Антон Шутов

ВТОРАЯ ОБУВЬ

Почти всё жаркое лето Катя работала. Она разносила серые газеты. Работа не из самых приятных и лёгких, но вполне сносная. Найти чего-то получше, подороже для девочки в четырнадцать лет сложно. Да и на газеты в офисе согласились не сразу, долго приглядывались. Слишком уж им Катя молодой казалась.

Стопки утром невыносимо тяжёлые, но к обеду она почти всё разносила и спешила за новой дополнительной порцией. Только очень редко ей давали эту вторую дополнительную порцию, чаще домой отправляли. На ладонях в удачные дни до вечера держатся розовые рубцы, натёртые от лямок тряпичной рабочей сумки. Больше работы она никакой найти не могла. Няней, домашней сиделкой, репетитором её не брали только из-за возраста.

И если бы кто-нибудь спросил Катю, из-за чего она так старается, та не нашла бы что ответить. Нет, она конечно же имела твёрдую причину работать и как таковую нужду в деньгах, но вот из-за чего, — говорить совестно. Хотя спрашивать её про необходимость летнего заработка почти некому. Девочки со двора разъехались на лето кто куда, по бабушкам-дедушкам, а дома у Кати только подвыпившая мать. А если и выдастся день, что мать трезвая, то всё равно сердитая как чёрт. Не до общения ей.

Катя на свои заработанные деньги купила коричневые лодочки, хорошие туфли для того, чтобы ходить в них по школе. Там нужна вторая обувь, без неё не пускают. Прошлый учебный год кое-как доходила в расползающихся потрескавшихся полуботинках. Из-за их глупого вида она все перемены сидела за своей последней партой, поджав ноги и по утрам в коридорах старалась обходить шумную компанию одноклассников. Наверное из-за этого они её и невзлюбили. Ну да ладно, Кате не очень то было дело до их любви и дружбы.

Кое-как написав последние контрольные, она скрепя сердце начала переживать лето. Устроилась разносчицей, накопила денег своими газетами и дообеденными изнуряющими перебежками между организациями-заказчиками. И вот купила свои лодочки.

Даже не мечтала о таких. Думала просто, что денег не хватит, поэтому и не мечтала. Но на рынке они стоили чуть меньше суммы, которой она располагала. Померила их, наверное, раз двадцать. Долго вертела в руках, приглядываясь; а вдруг они из бумаги скручены, или склеены как попало. Жаль таких денег и столько рабочего времени.

Когда шли последние недели сентября, она ёрзала и постоянно смотрела в окно, как желтеют листья. По утрам, выходя на улицу за каким нибудь делом, она каждый раз бросала взгляд в дальний угол двора, где припираясь к забору росла рябина, тонкая, но с несколькими гроздями алых ягод. И чем красней становились гроздья, тем больше радовалась Катя приближению учебной поры и возможности скорее одеть лодочки.

В первый торжественный день никто вторую обувь не проверял. Ей пришлось таскать с собой ставший лишним пакет с туфлями по всем линейкам и классным сборам. Пёстрые девчонки косились и подхихикивали, свистяще перешёптывались, но ей всё равно, уже привыкла. Вот мальчишкам дела до пакета не было, равно как и до неё.

И вот когда начались первые занятия, Катя в заполненном учениками гардеробе надела лодочки и осторожно прошла в них в фойе, направляясь к своему кабинету. Никто на неё не смотрел, но за то с какой уверенностью удавались чёткие шаги прямо по центру коридора. Только в классе одна из девочек насмешливо хмыкнула, отвлечённо сказав, что в таких как у Кати чулках ещё рановато ходить, слишком жарко.

Заняв любимое и привычное место на последней парте, Катя сидела и на каждом уроке еле-еле притоптывала ногой, чтобы лишний раз прочувствовать удобность новых коричневых туфель. Это было чудесно.

После занятий ещё раз она прошлась по самому центру коридора и фойе, пройдя в гардероб. Домой Катя вернулась в хорошем настроении. Вот она уверенность, которой, оказывается так давно не хватало для спокойной жизни.

А вот с самого начала пасмурного утра следующим днём всё переменилось. Этим утром Катя не смогла найти туфель. Ещё вечером, протерев их влажной тряпочкой, она сложила изящные лодочки аккуратно в коробку, укрыла мятой газетой и поставила под потрескавшуюся этажерку в прихожей. Газета теперь лежала на полу, а коробки не было.

В груди замаячили всплески пламени, во рту стало сухо-сухо. Катенька ещё раз перешарила всю прихожую, а потом прислонилась к стене с ободранными обоями и закусила губу.

Ясное было дело. Последний мамин «муж», ударившийся в запой, просыпался с похмелья ранним утром и сразу же шёл на вокзал или рынок («чтобы сшибить деньгу»). Он уже утащил месяцем раньше из их обшарпанной квартиры целую стопку постельного белья. Утром Катя сняла высохшее бельё с верёвок во дворе, принесла домой, аккуратно сложила стопкой под стол на коробки, а к вечеру белья не стало.

Ей не хотелось верить в несчастье, но опухшее лицо вора стояло перед глазами. На худые Катины руки капали горячие слёзы, дыхания не хватало. Плевать на то, что она промучалась всё лето, зарабатывая эти деньги, плевать на всё это. Неистерпимой болью кружилось внутри мутное марево скандала намечавшегося в школе. У неё же нет второй обуви. Есть, конечно, в которой она ходит по улице — старые выцветшие кроссовки, но вот туфелек-лодочек больше нет.

Катя побежала на рынок. Если мамин «муж» сейчас на вокзале, то ей не успеть, потому что вокзал находится на другом краю города. А вот если на рынке, то может быть ей удастся перехватить его, пока он не продал краденное. Времени совсем в обрез.

Она увидела его на дальнем краю рынка, где находились рыбные ряды. Из складского здания мужики выкатывали вонючие чёрные бочки с селёдкой, несли квадраты замороженной мойвы наперекор ей, пока Катя шла.

— Туфли, отдай туфли! — затараторила она тонко и жалобно, подскочив к нему. — Отдай, отдай!

Он шарахнулся в сторону, словно от кипятка, а потом беглым взглядом обшарив ещё пустые рыночные площадки с суетившимися грузчиками, отошёл в сторону, перед этим окатив Катю бранью.

— Отдай, козёл! — пронзительно вскрикнула она, а потом, словно спохватившись, подбежала, схватилась за рукав грязного пиджака и заныла. — Отдай, пожалуйста, дорогой, милый, отдай, верни!

Быстро оглянувшись, он выкинул окурок, схватил её заскорузлой рукой за шею, больно потянув волосы и наподдал сильный пинок.

Катя упала на асфальт, больно ободрав колени. Тут же вскочила, бросилась на него снова, уже крича громче, но его и след простыл, только серая спина мелькнула. Сбежал за склады, где вовсе не сыскать вора.

Катя всхлипывая встала и, пошатываясь, медленно и понуро пошла домой. Если у него лодочек в руках не было, значит действительно уже продал их тем же грузчикам.

Взяв дома пакет с учебниками, она пошла в школу. Когда подходила к дверям, уже двадцать минут как прозвенел звонок и половина первого урока уже была пропущена.

В гардеробе, повесив потёртую ветровку с краю вешалки, Катя стиснула зубы и решительно двинулась в сторону дверей в правый отсек первого этажа. Только сердце чуть дрогнуло, когда она увидела впереди в проёме дежурных с красными повязками на рукавах.

— Фамилия. — встретили они её первой фразой. — Ты опоздала, говори фамилию.

Катя, спрятав руки и учебники за спину отступила в сторону. Опустив голову, она качнулась на пятках, а потом попыталась обойти дежурных.

— Стой тебе говорят. Фамилию назови и показывай обувь.

Катя помотала головой. Один взгляд на её поношенные кроссовки давал отличное представление, что совсем это никакая не вторая обувь.

— Киселёва. — сказала она чуть слышно, еле разлепив спекшиеся от плача губы.

— Киселёва. — отрывисто повторил один из дежурных. — Где вторая обувь?

Она промолчала.

— Второй обуви нет? — тот же дежурный покачал головой. — Второй обуви нет. — повторил он, записывая в журнал её фамилию и факт нарушения школьных правил. — Мы тебя не пропустим. Нельзя.

В груди стало горячо, что-то шевельнулось и тут же моментально похолодело.

— Ой, у тебя кровь. — сказал дежурный, указывая карандашом на разбитые и измазанные в грязи Катины колени.

Та отошла к стене и прислонилась. В голове тонкой нитью установился слабый шум.

— Позови завуча. — сказал тот дежурный своему напарнику. Вторая красная повязка тут же развернулась и поспешила в учительскую на втором этаже.

Катя словно в ватном тумане отошла от стены, неуклюже повернулась и пошла в сторону входных дверей, как сомнамбула. Выйдя на душную серую улицу она остановилась. Мутный рассеянный сквозь тучи солнечный свет сделал всё вокруг зыбким, ненастоящим и блеклым. Катя медленно зашагала домой.

Пасмурная морось с утра не прекращалась. Кроссовки тихонько поскрипывали и хлюпали, когда попадали в лужицы. И очень скоро грязная вода попала внутрь через трещину в одной.

Дома всё ещё витал запах терпкого перегара, мать спала, а мамин «муж» до сих пор видимо бродил где-то по рынку, вышибая деньгу.

Катя сложила учебники в прихожей на то место, где ещё вчера стояла коробка с лодочками, увидела в сером зеркале грязные разводы на щеках, а затем прошла на кухню.

Она не знала, не умела и даже представления не имела, как это делают люди, когда решаются, поэтому всё сделала наугад: взяла истёртый мягкий ремень, оставшийся от покойного отца, привязала его на кухне к трубе и влезла на край газовой плиты.

«Извини, мама!».

Май 2003

Content

Антон Шутов
ВТОРАЯ ОБУВЬ