переделки. Туполев эту машину видел только в виде рисунков, поэтому с удовольствием рассматривал изменения. Под конец начал уговаривать бросить это тухлое занятие и переходить к нему в КБ.

– Не могу и не хочу. Я только назначена командиром дивизии пикирующих бомбардировщиков.

– Так, последний вопрос! Зачем меняете центроплан таким странным образом.

– Вот здесь пойдет скрученный вихрь, который будет возникать при малейшем появлении положительного угла атаки и резко повышать подъемную силу, что чрезвычайно выгодно на взлете и на выводе из пикирования.

– Откуда такие данные?

– Когда столько пикируешь, днем и ночью, в облаках и сыром воздухе, то ты, на большой скорости, просто видишь этот вихрь.

Не знаю, поверил он или нет, но расстались мы дружески. Из КБ приехало много людей, и в середине июля машина сделала круг над аэродромом в Воронеже. Обещают после испытаний прислать в дивизию. Тихо решить вопрос не удалось, а жаль!

По возвращении в дивизию разнес майора Астапчука из «десятки» за три вынужденные посадки по причине отказов двигателей. Не шибко заслуженно, но пусть проникнется. И вообще! Сборка 1942 года – это нечто! Машины ползали по небу, как беременные тараканы, не добирая по 100–150 километров скорости из-за щелей, отсутствия уплотнений, шпаклевки. Двигатели отрабатывали половину ресурса и начинали гнать стружку, а все валили на летчиков, дескать, неумеренно форсируют, перетяжеляют винты, раскручивают двигатели. В эскадрилье все двигатели проходили через ПАРМ, прежде чем встать на машины, а все три полка пришли на абсолютно недоработанных машинах. ПАРМ – это полковые авиаремонтные мастерские, аналог современной ТЭЧ, которые из- за нехватки станков и специалистов потихоньку, молчком, переименовали в «полевые» неизвестного подчинения, чуть ли не самостоятельные части. Так было во многих соединениях. Ничего хорошего из этого не получилось. Пришлось вставлять фитиль инженерам, техникам и летчикам, разворачивать на базе ПАРМа 589-й ОРБАЭ еще четыре такие мастерские. А в июне, несмотря на тяжелые бои, собирать техническую конференцию, показывать наши машины и свои руки. И руки девочек, которые, вслед за мной, научились вылизывать свои «ступы». В этот момент и удалось толково поговорить с Мариной Михайловной. Я уговорил ее взять на себя раскрутку этого почина, чтобы привести техническое состояние машин до необходимого уровня. Выбили из «шефов» хорошую шпаклевку, матовый лак, немного уплотнительной резины. Она вначале чуралась и шарахалась этого дела, но потом вошла во вкус и развернула соревнование среди экипажей за лучшее техническое состояние самолета. В крови у нее сидело что-нибудь продвинуть. Ей бы подержанными машинами торговать! Подключила нужных людей, политотдел, и дело сдвинулось с мертвой точки. Возросли скорости у машин, уменьшилась аварийность. Язык у нее подвешен великолепно. Говорит убедительно и хорошо пользуется связями, как в верхах, так и в прессе. В августе я предложил ей занять должность комиссара или начальника политотдела дивизии.

– А как же батальонный комиссар Бецис, он же исполняет обязанности, и потом, я не имею политического звания.

– Смирнов утверждает, что скоро и очень скоро выйдет приказ о ликвидации института комиссаров, поэтому это – не препятствие. – Нами командовал тогда не Красовский, которого забрали на другой фронт, а полковник Смирнов, Константин Николаевич, его зам по боевой.

Она пожала плечами, сказывалось то обстоятельство, что ни я, ни она открыто ни разу не ссорились, и я, несмотря на допускаемые ею ошибки и в планировании, и в обеспечении боевой работы 587-го полка, просто исправлял ее ошибки, но никогда не пытался каким-Либо образом ее дополнительно обидеть.

Глава 11

Конец операции «Блау»

А тогда в июне, после относительно небольшого затишья, вызванного большими потерями у немцев под Купянском, немцы начали новое воздушное наступление на Воронеж, перебросив из Крыма 8-й авиакорпус Рихтгофена. Его основным оружием были Ju-87D-3, с помощью которых они штурмовали Севастополь.

Всего на южном участке советско-германского фронта было сосредоточено пять немецких авиакорпусов: 1-й, 4-й, 5-й, 8-й и 11-й. Плюс королевский румынский авиакорпус. Непосредственно против нас действовало командование 8-й авиационной областью. На южном фланге – 17-й авиаобластью. Меня и ОРБАЭ пару раз выдергивали в направлении Воронежа, но полностью туда не перемещали. В основном сидели на южном фланге фронта, который, несмотря ни на что, потихоньку шел вперед. Я уложился в отведенный мне командованием срок по вводу новых частей дивизии в строй, к 26 июня имел в строю четыре полка пикировщиков и полк Су-2, который следовало уже отправлять в тыл. Он, потихоньку, «сточился». 27-го неожиданно вызвали в Москву Красовского, и к вечеру мы узнали о смене командующего. Двадцать девятого старый командарм сел на промежуточную в Круглом, о чем-то долго говорил с Настей. Потом пообещал нас всех забрать с собой, всю 223-ю дивизию. Но мы так и остались на Брянском фронте. Так как приказа не поступило, то Настя фыркнула и ничего никому не сказала. Делиться информацией она не захотела. Эскадрилью загрузили поиском штаба восьмой области. Как его с воздуха можно обнаружить? Ну, знаю я, что он в Курске был. Но узнавать адрес должны не летчики, а подпольщики. А мы гоняли машины к Курску, жгли ресурс и топливо. Крайнее из хорошего, что сделал для нас Степан Акимович, была поставка новых пятикилограммовых осколочнофугасных бомб со взрывателями АВД-42 и большой партии 500-килограммовых контейнеров для них.

АВД – химический взрыватель с замедлением. Простой, как ложка дегтя в бочке с медом. Реагирует после сброса на время, до восьми суток, вибрацию и нажим. В контейнер помещается сто таких бомб. После сброса он раскручивается набегающим потоком, и на высоте от 200 до 100 метров анероид раскрывает бомбу. Внешние крышки слетают, а суббоеприпасы разлетаются. Часть поставлена на немедленный взрыв, часть минирует местность. На южном участке немцы рассредоточили авиацию по аэродромам подскока, плохо понимая, что они хорошо видны даже под сетью, если переключить обзор на землю. А в крупных городах на многих аэродромах уже была бетонка и полукапониры. Немцы их активно перестраивали на свой, немецкий манер: неравномерные окружности. Основой нашей тактики стало нанесение ночных бомбовых ударов с использованием двух или одной «пятисотки». Днем мы их использовать не могли, массово они не поступили, плюс их было очень долго готовить. И, если вылет не состоялся, их требовалось разрядить. Вооруженцы их дико не любили, а нормальных кассетных бомб еще не выпускали.

Нам довели общую численность Пе-3ВИР до восьми, этого хватало, чтобы обеспечить относительную безопасность вылета днем двух бомбардировочных полков. Если бы не слабое техническое состояние машин и очень солидные перебои с поставками топлива и боеприпасов, работать можно было бы и интенсивнее. Но было гладко на бумаге! Автомашин в дивизии немного, несмотря на то что активность авиации противника на нашем участке мы постепенно свели к нулю, наша оторванность от армейского руководства постепенно превратила наш «инструмент» в обычный микроскоп для забивания гвоздей. Здесь мы держали немцев под постоянным напряжением, а на других участках шли кровопролитные бои, в которых мы не могли принимать участия. Нас не планировали и выдавали столько топлива, что мы с трудом обеспечивали поддержку войск на своем участке. Пришлось вспомнить «девяностые», и после двух довольно бессмысленных замечаний, полученных на совещаниях у Смирнова, начать самостоятельно накапливать топливо и боеприпасы. Эту школу мы проходили после вывода из ПрибВО и в Первую чеченскую. Главное в этом деле: близость железных дорог и нужные люди. Без них – никак. Плюс, по старой памяти ОРБАЭ снабжается без особых проблем. Решил начать мостить «колымский тракт». Столько здесь стоят подобные махинации. Четыре пишем, два в уме. Летим на Курск двадцатью машинами, долетаем одной, сдаем карты. В результате аварийный запас, который «pocket» не тянет, образовался. Или для того, чтобы если боеприпасов хватит, или чтоб машины не бросать. Сашка стенала по этому поводу – спасу не было.

Но я твердо помнил, что была такая «битва за Воронеж». О ней почему-то только вскользь иногда упоминали наши известные военачальники в своих мемуарах, и не более того. Не особо жалуют своим вниманием бои за Воронеж и историки, вероятно, из-за того, что наступление противника на этом направлении было полной неожиданностью для самой Ставки Верховного Главнокомандования, предполагавшей, что, как и в предыдущем году, летнее наступление развернется на Центральном фронте в сторону Москвы. А нашу эскадрилью гоняли не в целях Брянского фронта, а в целях 2-й воздушной армии. Своя рубашка ближе к телу. Сейчас Юго-Западный, и мы немного ему поможем, поэтому на два вылета в день каждому полку топлива и БЗ подкинем, развернется от Крыма на Харьков, и все за нас сделает! А мы найдем штаб «Восьмерки» и разбомбим пустое здание. Но доложим: «Снайперским ночным ударом, авиация Второй воздушной армии, под командованием полковника, всего, Смирнова, нанесла массированный удар по заранее разведанному штабу воздушной области противника. Штаб – уничтожен! Героический подвиг воинов 2-й ВА вписан в анналы военной истории мира. Пардон, галактики, что уж мелочиться! Использовалась для массированного удара 1 (одна) машина».

Получив, вместо сточенной в июне авиации, относительно свежий и пополненный 8-й авиакорпус, Гот ударил правее Белгорода на Старый Оскол, а Вейхс на Ливны. Паулюс, потерявший в майских боях 17-ю танковую, продолжал сдерживать наступление Юго-Западного фронта генерала Малиновского. Наш командующий фронтом Черевиченко, которого почему-то сняли и назначили Голикова, навязал противнику гибкую оборону. Но наши войска медленно, но отходили, а противник все разворачивал и разворачивал наступление, стремясь взять в кольцо армии нашего фронта. Ударная сила немцев: 4-я танковая армия и около тысячи самолетов.

12 июля, на десять дней позже, чем это состоялось в том сорок втором, войска Вейхса и Гота соединились у Кшенского моста, окружив сороковую армию нашего фронта, которой командовал генерал Парсегов. В составе армии только что переброшенный третий воздушно-десантный корпус, который готовился к наступлению: брать с севера Харьков. Туда на этот пятачок было согнано куча планеров, военно-транспортных самолетов, истребителей, буксировщиков планеров. Море всего разного. Плюс три дивизии: две стрелковые и одна гвардейская мотострелковая. Прикрывала это все наша армия: четыре из пяти истребительных и две штурмовые дивизии. Ведь Красовский отвел на южный фланг всю бомбардировочную авиацию и занимался ее переформированием. Малиновский, уловив «халяву», улучшил свои позиции, нас к Воронежу не пускали, и пропустили сосредоточение двух армий фон Бока. Когда еще можно было успеть вскрыть, мы занимались Курском. Информация пошла вечером 11 июля. В тот день «штатные», плановые поезда с боеприпасами и топливом не пришли. От слова вообще. Оставалось прикинуть, как лучше действовать. В 22.00 стало известно об очередном командующем фронтом. Фронту оставалось жить 84 километра по прямой, и он становился Воронежским. По названию речушки, которая отделяет завод от «Правого берега». Темень дремучая. Две цистерны с «захомяченным» автомобильным А-56. По 20 тонн в каждой, и полцистерны подсолнечного масла Копанищского масложирзавода, две платформы сухого железного сурика, приткнувшегося на путях в Хреновищах. И восемьдесят ПТБ к моим «пешкам» – разведчикам. Кшенский мост – это глубокий наш тыл, согласовывать удар по нему требуется через армию. «Командующий выехал в части, сообщите ваш позывной». Еще сообщение от Олеси, что наблюдает колонну, выдвинувшуюся от Курска к Мосту. Вызвал всех командиров полков и Тамару. Собрались в 23.00. Спросил у оруженца:

– Ампулы с КС есть?

– Конечно, но мы их давно не используем.

– Начхим!

– Старший лейтенант Хромов, товарищ подполковник.

– Смотри сюда! Здесь бензин, Хреновищи, здесь масло, Копанищи, здесь – разъезд «169 километр», в мешках железный сурик. Гонишь сюда, смешиваешь вот в таких пропорциях, «не перепутай, Кутузов!» (Хотя оба глаза у него на месте.), везешь в Круглое и разливаешь по подвесным бакам. Процесс не прекращаешь, пока не будет собрано шестьдесят подвесных баков. Теперь вы, капитан. Требуется закрепить ампулы, чтобы они кололись при ударе об землю и зажигали эту смесь. Разрешаю проверить на земле, но подвесные баки не портить. Александр Иванович, ПТБ ставить на машины, заглушку не снимать, кран переключения подвесные-внутренние законтрить. Все питание от внутренних. Вопросы?

– Вопросов нет.

– Тамара! Это зажигательные бомбы. Бросать с горизонтали. Пикировать с ними нельзя. Поправку брать по первой. Теперь, Кшенские мосты, все шесть, к часу ночи должны лежать, минимальным числом пикировщиков. Далее идете к Подлесному, Цветову и Клыкову, и все там минируете. Что можно будет уничтожить – уничтожайте. И возвращаетесь за зажигалками. Вопросы?

– Александра Петровна, разрешите выполнять?

– Действуй!

– Товарищи командиры! Завтра самый интенсивный день, нагрузка – полная, десять «соток» на машину или двадцать «пятидесяток». Артамонов! Твои работают ротабами по зениткам, по две на машину. Ведущими девяток пикировщиков будут Тамарины девочки и мальчики. Работаем по «вертушке», остальное не потянуть. Топлива на четыре вылета полным составом. Жду от вас оперативной и четкой работы. Готовность к вылету в 03.30. Вопросы?

– Прикрытие будет?

– Восемь машин ОРБАЭ, ну, и кто подтянется. Наши соседи туда не дотянутся. Канал связи третий, командую операцией я. Запасной канал связи восьмой, позывной «Метла-21», это – подполковник Косенко. Командирам полков оставаться на земле запрещаю. Вопросы?

Последним выходил прихрамывающий Марик Акопович:

– Хочу сам своих повести, Александра. Не штурманом.

– Старый конь борозды не испортит, я ничего не слышала и ничего не знаю, поэтому запретить не могу.

Мы пожали друг другу руки, и он вышел из кабинета. Звоню в Лиски:

– Абрам Борисович? Александра Петровна. Мне тут шефы такой коньяк из Кизляра подвезли!

– Ой, дорогая Александра Петровна! Ты комедию не ломай, говори, что надо, если меня уже после ужина беспокоишь, ведь не просто так звонишь, хотя я бесконечно рад тебя слышать.

– Где-то должны болтаться два состава в мой адрес с авиабомбами.

– Сейчас гляну! Один у меня стоит, приказано гнать на 707-й. Второй еще в Таловой.

– Отгоните на отстой на 169-й и пропихните из Таловой.

– Меня ж расстреляют, Сашенька!

– Так это только вас, а так – все Лиски под расстрел пойдут. Можете, по своим каналам, в Мармыжи позвонить, поинтересоваться. А половина Лисок – люди «неправильной» национальности. А я без бомб сижу.

– Я перезвоню.

Прошло минут пять-десять. Звонок.

– Милая Сашенька, ну, что ж ты меня, старого больного еврея, так нервируешь! Какие у тебя могут быть проблемы с бомбами? Через пять минут отойдет на 169-й, и я Марку Захаровичу позвонил, он машинки выделит, и прицепы, и людей. И про Таловую не забуду. Мы аврал по городу объявили. Все у тебя будет, Сашенька. Сами привезем, говори, куда и сколько. И не надо говорить, что мы тебя не любим! Там по-немецки отвечают, – последнюю фразу он прошептал. Замечательный старик: начальник перегона и станции Лиски. Очень хорошо всегда помогал.

Повесив трубку, иду к начальнику вооружений эскадрильи. У него сидит и инженер-майор Глисман, из дивизии, что-то рисуют. Встали, нехотя оторвавшись от стола. Придумывают, куда ампулу засунуть и как крепить.

– Мы еще не закончили, товарищ подполковник.

– Это ничего! Я тут вспомнила: сколько у нас РРАБ-1? Помните, по ошибке прислали. Вроде назад не отправляли.

– Нет, не отправляли.

– Насколько я помню, взрыватели, открывающие бомбу, установлены на кольце, там два кольца с четырьмя ножами, обрезающими срезные шпильки от одного пиропатрона. Так?

– Так точно, вот она.

– Ну, дошло? С двух сторон надеваем и стягиваем. Высота подрыва пятьдесят метров. Нож режет не шпильку, а ампулу. Восемь ампул на бак. И предусмотрите разрушение корпуса в районе ножа и ампулы. Вот тут еще отверстия под ножи и бойки на рычаге. Ножи от наших РРАБ-2 должны встать.

Инженер-майор смял свой рисунок.

– Разрешите идти?

– Нет, бегом, и надеюсь на вас.

Пирогель отлично горит до скоростей в 880 км/ч, так что разрушение на высоте нам выгоднее, чем на отскоке, будет больше площадь накрытия. Зашел на площадку к Хромову. Они перекачивают липкий напалм и дружно матерятся, что все перемазались в сурике, несколько мешков дырявыми были.

– Товарищ подполковник, ну, бензин и масло более-менее понятно, а сурик зачем? Чтоб не только горели, но и перепачкались? – спросил улыбающийся «химдым», блеснув в темноте белыми зубами.

– Что делает окись железа при температуре 750 градусов?

– Разлагается на железо и… кислород! И опять должно окисляться! Экзотермически! Гениально!

– Эта штука называется пирогель, способна прожигать легкобронированные цели. Отлейте вот сюда.

– Нам в училище о таком составе не рассказывали.

– Наука на месте не стоит, лейтенант.

В соседнем овраге испытали с ним и вооруженцами смесь. Они успокоились и разбежались по своим делам. Я вернулся на КП, получил доклад дежурного по полетам. Тамара с девочками возвращается без потерь. На БОДО доклад, что немцы разрушили все мосты в Кшенске, части 3-й армии отойти за мосты не успели, и, вместо того чтобы тихо слить город и бежать к Воронежу, начали пытаться защитить сами себя. Гот действует в точности по инструкции, по «плану Блау», поэтому не стал ввязываться в бои в городе и повернул на Старый Оскол, повторив то, что делал в том сорок втором. Но в этом ему пришлось спускаться на юго-запад вдоль Кшени до Пожидаевки, наводить две переправы, и все ночью, идти по тылам 38-й армии, громя их, как бог черепаху, на неподготовленных в противотанковом отношении позициях. У Быстрецов колонна Гота вышла на шоссе и повернула в сторону Горшечного. Мне передавал это Андрей, который висел над районом и наблюдал это действо по локатору. Так же быстро генерал Гот действовал и в сорок первом, и в сорок втором. От города Тим движется вторая колонна войск, чья она – неизвестно, скорее всего, немецкая. До рассвета еще час с лишним, но ветер восточный и горизонт немного виден. Укладываем лучи прожекторов вдоль направления взлета, и я дал команду на взлет. Взлетаем с зажженными АНО, по-другому моим «основным силам» не собраться. Последними взлетают самые молодые. Собирались довольно долго, но у всех «высотников» в центральном бомболюке не бомбы, а подвесной танк. Девочки Тамары, как клушки, собрали своих людей. Для немцев уже не секрет, что мы взлетели, поэтому летим в направлении на Белгород, где пока наши войска. Набрали пять кэмэ, разговоры стихли, ползем на запад. Слева и сзади подходят остальные самолеты дивизии. Три машины в строю отсутствуют, где-то потерялись. У Лубяного повернули на 330 градусов и выключили огни. Мы идем ниже обычного. В здешних местах еще «ахт-ахтов» нет, это – наша территория, за которую предстоит драка. Над Лубяным команду отдавал голосом, но кодом: дал курс на Купянск, «193», куда обычно мы и летали. Туда пошла одна машина, которая иногда давала щелчки, и короткие команды разными голосами. А мы, в полной тишине, поднимались к Горшечному. Всё, время!

Тамара перестраивает своих в колонну и начинает снижаться, мы пересекли железную дорогу и тоже начинаем растягиваться позвенно в длинную колбасу. Я наблюдаю и за воздухом, и за землей. На шоссе длиннейшая колонна бронетехники. Немцы молчат, огня по растянутой эскадрилье не открывают, так как голову колонны будет бомбить Тамара, идущая замыкающим.

– Сброс! – И самолеты уходят в набор, выполняя противозенитный маневр, а над колонной вспыхивает всепоглощающее пламя, ослепительно-дымное. Просто ад! Кампфгруппа Гота накрыта напалмом. Катерина говорит, что имеет повреждения, и отворачивает на Воронеж, все-таки зацепили. У нас десять минут до цели, и сзади появляется солнце. Но это на высоте пять километров, на земле еще темно, и хорошо виден огонь на шоссе. Он служит для нас ориентиром. А целью – вторая дивизионная колонна. Немцы, получившие удар двадцатью четырьмя напалмовыми бомбами, пропускают нас, огня не ведут. Колонна, скорее всего, полностью уничтожена и деморализована. Немцы из второй пытаются поставить заградительный огонь. Но у них в колонне не сильно много орудий крупного калибра. Иван дал команду «Атака!»

Мы сверху, прикрывая и помогая остальным. Сюда же поднялись четырнадцать машин Тамары. Кроме напалма, они все шли с пушками. Ждем товарища Рихтгофена. С нетерпением. Над огрызающейся в сторону пикировщиков колонной проскакивают «сухарики», которые с горизонтали бросают ротабы на скопления пехоты и зенитчиков. Пикировщики работают точечно, пока им никто не мешает. Замечаю на радаре группу истребителей, подходящую не от Курска, а от Борисовки, что под Белгородом. «Сухарики» уже пошли домой, так что немцы в курсе, что работают «пешки». Мы перестраиваемся в строй бомбардировщиков и идем навстречу немцам, не все, девять штук. Сработало! Увидев беспечную эскадрилью «пешек», у немцев взыграло святое истребительное: Хорридо! И они, пыхтя, полезли наверх, что нам и нужно было! Овечью шкуру в сторону, и сорок пять огневых точек начинают свою работу!

– Hexen! Die Nachthexen!

– Achtung! Die Nachthexen sind da! – голос немецкого руководителя полетов.

А не летайте, где не положено! Я участия в бою не принимал, это Майя придумала и исполнила! Мое дело – руководить оркестром. Активно машу палочкой, расставляя все точки над «i». Рядом со мной висит Лиля, которая прикрывает меня, но все ее мысли находятся там, ниже.

– Ничего, Лили, будет и у нас с тобой работа.

– Прикрываю! – довольно нервно ответила Лиля и щелкнула кнопкой «конец связи», злится, что приходится торчать на высоте.

Все, отработали «пешечки» и собираются в стаю. Девятнадцать «высотников» прикрывает это сборище «беременных тараканов». Четыре «девятки» не полные, еще одну машину потеряли. Впрочем, вот она, впереди на малой высоте идет к Воронежу. Оставляю двоих барражировать в районе, а двоих направляю в Воронеж дозаправиться. Здесь совсем рядом. Над степью на траверзе Дмитриевки получаю категорический приказ мне лично следовать в Воронеж. Голос до жути знакомый: майор Земцов.

– Ваш позывной?

Молчание. Через некоторое время звучит голос дежурного по армии и его позывной:

– Метла-раз, вам следовать шесть-пэ, приказ «Клена». – Если не врут, то Красовский прилетел, или Вострецов и Земцов так заманивают. Но не подчиниться официальному дежурному по армии я не могу. Кладем левый вираж и пошли в Придачу, которая сегодня на коде называлась: 6-П. Уже на подходе услышал «Клена», который направлял группу штурмовиков, подчистить за нами остатки. Так что никто не врет. Настя, услышав Красовского, надулась и что-то зачиркала карандашом на листочке. Заход без коробочки, стоянку указывают ближайшую к КП. Зарулили, остановили движки, навстречу – целая делегация. Чуть в стороне, у завода, четкая паника! Люди носятся туда-сюда, что- то грузят в самолеты, которых набилось на аэродроме много. Пытаюсь доложиться начальству. Но Степан Акимович, в который раз, лезет целоваться. Ну, не люблю я, когда меня мужики целуют! Уж лучше бы просто руку пожал! Рядом в нетерпении стоял еще один «целовальщик». Как от него «Шипром» несет. Рад знакомству, товарищ Ватутин! Этот хоть гладко выбрит и в губы не целует. Все ж таки в первый раз видит.

Из машины вытаскивают пленки и сразу заряжают новые. Значит, ареста не будет, что радует. Земцов стоит рядом, ждет своей очереди, никогда не видел его улыбающимся и очень довольным. Девчонкам из моего экипажа и Лилиного везет, их сразу везут в столовую на взлетный завтрак, а мне, как старой лошади, завтрак не положен, видимо. Меня тащат за собой на КП, чтобы высосать из меня всю информацию. Ватутин обстановку оценивает не совсем верно, точнее, совсем не верно. Он считает, что целью Гота и компании является Воронеж и Москва.

– Да нет, окружение и уничтожение сил нашего и Юго-Западного фронтов. Его ближайшая задача: окружение 38-й армии и взятие Белгорода. Дальше он соединяется с Паулюсом, и вместе идут на Волгу. Вот так мне видятся перспективы. Уж больно шустро он вниз на юг ломанулся. Даже не попытался полностью взять Кшенск. Значит, нет у него цели на севере и востоке. Его интересует юг.

Минут сорок меня «допрашивали», потом вроде как в «отказ пошли», официантка взлетный завтрак притащила. Набил себе рот украинской колбасой с молочными огурчиками, сейчас «корнишонами», и запиваю кислым вчерашним молоком, кто не знает: это – кефир. Или простокваша. Иногда киваю. Вроде как согласилась, а иногда мотаю головой, дескать, «думалку» включи! Все, поел. Для всех – поела! Я же ужинал в 20.15, да еще летал. Закинул хрустящий огурчик в рот и, продолжая его оприходовать, поднялся и сказал:

– Исповедаться хочу! – и смотрю на Земцова.

– Я тебе что, поп, что ли? – возмутился старый чекист.

– В некотором роде, Родион Николаевич. Грехи отпускаете! – тот улыбнулся и игру принял.

– Кайся, сестра, кайся. И господь тебе поможет! Грешна, сестра моя? – и он изображает святошу.

– Грешна, батюшка! Горючее, боеприпасы, большую часть компонентов для «зажигалок» я слямзила. Вот так. Не давали, ироды, а Степан Акимович нас для такого случая и соорудил. Врала, каюсь, изворачивалась, писала подметные письма, в виде отчетов. Единственное, что может меня оправдать: масло подсолнечное нам колхозники подарили, без упоминания, куда мы можем его потратить.

– Грешна ты, сестра! Но покаяние принять не могу! Сам грешен! – ответил Земцов и протянул мне приказ по армии, в котором надлежало меня арестовать и допросить насчет уничтожения мостов в Кшенске. Зенитчики высмотрели, что самолеты, разбомбившие мосты, имели красные звезды и были похожи на Пе-2. Еле упросила отдать мне на руки эту бумажку! Пришлось целовать его в щечку. Теперь она у меня: три подписи «За», включая Земцова, и резолюция Ватутина: «Приказ отменяю, ходатайствовать о представлении к званию Героя СССР». Так, с ошибкой, и написано. И число: 12.07.42.

Глава 12

Изделие «103ум» к серийному производству не рекомендовано

Днем было еще три вылета, но тепереча не то, что давеча: Красовский прилетел не один. Они с Ватутиным принимали новый фронт, который выдвигается в нашу сторону и усиливает Брянский. 15-я воздушная влилась во Вторую, и с ходу они включились в работу. Колонну, шедшую от Тима, несмотря на возобновление работы 8-го корпуса, мы тоже раздолбали. Может, не так эффектно, как первые две, но вместе со штурмовиками, в ноль. А два вылета пробивали проход на соединение и деблокаду 40-й армии. В проход вошла 5-я танковая армия Лизюкова, и фронт двинулся вперед. Наступали медленно и неумело, но подошли к Харькову. И Третий воздушно-десантный корпус с воздуха и земли взял его. Мы же, 589-я ОРБАЭ, в основном работали по немецким аэродромам, мешая Рихтгофену использовать его мощь на полную и восстанавливая утерянное за день равновесие в силах. Наши истребители всё ещё уступали немецким. Неэвакуированная часть Воронежского завода доработала напалмовые бомбы, их стало можно бросать с высоты. Там же на заводе освободившееся оборудование было задействовано для выпуска ламинарных крыльев для остальных «пешек» дивизии. Все поврежденные «Пе», стоявшие в Хренищах, мы отремонтировали, и 209-й полк перевооружили на них, с отводом в ближайший тыл. Дивизия полностью перешла на Пе-2. Александр Иванович и КБ Туполева во главе со Стоманом, который и занимался в свое время «103у» машиной в 40-41-м годах и лучше всех знал ее, и довел машину до принятия в серию, закончили ее переоборудование и модернизацию, и выкатили ее на поле. Я матерился и ругался в душе, видя, что они ее испортили: вместо сплошного предкрылка от двигателей до законцовок стояло два коротеньких на самом конце крыла и отсутствовал предкрылок на центропланном участке. Флаттер – обеспечен, и затрудненный вывод из пикирования. Для чего сделано? А чтобы у товарища Метлицкой не было повода говорить, что машина – ее. Я тоже хорош, за фронтовыми делами в ангар почти и не совался. Выговариваю все двум идиотам, смотрю, а Путилов хитро улыбается, гад. Спрашиваю, чему он лыбится?

– Я, товарищу Стоману говорил все то же самое, в несколько более жестком оформлении. Вторая пара плоскостей и центропланных накладок существует. Но товарищи Туполев и Стоман настаивают на том, что первые испытания машина пройдет с доработанным «совместным» крылом. А затем состоятся испытания, – и тут он сказал то, чего так боялись кабэшники: – Вашего крыла, товарищ Метлицкая. Основания для такого решения есть: машина с вашим крылом еще не прошла продувку. А насчет винтов, это я не дал их поставить. Они не позволят взлетать машине с таким маленьким предкрылком.

На этой машине я взлетать не собирался, поэтому посмотрел, как она сделала круг и посадку. Александр Иванович попросил Стомана уведомить его об окончании летных испытаний. И машина улетела в Москву в НИИ ВВС. Мы проследили, что заявка на вторые испытания легла на стол Петрову. И на нее легла резолюция: после завершения комплекса испытаний вернуть в ЛИС завода для проведения заводских испытаний. В общем, детство у машины обещает быть сложным.

Из Москвы она вернулась быстро, но с замечаниями по поводу сложности вывода из пикирования. Угол ей установили 40 градусов, максимальную перегрузку всего 6 g. Фактически это превращало ее в обычный бомбардировщик. Тем не менее стояло: «Рекомендовать к серийному производству на Омском заводе № 166. Рассмотреть возможность установки двигателей АШ-82Ф». Александр Иванович, несмотря на вой Стомана и всего НКАП, послал их в другой ангар, где стоял «103В», снял все, включая и недоработанные двигатели, и установил все свое, мотивируя тем, что предварительно так договаривались, есть протокол, поэтому он, в личное время, помогал с переоборудованием. В середине августа машина была готова, и я забрался в нее. Меня попытались выгнать и заменить ЛИСовцем, но три первых полета сделал сам. Недочеты – есть. Их даже больше, чем хотелось бы. Пе-3 мы довели лучше, но если вспомнить первую «птичку», то это небо и земля! Без бомб это был скоростной высотный истребитель, причем с весьма неплохой маневренностью. С двумя тоннами бомб – отличный скоростной бомбардировщик, превосходящий «мессер» и по скорости, и по высотности. «Фоккер» с метанолом мог достать по высоте, требуется дорабатывать нагнетатели и регулировку смеси, но проигрывал в скорости, если машина шла без внешней подвески. А Ту-2М, которая «рекомендована», была утюг утюгом. Что сильно не понравилось, на выводе чувствовалось, что корпус хлипковат. Требовалось усиление, и мы всерьез заговорили о титане. Как раз в это время промышленность выполнила наши заявки на титановую броню для Пе-3ВИР. Требовался новый корпус с титановым килем и стрингерами. Записал все в журнал испытаний и отдал машину в ЛИС. Через три дня ее отослали в Москву на испытания и продувки. Вернулась она оттуда быстро. Практически с теми же самыми ограничениями. Скорость возросла с 640 до 860 км/час на взлетном форсаже, но не более часа, в экономичном режиме – 750 км/ч, запрещено давать перегрузку более 5 g. Еще меньше, чем у Ту-2м. Туполев абсолютно точно подсчитал, чего ждать от чрезмерного скачка скорости, и рисковать практически серийной машиной не стал. Они быстренько плюхнули на нее АШ-82Ф и поставили на поток в Омске Ту-2, без всякого «М», зато с трехтонной нагрузкой, установку ламинарного крыла на машины этой марки признали нерентабельным.

Тут наши взяли Харьков, и на фронте воцарилось затишье, меня вызвали в Москву. Я получил разрешение лететь на «10Зум», она уже никого не интересовала, но числилась за эскадрильей управления дивизии. Приземлился в Чкаловском, хотя давали разрешение на Центральный. Но там глаз слишком много. Подошел к Петру Ивановичу Федорову, новому начальнику НИИ вместе с Русаковой. Русакова уже летала на «103-й», она не могла упустить возможность познакомиться с новой машиной своей ученицы.

– Машина, конечно, рекордная, по всем данным, но для массового производства абсолютно не годится, – резюмировал Федоров.

– А такой задачи и не ставилось. Это не массовый, а штучный и довольно дорогой товар. И этот планер не годится для нее. Этих машин и не требуется слишком много, и сажать на них надо опытных и хорошо тактически обученных летчиков, товарищ генерал. – Тут я схитрил и решил разменять свою раскрученность и отсутствие локаторов на серийных Пе-3ВИР и продолжил: – Ведь самолетами Пе-3ВИР вооружены уже более десяти ОРАЭ, но такой эффективности, как моя 589-я ОРБАЭ, никто не достиг. Так почему бы нам не использовать практически простаивающие мощности в Воронеже и не завершить модернизацию опытной «103-й».

– Для чего? Если менять корпус – поползет вес и ухудшатся характеристики. Бомбовая нагрузка упадет.

– Есть способ, вот проект. Нет только финансирования и не включены в план. – Генерал начал читать записку к проекту.

– Кхе, ты что, ну дали тебе немного титана по твоей просьбе, но его вон, американцы просят им продать, а это – валюта!

– В таком случае вы, товарищ генерал, валютная проститутка!

– Как-как ты меня назвала?

– Валютная проститутка! Вы что, верите, что эта дружба между нами и англосаксами надолго? Мы разгромим Германию, а они скажут, что это произошло только потому, что они нам помогали! А из этого титана, который они у нас хотят покупать, они наделают «В-29», с помощью которых они надеются победить японцев. А с японцами у нас – мир. Нет у нас титана, самим нужен. Это стратегический товар, и продавать им его ни в коем случае нельзя! Они – враги, и похлеще Гитлера. Нам они только старье продают! Прицелы с вычислителями – зажали!

– Стоп, какие-такие прицелы?

– А вы что, товарищ генерал, не в курсе, что на британских «Кобрах-К» стояли вычислители?

– Нет, а где эти самолеты и что такое вычислитель.

– Поставьте мою машину на козлы.

Через три часа упорного таскания самолетов разных типов перед носом моей «не родившейся» новой «птички» и последующего просмотра кадров фотокинопулеметов наших Пе-3ВИР, генерал понял, что союзники его провели. И еще как! Труд сделал из обезьяны человека! К вечеру обоснование для начала мелкосерийного выпуска машин было готово. И, тяжело вздохнув и выгнав нас всех из комнаты, он поднял трубку ВЧ. Затем выскочил из кабинета с горящими от возбуждения глазами, приказал Русаковой переодеваться, критически осмотрел меня, и, по готовности Нины Ивановны, мы выехали в Москву. Уже в центре мне сказали, кто нас ждет. Сашка, которая стала гораздо лучше владеть телом, попыталась ухватить меня за ногу, а я, честно говоря, малость остолбенел и потерял на некоторое время способность говорить. В наше время представить себе, что Президент запросто принимает какого-то начальника НИИ в срочном порядке, просто невозможно. Второй вопрос, который меня очень волновал, это то, что на вид я – абсолютная блондинка! «Das Drei В», «Blond, blauäugig und blöd», «Блондинка, голубоглазая и дура», – как сказал Лиле сбитый ею ночью, недалеко от Воронежа, немецкий барон. В этом мы абсолютно с ней похожи! Барон это выдал, когда вместо «сбившего его аса», ему показали Лилю и меня. Он заявил, что русское командование над ним издевается, и что эти две «3Б» к самолету-то подходят только строго в определенной позе. В общем, долго ругался. Это еще в начале мая было, Лиля училась, и я посылал ее вперед, а сам ее прикрывал. Мы еще известность тогда не получили, только зарабатывали ее. Это сейчас за нас «дубовые листья» к Железному кресту обещают, за каждую. Но делать нечего, стою у зеркала и привожу себя в порядок в нижней гардеробной Большого Кремлевского дворца. Я думал, что нас проведут в кабинет Сталина, но нас повели какими-то закоулками в кинозал. Перед этим Петр Иванович отдал несколько катушек с пленкой командиру НКВД. Нас посадили в полутемном зале и оставили одних. Сидели мы довольно долго. Где-то через сорок минут в зал вошли Новиков, Василевский и Сталин. Мы встали, но нам рукой показали, что можно сесть. К стойке слева от экрана подошел Петр Иванович, зажег маленькую настольную лампу, а появившийся «ниоткуда» командир НКВД поднял трубку на стойке и что-то тихо сказал. В остальном зале погас свет, появились кадры обычного воздушного боя: собачьей свалки, как их на западе называют. Федоров начал доклад:

– Товарищ Сталин, это съемки через камеру, установленную в кабине истребителя Як-7б, новейшего истребителя наших ВВС. Это учебный фильм, который мы сделали для обучения наших летчиков воздушному бою. Бой ведет Герой Советского Союза подполковник Горбко. К сожалению, он погиб через месяц после съемки. В фильм включены кадры его кинофотопулемета. Еще одна камера направлена на самого товарища Горбко. Поэтому мы можем видеть на некоторых кадрах, что он делает в момент атаки. Как видите, это последствия перегрузок, вот глаза совсем закрыты, здесь вираж, и он, наконец, видит противника в прицеле, стреляет, промах, противник маневрирует и уходит, опять маневры, уже другой противник в прицеле, стреляет, есть попадания, приходится прервать атаку, маневры, подходит почти вплотную, огонь, победа! Стоп! – командир, который помогал ему, позвонил в кинобудку, и с другого проектора начали показывать пленки, снятые в 589-й ОРБАЭ.

– Обращаю ваше внимание, товарищ Сталин, что специального фильма у нас нет. Это – нарезка из данных фотокинопулеметов женской разведбомбардировочной эскадрильи товарища Метлицкой. Ее самолет является личной модификацией обычного самолета Пе-3, это высотный истребитель-разведчик. Обратите внимание на дистанцию стрельбы и положение их самолетов! Самолеты противника видны в кольце прицела. Огонь! Попадание! Взрыв! Еще, еще и еще. Достаточно! Это сама Метлицкая, но может быть, у других получается хуже, и дело в опыте Метлицкой. Это восемь других летчиков, имеющий меньший счет, чем сама подполковник Метлицкая. Самолет в кольце, огонь, попадание, противник сбит.

Всего эскадрильей сбито более двухсот немцев. Не считая подбитые и не засчитанные машины. Свет, пожалуйста. Абсолютно не желая уменьшать степени заслуг товарища Метлицкой, следует признать, что налицо полное превосходство прицелов, используемых истребителями Пе-3 ВИР перед обычными. Вы согласны, товарищ Сталин?

– Согласен, но почему эти прицелы только на самолетах товарища Метлицкой? Почему они до сих пор не на вооружении всего нашего ВВС. Что скажете, товарищ Метлицкая? – обратился Сталин ко мне.

– Эти прицелы и вычислители к ним я обнаружила на свалке в НИИ ВВС на двух разбитых «Аэрокобрах Р-39к», переданных британской стороной нам для испытаний в декабре 1941 года. С разрешения бывшего начальника НИИ ВВС генерал-майора Петрова я готовила новую модификацию самолета Пе-2ВИР, высотного истребителя-разведчика. Заинтересовавшись подвижным кольцом прицела, кнопками с цифрами на прицеле и, пройдя по приводам, обнаружила неизвестное устройство. Забрала с собой в Воронеж. Разобралась с устройством и установила на два самолета Пе-2ВИР и Пе-3ВИ. Прицелы – ночные, а мы работали в то время ночными истребителями ПВО и ночными разведчиками. Выяснила, куда была направлена партия первых «кобр», оказалось, что в Баку. Организовала командировку туда инженера эскадрильи. Выяснилось, что серийные самолеты, поставляемые фирмой «Белл», приходят с аналогичными прицелами, но без вычислителей. Он не поставляется. На свалке в Баку собрали еще семнадцать прицелов с вычислителями. Пять еще нам прислали из Баку, когда списывали оставшиеся британские «кобры». Два прицела и вычислителя сейчас находятся в Уфе и в Свердловске, в Уфе доктор физико-математических наук Лаврентьев готовит аналогичное устройство, но всеракурсное. Этот прицел – одноракурсный, позволяет стрелять только вдогон три четверти. Он предназначен для самолетов, сопровождающих бомбардировщики. С других положений он не работает, почти.

– Что значит почти?

– Есть способ, разработанный мной, позволяющий стрелять с предустановленной дистанции с ракурса одна четвертая. То есть навстречу цели. На нескольких кадрах это видно.

– Товарищ Федоров! Необходимо срочно заказать эти устройства в Америке. – Тут Сталин увидел мою ехидно улыбающуюся мордашку. Выглядит это довольно мерзко. Я таким образом отгонял уж слишком назойливых ухажеров.

– Вы что-то хотите добавить, товарищ Метлицкая.

– Американцы не хотели и не хотят передавать эти технологии в СССР. У них есть отличный гиростабилизированный бомбардировочный прицел. Они его даже британцам не передают. Есть отличный торпедный автомат стрельбы, позволяющий попадать с больших дистанций и не решать вручную торпедный треугольник, но если попросить их продать их лодки, или В-17, то они придут сюда без этих приборов, товарищ Сталин. Это самый большой секрет Америки: механический аналоговый компьютер, вычислитель. Прицелы попали к нам случайно, и после каждого визита американской делегации в Баку в 129-м учебном полку обязательно что-нибудь случалось. Часть вычислителей была повреждена, но основной способ был гораздо проще, товарищ Сталин. Их просто меняли между машинами. Эти приборы выпускаются парой и под номерами, и только парные приборы работают правильно. Инструкций к ним не присылалось. Специально этим интересовалась. Поэтому не стоит демонстрировать наш интерес к нему. Судя по письмам из Уфы, скоро у нас будет свой вычислитель. Особенно если немного помочь товарищам. И еще, на 339-м заводе заканчивают работы по подключению данного прибора к радиолокатору. К концу месяца радиолокационный дальномер к этому прицелу у нас будет, товарищ Сталин.

Сталин удовлетворенно покачал головой, заканчивая писать что-то в блокноте, а потом, хитровато прищурив глаза, спросил:

– Неужели так просто сбить самолет с такой дистанции? Выстрелил-попал, полетел дальше.

– Прицел?.. Да он ничем таким особенным не отличается, он только переносит точку прицеливания автоматически. Собственно, это оптический снайперский прицел, если чуть упростить, для стрельбы по движущейся цели. Все остальное зависит от снайпера, остроты его зрения, искусства удерживать на цели марку. Перед этим необходимо решить кучу задач: обнаружить противника раньше, чем он тебя, занять максимально выгодную позицию: выше и сзади, спикировать, чтобы иметь скорость много выше, чем противник, зайти в мертвую, не просматриваемую, зону, и лишь тогда открывать огонь. Мои девочки всему этому обучены, на наших самолетах стоят совершенно иные двигатели, чем у большинства летчиков, установлены локаторы «Гнейс-1м», уровень стрелковой и пилотажной подготовки у них много выше среднего. Это – элита ВВС: летчики-ночники, а не наспех подготовленные пилоты по принципу «взлет-посадка». Поэтому, товарищ Сталин, вам и показалось, что это – просто. Когда работу выполняет мастер, это всегда красиво и легко смотрится.

– Это хороший ответ, товарищ Метлицкая. А что за моторы стоят на ваших самолетах, а то идут постоянные жалобы летчиков на наших моторостроителей.

– М-105ПФК, с турбокомпрессором и трехступенчатым нагнетателем. Только мы их дорабатываем у себя в ПАРМе по специальной программе. Прямо с завода двигатели на машину не идут. Они слишком тяжелы и имеют множество недоделок. И дело, товарищ Сталин, не столько в самих двигателях, сколько в нефтехимии. Дальнейшее повышение мощности ограничено физико-химическими свойствами смазывающих масел. Вот здесь собака и зарыта. Мы используем минеральные масла, а Америка и Англия перешли на полусинтетику и синтетику. Пока у нас хорошие отношения с ними, надо бы Shell 20–40 научиться делать. Тогда обеспечим рывок мощности. И редукционные масла не забыть.

Карандаш в руках Сталина не забывал вслед за этими словами ставить какие-то отметки в блокноте.

– Вы сказали, что на ваших самолетах установлены локаторы, но наша промышленность еще только разворачивает их производство.

– Да, на восьми машинах установлены доработанные «Гнейс-1М», выпущенные НИИ-9 в сороковом году группой ученых под руководством умершего ныне профессора Бонч-Бруевича. Мы помогли товарищу Тихомирову попасть обратно в Ленинград и вывезти оттуда оборудование для их производства. В знак благодарности он привез нам опытные образцы. И сейчас, по нашей просьбе, работает над созданием первого в мире радиолокационного прицела с вычислителем.

– Мне нравится ваш подход к делу, товарищ Метлицкая. Мы должны опираться на новейшие научные разработки, чтобы победить нашего противника.

Здесь подключился вновь Федоров:

– Собственно, товарищ Сталин, вторым вопросом и стоит создание опытной серии самолетов, специально построенных для летчиков высокого класса. Товарищами Метлицкой и Путиловым был модернизирован самолет проекта «103у», он прошел заводские испытания и испытывался у нас в НИИ. Самолет в серию мы не пустили из-за недостаточной прочности корпуса. Самолет – рекордный, достиг горизонтальной скорости в 860 км/ч, и имеет маршевую скорость 750 км/час с двухтонной боевой нагрузкой. Причина недопущения его в серию: относительно малые допустимые перегрузки. Товарищ Метлицкая предоставила проект усиления продольной прочности самолета практически без увеличения его массы. Но для осуществления этого проекта требуется вот такой материал. – Он достал лист титановой брони для Пе-3ВИР с застрявшими в ней пулями. Они испытывали ее у себя в тире. И, держа его кончиками пальцев за край, протянул его Сталину.

– Что это?

– Это лист кованой титановой брони, которая устанавливается на самолеты эскадрильи Метлицкой. Это пока лабораторный экземпляр, массово такой материал не производится.

– Титан, титан, титан… Белила! На поставках пигмента для которых настаивают американцы! – воскликнул Сталин.

– Именно так, товарищ Сталин! Но и здесь они хитрят! Им нужен титан, а не краска!

– Вот стервецы!

– Мы принесли техническое обоснование для создания такого самолета. Его прототип стоит у нас на аэродроме.

– Какие у него двигатели, товарищ Метлицкая? – снова обратился ко мне Сталин.

– Безредукционный АМ-37ТК.

– А кто его производит?

– Наш ПАРМ. Вот наш самолет. – Я достал фотографии «птенчика».

– Почему такие странные винты?

– Мы подходим к звуковому барьеру, товарищ Сталин. Для достижения такой скорости понадобилось форсировать до 1600 сил каждый из двух двигателей, перевести их на масло, поставляемое по ленд-лизу, о котором я говорила, изменить количество оборотов винта, убрав редуктор. И сделать такие вот винты, которые могут работать на повышенных оборотах.

Увидев, что Сталин внимательно рассматривает фотографию, я произнес жалобным женским голоском:

– Мы не просим большую серию, и титана там требуется триста килограммов на машину.

Из кинозала мы вышли с подписанным обоснованием. НКАП и НИИ ВВС, Воронежскому заводу предложено доработать «10Зум» и создать мелкосерийный самолет на его основе.

Спал я в Чкаловском на аэродроме в комнате отдыха Нины Ивановны, как в феврале, когда все это только начиналось. Утром меня предупредили, чтобы с аэродрома ни ногой! А меня же вызывали в Москву, но я еще не доложился о прибытии. Нашел телефон дежурного по штабу ВВС, позвонил туда и доложился о прибытии. Тот передал мне все то же, уже слышанное мною, приказание, содержание которого я уже знал. Делать нечего, зато все спортплощадки мои! Выкупался в бассейне после занятий, сходил на обед. Скучно! Терпеть не могу ждать неизвестного. Опять Новиков, Василевский, Шахурин и Сталин, приехали осмотреть машину. Вокруг собралось довольно большое количество летчиков: полеты прекратили. Новиков спросил, почему нарушаю и прилетел один. Поинтересовался, где Настя. Оказывается, он ее помнит. Я сказал, что по существующим наставлениям «10Зум» – истребитель-бомбардировщик, и минимальный экипаж у него один пилот. Так что чист. Попросили взлететь, Новиков уселся за штурмана, а Федоров пошел стрелком-радистом. И нижним стрелком забрался Федоров. Сделали круг над аэродромом, я выполнил несколько горизонтальных фигур над площадкой, демонстрируя именно истребительные способности машины. Сели, вылезший из машины Павел Федоров сказал, что летать стрелком на такой машине все равно, что тигрицу целовать. Чуть не стошнило! По самой машине у Сталина вопросов не было. Его уже больше интересовал новый самолет, эскизы которого он привез с собой.

– Вы считаете, товарищ Метлицкая, что товарищ Путилов справится с этой работой, или все- таки подключить дополнительно людей из других КБ, как мне советует НКАП.

– Инженер Путилов давно работает в авиапромышленности и хорошо знает наши требования. Именно Отдельной разведбомбардировочной эскадрильи. После него переделывать машину не придется. Очень много сил и времени уходит на переделки. Я ведь командир дивизии, и времени у меня в обрез. Воевать требуется, а не согласовывать несогласуемое.

– Я с вами согласен, товарищ Метлицкая. Мы будем контролировать создание этой машины. – Он повернулся и пошел к машине. «Я на крючке!» – подумалось мне, и только Сашка неизвестно чему радовалась! На следующий день в Доме Советов получили вторую Звезду, всем поулыбались и улетели. В гостях хорошо, а дома – лучше!

Глава 13

Я была навеселе и летала на «метле»

Дома выяснилось, что «эффект волшебного пендаля» уже достиг Воронежа. У завода новый «хозяин». Зовут его Володя, а фамилия у него Челомей. Работал он ранее в ЦИАМе. Он приволок уже два новых двигателя АМ-38ТК мощностью 1800 сил для нашей будущей божьей коровки. Кроме него, на заводе появился «поп»: Николай Поликарпов. Ему отдали наполовину заброшенный завод. Но в первую очередь в фюзеляжном цехе заложили на стапеле новый корпус для нашей «девочки», как ее тут же назвали на заводе. Начали производить шпангоуты для нее, используя пуансоны ранее выпущенных «103-х». Зачем было загромождать цех, ведь балки-то не было, устроили какой-то долгострой, скорее всего, чтобы доказать нереализуемость проекта и закрыть его. Впрочем, я сильно ошибался в своих выводах. Еще не закончили делать первую серию шпангоутов и только подошли к хвостовой части, как привезли с Урала киль. Абсолютно охренев от такой скорости, понял, что нас подставили, и крепко: приказал поставить под переменную нагрузку. Балка переломилась через сутки. Какой-то умник применил аргон для увеличения выхода титановой губки. Написали об этом на Южноуральский завод, запретив применять этот метод. Нас, конечно, обматерили, но через месяц пришла-таки балка, в паспорте которой было записано, что при изготовлении инертные газы не использовались. Балка была на двадцать кило тяжелее, чем по плану, Но для первой машины решили не убирать «лишний» вес. Все это происходило в момент затишья на этом участке фронта, поэтому удалось выкроить время для машины и выкрутиться из довольно неприятного момента, под который нас подставила промышленность. Для всех тогда существовал план и премии за его перевыполнение. А свойств материала почти никто не знал. Начали собирать фюзеляж, который постепенно обшивался дюралем, заполнялся узлами и механизмами. Заложили еще три машины. Серия тронулась с мертвой точки. Из Свердловска прилетел наконец Тихомиров и привез новые локаторы и радиолокационный дальномер. Вернул комплект прицела, который забирал у нас. Встреча с ним закончилась совершенно неожиданным образом. Он сделал мне предложение руки и сердца. Пришлось его огорчить, показав выписку из протокола комсомольского собрания, где говорилось, что комсомолки эскадрильи клянутся до конца войны не заниматься устройством личной жизни, что уход в декрет приравнивается у них к дезертирству. Виктор Васильевич поправил свои очки, внимательно прочел бумагу, смущенно пробормотал: «Извините, я этого не знал. У меня всегда вот так несуразно получается». Сильно покраснели оба и больше к этому вопросу не возвращались.

Еще одну неприятность доставила Лиля. Она принесла рапорт с просьбой перевести ее в 790-й ИАП. Туда же попросилась и еще одна девушка, на которую я возлагал большие надежды: Катя Буданова. Это ее подбили над колонной. Когда я спросил Лилю, почему она уходит, она, немного помявшись, сказала:

– Я не могу и не хочу выступать в роли убийцы. Это выше моих сил. Так действуют только гитлеровцы. Они так охотятся за нашими.

– Ты абсолютно не права и совершаешь огромную ошибку, Лиля, идя в мужской полк. Наша задача, действительно, их убивать, для того, чтобы они не убили других. В тебе, скорее всего, говорит обида, что Майя водит группы, а ты летаешь со мной, хотя по результативности ты имеешь лучшие показатели. Но ты – чрезмерно увлекающаяся натура в бою. За тобой глаз да глаз нужен, чтобы ты не зарвалась. Поэтому я и не отпускала тебя от себя. Придерживала тебя в бою. Там тебя никто опекать не будет, и ты можешь погибнуть.

– Пусть так, но это будет честно. А так, приходится носить награды, которые я не заслужила сама. Мне их дали авансом. Сначала за мост, потом подводили к каждому сбитому и давали мне его сбить. Еще и Героя дали. Мне стыдно так поступать, так жить. Я – комсомолка и обязана поступать честно. Разрешите нам перейти в 790-й полк, товарищ подполковник. Мы подруги, хотим летать вместе.

– Вам не дадут этого, вы – готовые командиры звеньев или эскадрилий. Ну что ж, насильно мил не будешь, давайте рапорта.

Шестаков, конечно, с ходу поставил их на звено, а затем на эскадрильи. Через месяц я снял из- за спины Лили немца, и она вечером села у нас, отпросилась у Льва Львовича. Подошла ко мне и, не придерживаясь субординации, обхватила меня руками, разревелась, залив меня слезами с ног до головы.

– Чего ревем и сопли распускаем? Поздняк мятаться. Я тебе об этом и говорила. Для боя требуется точный и холодный расчет, а не комсомольский задор. Надеюсь, что впредь будешь не такой «сумасшедшей». Ты же командир эскадрильи! Не реви. Если хочешь, возвращайся.

– Нет, Александра Петровна. Я не вернусь, а вам – спасибо огромное, за такое, как говорят наши мужики, до конца жизни водкой поят. Там, конечно, тяжелее, и машины хуже, но это уже моя эскадрилья!

– Ну что ж, ты – взрослая девушка, расти и не забывай оглядываться.

Я оставил ее возле КП, к ней подбежали другие девушки и успокоили каким-то образом ее. Больше встретиться у нас не получилось. Ни в воздухе, ни на земле, а через некоторое время узнал, что ее не стало. Второго Героя ей присвоили посмертно.

А мы, в ноябре, собрали две первые машины. Одну отправили в ЦАГИ, ломать, вторую в НИИ ВВС. Получили 13 g, и без ограничения угла пикирования! Это была ПОБЕДА! Вот теперь эти двадцать «лишних» килограммов можно снимать! В декабре мои «закованные в титановую броню» девушки вырулили на старт. Вот теперь – «потягаемся», товарищ Адольф! Одна из машин носила имя «За Лилию Литвяк», еще на одной было выведена фамилия Кати Будановой. Девочки летели мстить. Наш путь лежал на Балтику.

Внизу лежала заснеженная земля, дивизия оставалась на Брянском фронте, и лишь 589-ю ОРБАЭ перебрасывали на небольшой остров в Балтийском море. Сейчас там, кроме полуразрушенных казарм, ничего не осталось, да снаряд 180-мм орудия на небольшом мемориале, посвященном защитникам острова. А тогда это был наш форпост в Финском заливе – Лавенсаари: там было построено около 200 пулемётных, 20 артиллерийских дзотов, более 450 убежищ для личного состава, установлено около 70 километров проволочных заграждений и свыше 5 километров противопехотных минных полей, и аэродром, на котором базировалась эскадрилья 4-го ГвИАП Балтийского флота. Вот в гости к морякам и прилетели. Перед нами поставили две задачи: аэрофотосъемки участка немецкой обороны в районе проведения будущей операции «Искра», и полеты на максимальную дальность, с целью убедиться в заявленной дальности самолета. У немцев здесь сидела «Зеленая задница», еще летом пересевшая на «фоккеры». Довольно сильный летный состав, который было предложено немного познакомить с нашей тактикой. В планах начальства мелькало и еще одно предложение, но все зависело от результатов испытаний. Перелет прошел без осложнений, садились ночью. Декабрь, темнеет рано, светает поздно. Так что секретность удалось соблюсти. Наш прилет вызвал легкий ажиотаж среди аборигенов. Нас поселили в хорошем глубоком бетонированном бункере, довольно долго мучили расспросами и довольно прозрачными намеками. Затем прилетел не кто- нибудь, а сам Новиков, ажиотаж среди местных ухажеров резко убавился. Поспали, завтрак, и мы первыми уходим в воздух, набирая максимальную высоту, так, чтобы «фоккера» на первом вылете не зацепили. До окончания работ по аэрофотосъемке их приказали не трогать, не нервировать. Приказ не совсем понятен, но они ведь не обсуждаются. Так что взлетаем на север, в сторону финнов, доворачиваем на Кронштадт и в набор. С нами, в качестве летнаба, пошел полковник Романенко, начальник авиаразведки КБФ. Они были заинтересованы получить такую машину. Сорокакратный стационарный бинокль позволял очень неплохо рассматривать местность. Летнаб управлял и двумя «кодаками». Еще одним управляла Настя. Анечку горластый Романенко совсем зашугал вначале, но потом, после включения в СКУ, разговоры, естественно, затихли. Финики подняли «харрикейн», но он быстро от нас отстал. Накрутили три круга по 800 километров. Стояла на редкость хорошая погода, нечасто встречающееся явление в этих местах в это время. Заявленную дальность 2750 км даем. После посадки в танках еще оставалось топливо. Но единожды машина немного нас попугала: чихнул один из двигателей. Теперь Василий Иванович раскапотил его в капонире и ищет причину. Немцы довольно активно реагировали на наше присутствие, но самолетов с такой высотностью у них не обнаружилось. Дразним дальше. В следующем полете включили на работу с землей радар и нашли много интересных металлических предметов в самых неожиданных местах. А дальность получается выше заявленной, расход на самом верху довольно сильно снижается, и обороты держим довольно умеренные, но вместо Мощного, пришлось уходить в Царицыно, где базировался учебный полк ВВС КБФ. На Мощный немцы выполнили за день семь налетов. Сюда перебрались и остальные девочки. Грузим РРАБ-3 на все машины по две тонны на нос. Не надо нам мешать! И в ночь уходим на выявленные площадки подскока у 54-й дивизии немцев. Нарву, Кейкино, Куземкино и Котельский навестили «бабки-ежки» и немного похохотали над ними. Довольно неплохо горело! Командованию понравилось, и нас попросили сработать на «бис» по двум аэродромам под Новгородом и двум под Псковом. И опять перебросили, теперь под Пестово. Это уже Калининский фронт. Так гоняли довольно долго, наконец, программа войсковых испытаний пройдена. Нашли и причину подчихивания моторов: несколько свечей оказались с уменьшенным сопротивлением. И на одном из режимов могли пропускать. Всю партию заменили. И мы опять сели на Мощном. Берем парные сотки, фотабы, заливаемся под самые горловинки, для нас расчищают еще сто метров полосы, и, ревя моторами на форсаже, уходим в черное небо. Винты аж звенят! Отрыв, шасси, чуть сбрасываю обороты, пошли в набор. Курс 203, высота 12 000. Включаю КС-1. Промелькнуло море, под нами заснеженные леса Эстонии, слева по борту белеет Чудское озеро, затем справа появляется Рижский залив. Он темный. Настя слегка щелкает линейкой, затем просит подвернуть на 207. Мордашка серьезная: так глубоко в тыл мы еще не летали. Да еще и на новой машине. Временами осматриваюсь радаром. Пока чисто. У Риги внизу появились самолеты, но пока они поднимались, мы уже ее прошли. Перехват не состоялся.

750 путевая… Не догнать. Чуть снизились, чтобы можно было снять маску и попить чаю. Скучнее всех Анечке, она там одна в двух лицах: и верхний и нижний стрелок. Четвертого человека не брали. Справа – запасная цель: мост через Пису. Но мы продолжаем идти курсом двести семь. Пройдено 950 километров, по нами Висла, и Настя привычно сдавливает мне плечо. Левый вираж, обороты в ноль. Теперь, главное, чтобы двигатели не переохладились. Андрей проходит вперед, он сегодня у нас осветитель. Я включил радар, работы посторонних радаров не обнаружил, выключил излучение. Слежу за курсом, высотой и температурой двигателей. Руки взмокли, в кабине даже жарко.

– У нас гости! – сказала Аня. – Отстают. Идут наверх к Андрею.

Немцы засекли по шуму его и пытаются перехватить. Ню-ню! Зашевелились столбы прожекторов. Андрей выполнил сброс фотаба и осветительной. Томительно считаем секунды. Рука Насти на плече опять сжимается. Валю машину на левое крыло, и мы в пике. В прицеле Пражский мост. Двухпутевой, старинный, длинный. Поправил машину, уложил нитку на вертикаль и открыл люк. Сброс! Вывод и отворот от луча прожектора. Сзади еще три машины успевают сбросить по двадцать бомб, затем Андрей дал остальным команду на вывод без сброса. Мост лежит! Мы активно маневрируем, уклоняясь от прожекторов и то там то сям вспухающих разрывов. Нашу атаку немцы проморгали! Вдруг заговорила кормовая установка. Нижняя.

– Прожектор! Пришлось бить! Шел на нас!

– Гости?

– Пока чисто! – у Анечки работает локатор. Я тоже включил обзор. Слева две машины есть, но далеко.

Вторая половина эскадрильи отработала левее по второму, Данцигскому, мосту. Успеваем набрать высоту. Вышли из зоны обстрела, стали собираться сами. Идем на запасную цель. Курс двадцать один, скорость пока ниже, 610, чтобы остальные подтянулись. Четверо уже в пятикилометровой зоне Аниного радара. Выровнял машину, набор закончил. Через 15 минут начали прибавлять, все собрались.

– Командир, у меня готово сообщение. – Это Настя. Реклама – это по ее части.

– Бог с тобой, стучи. – У АДД было принято давать отчет прямо «Самому». «Москва, Кремль, товарищу Сталину. 02.35 24.12.42. Поздравили Рождеством фрицев уронив Пражский Данцигский мосты Варшаве. Ваши бабки-ежки».

Хорошо еще про потери не указывает, чтобы не сглазить! Запасную цель закрыло облачностью, бомбы вывалили на правый пролет железнодорожного моста в Риге. Освещала мост и работала фотабом Женечка Егорова. Очень точно сработала. Мы вниз уже не ходили, те, кто пустыми шел. Сделали круг, отвлекая противника от пикирующей группы, и пошли домой. Садились в Лавенсаари. Нас тут же дозаправили и выпроводили в Царицыно. Через час, буквально по одному, уходили туда, так как начальство нервничало, так как в обратной телеграмме Сталин поздравил эскадрилью с большим успехом.

В Царицыно «разбор прыжков в сторону», присутствуют Новиков и Голованов. Делят шкуру неубитого медведя: кому должна принадлежать такая эскадрилья. Мне. Вопросы? На самом деле, уйти из армии в АДД выгоднее. Но мне пока не с руки оставлять свою дивизию, ПАРМ и завод. Отношения с новым начальством на заводе складываются пока неплохо, правда, с активизацией боевых действий это взаимная заинтересованность будет падать, но куда деваться?

– В чем причина успеха, как вы считаете, Александра Петровна?

– Да не готовы немцы, оборонявшие мост, бороться с пикировщиками. Мало низковысотных пушек. Привыкли, что их с горизонтали бомбят. А тут ночной пикирующий удар. Судя по тому, как метались прожектора, они искали нас наверху. Даже огня из кормовой установки не заметили. А когда заметили, было уже поздно. Вот только самолет этот, конечно, хороший, но неудобный. Устаешь сильно из-за того, что маску приходится все время носить. Но другой кабины пока нет, врачи не пропускают новую разработку. И противоперегрузочный костюм – тоже. Отвечают, что идут испытания.

– Но автопилот же есть.

– Есть, но спина и еще одно место устают. Кабина тесная, штурман еще может подняться и спуститься вниз, размять ноги, а пилот просто привязан к креслу. У стрелков немного лучше, но долго приводится в действие верхняя установка. И она требует разгерметизации, а это не самое безопасное занятие. В общем, надо дорабатывать конструкцию. Поэтому на слишком уж большие расстояния с подвесными баками летать даже глупо. Самый главный момент – пропадает: скорость. Так что, Александр Евгеньевич, это все-таки больше дальний истребитель, чем бомбер. И задачи у него больше оперативные, чем стратегические. Ну, вот освоили мы процедуру уничтожения мостов, это здорово, конечно, но действовать требуется меньшими группами. А нас, на два моста, аж двадцать штук послали. А меня к разработке операции почему-то не допустили. Странное решение.

– Ну, у нас в АДД так принято, что сколько есть машин, столько и посылаем. Учтем на будущее.

Ему отказаться от такой возможности уже сложно. Ведь его мастодонты по скорости не успевают частенько затемно назад вернуться, а мы за три с половиной часа обернулись. Все сделали и уже дома. Но судя по всему, глаз на машину он уже положил, так что серия, скорее всего, продолжится, а там, глядишь, и мои нововведения подоспеют: централизованный пост обороны, полная герметизация и тому подобное. Гальюн, наконец.

– Да, мы тоже считаем, что второй пилот этой машине просто необходим, но это здорово снизит его скорость. Сечение будет уже совсем другое. Так что будем настаивать, чтобы и в наших руках было такое оружие. А если мы вам, Александра Петровна, своих летчиков подбросим.

– У вас нет таких истребителей-пикировщиков. У нас в эскадрилье есть четкое деление: часть людей занимается истребительной практикой, часть пикировщики. У кого что лучше получается. Универсальных людей мало. Их требуется тщательно отбирать. Тогда успех будет немного ближе. Но меня сейчас больше волнует готовящаяся операция по снятию блокады. Успех будет зависеть от взятия Синявино и Мги. И нам потребуются зажигательные бомбы. И точно их укладывать. Причем с пирогелем, чтобы не гасли в снегу. Указания в ПАРМ я уже дала, скоро поступят корпуса подвесных танков.

Новый год встречали в Москве, всем летным составом эскадрильи. Александр Евгеньевич всех собрал и вывез туда, снабдил нас пропусками и приглашениями на празднование Нового года в Кремле. Еще одной новостью стала встреча «большой тройки» в столице, как раз перед Новым годом. И все лидеры были на этом сборище. Здесь же Раскова, так что Косенко там за всех один воюет. Вручили Летные кресты, один на синей, а второй на фиолетовой ленте. Кто вручал, не знаю, два каких-то генерала от «союзников». Выслушивать тот перевод, который произносил переводчик, было не интересно, как и демонстрировать знание английского. Узнав, что я летаю на высотном разведчике, американец залепетал что-то про «Лайтнинг». Покивав этим мужичкам головой некоторое время, мы с ними расстались. Вообще на празднике было довольно шумно, много пили, а я-то практически не пью. И без того две головы имею, одну свою, вторую Сашкину, которой такие сборища, в отличие от меня, нравятся. Каково было мое удивление, когда через два дня в Царицыно сел Р-38F-LO. Оборудованный «кодаком» одноместный разведчик. Его главная особенность была в том, что кабина у него хорошо отапливалась. Оказалось, что генерал мне его подарил. Вернее, распорядился подарить. Крыло у него было еще не ламинарное, видимо, позже додумались ставить. «Алиссоны» чахленькие, 1220 сил, но с неплохой высотностью, почти 12 километров. Маска дурацкая, сразу снимать и выкинуть, как на «Кобре». Вооружение – тоже «кобрячье»: пушка «Бендикс», и четыре «браунинга». Машина не очень понравилась: при исполнении почти любых фигур требовалось отклонять закрылок, что довольно резко снижало скорость. Но вместе с машиной пришли два подвесных бака на 1136 литров. Тут же сделали заявку на сто таких напалмовых бомб. Если успеют прийти к двенадцатому, то гут! Дело с поставками уже поставлено неплохо, и через день буквально позвонили аж из Багдада, что указанный груз отгружен в наш адрес. Пришлось Голованову брать на себя заботу о доставке этих пустышек в срок. Вешаем эту дурищу в бомболюк. Туда как раз лезет, и даже замки закрылись.

Глава 14

Войсковые испытания закончены

12 января началась операция «Искра». Наша 67-я армия форсировала на легких танках Неву, захватила плацдарм, войска 2-й ударной и 8-й армий начали наступление на Волховском фронте. Ход сражения я довольно хорошо помнил и точно знал, что у немцев очень мало танков, но есть рота 502-го батальона «тигров», всего шесть машин. Облачная и снежная погода в те дни только помогала нам. «Кошки» вступили в бой в районе поселка № 5 тринадцатого января. Ждем’с «мамонтов» из Мги. Двадцать стокилограммовок уложены. Взлетаем. Меня прикрывает Женя, после ухода Лили она мой постоянный ведомый. Она темноволосая, с довольно длинными волосами, крепышка такая, хоть и небольшого росточка. Очень хорошо держит перегрузки и очень внимательна. Я работаю локатором по земле, а Егорова – следит за воздухом. Двенадцать танков обнаружили на обратном склоне Синявинских высот. Я впервые попробовал новый РЛ-прицел в бомбовом варианте. Прошел два раза, сначала с одной, а потом и со второй стороны, атакуя из-за облаков. Очень хотелось посмотреть на результат, но решил не рисковать. Туда пошли «Илы». Правда, «тигры» им не по зубам, но хоть посмотрят. Докладывают, что да, танки, бомбы еще были, скоординировали со штурмовиками заход, ударили еще раз. Кричу по станции:

– Там должны быть большие, где они?

– Возле леса, – отвечают. А мне что, видно, где этот лес?

– От места падения моих бомб дай дистанцию и направление.

– А что, я помню, куда ты попала? Но это дальше, севернее.

Так, есть отметки. Кладу туда серию из четырех соток.

– Попали! – говорят. Навожу туда Женю, и вниз летит тонна пирогеля.

– Горят, три горят. Один прямым уничтожен.

Авиация у немцев практически бездействовала из-за плохой погоды, на поселок номер пять мы вывалили двадцать тонн напалма и потом прошлись еще раз уже мелкими бомбами, затем перешли к главному узлу их обороны – Синявину, досталось и Мге. Через сутки пал Шлиссельбург, войска соединились и взяли Синявино. У Колколово мы накрыли ротабами их тяжелую артиллерию. Мга горит, немцы отходят от нее к Ульяновке. Теперь наша цель – железнодорожная ветка, где немцы настроили кучу дзотов. Опять вниз летит пирогель, и оставшиеся в живых горные стрелки откатываются к Ивановскому. Бои за Ивановское длились трое суток. Мы помогали, сбрасывая напалм на железную дорогу. Под ней находились основные опорные пункты. Бомбить сам город не стали, поэтому продвижение шло медленно. Наконец, соединились с Ивановским «пятачком». И тут наладилась погода! Ветром раздуло облака, и появились «лапотники» и «фоккеры». Дескать: щаз все вернем!

Они шли уверенно к нашей переправе, туда, где сейчас стоят танки в виде памятника. Машин довольно много, под пару сотен. Видимо, всех из Новгорода и Пскова подняли. Высоту держат четыре тысячи. Наша авиация тоже практически не летала. Только несколько штурмовиков рисковали подниматься по такой погоде, но остальные стояли на «товсь», все. Поэтому как сумасшедшие сбиваются в стаи, выстраиваются и летят навстречу немцам. Мы десятью парами обходим их и, с разворота, заходим в хвосты немцам. Скорость! Открытый с дальних дистанций огонь подействовал на «фоккеров» магически. Строй рассыпался, «лапотники» остались «голенькими», а тут орда «яков», ЛаГГов, «харрикейнов», «киттихавков». Но мужички-немцы – тертые. Прижались к земле и пытаются атаковать всех снизу. Наблюдаем за ними, особо борзых отлавливаем. «Лапотники» до переправы не дошли, вывалили бомбы в Ладогу, и все вниз, домой. У «фоккеров» начался отход по топливу, а у нас – сезон охоты! Главное, не зарываться! Аккуратненько, деваться им некуда, все наши будут. Девчонки достреливают уже последние боеприпасы, собираемся и отходим, но нас сажают на Комендантском и сразу начинают обслуживать, причем плюнув на свои машины. По телефону орет генерал-майор Рыбальченко:

– Так их, ведьмочки, так их, милые вы мои! Прижмите им хвост! Они в Сольцах сядут!

Технари и вооруженцы работают просто в невероятном темпе. А нас кормят прямо у машин. Все, начинаем подготовку к старту. И, по четверо, уходим вновь в небо. Теперь наверх, на 12 000, и к Сольцам. Там остатки «лапотников» сели и тоже перевооружаются. Ударили с большой высоты совсем мелкими бомбами. Их самолеты хорошо видны в прицелах. Все, отходим, теперь идем в Царицыно.

Линдемана вызвали на ковер, сначала в Псков, а оттуда в Берлин. Совсем недавно его хвалили, присвоили генерал-полковника, наградили Рыцарским крестом, и вот сегодня фон Кюхлер обозвал его бездарностью, слушать ничего не стал, надулся, сложив руки на животе, и летит вместе с ним в Ставку. Отложив в сторону фуражку с меховыми наушниками, Георг Линдеман отхлебывает «Камю» из маленькой пузатой рюмки, которую услужливо наполняет его адъютант гауптман фон Хойер. Они давно вместе, и капитан прекрасно видит, что шеф не в духе, и ему хочется напиться. Гауптман и про себя не забывает, правда, из другой фляжки и без рюмки.

Генерал понимает, что от Петербурга необходимо отходить. У русских слишком много войск, и появилась авиация, которая работает через облака, как будто их просто нет. Его единственную надежду – роту тяжелых танков, русские разбомбили с воздуха и выжгли липким огнем. Двадцать шестой корпус понес тяжелейшие потери, и большая часть его тоже сожжена. Русские варвары нашли, как уничтожить деревоземляные укрепления, которые полтора года строила его армия. Бетон фюрер не выделил, почти. Все приходилось создавать из ничего. Повторилась картина, которую описывал опальный генерал Гот. Фюрер с огромной легкостью меняет командование при малейших неудачах. Гота обвинили в том, что он сорвал летнее наступление и погубил 4-ю танковую армию. Его обвинят в гибели 18-й. Но больше всего его раздражал раздвоенный подбородок сидящего наискосок от него в черном кожаном меховом пальто, расстегнутом до пояса, оберст-лейтенанта Ханнеса Траутлофта, командира 54-го ягдгешвадера, летчики которого не смогли сбить русские самолеты и не смогли предотвратить уничтожение всей 3-й штурмовой дивизии люфтваффе. У знаменитого командира дивизии по лицу блуждала улыбка, он не чувствовал себя ни в чем виноватым. В конце концов, они столкнулись с новым противником, и все более-менее объяснимо. Да и заслуги, которые он имел, его авторитет в Люфтваффе был непоколебим. И Герман Геринг не так прост, он не отдаст на растерзание лучших своих «птенцов». Несущий свастику в лапах орел свое «Я» еще скажет. Ханнес тоже достал плоскую фляжку, налил французский коньяк в ее крышечку, расплылся в улыбке и сказал: «Прост», глядя прямо в лицо будущему козлу отпущения. В Темпельхоффе их пути разошлись ненадолго. Одни поехали в Генеральный штаб, вторые в управление Люфтваффе. Рейхсминистр прибыл на огромном автомобиле, специально построенном для него. Белое кожаное пальто, отороченное черными соболями, в руках золотой маршальский жезл. Парадный мундир с огромным белым отложным воротником. Он любил одеваться и очень следил за своим гардеробом. Махнув жезлом при входе в приемную, он сразу улыбнулся вставшим и отдавшим честь двум командирам разгромленных дивизий.

– А, мои мальчики, уже прибыли!

– Яволь, герр рейхсминистр! – ответили подполковники Вальтер Хаген и Траутлофт.

– Проходите! Сделайте мне кофе с коньяком! – отдал приказание Геринг и прошел в распахнутую адъютантом дверь. Но не указал на отделанный золотом китайский столик, за которым обычно принимал отличившихся, а на высокие стулья напротив его кресла, так что разговор будет достаточно серьёзным. С шумом поместив свое огромное тело в заскрипевшее кожей кресло, министр авиации поднял со стола уже лежащие на нем отчеты обоих. Все, как обычно, сбито полсотни русских самолетов, но атака на переправу не удалась, на отходе понесли довольно значительные потери. Количество не указано.

– Мой мальчик! Насколько значительные?

– Шестеро.

– Хммм, а почему такой шум.

– Вернулось шестеро, и все пешком. Остальные – сбиты, и не вернулись.

– Опять Пе-3ВИР?

– Нет, это новые машины. Та же схема, тяжелые двухмоторники, более плоские, другие двигатели, значительно меньшие гондолы, у крыла переменный профиль. По данным радара в Пскове группа этих самолетов имела маршевую скорость на перегоне 750 километров в час. Они сели в Лавенсаари, но накрыть их там не удалось. Выполнили облет всего фронта под Петербургом и куда- то улетели. Мы пытались их проштурмовать на острове, но безрезультатно. В ответ они нанесли удары по нашим аэродромам подскока. Удары точные, и как всегда, кассетами. На внешней подвеске ничего не носят. По некоторым данным, из Риги, это они нанесли удар в Варшаве. В бою 13 января под Синявино отчетливо слышался женский голос и позывной «Метла-1». Насколько я понимаю, русские перебросили «ночных ведьм» к нам, и на новых машинах. Погоды в момент начала русского наступления не было. Но, господин министр, эти машины находились в воздухе постоянно, днем и ночью, и полностью контролировали поле боя, несмотря на снег и низкую облачность ниже ста метров. В этот момент высокой скорости не держали. Использовали только обычные бомбы и свои новые зажигательные бомбы, которые взрываются в воздухе. Но большей мощности, чем летом. При взрыве накрывается полоса до 500–600 метров по ходу полета сплошным пламенем, которое можно погасить только землей. А сейчас зима, солдаты пытались гасить снегом, но оно только сильнее горит.

– Как выглядит вещество?

– Пахнет бензином, липкое красное вещество, сильно пачкается и ко всему липнет. Прожигает даже броню.

– Ну, хорошо, с этим понятно, но что потом?

– Нас попросили во что бы то ни стало разбомбить переправу через Неву. Подняли все три группе 3-й штурмовой. А мы, как я уже говорил, понесли потери, когда пытались проштурмовать их аэродром. В общем, я смог поднять сорок две машины. Вполне достаточно, чтобы прикрыть мальчиков Вальтера. Построение – обычное: двенадцать машин – группа расчистки неба, тридцать – основное прикрытие. Облаков было довольно много, ветрено. Шесть пар выскочили из облака, спикировали и примерно с километра расстреляли всю группу, затем я обнаружил, что у нас на хвосте еще четыре пары и сбито четыре машины. Вальтер попытался догнать одну из пар, у него А-4 с форсажем. Но бесполезно, больше ста километров по скорости уступает. Они ушли наверх, а пока он гнался, его и сбили. Мы ушли вниз, в расчете, что они пойдут за нами и вступят с нами в бой. Они вниз не пошли, оставались наверху, лишь иногда помогая другим своим пилотам, пикировали и сбивали. Что удивительно, всегда бьют из мертвых зон. Не видно и не слышно, вдруг взрывы на обшивке. А потом у нас пошел возврат, а у них было много топлива и боеприпасов.

– Чем вооружены?

– Две пушки спереди внизу, в носу, и две в центроплане. Снарядов много.

– А оборонительное?

– Нижний пулемет я видел, меня из него и добили. У меня уже не было топлива, и я планировал. В общем, сесть никому не удалось. Шестеро приземлились в расположении своих войск с парашютом. Рисунок у них на носу веселый: лохматая седая старуха с носом крючком, сидит в ступе, обвешанной бомбами, и правит метлой.

Рейхсминистр отхлебнул уже остывший кофе, сморщился и надавил на кнопку звонка. Показал пальцем на всех и крутнул им. Принесли турецкий кофе и большие рюмки коньяку, все переместились на знаменитый белый диван и за китайский столик. Герман понял, что его люди не виноваты, и надо трясти конструкторов.

– Ханнес, дорогой, у тебя есть предложения? – спросил он истребителя.

– Нас осталось шестеро из того состава, с кем я начинал эту кампанию. Оптимальный вариант: закончить ее, даже приняв любые предложения русских.

– Он на это не пойдет! – мгновенно ответил Геринг. – Другие варианты!

– Курт летом показывал «кенгуру». Укомплектуйте нас ими, и мы попробуем разыграть свои козыри.

– Прозит!

– Прост!

– Прозит!

Они допили коньяк, и Геринг вызвал адъютанта. Кнопка вызова имелась и на «китайце».

– Оберста Траутлофта и его JG-54 направить Эхтердинген, передать им и дозаказать шестнадцать FW190 серии «В». Остальную часть гешвадера комплектовать в Гесау.

– Опять «щенками»?

Геринг недовольно поморщился, но взял себя в руки:

– Десятерых, Ханнес, я к тебе переведу. Но это – максимум. Насчет высотников я с тобой согласен, они все должны быть настоящими «гончими». Но довести остальных до этого состояния – это ваша задача, господин полковник. StG-3 отвести на комплектацию в Оршу… нет-нет, в Варшаву, Вальтер, переучиваться придется, комплектовать будем FW190D. Наш старичок «Штукас» больше не производится.

Все, кроме рейхсминистра, встали, щелкнули каблуками и вышли в приемную. Ханнес удовлетворенно получил приказ о повышении его в звании, командировочное предписание в Штуттгарт, представил себе еще раз грустную морду Линдемана. Проверил положение орла на фуражке и попросил младшего адъютанта вызвать ему такси. Конечно, летать на недоделанном произведении Курта Танка не сильно хочется, Но это меньшее из двух зол. А с «ведьмами» он посчитается!

А для Линдемана служба в немецкой армии закончилась. Пенсионер. Не имей сто рублей, а имей адекватного начальника, а тот спасал сам себя. Впрочем, ненадолго его хватило. Разработанные планы Генштаба СССР предусматривали полное снятие блокады Ленинграда. Эскадрилья отработала по всем мостам в тылу у Кюхлера, и лишенным нормального снабжения войскам пришлось отходить от города, о чем отлично знали и фон Кюхлер, и Линдеман, еще когда летели на самолете в Берлин 17 января. У группы армий «Север» реквизировали практически все танки, так как OKW решило поквитаться с четырьмя фронтами, отбросивших их от Харькова и взявших левобережные части приднепровских городов до Запорожья. Все танки стягиваются туда.

Глава 15

Воевать? Не бабское это дело, так что «с конфискацией имущества»

Уже в феврале мы получили команду перебазироваться в Воронеж. Здесь, на Северо-Западе, война близится к завершению, в случае отхода немцев от города, финны, скорее всего, из войны выйдут. Они с конца сорок первого года активных боевых действий не ведут. По меньшей мере в районе Ленинграда. По прилету узнали, что наши машины официально называются Ме-1п. Поликарпов сказал, что присутствовал на заседании в Кремле, когда решался этот вопрос. В ответ на претензии ОКБ Туполева, что это – модификация их Ту-2, Сталин сказал, что этот самолет сделали Метлицкая и Путилов, что окабэшные проекты «103у» и даже «10Зум» в серию не пошли. Что есть, конечно, общие детали у машин, и они используются при сборке новой машины и производятся в Омске. Но летно-технические характеристики новой машины не идут ни в какое сравнение с серийным Ту-2-АШ82ф. Поэтому ЦК и ГКО считают, что эта машина должна быть названа по фамилиям ее создателей. Что: «Это наша новая “метла”, которой мы выметем гитлеровцев и с территории СССР, и из Европы», – процитировал Сталина Николай Николаевич. Еще одна новость: 589-я ОРБАЭ переименована в 1-й гвардейский отдельный разведывательно-бомбардировочный полк авиации дальнего действия. Голованов имел гораздо большее влияние на Иосифа Виссарионовича, чем Новиков, и отобрал у него игрушку. Укомплектовывать полк будут аж до пятиэскадрильного состава. В общем, судя по всему, полк у меня отберут. Я же – командир 223-й дивизии. Сидим с Сашкой переговариваемся, которая считает, что Верховный Главнокомандующий всегда прав. И во всем. Что я – паникер и карьерист, и надо брать пример с мудрого решения вождя народов. В общем, либо привяжут к заводу, либо в клетку посадят и будут иностранным гостям показывать. В препоганейшем настроении потащился на ужин. Теперь ходить туда довольно далеко, дивизионные машины находятся в Курске, где базируется штаб дивизии. Настя и Аня живут теперь отдельно, у меня «своя квартира» от завода, уже с октября месяца, потому что постоянные посещения всех служб, как дивизии, так и ПАРМа, не давали девочкам даже выспаться нормально. Останавливается машина:

– Александра Петровна! Вам куда? Подвезти? – «Поп», собственной персоной.

Грустно улыбаюсь в ответ:

– Мне в столовую на ужин.

– Садитесь. А я с испытаний И-185-71. Вы его пробовали?

– Нет, и не рвусь.

– А что так, машина ведь замечательная. Мы ее еще и доработали по крылу. Очень неплохие показатели, и сегодня это подтвердили.

– Летать она будет, а чтобы воевать, там обзор менять нужно. Упреждение нужно брать, а цель под капот уходить будет.

– Но, Александра Петровна, у всех так, мощности и размеры двигателей растут.

– Но выход-то ведь есть. Можно заглянуть за капот. Одно время даже серийно выпускался.

Тормоза заскрипели. Он недоуменно уставился на меня.

– Как выпускался, и что это?

– Коллиматорный прицел для бомбардировки с пикирования, с удлинителем.

– И?

– Делаете его широкоугольным и ставите под капот. Летчик под капот должен заглядывать в основном для прицеливания.

– Александра Петровна, что вы делаете в ВВС, ваше место в КБ. Переходите!

– Мне уже предлагали. Ни за какие коврижки! Вы меня не довезли!

– Ой, извините.

«К черту! Как всё и все надоели с этими предложениями! Нам бы войну закончить, да побыстрее!» – подумалось мне. Наконец, приехали, захожу, а за моим столиком расположился командующий АДД. И здесь обошли! Рядом с ним сидит незнакомый мне летчик, который посмотрел на меня и что-то сказал Голованову. Тот поднялся из-за стола и изобразил широчайшую улыбку:

– Александра Петровна! Здравствуйте! Мы только что сели и вас ждем. Нам сказали, что вы будете на ужине.

Приходится изображать улыбку: он – генерал- полковник авиации, командующий АДД, которому предстоит передавать эскадрилью. Прищучить может – мало не покажется! Подхожу к столу, место мое не занято, табличка висит, на столе, кроме таблички, еще ничего нет. Видимо, не врут, меня ждали, так как тут же появилась официантка с фарфоровой супницей, вторая принесла посуду и столовые приборы для «гостей». Их за столом трое, знаков различия ни у кого не видно, погоны под комбинезонами. Девочки разливают харчо по тарелкам. Из-за ночных полетов у нас несколько смещены понятия обеда и ужина. Разговоры чисто ни о чем, в основном о последних новостях с Ленинградского фронта, где происходят главные события. После ужина последовало еще более интересное предложение: вылететь с ними в Москву. Пришлось встать и прикрыть раздвижную дверь, отгородившись от зала.

– Вас не затруднит, товарищ генерал, немного прояснить ситуацию. Я получила приказ о переименовании, дополнительном развертывании и о переводе части, входящей в состав 223-й БАП, которой я командую, в ведение АДД СССР. То есть у меня из дивизии забирают одну из самых боеспособных частей к вам.

Голованов немного сморщил нос и еще шире улыбнулся:

– А остальное зависит только от вашего решения, Александра Петровна. Я помню наш разговор в Царицыно и считаю, что полк никто, кроме вас, так подготовить не сможет. Но есть одно «но». Должность командира дивизии много выше должности командира полка. Со своей стороны, я могу сказать, конечно, что АДД подчиняется лично Верховному, начать загибать другие пальцы и приводить различные примеры: например, одним из экипажей у меня командует генерал-майор. Но он снят с должности комдива, он сам не захотел переходить на другую работу и остался в одном из полков в должности командира корабля. Я переговорил с товарищем Сталиным и предложил ему назначить исполняющим обязанности командира этого полка командира 223-й дивизии подполковника Метлицкую с присвоением ей звания генерал-майора. Полк будет решать особые и специальные задачи в составе АДД. Вам сохраняется оклад, вы повышаетесь в звании и готовите этот полк, который будет развернут в дивизию по мере подготовки личного состава и техники. Верховный Главнокомандующий согласился с моим предложением. Про себя лично могу сказать, что, находясь на службе в АДД, до сих пор получаю заработную плату, равную моему окладу в должности главпилота ГВФ. Она выше, чем та зарплата, которая назначена генерал-полковнику авиации. Собственно, я для этого и прилетел, чтобы предложить вам это. Но в Москву лететь в любом случае придется: представляться наркому обороны, так как звание генерал-майора имеет право дать только он. Он просил сказать вам, что очень бы хотел видеть вас на этом месте.

Делать нечего, пришлось съездить переодеться и забрать дежурный чемоданчик с формой. Вылетели обратно уже около 22 часов. Довольно быстро добрались до Преображенского. Затем на стареньком автомобильчике доехали до Кремля. Несмотря на поздний час, Сталин нас принял. Выглядел довольно бодро, правда, курил много и не обращал внимания на мои покашливания. Я выслушал его доводы, покивал головой и сказал:

– Я считаю эти выводы ошибочными. С большим трудом нам во второй армии удалось укомплектовать и обучить целую дивизию настоящих пикировщиков, способных пробить любую оборону противника и обеспечить наступательные действия наземных сил. С вашей помощью непосредственно, создать истребитель-бомбардировщик, у которого пока нет равных противников и который действительно в состоянии прикрыть действия этой дивизии. Да, бывшая 589-я в состоянии решать оперативно-тактические задачи на достаточно большом удалении от линии фронта, например, блокировать перевозки по Дунаю, посетить некоторые интересные районы в Румынии. Продолжить работу в Западной и Восточной Пруссии, сорвать транспортные потоки немцев на территории нашей страны. И действовать нужно сейчас, сегодня. Пока мы имеем преимущество. «Ме-1п» – машина дорогая и, что немаловажно, не имеющая пока аналогов в мире. Техсостав, служащий в нашей части, тщательно подобран. Контроль технического состояния находится на самом высоком уровне. Летный личный состав соответствующим образом подготовлен, кроме всего прочего, и психологически. У меня в прошлом году в линейную часть, пусть и «элитную», в полк к Шестакову, ушли две девушки-истребители, которые не смогли понять, что наша задача: выбивать наиболее подготовленных летчиков Люфтваффе. Наши цели – это мужички с белыми от отметок рулями направления. А с зелеными пацанами прямо со школьной скамьи должна справляться фронтовая авиация. Если что, и безопасно, то и мы поможем. Мы не можем ввязываться в свалку на тяжелых истребителях-бомбардировщиках. Да и права не имеем терять дорогущие машины. Косвенные признаки говорят о том, что немцы где-то готовят танковый кулак. Скорее всего, на юге, тем более что мы и АДД немного помешали сделать это на Центральном фронте, лишив их части мостов через Вислу и Варшавского железнодорожного узла, который неплохо обработала АДД в момент скопления поездов с боеприпасами. Выполнять совместно с АДД такие операции я считаю совершенно необходимым. Но назначение пикировщиков все-таки другое. Основными нашими целями должны стать скопления войск противника и их коммуникации: склады, ГСМ, опорные пункты обороны. Плюс – все, что касается Люфтваффе. Если мы уйдем из двести двадцать третьей, дивизия потихоньку станет обычной: потери в полках есть, аэродромы будут прикрыты хуже, и настоятельно требуется летающий командный пункт ВВС. Но почему-то все увлеклись непонятно чем. Я так чувствую, что скоро предложат охоту на «Тирпица» устроить.

Сталин заметно ухмыльнулся.

– Это не наша цель. Даже вылив на него несколько тонн пирогеля или положив ему прямо в трубу тонную бомбу, мы потеряем кучу машин, эти дела делаются с небольшой высоты, а мы практически не повредим его. А вот наши локаторы попадут к противнику. Товарищ Сталин, один осколок или пуля в летчика, и самолет – падает. Штурман не в состоянии и не имеет возможности заменить его. Место занято трупом, объем кабины такой, что не пролезть. Все отдано скорости. Поэтому увлекаться сильно не требуется. Я в своих девочках уверена, что любая из них сломя голову в ад не сунется. И постоянно над этим работаю. Мы должны заставлять гибнуть противника, а не погибать сами. Мы – ваша тяжелая рыцарская конница, которая обеспечивает победу пехоте. От тщательного планирования и контроля обстановки зависит все. Нам требуется самолет с большим запасом топлива. На котором мы установим РЛС не бокового, а кругового обзора, и мощные радиостанции, которые будут контролировать поле боя. В боях над Ленинградом нам пришлось исполнять эти функции. Это и дорого, и непроизводительно.

Многое из того, что я сказал, говорить, может быть, и не требовалось, но ИВС уже имел мнение и кучу «задач» под новые машины, придуманные фантазерами. Окрыленные успехами, кстати, чужими, они рвались в бой и желали обратить это дело на себя, совершенно забывая о том, что главным моим детищем была не группа девочек на «супермашинах», а пять полков обученных пикировщиков с доработанными машинами, с движками в 1420 лошадок и натренированными экипажами, отличным ПАРМом, двумя учебными эскадрильями. Все это удалось сделать за время затишья. Эта дивизия опрокинула наступление на Воронеж, эти мужики поверили в себя, девочек из 587-го полка заменяли мужичками, и теперь там в основном смешанные экипажи. Есть двенадцать девичьих, но летчицы там супер! Это мой резерв для ОРБАЭ.

– То есть, Александра Петровна, вы категорически против перехода в АДД. Я правильно вас понимаю? – спросил Сталин.

– Так точно, товарищ Сталин.

– Вы свободны, товарищ Метлицкая!

Я вытянулся, повернулся кругом и вышел. Вот влип! Я же без машины! Эскадрилью, конечно, заберут, но есть маленькая хитрость, чисто бабская! Фиг вы получите моих девиц! С таким настроением я добрался до Центрального и позвонил в Воронеж. Оттуда направили борт в Москву. С грехом пополам на Си-47 к утру был дома.

Мы все попали в ВВС в одно время, а следовательно, и проходили ВЛК в феврале-марте сорок второго. Нас отвели на переформирование и обслуживание. Поэтому через два часа после прилета мы все дружненько сели в тот же «Си» и через час сели в Харькове, где организована фронтовая врачебно-летная комиссия. Все самолеты раскапочены, и им меняют выработавшие ресурс двигатели. Одна, новая, с нами не летавшая, стоит на замаскированной площадке. Интерьер кабины – почти один в один с Ту-2, а вся учебная литература находилась в учебной эскадрилье дивизии под Курском. Летать мы учились на машинах с обычным винтом. Дело в том, что вся аэродинамика этого крыла рассчитана на заднее положение основных стоек. При переднем положении, из-за значительных автоматических предкрылков и резкого изменения стреловидности, возникал эффект «легкого шасси». Это многих летчиков поначалу вводило в ступор. Стоило на кочке неправильно среагировать рулем глубины и начать опускать хвост, передние колеса отрывались, летчик автоматически увеличивал угол атаки и поднимал кран шасси: привычка! Шасси сходило с замков, а парашютирующий самолет падал на живот. Взлетать требовалось чисто по прибору. Первые полеты мы проводили обязательно с обычными винтами, и на учебных машинах была сделана специальная полоса для посадки на живот. Менялись только винты.

Приехавшие архаровцы из АДД, «многотысячечасовые» асы, прочли манускрипт о посадках, где отмечена ее легкость, им, тысячу раз взлетавшим, ждать баб-инструкторов было «западло», тем более что нас, зеленых девиц, они в Царицыно видели, и сильного впечатления на них мы не произвели, ну максимум что-то между ног пошевелилось. Они прочли «молитву» и взлетели! Хорошо, что полоса на заводском аэродроме длинная! В Харьков с завода позвонил Путилов, пришлось прервать ВЛК, лететь в Воронеж, и после короткого уточнения, что допуск к вылету дал «новый командир полка», назначенный приказом главкома АДД, но полк не принявший, зафиксировать это в соответствующих бумагах о летном происшествии и отправить телеграмму товарищу Верховному Главнокомандующему. С указанием размера убытков от двух сломанных сверхзвуковых винтов и замены части титановых стрингеров нижней части фюзеляжа.

Реакция была мгновенной. 1-й гвардейский отдельный РБАП передавался 223-й дивизии из АДД. ИО командира полка назначалась полковник Метлицкая, с сохранением должности и оклада командира 223-й БАД. Мужики – они такие! Стоит поддразнить чуть-чуть и ущемить мужскую летную гордость.

В тот же день прилетело шесть «Митчеллов-эйч» с увеличенными топливными танками до 7540 километров дальности, оборудованных для полетов над морем. Из них предстояло соорудить ДРЛО. Загнали в ПАРМ, а в Свердловске для них готовили вращающиеся «грибы». В нос ставили вертикальную антенну, позволяющую быстро замерять высоту полета целей. В 1-й ГвОРБАП я отбирал летчиков из всей дивизии. К сожалению, приходилось резать по живому уже сложившиеся звенья. Часть людей подкинул Красовский, в основном это истребители. У нас в Воронеже состоялся и первый слет пикировщиков: из 15-й армии Пятыхина прилетела сборная «девятка» только что переученного 34-й БАП из 301-й дивизии. Довольно много «старых» летчиков, которые разбавлены двумя молодыми. Учились под Москвой на организованных Новиковым курсах, которые вел инспектор ВВС по штурмовой и бомбардировочной авиации РККА подполковник Полбин. Отучив переформировывавшуюся дивизию, он принял ее и отбыл с ней на фронт. Сам он тоже прилетел, показать сам себя и своих «орлов». Они базируются чуть севернее нашей дивизии. Балтфлот прислал «девятку» 12-го гвардейского БАП. Несколько армий не прислали никого. От нашей армии было шесть «девяток», две из которых из 223-й. Много пикировщиков прислал новый в нашей армии бомбардировочный корпус генерала Судеца. Слава о пикировщиках 2-й армии ширилась, и у нас появились конкуренты! Чтобы слишком уж не травмировать подрастающее поколение, от первого ГвОРБАП в конкурсах никто не выступал. Мы только покажем в самом начале показательное выступление и ночное бомбометание по мишени типа мост.

Кроме пикировщиков прилетело немного истребителей из других армий и два десятка «Илов». Они тоже работают с пике. Степан Акимович пару недель дневал и ночевал на аэродроме и полигонах. Всех достал, в том числе и меня. Полностью готовых машин у ГвОРБАПа было мало. Решили показывать только восемь машин и действия истребительной восьмерки. Для этого подняли три «девятки» Пе-2 из разных армий, и три «восьмерки» на Як-7б, Ла-5 и Р-39п их прикрывало. В общем – обычное построение при сопровождении. Низковысотные «яки» страхуют на выводе и наборе, непосредственно охраняют Ла-5, и «кобры» ловят охотников и помогают при необходимости остальным.

Я пошел ведущим, и мы показали три последовательные атаки на эскорт. Само собой, внешне это выглядело не очень. Летчики больше хохотали, что «девки на горшок забыли сходить». В разгар праздника я обнаружил посторонний самолет, который на высоте довольно шустренько полз к Воронежу. Запросил КП ПВО, на запрос получил офигительный ответ:

– Мы никого не наблюдаем!

– А меня?

– А где вы находитесь?

Дал пеленг, дистанцию и высоту.

– Нет, в этом секторе чисто!

Сменил частоту и передал:

– «Клен», я – «Метла-один». Обнаружена высотная цель курсом на нас. Предположительно высотный разведчик противника. Как поняли, прием.

– Я – «Паскаль». Этого нет в программе.

– Где «Клен»?

– «Клен» вышел.

– «Паскаль», я «Метла-один», цель – фактическая. Передайте «Клену»: ухожу на перехват.

А громкоговоритель дублировал все это на половину аэродрома. Через минуту-другую уже «Клен», а сзади слышны возбужденные голоса различного ранга, передающие куда-то какие-то матерные выражения:

– «Клен» на приеме! – Я повторил доклад. – Может, наш, аккуратно проверь! Перехват разрешаю.

На глазах у всей публики ухожу в набор на форсаже. Настя его разглядела: Ju-88s. Воспользовавшись информацией, что мы где-то на севере, немцы решили днем провести разведку. «Юнкерс» нас с Женей обнаружил. А у них основной способ отхода – пологое пикирование, на котором они делали все наши истребители. Заходим в три четверти, открываем огонь. Снарядам до цели довольно далеко лететь. Снизу незнакомый голос орет: «Кто ж так стреляет, чуня!» Потом, когда «юнкерс» горящим костром ломанулся вниз, и вспухло два парашюта из трех возможных: «Гляди, попала! Охххренеть!» Оказывается, с земли пошла на перехват целая восьмерка новеньких «кобр» из 4-й армии. Это они меня комментировали.

– «Клен», я – «Метла-один», работу закончила, целей больше не наблюдаю. Противник, Юнкерс-88-эс, упал за Раздольным на берегу Камышовки. Наблюдаю два парашюта, их сносит в сторону Трещевки.

– «Клен» принял, домой, Сашенька, домой! Молодчинка!

– «Комментатор», «Метле-раз»!

– На… приеме, я – «тринадцать»!

– Поучи жену щи варить! Научишься, прокачу на «метле». «Клен», «Метле-раз», идем на спуск, крыша не требуется.

– Принял, вам добро.

Через пятнадцать минут попали в буйные руки летчиков, которые качали два экипажа. И когда вечером показывали «фильмы», никто из них уже не смеялся, все поняли, что для них этот вылет кончился бы так же, как для экипажа «юнкерса». Нельзя недооценивать противника и упускать его из виду. Пока это подводит только немцев, но ничто не вечно под луной. Парни тяжело дышали – весь их почти двухлетний военный опыт просто кричал о том, что это опасно, очень опасно. Они привыкли к боям, к перегрузкам, но мысль о том, что у противника тоже могут появиться такие возможности, покоя им не давала. В зале зажегся свет. Лес рук, причем молчаливый.

– Сразу отвечаю на самый главный вопрос: у фрицев ничего подобного нет. Уйти от атаки можно, но требуется наблюдать за противником и не запускать его в мертвые зоны. Кто хотел узнать об этом, можете опустить руки. И главное: ближе к лету немцы на нашем участке пойдут в свой последний бой. Мои «бабки-ежки» будут с вами. Полк, по приказу Верховного, комплектуется и пополняется. И через 25 минут мы покажем вторую часть нашего показательного наступления. Сейчас две машины идут, чтобы атаковать мост на полигоне.

– Ночью?

– Конечно, это позволяет с минимальными потерями делать это. Пройдемте!

Все вышли из клуба, перешли через железную дорогу в северо-восточной части аэродрома. За небольшой рощицей начинался полигон завода, где пристреливали оружие «Илы». Там небольшой песчаный холм, за ним положили два пролета железного моста. Кто-то, очень слухастый, уловил шум винтов и двигателей машины, идущей на большой высоте. Принялись высматривать, машина шумела довольно громко и меняла звук. И тут сработал «фотаб». Пока все промаргивались, зажглась САБ-250, выбрасывая из себя новые и новые осветители, потом раздался сильный рев мотора уже за нашей спиной, и через несколько секунд грохнули взрывы. А по радио неслось голосом лучшей солистки Брянского фронта, командира бывшей 589-й ОРБАЭ, Тамары Иванищевой:

Растяни меха гармошка!

Эх, играй, наяривай!

Покатушки, бабка-ёжка,

Пой, не разговаривай!

Я была навеселе,

И летала на «метле»,

Хоть сама не верю я

В эти суеверия!

С придыханием, повторениями и невероятно высоким голосом. Затем сухо и достойно:

– Клен, я-Метла-четыре, цель поражена, в наборе! Прошу добро на посадку!

– Все, концерт окончен, цель поражена. – При свете САБа было видно, что оба пролета переломлены посередине.

Андрей и Тамара дружненько сели на аэродроме. Первый день сборов подошел к концу. Завтра работаем по дальнему полигону. Ко мне подошел молодой старший лейтенант:

– Тащ полковник! Я – тринадцать, гвардии старший лейтенант Покрышкин. Разрешите принести мои извинения за бестактное поведение.

– Извинения принимаются.

– Вы можете сказать, как вы это делаете?

– Пока – нет. Но, в общем, руками и головой. Так же, как и вы. Но из более удобного положения.

– И сколько у вас сбитых?

– Я не считаю, мне не доставляет удовольствия это делать. Но надо быстрее заканчивать эту войну. Она мне уже давно надоела. Это совсем не женское дело.

– Но у вас две Золотые Звезды!

– За Амурский мост и разгром четвертой танковой армии под Воронежем, лейтенант. Вы, когда отчеты пишете, считаете на штурмовке: сколько кого уничтожили?

– Нет, товарищ полковник, их никто не считает.

– Вот и я их не считаю. Зачем грех на душу брать.

– Здесь я с вами соглашусь. Разрешите вас проводить?

– Нет, у меня машина.

– Еще один вопрос?

– Да, пожалуйста!

– Я в авиации давно, с тридцать четвертого года, закончил Качу в тридцать девятом, воюю с сорок первого года, почти четыреста боевых, в основном на разведку. Шестнадцать сбитых и много незасчитанных.

– В разведке всегда так.

– Как перейти в ваш полк, на «метлы»? Очень заинтересовал меня этот самолет.

– Допуск к высотным есть?

– Сейчас нет, был, пока на «МиГах» летал.

– Хорошо. К ночным?

– Нет, в сорок первом начинали подготовку, но не успели закончить.

– Тогда – не пройдут документы.

– Вас понял! Разрешите идти?

– Да, конечно! – ответил я, сел в джип и поехал домой.

Глава 16

Немного о «тактике истребительной авиации на участке фронта»

Утром отменили полеты по погоде и опять собрали всех в клубе на тактические занятия. Александр Иванович, видимо, не успокоился по поводу отказа, принес с собой летную книжку, две толстые прошнурованные тетради, что-то прошептал на ухо Майе и сел рядом со мной. Он попытался сунуть мне в руки свою летную книжку. Но тут я воспользовался тем, что выгляжу женщиной, и протянул руку к тетрадям:

– А это что? – Он покраснел и засмущался, как будто его прихватили на ведении дневников, что было категорически запрещено в действующей армии.

– Ну, это так, некоторые мысли о боях.

Я-то знал, что в этих тетрадях находится наставление по тактике действий истребительной авиации сорок четвертого года.

– Посмотреть вашу летную книжку я не успею, слышите, меня в президиум вызывают, а вот это я возьму с собой почитать, чтобы скучно не было за столом. А вы Майю развлеките, она – истребительный комэск в полку.

Бесцеремонно забрав его записи с собой, удалился в президиум. Через некоторое время, после полковника Полбина (бывшего инспектора ВВС), слово предоставили полковнику Якушину. Непонятно было: почему ему, он не имел боевого опыта этой войны. Его опыт базировался на давно закончившейся испанской войне и чтении боевых донесений всех полков истребительной авиации РККА. Но видимо из-за того, что здесь собрался весь генералитет ВВС СССР, отказать себе в удовольствии выступить перед ним и показать свою значимость он не мог. Уж лучше бы предоставил слово своим же инспекторам. В общем, ничего нового начальник инспекции истребительной авиации не сказал. Я посмотрел на выложенные им схемы барражирования над участком фронта, схемы сопровождения и другую ценную макулатуру и, дав ему немного высказаться, поднял руку. До этого я демонстративно просматривал записи Александра Ивановича. Их я знал достаточно хорошо, в них уже существовали «ошибки», ибо техническую часть всей войсковой ПВО участка фронта он просто не знал. Это еще не применялось и находилось под всякими «запретами» и «грифами». Новиков обратил внимание на поднятую руку и остановил докладчика:

– Одну минуту, товарищ полковник! Вы что-то хотите сказать, полковник Метлицкая?

– Так точно!

– Говорите!

– Название нашей конференции «Новые тактические приемы авиации РККА на основе обобщения фронтового опыта». Нам предлагают в течение сорока пяти минут прослушать «Наставление по тактике истребительной авиации», подписанное к печати третьего марта 1942 года. Вопрос: куда делся опыт весны, лета и осени сорок второго? Я, правда, знаю на него ответ. Вот он! – я показал сшитые тетради. – Есть предложение заменить доклад полковника Якушина докладом старшего лейтенанта Покрышкина, это его тетради. А после его доклада прошу предоставить мне несколько слов для обобщения. Кто «за», прошу поднять руку.

Слушать «Наставление» никто не рвался, доска с мелом была. Пусть и не так красиво, как у штаба ВВС, зато по делу, и в течение полутора часов, с обсуждением прямо по ходу рисования схем. Видно было, что у старшего лейтенанта эти схемы были выстраданы и отточены в боях, так как он тут же на самом понятном для летчиков языке показывал, как выполняется тот или иной маневр. Живейшее участие в обсуждении приняли все командующие. Обо мне – забыли! Но кто ж им позволит! Когда посчитали, что все, пора завязывать с истребителями и переходить к штурмовикам, я опять поднял руку. Новиков сказал:

– Да-да! Кто за то, чтобы прослушать полковника Метлицкую, как она просила, хотя бы за то, что нашла очень интересного докладчика.

Леса рук не было, штурмовики рвались в бой, а остальные – перекурить.

– Может после перекура? – раздалось из зала.

– После перекура вы забудете, о чем только что говорили. Как сейчас забыли.

– Ладно, десять минут.

«Ха-ха! Десять минут!»

– Товарищи, в докладах не прозвучало ни слова о технических средствах обеспечения захвата господства в воздухе. От слова вообще. Как будто этих средств нет. Вы думаете, что без них удастся это сделать? Может быть, но сколько крови это будет стоить? Или вы считаете, что я такая глазастая и увидела этот «юнкерс». Или что служба ПВО района, кстати, мной организованная, каким-то чудом сообщила мне о нем? В каждой дивизии должен быть хотя бы один радиолокатор, обученные штурмана наведения, и в этом случае можно отказаться от барража, который устарел, и всех вас раздражает, а действовать с аэродромов подскока. Скажу чуть более: здесь на заводе сейчас собираются новые самолеты, предназначенные для патрулирования в ближайшем тылу и обеспечения контроля за воздушной обстановкой, связи и тому подобное. В каждой воздушной армии должны быть такие самолеты.

– Что за машина и какая техника стоит? У нас только РУСы и «Редуты», это не совсем то, чем можно пользоваться. Вот такая живопырка. Фиг, что разберешь! – сказал Новиков.

– Мы ставим их на «Митчеллы-эйч», а РЛС – модификация РЛС «Гнейс-1М», пока это «изделие 339-2».

– Показать сможете?

– Имеющим допуск «три нуля» и выше.

– Все командующие армиями его имеют.

– В таком случае не вижу проблем. И, необходимо уже сейчас озаботиться подготовкой специалистов для работы с этими устройствами. Курсы могут быть организованы у нас, временно, а затем в НИИ ВВС, там места больше.

Когда пошли «на перекур», то генералитет вместе со мной поехал в цеха, где переделывались Б-25. Там они впервые увидели «планшет»: большой кусок плексигласа с нанесенными дистанциями и градусной сеткой. Увидели малые маневренные планшеты штурманов наведения и бортовых штурманов, познакомились с режимом ретрансляции, все сделано на американских станциях, они легче и имеют лучшую помехозащищенность. Недоверчиво посмотрели на «гриб». Им показали, пока на пальцах, два режима работы: по земле и по воздуху. Затем командующие напали на Новикова, чтобы тот разрешил им посмотреть и «метел». Несколько машин стояли в соседнем ангаре и ремонтировались, точнее, проходили ТО.

– Внешне – Ту-2, только крыло другое. А нафига вот эта фигня тут налеплена?

Я, улыбаясь, ответил:

– Так надо. Сменим уровень доступа, расскажу. Как она летает – видели? Вот для этого.

– А винты! То-то они так ревут на взлете, мне еще вчера показалось, что с ними что-то не так. И какая у них скорость?

Новиков не выдержал:

– Нет, тебе что, не понятно? Со своим доступом «три нуля» ты этого знать не можешь, Гаврилыч. Подожди, будет и на твоей улице праздник. Пока на все ВВС это одна эскадрилья, отдельная, и подчинена она Ставке. Полк еще только формируется. Таких самолетов у нас мало. И полк будет подчиняться Ставке. Тут его у нас почти отобрали в АДД, еле отбили! А тебе все покажи да все расскажи! Заканчиваем экскурсию. Обедать надо, и люди нас ждут, вроде как дождь заканчивается, может, и полетать успеем. Полковник, вечером ко мне зайдите, разговор есть.

Тут он отвлекся на вошедшую в ангар Настю, расплылся в улыбке, галантно поцеловал ей руку:

– Штурман полка майор Афанасьева, самая красивая штурман ВВС! Эх, полковник, где вы таких набираете!

Ну, и пошло-поехало, из ангара генералитет удалось вытащить только вместе с Настей. Нас они усадили за свои столики. Напряженность, возникшая при показе техники, забыта, все распетушились, лысинки засверкали. Они накатили по рюмашке, несмотря, что собирались летать. Обед длился долго, вокруг уже бегали адъютанты, показывая, что перерыв давно кончился, и вышло солнце, пора на полеты. Я глазами показал Насте, что пора завязывать. Она спросила разрешения у Новикова, сослалась, что требуется организовать выдачу полетных карт.

Блестящие после недавнего дождя самолеты выруливали на старт и уходили в небо. Сегодня все показывали: как надо работать по земле с пикирования. Результаты каждого удара заносились в таблицы, туда же заносились и отклонения от цели или задания. Далеко не все работали снайперски. Довольно много мазали, но попадались и виртуозы. Я на всякий случай отмечал таких у себя в блокноте. Какая-никакая, а информация. Ведь многие из них впоследствии не смогли оставить мемуаров. После них оставались лишь холмики со звездой или три буквы напротив последней записи в летной книжке: НБЗ, ПБВ, НБВ, и сколько их было – одному богу известно. Если имена Покрышкина, Полбина и некоторых других сейчас известны, то остальные канули в вечность, прочертив последний дымный след в небе. Его разнес ветер и время.

У Покрышкина сейчас сложный момент в жизни: командует полком его недруг, а комиссар полка, который его спас от суда, болеет и увольняется по инвалидности. Только «господин случай», приведший его на подобную, но армейскую, а не всесоюзную, конференцию, где присутствовал «истец» известного скандального инцидента на бытовой почве, который не знал о том, что небольшая потасовка из-за мест в столовой вылилась в дело! Человек оказался порядочным и написал отказ от иска, который он не подавал, остановили расследование. В разных своих книгах Покрышкин описывает случай по-разному, видимо, «редакторы» поработали, делая акцент на разных деталях и разных людях. Но он еще и половины своего счета не набрал. Известность ему принесли бои над «Голубой линией» весной сорок третьего. Весна на носу, но 8-й корпус разбит под Курском и Харьковом, Тамань полностью наша, готовится Керченско-Феодосийский десант. Так что «отличаться» придется над ним. Что если его действительно забрать в полк, раз сам просится? Тем более что он специализировался на разведке, две трети вылетов за время первых двух лет войны. А «ночниками» не рождаются, ими становятся. После гибели Серова и Осипенко, несмотря на то что они сами нарушили правила тренировки, слепые и ночные полеты стали «табу». До этого это был обязательный элемент подготовки. Сейчас, в сорок третьем, летчики не разбиты по «классам», такое понятие просто отсутствует. Ночные летчики, в основном, сведены в НБАДы, вооруженные устаревшей техникой, которая днем летать не может из-за истребительного воздействия. Чтобы уменьшить потери, там вынуждены были перейти на работу ночью. Пикировщики Пе-2, с их слабой механизацией крыла и высокой посадочной скоростью, для работы ночью не очень годятся. Хорошо еще, что Ту-2 все- таки пошел в серию на год раньше. Ночью все бомбят с горизонтали или с пологого пикирования. Результаты последнего ничем в лучшую сторону не отличаются. А ночные пикирующие удары требуют очень высокой слетанности и согласованности действий. С точностью до долей секунды. А приборы того времени такой точности дать не могли. Приходилось уповать на индивидуальное мастерство. И его величество случай. Но для получения случайного результата требуется увеличивать количество попыток и нести потери.

Поэтому у Покрышкина не будет возможности сдать на самостоятельные ночные вылеты в его родном полку: они – «дневники», и ночью коротко, но отдыхают, а организовывать персонально для него стартовую команду и управление полетами Исаев не станет. В конце концов, у меня есть «Лайтнинг», которому заканчивают переоборудование: вместо старых «алиссонов» туда воткнули V-1710-111, новые, более эффективные, интеркулеры в обе балки, сняли две из четырех фотокамер, заменили оконцовки на ламинары. С центропланной частью пока возиться не стали, памятуя о бафтинге хвостового оперения. Установили «Гнейс- 1 м», сняв два пулемета. Зимой держал 14 200 по высоте и, как я уже писал, имел обогреваемую кабину. Из-за этого установить автопилот на него не удавалось, никак не могли справиться с уплотнениями: то клинили, то травили. Имея «штатный» истребитель, расположение приборов в котором было стандартным американским, взять на него переученного на «кобру» летчика было вполне объяснимым решением. Поэтому, когда он в третий раз подошел вечером после полетов, я его отвел в ангар с «Яппи» и сказал:

– На время переучивания и получения разрешения на ночные полеты будете штатно летать на этой машине, на разведку. Он у нас один, так что без ведомого. Входить будете в состав первой эскадрильи, с ее командиром вы знакомы. Если вас устраивает, я могу подписать вам рапорт и передать его по команде. И, если потребуется, нажать.

– Взглянуть вовнутрь можно?

– Да, эта машина секретна лишь отчасти.

Он сразу определил «секретную» часть оборудования.

– Как «кобра», по приборам.

– И двигатель похож, там сняты высотные нагнетатели и интеркулеры, здесь – стоят. Она более скоростная, высотная, но хорошо себя ведет только на высоте. Параллельно будете изучать и переучиваться на «метлу».

Он полез в планшет и достал рапорт. Я его подписал.

– Спасибо, Александра Петровна! Я побегу?

Он, прижимая планшет к бедру, побежал в сторону домов, где расположилась его часть. Как я и ожидал, Исаев ему сразу все подписал, но уперся Науменко! Который лишаться командира эскадрильи, пусть и ИО, да еще и прославившегося на все ВВС, не хотел. Пришлось собирать «большой совет»: подключать Красовского, а потом и Новикова. Перевод был оформлен, и довольный старший лейтенант вылетел на Кубань за вещами. Вернулся он не один. Вместе с ним приехала старшая операционная медсестра Мария, зарегистрировать брак с которой и добиться ее перевода во 2-ю воздушную он сумел.

– Александра Петровна, знакомьтесь! Это моя жена, Маша. Она будет служить в армейском госпитале.

– Могу устроить ее в медсанчасть полка. Так, наверное, будет удобнее.

– Ой, спасибо!

Их поселили в частном доме, и на следующий день Майя начала принимать у него различные зачеты. Оформили допуски, в общем, включился в полковую жизнь.

Не знаю, как для других, для дивизии конференция была как манна небесная: утвердили четырехэскадрильный состав всех полков. «Четверка» была несколько обрезанной, не шестнадцать, как у истребителей, а только восемь самолетов Пе- 3ВИ. Их задачей было высотное прикрытие истребителей сопровождения. То есть борьба с охотниками. К сожалению, пока на них не ставили РЛС и вычислители, массовый выпуск которых пробуксовывал, и раньше времени решили не рассекречивать технику. Но за счет высокой скорости пикирования они могли быстро сблизиться с парой охотников и отогнать или подбить ее. Плюс в полках повышалась «кислородная культура»: появилось достаточное количество людей и техники для обслуживания высотников. Теперь мы не были привязаны к своим только аэродромам и техникам. Перевооружаться стало возможно в любом полку. В 1-м гвардейском дела шли ни шатко ни валко, мы вернули все учебные машины и готовили экипажи для них. В цехах завода стояла новая серия машин, уже не четырех-, а трехместных. Убран гаргрот и верхний стрелок, удлинен бомболюк. Есть возможность подвешивать туда перспективную авиационную торпеду РАТ конструкции Г. Я. Диллона, которую разрабатывают ускоренными методами. Моряки тоже положили глаз на самолет, сумели доказать, что увеличение бомболюка оправдано. Для нас это дополнительно пятьсот килограммов бомб РБК-500 или РБК-250, которые стали основными для нас, или еще один зажигательный контейнер, выпуск которых освоен, и теперь не приходится работать с малых высот.

В середине марта начались активные воздушные бои над Таврией. Степь еще не просохла, и каждая из сторон стремилась занять максимально удобные позиции. В прошлом году немцам удалось удержать наши войска на линии Бердянск- Запорожье. Там в Крыму и Таврии «скопилось» три армии: 1-я танковая генерала Клейста, выбитая с Миусс-фронта, отошла туда, 11-я армия Манштейна (в неполном составе) и части первой румынской армии. Зимой здесь шли активные бои, не принесшие успехов ни одной из сторон. Общая конфигурация фронта подсказывала, что немцы попытаются еще раз взять Харьков и Луганск, действуя с двух сторон: со стороны Полтавы и со стороны Мелитополя. Скорее всего, первоначально наступление будет иметь направление на Славянск.

Далеко не все в Генштабе придерживались этого мнения, особенно учитывая тот факт, что все мосты на Днепре разбиты или повреждены. А вот Полтаву абсолютно все рассматривали как стопроцентный участок сосредоточения. Данные авиаразведки показывали, что немцы сосредотачивают на подходах две танковые армии.

Так как некоторая свобода действий мне была дана, то я особенно активно искал противника на юге. Требовалось доказать, что таврийский участок немцами не забыт. Вспыхнувшие там воздушные бои были таким подтверждением. После выполнения нескольких разведывательных рейдов боеспособную часть полка переместили в Таганрог-Гаевка. На второй день после перелета обе эскадрильи ушли бомбить Брази. Четыре нефтеперегонных завода, принадлежавшие «союзникам», нашим и Гитлера, пылали и были заминированы. Налеты мы повторили несколько раз. Авиация противника сопротивления не оказывала. Затем Тамара взялась за дунайские и прутские мосты. Удары были болезненными и точными. Сюда давно никто не летал, и румыны расслабились. «Ничего, напомним. За Одессу ответите!» – радовалась одесситка Сашка.

Второй Саша сдал зачеты и допуски на «Лайтнинг» и вовсю его эксплуатировал, с трудом выкраивая время на ночные полеты. Но он весьма целеустремленная личность: успевал на всех фронтах. Он же, первым в полку, сбил высотный FW190В (С), под кодовым названием «кенгуру». Заметил их по радару, но продолжал выполнять задание до тех пор, пока не обратил внимания, что машины немцев переползли за 12 000. Доложился мне, и ему было приказано отходить. Он плавно прибавил скорость и сбросил малые дополнительные баки. Полез на максимальную высоту. Но немцы догоняли, а уверенности, что им не хватит высоты, не было. Я поднял пару Майи и Андрея, сразу как получил его доклад, но лететь им было довольно далеко. Да еще у Саши было много топлива на борту. Он отходил от Кировограда на Днепропетровск, а Майя и Андрей поднялись из Таганрога. А разница в скоростях была довольно существенной между Сашей и новыми немецкими машинами. Классифицировать он их не мог. По моим данным, они шли на одной высоте, по данным Саши – немцы чуть ниже. Но их двое, а Саша – один. Пока они его догоняли, он сумел пересечь линию фронта. Вести оборонительный бой за линией было категорически запрещено. Майя набрала 13 000 и полные 860 километров скорости. Так они могли идти час двадцать, дальше необходимо сбросить скорость. Майя дала команду Саше начать полого снижаться. Он был выше на 1200 метров. Он так и поступил. А когда обнаружил пару Майи, встал на вираж и после третьего виража зашел немцу в хвост, и атаковал ведомого. Стрелял он очень хорошо, и, главное, он сидит много ближе к носу, чем немец, и смог совместить вычисленную точку прицеливания и самолет противника. После снятия двух пулеметов залп у него не сильно мощный, но и этого хватило. «Немец» выбросил какую-то белую струю и неожиданно крутнулся вокруг оси, так, вращаясь, и понесся к земле. Ведущего Саша не достал: он вышел из виража и на форсаже ломанулся в сторону линии фронта. А догнать его на «Лайтнинге» невозможно. Майя и Андрей попытались его достать, но он шел выше их и грамотно уходил от их очередей. Они устроили «ножницы», пытаясь отстреляться снизу-вверх из мертвой зоны, но немец часто менял свой курс и продолжал лететь. А затем у него кончилось топливо. Ждать расстрела в воздухе он не стал, перевернулся и выпал из кабины.

Мы съездили на место падения самолета противника, выкопали его из довольно топкого места. Очень интересная конструкция! Двигатель – DB-603Е, такой стоит на «мессершмитте», радиатор – кольцевой перед ним. Четырехлопастной винт, почему-то деревянный, два компрессора, куча баллонов с надписью N_2O. Под пузом висел интеркулер. Пушки короткоствольные со слабой баллистикой МГ151- 2.0, и два 7,92 мм МГ. По Сашиному планшету вычислили и скорость: 700 км/час на форсаже. На 42 километра больше, чем у «Лайтнинга». Летчика в машине не было. Но парашюта никто не видел. Еще одна странность: отверстие в коке винта было, а мотор-пушка отсутствовала. Видимо, их дополнительно облегчали, чтобы поднять высотность. На борту было выведено «зеленое сердце».

Самолет Саши вновь отправили на завод в Воронеж, он выполнял дневные полеты на боевой «метле» и сдавал зачеты и выполнял тренировочные полеты ночью. Были определенные сложности со штурманской подготовкой. Заменить штурмана полностью он не мог. У истребителей это вечная проблема. Но через два недели он сдал все зачеты и получил машину из первой серии. Вторая еще только строилась, и первые четыре машины поступили лишь в начале апреля. А «Лайтнинг» решили серьезно переделать. После первых переделок максимальная скорость упала на 20 км/час, несмотря на существенное повышение мощности двигателей. Лоб новых «аллисонов» был больше, и величина «ушей» возросла. Старые гондолы имели более обтекаемую форму. Туда совершенно свободно поместился «Мерлин-27» от поставляемых Англией «харрикейнов» Мк IV, нашли в НИИ ВВС и левосторонний редуктор для него. У «харрикейна» не было интеркулера, оставили «аллисоновский». И центроплан сделали тоже ламинарным. Все крыло расширилось. Фонарь поставили «старый», он тоже более обтекаемой формы, но среднюю часть сделали ниже. Там выступ для высоких американцев, а Саша – небольшого роста. «Мерлины» немного покапризничали по охлаждению масла, но их быстро успокоили. В результате высотность повысилась. «Тяжелый нос» исчез, скорость превысила 740 км/час в горизонтали за счет как мощности, так и новых винтов «Ротол»: широких, с четырьмя лопастями. Такие ставили на последние модели «лайтнингов» в 45-м году. Но все это заняло кучу времени, машина вернулась в полк только летом и иногда использовалась в качестве дальнего разведчика. Теперь его немцы перехватить не могли. На пологом пикировании он свободно уходил от всех немецких машин, а по высоте его и последние модели «Та» не доставали.

На этом приключения «Яппи» не закончились! Летом тот «старпёр», который вручал мне «крест» и подарил «Лайтнинг», решил посетить нашу дивизию, и ГПУ ему не отказало. Хорошо, что за два часа до прилета американского «гостя» об этом стало известно в дивизии. Пришлось срочно перебазировать «метлы», а полк Пе-2 и так здесь стоял. Еле-еле успели выдернуть индикатор РЛС из приборной доски «Лайтнинга» и поставить туда шторку. Но радиолокационный прицел было не снять. Благо что он без индикатора работать не мог. Захват-замер производился кнопкой на самом индикаторе левой рукой. «Даритель» оказался командующим авиацией в Европе генерал-лейтенантом авиации Арнольдом. В отличие от большинства наших командующих, среди которых половину составляли кавалеристы, этот гад был летчиком. Причем очень даже неплохим. И большим знатоком авиации. Поэтому, после расшаркиваний, он пошел посмотреть, в каком состоянии находится его подарок. Подошел – и «припух»! Вместо самолета 41-го года выпуска стояла совершенно другая машина. Испытания ламинарного крыла в Америке только начались, и генерал уже видел «меч- рыбу». А ширина крыла очень бросается в глаза, особенно опытному летчику. Пробормотав что-то вроде: «Ни хрена себе, вот это буллшитс!», полез в кабину. Его взгляд уперся в шторку и в отсутствие разметки на стекле коллиматора. На «кобрах» и остальных машинах по ленд-лизу, по требованиям НИИ ВВС, устанавливали стекло с нанесенной прицельной сеткой. А прицелы машин с вычислителями имели только смещаемую центральную точку. (Любители Ил-2 могут видеть такие прицелы на «игрушечных» «Харрикейнах». Но там вычислитель снят, центральная точка неподвижна и прицел откровенно неудобный. Во время войны этот коллиматор заменяли на отградуированный.) Он из кабины уставился на меня:

– А что стоит под этой шторкой и зачем переставили приборы?

– Наша дивизия является филиалом НИИ ВВС. Привозили какой-то прибор и новую приборную доску, что-то не получилось, прибор сняли, а доска так и осталась. Под шторкой – аварийный паек крепится.

Я залез на крыло, заглянул в кабину, отстегнул крепление и показал, что там лежит НЗ. Было наивно даже предполагать, что он мне поверил, но я мило улыбался и изображал настоящую, полноценную «блондинку». Единственное, что портило картину, так это две звезды Героя, одна Соцтруда и две «Сталинки», которые меня заставили надеть генералы от ГПУ! Идиоты! Зато именно это обстоятельство оградило меня от нападок со стороны НКВД. Весь гнев «кровавого ГБ» оказался направленным на них.

В общем, в середине 1943 года секрет полишинеля был раскрыт. Арнольд сообщил, что все Пе-2 в 223-й дивизии имеют ламинарное крыло, а в Пе-3ВИР его не пустили. У Р-38 снята часть вооружения, и под ним находится закрашенный обычной краской пластик. Скорее всего, там находится антенна радиолокатора, имеющая вдвое- втрое меньший размер, чем антенны локатора AN/ APS-4, которые только начали испытываться. Насчет краски генерал Арнольд круто ошибался. Мы с ней столько намучились! Но облегчать его страдания не входило в наши обязанности. РЛС американского и английского производства в СССР не поставлялись, несмотря на то обстоятельство, что незаконно использовался патент СССР 1940 года. Вычислители – тоже. Плюс, Арнольд особо подчеркнул, что РЛС установлена на одноместном истребителе. На всех иностранных машинах существовал оператор РЛС.

После его отъезда мы с Копцевым, начальником СМЕРШ дивизии, написали телегу на ГПУ, которое не смогло отказать в посещении «режимной» части представителям союзников. Раскову сняли с должности, так как в ее отчетах в ГПУ был в красках изображен «подвиг капитана Покрышкина, сбившего на самолете Р-38 высотный истребитель-перехватчик FW190В (С)», и эта статья прошла по центральным газетам. Арнольд вспомнил, каким образом у СССР оказался этот самолет, и, при очередном визите, сумел получить разрешение на посещение дивизии. Дело в том, что немцы уклонялись от атак «лайтнингов», уходя в крутое пикирование с переворотом, пикировали до земли, а потом резко выходили из него, а «лайтнинги» из этого пике не возвращались. Или выходили плавно, запуская за себя противника, чем те отлично и пользовались. Драться с ними на виражах немцы не желали, а вертикаль машина не держала до конца сорок четвертого. Она была заточена под «Зеро», и там, на Тихом океане, проявила себя как отличный истребитель. Именно эскадрильей «лайтнингов» был сбит самолет, в котором летел адмирал Ямамото, и все «Зеро», которые его прикрывали. На Западном фронте «Молнии» не блистали. На нем, кстати, погиб Антуан де Сент-Экзюпери, великолепный писатель и национальный герой Франции. До ввода евро его портрет украшал 50-франковую купюру. Поэтому генерала и заинтересовал бой между «фоккерами» и Р-38.

Глава 17

Генеральная репетиция и премьера «ударного молота»

Но все это было позже, а сейчас, в середине марта 1943 года, дивизия на левом фланге 4-го Украинского фронта наносила бомбовые удары по опорным пунктам противника в Таврии. Впервые в истории задействованы самолеты ДРЛО. Два командующих воздушных армий: Красовский и Вершинин, буквально не вылезали из этих машин. Благо что должный уровень комфорта там был обеспечен всему экипажу. Управление было дублировано, так как поставлялись эти самолеты именно как учебные. Так что имели заводское кресло инструктора, поэтому все прошло тихонько от союзников. Планшеты осваивались как штурманами, так и командующими. Все заценили оснащение, единственное огромное неудобство: отсутствие электронной карты с автосчислением. Так что высокой точности наведения пока не получить, но невысокая скорость патрулирования позволяла вручную рассчитывать счислимо-обсервованные точки, КУ (курсовые углы). Операторы РЛС, там эта должность не отменялась, набирались опыта, и уже на глаз могли дать рекомендации по перехвату. Действия 4-й ВА были крайне успешными. Немцы, впервые столкнувшиеся с тем обстоятельством, что их попытки прорваться к нашим позициям всегда получали достойный отпор, резко снизили активность. Наиболее боеспособные подразделения Люфтваффе подвергались налетам «бабок-ежек», противоядия от действий которых у немцев еще не было. Четвертый флот был сточен за три недели до нуля. Несмотря на залитую степь, пехота медленно, передвигая горы чернозема вместе с собой, двинулась вперед. Оборона на линии Запорожье-Бердянск была прорвана на всю глубину, немцы познакомились с еще одним изобретением русских: планером «Ц-25». В 41-м году в Алтайском крае было организовано училище планеристов. Выпускники этого училища летали к партизанам всю войну. В том же 42-м большое количество планеров и летчиков погибли и были взяты в плен под Харьковом, во время прорыва 4-й танковой армии. Сейчас огромное количество планеров и два десантных корпуса сосредотачивались под Таганрогом и в Сталино. Их задачей было захватить опорные пункты немцев в Таврии, разорванные между собой распутицей. В небо поднялись многочисленные самолеты, таща за собой деревянные, обтянутые перкалем одноразовые машины. Внутри сидели воины третьего и пятого воздушно-десантных корпусов, которые, неожиданно для противника, радиолокаторы которого были уничтожены Пе-3ВИР и «метлами», высаживались в полной тишине в тылу у противника и неожиданно атаковали опорные пункты, овладевали деревнями. Все это обеспечивала воздушная и наземная разведка 2-й и 4-й ВА и двух десантных корпусов. Ими был блокирован Перекоп, взяты большинство поселков и сел Таврии, и только Мелитополь оставался в руках у противника. Его защищала недостроенная, но довольно мощная линия обороны «Вотан». Но аэродром в самом Мелитополе атаковался с воздуха ежедневно и еженощно. Там все было разбито, и единственным способом снабжения войск гарнизона были шестнадцать «гигантов» Ме-323, переброшенных из Африки, и те же планеры, только немецкие. Но при наличии радаров на всех Пе-3 ВИР и Ме-1п, подавляющем господстве нашей авиации днем и ночью, использование планеров со стороны немцев быстро превратилось в массовый способ самоубийства. В одну из ночей «бабки-ежки» поймали 12 из 16 «гигантов». Несмотря на большую прочность машины, против снарядов «ВЯ» они выстоять не смогли. Транспортный мост был прерван. Подсыхающие дороги первыми «освоили» танкисты 5-й армии Лизюкова, они и вышли в конце апреля к Днепру, завершив двухмесячную операцию 4-го Украинского фронта.

Бои закончились 27 апреля, а первого мая мне в Москве вручали орден Суворова второй степени, за Пражский мост, звезду Героя Социалистического Труда и две Сталинских премии: за Пе-2(3) ВИР и радиолокатор «Гнейс-1м». Каким боком я там умудрился быть пристегнутым – не знаю. Тихомирова в Москве не было, он раньше получил. Раздавали «плюшки и пряники» в ноябре. После награждения – почти обязательное сборище в Георгиевском, тогда Советском, зале Кремля. С посиделками глубоко за полночь. Сидим, отмечаем. Напротив меня сидят Абрам Иоффе, Анатолий Александров и Исаак Кикоин. Они все тоже получили «Сталинки», каждый за свое, но за 42-й год. Сидим тихо, ко мне никто не пристает, они люди тихие, между собой тихонько разговаривают. Вдруг у них за спиной появляется Сталин и спрашивает у Иоффе про дела во второй лаборатории. А тот глуховат, довольно громко отвечает, что есть проблемы, геологи нашли и предоставили четыре месторождения. Но места глухие, и лимонит приходится на ишаках возить. Дорог там нет, горы. Сталин сочувственно кивает головой, типа, что поделаешь, я понимаю, сложности!

– Но мы, товарищ Сталин, в сроки уложимся, нам бы контингент строителей подбросить.

И тут я влез. Нафига, спрашивается, как будто меня кто-то за язык дернул.

– А лимонит – это желтый пигмент? А зачем его на ишаках возить?

– Да, желтый пигмент, очень редкий! А почему вы спрашиваете? – все четверо в меня просто вперились.

– В тридцать девятом мы стояли на аэродроме Степь, в Читинской области, вели разведку японских позиций. Недалеко оттуда есть гора, которая состоит из него. У меня техник художником был, по призванию, но он – колорист, все через цвет пытался передать, в Художественную академию его не приняли, так он в ШМАС пошел. Все о красках знал. Я ведь от него про титан узнала. А этот самый лимонит применяется для создания светящихся красок. Он их как-то смешно называл… Не помню, на букву «фэ»…

– Флуоресцентные?

– Точно! У нас приборы барахлили, плохо светился фосфор, а подсветки на Р-5 не было. Когда нас на аэродром подскока в Тулукуй перебросили, он принес красноватый камень с крупными вкраплениями-оплывами желтого цвета. Сказал, что это – лимонит. Он подвешивал этот камень к приборам, и потом они несколько ночей хорошо светились. Мы с ним ходили на эту сопку, она вся состоит из таких камней.

Кикоин зажмурился, тряхнул головой:

– Где это? А железная дорога там есть?

– Забайкальская, в Монголию и Китай ведет. До железной дороги километров сорок-пятьдесят. По степи. Там никто не живет. Озеро есть, но вода солоноватая. Зато большое.

– Так, товарищи, пройдемте ко мне! – сказал Сталин.

Мы все поднялись и пошли в кабинет Сталина. Он вынул из шкафа большой рулон карт, я нашел карту Читинской области.

– Вот озеро, вот тут была наша площадка, а вот – Красная гора, высота 340 или гора Тулукуй. Там лимонита много. Два-три километра от площадки.

– Ох уж мне эти художники! А где ваш механик?

– Я его с 22 июня сорок первого не видела. На наш городок был сильный налет, машину к вылету пришлось готовить самой.

– Спасибо, товарищ Метлицкая. Вы даже не понимаете, какую важную новость принесли.

– Товарищ Сталин, я просто услышала, что есть сложности с доставкой пигмента.

Сталин отпустил троих лауреатов, а меня остановил.

– Товарищ Метлицкая, почему полк до сих пор не укомплектован по штату?

– Двадцать две машины новой серии готовы, и первая, и часть второй перейдет на них. Нас уже отвели в Воронеж. Старые машины встанут на замену двигателей, ими будут вооружены вторая и часть третьей эскадрильи, следующая партия машин будет готова через два месяца. И, товарищ Сталин, очень не хватает подготовленных техников. Абы кого не возьмешь, иначе начнутся отказы и поломки. Приходится присматриваться и подолгу учить. А образование у большинства техников в ВВС – ШМАС (школа младшего авиационного специалиста). То есть почти никакое: принеси-подай. Требуются инженеры в каждую эскадрилью, хотя бы по одному. Но их тоже надо готовить. Это самолеты совершенно другого уровня. И без права на отказ за линией фронта.

– Хорошо, товарищ Метлицкая, идите, отдыхайте. К 7 мая ваши летчики должны быть готовы.

– Есть! Сорок две машины и пятьдесят экипажей будут готовы, товарищ Сталин.

– Мало, но сколько есть. До свидания, товарищ Метлицкая.

В дивизии и на заводе ажиотаж: для 10-го полка пришли новые двигатели М-107П. К ним на ПАРМе ничего нет, а 56 двигателей, без всякого предупреждения, поставили. Полк переименовывают по итогам боев в Таврии в 124-й ГБАП, вот и прислали новые двигатели. Посмотрев на его параметры и, главное, часы ресурса, инженер полка майор Копцев приказал отправить их обратно в Уфу. На основной высоте 5000 метров, которую полк использовал, его мощность падала ниже, чем у доработанных М-105ПФ. Это мотор для «яка», прикрывающего Ил-2. И, главное, срок службы – 25 часов. Никакой ПАРМ не успеет так быстро дорабатывать двигатели. Придется ставить заводские. А что это такое – все хорошо знают!

– Там довольно неплохо передрана с «Мерлина» клапанная группа. В общем, Александра Петровна, я бы их оставил: пару будем доводить, а остальные донорами поработают, а после испытаний доведем, – сказали Василий Иванович, инженер ПАРМа по моторной группе Константин Добровольский и директор и главный инженер Владимир Челомей. – Авось, что-нибудь наковыряем. Сто процентов надо заказывать новые карбюраторы.

– А если подумать о непосредственном впрыске? Вон DB-605 валяется. Количество цилиндров – одинаковое, – говорю им. – Бензин-то импортный, Б-100, Климов применил, а масло у него наше! А в Баку строится первый завод по синтетическому маслу. Так что имеем право смотреть вперед, а не присматриваться к существующим реалиям. Если нам для «метел» масло поставляют, то стоит попробовать. Вон у него фильтр какой допотопный стоит, а это килограммов пять лишнего веса. В общем, вы покумекайте. Здесь много, что можно «допилить», были бы руки и голова на месте. А головы в этом цехе есть, и светлые.

– Ну, это ж какой рабский труд, Александра Петровна! – затянул Добровольский.

Его остановили Челомей и Путилов.

– А мы вообще-то линию для доводки М-105 сами делали! – сказал Путилов.

– А я своих «маслопупов» подброшу, чтобы ускорить процесс, – заявил Владимир.

Через день я увидел, что распотрошенные 107-е разбросаны по пяти группам мастеров и технологов. Одни возились с рамой, вторые – с поршневой, третьи мучили клапанно-цилиндровую группу, несколько групп занимались навесным оборудованием. Дело пошло, и мне оставалось только ждать результата. М-108ПФКН и ПФН должен выйти из этих умелых ручек, а это 2000 сил. Как они сказали, основной проблемой была сама сборка: поршневая группа собрана наспех и не отбалансирована, ни статически, ни динамически. Часть поршней имеют превышение допусков в кольцевых проточках, облой в маслосъемных окнах, и они неверно расположены. На цилиндровой группе по замерам лишних семь с гаком килограммов на блок алюминия. Допуски при литье никто не соблюдает. Внутренняя часть рамы – это «пестня»! Русская народная блатная хороводная. Есть офигительная разница между «Мерлином» и 107-м, и только золотые руки наших мастеров могут довести до ума этот двигатель. Причем индивидуально! Но сразу же технологи разрабатывают оснастку, чтобы делать всю обработку за один-два прохода станка. Разбивают весь этот каторжный труд на этапы и операции. Если дивизия полностью перейдет на М-108, ПАРМ должен быть готов к его обслуживанию и доводке. А я, посмотрев на разворачивающееся сражение за качество в цеху, перешел в сборочный цех, от которого зависит, насколько долго будет выполняться приказ Ставки о формировании 1-го гвардейского ОРБАП. Там работают заводчане, мы к ним имеем лишь косвенное отношение, но я – главный конструктор. И на мне висит все, включая качество сборки, изменения конструкции и тому подобное. Включая и выполнение временного плана по производству. Ведущим конструктором был Путилов, поэтому ПАРМ и завод тесно переплелись, но только два сборочных «принадлежат» нам, в остальных царствует Поликарпов.

Но долго погонять эту публику не удалось: через пять дней началось наше наступление под Полтавой. Генштаб ждать не стал, и наши части, вскрыв положение на фронте, и, учитывая то обстоятельство, что целый воздушный флот выпал из расклада, перешли в наступление, как только позволила погода. Места стоянок бронетехники вычислены предварительно, зажигательных баков не жалели, все укрепрайоны обрабатывались артиллерией и авиацией очень плотно. Аэродромы превращены в изрытые ямами поля, с остатками обгоревшей техники. Ни один новейший «Хейншель» взлететь не успел. Все, что было подготовлено гитлеровцами в течение зимы, превратилось в утиль и обгорелые остатки. Переформированные части 51-й и 52-й истребительных дивизий существенного отпора дать не смогли. Там, где раньше правил немецкий порядок и слетанность, появились штурманы наведения трех ДРЛО трех воздушных армий, к тому же отлично взаимодействующие между собой!

– Ваня, у меня третий полк не готов, нужно еще пятнадцать минут. Требуется придержать немцев у Гадяча, через пятнадцать организую замену!

– Я понял. Тридцать пятый! Вам следовать на Гадяч, прикрыть наземные части. При необходимости вызвать штурмовиков или пикировщиков. Какой «кондом» штопаный лезет в чужую зону! Двадцать восьмой, уничтожить!

– А может свой?

– Все равно присмотреть. И номер, номер его бортовой мне!!!

– Вас понял, я – двадцать восьмой.

Вот такие команды рассылались по эфиру. Старая поговорка, что «Там, где начинается авиация, там кончается порядок!» ушла в прошлое. Все стало жестко планироваться и обеспечиваться. Наши аэродромы планово перевооружались приводами «Глиссада», в кабинах появились приборы для «слепой посадки» ПСП-42 (на базе СП-50М). Мы превзошли немцев и по метеорологическому минимуму. Активность нашей авиации привела к быстрому продвижению наших армий к берегам Днепра. В самый разгар боев поступил приказ перебазировать всю дивизию в Торжок, Тверь и Андриаполь. Для переброски техсостава предоставили целый транспортный полк. И постоянно поторапливали. Здесь находилось две воздушные армии: 3-я армия Папивина на правом фланге, и 1-я ВА Худякова на левом. К четырем их ДРЛО мы добавляли два своих. Выпускать эти машины и не захомячить под любым предлогом было бы преступлением. Считалось, что один принадлежит заводу, и на нем производятся модернизационные работы, так сказать испытательный, а второй – штатный. Его я «пробил» в Москве. В таком темпе мы еще ни разу не перебазировались. Все пять дивизионных полков и полк ОРБАП, вместе с эскадрильей связи, оказались в один день на Калининском фронте, через два дня прибыли курьерским поездом и «хозяйственные» подразделения. Жаль, что БАО остались в составе 3-го и 2-го Украинских, но дивизия села на стационарные довоенные аэродромы, которые в бытовом плане были очень неплохо оборудованы. В штабе 3-й армии в Андриаполе нам поставили задачу: своими действиями сковать силы 6-го флота Люфтваффе и обеспечить захват господства в воздухе. Совсем чуть-чуть. Но трое суток на облет района дали. И то хлеб. Для нас эта местность новая, ориентироваться несколько сложнее, чем в степях. Много приходилось работать по земле. Зато неплохой урожай «дополнительных разведданных» выдали на-гора. Довольно большое количество техники немцы спрятали от нашей разведки. Несколько раз наши «митчеллы» летали со смешанными экипажами, таким образом передавая наш опыт в войска. Затем «бабки-ежки» прогулялись по тылам и всем крупным аэродромам, разбили все мосты на Днепре, а сама дивизия навалилась на основание бывшего Ржевского выступа, ровняя там все с землей. Опять в небе черный дым от напалма, запах паленого мяса, сгоревших лесов, тротила, резины, ГСМ, запах войны, большой войны. С него воротит, а приходится и нюхать, и создавать. В небе – черно от самолетов, на всех работает автоответчик, которые массовым порядком устанавливаются на практически все машины, кроме По-2. Там их впихнуть некуда и запитать не от чего. И, как тень, за нами появляется «зеленая задница». Через пять дней после первых полетов в этом районе был сбит еще один высотник с «зеленым сердцем». Стало понятно, что они возглавляют «охоту на ведьм».

Войска нашего Брянского, Западного и Калининского фронтов пытаются срезать Смоленский выступ. В этом районе, где работает дивизия – отвлекающий удар. Это недалеко от Холм- Жирковского. Здесь причудливо изгибается речушка Вязьма. Сначала наши, а потом и немцы построили здесь мощный оборонительный рубеж. Издревле селились здесь люди: Княжино, Медведково, Тройня, Лука, Городня. И речушка-то так себе, с берега на берег камень перекинуть можно. Но глубокая, и бродов почти нет. Кругом березки да разлапистые «южные» сосны. Красотища, особенно в конце мая! И вот по этой красоте – бомбами и напалмом. Кругом сплошные капитальные доты и капониры. Здесь должны были остановить в 41-м Гитлера, но не смогли. Назад эту местность забирали два года. Здесь недалеко Пушкин писал о болдинской осени и о своей няне. Если здесь пробьемся, то дорога на Смоленск будет открыта. Поэтому у дивизии пять вылетов в день всем составом. Она впервые выполняет основную роль: молота. Ею пытаются расковырять сложившийся узел обороны армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Клюге. Основным направлением считался удар от Спас-Деменска на Ельню и вторым главным направлением считался удар с севера от Спасса на Суетово.

Отвлекающий удар оказался настолько силен, что у фельдмаршала возникло сильное подозрение, что именно здесь состоится прорыв: кратчайшее расстояние до Смоленска. И он перебросил сюда резервы. Действовал по привычке ночью, еще не предполагая, что для нас это лучшее время суток. Полк «метел» принял по три зажигательных бака, ради этого на штатные места встали держатели внешней подвески и обработали на марше несколько крупных колонн. Следом за «бабками-ежками» шли гвардейцы 124-го полка с кассетными бомбами. Мы их в основном использовали против аэродромов, но тут такое дело… Немецкой пехоте досталось очень крепко. Так как на остальных участках дела шли не так гладко, то командование здесь ввело кавалерийский и танковый корпуса, которые подошли к Ярцево и взяли его. В резерве у Западного фронта находилась 68-я армия, которую тоже ввели в прорыв, усилив наступающие части. Авианаводчики дивизии постоянно находились на переднем крае и хорошо помогали во взаимодействии сухопутных войск и авиации. Командующий 68-й генерал-лейтенант Толбухин отдельно отметил действия 223-й БАД, особенно при форсировании реки Хмость. Там, действительно, пикировщики вынесли немецкую оборону красивыми точечными ударами. Затем на шесть часов заминировали подходы к реке, была наведена переправа, и части 68-й армии двинулись вдоль шоссе Москва-Смоленск дальше. В составе армии было пять гвардейских воздушно-десантных дивизий. Не выдержав напора, немцы начали более или менее организованно отходить, Но оставляемые ими заслоны тут же сносились артиллерией и авиацией, отход превратился в бегство. Часть немцев откатилась на Витебский укрепрайон, но большая часть осталась лежать в местных лесах и рощах. 16 июня Москва салютовала освобождению Смоленска.

Дивизию переименовали в 4-ю Гвардейскую Смоленскую и вернули на Брянский фронт, в Теменичи. Дали недельку отдохнуть и подвезти боеприпасы, и потом опять началась работа уже в районе Речицы, где мы оказывали поддержку плацдарму на правом берегу Судости. Войска пытались его расширить, но немцы непрерывно контратаковали его. В течение двух недель произвели более десяти тысяч самолетовылетов, затем пришлось бить кулаком по столу и требовать отвода в тыл на переформирование. Машины выработали ресурс полностью, и дальнейшая их эксплуатация грозила катастрофами. Так что война – войной, а обед по расписанию. Было видно, что Красовский обиделся. Но он прекрасно понимал, что за его «еще чуть-чуть» стоят жизни летчиков. Тем более что повод для моей настойчивости был: четыре машины 125-го гвардейского полка сели на вынужденную по падению давления масла и наддува. Инженера я, конечно, сегодня же в рулон закатаю: почему выпустил, но есть предел технике. Нас сменила 241-я БАД полковника Куриленко, которую вытащили из 16-й Воздушной армии, стоявшей и действовавшей чуть южнее. Я развел руками:

– Так интенсивно мы еще никогда не работали, Степан Акимыч. Ресурс в ноль уже давным- давно вылетан, то, что у нас двигатели лучше подготовлены, дало нам семьдесят шесть дополнительных часов на машину, но дальше – стоп. Требуется второй состав машин, а технарей для этого у меня нет.

– И у меня их тоже нет. Ладно, я не обиделся.

– Угу, по вам заметно.

Командующий смотрел в пол и водил левой рукой по столу. От мата в мой адрес его сдерживал только мой женский образ.

– Сашенька, знаешь, что обидно, что пик твоей готовности пришелся на действия другого фронта и другой армии. В итоге – у них все в шоколаде, а нам опять по шапке надают за то, что бомберов сточили. Ладно, лети в свой Воронеж.

– Там готова третья серия машин, поэтому, часть первого гвардейского через неделю вернется.

– Не вернется. Забирают вас. Все, иди!

– Есть!

Глава 18

Главный режиссер перехватывает инициативу, или «такая корова нужна самому»

В весенне-летних боях взошла «звезда» Покрышкина, он сбил за этот период больше сорока самолетов противника и стал в июле командиром 1-го отдельного гвардейского полка. Специфику нашей тактики он уловил сразу, опыта, как боев, так и полетов, у него было больше, чем у Тамары или Майи. Плюс организаторский талант, поэтому я его продвигал достаточно активно вверх по служебной лестнице. Уже под Речицей я практически все управление полком передал ему, потому что такая интенсивность вылетов требовала от меня, как от командира дивизии, полной отдачи, и заниматься планированием работы ОРБАП мне было просто некогда. Сразу, как только мы перелетели в Воронеж, там оказался Сталин. Дивизия, кроме звания Гвардейской и почетного наименования Смоленской, получила орден Суворова 1-й степени на знамя, и стала первым соединением, награжденным таким орденом. Плюс, не без основания, Сталин считал, что 1-й полк – это и его заслуга. Он в самый сложный момент принял решение о выпуске «метел», хотя опыта создания таких машин у СССР не было. Основной целью визита главы государства стало посещение Воронежского авиационного завода, все цеха которого вновь, после вынужденной эвакуации, работают на полную мощность. Кроме этого завода, Сталин посетил цеха Воронежского экскаваторного, который выпускал гвардейские минометы. Он принял участие в митинге на площади возле облсовета. А ближе к вечеру весь личный состав дивизии был построен на заводском аэродроме и приветствовал Верховного Главнокомандующего и нескольких маршалов и генералов Ставки. Тимошенко вручил дивизии Гвардейское знамя, а Шверник прикрепил к нему орден Суворова. То, что Сталин посетил дивизию, было одновременно и приятно, и настораживало. Особенно, когда прозвучали слова о том, что это единственная дивизия, которой командует женщина. В отместку нас вывели в официальный резерв Ставки ВГК. Под это дело я выпросил полуторный технический состав, который «обещали» предоставить. Мы провели Сталина по нашему ПАРМу, показали цеха доводки и ремонта машин, двигателей, оборудования. Прошлись по сборочным цехам. Он внимательно выслушивал и объяснения Путилова, и мои поддакивания ему.

Визит закончился полнейшей неожиданностью:

– Вы едете со мной. Нам надо серьезно поговорить.

Самолетами он не летал, ездил поездом, поэтому я отправил свою машину в Москву с Женей, она – москвичка, и отпуск заслужила, пусть даже и небольшой. А сам сел в вагон вместе со свитой Сталина.

Вагон-ресторан в поезде устроен совершенно по-другому, чем в обычных поездах: стол стоит посередине и два небольших прохода вдоль окон. Пригласил туда меня молодой чекист, вежливо постучавшийся в купе вагона, который находился в двух вагонах от ресторана. В каждом тамбуре по посту, проходы не имеют «выхода» во «внешний мир»: заделаны резиной почти герметично. Молодой человек в салон не вошел и одними глазами показал, что я могу пройти вперед.

– Ваше место – шестое с правой стороны. Приятного аппетита.

«Да уж! Какой тут приятный аппетит, когда так накурено!» – подумал я, глядя на то, что все сидящие за столом активно дымили. Кроме Сталина, здесь были Шахурин, Шверник, Тимошенко, Василевский, несколько незнакомых мне людей и человек пять летчиков-испытателей, частью из ЛИСа завода, частью из НИИ ВВС. Этих я по крайней мере знаю. Но мое место оказалось довольно далеко от них. Стол не ломился, но все было достаточно вкусно приготовлено. Я взял себе баранью лопатку с овощным гарниром в гранатовом соусе. Сказывалось, что дагестанские блюда у нас в полку постоянно входили в меню. Было довольно шумно, много ели и довольно крепко пили, так как спиртного было большое количество и никто никого не останавливал. Меня тоже попытались «напоить», но безуспешно. Несколько раз ловил на себе взгляд Сталина, но, хотя я сидел совсем недалеко от него и наискосок, за столом он никаких вопросов не задавал. Несколько раз звучали тосты в мой адрес, я их спокойно запивал гранатовым соком. Поужинав, собрался уходить, и тут начались расспросы: почему да почему.

– Я прошу меня извинить, но я не курю, поэтому находиться в прокуренном помещении мне тяжело. И вообще, у меня был тяжелый день. Всем спокойной ночи.

Мужское общество, не привыкшее к таким требованиям, удивленно на меня посмотрели, под их взглядами я и удалился. В Москву прибыли ночью. Но вместо того чтобы разъехаться досыпать, меня повезли в Кремль. Там еще пришлось немного посидеть в прокуренном помещении у секретаря Сталина, Поскребышева, затем меня принял Сталин. В этот раз он не курил, порывался пару раз схватить трубку, но не разжигал ее. Пришлось сказать, что одного курящего человека в большой комнате я переживу. У Сталина на столе лежало мое личное дело. Я прочел надпись на нем, со зрением у меня все отлично. Значит, речь пойдет о каком-то назначении. Просто так «лички» на столах не валяются. Пока речь идет обо «мне», о «родителях», о проведенных трех операциях, положении на фронте и делах дивизии. Сталин пытается составить представление обо мне и совместить что-то с чем-то. Так сказать, психологический портрет. Пока разговор шел обо мне, рассказываю те эпизоды, которые «помню» от Сашки, она еще и подсказывать пытается, пару раз покраснел, так как пришлось умерить Сашкину болтливость, с мыслей сбивала. Наконец, от общих слов перешли к делу.

– Наши союзники хотят видеть вас в Америке с большой пропагандистской программой, с целью собрать для нас большую сумму в помощь Красной Армии. Они просили прислать представительную делегацию лучших советских воинов. Их провезут по Америке с благотворительными целями. Они расскажут о борьбе советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, с их помощью будут собраны средства в фонд Красной Армии.

– Мне кажется, товарищ Сталин, что это приглашение напрямую связано с недавним посещением нашей дивизии генералом Арнольдом. Не знаю, как сейчас, но раньше он возглавлял направление самолётостроения в американской армии. Скорее всего, меня включили в список совсем недавно. Так?

– Так, об этом заговорили неделю назад.

– В этом случае мне лучше не ехать.

– Я ожидал от вас примерно такого ответа, но не рассказать об этом предложении я не мог. Списки утверждают очень влиятельные люди в Америке. А так мы устроим вам встречу с американской стороной, и вы сами скажете о том, что обстоятельства не позволяют вам выехать в Америку. Ну, а теперь о главном. Вы опробовали новый истребитель И-185? Мне передали, что комбинированный прицел на нем разработан с вашей помощью.

– Нет, товарищ Сталин, я на нем не летала. Рекомендацию поставить на него прицел ПБП-1 и совместить его с АСП-1, я, действительно, давала, но лично участия в разработке не принимала. Даже не в курсе: получилось ли что-нибудь или нет.

– Получилось, и летчики очень хвалят эту машину и обзор из нее. Как и сам гиростабилизированный прицел с вычислителем. Товарищ Лаврентьев закончил свои разработки, и всеракурсный вычислитель уже стоит на потоке в Уфе и Ленинграде. Он мне сказал, что в ваших письмах было упоминание о том, что с его помощью можно централизованно управлять оборонительным оружием бомбардировщика.

– И наступательным тоже. Для повышения точности горизонтального бомбометания.

– Да, товарищ Лаврентьев заканчивает работу над бомбардировочным прицелом ОПБ-11р, совмещенным с РЛС «Кобальт». Мы объявили конкурс на создание дальнего бомбардировщика, способного достигнуть Америки и вернуться обратно. По некоторым сведениям, там готовят новое оружие, сверхмощную бомбу, с помощью которой американцы хотят запугать весь мир. Сведения получены из очень надежных источников, и соответствующая программа развернута и у нас. Понимая угрозу, которую несет Советскому Союзу излишняя милитаризация Америки, мы решили иметь на вооружении Красной Армии машины, способные достигать Америки, пусть даже с аэродромов подскока. Кроме того, товарищ Метлицкая, требуется самолет-истребитель сопровождения, способный летать на большие расстояния и тем не менее вести бой с обычными машинами.

– Товарищ Сталин, достичь Америки и вернуться можно, но для этого требуются «летающие танкеры». Кроме самого бомбардировщика, должны быть машины, обладающие такой же скоростью, но вместо бомб, они должны брать топливо и передавать его в воздухе.

– А как это сделать?

– Проще всего из крыла в крыло. Бомбардировщик выпускает из крыла заправочный шланг и идет на автопилоте, танкер подходит крылом, ловит шланг и проходит чуть вперед, шланг поворачивается и соединяется с отверстием в крыле танкера. После соединения танкер начинает передачу топлива. Затем приотстает, заправочная головка проворачивается, и появляется возможность освободиться от шланга.

– Мне говорили, что танкеру эти маневры будет делать тяжело, что летчик бомбардировщика должен выполнять эти маневры.

– Ни в коем случае! Обучить пятьдесят-сто летчиков выполнять эти маневры проще, чем всех летчиков заставлять делать такую работу.

– Нам бы хотелось, чтобы вы курировали работы по созданию такой машины. И бомбардировщика, и танкера, и самолета сопровождения. Насколько я понимаю, он тоже должен иметь возможность дозаправляться в воздухе.

– Это было бы идеально, если бы его конструкция позволяла это делать. Но в этом случае маневры по заправке должен делать истребитель. И, товарищ Сталин, поршневые двигатели подошли вплотную к своему пределу мощности. Чтобы не отстать, требуется развивать турбореактивные двигатели. Был такой конструктор Люлька в Ленинграде, он предлагал сделать такой двигатель двухконтурным, мне кажется, что эта конструкция имеет самую большую вероятность добиться успеха, так как позволяет уверенно охлаждать поверхности камеры сгорания, турбины и сопла.

– Люлька? – Сталин пролистал блокнот. – Он сейчас на тридцать шестом заводе в Новосибирске, недавно писал мне письмо об этом. Вам он тоже писал?

– Я же не товарищ Сталин! – улыбнулся я. – Нет, товарищ Люлька мне не писал, я просто знаю этот патент.

– Понятно! – ответил Сталин, делая отметку в блокноте. – Тогда мы попробуем соединить вас с ним. Еще один вопрос остается. Это касается конструкторского бюро товарища Поликарпова. Он сильно болеет, а вам понадобятся конструкторы. Мы официально передадим это бюро вам. Тем более что вы – соседи. Так что, Александра Петровна, заняться И-185 вам все-таки придется.

Разговор он провел блестяще! У меня не было ни малейшей возможности вывернуться, отбрехаться от его предложения. Так как вел себя тихо и без обычных «закидонов», то вышел я из кабинета держа в руках генеральские погоны. В тот же день получил вторую звезду Героя соцтруда, за «метлу» и БРЛО, и третью ГСС по итогам весенне-летних операций. В общем, обласкан и наделен, с дивизии меня, правда, сняли. Да еще столкнули с Новиковым, назначив представителем Ставки при НКАП. Любит товарищ Сталин создавать конфликтные ситуации в коллективах. Мне выделили неплохой домик недалеко от ВДНХ, в лесочке. Он обнесен забором и его охраняет НКВД, что-то вроде тюрьмы, но жутко комфортабельной. Езжу я теперь на «паккарде» бронированном, так как после подписания соответствующих бумаг и задушевной беседы с самим «лучшим менеджером Сталина», которому я не сильно понравился, и он сделал мне замечание по поводу моей прически.

– Строго по уставу, товарищ генеральный комиссар.

– Женщина должна оставаться женщиной во всех случаях жизни.

– Я – не женщина, я – летчик. Как говорят, самый результативный ас объединенных наций.

– «А девкой был бы краше!» – ответил он мне словами из спектакля ЦТКА и познакомил меня с теоретическими параметрами будущей РДС. Высказал, так сказать, требования заказчика.

– Предусмотреть требуется множество факторов. Товарищ Флеров говорит, что в момент взрыва можно ожидать мощного светового излучения, действия ударной волны и проникающего излучения. Необходимо, чтобы самолет находился как можно дальше от точки взрыва.

– В этом случае нужна парашютная система, но боюсь, что прочности материалов не хватит, чтобы держать такой вес. Американцы перед войной выпустили нейлон, они из него сейчас парашюты делают. Вместе с «лайтнингом» присылали. Надо бы этот материал и самим научиться делать. У них даже привязные ремни из него делаются. Очень прочный материал.

– Это – хорошее предложение. Чувствуется, товарищ генерал-майор, что хватка у вас есть! – улыбнулся, наконец, Берия. Расставались уже не так сухо, как встретились. Видимо, мое назначение на эту должность прошло без него, потому что принял он меня очень настороженно, поначалу. Или манера вести диалог у него такая.

После этой встречи поехал на Чкаловский аэродром и вылетел в Воронеж, поздравлять майора Покрышкина с новой должностью: командира дивизии РСВГК. Вез ему и новые погоны. Теперь он – подполковник. Но тоже долго носить не придется. По новому штату должность – генерал- майорская. Собственно, Сталин не стал возражать против назначения его на эту должность, хотя ВВС предлагали на эту должность полковника Василия Сталина. Но сам ИВС утвердил Сашу.

Как смог объяснил ситуацию, что работать я буду здесь, наблюдать за работой дивизии и ПАРМа буду постоянно. Но теперь отвечаю за новые разработки в ВВС и в их вооружении, поэтому золоченая клетка у меня крепкая. С собой оставлю только свой экипаж, но Настя, если хочет, может оставаться в полку. Это не сильно входило в планы Насти, они у нее были в основном матримониальные. Война идет к ожидаемому концу, и она думает сейчас больше о себе. Эгоистка. Свою карьеру она сделала: майор и шесть орденов. Поэтому она сказала, что останется в Воронеже и в экипаже, а вот Анечка ушла в экипаж нового комдива. В принципе, стрелок не сильно нужен для полетов в тылу. Инженер-майор Песков, наш любимый и бессменный Иваныч, хотел остаться в полку, но я не разрешил, он мне самому нужен на доводках. Состоялся разговор и с Сашей, разговор, кстати, не самый простой. Дело было уже довольно поздней ночью, Саша курил, поэтому стояли на крыльце дома. Он достаточно сдержанно отнесся к своему назначению и очень жалел о том, что времени поучиться у меня командовать дивизией было слишком мало.

– Я так и думал, что вас скоро заберут, особенно после событий с американцем. И вообще, у вас очень многому можно поучиться, единственное, что для меня остается полной загадкой, где вы, Александра Петровна, научились так летать. Мы с вами, по бумагам, учились у одного инструктора в Каче, я – на полтора года позже и ускоренно. И совершенно разные почерки. Так не бывает. Впрочем, большого значения это не имеет. Жаль, что все так быстро кончилось.

– В общем-то, не кончилось, Саша, все только начинается. Начштаба, Артюшин, товарищ опытный, с планированием у него поставлено хорошо. Главное внимание удели обучению, если что, в любой момент обращайся, где найти – знаешь. Ну и на переформировках обязательно буду помогать.

– Я не думаю, что у вас хватит времени на это. Грустно мне что-то.

– Ой, Саша, бывало и похуже в нашей жизни. Не вешай нос! Сам посмотри: дважды Герой, подполковник и комдив, и все за пять месяцев.

– За четыре. Именно это меня и беспокоит. Высоко взлетишь – больнее падать.

– Саша, ты – летчик. У нас: низко – это плохо, а высота – это наше спасение.

– Если кислород не перекроют. Вам, кстати, тоже следует быть осторожнее. Не всем нравится, что женщина успешнее и лучше воюет, чем мужчина. В полку, в шестнадцатом, надо мной смеялись, что ухожу к бабе воевать. Гнусно пошутили, что под юбку лезу. А Первый Гвардейский местные шутники прозвали «Первый ДВОРБАБ». Я тогда и принял решение срочно жениться, чтобы недомолвок не было. О порядках в вашем полку я не знал, а слухи разные ходили.

– Не жалеешь?

– Нет, ни в малейшей степени. Быть «бабкой- ежкой» мне понравилось! Очень эффективное и эффектное подразделение. Со своей спецификой. Это необходимо поддерживать, тем более что я теперь «Метла-один». Постараюсь все сохранить, в том числе и дух.

– Ну, тогда держи список первоочередных целей. Это – становой хребет этой войны: экономика противника. Все примерно на пределе радиуса. Но армия сейчас двинется, и достаточно быстро. Только успевай отлавливать. Аккуратно, не рискуй, главное, чтобы все вернулись, а налет можно и повторить. Все, иди, Маша, наверное, заждалась.

– Она – дежурная сегодня. Ладно, спокойной ночи, пойду, проведаю госпиталь.

Глава 19

«Нам требуется самолет, способный бомбить Америку, товарищ Метлицкая»

Оставшись один, немного постоял на крыльце, затем вернулся в квартиру. Настя убиралась после гостей, она облюбовала уже одну из комнат и выпросила у меня разрешение здесь жить. Пусть живет, не так пусто в большой квартире. За то время, пока мы знакомы, конфликтов у нас не возникало, хотя она достаточно обидчивая, а я за словом в карман не лезу. Чисто с мужской точки зрения, я отлично вижу ее цели и задачи. Она по натуре – хищница. Кошка, наверное, может ластиться, а через секунду выпустить острейшие коготочки. Мне такие женщины давно нравиться перестали. Правда, после того, как сам побывал в лапах у такой.

Настя расспрашивала о московских новостях, что да как, узнала о домике в Москве, очень обрадовалась этому обстоятельству. Она уже решила окончить курсы по вождению автомашины, так как и в Москве, и в Воронеже у нас они были. Я не возражал, так как собирался использовать ее не только для полетов, но и как личного секретаря. С ее аккуратностью и педантизмом она максимально подходила для этой должности. Но ее попытку поселиться в той же комнате, что и я, как в старые добрые времена, я решительнейшим образом отмел:

– В квартире достаточно комнат, чтобы иметь возможность побыть одной. У меня много работы, и жить мне в основном придется в кабинете.

Обиженную рожицу Насти надо было видеть! «Ты меня не любишь!» Ничего, успокоится.

Несколько дней в квартире работали связисты и радисты, настраивали кучу разных средств связи, теперь выделенная комната-кабинет заставлена всякими-разными аппаратами, по полу змеятся провода, сверкают золотом и красным лаком гербы Советского Союза на местах, где у нормальных телефонов должны быть диски набора номера. Все телефонные аппараты цвета слоновой кости. Но это – пластмасса, модная у связистов последнее время. Так как, «кто владеет информацией, тот владеет миром!», то не сопротивляюсь появлению все новых и новых справочников на полках. Созвонился с товарищами Люлькой, Ивченко и Микулиным в Новосибирске, Омске и Рыбинске. Дескать, хочу лично лицезреть и оценить их приверженность линии партии и правительства, удостовериться, что они правильно осознали всю ответственность, возложенную на них. Здесь это общепринятая форма переговоров старших с младшими. Младшие – шугаются. Но если действовать иначе, то забивают болт на звонок и ждут ЦУ из наркомата. Двое обещают вылететь немедленно в Москву, а один – кочевряжится, дескать, мы не в курсе, нам ценных указаний не поступало, поэтому доводим АМ-39 и знать ничего не знаем. Потом переспросил: кто звонит. Еще раз представился. Видимо, не расслышал. Тон резко сменился: его АМ-38ФНТК стоят на «метлах», и сразу же нашлось время для посещения «основного заказчика». Он, кстати, первым и появился в Воронеже. Высокий, громогласный, со смешными, торчащими во все стороны длинными бровями, при абсолютно лысой голове, подбритой в некоторых местах. Глуховат, поэтому и сплошной крик. В форме инженера-полковника, поэтому немного стушевался, увидев женщину-генерала. Но присутствие Челомея настроило его на обычно-агрессивный тип поведения. Пришлось применять тактику «устрашения». Видя, что человек хочет любыми путями отмазаться от нового задания, и, понимая, что реально он гораздо больше озабочен серийными машинами и двумя проектами, которые практической отдачи не принесут (АМ-39 и АМ-42), его провели по цехам, где дорабатывали его двигатели, чтобы «метлы» могли летать. С завода мы получали серийный АМ-38Ф, такой, какой шел на штурмовики Ил-2, и «дорабатывали» его до варианта АМ-38ФНТК установкой инжектора непосредственного впрыска, двух компрессоров и трехступенчатого нагнетателя с интеркулером. Двигатель был выбран еще и потому, что Воронежский завод во время разработки Ме-1п эвакуировался, а на складах оставался довольно большой запас этих двигателей. Модификацию ТК разрабатывал Челомей в ЦИАМе для Пе-8, но в серию ее не пустили из-за большой потребности армии в машинах Ил-2. Здесь же, пользуясь постановлением Ставки, он смог реализовать проект пусть и в мелкосерийном варианте. По мощности ТК превосходил серийный движок на 250 сил, а по высотности вдвое, несмотря на навешенные агрегаты. К тому же именно на нем впервые применили непосредственный впрыск, вместо довольно гадкого карбюратора, стоявшего на АМ-38 и АМ-38ф.

Когда Микулин увидел и сам движок, и его характеристики, он понял, что отшутиться не получится. Начался серьезный разговор.

– Александр Александрович, я могу действовать прямиком: переслать вам распоряжение Ставки приступить к разработке турбореактивного одноконтурного двигателя с форсажной камерой с тягой восемь-двенадцать тонн для перспективного стратегического бомбардировщика согласно постановлению ВГК. Но хотелось бы, чтобы вы сами осознали необходимость этого шага и выделили бы туда лучших людей.

– Пока в мире никто не делает таких двигателей.

– Не спорю, но необходимость в них есть, причем особое внимание требуется обратить на экономичность этого двигателя. Самолет с ним должен быть дальним бомбардировщиком.

– По предвоенным опытам, там сразу начинается разрушение турбины из-за оплавления лопаток.

– Во-первых, у нас уже накоплен опыт по стабильной работе турбокомпрессора при температурах выхлопных газов до тысячи градусов. То есть материал для подобной турбины у нас есть. Плюс, можно организовать охлаждение турбины топливом и потоком воздуха, идущего мимо компрессора. В общем, общее решение уже найдено.

– Ну, а почему сами не делаете?

– У нас самолетостроительный завод, а не моторостроительный. То, что мы за моторостроителями всю войну сопли подтираем, так это только потому, что сами они сделать такой двигатель не в состоянии, но почему-то на этих моторах красуются буквы «А» и «М». Хотя ни одна серийная деталь без дополнительной обработки на «ТК» не встает. И Верховный в курсе ситуации. Он был здесь на заводе, и после этого назначил меня куратором разработки и строительства этих самолетов и двигателей.

Александр Александрович схватил со стола карандаш и начал нервно его теребить в руках. Он понимал, что это – наезд на его КБ. Ему требовалось взвесить свои возможности и все последствия, чтобы принять решение. И он отчетливо знал, что, взявшись за работу, он подписывается за успех этого безнадёжного мероприятия. А тут еще коза-начальница объявилась.

– Мне требуется время подумать. Я тут похожу, посмотрю еще, что вы с двигателями делаете.

– Вас проводить?

– Пожалуй, не стоит.

Микулин вышел из кабинета и направился на два участка по доводке двигателей. Часть рабочих его знала, особенно пожилые, все-таки он часто бывал здесь, в Воронеже, где строились самолеты Туполева, которые летали на его двигателях. Двигатели АМ не были лицензионными копиями известных марок, это советские двигатели, и их создатель шел вдоль конвейерной линии, где сначала разбирали АМ-38Ф, а потом собирали АМ-38ФНТК. Цикл был полный и механизированный. Молодежь работала на разборке, сразу бросилось в глаза, что большинство крепежа сразу шло в сторону, на переработку. В том числе анкерные шпильки все выворачивались, хотя это трудоемкая операция. Так как на его завод шла масса рекламаций по обрыву шпилек, он прошел в цех, где шпильки отпускали, затем помещали в какой- то агрегат, который жутко грохотал. Видно было, что все шпильки крутятся: резьбовые части торчали из агрегата.

– Что это за операция? – прокричал он рабочему на ухо, который ради этого снял наушник.

– Виброупрочнение.

Название было незнакомым. Микулин осмотрел шпильки. Поверхность работающей на разрыв шпильки была как будто побывавшей в песке на берегу моря. Следов токарных резцов не стало. Рядом на подобном стенде проходили обработку и шатуны двигателей. Затем закаливание, тоже на стенде с высокочастотным нагревом, быстро и с большой точностью по температуре и времени. Шпильки ныряют в масло, контрольный стенд замеряет твердость по Бринелю, выборочно из партии. Александр Александрович смотрит на результат и удивленно поднимает свои густые брови. Вот они лишние сотни киловатт. Рядом рвут, контрольно, один из партии шатунов. Величина начала текучести на двадцать процентов больше, чем у заводского. Одна операция, и такой результат. Надо внедрять! Полированные коллекторы его уже не удивили, а вот у инжекторной группы он застыл, и надолго. Разбирался, почему у них она работает, а на заводе в Рыбинске сделать этого не удалось. Перемудрили с пуском, здесь – центральная форсунка и фор-камеры для остальных на всех цилиндрах, а на заводе пытались применить инжектор БМВ с «Мессершмитта-Е». Такой схемы Микулин еще не видел. Ну да, «коза» имеет право говорить, что это другие двигатели. Даже коленвал дорабатывают. Он обратил внимание, что на сборке все приводы газораспределения и направляющие толкателей заполняют какой-то черной смазкой.

– Что это?

– Молибденит, идет в качестве присадки к маслу Shell 20–40. – В его двигателе все смазывалось парами масла.

– Какой ресурс у двигателя?

– Двести часов. – У него двигатель «Ф» держал мощность 75 часов.

Недолго постоял у стенда с собранным двигателем, изумленно глядя на саблевидный шестилопастной винт. Затем развернулся и пошагал назад в кабинет «начальницы».

– У себя? – спросил он у красавицы в майорских погонах и с целым иконостасом на груди.

– У Александры Петровны товарищ Кузнецов. Посидите.

– Вы все-таки доложите, что я появился. Николая Дмитриевича я прекрасно знаю. – Мэтр советского авиамоторостроения не собирался сдавать позиции. Зам Климова тоже был здесь, значит ЦУ прошло по всем КБ, и надо захватывать лучшие куски. Настя пожала плечиками, но трубку сняла и тихо в нее сказала, что вернулся Микулин.

– Пусть войдет.

Николай Дмитриевич встал, приветствуя Микулина, конкурента и представителя «старой школы».

– Александра Петровна, насколько я понял, на Ме-1п нет редуктора и винт имеет шесть изогнутых лопастей. Так?

– Так.

– Следовательно, концы лопастей движутся со скоростью выше скорости звука. Так?

– Так.

– То есть есть возможность создать сверхзвуковой поток уже на первой ступени турбокомпрессора. Так?

– Точно так.

– Расчеты есть? Данные продувок?

– Расчеты есть, а труба ТР-101 еще не готова, через два месяца войдет в строй.

– Это очень многое меняет, уважаемая Александра Петровна. Я готов взяться за это техзадание. Кстати, признаю, что здесь выпускается совсем другой двигатель, от моего двигателя только буквы. Вы были правы. Но топливную систему непосредственного впрыска требуется передать мне на завод, у нас с этим вопросом дела гораздо хуже обстоят, и все по технологиям упрочения шатунов и шпилек. Так как детали одинаковые, то нет смысла изобретать велосипед. И не пытайтесь отказываться, через НКАП и через товарища Сталина надавлю. Серийным двигателям это просто необходимо. Еще вопрос: что такое молибденит и где вы его берете?

– MoS_2 – порошок сульфида молибдена с величиной зерна 3-10 микрометров. Молибденит – сырье для производства молибдена. Его применяют в электролампах накаливания. Очищаем, дополнительно мелем и используем как присадку к маслу, вместо фосфатирования поверхностей трущихся деталей. Но в этом случае нельзя использовать бумажные и войлочные фильтры. Они эту присадку не пропускают. Только щелевые.

– Разрешение на использование импортного масла как получили?

– Это еще в сорок втором, при утверждении проекта. А сейчас масло идет с Бакинского завода.

– Угу. Но вы понимаете, что новый двигатель потребует кучу новых материалов.

– Часть из них, опытными партиями, уже создана, и отработаны технологии у нас на заводе. В частности, полая литая охлаждаемая лопатка компрессора из никель-титанового сплава и автомат разливки есть. Мы вообще много работаем с титаном, и кованым, и литым. Мы его первыми применили в самолетостроении.

– Вот как! А моторные рамы из него делать можно?

– Да, для этого мы его тоже используем. И вообще, товарищи. Идея товарища Сталина заключается в том, чтобы объединить разработки в одном НИИ, а уже оттуда растаскивать по КБ. Государство у нас не очень богатое, поэтому нет надобности разбрасываться ресурсами направо и налево. Мне поручено создать такой институт и задействовать в нем тех людей, которые быстро смогут дать результат. Некоторый опыт в создании таких центров у меня есть. Вот вы, товарищ Микулин, получили разрешение пройтись по нашим цехам, и сразу нашли наши «точки», там, где вы недорабатываете, а мы вынуждены переделывать ваши детали.

– Серийное производство – это еще и экономика. Плюс у вас кадры, многих из которых я знаю тридцать лет, а у нас мальчишки эти самые шпильки точат. И не всегда сопряжения выполнены правильно.

– Эти детали, с неверными сопряжениями, мы тоже правим, прокатыванием. Вы просто до этого участка не дошли. Остановились на виброупрочнении. Здесь замкнутый цикл, и у нас не стоит задача создавать горы отходов, я не буду показывать пальцем, как у кого, но наблюдала.

– Брак есть, и его – много, – согласились со мной собеседники.

– Кроме литья, лопатки можно изготавливать спеканием. Такие установки тоже сделаны. Но сейчас нужно три-четыре модификации двигателей, чтобы было что доводить: одноконтурный ТРД, двухконтурный – дозвуковой, турбовентиляторный и турбовинтовой двигатели. Вы, Александр Александрович, возьмете одноконтурный, вы, Николай Дмитриевич, турбовинтовой, еще двое товарищей займутся остальными. Финансирование выделено, жду от вас людей и проекты. В техническом отношении можете рассчитывать на наше опытное производство. Чем можем, тем поможем. Но и ваши предприятия оснащены весьма неплохо. Сами себя не забывайте. У меня сборочный завод и две машины на потоке: «метла» и И-185, будь он неладен!

– Что так?

– Доработок много, сыроват.

– У меня есть еще рационализаторское предложение, Александра Петровна: что если мне вам высылать двигатели не в сборе, а комплектом? Времени на разборку терять не будете.

– Мы думали об этом, но пришли к выводу, что в этом случае брака в поршневой группе будет многократно больше. Второй момент: шпильки, тянутые уже, лучше упрочняются. А так у ваших людей появится соблазн сливать сюда то, что не может пойти в серию. Есть такое мнение. А мотылевую группу мы так и так перебираем полностью, и мотылевые болты делаем сами. Немного из другой стали и чуть большего диаметра. Полностью свои. С вашими ничего не получилось, обрывались. Так что оставим как есть, хотя попробовать можно.

– А что с мотылевыми болтами сделали?

– Пришлось 1/2” UNF-резьбу резать и использовать нестандартные (не гостовские) гайки, чтобы не допустить обрыва. После этого ни одного случая обрыва не стало. Наша М12х1.5 на выдерживала.

– Я не спорю, очень серьезная переработка двигателя, по всем параметрам. Он и легче, и мощнее серийного, и, главное, очень большой ресурс. Но нам бы такое не разрешили: на 0,7 мм увеличить диаметр, – засмеялся Микулин. – И с инструментом у вас не бывало хорошо!

– Немцев грабим, мы же – войсковая часть! Хорошие отношения с трофейщиками, и инструмент будет, – улыбнулся я.

Расстались с обоими товарищами в теплой и дружеской обстановке. Более молодой Кузнецов, глядя на согласие Александра Александровича, капризничать не стал. Тем более что и ему перепали технологии для их несбыточной мечты: двигателя М-108Н.

Ивченко и Люлька отнеслись к изменениям в своем направлении с максимальным энтузиазмом. Люлька все Сталина благодарил, считая, что помогло его письмо ему. Ивченко был тихим, исполнительным и очень уставшим человеком, главным конструктором серийного конструкторского бюро завода № 29. Он занимался доводкой и разбраковкой АШ-82фн, собираемых на площадке в Омске. Отвечал за рекламации и их устранение. Работа нервная и тяжелая. Самостоятельности никакой, условия проживания в Омске, видимо, не вдохновляли. Очень хотел вернуться в Запорожье, в основном из-за семьи, которая плохо переносила изменение климата.

Ему поручили разработать турбостартеры для всех проектируемых машин и попытаться создать что-то вроде АИ-24, мощностью от 2500 до 3000 л/с, турбовинтовой вариант ТРД, как для истребителей, так и для небольших самолетов.

А Люлька, наконец, занялся своим двухконтурным. Здесь, в Воронеже.

Закончив переговоры с будущими сотрудниками, перебираюсь в Москву, в ЦАГИ. Требовалось хорошо мне знакомую систему дозаправки в воздухе самолетов Ту-16 перенести на «метлы», а вот с танкером… С танкером была задница! Влез на «трубу», продул само устройство. Цепляем, проворачиваем, герметичность присутствует. Естественно, в варианте, что летчик Ме-1п, истребитель, маневрирует возле заправщика. Все готово, штампик ЛИС НКАП и НИИ ВВС получен. Дальше – куда это воткнуть? Если в «метлу», то каждую «дальнюю» «метлу» должен обслуживать такой же танкер. Больше топлива не взять по загрузке. Начинаем разбираться, что есть что наша дальняя авиация. Есть ТБ-7 или Пе-8, их выпущено 61 штука всех модификаций. Из них в строю 20 или 22 машины. Грузоподъемность на полную дальность 4000 килограммов. Может нести до пяти тонн горючего. Но кто его даст для таких «незначительных» задач. Ил-4 не подходил ни по одному из параметров. А-20 и Б-25 тоже не влезали по грузоподъемности. Больше всего бы подошел Б-19, но их не выпускали и по ленд-лизу не поставляли. Больше никаких машин не было. В общем, осуществлять мой «план» было не на чем. «Мистер Фикс! Есть ли у вас план?» И тут мой взгляд уперся в местный «памятник»: на аэродроме стоял, поврежденный еще при первой бомбежке Воронежа, серийный Ер-2 с двигателями М-105. Одно маленькое «но»: он не был принят военной приемкой, и два года стоял под снегом и дождем в самом дальнем углу аэродрома. Иду к начальнику ЛИСа завода полковнику Арзамасцеву.

– Что за хламидомонада в углу стоит?

– ДБ-240 или Ер-2 N 7003071. Из первой серии. Сейчас их в Иркутске выпускают.

– А этот что тут застрял?

– А, у него шестьдесят недоделок, где-то бумага лежит, и бомболюки не могут принимать и бросать бомбы. Числится за нами, никак его спихнуть не можем.

– Спихните мне, мне танкер нужен.

– Ляксандра, ты чего, с дуба рухнула, на нем летать? Угробишься, и глазом не моргнешь.

– Найдите бумаги, посмотрим, что там и как.

Бумаги нашлись. Замечания касались двигателя, бомбовых отсеков и гидросистемы. Внутри машины был 10-15-сантиметровый слой нанесенного песка. Проводку надо было менять, по меньшей мере магистральную. Навигационные приборы ни к черту. Загнал туда Иваныча, он в очередной раз покрутил пальцем у виска, но за две недели заменил оба движка М-105 на М-108ПФНТК, высотные, 2000-сильные двигатели Климова, модернизированные у нас. Плохо, что мы еще им ресурс поднять не успели, только 60 часов, зато у нас их достаточно. Полностью модернизировали самолету навигационное оборудование, воткнули локатор, полугирокомпас, автопилот, наддув кабины, отопление. И во всех местах поместили протестированные танки. А топливная система у него централизованная по умолчанию. Поставили ему четырехлопастные высотные винты «Ротол», с возможностью флюгирования. Заменили полностью всю гидросистему на бронированные американские шланги с Б-25-го. В середине августа машина была готова. И я попробовал поднять ее в воздух. Винты оказались «легковаты». У меня был проект в металле соосных винтов, но, к сожалению, в единственном варианте, и, по расчетам, он был «тяжеловат» для этой машины. В общем, опять тупик. В «пустом» варианте – отличная машина, а с грузом – требовал очень длинную полосу. Механизация крыла у него была «нулевой». Проект тридцатых годов. Но ЛИС завода летные подписал, оставалось только пройти приемку ВВС. Переделывать спитфайровский винт мне не разрешили. К этим самолетам уже сложилось отрицательное отношение. И тут я вспомнил о немецком винте с «кенгуру». Две такие втулки у нас были. Выполнил расчеты, зашел в столярный цех, и новенькие винты встали на место. Привод ВИШ изменили на немецкий. Машина «залетала». С этим «чудом» лечу в Москву, в НИИ ВВС. Там новый начальник, Лосюков, генерал-лейтенант, недавно он огреб ото всех за «Ер-вторые», злой на них и на Ермолаева на все сто. Он посмотрел на машину, а она старая, со старым вооружением, ШКАСы две штуки и носовой БТ.

– На хрен ты его притащила, Петровна? Опять по свалкам лазила?

– Ну да. Чего добру пропадать.

– И для чего он тебе?

– Отработать дозаправку в воздухе и отбомбиться по заводам «Гном и Роне» в Париже.

– А что так ты на них так взъелась?

– Помните «гиганты», которые окруженным немцам в Таврии жратву возили?

– Ну да…

– А двигатели для них собирают на улице Gennevilliers. Двенадцать гигантских цехов. Это – летающий танкер.

– Ну, так танкер защищать надо, а вооружение у него никакое.

– «Метлу» поставлю сопровождать.

– Ну, давай посмотрим.

Байстрюков взлетел на Ер-2, поставил его на автопилот, а я подлетел, зацепил шланг, и меня дозаправили. Немного непривычно, я больше к «воронкам» привык. Но работает. Но Лосюков приемку так и не подписал. Уперся, что сильно дорогая машина, пришлось звонить Сталину, что программу дозаправки в воздухе срывают из-за бюрократизма. Переоборудовали три Ме-1п под дозаправку в воздухе. И я сам полетел прикрывать на Ер-2, а Тамара и еще две «метлы» навестили Париж, преодолев 4800 километров и дозаправившись в воздухе на высоте 12 000 метров в районе Львова. Вся Европа наша! Совинформбюро объявило об этом успехе нашей авиации.

Когда я приземлился, мне сразу сказали, что несколько раз звонил Сталин по ВЧ, несмотря на то что я находился не в Воронеже, а в Прилуках, где базировался 1-й Гвардейский ОРБАП. Тамара, она сейчас командовала полком, передала приказ Сталина немедленно связаться с ним. Пришлось перелететь в Полтаву, там был ВЧ, позвонил.

– Товарищ Сталин, система дозаправки в условиях ночи и высоты 12 000 работает в истребительном варианте.

– Это хорошо, товарищ Метлицкая, Но вы лично проявили совершенно ненужное усердие и лично сопровождали танкер. Пачему ви так легкомысленно паступаете? Вам орденов не хватает?

– У меня их с избытком, но считаю, что инженер обязан стоять под мостом, который он сделал. Все прошло успешно, я наблюдала, как справляются летчики, на что стоит обратить внимание на тренировках. Считаю этот полет и нужным, и полезным. Но, товарищ Сталин, этот самолет Ер-2 не годится для тех целей, которые вы определили. Требуется совершенно другая машина. На этой мы отработали саму систему перекачки топлива, и на этом – стоп. Я разговаривала с Ивченко, он работает над пусковыми двигателями для проекта, тот сказал, что в СТО-103 в Омске разрабатывается машина инженером Бартини, которая позволит решить проблему передачи большого объема топлива. Я искала это предприятие в справочниках, которые есть у меня, но его не обнаружила. Вполне вероятно, что это предприятие НКВД, к которым я доступа не имею.

Последовало короткое молчание, затем Сталин сказал:

– Да, это предприятие комиссариата внутренних дел. Я поинтересуюсь возможностью его привлечения к проекту.

Бартини привезли через неделю «автозаком», освободить его не освободили, просто перевели в Воронеж. Здесь тоже есть тюрьма. Он не сильно доволен, так как «там» остались его бумаги и чертежи. Само СТО находилось отдельно от тюрьмы, из которой его доставили.

– Кто там может помочь, не из заключенных?

– Пороховщиков, – говорит Роберто Людвигович с сильным акцентом, но понятно. Я записал фамилию довольно известного конструктора.

– Как вы устроились?

– Пока – не очень, и статья у меня – 58-я, поэтому могут быть проблемы.

– Я попробую оказать помощь.

– Не стоит, вы – женщина, этого могут не понять. Там другие законы, товарищ генерал.

– Тем не менее я постараюсь открыть здесь филиал Воронежской тюрьмы. Думаю, что мне это удастся.

– Не преувеличивайте своей значимости. Как говорят русские: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.

– Хорошо, вы можете считать так, как вам заблагорассудится. Мы с вами занимались примерно одной тематикой: вы доводили до серии проект «103в», я – проект «103у», оба проекта в серии. Ваш – в массовой, мой – в мелкой. Теперь перед нами стоит задача создать машину, способную передать десять-двенадцать тонн топлива на расстоянии пять тысяч километров и вернуться.

– Передать кому и как? С приводнением или посадкой?

– Нет, в воздухе, на высоте не ниже двенадцати-тринадцати тысяч и на скорости 600–700 км/ час.

– Это невозможно!

– Вы регулярно слушаете Совинформбюро?

– Да, это входит в распорядок дня.

– Неделю назад вас ничего не удивило?

– Было странное сообщение, что наши что-то разбомбили в Париже.

– Вот фотоснимки удара, – я протянул ему фотографии.

– Очень кучно положили, и пожар хороший. С горизонтального полета так отбомбиться большая сложность.

– Бомбили с пикирования, Роберто Людвигович. Бывшие «103у». Теперь это Ме-1п. Вот они, – я передал фотографии «метел» в полете.

– На вид почти точная копия Ту-2, но другие двигатели, тоньше крыло, прилив у кабины пилотов. Но Ту-2 пикировать практически не может.

– Это – Ме-1п.

– «Мессершмитт»?

– Нет. Метлицкая и Путилов.

– Вы – конструктор?

– В некотором роде, но вы не ответили на вопрос, почему вам показалось странным это сообщение?

– Сейчас мне это сообщение кажется еще более странным: долететь до Парижа и вернуться сейчас может только Ер-2, бывший мой «Сталь-7».

– Тем не менее долететь до Парижа и Лондона может моя машина, но с помощью вашей.

Он заметно отстал от тематики, хорошо знает только ситуацию у Туполева и Швецова. Остальное им, заключенным СТО, не доводили. Сразу ухватился за М-108, но я остановил его.

– Во-первых, мы готовим самолет мирного времени, а не военную скороспелку, во-вторых, пока у М-108 сильно ограничен ресурс, всего шестьдесят часов. Это больше, чем у серийного, но недостаточно для мирной эксплуатации. Требуется в десять-пятнадцать раз увеличить ресурс, и пока это невозможно, двигатель критичен по всем параметрам. Это не его беда, все двигатели такой мощности живут недолго. Здесь требуется большая работа химиков и металлургов. Поэтому за основу мы берем четыре двигателя АМ—38ФНТК, с ресурсом в двести часов, но ориентируемся, что в ближайшее время мы их заменим разработками Ивченко или Кузнецова.

– Я обоих не знаю. И что это за машины?

– Турбовинтовые двигатели. И еще один вариант – двигатели Люльки. Но все это впереди, машина должна полететь раньше. Еще один момент, Роберто Людвигович! Наше опытное производство имеет самый высокий уровень допуска. Его необходимо заполнить. Но после этого мы не подлежим обычному правосудию, только через закрытые совещания института Специального судебного присутствия Верховного суда СССР. Имеете полное право отказаться.

– Имею, давайте вашу бумагу.

Я позвонил начальнику СМЕРШа, и, в его присутствии, Бартини подписал форму. После этого оформили его на работу в КБ. Затем с этой бумажкой я съездил в Воронежский централ, и там подписал необходимые бумаги для его расконвоирования и по переводу в закрытое режимное предприятие завод № 18.

– Единственные два ограничения: пропуска на завод у вас не будет, на территории завода расположен лагерь для военнопленных, подходить туда вам запрещается.

Он пожал плечами, и мы сели в мой «додж», через тридцать минут поездки по городу в открытой машине, где он с удовольствием вдыхал чистый воздух, мы подъехали к огороженному заводу с увитой колючей проволокой стеной. Открылись ворота, и мы проехали на аэродром. Возле главных ангаров в рощице стояло несколько коттеджей. В одном из них ему предстояло провести оставшиеся месяцы заключения. Увидев, что в домике три комнаты, а в одной из них находится настоящее произведение Franz Kuhlmann KG и гора ватмана, он расцвел, и тут же проверил ход пантографа, не бьет ли он.

– Все в порядке?

– Зер гут! – по-немецки ответил Бартини и поднял большой палец.

– Обедать будете в инженерной столовой, здесь недалеко, вот талоны. Во второй комнате для вас сложены некоторые вещи, чтобы вы могли переодеться. В ближайшее время вывезем вас в город, чтобы вы смогли приобрести все необходимое для себя. Сегодня в 15.00 совещание с вашей группой по поводу постановки задачи на проектирование. Ваши чертежи прилетят в 13.20. Отдыхайте. На кухне есть чайник, кофейник, какие-то продукты.

– Есть кофе? Тогда не уходите, дорогая Александра Петровна. Кофе по-турецки я очень люблю готовить! Правда, последний раз это было до войны!

Глава 20

Впереди планеты всей

А у меня новая задача: редкоземы. Для лопаток требовались новые материалы и новые технологии: вольфрам, тантал, рений, рутений, алюминат кобальта и направленная кристаллизация в ванне с расплавленным оловом. Хорошо, что в академии этот вопрос отдельно изучал и ездил на завод турбинных лопаток в Ленинград на практику, для написания курсовой работы по выращиванию монокристалла никелевого сплава с направленностью «0-0-1». Но воплотить все это вручную и не имея даже рентгеновского кристаллографа, невероятно сложно. Пришлось начинать с него. Карасьеки к тому времени уже взяли, плюс отвалы Медвежьегорского комбината отдали под разборку. Остальное – ни-ни! Никель в огромных количествах требовался совсем для других целей. Рений – в Восточном Казахстане и в Монголии, на самой границе с Китаем. По «кусочкам» сплав набрали, несколько небольших вакуумных печей на заводе было. Приступили к созданию высокотемпературных полых лопаток, если получится, то монокристаллических, если нет, то мелкозернистых. Все равно пока такого никто не делает. Эксперимент шел за экспериментом, не все сразу получалось, много возни с формами, с удалением алюмината. Наконец, к началу зимы стали получать приемлемые допуски по всем параметрам. Конечно, до идеала им как до Пекина босиком да по колючкам, но 1400 градусов газа перед турбиной они держат. Сразу заменили турбины нагнетателей и компрессоров на поршневых машинах. Сплав получился лучше, чем английский, удалось уменьшить вес и размер турбины, и существенно повысить ее обороты. Соответственно подскочила высотность всех двигателей. Я сплю на работе и мало чем отличаюсь от заключенного Бартини. Для сборки его корпуса установили лазеры, вместо оптики, и вовсю используем плазово-шаблонный метод сборки планера. Корпус усилили и бронировали титаном, причем сплав уже содержал 1,5 % ниобия. Этот же сплав пошел на пятую серию «метел», которых летает уже 128 штук, два полка по 64 машины, собираем третий полк. Всего по плану их будет шесть. По моим прикидкам, этого должно хватить для отражения атаки 8-й воздушной армии США. Сталин согласился, что этого будет достаточно, хотя вначале был ошарашен, что я предложил ограничиться четырьмя полками. Он запланировал их 800-1000 штук. Нам столько не потянуть, да и техников на них не найти. Компрессорные лопатки выпускаем уже массово, а вот к турбинным только приступили. А тут еще, «по сведениям советской разведки», в воздух поднялся «метеор». Что тут началось! Ведь у нас еще конь не валялся.

– Вы срываете задание государственной важности! Вы – прохиндейка, растратчица семейного бюджета. Где результат? Я спрашиваю: ГДЕ РЕЗУЛЬТАТ?

И совершенно не учитывался тот факт, что «Метеор Глостер» имел работающий двигатель еще в 1939 году. Забыто и то обстоятельство, что вперед наша армия летит потому, что авиация противника выбита, вовсю применяются зажигательные баки, кассетные бомбы, кумулятивные противотанковые кассеты, 82-мм вращающиеся НУР в 16-зарядных блоках. Что все эти новшества внедрены в Воронеже. Что страна имеет надежное ПВО. Вынь да положь им реактивный истребитель, стратегический бомбардировщик и топливозаправщик. Одно хорошо, на «трубу» пускают в любое время и без очереди. А я ваяю любимого «гребешка», хоть и не получил на него задания. Так, индивидуальным порядком, просто соскучился по нему, и что-то вроде Су-27, таких двигателей с такой тягой еще нет и неизвестно, когда будут. Но скоро. Очень хорошо помогает Московский институт стали и сплавов, оттуда у меня работает доктор Сергей Кишкин, и он потихоньку корпит над сплавами и точным литьем, с целой ордой сотрудников. А Саша Покрышкин планомерно исполняет удары по экономическим точкам Германии, ставя ее на колени, срывая все, что только можно, в их исследованиях. Уже разбомбил Пенемюнде и Арес-Зюд. Ракетные технологии уже никуда не уйдут. Надежно отбомбился. Разбиты заводы в Аугсбурге, в Магдебурге, Дессау, производить «мессеры» и плавить тинидуровую сталь стало негде. А у нас этот титановый сплав производился, и его было достаточно, чтобы сразу приступить к промышленному производству турбореактивных двигателей. Для лопаток мы железо уже не использовали. Трудности возникли у нас с кольцевой камерой сгорания и системой зажигания. Постоянно выгорали электроды поджига, хоть убейся. Наконец Микулин нашел решение проблемы. В феврале ММ-1 встал на стенд. Без форсажа дал тягу 4700, со «скромной» температурой перед турбиной в 1420 градусов. Отработал он положенные сто часов, и с ним ничего не случилось. Лопатками не кидался, взрывов не было, Александр Александрович чуть ли не молился на его.

– Все, Александра Петровна, вы как хотите, а я пошел докладывать наверх. Ста часов нам достаточно, а остальное – это только ваши личные требования.

Пришлось согласиться, что да, в задании дано это число, к тому же нолик к нему я сам приписал. Доложились Сталину. Тот не понял, что произошло, и сразу же потребовал ставить его на поток у Микулина в Москве. А лопатки производятся только у меня. Пришлось нам лететь в Москву и говорить, что выполнить эти требования мы сможем, лишь наладив массовое производство лопаток в Воронеже, а навесное оборудование и валы с дисками можно производить в Москве. А нас, в Воронеже, двумя руками держит низконапорная ГЭС, которую никак не введут, из-за войны. В результате производство стали для валов ушло в Электросталь, под Москвой, и это было решением проблемы.

В это же время Ивченко сдал свой АИ мощностью 3000 лошадей. С ним вопросов не возникало, у него температура перед лопатками всего 1060, никакого охлаждения и полых лопаток не нужно. Три варианта компоновки выхлопа: истребительный в обе стороны, правый и левый.

Направление вращения изменяется редуктором. А Люлька сделал небольшой двухконтурный двигатель со степенью двухконтурности 1,5. Всего 2200 килограммов тяги, но получил удельный расход на взлетном режиме 0,65 кг/кгс в час. При весе двигателя всего 425 килограммов. Правда, режимы у него предельные: 1420 градусов перед турбиной. А тяга? Всегда есть возможность добавить форсажную камеру, главное условие он выполнил: двигатель работает долго. Именно он на двух спаренных пилонах пошел на танкер, корпус которого был готов, и встал на летные испытания. Второй корпус отправили в ЦАГИ на слом. Весной 44-го, под самый занавес войны, мы выкатили его из ангара. Машинка замечательная тем, что может исполнять много функций: танкер, бомбардировщик, в том числе и ядерный, десантная, пассажирская с двумя палубами, грузопассажирская, с посадкой как на бетон, так и на неподготовленные площадки. Крыло переменной стреловидности и ламинарное. Использование титановых сплавов, отклоняемого носка, мощной механизации и механизма обратной тяги давало исключительно широкие возможности для машины. Отрыв, машина в воздухе. Шасси не убираю, делаю два круга над аэродромом по коробочке и сажусь. Летает! На следующий день замерили скорость: 780 км/час на 11 000 метрах, выше начинает падать. Вооружение – спаренная 23-мм пушка НР-23 в корме, носовая спаренная установка и две башенные установки у кабины экипажа, бомбовый прицел ОПБ-11р с РЛС «Кобальт», транспортер для сброса бомб через кормовой люк. Экипаж – 8 человек. Гермокабина, кислородные приборы для десанта. Дальность 12 000 километров со штатными баками.

Даже не закончив заводских испытаний, летим в Чкаловск. На свой страх и риск беру с собой Бартини. Это – его машина. По прилету ждем Сталина. Долго ждем, через три часа появляется он и Лаврентий Павлович. За ними на аэродром въезжает странный грузовик, явно американский, с прицепом для перевозки танков. Вот гады! Они привезли масс-макет РДС-1.

– Вы сказали, Александра Петровна, что машина может работать бомбардировщиком. Это – масс-макет нашего «специзделия», организуйте его сброс.

Пожав плечами, весь экипаж и «прикомандированный» зэк вытаскивают и устанавливают аппарели. Цепляют лебедкой «изделие» и втаскивают его на борт.

– Готово!

– Взлетайте! И выполните сброс.

Делаю четыре захода, чтобы определить ветер. Настя вся в расчетах. Готово. Единственное «но», сколько бомба будет сходить с аппарели? И фиг с ним! Тут точность особая и не нужна. Попасть бы по аэродрому! На боевом! Кормовой люк открыт. Сброс! Это вытяжного парашюта. Затем машина подпрыгнула, освободившись от шести тонн веса. Стабилизирующий вышел, раскрытие, вышел основной, и «изделие» плавно заскользило к земле на скорости около 20 метров в секунду. На высоте подрыва оно находилось над аэродромом, а приземлилась почти на полкилометра дальше.

– Следуйте на посадку.

На земле мы выстроились вдоль самолета. Подъехали «высокие представители партии и правительства». Доклад, представление участников. Ну и последний из участников выдал:

– Заключенный Бартини, Роберто Людвиг, статья 58-1г, десять лет, конструктор самолета Т-117.

У Сталина дрогнули усы в улыбке, и он протянул руку. Обменялись рукопожатиями, затем Иосиф Виссарионович повернул голову в сторону наркома НКВД:

– Лаврентий! Это твоя недоработка!

Лаврентий Павлович, тоже улыбаясь, пожал руку Бартини.

– Мы рассмотрим этот вопрос, товарищ Бартини.

Везут в Кремль, вместе с Бартини.

– Сколько машин сейчас заложено?

– Семь, – отвечает Роберто Людвигович. – Два бомбардировщика, военно-транспортный, два танкера, пассажирский и специальный.

– Что такое «специальный»?

– Для перевозки… особенных пассажиров, например, членов правительства или верховного командования. Дополнительно установлена различная аппаратура связи и управления. И салон сделан… богаче, что ли, скорее, удобнее. Что-то вроде «люкса» в гостинице.

– Понятно. Такие машины скоро понадобятся. Александра Петровна, вплотную займитесь испытаниями в НИИ ВВС. Немецких литейщиков получили?

– Да, товарищ Сталин, шестьсот человек, проверили, действительно имеют большой опыт, спасибо тем, кто отбирал. Надо бы им условия чуть получше создать, не дело в лагере держать таких специалистов.

– Можете выделить финансирование, мы компенсируем. Фрезерные и строгальные станки пришли?

– Устанавливаем. А что с ГЭС?

– В плане стоит на конец текущего года, я взял на свой контроль, – ответил почему-то Берия.

– Что еще требуется, чтобы поставить на поток производство лопаток для четырех двигателей? – спросил Сталин.

– А какой четвертый?

– НК-1 товарища Кузнецова.

– Он мне его не сдавал.

– Ленинградские товарищи говорят, что сами справились с разработками, но вот турбина у них не получается. Десять часов – максимум. Я дал указания вернуться с разработками в ваш НИИ.

– Проявили самостоятельность, что ж, посмотрим, насколько продвинулись.

– Никуда они не продвинулись, товарищ Попков понесет заслуженное наказание за задержку выпуска нового двигателя. Насколько я помню, он должен был устанавливаться на бомбардировщик.

– Да, он, но при чем здесь Попков, работы выполнял Кузнецов.

– Попков проявил инициативу, что это должна быть ленинградская разработка, альтернативная воронежской, что это требуется для восстановления промышленного потенциала разрушенного Ленинграда. Его поддержали и некоторые товарищи в ЦК. Будем разбираться. Все сроки они сорвали.

А впереди у нас очень серьезные события, Александра Петровна, и они назревают. В Англии стоит в полной боеготовности армия вторжения. В Женеве идут сепаратные переговоры между Германией и нашими бывшими союзниками. Уже стоит употреблять слово бывшие. Переговоры близятся к завершению. К сожалению, мы не успеваем захватить «Атлантический Вал», и на середину июня назначена высадка в Европе.

– Товарищ Сталин, время еще есть. У нас есть человек, который точно скажет день и час подписания сепаратного соглашения?

Сталин взглянул на Берия.

– Такой человек у нас есть, – ответил тот, но недовольно посмотрел на Бартини.

– У товарища Бартини такой же допуск к государственным секретам, как и у меня, не волнуйтесь, Лаврентий Павлович. Одно дело делаем. Товарищ Сталин, требуется отвести четвертую гвардейскую дивизию на переформирование, усилить ее еще двумя истребительными и двумя бомбардировочными дивизиями. Мне придется принять командование над ними и показать «томми» и «янки», чего стоит их противовоздушная оборона. Но мне необходимо знать час подписания соглашения. Воевать с ними сейчас по-серьезному не стоит, а утереть им нос, да так, чтобы кровушкой захлебнулись, как мы в сорок первом, просто необходимо.

Глядя на меня, Сталин и Берия не выдержали и рассмеялись:

– Ведьма, точно ведьма! Черчилль не знает, кого он задел!

– Я не ведьма, я – «бабка-ёжка», и мои подружки будут хохотать над Англией в час «Ч». Сейчас главное, чтобы разведка не сплоховала. Желательно, чтобы максимально полно сработала и быстро.

– Этот вопрос находится под моим контролем, все необходимое вам для работы будет у вас немедленно. Когда приступаете?

– Уже. Разрешите идти?

– Ступайте, и берегите себя. Вы нам еще очень пригодитесь.

Глава 21

Возвращение на фронт, или прощай, Америка

Отдав необходимые распоряжения и получив приказ о назначении командующим особой воздушной армией, вылетел на Т-117 в Германию. Отвод на переформирование всех полков Ме-1п отдан. Собираем в кулак ДРЛО и для одного из них получаем разрешение на перелет в Нью-Йорк для ремонта. По дороге «ломаемся» и возвращаемся. Получена РЛ-карта Великобритании. Скромненько, но со вкусом. О том, что, пролетая над городом Парижем, как фанера, можно много собрать всякого разного, англичане еще не знали. Но уже поздно, дело сделано. На руках карт-бланш от Сталина и Берии, все «живые» двухконтурные АЛ-1 летят в Вейтендорф, что под Ростоком, и в Альт-Дабер, где сидят по две эскадрильи 1-го гвардейского ОРБАП. «Бабок» будем пересаживать в новые «ступы». Мы это уже делали, когда испытывали АЛ-1. Впервые он полетел на «метле». У нас недели три, максимум – четыре. Надо поспешать, не торопясь. С завода прилетела первая переделка, на ней я пошел на вылет, предварительно подняв шесть ДРЛО, которые «окружили» маленький остров, где-то в Северном море. Взлетал я с грунтовки в Висмаре, сразу ушел в море, а высоту начал набирать у Травемюнде, где еще немцы сидели. Стрелком пошел Август Штальмайер, у него отличный немецкий, северный. У Трисчена нас захватили английские радары, а мы медленно поползли наверх, выдерживая график Ме-110. Как только мы вышли за пределы материка, наглы подняли звено «бьюфайтеров» Мк VI, но они нас перехватить не смогли, им не хватило высоты. Зато они определили нас как Ме-110. Из Норвича поднялись два Moskitopanik или «Интрудера». С помощью «Лорана» и наземных служб они еще раз попытались перехватить нас, но их высотность составляла каких- то 10 000 метров. Одну из машин вел айр-коммодор Эддисон, который командовал 100-й группой ночных истребителей. Говорливый! Слов нет! За что и поплатился. Он промахнулся, его «Серрат» высоты не показывает, поэтому я успел развернуться и обстрелять его. Падал он в море, и мои гильзы ушли тоже в море. Так что никаких тайн мы не раскрыли, но интерес к себе повысили. Заработали еще локаторы, которых пеленговали мы и наши «грибочки». Стучало уже 50 штук, координаты которых привязывались к радиолокационной карте, полученной в предыдущем полете. У Гуля попытались выставить заградительный огонь, довольно плотный. Мы его обошли, уклонившись на юг, в направлении Лондона. Запас высоты у нас был в 5000 метров, но я его показывать не хотел. Впереди Манчестер, это «праматерь» 8-й армии. Она в основном базируется здесь. Сзади появляется весьма скоростная машина и пытается нас догнать. Скорее всего, «Спитфайр-14». Отстрелялись пассивными помехами, локатора у него нет, зашли сзади и сбили. Гильзы, правда, упали на территорию Великобритании, но и бог с ними. Покрутившись над Британией и сфотографировав аэродромы 8-й армии, ушли домой. По прилету доклад в Ставку:

– Товарищ Васильев, ведерко вскрыто, готовим средства подавления и ждем сигнала.

– Хорошо, товарищ Александрова, ожидайте сигнала.

Технари с ног сбились, такого аврала давно не было: требовалось заменить все двигатели, кроме крайней серии, теми, что испытывали в феврале. На них повышена высотность до 14 500-15 000 метров за счет уменьшения диаметра турбины и повышения ее оборотов. Степень наддува повысилась на 0,56, но похоже, что мы вытащили из машины всё. Для Т-117 готовим центральный компрессор и нагнетатель, такой примерно, как стоял на Пе-8 перед войной. Топлива у нее много, поэтому уйти на недосягаемую ни для кого высоту в 17 000 – можно. Была бы необходимость. Вслед за первой машиной подтянулось еще три: 002,003 и 005. Два бомбера и танкер. Вот только освоивших его летчиков приходится забирать из ЛИСа завода, а они – не вояки. Фронтовой опыт имеет один, и тот с 41-го не воевал. Тогда – прикрывал Москву.

Построил 4-ю дивизию на аэродроме в Вейтендорфе и прочел приказ Верховного. Тишина стояла мертвая. Затем голос:

– Как же так, они ж – союзники?

– Архангельские есть?

Довольно много голосов откликнулось.

– Кто оккупировал Архангельск после революции?

– Англичане и американцы.

– Они входили в Антанту?

– Входили.

– А Россия за кого воевала?

– За Антанту.

– Так что им, впервой предавать?

– А Б-100 где брать будем?

– Летать будем, если что, на Б-96-Б-98. Обещают поставки Б-100, помимо имеющегося запаса, немецкий Б-95 будем использовать. Восстанавливается завод в Моаре, оттуда можно ждать поставок к концу июня. Есть стратегический запас. Обещали обеспечить. Не знаю. И в основном перейдем на ТС-1, как на новых «метлах». Выстоять надо, как под Москвой.

– Москва – далече.

– В мире все меняется: дадим закрепиться в Европе, бомбить будут Москву.

– Оно понятно, товарищ генерал. Было бы все хорошо, «метлу» бы не прислали.

В сбитом «Ланкастере» обнаруживаем прибор «Я-свой» британской системы ПВО, запрягли немцев в Ростоке клепать эти приборы. Они сделаны для сантиметровой частоты, которую мы измерили. И никакого кода не имеют. Тупо отвечают на частоте локатора. Примитив! Немцы тоже не понимают: зачем нам нужны эти коробочки и почему их настраивают на три частоты. Но жрать хочется, а за работу дают рабочую карточку, поэтому вал приборов поступает в войска. Немцы – народ дисциплинированный. Кстати, далеко не все к нам плохо относятся. Есть люди, готовые драться вместе с нами. Один такой добился встречи со мной.

– Оберст Траутлофт! Бывший командир 54-го ягдгешвадера.

– «Зеленая задница»? С чем пожаловали?

– По заданию рейхсминистра Германа Геринга должен был уничтожить «ночных ведьм». Потерял четырнадцать из шестнадцати самолетов, специально подготовленных для такой работы. Теперь – безработный. Обещал сам себе жениться на первой же сбитой «ведьме». Не срослось.

– Ну, а сюда зачем и так настойчиво добивались встречи?

– Довольно большая часть старых летчиков Люфтваффе – против Гитлера и против прихода сюда англичан и американцев. Из-за Кельна, Киля и других городов. Бомбить умели в этой войне вы и мы. Мы бомбили цели, вы – тоже. Они бомбят города. Мы в курсе, что есть новое правительство новой Германии и есть NVA. Я представляю 68 летчиков Люфтваффе. Мы – готовы служить новой Германии.

– С вами свяжутся, полковник.

– А я был рад увидеть «Metla-raz», я так и думал, что вы – красивы!

Через три дня союзное командование потребовало прекратить полеты над «их зоной ответственности». Но мы предъявили отчет о потопленных немецких субмаринах, и они заткнулись. Тем более что пока доказательств у них не было. Но возможность легального пролета над Англией мы потеряли. Все равно успели все сделать. Инцидент, видимо, вызвал задержку в переговорах в Женеве. Наконец, в ночь на 8 июня, за неделю до начала вторжения, мне вечером принесли пакет, в котором был договор на английском и немецком, фотографии «высоких договаривающихся сторон» и сообщение о том, что английская сторона уехала в сторону Италии. Перед этим я попросил доставить в Бурже топливо и систему, которую испытывали в Чкаловском. Предупредил, чтобы выполнили еще пару условий. Перелет в Бурже Т-117 организовали еще 2 июня, и он стоял на «товсь». В два часа по Москве мне доложили о готовности Операции «Манхеттен». Я и Ларионов из нашего ЛИСа заняли места в кабине. Кроме основного груза, взяли на палубу два дополнительных топливных танка, и самолет поднялся в воздух. До траверза Бантри, что в Ирландии, нас сопровождало две реактивные «метлы», затем они ушли, и мы повисли над океаном. Полет был согласован с Арнольдом, везем личное послание товарища Сталина, маршрут проходил мимо территории Великобритании. По этой трассе туда и обратно 11 840 километров, почти шестнадцать часов лета. Требовалось успеть до того, как наступит рассвет в Англии. Так что поспешаем не спеша. Океан не пустой, союзнички торопятся. Ниже крутятся несколько «либерейторов», вылавливая немецкие лодки. Война между немцами и американцами еще идет. Мой штаб на связи, передает, что из немецкого Милана состоялся вылет одиночного «москито». Торопятся!

– Перехватить, принудить к посадке, в случае сопротивления – уничтожить.

Куда делся Роммель и как он будет добираться в Париж, пока не установлено. Но из Женевы до Лиона, понятно, на машине.

– Александра Петровна! Метла-21 передает: из Анси вылетел Ме-110.

– Если рискнет напрямую, то принудить к посадке, если полетит по тылам – уничтожить.

Саша и Майя на винтовых «метлах» перехватили «москито», который поперся напрямую через наши позиции. Диалога не получилось, и Саше пришлось дать очередь по крыльям. Предупредительных он не понимал, как не понимал, что обречен. У него остановился двигатель, крыло – горит, из него выбросилось два человека. За парой следовал Т-117 с группой СМЕРШ на борту, он проскочил под парашютистами и выбросил шестерых наших. Через несколько минут в руках СМЕРШа оказался сам Мензис. Роммель был гораздо осторожнее, его самолет шел на бреющем, огибая линию фронта. Его перехватили, но неожиданно последовала команда его пропустить. Подписано Сталиным.

Радиостанции союзников подозрительно притихли, до этого воздушное командование англичан рвало и метало, но мы ссылались на их запрет полетов через их зону. «Он первый начал!» А я соревновался с солнцем по скорости. А на земле готовили к вылету все машины. У нас под крылом Новая Шотландия. Мы держимся чуть мористее, на всякий пожарный случай, хотя канадские ВВС с нами еще не ссорились. Нет, ничего, обмениваемся позывными, никаких-таких вопросов не последовало. Один из диспетчеров начал было болтать, но я сделал вид, что знаю только условные фразы. У мыса Кларк довернули и следуем к северной оконечности Кэнделвудского озера. У Англии уже началась операция «Куриная слепота»: 12 постановщиков помех глушат работу РЛС восточного и южного побережья, эскадрилья реактивных «метел» набирает предельную высоту и выстраивается лебединым клином. Курс на Лондон. А мне по плечу хлопает Настя, ложусь на курс 200 градусов. Наша цель – Центральный парк. Диспетчер удивленно запрашивает, почему мы не снижаемся.

– У нас беспосадочный полет туда и обратно.

Восемь минут до сброса. Бортмеханик открывает кормовой люк, Настя колдует с прицелом, а я сижу, опустив руки, машину ведут автопилот и Настя. На этот раз мы знаем время схода, так что оно учтено. Сброс, машина качнулась, беру управление на себя, доворачиваю, чтобы оператору было лучше видно. Парашютная система сработала. Бомба летит к земле. Подрыв, и на высоте километра вспухает белое облако листовок. Сама бомба падает в Центральном парке. Нижняя часть у Норсвуда, а верхняя, вместе с парашютом, на софтбольном поле.

Пошел доклад Сталину, в Англии шестнадцать «метел» разбросали, с высоты 17 000, уложенные в разрушаемые баки листовки. В них был текст сепаратного договора и фотография Мензиса и Роммеля. Операция в Англии проходила утром! Клин реактивных самолетов шел со скоростью 1050 км/ час, и с этой скорости и высоты бомбил, пусть и листовками. А RAF даже подпрыгнуть не могла. На Манхеттене была ночь, операции были совмещены по времени. Если сложить две половинки, то получался «толстячок», который еще не успел родиться. А половинки – фонили.

На полдороге домой вызов из Вашингтона:

– «Night hag» to «Hap»! «Night hag» to «Hap»! Answer! «Metla-raz» to «Hap»! Answer!

– I’m here! Henry?

– Yes, I’m! What’s the fucking private message from Joe? What is this?

– More important the place, Henry! I delivered there this message which have thirteen thousand two hundred and twenty eight Libs on the distance of three thousand six hundred and sixty six miles, and I’m going home back, Henry! See later! Truly yours, the Hag! EC![1]

И-СИ – это «кончай п-деть» «по-дятловски», «end connection». Москва тоже треплет нервы, но ее так не пошлешь. Эти все норовят прикрытие выслать. Какое нафиг прикрытие? Надо обратным ленд-лизом горшки высылать! В массовом количестве! Обогатимся! Одинокий самолет поглощает километры, назад лететь много веселее. Даже КОУ, командир огневых установок, в корме приободрился, когда увидел удаляющиеся огни Америки за бронестеклом своей кабины. Ему хуже всех: кабинка маленькая и неотапливаемая. Есть туалет, в виде ведра с крышкой, правда, герметически закрываемой. Между креслом и дверью гермокабины сантиметров шестьдесят. Можно встать во весь рост, поделать упражнения, чтобы восстановить подвижность. Спереди висит огневая установка, выше радар и вычислитель под ногами в бронекапсуле. Под ногами – люк последней надежды с двумя приводами: гидравлическим и ручным. Есть аварийный сброс люка. Слева – разогреваемый бачок с едой, чайник-термос, и небольшое пространство, куда можно сунуть то, что приготовила супруга или приятельница в полет, или то, что сэкономил на завтраках, и сердобольные официантки сунули тебе в руки перед полетом. Самое скучное и самое горячее место на борту. Отсюда либо в рай, либо в салон, а потом как придется. Коля Одинцов воевал с 1942 года, он был в экипажах печально известного бывшего 138-го БАП, но в составе летавших экипажей. Поэтому сейчас он старшина, орденоносец. Не так давно женился на оружейнице 124-го гвардейского Паше Иванцовой. Полет над морем выполнял впервые, и на такие дальние расстояния никогда не летал. Машина в воздухе уже тринадцать часов. Все, что взял с собой, уже съедено, а под ложечкой сосет! Он нажал кнопку на ручке управления ОУ:

– Командир – КОУ, Александра Петровна! Разрешите НЗ прикончить и подайте воду в чайник. Кончилась.

– Хорошо, Коля. Замерз?

– Да нет, костюм работает хорошо, вот только спина отваливается и есть хочется.

– Ну, потерпи немножко, уже скоро. Михалыч сейчас воды даст.

Из-за температуры в грузовом салоне трубу с водой держат пустой, поэтому напоить стрелка, если понадобилось, это целая процедура для борттехника. Михалыч, кряхтя и поругиваясь, выполняет процедуру, отправляя два литра воды в хвост, а затем принимая ее обратно. Вода – кипяток, по- другому сразу замерзнет в холодных трубах, хоть они и в термоизоляции. Время термостабилизированных грузовых отсеков еще не пришло. Самолет проектировался под поршневые двигатели, а у них с температурой и наддувом не шибко. Надо переделывать эти системы. Уже виден берег Франции, навстречу идут «метлы». Как только доложились, что нас взяли под сопровождение, Левитан начал зачитывать ультиматум Советского правительства Правительству Соединенного Королевства Великобритании. СССР объявил, что будет препятствовать высадке союзных войск в Европе, так как Великобритания заключила сепаратный мирный договор с фактически разбитой гитлеровской Германией, которая в настоящее время контролирует только часть северных земель и часть Франции. Английские проливы закрываются для плавания всех судов, все суда и корабли там считаются вражескими и будут атакованы. Что касается проводимой операции на юге Италии, то доставка туда вооружений и подкреплений не ограничивается. Но в случае объединения армии Кессельринга с армиями союзников, там вводится такая же воздушная блокада, а войска 4-го Украинского фронта пересекут утвержденную линию разделения и разгромят противника. Попытка высадиться на территории, занимаемой немецкими войсками силами бывших союзников, делает территорию острова Великобритания целью для действий советской авиации. СССР оставляет за собой право высадиться на острова и разгромить противника. У Великобритании есть 8 часов, чтобы дезавуировать сепаратное соглашение, подписанное вчера в Женеве генералами Роммелем и Мензисом. Начальник Секретной разведывательной службы SIS арестован в расположении наших войск, дал исчерпывающие показания, что за его спиной стоит премьер-министр Великобритании, давний враг Советского Союза Уинстон Черчилль, лорд и рыцарь Британской империи. За спиной Роммеля не кто иной, как палач Европы Адольф Гитлер. СССР считает себя в состоянии войны с Великобританией и, по истечении сроков ультиматума, начинает активные боевые действия на новом фронте.

В ультиматуме ни слова не говорилось об Америке. Ее не обвиняли, хотя знали, что на переговорах присутствовал Ален Даллес, но полномочий подписывать что-либо он не имел. Англичане молчали, улицы Лондона и Гайд-парк кипели, в нескольких местах отмечались массовые драки между американской и английской солдатней. Все ж таки американцы приехали сюда воевать с Гитлером, а не с Советами. Да и утренняя прогулка «бабок-ежек» с частушками многим не понравилась. Первый морской лорд решил проверить решимость русских и выслал из Лондона в Плимут крейсер «Норфолк». Дымя тремя трубами, в сопровождении трех эсминцев, он вошел в Па- де-Кале. На шестнадцатом канале его предупредили, что его курс ведет к опасности.

– Это – Английский канал! И это – Роял флиит!

Через 15 минут девятка реактивных «метел» и три постановщика помех ослепили РЛС противника и его высотомеры, с высоты 12 000 «метлы» спикировали и на четырех километрах вышли из пикирования. Вниз на небольших парашютиках пошли «подарки»: новейшие РАТ-44. Пара из них выскочила из воды и неслась по воздуху со скоростью более ста узлов. До конца торпеда еще не была отработана, но семь из них пошли на противника. Пять торпед попали по крейсеру и одному из эсминцев.

– Это – закрытая зона для плавания всех судов и кораблей. А мы – это ВВС СССР. Можете оказать помощь.

Истребители противника перехватить никого не смогли. «Метлы» ушли наверх и представляли собой очень грозную силу. Крейсер тонул, эсминец был разорван пополам, но обе половинки сохранили плавучесть. Спасательным операциям мы не мешали. Через шесть часов после объявления ультиматума англичанам стал известен ответ Соединенных Штатов:

– Соединенные Штаты считают недостойными действия Правительства Соединенного Королевства и продолжают исполнять ранее подписанный договор об Объединенных Нациях, и будут вынуждены объявить войну Великобритании.

Перед этим в течение одиннадцати часов президент Рузвельт и его окружение решали ребус, который предоставил им дядюшка Джо. Во-первых, массовые волнения во всех крупных городах, так как уже утром о содержании листовок напечатали все крупнейшие газеты. Пролет Т-117 остался незамеченным газетчиками, и вообще, о том, почему Центральный парк оказался оцепленным конной и пешей полицией и частями национальной гвардии, стало известно гораздо позже. Слова «ведьмы» интерпретировались поначалу и так, и так, пока генерал Гровс не сказал:

– Цель – не Центральный парк, цель – Манхеттен. Проект «Манхеттен», господин президент. Разрешите фотографии? – он обрезал одну из них и подложил вторую. – Одна из бомб, с имплозивным зарядом, напоминает эту. Надо показать ее нашим специалистам!

Сбрасывали мы макет РДС-3, она значительно отличалась от «толстяка» по внутреннему устройству. Она мощнее и легче РДС-1, точной копии американской бомбы. Еще через некоторое время Эрнест Лоуренс подтвердил, что изнутри корпус подвергался воздействию ионизирующих излучений, судя по продуктам вторичного распада, это был плутоний-239. Это – искусственный элемент. И это означает, что у Советов как минимум есть реактор для его получения. По конструкции внутреннего устройства бомба напоминает разрабатываемую ими имплозивную бомбу, Но есть существенные различия, и некоторые узлы предназначены для крепления каких-то других приборов, которых нет в их бомбе.

В кабинете установилась гробовая тишина, лишь чуть поскрипывали колеса кресла-каталки президента. Когда он нервничал, он пытался покрутить колеса руками.

– Я хочу добавить! – сказал Арнольд. – По данным радар-контроля и звуковых станций, прилетевшая машина шла со скоростью 405 узлов до сброса и ушла, сначала сбросив ход, видимо снимала данные, на грузе есть отражатель, а потом ее скорость составила 410 узлов. Это не внешняя подвеска. Груз находился внутри фюзеляжа. И последнее: у нее не поршневые двигатели.

– У Советов есть бомба и средства доставки, причем с такой скоростью, что не все наши истребители ее имеют.

– Из Англии передали, что в их воздушное пространство вошли 16 реактивных машин на высоте 55 800 футов, и шли со скоростью свыше 650 узлов. И в последнем сообщении говорится, что русскими потоплен крейсер «Норфолк» в Английском канале. Атакован торпедами, которые могут летать как ракета. И серьезно поврежден один из эсминцев эскорта, разорван пополам. Однако русские не препятствуют проведению спасательных работ, и перед атакой просили англичан исполнять условия ультиматума. Те отказались, и были атакованы, – сказал адмирал Нимиц.

– Сбитые есть? Надо немедленно поднять их. – Арнольд очень заинтересованно посмотрел на Нимица.

– Сбитых нет. РЛС крейсера и береговые РЛС не смогли обеспечить ведение огня по целям и наведение истребителей. Самолеты произвели высотное торпедометание и ниже 13 000 футов не спускались. Безопасно вышли из пике и ушли на высоту.

– Все, господа! У нас есть договор об Объединенных Нациях. Боров сделал глупость и неверно оценил силу вероятного противника. Говорим: «Чиз» дядюшке Джо. На этом этапе он – победил! – за всех резюмировал президент.

Глава 22

В гостях хорошо, а дома – лучше!

В общем, восьми часов на «подумать» хватило, чтобы отказаться от ратификации договора с Германией, но начался правительственный кризис в Англии, многие лейбористы вышли из коалиции, и правительство вынуждено было, по конституции, подать в отставку. Не все и не везде восприняли это соответствующим образом. Германия ждала, текст сепаратного договора у нее был, не зря пропустили Роммеля, а в Англии начались реальные боевые действия между сторонниками и противниками договора. На стороне «противников» выступили вторая и третья армии США (сухопутные). Восьмая воздушная придерживалась нейтралитета, но прекратила боевые вылеты, так как оказались сорваны все логистические схемы. Длилось все это целую неделю, в конце концов, сторонники лейбористов ворвались в резиденцию премьера, и он был повешен за ноги на фонаре на Даунинг-стрит. Повторил судьбу итальянского диктатора Муссолини. Получив известие об этом, 22 июня 1944 года известный австрийский политический деятель Адольф Шикльгрубер, больше известный как Гитлер, подписал приказ о капитуляции Третьего рейха перед Советским Союзом, и в 04.00 по московскому времени, ровно через три года после начала Великой Отечественной войны, передал копию этого приказа представителям советского командования и сдался сам. С этого момента германские вооруженные силы прекратили сопротивление и сдались представителям девяти действующих фронтов в Европе. Итальянский фронт сдался генералу Эйзенхауэру в Северной Италии. Британцам сдаваться они отказывались.

Я вернулся в Воронеж уже в августе, измочаленный необходимостью держать все под контролем и ежедневно отчитываться перед Верховным, настроение которого «плавало» в зависимости от ситуации. Все шло слишком хорошо для нас. Но он, как никто, понимал, что мы выиграли в «покер»: бомбы у нас не было, наработано всего пять килограммов плутония, а торпед РАТ было еще на один вылет эскадрильей. Реактивных двигателей делалось шесть штук в день. Трех модификаций. Это был блеф. Но! Он сработал. В Берлин Сталин прилетел на новом реактивном «специальном» самолете. Встреча в верхах началась с его осмотра всеми участниками: Рузвельтом, с помощниками, и Эшли, с такими же. Сказать «союзникам» было нечего: обошли! Дни и ночи были насыщены работой по самое «не хочу». И вот – дома! Девятое августа, только прилетел, выгнал всех на три буквы, потому что устал смертельно. Все встречи перенес на завтра. Прилег на кровать и перебираю произошедшее за эти месяцы. Дома тихо. Сашка подключилась к воспоминаниям. Она тут уже вовсю умеет управлять самолетами, взлетать, садиться, пробовала говорить: получается нормально. В общем, ожила. И тут слышу: меня кто-то зовет по имени. Настойчиво, и руку мне гладит. А вокруг – никого. Тут Сашка:

– Ты чего задергался?

– Меня кто-то зовет.

– Если зовет, значит – я.

– Тебя я «слышу» отдельно, а это идет по звуковому каналу, и ощущаю касания по руке, а никого рядом нет. Шиза какая-то!

– Олежек! Иногда требуется доказывать любимому человеку, что ты сможешь. Все сможешь. Я поставила себе задачу найти тебя в будущем, и увидеть человека, которого я люблю. Если ты меня слышишь там, отзовись, и ты вернешься в то время, из которого пришел ко мне. Мне хочется, чтобы ты увидел, как это у меня получилось. Иди. И помни, что я тебя люблю.

И я попытался открыть глаза. Получилось! Высокий потолок, натяжной, люминесцентные лампы по краям за ним дают рассеянный свет. Но даже такой мягкий свет режет глаза, сильно болит голова, и мириады мыслей проносятся в мозгу, как будто напротив «неправильных» мыслей» или воспоминаний кто-то ставит значок: не читать! Я – не один! Рядом сидит старая и очень красивая женщина, удивительно красивая в своей увядающей красоте. У нее большие брыли, много морщин, шея вся покрыта ими. Явно она получила эти морщины в кабинах самолетов, а не в салонах красоты. Лицо абсолютно знакомое: Сашка, только седая, как лунь. И даже прическа – моя. Короткая, но седая. Попытался помотать головой, чтобы облегчить боль.

– Олежек! Ты меня видишь?

– Да, Сашенька, только мы здорово изменились!

– Не мы, только я. Возраст! Хочешь на себя посмотреть?

– Да нет, наверное. Не хочется разочаровываться!

– Да ничего, смотри, тебе всего сорок восемь. – И она повернула на меня зеркало, которое было у нее в руке. Ну, так, ничего, такой, какой был, только бледный очень. Она улыбалась.

– Саша, мне «моя» память говорит, что ты – главный маршал авиации СССР, космонавт и главнокомандующий космическими силами Советского Союза. Я что-то не понимаю.

– Ну да, я – главный маршал, но последние два года выполняю роль сиделки возле тебя. Я подала в отставку, но ее не приняли, а предоставили отпуск по уходу за сыном. Маргриэта тебя бросила два года назад, и я тебя усыновила. Я нашла тебя давно, сразу, как ты родился в шестьдесят третьем. Но просто издали наблюдала, что будет происходить. Твой отец погиб в то же время, что ты мне рассказывал, мама умерла четыре года назад в те же сроки. Ты закончил Борисоглебск, и девятого августа 2008 года тебя сбили в Венесуэле, ты приводнился на озере, тебя привезли в Союз. Из комы ты не выходил. Я знала, почему, и приняла решение выходить тебя, как ты выходил меня в сорок первом – сорок четвертом. Раньше сказать тебе о том, что я о тебе все знаю, я не могла.

– А муж, дети?

– В этой жизни у меня был единственный любимый человек: Олег Иванов, подполковник, теперь – генерал-майор. К сожалению, он родился тогда, когда мне было сорок пять лет. И требовалось доказать ему, что то, что он делал – находится в надежных руках. Сегодня 8 декабря 2011 года. Ровно семьдесят лет назад ты спас меня в третьей хирургии Главного военного госпиталя. Долги надо оплачивать. Мы сохранили нашу страну.

Примечания

1

– «Ночная ведьма» «Счастливчику»! «Ночная ведьма» «Счастливчику»! Прием! «Метла-раз» «Счастливчику»! Прием!

– На приеме! Генри?

– Да, я! Что за гребаное личное сообщение от Джо? Что это?

– Более важно: место, Генри! Я доставила туда это сообщение, которое весит шесть тонн, на расстояние в 5890 километров, и иду домой. Еще увидимся! Искренне ваша, Ведьма! Конец связи.

Content

Комбат Найтов
В небе только девушки! И… я

08.08.08 г.

Глава 1 8 декабря сорок первого и некоторые особенности женской авиации

Глава 2 Экипаж машины боевой

Глава 3 Выше всех и без оборудования

Глава 4 Марина Раскова и другие феминистки

Глава 5 Прогресс – дело тонкое, особенно в женском исполнении

Глава 6 Эскадрилья в строю

Глава 7 «Страна должна знать своих героев», и как с этим бороться

Глава 8 За все надо платить…

Глава 9 «Оплачено». «Nacht-Hexen»

Глава 10 «Двести двадцать третья бомбардировочная»

Глава 11 Конец операции «Блау»

Глава 12 Изделие «103ум» к серийному производству не рекомендовано

Глава 13 Я была навеселе и летала на «метле»

Глава 14 Войсковые испытания закончены

Глава 15 Воевать? Не бабское это дело, так что «с конфискацией имущества»

Глава 16 Немного о «тактике истребительной авиации на участке фронта»

Глава 17 Генеральная репетиция и премьера «ударного молота»

Глава 18 Главный режиссер перехватывает инициативу, или «такая корова нужна самому»

Глава 19 «Нам требуется самолет, способный бомбить Америку, товарищ Метлицкая»

Глава 20 Впереди планеты всей

Глава 21 Возвращение на фронт, или прощай, Америка

Глава 22 В гостях хорошо, а дома – лучше!

Примечания