Екатерина Островская

Помолвка с чужой судьбой

Новая книга Екатерины Островской – это отдельный мир, невероятно легко и детально придуманный. Вся книга будто бы волшебный мир Алисы – царство вечного обмана, странных интриг и волнующих парадоксов. Постоянные повороты сюжета выбивают почву из-под ног даже многоопытного читателя, до самой последней страницы не давая ни малейшего шанса разобраться в происходящем и разгадать предложенную автором головоломку.

Екатерина Островская по-прежнему способна удивлять. «Помолвка с чужой судьбой» – не только витиеватое и захватывающее детективное действо, которого мы все так ждем и на которое надеемся, открывая книгу. На сей раз у автора получилось нечто большее. Екатерина своим острым чутьем настоящего литератора-детективщика угадала то самое идеальное соотношение тайны, размаха и правды – и написала увлекательную, необыкновенную даже на первый взгляд историю, которая, стремительно развиваясь, превращается в головокружительный роман. До самых последних страниц невозможно угадать, куда выведет лихо закрученный сюжет, кто окажется предателем, кто убийцей и откуда ждать помощи!

Злодеи и герои, охотники и жертвы, причины и следствия запутаны с восхитительной виртуозностью. Екатерина Островская буквально заставляет прочитать свой новый роман!

Татьяна Устинова

Глава первая

Дорога нырнула в ночной лес, густые ели нескончаемой темной стеной тянулись вдоль обочины, пятно белого света бежало впереди автомобиля, выхватывая на мгновение то километровый столб, то редкие просветы, за которыми едва угадывались склоны лысых холмов, припорошенные россыпью бледных звезд, готовых раствориться в скором июльском утре.

За очередным поворотом начался долгий пологий подъем, за ним должен был появиться крутой спуск к мостику через глубокий овраг, на дне которого бежала куда-то неширокая речушка. Фары на долю секунды выхватили из темноты сверкающий отраженным светом знак сужения дороги. Сидящий за рулем мужчина немного сбросил скорость. Автомобиль проскочил поворот, начался спуск к мосту… Что-то едва различимое выскочило из мрака леса… Водитель вдавил в пол педаль тормоза. И сделал это весьма вовремя. «Бентли» остановился, едва не сбив человека. Перед капотом машины стояла девушка с распущенными светлыми волосами. Она пригнулась, прикрывая ладонью лицо от ослепившего ее света фар… Одежды на девушке не было никакой. Она рванулась к машине, пытаясь кричать, но звуков слышно не было. Дорогу, темный таинственный лес и весь мир накрыла ночная тишина. Девушка была перепугана и дрожала от ужаса. Она подбежала, попыталась проникнуть в машину, но у нее это не получилось… Сидящий за рулем наклонился и открыл дверь изнутри.

– Помогите! – крикнула девушка, забираясь на сиденье. – Пожалуйста! За мной гонятся…

Дверь она оставила распахнутой, водитель наклонился над ее наготой, о которой девушка вспомнила только сейчас и прикрылась руками. Дверь захлопнулась. Машина рванула, пронеслась до моста, проскочила его. И остановилась.

– Пожалуйста, помогите, – прошептала девушка, – там очень страшные люди.

– Они уже далеко, и нас им не догнать, – отозвался мужчина и обернулся назад, чтобы удостовериться в справедливости своих слов. – Пиджак мой возьмите, прикроетесь хоть.

Девушку снова начал бить озноб. Водитель, выпрямившись в кресле, принялся снимать пиджак, как вдруг что-то ужалило его в шею, едва кольнуло, и мужчина поднял освобожденную из рукава руку, чтобы прихлопнуть залетевшего в салон комара, и тут же уронил ее.

– Что такое? – удивился он.

Попытался все же снять пиджак и медленно начал заваливаться на водительскую дверь.

Муж позвонил сразу после полуночи, сообщил, что больше задерживаться в гостях не собирается, пообещал быть в течение часа и посоветовал Веронике не дожидаться его, а ложиться спать.

– Я все равно не засну, буду тебя ждать, – ответила она.

– Хорошо, – согласился муж, – тогда жди меня в постели.

Вероника не погасила свет, лежа, прислушивалась к тишине за окном, рассчитывая, что вот-вот услышит, как раздвигаются ворота, негромко рычит двигатель «Бентли»…

Взгляд упал на лежащую на прикроватной тумбочке книгу. Вероника взяла ее. Книга лежала здесь давно, пожалуй, целую неделю или даже больше. Тогда муж тоже задерживался и также посоветовал ей ждать его в постели. Она в тот вечер спустилась в библиотеку, принесла книгу, чтобы убить время, но даже не успела открыть, как услышала звук открывающихся ворот. Теперь она взяла ее с тумбочки без всякого интереса, посмотрела на обложку: Стефан Цвейг. Распахнула, с самого начала не предполагая читать… Вот-вот вернется муж. Вероника еще раз прислушалась – за окном было тихо. Можно, конечно, перезвонить ему, но зачем делать то, чего она никогда не делала за все четыре года их совместной жизни? Она не звонила, когда он задерживался вечерами, не звонила сама и в середине дня, не делала этого, чтобы не отвлекать его от необходимых дел и важных разговоров, не хотела показаться навязчивой, излишне подозрительной или, того хуже, ревнивой.

…Мне опять стало жутко. Эти крадущиеся призрачные шаги, почти неслышные и все же неотступные во мраке портового квартала, мало-помалу вытеснили воспоминания о пережитом, заменив их каким-то безотчетным смятением…

Случайно выбранная в середине страницы фраза оказалась неуместной. Вероника закрыла книгу и вернула на тумбочку. Она подумала о муже, и ей показалось, что она и в самом деле немного волнуется… Посмотрела на светящийся циферблат настенных часов – время, к которому муж обещал вернуться, уже вышло.

«Как будет «мало-помалу» на немецком? – подумала Вероника и почему-то ответила сама себе вслух:

– Nach und nach.

Но отвлечься не получилось. И тогда она вновь подумала о книге. Вспомнила, как та появилась в их доме. Дом уже стоял, и закончилась отделка помещений, была расставлена мебель, когда Николай привез сюда Веронику, конечно же, не собираясь жить с почти незнакомой девушкой и уж тем более жениться на ней. И Вероника безо всякой обреченности ждала, когда успешный, богатый и достаточно молодой мужчина попросит ее удалиться…

Она была уверена, что именно так и случится, ведь зачем она ему, когда есть более красивые, более обаятельные и цепкие, и более умные наверняка тоже найдутся? Но миновала неделя, потом другая. Она не выходила на работу, и, вероятно, весь офис точно знал, почему она прогуливает, с кем проводит время, и презирал ее за такой внезапный роман с большим боссом. А когда однажды она позвонила Николаю в кабинет, ответил, как водится, референт Вадим, который сразу, без представления, узнал ее по голосу и пообещал передать Николаю Николаевичу о ее звонке.

Именно в тот день Коля вернулся домой, а следом подъехал «Пежо»-каблучок с эмблемой сети книжных магазинов на двери. Два молодых человека начали выносить из «Пежо» коробки с книгами. Как оказалось, Николай заскочил в книжный магазин и ходил вдоль рядов, показывая: эту, эту, эту… Он покупал книги, как продукты в универсаме, делая все очень быстро, как будто спешил куда-то. Впрочем, вряд ли он сам помнил, когда в последний раз покупал продукты или спиртное. Для подобных дел у него были специальные люди…

Но книги в тот день он выбирал лично, сделав упор на германоязычную литературу, потому что знал, на какой кафедре филфака Вероника училась… Гёте, Теодор Шторм, Томас Манн и Генрих Манн, Цвейг, Кафка, Ремарк, Генрих Бёлль…

– Ничего не забыл? – спросил он, когда книги были расставлены по полкам.

Она покачала головой, потом зачем-то сказала, что не хватает братьев Гримм, и тут же заплакала от счастья, потому что поняла, что раз Николай купил для нее столько книг, значит, он не выгонит ее. По крайней мере, в ближайшее время…

И все же она заснула. Веронике показалось, что просто закрыла глаза и сразу же открыла, но в спальне было уже светло. Рядом в постели никого не оказалось. Николай, судя по всему, ночью не вернулся, и это испугало.

Она взяла телефон и посмотрела на экран. Последний звонок от мужа раздался как раз в начале первого ночи. Больше звонков не было. Вероника подумала, что надо бы самой набрать его номер. Конечно, он иногда не ночевал дома. Или находился в отъезде, или его задерживали дела. Только дела его задерживали не до такой степени, чтобы он возвращался утром… И потом, он всегда звонил и предупреждал о своей задержке, а затем еще интересовался по телефону, не скучно ли ей одной. Только это бывало очень-очень редко.

Экранчик засветился, и еще до того, как зазвучала мелодия звонка, Вероника увидела, что ей звонит адвокат Перумов.

Часы показывали половину восьмого утра. Неужели она проспала так долго? И вообще, почему Перумов звонит в такую рань именно ей?

– Что случилось? – спросила она. – Что-то с Колей?

И резко вскочила с кровати.

– Доброе утро, – отозвался адвокат, – простите, что разбудил. Я за вами… Николай Николаевич меня попросил…

– А где он и почему сам мне не звонит?

Вероника зашла в гардеробную, высматривая, что надеть…

Мысли путались, потому что она не знала, куда придется ехать и по какому поводу… Перумов медлил с ответом, но когда она спросила, куда надо ехать, ответил:

– Я перед вашими воротами. Открывать их не надо, я подожду в машине перед въездом, а вы собирайтесь.

– Что с Колей? – прошептала Вероника в трубку.

– Страшного ничего. Небольшое ДТП, руки-ноги целы. Просто эти гаишники посоветовали ему в больницу поехать… Сами понимаете, страховка и все такое прочее…

Адвокат явно чего-то недоговаривал. Николай в любом случае сам позвонил бы, чтобы успокоить ее. И потом, при чем тут страховка?

– Хорошо, – произнесла Вероника в трубку, – я через пятнадцать минут выйду.

– Можете особо не торо… – начал было Перумов, но Вероника прервала разговор.

Четверти часа, конечно же, не хватило на сборы, но Перумов, когда она выбежала из калитки, угодливо восхитился:

– Как вы быстро! А я уж рассчитывал покемарить немного в машине. Сегодня выспаться не удалось.

– Что с мужем?! – почти закричала Вероника.

– Он в больнице Святой Екатерины. Переломов нет, ушиб только. Я вашего мужа не видел, мне позвонил Вениамин Витальевич Рубцов – начальник его охраны – и попросил подъехать туда, а я уж решил и вас прихватить, чтобы вы убедились… То есть это он меня попросил вас прихватить.

Адвокат наверняка что-то недоговаривал. Коля прислал бы за ней машину с водителем. И потом, судя по тому, как внимательно Перумов смотрел на дорогу, он врал. Очевидно, случилось что-то такое…

– Что за ДТП? – спросила она, стараясь спрятать свой испуг.

– Точно не знаю, но его автомобиль не вписался в поворот, пролетел мимо моста и почти упал в речку… Как же она называется? Вылетело название из головы.

– Где это было?

– Так я как раз об этом… А-а! Вспомнил.

Перумов хлопнул себя ладонью по лбу.

– Речка называется Пипполовка, если не путаю. Странное название. Смешное название. Путаю, наверно.

– Это недалеко отсюда, – заметила Вероника, – там вообще-то высоко падать…

– Машина, говорят, немного пострадала, но ведь там подушки безопасности и все такое прочее. Говорят, он на внедорожном «Бентли» ехал.

– «Бентайга», – кивнула девушка.

– Ну, в общем, он из машины сам выбрался. Сидел на склоне. А потом кто-то мимо проезжал и вызвал «Скорую» и ментов.

– Вы мне всю правду рассказали?

– Все, что мне известно, как на духу.

У моста через речку Перумов остановился. Вдвоем вышли из машины, но спускаться вниз не стали. Посмотрели с дороги. «Бентли» внизу уже не было. Только смятые кусты, разлившееся по траве моторное масло, смятое лобовое стекло, похожее на больший лист скомканной бумаги, и обломки бокового зеркала.

– Это Рубцов забрал машину, – пояснил адвокат. – Как-никак такая тачка тысяч двести евро стоит, а если по частям продавать, то еще дороже.

И, когда вернулись в его «Мерседес», спросил, чтобы прервать молчание спутницы:

– А что он сам за руль-то сел? Где водитель его?

– Николай Николаевич водителя отпустил вечером. Фима сказал, что хочет семью в аэропорт отвезти. Его жена с детьми и матерью в Крым собрались лететь. Чемоданов много… Но вы же знаете, что Коля и сам прекрасный водитель.

Глава вторая

Въехали на пандус у входа в больницу, и к машине адвоката тут же подошел Рубцов – начальник службы безопасности Ракитина. Он открыл дверь, и Вероника вышла.

– Как там Коля? – обратилась она к Рубцову.

– Я его не видел, но врач сказал, что ничего страшного.

– Так его можно забрать домой?

Вероника подошла к больничному входу и ожидала, что Рубцов откроет перед ней дверь, но начальник службы безопасности взял ее под локоть и шагнул в сторону.

– Пока туда нельзя, там его дознаватели опрашивают – так положено, а когда они закончат, я договорюсь, чтобы вас пропустили.

– А что случилось? Или он кого-то сбил на дороге?

Рубцов пожал плечами:

– Никого он не сбил. Я же говорю, так положено.

Он обернулся к Перумову и произнес:

– Вы тут меня с Вероникой Сергеевной подождите немного, а я пойду разузнаю, может, уже освободились они.

Рубцов зашел в вестибюль больницы, и сквозь стеклянную стену Вероника увидела, что он направился к какому-то мужчине в костюме и стал с ним разговаривать.

– С кем это он?

Адвокат тоже посмотрел сквозь стекло. И тут же встрепенулся.

– Это старший следователь следственного комитета Евдокимов. Неплохой мужик, кстати. Повезло еще, что его прислали… Но ведь Николай Николаевич Ракитин – личность очень известная. С губернатором, опять же, на короткой ноге…

Вероника уже не сомневалась, что от нее что-то скрывают. Если Коля почти не пострадал, как уверяют Перумов с Рубцовым, тогда что здесь делает представитель следственного комитета? Если произошло обычное дорожно-транспортное происшествие без жертв и пострадавших, то при чем здесь следственный комитет? Даже если Ракитин, находясь за рулем, повредил чужой автомобиль, то вопрос он сам решил бы мгновенно – вызвал Рубцова или кого-нибудь еще. Попросил бы привезти необходимую сумму, чтобы возместить пострадавшим ущерб и уладить дела на месте. В конце концов, дал бы денег на новый автомобиль…

К беседующим в вестибюле Рубцову и следователю подошел мужчина в белом халате. Вероника тут же поспешила к врачу.

Она вошла в вестибюль, направилась к мужчинам и услышала, как мужчина в белом халате произнес:

– И песни все какие-то странные.

Рубцов, увидев девушку, повернулся к ней, следователь и врач как по команде сделали то же самое.

– При чем тут песни? – спросила Вероника. – Скажите лучше, как чувствует себя мой муж Николай Николаевич Ракитин?

– Так я и говорю. Поет ваш муж. Негромко так, себе под нос. На вопросы не отвечает… Поначалу спросил что-то по-немецки. А когда понял, что мы ни бельмеса, отвернулся и замолчал. Теперь вот запел… Ну, пусть поет, никому его песни не мешают – отдельная палата ему предоставлена. Там все условия.

– Я могу его увидеть? – спросила Вероника.

Врач пожал плечами и посмотрел на следователя.

– Если господин следователь не против.

Следователь покачал головой.

– Пока не могу вам разрешить общение.

– Мне посмотреть только, я говорить не буду. В щелочку загляну.

– Можно не в щелочку, а так – у него в палате стеклянная стена, – напомнил врач следователю. – Неужели нельзя жене посмотреть на мужа?

– Вот именно, – поддержал его Рубцов, – законное право! Или у вас на просмотр требуется особое разрешение начальства?

Следователь кивнул и посмотрел на Веронику:

– Разрешаю, но с условием, что потом вы со мной побеседуете, ответите на несколько вопросов.

Следователь Евдокимов направился к лифту, и все остальные зашагали за ним.

Двери лифта были открыты, и первым в кабину зашел Рубцов.

– По правилам хорошего тона первым в лифт заходит мужчина, первым же и выходит, – объяснил он. – В темное помещение и в любое другое, где может быть опасно, тоже сначала заходит мужчина, а уж потом женщина.

Непонятно, зачем он начал объяснять это, но все промолчали. Врач нажал на кнопку последнего этажа, и лифт пополз вверх.

– Ваш муж сильно ударился головой, – обратился врач к Ракитиной, – сейчас сделаем ему томограмму, потом отвезем на рентген. Ничего страшного, я думаю, нет.

Вероника не успела ничего ответить. Двери открылись, и первым из лифта выскочил Рубцов. Он уверенно двинулся по коридору, и Ракитина поняла, что он уже побывал здесь, хотя вроде как утверждал обратное. Перумов подхватил Ракитину под руку, но, сделав два шага, отпустил, потому что девушка шла очень быстро – почти бежала. Коридор оказался длинным, они прошли мимо дежурной медсестры, мимо ординаторской, кабинета заведующего отделением, приоткрытых дверей палат, где на кроватях ждали выздоровления больные. Потом коридор повернул, и они проследовали до самого его конца, где возле стены из толстого прозрачного оргстекла, отгораживающей палату от коридора, сидел на стуле полицейский в форме. Увидев приближающегося следователя, полицейский поднялся и поправил головной убор.

– Пока никаких происшествий, – доложил Евдокимову дежурный.

Вероника посмотрела внутрь палаты, где стояла кровать и лежал ее муж с забинтованной головой. Ракитин смотрел в потолок и что-то шептал. Вероника подошла к двери и попыталась ее открыть.

– Так это… – остановил ее полицейский, следователь тоже придержал девушку. – Пока туда нельзя.

Она отступила, не споря, дверь осталась приоткрытой.

– Голова перевязана, потому что ссадина и гематома большая, – объяснил врач, глядя почему-то на адвоката.

Он увидел выходящего из соседней палаты другого врача и махнул рукой, подзывая его.

– Не заходил больше к Ракитину? – поинтересовался он.

Другой врач кивнул:

– Зашел, мне сказали, что он по-немецки что-то спрашивает, а я как раз немецкий изучал. Поговорить толком не удалось. Потому что я не все понял.

– Но что-то понял?

Другой врач кивнул, но ответить не успел, потому что Ракитина его остановила:

– Погодите!

Она прислушалась. Из приоткрытой двери донеслось тихое пение, почти бормотание:

Брала русская бригада

Галицийские поля…

Там мне выпала награда:

Два кленовых костыля.

И лежал я в лазарете,

И на бога не роптал,

Что дожить на белом свете

На своих двоих не дал.

– Вот это время от времени Николай Николаевич и напевает, – объяснил врач. – А вообще из немецких фраз я понял немногое. Больной спросил меня, где он находится. Потом сказал, что он оберст-лейтенант и прикомандирован к ставке Верховного… Только к какой ставке и какого верховного, если он оберст-лейтенант?..

– Это означает «подполковник», – объяснила Вероника. – Только я не поняла… Разве Николай сам не понимает, где он и кто?

Врач, который поднимался с ними на лифте, дернул плечом.

– Временная амнезия. Такое бывает. Обычно проходит быстро. Дадим ему снотворное, поспит денек-другой, и все будет нормально.

Врач посмотрел через стеклянную стену на Ракитина, и тот, словно почувствовав его внимание, не отрывая взгляда от потолка, снова начал нараспев бормотать:

Трое нас из дома вышли,

Трое первых на селе.

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

Я вернусь в село родное,

Дом срублю на стороне.

Ветер воет, ноги ноют,

Будто вновь они при мне.

Буду жить один на свете,

Всем ненужный в той глуши…

Но скажите, кто ответит

За погибших три души?

– Вот видите, – сказал второй доктор.

– Не мешайте, – тихо попросила Вероника, продолжая прислушиваться.

Почему то ей показалось, что Коля не просто так поет, а хочет ей что-то сообщить.

Кто вам скажет, сколько сгнило,

Сколько по миру пошло

Костылями рыть могилы

Супротивнику назло?

Из села мы трое вышли:

Фёдор, Сидор да Трофим.

И досталось в Перемышле

Потеряться всем троим.

Брала русская бригада

Галицийские поля.

Тем кресты, а мне награда —

Два кленовых костыля…[1]

Николай замолчал. Вероника обернулась к следователю:

– Насколько я понимаю, вы с ним еще не беседовали. Хотите его допросить, но, видя такое, не решаетесь.

Евдокимов задумался, потом кивнул:

– Хочу, и как можно скорее. Мне уже начальство звонит, требует чего то… А он все на немецкий переходит.

– Я дипломированный переводчик с немецкого, – сообщила Ракитина, – если вы мне скажете, что хотите узнать, то я помогу. Не верите мне, пригласите кого-нибудь другого, хотя бы вот его…

Она показала на второго врача. Но тот отвернулся. А следователь молчал.

– Вы только скажите, в чем обвиняют Николая Николаевича, – продолжала настаивать Вероника. – Я ведь дала слово ответить на ваши вопросы. Отвечу, разумеется, только сначала давайте и мужа моего о чем-то спросим.

– Вашего мужа доставили в больницу в два ночи. Вот в эту самую палату. Он был весь в крови, хотя открытых ран на нем не было. Потом при досмотре его автомобиля нашли топор со следами крови. А потом вдруг поступило сообщение о том, что в своем поместье был зверски убит некий господин Гасилов. Предположительно он был зарублен. Весь остаток ночи оперативно-следственная группа занималась этим убийством, да и сейчас продолжает там находиться.

Вероника стояла пораженная.

– Вы были знакомы с господином Гасиловым? – спросил следователь.

– Да, – тихо ответила девушка. – Георгий Исаевич – член совета директоров корпорации, деловой партнер моего мужа по бизнесу, держатель некоторого пакета акций. Только мне трудно поверить… Кто же его убил и где? При нем ведь всегда охрана…

Следователь зачем-то оглянулся и ответил негромко:

– Я же объяснил, что тело было найдено во дворе его загородного дома. Найдено как раз охранником, который ничего не видел и не слышал. Сказал только, что открыл дверь, чтобы впустить «Бентли» Ракитина, а потом еще раз открыл дверь, чтобы выпустить. Охранник находился в своей будке при воротах, а потом, после отъезда вашего мужа, решил осмотреть территорию и увидел возле беседки труп хозяина. Больше никого на территории не было, кроме других охранников, которые после смены отдыхали в домике. Ведь уже ночь была.

– Так, может, это сам охранник и сотворил? – предположил молчавший до этого Перумов.

– Нет, – покачал головой следователь, – экспертиза уже установила, что на топоре, найденном в «Бентли», кровь Гасилова. Кроме того, и на одежде Ракитина та же самая кровь.

– Ну ведь этого не может быть! – прошептала Вероника. – Во-первых, у Николая Николаевича с Гасиловым были вполне нормальные отношения. Обычные деловые отношения. Мой муж – старший партнер, фактически владелец всего концерна. Потом, Ракитин не был вспыльчивым человеком… То есть он не вспыльчивый человек, а, наоборот, очень спокойный и не станет хвататься за топор. И он вообще не пил, чтобы говорить, будто он мог это сделать под влиянием большой дозы алкоголя.

– Мы проверили. В крови вашего мужа и в самом деле была небольшая доза, соответствующая граммам пятидесяти или ста водки.

– Он водку вообще не пил.

– Или виски, – очень спокойно парировал следователь Евдокимов. – Короче, вопросов к нему много… Даже очень много, и меня все торопят. Вы, узнав это все, по-прежнему готовы помочь?

– Да, – еле слышно ответила девушка.

– Тогда слушайте и выполняйте, делайте только то, что я вам скажу, – согласился следователь. – По-немецки общаться с вашим мужем не будем. Мы пообщаемся без протокола, без аудиозаписи и без адвоката. Если Ракитин не хочет говорить на нашем с ним родном, то разговаривать с ним вообще не будем. Вы готовы согласиться на такие условия?

Вероника кивнула и спросила:

– Адвокат-то чем может нам помешать?

Перумов услышал это и добавил:

– Каждый человек имеет право на защиту. У нас ведь правовое государство.

У следователя в кармане брюк затренькал мобильный. Евдокимов достал его, поднес к уху, отошел на пару шагов и повернулся к Ракитиной спиной.

– Да… да… да, – отвечал он, – именно сейчас я этим и занимаюсь. Да, конечно, в присутствии адвоката. Специально его для этого и вызвал. Обязательно доложу.

Закончив разговор, следователь вернулся к Веронике и показал ей на приоткрытую дверь.

Они вдвоем вошли в палату, следом хотел проскочить и Рубцов, но следователь остановил его и позвал Перумова:

– Господин адвокат!

Ракитин никак не отреагировал на их появление. Даже на жену не посмотрел.

– Господин подполковник, – позвала мужа Вероника, – вам удобно общаться на русском?

Наконец он посмотрел на нее. Не поворачивая головы. Просто оторвал свой взгляд от потолка. Посмотрел и не узнал.

– Да, барышня, что вас интересует? Простите, что я сегодня говорил на немецком, но я подумал, что в плену. Прежде я не видел таких госпиталей, да и лица врачей не похожи на любезные рожи соотечественников.

Голос его был очень тихим, таким же, как во время пения. И взгляд был чужим и отстраненным.

– Меня зовут Вероника Ракитина, – сказала она. – Вы могли бы назвать себя?

– Подполковник Лукомский, прикомандирован к ставке Верховного для особых поручений. Третьего дня направлен к генералу Брусилову с пакетом. А он… я имею в виду Александра Александровича, приказал мне принять командование полком, командир которого, полковник Колычев, погиб за два дня до этого. С полусотней казаков направился в село, где располагался штаб полка. На месте узнал, что полк понес большие потери при прорыве первой линии траншей австрияков. Глубоко вклиниться в их позиции не удалось, зато батарея шестидюймовок неприятеля с холмов прекрасно била по пристрелянной местности. Наше село оказалось в зоне поражения. Было принято решение обойти батарею и напасть на нее с тыла. Батарею захватили, но вторая, молчавшая до того, открыла по нам огонь. Теперь я здесь, милая барышня, беседую с вами.

– Как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя живым, и это хорошо. Казаков только жалко, на моих глазах почти все полегли вместе с лошадьми.

– А больше вы… – начала Вероника, но следователь Евдокимов не дал ей договорить.

– Позвольте и мне спросить. Я подполковник юсти…. То есть я ваш доктор. Меня зовут Иван Васильевич. У меня тоже вопрос к вам имеется. Какое сегодня число?

– Предполагаю, что конец июля… Двадцать восьмое или двадцать девятое…

– А год какой?

– Одна тысяча девятьсот шестнадцатый. Я в здравом сознании, доктор, если вы это имеете в виду.

Дверь открылась, и в палату вошли двое врачей, с одним из которых Рубцов беседовал в вестибюле и который поднимался с ними в лифте, и еще один – крупный и короткостриженый.

– Вы, конечно, простите меня, – обратился к присутствующим высокий доктор, – но кто дал разрешение запускать в палату целую делегацию?

Следователь показал на его коллегу.

– Вот он.

– В моей больнице распоряжения отдаю только я. Сейчас же покиньте помещение. Мы проведем еще один осмотр и примем решение о дальнейшем лечении.

– Но… – возразил следователь Евдокимов.

– Никаких «но», я здесь главный врач. Так что – прошу вас удалиться.

Все направились к двери. Все, кроме Вероники.

– Я жена Ракитина, – произнесла она и посмотрела на мужа, надеясь, что он сам подтвердит ее слова.

Но муж уже лежал с закрытыми глазами и, казалось, не дышал.

– Вы тоже, – произнес главный врач, но уже более мягко, – подождите пока в коридоре. Для вас мы, разумеется, сделаем исключение. Но сейчас мы должны принять решение и назначить курс лечения. Осмотрим вашего мужа, дадим ему снотворное, пусть он выспится хорошенько.

Вероника погладила руку Николая, но он никак не отозвался на ее прикосновение. Похоже было, что он уснул сам, без всякого снотворного. Уснул внезапно и глубоко. Она даже наклонилась над ним и прислушалась к его дыханию. Дыхание было ровным и тихим. Ракитина прикоснулась губами к щеке Николая и поднялась с пластикового больничного стульчика.

Когда подошла к двери, главный врач сказал:

– Госпожа Ракитина, минут через тридцать или сорок мы можем побеседовать в моем кабинете. Отдохните пока и успокойтесь…

Глава третья

Следователь Евдокимов сел в «Мерседес» Перумова и вздохнул:

– Я в курсе, кто такой Ракитин и какие у него связи. Но здесь налицо все улики: орудие убийства с отпечатками подозреваемого, а еще кровь убитого на одежде. К тому же имеется свидетель – тот самый охранник, который подтверждает, что, кроме Ракитина в поместье Гасилова, никого больше не было.

– И переквалифицировать никак не удастся, ведь так? – спросил Перумов. – Ни превышения при необходимой обороне…

– Какая оборона! – усмехнулся следователь. – Три удара топором… И состояния аффекта, судя по всему, тоже не было. Ракитин приехал на автомобиле, сам же был за рулем, и очень спокоен при этом, по словам охранника. Приехал, вполне возможно, уже с топором. По крайней мере, никто из работников Гасилова не смог с уверенностью заявить, что этот топор именно из их сарая. Да они все одинаковые, эти топоры «фискарс». Но других отпечатков пальцев на топорище, кроме ракитинских, нет.

– Но это же смешно, – скривился Перумов, – утверждать, что уважаемый бизнесмен, очень и очень не бедный, мягко говоря, человек, заранее задумал убийство… Скажем прямо, задумал зарубить топором своего партнера по бизнесу, и при свидетелях, однако! Задумал его убить лично, что странно. Не поручить такое ответственное дело специально обученным людям, которые сделают все как надо в каком-нибудь укромном уголке. Смешно! Вы сами-то в это верите? Смешно!

– Вы, господин адвокат, иногда, как мне кажется, бываете на судебных заседаниях. Там все очень серьезно и никто не смеется. Но если вы сможете доказать, что ваш клиент был невменяем…

– А вы разве сами не видели его в палате, разве вы не разговаривали с ним? Вы считаете, что человек в здравом уме будет утверждать, что он получил контузию во время Брусиловского прорыва?

Следователь посмотрел на наручные часы.

– Господин адвокат, вы делайте свое дело, а я свое. Помогать и подсказывать вам, как и что делать, я не собираюсь. Но заведующий отделением, с которым вы сегодня общались, сообщил мне, что эту самую больницу Святой Екатерины построила корпорация, которой руководит Ракитин. Построил Ракитин быстро, вложив и свою долю средств в технику и оборудование. Многие уважают Николая Николаевича за благотворительность, а потому я могу лишь посоветовать вам следующее… Не посоветовать, а просто дать телефончик одного агентства, которое занимается расследованиями. Если их детективы смогут доказать непричастность Ракитина к преступлениям, я буду только рад.

– А если нет?

– Если нет, то уж простите меня. Но в суде вам, извините, будет очень трудно. А вообще, если Ракитин никаким боком… то есть если не замазан в этом преступлении, то уверяю вас, Вера Бережная сможет это доказать.

– Бережная? – встрепенулся Перумов. – Та самая?

Следователь кивнул.

– Та самая, моя бывшая коллега. Агентство ее тоже весьма известное в городе. Слыхали, вероятно – «Восточно-европейское разыскное агентство», а сокращенно именно «ВЕРА».

– Конечно, слышал, – кивнул Перумов.

Следователь посмотрел на Веронику.

– Вы уж извините, но я должен доказывать вину вашего мужа. Как мне кажется, это особого труда не составит. А вот моей бывшей коллеге придется изрядно потрудиться, и я даже не могу представить, как она… Вы уж простите за прямоту. И вообще, то, что я даю вам ее телефон, это уже должностное преступление.

– Так дайте, пожалуйста, номер ее телефона, – попросил адвокат.

Следователь достал из кармана пиджака мобильный, принялся искать в контактах, потом нажал на кнопку, и почти сразу ему ответили.

– Привет, Верочка, рад, что ты меня не забыла, – весело начал Евдокимов. – У меня к тебе деловое предложение… Хотя нет, я хочу направить к тебе клиентов. Ты что-нибудь слышала про Ракитина?.. Какого-какого! Известного предпринимателя. Так вот, против него в ближайшее время будет выдвинуто обвинение по сто пятой. Жена и прочие друзья уверяют, что он не мог убить… Короче, помоги им убедить следствие в их правоте… Кто будет этим заниматься? Как ты думаешь, если я уже виделся с подозреваемым? Следствие, скорее всего, поручат мне… Хорошо, обсудим…

Некоторое время следователь слушал то, что ему говорила Бережная, а потом произнес:

– Так и сделаем. А им я скажу, что после обеда ты их будешь ждать.

Разговор был закончен. Евдокимов посмотрел на Веронику, потом перевел взгляд на Перумова. И протянул ему свой телефон:

– Перепишите номер. После обеда, точнее, в два часа дня Бережная будет вас ждать, но на всякий случай предварительно позвоните ей, чтобы уточнить, а заодно она вам адрес назовет, где встречаться будете. А мне, уж извините, пора.

Следователь вышел из машины и направился к пандусу, возле въезда на который его ждал автомобиль.

– Кто такая Бережная? – спросила Вероника у Перумова. – Я так поняла, что она бывшая сотрудница следственного комитета, а теперь известный частный детектив? А ведь известность в такой деятельности достигается не только рекламой, но и успешными делами.

– Именно так! Она очень известная девушка. В двух словах: работала в следственном комитете, все у нее было нормально с раскрываемостью. Но вдруг ее оттуда поперли. В участковые опустили. Так она и там такое дело раскрыла! Сама, без ансамбля… Вы подумайте, хрупкая девушка лично задержала серийного убийцу, за которым десятка два трупов числилось, и никто на него даже подумать не мог! Богатый человек, руководитель успешной фирмы… Правда, при задержании он покончил с собой.

– Кажется, что-то слышала. Но меня былые заслуги этой женщины мало волнуют, я хочу, чтобы она помогла нам сейчас… И потом, мне кажется, что следователь неслучайно ее порекомендовал.

– Конечно, ведь в отличие от официального следствия частные агентства используют методы, которые наши уважаемые пинкертоны в погонах могут себе позволить лишь после согласования с прокуратурой или…

– Я поняла: слежка, прослушка, видеонаблюдение в местах проживания… Но для меня сейчас важнее другое. Вы же видели, в каком состоянии мой муж. Не могли бы вы договориться, чтобы мне разрешили все время находиться рядом с ним?

– Разрешат, не разрешат – придумаем что-нибудь. Заведующий отделением, которого вы уже видели, мнется, но у него свое начальство. Так мы сходим к главному врачу. Я заранее узнал его номер телефона. Думаю, он не откажет, чтобы вы были там под видом медсестры или сиделки. Сейчас позвоню ему. Ракитин ведь эту больницу строил – здесь его уважают.

– Главный врач сам предложил зайти к нему, – сказала Ракитина.

Перумов набрал номер, начал разговор, но Вероника не прислушивалась, она подняла голову и стала искать окно на последнем этаже здания – там была палата, в которой находился ее муж. И вдруг память отчетливо выдавила из себя строки именно Цвейга – писателя, поклонницей которого она никогда не была, но именно он попался ей на экзамене по австрийской литературе:

«…Еще раньше, чем ты вошел в мою жизнь, вокруг тебя создался какой-то нимб, какой-то ореол богатства, необычайности и тайны; все мы в нашем маленьком домике на окраине с нетерпением ждали твоего приезда…»

Именно эта фраза стояла в билете, и на примере предложенного текста надо было разобрать стилистические особенности прозы известного австрийского писателя. Почему вдруг эта фраза вспомнилась сейчас, спустя почти целое десятилетие, а не тогда, когда она познакомилась с Ракитиным, когда начала жить с ним, когда вышла замуж? Ведь это и про нее тоже – про ее любовь, про ее восторг и ее надежды. Теперь обожаемый муж лежит там, наверху, гораздо ближе к небу, чем она, он ждет помощи…

– Ну, все, – с удовлетворением произнес Перумов, – главврач ждет вас и меня. Намекнул, что они хотят сейчас приобрести в Германии какой-то аппарат жизнеобеспечения, а бюджетные средства на это выделять не хотят…

Главный врач сидел за своим столом и что-то писал. Увидев, что дверь открывается, он стремительно поднялся навстречу вошедшим. Мощный торс выдавал в нем частого посетителя спортивных залов с силовыми тренажерами. Здоровяк, совсем не старый – лет сорока пяти. Он за руку поздоровался с Перумовым, потом ожидал, судя по всему, протянутой руки Вероники, чтобы поцеловать, но она ограничилась кивком. Главврач вернулся не за свой рабочий стол, а к журнальному, вокруг которого стояли кожаные кресла. Адвокат еще раз напомнил об их просьбе и конфиденциальности, чтобы следствие не могло воспрепятствовать…

– Мне плевать на следствие, – тут же отреагировал главный врач, – у меня есть больной, и моя задача – поставить его на ноги. Если моя больница их не устраивает, то пусть забирают его в свою. Или в любую другую.

Кровь прилила к лицу Вероники, она хотела возразить, но ее опередил Перумов.

– Этого допустить никак нельзя. Ракитину здесь понравилось.

– Он вам сам это сказал? – удивился главный врач.

– Я это почувствовал, – ответил адвокат, нисколько не смущаясь. – Так есть надежда оставить его здесь до полного излечения?

– Естественно. Я скажу следователям, что всякая транспортировка больного может лишь ухудшить его состояние. И потом, это решает не следствие, а судебное заседание, на котором определяется мера пресечения. При этом мнение врачей судом принимается безоговорочно. Судом принимается решение! А насколько я понимаю, обвинение еще не предъявлено, к тому же мера пресечения бывает разная. Заключение под стражу – мера крайняя. Есть еще подписка о невыезде, домашний арест…

– Вы правы, – согласился Перумов, – но все равно сделайте все возможное, чтобы Николай Николаевич как можно дольше находился под вашим квалифицированным присмотром.

– Простите, но муж не узнал меня при встрече, – не выдержала Ракитина. – Насколько серьезно он…

Вероника замолчала, подбирая слова, но те, которые приходили на ум, были слишком страшными.

– Вы ходите узнать, насколько он повредился рассудком? – помог ей главврач. – Я уверен, что речь об этом не идет. Такое случается не так уж редко при травмах, и почти всегда, да, вероятно, практически во всех случаях, память возвращается. Вопрос только, через какое время. У кого-то через день, у кого-то через месяц. Хотя месяц – это слишком долго для подобных случаев. Кстати… – он даже палец поднял, чтобы показать, что вспомнил сейчас нечто важное. – У меня же есть приятель хороший, сокурсник мой. Мы с ним военно-медицинскую академию заканчивали. Я там же и остался, в клинике при академии, а его в войска отправили. И попал он на первую чеченскую, а там уж и в плен. Сами понимаете, испытать ему пришлось многое, но главное – практику хорошую получил. Боевики как узнали, что он хирург, тут же запрягли его: делал он там им операции, причем даже весьма удачные, слух о нем пошел. Так наши и узнали, что он жив, пытались его обменять или выкупить. Но те ни в какую, перевозили его с места на место, прятали, но в конце концов…

– Вы сказали, что он хирург, – напомнила Вероника. – А разве моему мужу нужен хирург?

– В том-то все и дело, что был хирургом, но когда вернулся, все увидели, что он как бы не в себе. А потом и вовсе Алексей стал уверять, что он теперь психотерапевт. Его из армии списали, он вернулся в наш с вами родной город и первым делом направился в родную академию. Что он там продемонстрировал, мне неизвестно, но… Короче, прошел переобучение, переквалифицировался, получил новую специализацию. Работал с пациентами, у которых всякие посттравматические синдромы и разные сдвиги в результате полученных контузий и ранений. А были и такие, которые после длительного пребывания в боевых условиях не могли понять, что находятся не на войне, и вели себя в быту соответственно. Он брал только тех пациентов, от которых в бессилии отворачивались другие, очень опытные и очень уважаемые специалисты. Алексей возвращал их к нормальной жизни на раз-два. У него теперь известность, можно сказать даже, что слава. Именно слава. Его привлекают и правоохранительные органы, когда подозреваемый очень успешно косит под дурика. Даже если он и в самом деле больной… В смысле, если обвиняемый одержим какой-то маниакальной идеей, мой бывший сокурсник быстро приводит его в чувства. Мне даже случай один рассказали. Про черную вдову слышали?

– Нет, – ответила Вероника.

– Конечно-конечно, – закивал Перумов, – это та самая дама, которая выходила замуж за богатых мужчин, и через полгода-год максимум мужья скоропостижно отправлялись на свидание с богом или куда там их направляли.

Главный врач кивнул.

– Та дама рассуждала очень здраво, с легкостью уходила от всех предъявленных ей улик. Хотя какие улики, сами понимаете, когда свидетелей нет, а обстоятельства смерти ее мужей были всегда разные? Так вот, Леша сразу сказал, что она психически больная… Потом на глазах комиссии ввел вдовушку в транс и попросил ее рассказать о себе, и что она видит сейчас. Так та дамочка вдруг заявила, что она Семен Еремеев – ездовой в отряде Котовского, женат на Оксане Приходько, которая по своей подлой сущности шлюха натуральная и спит со всем отрядом. Но он ее все равно любит и страдает. Теперь вот он привез в отряд подводу с мукой, крупой и постным маслом, а она, эта самая Оксана Приходько, опять пьяна и рассказывает, что за время его отсутствия и с комиссаром, и с командиром пулеметной роты Жабенюком, и с каким-то рыжим местным мужиком, который угостил ее горилкой…

– И что ты сделал? – спрашивает тогда мой приятель эту дамочку.

– Я распряг кобылку, попросил товарищей, чтобы они напоили лошадку, чтобы заботились о ней впредь. Взял вожжи, пошел в грабовую рощицу и повесился возле тропинки. Вот так именно сказала та дамочка.

– Правда, что ли? – удивился Перумов. – Как такое возможно?

– Откуда я знаю? – развел руками врач. – Да и никто не скажет теперь, был ли когда-то такой ездовой Семен Еремеев и повесился ли он. Но тот сеанс гипноза или ввода в транс, сеанс проникновения в чужое сознание, наблюдали все члены комиссии, и я в том числе. Все были поражены, а еще больше были удивлены тем, что дамочка эта, придя в себя, ничего из сказанного ею не помнила, зато потом подробно рассказала следствию, как убивала мужей.

– Мы отвлеклись, – напомнила Вероника.

– Да, – согласился главврач. – Дело в том, что я в курсе, что ваш муж представляется офицером царской армии. Возможно, конечно, что он был увлечен историей того времени, и это глубоко засело в его сознании, а возможно, это эхо прожитой кем-то жизни, то есть его прошлой жизни, если верить во всю эту галиматью с реинкарнацией. Но, как бы то ни было, я Лешу Светлякова приглашу, пусть он пообщается с Ракитиным. Без врачебной комиссии, без свидетелей, разумеется.

– А что, если вдруг он вспомнит, что происходило минувшей ночью, и это воспоминание ему повредит? – спросил адвокат.

– Я же сказал, что свидетелей не будет. А вы… – главный врач посмотрел на Веронику. – Вы можете прямо сейчас возвращаться в отделение, вам там приготовят халатик, спальное место оборудуют и все, что потребуется. Только одна просьбочка: у вас в ушах и на пальцах целых три комплекта оборудования, которое сейчас необходимо больнице. Не в обиду будет сказано, лучше снимите такое богатство, чтобы персонал душевно не травмировать…

– Так я и сделаю. А еще позвоню в приемную Ракитина и попрошу, чтобы подготовили договор на спонсорскую помощь. Так что от вас требуются реквизиты больницы, расчетный счет и прочее.

Вероника поднялась, готовая тут же мчаться к мужу, но ее остановил адвокат:

– Мы сделаем это чуть позже, а как раз сейчас мы почти опаздываем на другую важную встречу.

Ракитина растерялась – она не поняла, о какой встрече может идти речь, когда сейчас надо спешить в палату.

Перумов поднялся с кресла, протянул руку главному врачу:

– Спасибо за помощь, Виктор Викторович, но нас уже ждут, – и обернулся к девушке: – Я прямо сейчас звоню Бережной.

Глава четвертая

На крыльце офиса детективного агентства «ВЕРА» стояла девушка в обтягивающих голубых джинсиках и белых кожаных кроссовках для бега. На белой футболке из плотного хлопка – вышитая нитками университетская эмблема. Сумочки в руках девушки не было, а следовательно, это не посетительница, не клиент агентства, а, скорее всего, сотрудница – секретарша или офис-менеджер. Вероника подумала даже, что в солидной организации сотрудницы могли бы носить на службу что-нибудь более официальное.

Ракитина поднялась на крыльцо вслед за Перумовым, и адвокат сообщил сотруднице в джинсах, что у них назначена встреча с ее начальством – с Верой Николаевной Бережной.

– Это я и есть, – кивнула девушка и улыбнулась Веронике. – Только что вернулась с обеда и вас поджидаю.

Она открыла дверь, все втроем вошли внутрь, миновали турникет и будку с охранником в черной униформе, пошли по коридору вдоль ряда молчаливых дверей, оказались в приемной, где за секретарской стойкой, уткнувшись в компьютер, сидел крепкий молодой человек. При появлении Бережной и вероятных клиентов молодой человек поднялся и поздоровался.

– Есть новости? – спросила его Бережная.

Молодой человек покачал головой.

– За последний час ничего, только из городской прокуратуры вас искали.

– Нашли, – ответила Бережная, – уже позвонили мне на мобильный. После работы к нам заскочат, так что какой-нибудь столик у нас в буфетной надо организовать.

– На сколько человек?

– Традиционно – на троих.

Она распахнула дверь своего кабинета и пропустила гостей внутрь. И только после этого снова посмотрела на «секретаря».

– Да, Петя, чтобы никакого алкоголя не было. Ребята приедут по делу.

Ракитина с Перумовым расположились перед рабочим столом, Бережная опустилась в свое кресло.

– У нас весьма щекотливое и конфиденциальное дело, – начал Перумов, – а потому мы бы хотели узнать размеры вашего вознаграждения…

– Размер не имеет значения, – не дала ему договорить Вероника. – Моего мужа обвиняют в убийстве, которого, я уверена, он не совершал.

– Пока еще не обвиняют, – уточнила Бережная, – но такое может произойти. Я в курсе, что произошло этой ночью с вашим мужем. А потому сразу вопрос. В каких отношениях он был с Гасиловым?

– Вы будете записывать? – поинтересовался адвокат. – Просто я привык к тому, что при опросе всегда заполняется бланк, а потом надо еще написать опрашиваемому «С моих слов записано верно. Мною прочитано». И подписаться.

– У нас запись ведет диктофон. И аудиозапись отсюда никуда не уходит.

– А если ее востребует суд?

– Не востребует. Во-первых, про запись знаю только я и клиент. А во-вторых, аудио– или видеозапись не является доказательством.

– Но может быть судом принята к сведению, – напомнил Перумов.

– Вот поэтому она отсюда никуда и не уходит. А после закрытия нашего договора все материалы уничтожаются в присутствии заказчика. Если же заказчик докажет, что с материалов были сделаны и не уничтожены копии, то мы полностью возвращаем полученные от него средства и в том же объеме несем штрафные санкции. Это все будет указано в договоре.

– Как все у вас серьезно! – покачал головой Перумов.

– Я все же хочу ответить на вопрос, – напомнила о себе Вероника. – С Гасиловым у мужа всегда были нормальные рабочие отношения. Иногда они встречались и в нерабочее время. Иногда Георгий Исаевич заезжал в наш загородный дом, еще реже муж ездил к нему в резиденцию. Между нашими домами полчаса езды или чуть больше.

– Говоря о резиденции Гасилова, вы имеете в виду то место, где нашли тело? Ваш муж планировал там быть в тот день?

– Тот день он провел в офисе и вообще не планировал встречаться с Гасиловым. Вечером он заехал к Плахотникову, у которого был день рождения и который сам Плахотников не планировал отмечать, потому что ему исполнилось сорок лет, а некоторые люди считают, что этот юбилей отмечать нельзя.

– К Плахотникову он заехал с какой-то определенной целью, раз тот не собирался отмечать?

– Он завез ему подарок – какое-то ружье. Плахотников любит охоту, и у него в доме на стенах висят головы убитых им кабанов, лосей, оленей. Я один раз видела их и не хотела больше появляться в этом доме. Да и муж, зная это, не особо часто там бывал. И в тот раз он не собирался задерживаться. В начале первого ночи позвонил и сказал, что скоро будет дома.

– Вы точно знаете, что он был у Плахотникова?

– А где же ему быть?

– Случается, что некоторые обеспеченные мужчины, у которых есть молодые и красивые жены, все же заводят себе подруг на стороне, считая, что им это положено по статусу. У вашего мужа были романы?

– Не было. Я уверена. Если бы была хотя бы случайная связь, я бы почувствовала.

– Сколько личных телефонов было у вашего мужа?

– Один аппарат, но на две симки. Один номер для служебных звонков, второй – для меня, для его водителя и начальника службы безопасности Рубцова. Может быть, еще пять или семь номеров, но это личные телефонные номера некоторых чиновников. При мне он иногда отвечал на их звонки.

– Понятно, начальник полиции, ФСБ, прокуратуры, губернатор…

– Не знаю, но, как мне кажется, это не относится к делу.

– Гасилов был женат? У него были внебрачные связи?

Вероника задумалась, взвешивая, стоит ли отвечать.

– Позвольте мне, – встрял Перумов. – Вероника Сергеевна может и не знать, но мне известно, что приблизительно два года назад господин Гасилов развелся. Процесс развода оказался недолгим – бывшая жена получила все, на что могла рассчитывать, и жить ему не мешала. Находясь в браке, Гасилов святым не был – он как раз из той плеяды нуворишей, которые считают, что любовницы им положены по статусу. В последнее время он спонсировал одну молодую актрису. Кстати, замужнюю. Фамилию я сейчас не вспомню, но, если хотите, в рабочем порядке пришлю ее данные.

Он посмотрел на Веронику и потом на хозяйку кабинета.

– Я случайно слышал, что у вас есть буфетная. Если возможно, распорядитесь принести для моей доверительницы чашку чаю с бутербродиком каким-нибудь? Она сегодня с самого раннего утра на ногах, даже позавтракать не успела, а уже почти половина третьего.

Бережная посмотрела на гостью.

– Что вам принести?

– Чашку зеленого чая, если у вас найдется. А есть ничего не хочу. Да и не смогу сейчас. Только чай и ничего более.

Чай вскоре принесли. Вероника продолжала отвечать на вопросы, хотя некоторые, как ей показалось, к делу не относились.

– Как часто ваш муж сам садился за руль?.. Есть ли в вашем доме оружие?.. Как ваш муж общается с персоналом, обслуживающим ваш дом?.. Есть ли у вашего мужа враги?.. Как вы с мужем проводите выходные?.. Как отмечаете праздники?… Ракитин – веселый человек?.. Какие фильмы любит смотреть ваш муж?… Он часто выпивает?.. Вы когда-нибудь видели мужа разгневанным?.. У него много друзей?.. Есть ли у вас домашние животные?.. Ракитин может потерять контроль над собой?..

Время летело. В пять часов Бережная перестала задавать вопросы.

– Я вижу, вы устали?

– Я готова находиться здесь столько, сколько нужно, но мне пообещали встречу с мужем, и я спешу, а то вдруг там передумают.

– Конечно, конечно, – согласилась Бережная, – находиться рядом с мужем куда важнее для него, чем наши разговоры. Я вас провожу, а по пути возьмете текст нашего с вами договора. Сумму проставите сами – ту, какую посчитаете приемлемой для вас. Это наше правило, потому что мы работаем не только с богатыми клиентами, но и с теми, кому, кроме нас, помочь уже некому, а средствами эти люди не располагают вовсе. Не заставлять же их брать кредиты! Сколько могут, столько и платят нам за работу…

Когда уже сели в автомобиль, Вероника, вспомнив заданные ей вопросы, высказалась, что это больше походило на беседу психотерапевта, чем на работу детектива.

– Главное, чтобы был результат, – вздохнул Перумов, – а у этой девушки в джинсах с результатами все в порядке.

– Я предложу им миллион евро, а если все решится в нашу пользу, добавлю еще столько же.

– Многовато, – сказал адвокат.

– Свобода моего мужа бесценна, – напомнила Вероника.

– Разумеется, – кивнул Перумов. – Мы с Николаем Николаевичем знакомы очень давно, почти друзья – вы в курсе, вероятно. Я его часто консультировал, но чтобы такое, как сейчас…

– Вы отказываетесь?

– Ни в коем случае! Просто мы с вами, Вероника Сергеевна, оформим все официально. Я имею в виду договор с моей адвокатской конторой, чтобы я мог положить в дело свой ордер.

Глава пятая

Стеклянную стену изнутри закрыли шторой. Палату перегородили ширмой, за которой расположили еще одну кровать, очевидно, для Вероники, и узкий офисный платяной шкаф. Поставили круглый стол, к которому придвинули четыре стула. В углу теперь стоял кулер с горячей водой, а на тумбочке – микроволновая печь.

Когда Ракитина зашла в палату, там находился врач, которого она прежде не видела. Он сидел на стуле и внимательно рассматривал Ракитина, который, казалось, этого не замечал. Увидев вошедших, врач поднялся и шагнул навстречу.

– Вы, вероятно, и есть та самая новая сиделка, о которой меня предупредил главный врач? – произнес он. – Так вот, хочу вам сообщить, что наш пациент вполне адекватно реагирует на внешние раздражители. Правда, разговаривать со мной он не хочет, но, видимо, это от лекарств, которые ему вкололи. Пару часиков он поспал, от обеда отказался. Может быть, вы его покормите?

– А вы вообще кто? – поинтересовалась Вероника.

– Лев Иванович Котомкин, заведую неврологическим отделением. В больнице, как вам известно, нет отделения психиатрии, но в случае необходимости я и по этим вопросам консультирую. Практический опыт имеется.

– Нам не нужен психиатр, – резко сказала Вероника. – Разве диагноз уже поставлен? Простите меня, но главный врач обещал, что будет другой специалист. То ли психотерапевт, то ли экстрасенс.

– Чтобы Виктор Викторович порекомендовал экстрасенса! – удивился врач. – Ни за что в это не поверю.

– Я, вероятно, не так выразилась. Главврач говорил о своем сокурснике, который прошел Чечню. Кажется, он назвал имя – Алексей.

– Да вы что! – Глаза врача округлились, и он произнес уже совсем другим тоном: – Алексей Иванович – не экстрасенс, он волшебник! Легенда, можно сказать. Такой судьбы человек! Представляете, человек вернулся из плена, рассчитывал получить свои кровные, боевые то есть, а там с выплатой тянут – говорят, какие еще боевые, если ты в плену был, а чем там занимался, еще уточнить и перепроверить нужно. А у Алексея Ивановича молоденькая жена, квартирка маленькая, да там еще сестра разведенная с дочкой. Решили всей семьей скинуться, взять кредиты и купить квартирку в сдающемся доме. И нарвались, как назло, на мошенников. Все свои деньги потеряли, да еще те, что взяли в долг у знакомых… Кредиты банкам опять же надо возвращать, а боевых все нет и нет… Да и боевые там – копейки, если честно.

– Ну, ведь разрешилось как-то, я надеюсь? – спросил Перумов.

– Ну да, – согласился Котомкин, – только сколько нервов на это ушло, а ведь нервные клетки, как всем известно, не восстанавливаются. Столько унижений и оскорблений… Выкупил потом свою квартирку Алексей Иванович, только туда уже сестра с дочкой въехали, а друг нашего главного врача с родителями остался.

– А жена его?

Котомкин сделал печальное лицо, развел руками и произнес с грустью:

– А жена его не выдержала всего этого и выбросилась из окна. Возвращалась, очевидно, домой. Остановилась на лестничной площадке рядом со своей квартирой, домой идти сил уже не было, смотрела вниз, а потом открыла окошко – и выбросилась. На четвертом месяце была…

– Ужас какой! – прошептала Вероника.

– Это не ужас, – вздохнул врач, – это обычная жизнь простого народа. Я все это доподлинно от нашего главного знаю. Находился у него в кабинете, когда ему сообщили. Он мгновенно в камень превратился. Я быстренько к себе в кабинет за коньячком сбегал – в таких делах лучшего лекарства нет. А главный наш – вы же видели, здоровенный мужик, сидит молча, только слезы по щекам катятся. Вот как близко к сердцу чужую беду принял. А вы говорите, что врачи привыкают к чужому горю!

– Вероника Сергеевна ничего подобного не говорила, – возразил Перумов.

– Ну и что теперь Алексей Иванович? – спросила Вероника.

– Пришел в себя, разумеется. Он такое в плену прошел – закаленный жестокостью жизни человек. Теперь живет, другим помогает. Не женился, родителей похоронил, по виду вполне обычный и приветливый человек. А если верить нашему главврачу, то Алексей Иванович с несчастной женой своей общается. И даже говорит, что Анечка теперь успокоилась и у нее там все хорошо.

Доктор Котомкин замолчал, вздохнул и понизил голос:

– Только вы уж не проговоритесь нашему главному, что я таким болтливым оказался. За мной это водится, конечно, но обычно я сдержанный…

Вероника опустилась на стул, на котором до этого сидел Котомкин, осторожно погладила мужа по волосам поверх перевязанного лба, потом взяла в руку его ладонь. Ладонь была тяжелой и безвольной. Наклонилась и поцеловала Ракитина в щеку.

– Все будет хорошо, – шепнула она, – поправляйся.

Врач Котомкин подошел к дверям.

– Сейчас шесть вечера, – сказал он, – сейчас у ментов за дверью смена будет. Другого охранника пришлют.

Перумов хлопнул себя по лбу.

– Совсем забыл!

Он достал из кармана бумажник, вынул из него несколько купюр и вышел из палаты вместе с врачом.

– Ты меня слышишь? – шепнула Вероника мужу. – Можешь не отвечать. Просто моргни, если слышишь меня и понимаешь. Я тебя очень люблю и буду любить вечно. Никто мне не нужен, кроме тебя.

Вернулся Перумов.

– Пять тысяч дал охраннику и проинструктировал его. Парень сказал, что снова попросится сюда на суточное дежурство, чтобы с кем-нибудь посменно здесь сидеть. Пообещал позвать такого же неболтливого напарника, чтобы с ним подменно сутки через сутки. Вот только у него из спецсредств только газовый баллончик, резиновая дубинка и четырехзарядная травматика «Оса». А чего из такого, прости господи, пистолетика сделаешь? Он бесствольный, и прицельной стрельбы не получится.

– Так вы думаете, что кто-то будет на нас нападать?

– Нет, конечно. Это я просто так сказал. А еще я у Котомкина узнал фамилию легендарного Алексея Ивановича – Светляков. Я нем, кстати, прежде тоже слышал, как о хорошем эксперте в особо сложных случаях. А еще Котомкин сообщил, что Светляков сегодня подъедет сюда к семи вечера. Его этот случай заинтересовал.

– Просто они почувствовали, что тут можно денег урвать, вот и изображают заботливых специалистов, – предположила Вероника. – Надеюсь, что этот психотерапевт Светляков совсем другой.

– Дождемся и посмотрим, – сказал Перумов.

Ждать пришлось недолго. За это время адвокат распорядился, чтобы им в палату принесли ужин, а потому, когда дверь отворилась, Вероника с Перумовым подумали, что сейчас въедет тележка с едой. Но вошел мужчина в белом врачебном халате. Очень тихо поздоровался, тут же халат снял и повесил на крючок у двери. Под халатом оказался серый, весьма скромный костюм.

– Я Алексей Иванович Светляков, – представился мужчина и, приблизившись к лежащему с закрытыми глазами Ракитину, повторил чуть громче: – Светляков.

– Он вряд ли слышит, – заметила Вероника. – Утром он отвечал на вопросы, но представлялся другим человеком.

Алексей Иванович склонился над кроватью и тут же выпрямился и повернулся к девушке.

– Мне кажется, он все слышит и понимает, но только нас с вами слышит и понимает совсем другой человек – тот, что с вами разговаривал.

Он шагнул к Веронике.

– Так кем он представляется?

– Подполковником царской армии.

– Согласно табели о рангах российской империи подполковник – это чин седьмого класса, если я правильно помню. А следовательно, обращаться к нему следует «Ваше высокоблагородие». Но мы попробуем вернуть его к реальной действительности, не разговаривая с посторонним человеком.

Он снова обернулся к Ракитину, громко и немного растягивая слова произнес:

– Николай Николаевич, к вам посетители. Вы примете их или сначала с женой хотите поговорить?

Ракитин не пошевелился и не ответил.

Светляков обернулся к Веронике, а потом так же громко, но уже сменив интонацию, приказал:

– Ваше высокоблагородие, доложите, где вы сейчас находитесь!

– Беседую с хорунжием Селивановым, который командует приданном полку полуэскадроном. Хорунжий уверен, что мы можем обойти высоту и атаковать вражескую батарею в конном строю. Я соглашаюсь: внезапная атака имеет все основания для успеха. У нас более полусотни сабель, и казакам надоело, что по ним уже сутки лупит артиллерия… Мы атакуем, мы на позициях батареи, рубим в капусту орудийную прислугу… Потерь нет… По нам бьет скрытая рощей батарея полевых пушек… Первые снаряды попадают в пленных австрияков, их трупы разбросаны, мы уходим на лошадях и… Я тяжело ранен… Лежу и вижу рядом с собой мертвую голову коня и убитого хорунжия Селиванова…

– Вы можете вспомнить, что было с вами дальше?

Ракитин думал долго, но наконец ответил:

– Плен, госпиталь, побег из плена с генералом Корниловым, дядя представил меня императору…

– Кто ваш дядя?

– Князь Александр Сергеевич Лукомский, генерал-квартирмейстер ставки верховного главнокомандующего.

– Вы знакомы с Николаем Николаевичем Ракитиным?

– Незнаком. Но Ракитины – наши соседи по смоленскому имению. Николая Николаевича я не знаю.

Светляков опять повернулся к взволнованной Веронике:

– Пусть немного передохнет. А потом начнем с ним работать. Но вы узнали его голос?

– Не совсем. То есть тембр вроде его, но он иначе произносит слова.

– Я то же самое считаю, – подключился Перумов. – А вообще я поражен: не мог даже представить, что такое вообще возможно! Как так, человек из двадцать первого века называет фамилии и должности людей, никому теперь не известных и живших сто лет назад! Это выше моего понимания.

– На свете, брат Горацио, есть многое такое, что и не снилось нашим мудрецам, – ответил Алексей Иванович и снова начал рассматривать Веронику.

– Он и со мной так же разговаривал, представлялся тем же самым подполковником Лукомским, а до того говорил с врачом, так же не приходя в сознание и не понимая, кто он на самом деле, – начала рассказывать она. – Вы можете помочь вернуть его? А то мне не по себе. Если честно, то мне даже страшно.

– Не надо бояться, – сделал попытку успокоить ее Алексей Иванович. – Он жив, здоров, просто сейчас где-то далеко. Возможно, находится в более прекрасном времени, где есть и вы тоже, возможно, поэтому он и не спешит возвращаться в наше настоящее. Но у меня были случаи и более сложные. Так что не надо отчаиваться, а то на вас лица нет.

– Так вы поможете ему вернуться?

Светляков кивнул и задумался.

– Но задача ведь не только в этом, – наконец произнес он. – Я понял поставленную передо мной задачу так, что вашего мужа нужно вернуть, а кроме того, не травмируя его психики, узнать о событиях минувшей ночи, чтобы обеспечить ему алиби.

Девушка кивнула и после некоторой паузы негромко произнесла:

– Да.

– Тогда еще вопрос к вам. Но если то, что вы узнаете, лишь подтвердит его виновность, готовы вы это принять?

– Готова, потому что, кроме меня, этого никто знать не будет.

Светляков посмотрел на адвоката.

– Так и я никому ничего говорить не буду… – начал тот.

И вдруг Перумов начал суетиться и сжиматься под взглядом собеседника.

– Ну, хорошо, хорошо. Я выйду… Когда закончите, позовите, а я заодно посты проверю.

Дверь за ним закрылась.

– Присядьте на кровать, – попросил Светляков, – и возьмите мужа за руку.

Вероника так и сделала. И тут прозвучал уже совсем иной голос Светлякова:

– Ракитин! Николай! Слышишь меня?

– Слышу, – отозвался после некоторой паузы муж Вероники, – но очень плохо слышу. Ты далеко. Подойди ближе.

– Уже подошел, – продолжал, не трогаясь с места, психотерапевт. – Я уже совсем рядом.

– Вот теперь хорошо слышу. Ты хочешь спросить?

– Я прошу вспомнить вчерашнюю ночь. Где ты был и что помнишь?

– Все помню. Лес. Берег озера, светает. Рассвет бледный. Палатка. Заглядываю туда. Беру ружье.

– Какое ружье?

– Помповое «Итаке». На ложе – серебряные насечки. В палатке спит человек. Я приставляю ствол ружья к его груди и стреляю.

– Какое ружье? – прошептала пораженная Вероника. – О чем это он?

Светляков даже не посмотрел на нее. Он продолжал спрашивать:

– Вы знаете человека, которого убили?

– Знаю. Это Плаха. То есть Плахотников Юрий Данилович, бывший бандит и убийца. Теперь он член совета директоров моей компании.

– Что он говорит? – прошептала Вероника, пытаясь ладонью остановить бегущие из глаз слезы.

– Назовите число, месяц и место, где вы находитесь.

– Третье августа этого года. Карелия. Тридцать второй километр за Медвежьегорском. Начинает светать.

Светляков посмотрел на Веронику.

– Не надо плакать. Все хорошо.

– Как же хорошо? Третье августа через три дня только! И Плахотников жив.

– И слава богу, что жив. Ваш муж находится в другой реальности, где все идет по-другому, время движется иначе, и совсем другие события происходят. Дадим вашему мужу отдохнуть. Да и вы успокойтесь – ничего страшного не произошло и, надеюсь, не произойдет. Давайте успокоимся, потом позовем сюда адвоката и скажем ему, что пока ничего не вышло. А вообще лучше этим заниматься с утра, на свежую голову.

Вероника кивнула. Погладила ладонь мужа и, наклонившись, поцеловала ее.

В сумочке зазвонил телефон. Пришлось вставать и смотреть, кто вызывает. А вызывала бывшая жена Гасилова. Вероника решила не отвечать. Телефончик перестал пиликать. Ракитина подошла к дверям и выглянула в коридор. Там стояла женщина с тележкой и Перумов.

– Завозите ужин, – махнула рукой Вероника.

Ужинали вдвоем. Алексей Иванович ушел почти сразу, как только признался, что ничего у него не вышло.

– Ну что ж, – вздохнул адвокат, кинув взгляд на закрывшуюся за психотерапевтом дверь, – и на старуху бывает проруха.

Ели молча, но когда Перумов взял стакан с чаем, он все-таки не выдержал.

– Не вышло у него! Вот так просто! Как все прошло, Вероника Сергеевна? Может, вы мне расскажете чуть-чуть подробнее?

– Коля отозвался, но сказал, что далеко и плохо слышит, а Алексей Иванович не стал настаивать.

Может быть, не надо было это говорить, придумывать, словно оправдываясь за незнакомого ей человека, но адвокат успокоился.

– И когда теперь получится?

– Завтра попробуем. Кстати, звонила бывшая жена Гасилова, но я не стала отвечать.

– Это вы напрасно. Вдруг она располагает какой-нибудь полезной для нас информацией? Вы можете ей сами перезвонить?

– Могу, но не хочу. Во-первых, она мне не подруга. Во-вторых, она бывшая жена, с которой у Гасилова не было уже никаких отношений. В-третьих…

Телефон зазвонил опять. И опять это была Гасилова. Вероника посмотрела на адвоката, и тот, догадавшись, чей это вызов, кивнул.

– Але, меня слышно? – спросил женский голос. – Это Жанна Гасилова. Ты меня узнала?

– Узнала.

– Я вот чего звоню. Ты вообще молодец. Я хоть и думала, что ты тварь последняя, но теперь, можно сказать, так не считаю… То есть, что я считаю, тебе, конечно, до лампочки… Так вот, Ракитин твой – молодец! Я только сейчас узнала – мне Лариска Суркис позвонила и со всеми подробностями ввела в курс дела. Вроде того, что отлились… или как там – отплатились волку овечьи слезки. Я, как ты понимаешь, не овца, но так просто говорят… И, конечно, терпеть была не намерена. Я бы сама этого козла своими собственными руками порвала… За все, что он со мной сделал… За то, что почти двадцать лет жизни ему отдала… Слава богу, что детей нет, а то бы они его сами… Но ты меня опередила, то есть твой Ракитин… Он сейчас где, кстати? В тюрьме уже? Тогда ты приезжай ко мне, посидим, вспомним былое… Как раньше было… Ты слышишь?

– Мы с вами раньше никогда нигде не сидели, да и сейчас у меня не то настроение, чтобы сидеть вот так.

– Ты чего, типа того что обиделась? Забудь. Давай, бери такси… Хотя какое такси, у вас же целый парк машин и целый зоопарк водил… Запрягай одного и записывай адрес. У меня есть бутылочка виски, но ты можешь тоже прихватить.

– Сегодня не получится. В другой раз как-нибудь.

– Ну, не хочешь – не надо. На фиг ты нужна мне здесь. Без тебя как-то лучше дышится…

И тут пошли гудки.

– Я все слышал, – сообщил Перумов, – дамочка в дупель пьяная. Так что ничего существенного она сказать не могла.

– Она не для того звонила. Она позлорадствовать хотела и посмеяться надо мной, считая, что Ракитина посадят, а я разорюсь на судах. Но я менее всего сейчас готова говорить о Жанне Гасиловой. Мне хотелось бы, чтобы с мужем все было хорошо, чтобы Алексей Иванович смог помочь ему… Когда Коля очнется, он лучше нас будет знать, что делать дальше.

Глава шестая

Бережная внимательно просматривала подготовленную для нее справку – все, что смогли узнать ее сотрудники о Ракитине, о его фирме, о партнерах, о ближайшем окружении и о жене Ракитина Веронике, теперь лежало стопкой листов с распечатанным на принтере текстом. Чем больше Бережная изучала материалы, тем сильнее ей хотелось позвонить и отказаться от дела, потому что шансов доказать невиновность Ракитина не было вовсе. Если следствие докажет, что Ракитин убил Гасилова, то опровергнуть это, скорее всего, не удастся. Если адвокат предпринимателя уверял, что между убитым и его клиентом были прекрасные партнерские и даже дружеские отношения, то он откровенно лгал.

Николай Николаевич Ракитин пятнадцать лет назад, почти сразу после окончания университета, стал соучредителем предприятия «Раумкрафт», зарегистрированного в Германии и занимающегося производством сухих строительных смесей. Очень скоро немецкая компания вышла на российский рынок с более качественным и более дешевым по сравнению с российскими аналогами товаром. Потом в России были построены несколько заводов, и строительные смеси еще подешевели. Ракитин, который был у немцев младшим партнером, увеличил свою долю в уставном капитале, но все равно пакет принадлежавших ему акций составлял менее двадцати процентов. И хоть уже тогда он был богатым человеком, бизнесом заправляли немецкие партнеры: Генрих Крафт, его жена Урсула Крафт и Вилли Ульраум… Ракитин являлся только членом правления и директором российского представительства компании, которая весь свой бизнес вела именно в России. Так бы оно и продолжалось, но в один день все изменилось. В тот самый день, когда небольшой частный самолет, на котором немецкие учредители летели на встречу с Ракитиным, рухнул на взлетное поле, едва оторвавшись от земли. Проведенное в Германии расследование установило причину аварии – неисправность техники.

Согласно уставу предприятия в случае смерти кого-либо из учредителей все их акции достаются наследникам, а при отсутствии таковых – другим владельцам предприятия. У четы Крафт не было наследников, а старая мать Ульраума сразу передала свою долю Ракитину. После этого размер состояния теперь уже единственного владельца вырос в несколько раз. Вырос настолько, что он в скором времени приобрел пакеты акций нескольких предприятий: строительного треста, кирпичного завода, завода железобетонных изделий, предприятия по добыче и переработке природного камня и крупной риелторской компании. Все эти предприятия уже были связаны с концерном «Раумкрафт» и между собой. Ракитин, купив их акции, лишь собрал несколько фирм в одну, создав мощный строительный холдинг.

Гасилов был совдалельцем строительного треста. Покупка акций его предприятия Ракитиным, как и покупка других предприятий, а также создание мощного холдинга было недружественным поглощением, как оценили сделку специалисты. Ракитин обменял дорогие акции своего концерна на акции более слабых предприятий, которые стоили гораздо дешевле. Обменял по номинальной стоимости. А значит, за одну свою получал несколько чужих акций. После объединения Николай Николаевич для привлечения новых средств в развитие провел еще одну эмиссию, поддержать которую новые партнеры уже не смогли. Беднее они не стали, оборот их предприятий даже значительно вырос, только руководил этими предприятиями уже другой человек. Хотя, может быть, руководили и сами, но владел ими Николай Николаевич Ракитин.

Поначалу в совет директоров нового холдинга вошли тринадцать человек, но не прошло и года, как их осталось семеро. Бывший владелец карьеров, где добывали гранит и щебенку, умер от сердечного приступа… Смерть, вполне возможно, была естественной – человеку накануне исполнилось пятьдесят восемь. Потом двое более молодых партнеров Ракитина решили половить тунца в Индийском океане и попали в шторм, обломки арендованной ими яхты выбросило на остров Нуси Бураха. Ни команды, ни бизнесменов не нашли. Почти сразу после этого четверо компаньонов Ракитина отошли от дел, продали акции концерна и уехали жить за рубеж…

Совет директоров состоял теперь из семи человек. Около года назад один из них – некий Рогожкин – был застрелен при выходе из ночного клуба. Телохранитель сообщил, что выстрел был произведен из проезжавшего мимо автомобиля. Машину нашли через несколько часов: она числилась в угоне, отпечатков пальцев ни на руле, ни на ручках дверей не обнаружили. Тем не менее убийца и заказчик были найдены и осуждены. Как установило следствие, заказ сделала жена Рогожкина, а совершил убийство ее молодой любовник.

Теперь вот Гасилов. Прежде чем заняться бизнесом, он вел другой промысел. Как и остальные члены совета директоров: Клейменов, Ширяев, Суркис, Плахотников… В ту же группировку входил уже упоминавшийся Рогожкин и те, что погибли возле острова Нуси Бураха… Только Ракитин никогда бандитскими делами не занимался.

Вера читала и пыталась понять, как человек, окончивший экономический факультет, – обычный выпускник, каких тысячи, – смог выйти на немецких бизнесменов, предложить им какую-то программу, убедить вложить деньги, смог приумножить эти вложения и заработать сам. А потом он берет в долю «авторитетных» бизнесменов, которые по сути своей не стали бы с ним считаться, но Николай Николаевич не только подчинил их себе, но делал все, что считал нужным делать. Значит, его крышует кто-то более серьезный, чем все эти пацаны.

Вера набрала номер следователя Евдокимова.

– Ваня, есть что-нибудь интересное по нашему делу?

– Кое-что есть, но я готов обменяться информацией, только если и у тебя есть что-нибудь стоящее.

– Ничего пока нарыть не успела, зато есть вопрос. У Ракитина службу безопасности возглавляет некто Рубцов. Что о нем известно?

В трубке послышались какие-то звуки, похожие на смех. А потом раздался веселый голос Евдокимова:

– Тебе повезло, потому что я знаю про него почти все. Я ведь когда-то начинал в Приморском районе, а Вениамин Рубцов руководил там убойным отделом. Ему и тридцати не было, но он резвый был очень. Однажды его со службы даже выперли, однако через день обратно взяли. Хотя прокол у него случился серьезный. Он пришел со своим опером из убойного на квартиру предполагаемого грабителя и убийцы. Решили засаду устроить. Прихватили с собой еще третьего, но уже из другого отдела. Взяли с собой бутылочку водочки, как полагается. Выпили. Жена подозреваемого закуску выставила, а потом еще подружку позвала. Та пришла и еще пару бутылок прихватила. Ночью решили дежурить посменно. И вот просыпается в темноте Рубцов, выходит на кухню, а напарника нет – тот с подругой хозяйки в ванной комнате занимается более важными делами. Рубцов дверь ногой выбил и приятелю вломил, тот обиделся, решил домой уйти. Ушел, но тут же вернулся, сказал, что стоявшая во дворе их дежурная машина пропала. Вспомнили о третьем, а того и след простыл, и ключей от машины тоже нет… Короче, никого им тогда задержать не удалось, да еще машину потеряли с опером из уголовного розыска. Того, правда, под Воронежем задержали, он ехал в Таганрог к маме – давно не виделись. Парень он молодой был, в отделение пришел недавно, еще не сдал экзамены на оружие, и потом ему вместо штатного «ПМ» выдали автомат… С «АКМом» он и уехал в Таганрог. Короче говоря, погнали со службы Рубцова, а он за сутки вычислил, где находится на самом деле подозреваемый. И взял его сам, да не одного, а с другими такими же грабителями – они как раз собирались машину инкассаторов брать.

– Я слышала эту историю. Думала, выдумка.

– Нет, чистая правда. Когда его поперли, он отследил жену подозреваемого, которая тогда закуску им выставляла. Прижал ее… Ладно, хватит уже про Рубцова, которого подчиненные называли просто Веня, еще много чего можно рассказать, но это не главное. У меня есть кое-что весьма существенное в свете всего произошедшего. На этот раз про Веронику Ракитину. Как выяснилось, у нее до замужества была длительная связь с Георгием Исаевичем Гасиловым, которого в узком кругу называли Горик. Почти год или, может, больше она с ним сожительствовала. Была у него референтом или офис-менеджером, а потом уже перебралась к Ракитину.

– Ты хочешь сказать, что у Николая Николаевича была еще одна причина для убийства – ревность?

– Не знаю. Но он человек непонятный. Лично знаком с руководством города и с полицейским начальством. Его даже хотели включить в состав общественного совета при ГУВД, но он отказался от этого предложения. Я так думаю, что не дадут нам его посадить. Его связи, деньги опять же. Признают невменяемым и отправят лечиться куда-нибудь, например в Швейцарию.

– Такое возможно?

– За деньги все возможно. По моим данным, Вероника с ее адвокатом уже встречалась с психиатром. Содержание их разговора мне неизвестно, но предположить можно, на какую интересующую их тему они беседовали и о чем просили известного специалиста. Думаю, договорятся. Но вот все знакомые, все коллеги, партеры по бизнесу… Короче, все-все-все отмечают, что Ракитин – очень разумный, спокойный, хотя порой и жесткий, но все равно душа любой компании.

– Трудно представить жесткого человека, который был бы душой любой компании.

– Это смотря какая компания собирается. Наши с тобой достоинства в их кругах никого бы не заинтересовали, – заметил Евдокимов. – Кстати, я планирую еще раз встретиться с Вероникой Сергеевной и поговорить с ней. Девушка вроде разумная, обаятельная, неглупая. Конечно, она не будет свидетельствовать против мужа, но если предположить невозможное, что Гасилова зарубил не Ракитин, – то… Однако любовный треугольник в любом случае налицо, как говорится. Что вообще связывало образованную и неглупую девушку с Гасиловым, у которого, мягко говоря, темное прошлое?

– Я в курсе его прошлого, – ответила Вера. – Но на твоем месте я бы еще раз опросила главного свидетеля обвинения. Ведь ты выстраиваешь версию, исходя лишь из его показаний…

Они пообщались еще некоторое время, Евдокимов осторожно поинтересовался размерами гонорара, который пообещала жена Ракитина, но тут же сказал, что не хочет этого знать, а то расстроится, потому что у него кредит за квартиру еще не полностью выплачен. И сразу добавил, что та квартира как раз в доме, который построила корпорация Ракитина.

– Плохой дом? – поинтересовалась Бережная.

– Хороший, но банк, в котором взял ипотеку, плохой.

– Тогда зачем тебе копать под Ракитина? Посади лучше плохих банкиров.

– Мысль, конечно, интересная.

На этом разговор и закончился. Пустой разговор, если не считать того, что следователь рассказал о старой связи Гасилова с Вероникой Ракитиной. Эта информация может включить в число подозреваемых и жену олигарха. Хотя прямых улик против самого Ракитина пока вполне хватает. Но это пока, поскольку Бережная уже поручила своему сотруднику отыскать в доме Гасилова того самого охранника, который утверждал, что на «Бентли» приезжал именно Ракитин. Теперь Вера ждала звонка.

За окном начало смеркаться, потом небо потемнело, и начали вспыхивать звезды. Бережная уже не читала переданные ей материалы и не пыталась найти в компьютере что-то еще неизвестное. Узнала лишь, что в сфере интересов Ракитина находится еще дорожное строительство и переработка бытовых отходов.

Смотрела другие городские новости, но самой главной и широко обсуждаемой все равно оставалась тема убийства крупного предпринимателя и то, что полиция рассматривает несколько версий.

Наконец раздался звонок. Сотрудник доложил, что только-только освободился. Он, якобы в поисках работы, попытался проникнуть на территорию резиденции Гасилова, но там действовала оперативно-следственная бригада. И все же удалось поговорить с руководителем небольшой охранной фирмы, которая охраняла дом. Сотрудник агентства «ВЕРА» представился лицензированным специалистом с правом ношения оружия, ищущим теперь любую работу по своему профилю, даже самую опасную и рискованную. Но ему ответили, что здесь уже никто не нужен, хотя номер его телефона все же записали и пообещали в случае чего связаться. Люди, охранявшие дом Гасилова, а их было всего четверо, проживали в двухкомнатном домике на территории. Постоянно дежурили по двое. А в ночь накануне бодрствовал всего один из них, потому что его напарник будто бы решил прилечь на полчасика, тем более что хозяин крайне редко по ночам проверял несение вахты. Того, кто впустил на территорию машину Ракитина, следователи опрашивали долго. И Петру – сотруднику «ВЕРЫ» – за это время удалось про этого охранника кое-что узнать. Тот работал на этом месте около месяца, и коллеги по охранному бизнесу о нем ничего особенного сказать не смогли: сообщили, что некурящий, но пивко иногда пьет. А главное, что теперь, после случившегося, парень уже заявил, что полагающиеся ему две недели отработки брать не собирается, а хотел бы поскорее уехать, пусть даже с потерей вознаграждения.

– Но это не все, это так, вступление, – наконец сообщил Петр. – Я поджидал в машине в двухстах метрах от дома Гасилова и все-таки дождался того охранника. Фамилия его Мешков. Он попросил подбросить его на машине до города – до первой же станции метро. Так что почти час ехали вместе. Он и в самом деле неразговорчив, но когда я представился коллегой, ищущим работу, сразу сказал, что в этих делах ничего не смыслит и посодействовать не может, а вообще он типа того, что электрик. Почти подъехали к метро, когда ему кто-то позвонил – очевидно, начальство выразило недовольство внезапным исчезновением охранника. Он отвечал достаточно грубо, из чего можно сделать вывод, что вряд ли он туда вернется. Вообще парню немногим за тридцать, для обычного сторожа держится слишком уверенно… А теперь основной результат моей поездки. Я сказал Мешкову, что где-то посеял свой мобильник, возможно, он в машине, и попросил у него аппарат, чтобы по звонку определить. Не сразу, но он клюнул. Протянул мне свой аппарат – не из дешевых, если честно. Я набрал номер своего телефона, который лежал у меня кармане, поставленный на беззвучный режим. Так что запишите номер этого самого охранника Мешкова и проверьте все его входящие-исходящие за последнее время. Если я нужен, могу подъехать.

– Отдыхай, – отпустила его Вера, – завтра к восьми будь в офисе. Я думаю, тогда уже будет ясно, чем станем заниматься.

И тут же перезвонила Евдокимову, спросила, имеется ли у охраны дома Гасилова журнал учета всех въезжающих на территорию автомашин.

– Есть такой журнальчик, – ответил следователь, – там даже указаны номера авто, которые можно не досматривать. Именно поэтому «Бентли» Ракитина так легко пустили на территорию.

– А вы проверили по журналу, когда Ракитин приезжал не на своей машине до того?

– Разумеется, проверили – в конце мая.

– А тогда подумай, как охранник Мешков, прослуживший при доме Гасилова менее месяца, мог с уверенностью утверждать, что за рулем был именно Ракитин, если он его в глаза никогда не видел?

– Я как-то не подумал об этом, – признался Евдокимов.

Зря, конечно, она дала следователю ниточку. Такие вопросы надо задавать свидетелю во время судебного заседания. Но, с другой стороны, Ваня Евдокимов тоже не чужой человек. К утру она уже получила распечатку всех номеров, с которых звонили на номер охранника Мешкова и на которые он звонил сам. Список был небольшим. И один из этих номеров принадлежал человеку, который никаким образом не мог быть приятелем простого сторожа у ворот.

Глава седьмая

Утром в палату заглянул Виктор Викторович – главный врач.

– Никаких изменений? – поинтересовался он.

– Не знаю, – ответила Вероника. – Иногда мне кажется, что он все слышит и все понимает, знает, где находится, что с ним и кто рядом. Смотрю на него, вижу, как он дышит, вижу, как дрожат его ресницы, жду, когда он откроет глаза и скажет мне, что это розыгрыш…

– Скорее бы, – отозвался главврач. – Но в его положении сейчас лучше лежать вот так, как он лежит, никак не проявлять свое настоящее состояние, все понимать и притворяться спящим. Я в детстве очень любил фантастику, и любимой моей книгой был роман «Когда спящий проснется». Теперь, разумеется, едва помню его содержание, но там все наверняка закончилось хеппи-эндом. Герой проснулся и победил всех своих врагов.

– Когда придет Алексей Иванович?

Виктор Викторович посмотрел на стену, где под потолком висели круглые часы.

– Думаю, что он уже поднимается на лифте. Светляков никогда не опаздывает, уж поверьте мне.

Он оказался прав: не прошло и пяти минут, как в дверь постучали.

– Заходите, Алексей Иванович, – крикнула Вероника, – мы ждем вас!

Он пришел в том же костюме, что и накануне, другими были только рубашка и галстук. Светляков ополоснул ладони в настенном умывальнике, может, машинально – по старой врачебной привычке, а может, потому что касался пальцами кнопок больничного лифта. Накануне он этого не делал. И, вытирая руки полотенцем, произнес:

– Я целый вечер размышлял, что мне помешало вчера. И до сих пор не могу понять. Возможны два варианта. Или вашего мужа закодировали, но как ему могли внушить столько информации о княжеском роде Лукомских? Я вчера вечером проверил по компьютеру – все, что говорил Николай Николаевич, истинная правда. Род Лукомских – старинный. В основном все его представители были военными. Хотя и один композитор все же имеется… Я бы побеседовал об этом с вашим мужем, но боюсь, что остановиться не сможем. А вам ведь нужно, чтобы он снова стал Ракитиным.

– Вы сказали, что возможны два варианта введения его в это состояние, – напомнила Вера. – Какой второй?

– Медикаментозный. Ему могли ввести какой-то препарат, как при медикаментозном сне. Трудно сказать, что использовали: жировые эмульсии бензодиазепина, барбитурат… Но это легко проверить. Потом, перед введением таких препаратов несколько часов нельзя принимать пищу и даже пить простую воду. Алкоголь исключен в первую очередь, потому что последствия в таком случае могут быть непредсказуемыми – в том числе именно такие, как мы имеем сейчас. Подобных препаратов сейчас много, и не все мне известны, но это не так важно, что именно ему ввели и вводили ли вообще. Может, ввели что-то, что уже определить невозможно. Но в любом случае я постараюсь, чтобы это все скорее закончилось.

Он посмотрел на Веру, словно ожидая ее согласия на свои дальнейшие действия.

– А как это у вас получается? – спросила она. – Как вообще вы этому научились?

– Как получается, не знаю. А началось все в плену. Контуженным попал в плен. Те, кто захватил меня, увидели мои петлицы и, поняв, что я врач, таскались со мной. Голова болела страшно. Промедол едва помогал, но они его для меня жалели. А мне вдруг видения стали приходить. Не видения даже, а не пойми что. Беседует со мной кто-либо, а я вижу перед собой совсем иного человека. Со мной говорит мужчина, я слышу его голос, а вижу женщину. Потом как-то операцию одному полевому командиру делал. Надо бы общий наркоз, но там же анестезиологов нет. Да и препаратов тоже. Так я под местным, хотя знаю, что оперируемый все равно не жилец – и ранение тяжелое, и вообще он вряд ли переживет болевой шок. Заговорил с ним. Говорю, вспомните самый прекрасный день своей жизни, рассказывайте, а я начну операцию… И он вдруг начал говорить о совсем другом человеке, который родился, женился, народил восьмерых детей, а потом умер в возрасте ста четырех лет. Рядом люди были, которые наблюдали за операцией. Они так перепугались! Смотрят на меня с ужасом, думают – шайтан перед ними. Но у меня к тому времени врачебная репутация была уже безупречная. Потом я еще раз попробовал это сделать, получилось. И решил развивать этот дар, раз он есть, раз уж он мне дан. Не случайно же дан – может, именно в этом теперь мое призвание. А полевым хирургом стал к тому времени и в самом деле неплохим. Практика большая была… Ладно, приступим…

Вероника опустилась на стул возле кровати мужа, взяла его за руку.

Алексей Иванович встал с другой стороны больничной койки, а Виктор Викторович решил наблюдать со стороны.

– Николай Николаевич, – негромко позвал Светляков, – вы слышите меня?

Ракитин молчал.

– Николай Николаевич!

– Слышу, – наконец устало отозвался муж Вероники.

– Мы хотели бы поговорить о событиях прошлой, то есть уже позапрошлой ночи.

– А разве я вам не все сообщил?

– Вы ошиблись датой.

Ракитин долго не отвечал, наконец произнес:

– Спрашивайте, чего уж там.

– Итак, позапрошлая ночь. Час по полуночи. Что вы видите перед собой?

– Окраина города. Длинная улица, вдоль которой проходит железная дорога. Медленно двигается состав. Шестьдесят четыре цистерны модели 1547 для перевозки светлых нефтепродуктов.

– Зачем вы пришли сюда?

– За моей спиной девятиэтажный блочный дом. Подхожу к последнему подъезду, вхожу внутрь дома, пешком поднимаюсь на девятый этаж. Открываю окно на площадке между восьмым и девятым. Квартира справа от лестницы – три шага от ступенек. Подхожу к двери и прислушиваюсь. В глубине квартиры в душевой кабине моется девушка. Зовут ее Людмила Малинкина. Но всем она представляется Миланой. Еще там мужчина, который наблюдает за процессом через открытую дверь ванной комнаты. В руках у мужчины стакан виски со льдом. Я звоню в дверь, потом еще и еще. Мужчина подходит к двери и грубо спрашивает, по какому праву кто-то мешает ему отдыхать. Представляюсь соседом снизу и говорю, что они меня заливают. У меня, дескать, с потолка ванной хлещет вода. Говорю: «Если ты, козел, не откроешь, я выломаю дверь, а потом все ребра тебе пересчитаю!» Мужчина открывает дверь и бросается на меня. Бью ему в печень, потом еще раз в солнечное сплетение. Поднимаю его, задыхающегося от боли, и несу по лестнице вниз на один пролет. Окно открыто, и я выбрасываю из него мужчину. Спускаюсь на лифте и ухожу дворами.

– Когда это было?

– Позапрошлой ночью. Третьего августа.

– Вам знаком этот мужчина?

– Более чем. Это Боря Суркис. Погоняло Сурок. Вор и мошенник. Начинал с того, что по нескольку раз продавал квартиры в строящихся домах. Фигурант нескольких уголовных дел, которые закрывались по статьям 24 и 25 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Закрывались за небольшие, по мнению Суркиса, взятки.

– Как называется улица? – совсем тихо спросил Светляков.

– Улица Руставели, последний дом, последняя парадная, последний этаж. Квартира двухкомнатная. Суркис снимает ее для своей любовницы Людмилы Малинкиной, которая просит называть ее Миланой.

– Все, спасибо. Больше не надо ничего говорить.

Вероника сидела потрясенная. Похоже было, что и Светляков расстроился. Виктор Викторович посмотрел на него.

– Леша, ты что, квалификацию потерял?

Светляков пожал плечами и обернулся к Веронике:

– Если честно, со мной такое впервые. Очевидно, нужен более длительный сеанс, и необходимо тщательно подобрать вопросы. Мы беседуем на тему, которая для вашего мужа явно неприятна. И его сознание сопротивляется. Возможно, всплывают какие-то его мысли, планы, мечты, не реализованные, потому что они преступны. Сознание сопротивляется этим мыслям, но они сладостны, они гложут его, и то, что он тщательно скрывал, вырывается теперь наружу. В следующий раз поговорим о чем-то другом. О том, что для вашей семьи памятно и дорого. О дне свадьбы, например, или о дне вашего знакомства. Это возможно?

– Вероятно, но лучше о чем-нибудь забытом им, но связанным с ним неотрывно – с тем, что сделало его Николаем Ракитиным, – подсказал Виктор Викторович. – Например, поговорим о дне его рождения.

Светляков покачал головой.

– Это очень опасная тема…

В дверь постучали, и в палату заглянул заведующий отделением. Он поманил пальцем главного врача, и когда Виктор Викторович поднялся, сказал:

– На пару минут.

Главврач вышел, а Алексей Иванович продолжил:

– Тема опасная. Может быть, даже вообще запретная, потому что между днем смерти в прошлой жизни и появлением на свет в этой – весьма тонкая грань, прозрачная пелена, неосязаемая нашими органами чувств; занавес, сквозь который можно легко проскользнуть и внезапно исчезнуть из нашего настоящего на веки вечные. У каждого в жизни есть черные дни. Но некоторые люди именно в таких днях черпают для себя силу. Вот я, например, в свое время стал жертвой мошенников. Жить не хотелось. Но моя смерть принесла бы невероятные страдания моим близким. И тем не менее. Я уже решился, но потом встретил паренька, который жил в нашем дворе. Я не был с ним знаком, не знал имени – только в лицо, даже не здоровался, ведь он не из моего дома, к тому же младше. Я сказал «встретил»? Это не так – парнишка сам позвонил в мою дверь. Вошел, сказал, что близкие соседи роднее, чем дальние родственники, он знает о моих проблемах, а потому решил помочь. И тут же предложил мне ту сумму, которая как раз была мне необходима. Я отказывался, но он сказал, что это в долг. А отдать я могу, когда заработаю. Я вернул ему всю сумму менее чем через год, потому что уже практиковал как психотерапевт. И только потом узнал, что молоденький сосед ради меня заложил квартиру. Вот такие порой встречаются люди…

– Знаете, где сейчас тот молодой человек?

– Понятия не имею. Вероятно, где-то далеко.

– Но как это возможно, чтобы вас обманули мошенники? Ведь вы видите человека насквозь.

– К сожалению, я тогда не пытался использовать свои способности в обыденной жизни, да и сейчас четко разделяю обычное общение и необходимое взаимодействие с пациентом. К тому же покупкой квартиры занимался не я, а моя жена.

Вернулся Виктор Викторович.

– Что-то очень важное? – спросила его Вероника.

– Ерунда, – отмахнулся главный врач. – Как всегда, не хватает санитарок, и вот заведующий отделением узнал, что в отдел кадров пришла женщина, которая хочет устроиться как раз на эту работу. Распорядился, чтобы я направил ее именно сюда. Глупость, одним словом. Это в его силах – просто попросить отдел кадров. Никто ему не откажет. Кроме того, хочу предупредить, что в конце коридора видел спешащего к нам господина полицейского.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянул следователь Евдокимов.

– Вы позволите?

Он вошел и удивился:

– О, сколько здесь посетителей, а ведь я просил никого сюда не пускать!

Последнее было обращено к полицейскому, сидящему в коридоре у дверей.

– Дак это… чего-то не понял я… – начал оправдываться тот. – Врачи же это. Им ведь лечить надо больного.

– Это уже не больной, а подследственный. Вчера вечером было возбуждено дело. Кроме того, тут еще девушка, которая к больнице не имеет никакого отношения.

– Так это сиделка. Сиделке ведь можно.

Полицейский тоже заглянул в палату и неумело изобразил удивление.

– Вроде нету посторонних.

– Значит, так, – обратился к нему следователь Евдокимов. – Слушай меня, оборотень в погонах. Свяжись со своим начальством и скажи, чтобы тебя немедленно заменили.

Следователь Евдокимов прикрыл дверь и посмотрел на Веронику.

– Мне очень надо с вами поговорить, ищу вас, звоню, а вы отключили свой телефон.

– Разрядился, – соврала Ракитина. – Я не скрываюсь от вас. Даже наоборот.

Следователь посмотрел на главного врача.

– Виктор Викторович, вам я не могу запретить, но тут еще один человек.

– Это психотерапевт, которого я пригласил в качестве эксперта.

– Мне хорошо известно, кто это. Давайте-ка, займитесь традиционной медициной. Если у вас нет своих специалистов, пригласите кого-нибудь из специализированных клиник. А вообще экспертов будем приводить мы – тех, которым безоговорочно доверяем.

– Так мне уйти? – спросил Светляков.

– И как можно скорее, чтобы к вам не было дополнительных вопросов.

Алексей Иванович подошел к постели мужа Вероники и, наклонившись над ним, произнес:

– Николай Николаевич, я ухожу, но обязательно вернусь. Вы уж тут не скучайте без меня.

Ракитин молчал.

Светляков попрощался с Вероникой, кивнул главврачу и вышел.

– Виктор Викторович, – обратился следователь к главному врачу, – у вас найдется помещение, где я смогу без посторонних пообщаться с госпожой Ракитиной?

– В моем кабинете, пожалуйста.

Следователь показал на дверь, предлагая всем выйти. Вероника поцеловала мужа и направилась к выходу.

– Сумочку не забудьте, – напомнил ей следователь, – и телефон обязательно, хоть он и разряжен.

Главврач распорядился, чтобы в его кабинет принесли чай и бутерброды, а когда все это было доставлено, удалился. И только после его ухода следователь Евдокимов начал разговор:

– Как вы уже слышали, возбуждено дело. Ничего другого мы и не ждали – смерть Гасилова носит криминальный характер. Подозреваемый пока один – это ваш муж. Улик против него выше крыши, я бы рад, конечно, чтобы это было не так. Но поймите…

– Почему мне нельзя находиться рядом с ним? – не дала ему договорить Вероника.

– Таковы правила. Ни родственников, ни посторонних, ни, упаси боже, журналистов. А вы еще привели господина психотерапевта.

– Это Виктор Викторович его пригласил.

– С ним поговорим об этом отдельно. Дело в том, что господин Светляков – личность насколько известная, настолько же и противоречивая, мягко говоря. Многие считают его чуть ли не Вангой в брюках. Но отрицательных отзывов не меньше, чем положительных. Просто это тщательным образом стараются скрыть. Многие вообще считают его шарлатаном. Циркачом, если хотите. Кстати, совсем недавно комиссия по лженауке, такая существует, если вам известно, так вот, эта комиссия обратила внимание на его деятельность. Были просмотрены видеодокументы, где запечатлены его сеансы. На заседании комиссии присутствовал известный артист-иллюзионист, который несколько десятилетий работает в цирке, так он прямо заявил, что уважаемый всеми экстрасенс – не только гипнотизер, но еще действует как талантливый чревовещатель, который сам задает вопросы и сам же на них отвечает, предварительно введя пациента в транс. А что отдельные больные якобы излечиваются, так этому есть объяснение. Некоторые, вполне возможно, не были психически больными, а находились в состоянии глубочайшего стресса, и внушение, которым Светляков несомненно владеет, действительно помогло им успокоиться. Некоторые так называемые «больные» были специально подготовлены для видеосъемок – их можно назвать участниками игры, которую придумал Светляков. Поверьте мне, он живет этим, и неплохо живет. Алексей Иванович – очень и очень обеспеченный человек.

– Он не просил с меня никаких денег.

– Значит, молодец – так, по-вашему?

– Он и в самом деле даже не заикался о гонораре.

Евдокимов усмехнулся.

– А теперь представьте, что благодаря уходу, благодаря лекарствам, заботам врачей ваш муж приходит в себя… Он головой ударился, ну и отключился – с кем не бывает? И вот Николай Николаевич приходит в сознание. Неужели вы не отблагодарите господина Светлякова материально, когда он вам скажет, что справился со своей миссией? Вы ведь очень и очень богатая женщина. Понимаете меня?

– Понимаю.

– Это хорошо. Вы вдумайтесь. Светляков наверняка приходит сюда не в первый раз. А где результаты? Так он будет приходить столько, сколько потребуется. Будет напрягаться, уставать, гореть на работе, и в один прекрасный момент…

– Но Виктор Викторович…

– Что – Виктор Викторович? Вы хотите сказать, что это он, уважаемый главный врач, его привел? А главврач не может полагаться на помощь аферистов? Так наш пышущий здоровьем главврач наверняка в доле! Вы дадите Алексею Ивановичу гонорар – тысяч двадцать-тридцать, а может, и пятьдесят тысяч евро… Для вас это гроши, здоровье мужа стоит дороже. Разделят ли они эту сумму пополам, или Виктор Викторович получит свои тридцать… тридцать процентов – неважно. Это все равно огромные деньги для любого нормального человека.

Следователь сделал глоток из чашки и вернул ее на стол.

– Но я не об этом. Я о деле хочу поговорить. Просто посмотрел историю взаимодействия Николая Николаевича с его бизнес-партнерами. И выяснилось, что очень и очень многие из них погибают. Вам это известно?

– Конечно. Но так совпало – никто ведь не знает, где и когда он…

– Вы мне еще скажите, что бизнес – суровая вещь, у бизнеса жестокие законы…

– Я не это имела в виду.

– Я вас услышал. Так вот, вы знакомы с Ракитиным не так давно и, вероятно, не осведомлены, как в его руках оказались такие активы. У него ведь были партнеры в Германии. Так вот они в один прекрасный… я не так выразился – в один неудачный для них день…

– Я была знакома и с Генрихом Крауфтом и с Вилли Ульраумом…

– Как?

Судя по всему, следователь не ожидал такого поворота.

– Я училась в университете, а в свободное время – в основном в летние месяцы – подрабатывала в одном агентстве, которое занималось переводами, обслуживала гидом-переводчиком группы туристов или частных клиентов. И однажды мне предложили сопровождать по городу некую даму из Германии. Это была Урсула Крафт. У нее был бизнес в Германии – как раз сухие смеси. Они уже тогда пришли в Россию в качестве экспортеров, и дела двинулись вполне хорошо. Ее муж со своим партнером прилетели в наш город по делам, и она с ними, чтобы осмотреть город, походить по музеям. Попросила в агентстве гида, хорошо владеющего немецким, желательно приятную и воспитанную девушку. Выбор пал на меня. Дело в том, что и Генриху, и Вилли переводчики вообще не требовались. Оба они из семей поволжских немцев, которых в начале Великой Отечественной переселили в Казахстан. Вилли, когда он проживал в СССР, звали Владимиром, Генриха – Геннадием. Они были знакомы с раннего детства. Правда, потом Геннадий со своей мамой перебрался в Петербург. Он даже поступил в университет, а Владимир прилетел сюда уже для сдачи вступительных экзаменов и поселился в квартире Гены и его мамы. Родители Владимира к тому времени перебрались в Фатерланд, а потом уж они переманили туда и мать Геннадия… Во время учебы они оба познакомились с моим мужем.

– Вы знаете обстоятельства их знакомства?

– Конечно. Оба они на первом курсе для занятий физической культурой записались в секцию бокса, где Коля, будучи таким же студентом, подрабатывал тренером.

– Так ваш муж боксер?

– Был мастером спорта. Там они в секции и сдружились. Потом, когда его друзья переехали в Германию, связь не оборвалась. Геннадий, ставший Генрихом, сдружился с Урсулой, которая была старше его на десять лет, и женился на ней. Ульраум же по протекции жены друга устроился работать в «Дрезденер-банк», где у нее были друзья, и он же помог новой компании получить первый кредит, который дал возможность развернуться российскому представительству. А потом уж пошло– поехало.

– До того ваш муж занимался бизнесом?

– Еще как! Еще студентом пригонял машины из Германии и перепродавал, но это была мелочовка. Потом в Германии и Чехии случилось большое наводнение. Под водой оказались тысячи машин, владельцы получили страховки и свои автомобили отправили на свалку. Но за место на свалке или же за утилизацию надо было платить. А тут появляется молодой русский, хорошо говорящий по-немецки, и предлагает эти машины купить. Была придумана какая-то хитрая и, вероятно, законная схема. Машины, как поврежденные или как запчасти, перегонялись в Литву, там восстанавливались, на них оформляли документы и гнали в Россию. А ведь большинство автомобилей особенно не пострадали. Поначалу в салонах немного попахивало тиной, но запах за три или четыре месяца выветривался, после чего автомобили продавались по цене немного ниже рыночной. Многие автосалоны в стране ими торговали.

– Это были законные операции?

– По немецким законам не знаю, у них за махинации со страховкой судят строго, но раз никто не был осужден, значит, все чисто было. А наше законодательство вы знаете лучше меня.

– И сколько автомобилей было таким образом продано?

– Несколько сотен. Может быть, тысяча или даже больше, но это были авто престижных марок и моделей. Я знаю, что с каждой машины муж имел от пяти до десяти тысяч долларов чистого дохода. А сколько получали другие, его не интересовало.

– Это муж поделился с вами такой информацией?

– Нет, мы ни разу не говорили с ним на эту тему…

– Гасилов рассказал?

Вероника напряглась. И начала краснеть.

– Почему вы задали этот вопрос? – спросила она.

– Вы же у него работали, насколько мне известно. Кто вас к нему устроил?

– Урсула Крафт. Она хотела познакомить меня с Ракитиным. Попросила его взять меня переводчиком, а он ответил, что и сам неплохо говорит по-немецки. Потом Урсула на встрече будущих компаньонов предложила то же самое Гасилову, и он сразу согласился.

– Какое впечатление произвел на вас Ракитин, когда вы познакомились?

– Позвольте не отвечать.

– Не отвечайте, если не нравится вопрос.

Вероника задумалась и ответила, глядя мимо Евдокимова:

– Я полюбила его сразу, с первого взгляда. Когда Урсула попросила за меня, я молила бога, чтобы Коля согласился, а он отказал. Всю ночь я рыдала, хотя это вряд ли вас трогает.

Теперь она уже посмотрела на следователя, но тот отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом. И тут же произнес:

– Меня трогает другое – то, что последовало за этим. Ведь вы устроились у Гасилова? Не нравится вопрос? Можете не отвечать.

– А какого ответа вы ждете? Вы же все и так знаете.

Она замолчала, но уже уверенно смотрела на Евдокимова.

– Давайте лучше о деле, – предложила Вероника. – То, что случилось со мной, в прошлом и забыто. Я теперь думаю о муже.

Следователь молчал.

– Хорошо, – кивнула Вероника. – Только ради того, чтобы закрыть тему окончательно. У Гасилова я числилась референтом-переводчиком: переводила немецкие документы, сертификаты на продукцию, говорила по телефону с поставщиками, иногда кто-то из Германии приезжал, и я обеспечивала прием и переговоры. Гасилов сразу начал оказывать мне знаки внимания, а я ждала, когда к нам в офис заглянет Ракитин. Но он приезжал очень и очень редко. Был со мной вежлив, и только. Потом тяжело заболела мама. Я положила ее в больницу на обследование, и сразу выяснилось, что у нее неоперабельная опухоль мозга. То есть не операбельная в нашей стране. Я позвонила Урсуле, отправила ей медицинские документы, историю болезни мамы. Она договорилась с клиникой в Бременхавене, сказала, что операция стоит дорого, но она решила вопрос по минимуму – пятьдесят тысяч евро и какие-то еще деньги на реабилитационный период. Для меня пятьдесят тысяч были запредельной суммой. Взять их было неоткуда, разве что квартиру нашу продать… А ведь еще и реабилитация… Гасилов от кого-то узнал о моей проблеме и вызвал меня в кабинет. Сразу сказал, что даст эти деньги, но взамен я должна… Ну, вы поняли…

Вероника замолчала, взглянула на следователя Евдокимова, но тот по-прежнему смотрел мимо нее.

– Отвезла маму в Германию, положила в клинику, – продолжила Ракитина, – там все сделали. Потом мы выписались, пожили какое-то время на берегу моря, в домике Урсулы под Хейлигендаммом. Вернулись домой, и через полгода мама умерла. Там ведь, в Германии, тоже не боги. А Гасилов уже пользовался моим обещанием. Конечно, об этом очень скоро узнала его жена, стала закатывать ему скандалы, приезжала в офис и набрасывалась на меня… Жить не хотелось. Но это и Гасилову, видать, надоело. Как-то он повез меня к своему дружку Рогожкину… Тот устраивал вечеринку. И, напившись, Гасилов решил меня ему подарить, потому что тот давно уже ко мне подбирался. В моем присутствии они ударили по рукам. Но это услышал случайно заехавший туда Ракитин. Подошел, взял меня за плечо и повел к выходу, сказав, что я больше у Гасилова не работаю… Георгий Исаевич промолчал, а Рогожкин попытался Колю остановить. После единственного удара Рогожкин перелетел через высокий каменный мангал и застыл в отключке, на него сыпались раскаленные угли… А я уже бежала за Ракитиным.

– Рогожкин был тоже в совете директоров?

Вероника кивнула.

– Никто потом Ракитину и слова не сказал, как будто ничего не случилось. Но Коля привез меня не к себе домой, на что я глупо надеялась, а в свой офис, выделил кабинет и сказал, что теперь ко мне никто здесь не прикоснется, слова плохого не скажет и не посмотрит косо…

Следователь заглянул в пустую чашку и произнес:

– Дальше можете не рассказывать. Только ответьте: оставались ли у Ракитина какие-то обиды на Гасилова, Рогожкина, на кого-то еще?

– Не знаю, скорее всего, он относился к ним так же, как прежде, – с некоторым презрением.

– А почему тогда он с ними работал?

– Он привлек их бизнесы и создал крупную корпорацию. Николай Николаевич мог бы оставить их ни с чем, просто отобрать все, чем они владели. Но он так не может. Он порядочный человек.

– Но Гасилов-то убит. И Рогожкин тоже. А ведь были и другие.

– А при чем тут мой муж? Кто-то убил Гасилова, покушались и на моего мужа – я не верю, что он так просто мог проехать мимо моста.

– В жизни случается всякое. Не вы ли несколько минут назад уверяли меня, что никто не знает, где и когда… Я вам не враг. Разве не я познакомил вас с Верой Бережной? Как вы думаете, зачем? Если вам кажется, что лишь для того, чтобы Вера отняла у вас всякую надежду на невиновность Ракитина, то ошибаетесь… Сейчас мы с вами…

В кармане его пиджака зазвонил телефон. Следователь достал аппарат и посмотрел на номер.

– Что еще? Я тут…

Внезапно выражение его лица изменилось.

– Вы уверены? Сейчас приеду.

Он поднялся.

– Не получилось поговорить.

Евдокимов посмотрел на дверь, словно пытаясь определить, не стоит ли кто за ней.

– Значит, так. Можете вернуться в палату к мужу. Только свой телефон отдайте мне. Если в вашей сумочке есть оружие – пистолет или какие-нибудь средства самозащиты: электрошокер, газовый баллончик, – все отдайте мне.

Вероника достала из сумочки телефон, показала следователю, что внутри нет ничего запрещенного. После чего вынула из своего аппарата сим-карту и спрятала ее в сумочке. Протянула телефон следователю.

– Так я могу идти?

– Конечно. Только учтите, что новый охранник будет проверять каждого входящего на предмет проноса в палату запрещенных предметов. Вы уже знаете, о каких предметах я говорю. Кроме того, будет обыскивать и вас. Вы уж извините – таков порядок. Всякие посещения запрещены, в первую очередь для Светлякова.

– А если я добьюсь его официального визита?

– Добьетесь – тогда ладно. Но я категорически не советую его принимать – ни в палате, ни дома. Можете считать, что Алексей Иванович мне лично не нравится.

Глава восьмая

Утром Бережная собрала в своем кабинете всех, кому поручила заниматься делом Ракитина.

– Давайте разберемся, что мы имеем и что хотели бы иметь, – начала она. – Уже сейчас есть кое-какие несовпадения фактов. По утверждению свидетеля Плахотникова, Николай Николаевич был у него, поздравил, подарил ружье, выпил стакан виски со льдом и содовой, поговорил о делах и убыл приблизительно за час до полуночи. Пока никто не подтвердил или не опроверг эту информацию. Скорее всего, и не опровергнет. Судя по видеозаписи, изъятой следствием с камеры наблюдения в резиденции Гасилова, автомобиль «Бентайга», за рулем которого находился Ракитин, въехал на территорию в ноль тридцать. Получается, что от Плахотникова до гасиловской резиденции Николай Николаевич добирался полтора часа. А это очень долго, принимая во внимание расстояние в сорок с небольшим километров, ведь эта модель «Бентли» может ехать со скоростью триста в час и до сотни разгоняется за четыре секунды. Люди приобретают такие автомобили не для того, чтобы за городом тащиться как все – девяносто в час или даже меньше. Очевидно, Ракитин куда-то заезжал. Итак, в половине первого ночи «Бентайга» въезжает на территорию резиденции Гасилова и очень скоро снова уезжает через ворота. А в час тридцать ночи автомобиль находят съехавшим с обрыва, перевернувшимся несколько раз через крышу и остановившимся над самой рекой. Глубина узкой речки в этом месте – около двух метров, скорость течения приличная. По идее, Ракитин выжил случайно. Не только выжил, но и самолично выбрался из машины, хотя тут же потерял сознание. Вывод: или повезло, или кто-то подстроил аварию. Ракитин, по уверению многих, был прекрасным водителем и пьяным в ту ночь не был.

Бережная обвела собравшихся взглядом, словно ожидала услышать возражения, но все молчали.

Тогда она продолжила:

– Теперь по самому убийству Гасилова. Охранники в один голос уверяют, что не слышали ни шума борьбы, ни криков. Гасилов, как установила экспертиза, на момент смерти был изрядно пьян, но даже очень пьяный человек, зная, что у него во дворе четверо здоровых мужиков, всегда успел бы позвать на помощь. Да и сам предполагаемый убийца – Ракитин – также прекрасно знал, что есть охрана, и вряд ли стал бы хвататься за топор. Я посоветовала следователям поработать со сторожами. Скорее всего, тем придется сознаться, что они спали и вообще весь вечер пили, возможно, даже с самим Гасиловым. Не мог же он нажраться в одиночку, когда у него полный двор возможных собутыльников. Кроме того, основной свидетель против Ракитина никогда прежде не видел Николая Николаевича, однако без колебаний указал на него. Исходя из предположения, что Ракитин ни при чем и его вообще там не было, можно утверждать, что охранники сами зарубили хозяина. Причины разные. Например, они знали, где тот хранит крупные суммы, и завладели этими деньгами или частью средств, чтобы пустой сейф не вызвал подозрений у следаков. Возможно, что убийцами были не все, а один или двое. Вполне вероятно, что Гасилова просто заказали. Все здорово получается, но подозрения или сомнения к делу не пришьешь. При этом на записи видеонаблюдения отчетливо видно въезжающий во двор внедорожный «Бентли» и то, как та же машина выезжает. Кто за рулем, не видно, и кто выходит из нее – тоже. Машина остановилась в единственной точке, где не было обзора камер наблюдения. Вряд ли это случайность. Это могли знать только охранники. Один из них, некто Мешков, в начале второго получил звонок с телефона, принадлежащего господину Плахотникову. Вернее, не ему лично, а его фирме, на которую были приобретены аппараты и несколько сим-карт. Но это было достаточно давно, с этого номера в последнее время никуда не звонили. Плахотников, конечно, скажет, что телефон был корпоративный, и он знать про него не знает. Но факт остается фактом. Сегодня, когда я попросила по билингу определить место нахождения телефона охранника Мешкова, мне выдали информацию, что он уже несколько часов находится в районе того самого мостика через Пипполовку, возле которого обнаружили разбитый «Бентли». Скорее всего, наш Мешков на дне речушки. Хотя можно надеяться, что там только его аппарат. А потому я попросила полицейских обследовать место внимательно, а также проверить кровь других охранников на предмет остатков содержания в ней алкоголя и снотворного. Невозможно же так крепко спать, чтобы не услышать криков хозяина, которого рубят, простите за подробности, топором «фискарс»! Способ убийства не говорит о том, что убийца – интеллигентный человек, каковым Ракитин, несомненно, является. Мне кажется, кто-то специально это придумал, чтобы доказать, что Николай Николаевич потерял рассудок. Для чего это нужно? Предположим, Ракитин застрелил бы своего бизнес-партнера. И это было бы доказано. По сто пятой – от шести до двенадцати. При хороших адвокатах лет шесть заключения получил бы, а то и меньше. Год в следственном изоляторе до суда, в одиночной коммерческой камере с душевой кабиной, кондиционером и телевизором. Потом апелляция, пересмотр приговора, новый срок – уже меньший. Досрочное освобождение и возвращение к своим активам. А вот если он кого-то зарубит топором, его признают психически больным, следовательно, недееспособным, и тогда все его акции отойдут жене. То есть она – единственный выгодополучатель. Кстати, сейчас больной Ракитин находится на обследовании в больнице, на девятом этаже, в отдельной палате. Упадет в окно – никто не докажет, что ему помогли, сумасшедшие часто в окно выпрыгивают. Любой врач вам это подтвердит. Так что наши действия теперь такие…

Она продолжала говорить, раздавала указания, хотя знала, что не всем это по душе. Некоторые сотрудники наверняка считают себя бо́льшими специалистами, чем она, но сидят и слушают, почти не переспрашивая…

Теперь она почти не сомневалась, что охранник Гасилова убит. А раз так, то все гораздо серьезнее, чем мог себе представить ее бывший коллега и неплохой следователь Ваня Евдокимов. Хотя он-то может думать все, что угодно, даже то, что Мешкова ликвидировали люди Ракитина, чтобы у обвинения не было единственного свидетеля. Но Евдокимов знает, где находится Николай Николаевич и в каком состоянии находится, знает, кто его посещал, кто мог позвонить и договориться о ликвидации охранника. А таким человеком, который спокойно входит в палату подозреваемого, может быть только один человек – Вероника Ракитина.

– …Не думаю, что Плахотников – идиот, чтобы так подставиться со своим телефоном, но все равно по нему надо поработать. Скорее всего, тот, кто организовал все это, гораздо хитрее: он чужими руками убирает Гасилова, потом, опять же не самолично, пытается убить Ракитина – единственного подозреваемого. И на всякий случай выводит следствие на Плахотникова. Корпоративный номер фирмы Плахотникова, конечно, не доказательство его вины, но в совокупности с другими уликами должно сработать.

Она продолжала говорить, все больше и больше думая о Веронике. Если Ракитина и могла желать смерти Горика Гасилова, то организовать убийство, причем такое жестокое убийство, – наверняка нет. И зачем ей замешивать в дело мужа, который умнее и опытнее ее, который, если бы захотел это сделать, то наверняка придумал бы что-нибудь более простое и естественное?

– …Я еще раз напоминаю о необходимости наблюдения за нашей клиенткой, ее безопасность должна быть гарантирована. Кто-то должен постоянно находиться в больнице – под видом санитара, например. С клиникой я решу вопрос… Полицейский пост – хорошо, но это не очень надежная защита.

– Вообще никакая, – высказался один из сотрудников.

– Вот ты, Петя, этим и займешься.

Когда планерка закончилась, Вера, оставшись в кабинете одна, решила позвонить Веронике, но телефон Ракитиной оказался выключенным. А это могло означать только одно: подполковник Евдокимов застукал ее рядом с мужем и отобрал аппарат. А раз отобрал, значит, Вероника по-прежнему находится там – рядом с мужем.

Бережная набрала номер следователя. Евдокимов ответил не сразу, а когда отозвался, тут же спросил:

– Что-нибудь важное? А то я очень занят.

– Насколько я понимаю, вы нашли труп охранника Мешкова. Это я подсказала твоим коллегам, где его искать. Телефон его из речки достали?

– А там еще и телефон его?

– Наверняка. Это прокол тех, кто убил Мешкова.

– А как ты вообще узнала?

– Элементарно, Ватсон. Раз Мешков убит, то, скорее всего, сам убрал своего хозяина Гасилова. А то, что на территорию загнали «Бентли» Ракитина, – это наводка для следствия. И топором рубили для того, чтобы кровью Гасилова вымазать сиденья и одежду Ракитина, а заодно – чтобы признать Николая Николаевича сумасшедшим. Кто это придумал – и есть организатор убийства.

– Ты знаешь, кто?

– Предполагаю. Только нужно кое-что проверить. На это потребуется день-два. Сразу скажу, с доказательствами трудновато будет. Ведь теперь нет единственного свидетеля.

– Тогда от меня ответная любезность, – очень тихо, вероятно, приблизив трубку к самым губам, произнес Евдокимов. – Тут наши технари поработали с видеоизображением этой «Бентайги» или этого «Бентайга»… Как правильно?

– Ваня, я не знаю. Только не тяни!

– Так вот, они утверждают, что в машине, въехавшей на территорию участка Гасилова, сидели двое. Предположительно – мужчина за рулем, но его опознать не представляется никакой возможности, а справа от водителя – женщина. Лица тоже не разобрать. Она наклонила голову, а на голове, скорее всего, темная бейсболка с широким козырьком, но видны светлые волосы, которые падают на плечи.

– Может, это длиноволосый блондин? Или парик?

– Нет, спецы уверяют, что баба, – возразил Евдокимов. – Плечи, подбородок, концы прядей волос – молодая баба, не старше тридцати лет или чуть старше тридцати. Как тебе такой поворот?

– Мне-то что? Мне ясно пока только, что за рулем был не Ракитин, потому что твои спецы совместили бы даже самое бледное изображение силуэта водителя с силуэтом Николая Николаевича и нашли соответствие, а соответствия этого нет. Но ты все равно проверь, есть ли в ближайшем окружении твоего подозреваемого молодая блондинка. Я думаю, что в течение часа получишь ответ, что никто и никогда Ракитина с блондинкой в машине не видел. Кроме того, ты помнишь, что показал Плахотников: Николай Николаевич был у него один, а потом один и уехал. Не подобрал же он девушку на трассе!

– Случается и такое. И не только с олигархами.

– Согласна. Но давай о деле. Ракитин звонит жене и обещает быть в течение часа, а сам подбирает трассовичку и едет к Гасилову, который возмущается тем, что к нему среди ночи привезли проститутку, скандалит. Николай Николаевич, обиженный таким приемом, берет топор и убивает хозяина на глазах привычной к подобному разрешению споров блондинки. После чего они уезжают в поисках более гостеприимного приюта, и Ракитин летит под мост вместе со своим автомобилем. Девушки нет – Ракитин ее съел по дороге без остатка, потому что на то, чтобы убить ее и закопать в лесу, у него уже не было времени.

– Согласен, нестыковочки кое-какие имеются.

– У тебя была всего одна стыковочка – охранник Мешков, а сейчас и его нет. Ты пойми, Ваня, дело разваливается. Ты что, не понимаешь? Ищи лучше настоящего убийцу.

– Если у тебя что-то есть, поделись. А то ты же понимаешь – воспрепятствование следствию…

– Обязательно поделюсь, если и ты дашь мне что-нибудь стоящее.

– Слово даю, – пообещал Евдокимов, – когда что-то узнаю…

– Вот тогда и звони. Двух дней тебе хватит?

– Почему вдруг…

Но Вера уже закончила разговор. На пустую болтовню времени теперь не было. Она выскочила из кабинета, проходя по коридору, хлопнула ладонью по двери комнаты водителей.

– Вася, выходи, ехать надо.

Водитель быстрым шагом догнал ее у выхода.

– Вера Николаевна, куда гнать надо?

– В больницу Святой Екатерины.

Глава девятая

Полицейский, стоящий у двери палаты, остановил Бережную, перегородив вход дубинкой.

– Сюда нельзя.

– Кто запретил посещения? Подполковник юстиции Евдокимов?

– А это вас не касается. Сказано – нельзя, значит, нельзя.

– Молодец, – оценила его действия Бережная, – благодарю за службу. Только почему в оружейку не заглянул? Трудно, что ли, в журнале расписаться и «ПМ» прихватить? Спецсредства не помогут, ежели что. Как будешь отбиваться, когда нападут?

– Управлюсь как-нибудь.

– И еще: что за вооруженные люди у входа в отделение?

– Какие люди? – растерялся полицейский.

– Уж не знаю.

Вера решила больше не запугивать парня и улыбнулась приветливо:

– Успокойся, это союзники – служба безопасности Ракитина. Ими бывший майор Рубцов руководит. Слышал про такого?

– Нет.

– Значит, недавно в органах. Ладно, я никуда не захожу, только ты передай Веронике Сергеевне, что к ней Бережная на прием явилась.

Судя по тому, что полицейский не стал возражать и тут же направился к двери, про следователя Бережную он что-то слышал. В конце концов, приказ о ее награждении висел во всех отделах полиции города. Висел с фотографией и описанием подвига.

Полицейский приоткрыл дверь и произнес в палату:

– Вероника Сергеевна, к вам майор Бережная.

Он, видимо, не знал, что Вера уже не следователь.

Вероника тут же появилась.

– Заходите, – позвала она, показывая головой на приотворенную дверь.

– Не положено, – возразил полицейский, но после небольшой паузы замялся. – Ну ладно, если ненадолго, то можно. Только все равно покажите содержимое сумочки.

Вера достала из сумки телефон, травматический пистолет и отдала их полицейскому. Тот осторожно принял запрещенные предметы.

– Теперь заходите. Извините, но инструкция такая.

Бережная вошла внутрь и посмотрела на кровать, где лежал Ракитин с перевязанной головой.

– Есть улучшения? – негромко спросила она.

Вероника покачала головой.

Вера шагнула за ширму и опустилась на стул возле стола. Жена Ракитина присела рядом.

– А у вас? – шепнула она.

– Есть сдвиги, – ответила Бережная. – Потом подробно расскажу, когда кое-что прояснится. Я не вникаю в ход официального следствия, но, исходя из ваших ответов, данных во время нашей первой встречи, не сомневаюсь, что все бизнес-партнеры вашего мужа сейчас в один голос убеждают подполковника юстиции Евдокимова, что Ракитин мог убить и, судя по всему, давно задумал убийство Гасилова. Наверняка они говорят также, что и сами искренне удивлены, как такой осторожный человек, как большой босс, не сдержался.

– Я не сказала вам, что при мне случился инцидент, когда он и в самом деле не сдержался и ударил Рогожкина.

– Было за что?

– Еще как было.

– Ну, тогда ваш муж молодец. А с Плахотниковым у него как складывались отношения?

– Они все ненавидели моего мужа. Он их сделал очень богатыми людьми, а они претендовали на все, хотели сами руководить корпорацией.

– Кто ненавидел больше всех?

– Рогожкин, потому что он физически сильный, а когда Коля вломил ему, летел, как ватная кукла. Но Рогожкина теперь нет. Плахотников, который дружил с Рогожкиным. Суркис, вероятно, потому что он редкий трус, а где трусость – там и ненависть. Хотя Борис Аркадьевич тоже спортсмен бывший и боится только тех, от кого зависит. Зато я точно знаю, что любого сотрудника своего офиса может оскорбить, унизить или ударить при малейшем возражении.

– Клейменов и Ширяев?

– Эти самые спокойные из всех. Клейменов когда-то был завсегдатаем казино. Летал в Монте-Карло, в Лас-Вегас… Однажды проигрался сильно. Может, миллион, может, еще больше долларов потерял. Это уже достаточно давно было, когда для него это были огромные деньги. Он встречался с Ракитиным, чтобы перехватить у него на бизнес, Николай Николаевич деньги дал, но в залог взял какие-то акции. Клейменов выпутался, но долг не вернул. Акции остались у Ракитина.

– Клейменов требовал, просил их обратно?

– Мне об этом ничего не известно. Думаю, что не требовал. Но с рулеткой он завязал, насколько мне известно.

– Ширяев?

– Начинал с Суркисом. Борис Аркадьевич был генеральным директором компании, которой владел Ширяев. У Ширяева нет собственных идей и предложений. Он всегда соглашается с Ракитиным. Соглашаются все, но Ширяев – самый первый. В свое время в Индийском океане пропали двое членов совета директоров. Они-то как раз были самыми близкими к Ширяеву. Он больше всех волновался, а когда выяснилось, что они погибли, очень спокойно к этому известию отнесся.

– Кто из этой великолепной четверки самый опасный?

– Не знаю. С Ракитиным я никого и ничего не боюсь. А выяснять, кто самый опасный, кто самый подлый, самый трусливый, самый лживый, не хочется. Очень хочется, чтобы все это закончилось, чтобы с Коли сняли все обвинения, чтобы он поправился и мы вернулись домой.

– По медицинской части ничего обещать не могу, а по предъявленным вашему мужу обвинениям могу сказать, что доказать то, что он убийца, будет трудно, если не сказать невозможно. Любое сомнение всегда трактуется в пользу обвиняемого. Особенно если он непростой человек…

– А если против него будут свидетельствовать тоже непростые люди?

– Вы говорите о его партнерах по бизнесу? Кстати, как они между собой ладят? Плахотников, судя по его криминальному прошлому, человек жестокий. Его боятся? У него есть враги в совете директоров?

Вероника пожала плечами:

– Не знаю. Был у него близкий друг Рогожкин. Они даже чем-то были схожи: одинаково стриглись, двигались похоже… А когда Рогожкина убили, Плахотников требовал передать ему долю друга в общем деле, ссылаясь на то, что они были самыми близкими друг другу людьми.

– И что? – спросила Бережная.

– Потом выяснилось, что Рогожкин оставил завещание, по которому все его акции отошли какому-то фонду, которым управляет его давний знакомый или дальний родственник. Я не знаю подробностей. Но жена Рогожкина, если бы и захотела, не смогла бы оспорить это решение. Ведь именно ее суд признал организатором преступления.

– Значит, представитель этого фонда присутствует в совете директоров?

– Нет, Николай Николаевич выкупил у этого знакомого или родственника все акции концерна. Специально летал в Испанию, где тот проживает. Когда вернулся, сказал только, что тот человек без торговли согласился на первое предложение, которое показалось ему невероятно щедрым. А на самом деле…

Ракитина замолчала.

– Понятно, – произнесла Бережная, – с точки зрения обывателя, ваш муж получил выгоду и от гибели Рогожкина.

– Как вы можете так говорить! – возмутилась Вероника. – Зачем ему это?

– Ему это не нужно, но для его бизнеса сделка была выгодной.

Вероника промолчала, прислушиваясь к тому, что происходит за ширмой. Но там царила тишина. С кем-то разговаривал полицейский за дверью. Но и он говорил негромко, слов было не разобрать.

– Но ведь с кем-то ваш муж дружит? – спросила Вера.

– Нет, – спокойно ответила девушка, – не дружит. Он сказал, что у него есть только я, и никто больше ему не нужен. Хотя, мне кажется, Сережа Рубцов считает себя другом моего мужа. Да и Коля, вероятно, так думает, но почему-то скрывает. Но мне Ракитин говорит, что я его единственный друг. Он у меня тоже единственный. Вам это трудно понять?

– Мне тоже никто не нужен, кроме мужа, – призналась Бережная.

Глава десятая

Следователь Евдокимов позвонил бывшей жене Гасилова, чтобы назначить ей встречу в своем кабинете.

– Я не знаю, когда смогу выбраться, – ответил ему слабый женский голос, – известие о трагической смерти бывшего мужа так меня подкосило… Мы хоть и были в разводе, но по-прежнему оставались друг другу самыми близкими людьми. Близкими не только по духу, если вы понимаете, что я имею в виду. Георгий всегда советовался со мной, когда хотел принять какое-нибудь судьбоносное для его бизнеса решение. Да не только судьбоносное, но даже любое самое мало-мальски…

– Я хотел бы…

– Не перебивайте меня, я говорю из последних сил. Кстати, как вас зовут? А то я не расслышала толком, когда вы представлялись.

– Подполковник юстиции Евдокимов.

– А имя у вас есть, господин подполковник?

– Я только…

– Хотите угадаю, как вас зовут? Ведь вы Артур? Не так ли? У вас такой романтический голос.

– Меня зовут Иван Васильевич…

Евдокимов уже проклинал себя за то, что сделал этот звонок, а женщина продолжала:

– А меня зовут Жанна, если вы не знаете. Забыть такое имя и женщину, носящую такое имя, невозможно. Жанна д’Арк – была такая. Говоря по-русски, Жанна Темная. А я вот блондинка… От природы, между прочим. Вот все морщатся, дескать, блондинка. Знаете, как в этом анекдоте старом про президента Буша.

– Так когда мы можем увидеться?

– Да хоть сейчас подъезжайте. Можете приятеля прихватить. Ко мне подруга должна заглянуть – адвокат, между прочим. Вы должны ее знать – Кристина Пращенко, она почти всегда выигрывает все дела…

– В другой раз обязательно. У меня дел много.

– Погодите, Артур… или как вас там. У меня в связи со смертью Гасилова есть важные для следствия показания. Я практически знаю, кто убийца. Но сами понимаете, это не телефонный разговор. Слушайте. Блондинка сдает экзамен в МГИМО. Ничего не знает, как всегда. Тогда профессор задает последний вопрос: «Назовите фамилию американского президента из трех букв. И сам подсказывает: «Вторая буква «У». И блондинка отвечает…

В трубке раздался долгий хлюпающий смех, а потом голос жены Гасилова произнес почти спокойно:

– Вы поняли? Но я не такая.

– Хорошо, – решил схитрить Евдокимов. – Я к вам приеду. Не только приеду, но даже молодого сотрудника привезу для вашей подруги Прыщенко…

– Пращенко.

– Даже двух привезу. Но только в том случае, если вы прямо сейчас скажите, что вы знаете об убийстве вашего мужа.

– Знаю все. Дело в том, что у моего несчастного мужа Гасилова была связь с одной сотрудницей. Она просто доставала его своей любовью. Преследовала, угрожала, ну, он и сломался. Потом, разумеется, очень скоро бросил ее и ко мне вернулся. То есть он и не уходил никуда. Кто же ему советы по бизнесу давать будет? Сами понимаете, кто она, а кто я. Так вот, эта сотрудница продолжала ему звонить, терроризировать, угрожать убийством. Угрожала не только ему, но и мне. Мы поэтому с Жорой решили фиктивно развестись, чтобы я не пострадала. А недавно, уже после убийства, кажется вчера, эта тварь позвонила мне, нахамила, сказала, что один уже ответил, теперь моя очередь. Я могу вам даже точно сказать, когда это было. У меня осталось в телефоне. Да, именно вчера это и случилось… То есть это подтверждает, что теперь наступила моя очередь, и меня надо охранять днем и ночью по программе защиты особо важных свидетелей. Я, конечно, не боюсь, но на всякий случай сижу дома, никуда не выхожу. Так что, если есть вопросы, приезжайте, и я вам на них…

Евдокимов не стал больше слушать этот бред. Отключил телефон и отложил его в сторону.

– Пьяная дура!

Но телефон зазвонил вновь. Жанна Гасилова, очевидно, посчитала, что разговор прервался по технической причине. Евдокимов решил не отвечать.

«Ясно одно, – подумал он, – эта пьяная идиотка вряд ли могла заказать своего бывшего. Она, конечно, блондинка, и та женщина, которая была в «Бентли», тоже блондинка, если верить спецам.

Телефон продолжал надрываться.

Евдокимов ответил. Не ответил, а сразу спросил:

– В каких вы были отношениях с Ракитиным?

– Он был моим любов… то есть тайным воздыхателем. Об этом все знали. Несмотря на то, что младше меня, просто голову потерял. А меня всегда любили те, кто помоложе. Слетались, без ложной скромности, как мухи на мед. У меня даже первый мужчина был младше меня на целых пять лет. Мне как раз тогда шестнадцать исполнилось… Или пятнадцать. Хотя что-то я не то… Нет, первый был постарше все-таки, просто выглядел моложе. Такой накачанный весь…

Иван Васильевич снова сбросил вызов.

– Озабоченная дура!

И опять зазвонил телефон.

– Если ты позвонишь мне еще раз! – не выдержал подполковник юстиции Евдокимов. – Еще раз позвонишь, я приеду и порву тебя на фиг!

– Что с вами? – прозвучал в трубке мужской голос. – Белены, что ли, объелся? Это полковник Горохов с тобой говорит. Зайди ко мне как можно быстрее. У меня есть дополнительная информация по делу этого убийцы Ракитина.

– Какая информация? – стараясь придать голосу побольше учтивости и уважения, спросил Евдокимов. – Вы мне можете сказать сейчас?

– Сейчас и скажу. Но не по телефону же.

Пришлось бежать к начальству. Горохов встретил его в своем кабинете на ногах. Полковник явно был взволнован, ходил взад-вперед. Перевозбужденный, он не опустился в кресло и не предложил этого подчиненному. Начал с того, что сказал, как к нему буквально несколько минут назад приходил начальник юридической службы концерна и принес коллективное заявление совета директоров, в котором черным по белому сказано, что Ракитин выведен из его состава по недоверию. Кроме того, юрист принес и второе письмо. И тоже на бланке концерна. Второе письмо было направлено на адрес городской прокуратуры, а также начальству ГУВД. Члены совета просили ускорить следствие, в неподкупности которого они не сомневаются, и требовали сурово наказать преступника. Как выяснилось, Н. Н. Ракитин неоднократно угрожал Гасилову расправой, бывал несдержан и однажды жестоко избил одного из членов совета – Рогожкина, который после этого долго лечился, а когда поправился, решил отнести свое заявление о поступающих ему угрозах, но не успел – был застрелен киллером.

– Был застрелен на выходе из ночного клуба, – уточнил Евдокимов. – Киллер, как вы сами знаете, был задержан и осужден.

– Ну, так и говорится в этом письме, – согласился Горохов, – киллер осужден, но организатор преступления, а это именно Ракитин, остался на свободе.

– Против Ракитина ничего не было.

– Плохо работали! – возмутился Горохов. – Дали бы мне этого Ракитина – через полчаса признался бы в покушении и на Рогожкина, и на президента Кеннеди, и на Ленина.

– Не сомневаюсь, – согласился Евдокимов. – Только где вы были раньше!

– Раньше я тоже не это самое… не груши околачивал. Звание полковника юстиции просто так не дают за красивые глазки. А вот ты до смерти своей останешься подполковником юстиции. Если, конечно, опять майором не сделаешься. Вот отберут у тебя звезду за развал резонансного дела! А то мне говорят тут некоторые: «Наш лучший сотрудник! Опытный следователь!» Тьфу! Смотреть противно! Детский сад! Трусы на этих самых…

– Мы работаем по Ракитину, – поспешил успокоить начальство Евдокимов. – Есть подвижки. Сегодня утром нашли еще один труп, связанный с этим делом!

– Еще один труп? – переспросил полковник Горохов и обрадовался: – Вот это хорошо! Это то, что надо. А то…

Он по-отечески похлопал Евдокимова по плечу.

– Ладно, скажу тебе честно, как на духу. Выдам служебную информацию. Этот юрист, что приходил, сказал, что на совете директоров принято решение о выделении миллиона долларов в качестве поощрения… Что это я говорю… Оговорился… Сто тысяч долларов пообещали в качестве стимулирования расследования и скорейшего раскрытия преступления. Так что ты тоже заинтересован можешь быть. Получишь премию приличную – в размере оклада или двух. Только ты уж постарайся. Не подведи. Я слово уже дал от имени всего следственного комитета.

– Разрешите идти? – спросил Евдокимов. – Хочется скорее оправдать ваше доверие.

– Иди, чего ты время тянешь?

Евдокимов подошел к высокой двери, но полковник юстиции Горохов остановил его.

– Задержись! Тут такое дело. Этот юрист сообщил, что жена подозреваемого в качестве противоборства со следствием обратилась в это чертово агентство, которое под ногами все время путается. Там у них еще эта баба директором… Ну, она у нас еще следователем была.

– Вера Бережная?

– Ну да, – поморщился Горохов, – взрастили, что называется, змеюку на своей груди.

– Но она вроде как отличилась в раскрытии опять же резонансного преступления.

– Да какое там у нее раскрытие было! Просто повезло ей. Ведь весь коллектив наш тогда работал, не зная отдыха, а она просто воспользовалась. Я тебе такое про эту бабенку ушлую порассказать могу… Просто честь мундира не позволяет… Ты полковника Миклашевского не забыл еще, надеюсь, твоего прямого начальника? Так вот…

– Можно я все-таки следствием займусь?

– Да-да, конечно. Это в первую очередь. Ступай, землю грызи, рой землю, как говорится, но дай результат. Не забывай про премию. И чтобы до конца месяца я мог рапортовать о передаче дела в суд.

– Месяц сегодня заканчивается, – удивился следователь.

– Как?! – не поверил Горохов и хлопнул себя ладонью по лбу. – Вот ведь как время-то летит! А я в отпуске еще не был. А отпуск у меня как раз через три недели начинается. Так что неделя тебе на все про все. Чтобы я со спокойной душой смог к морю поехать. А на море все, как ты знаешь, все очень дорого. Лежишь себе, никого не трогаешь, песочек нюхаешь, а счетчик все равно тикает…

– Так я пойду?

– Так чего стоишь! Иди, но только бегом иди! Шевели булками!

Настроение Евдокимова было вконец испорчено. Сначала испортила настроение Бережная, когда сказала, что дело разваливается, потом эта дура Гасилова позвонила. Потом вызвал дурак Горохов, про которого все знают, что он не только дурак, но еще пьяница и бабник. А может, познакомить его с Жанной Гасиловой, чтобы уже оба они успокоились и забыли про него – несчастного затюканного подполковника юстиции Ивана Васильевича Евдокимова? Мысль понравилась, и следователь начал отрабатывать версию. Жанна Гасилова, конечно, не очень молода, но гороховская жена тоже немолода. И трудно сказать, кто из них старше. Не зная Жанны Гасиловой лично, Евдокимов предположил, что она все-таки похудее будет, чем жена полковника, которую Иван Васильевич видел всего один раз в жизни – на праздничном вечере, посвященном Новому году. Мадам Горохова была, осторожно выражаясь, полная и при ходьбе переваливалась, что не мешало ей кричать из зала в адрес Снегурочки всякие слова. А когда Снегурочка не могла найти Деда Мороза и предложила сотрудникам следственного комитета вместе поискать дедушку, Горохова крикнула:

– Найдем и допросим, как полагается, куда он мешок с подарками заныкал…

Снегурочкой Горохов назначил свою секретаршу.

Потом еще Горохов про отпуск напомнил, который у самого Евдокимова только в ноябре. Иван Васильевич вернулся в кабинет, достал из сейфа пистолет и начал его рассматривать. Пистолет был газовый, и Иван Васильевич хотя и владел им уже семь лет, прежде не пользовался.

«И вообще, исправен ли? – подумал Евдокимов. – А вдруг газ в патронах за столь долгий срок уже выветрился и потерял свои слезоточивые свойства?»

Но все эти мысли, хоть и толкались где-то в сознании, не могли оттеснить главную: кому была нужна смерть Гасилова? И вообще, расследование началось с одного трупа, а теперь уже два жмурика. И что-то подсказывало следователю Евдокимову, что убитый охранник Мешков – не последний в этом списке. Самое поганое то, что он уже знал, но не сказал Бережной: что уроженец села Скрипоры Калужской области не был опознан тамошним участковым, который сообщил, что настоящий Мешков и ныне безвыездно проживает в родной деревне, разве что ходит в не такой уж далекий Малоярославец, чтобы поскандалить с кем-нибудь, потому что скучно ему дома. Деревня маленькая, и двадцати жилых дворов не осталось. А так – пересек вброд знаменитую речку Лужу, прославленную Наполеоном, прошел по болоту – и вот тебе Малоярославец, заходишь в любой магазин и скандалишь по поводу слишком либерального экономического курса нынешнего правительства… Так и есть, права Бережная: расползлось дело по белым швам, потому что нет главного свидетеля и не было никогда – верить показаниям человека, живущего по чужому паспорту, никакой суд не будет. Да и где этот человек, которого нашли на берегу никому не известной речки Пипполовки, вытекающей из ниоткуда и направляющейся в никуда?

Евдокимов знал, что будет дальше. Ему позвонят, а скорее всего, принесут приказ о том, что руководство оперативно-следственной группой берет на себя полковник юстиции Горохов. Потом начальник начнет вызывать его в свой кабинет по двадцать раз на дню, чтобы обматерить и предупредить о неполном служебном соответствии. Дело не будет раскрыто, и виноват в этом, конечно, окажется Евдокимов. Возможно, его даже понизят в должности, а если уволят, то это не страшно… Он пойдет на работу к Вере Бережной, которую когда-то учил всему, что знал сам, и в которую был даже немножко влюблен. У Веры теперь свое детективное агентство, у нее специалисты, оборудование, техника, высокие зарплаты, она не будет материть и напоминать о неполном служебном соответствии…

На часах было начало седьмого вечера. Прошел еще один день. Прошел еще один месяц лета. Наступает август, который ничего не принесет, кроме очередного разочарования.

Позвонили из приемной Горохова. Молодая секретарша, которая сегодня даже не подняла на него глаз, когда он шел к начальству, теперь, растягивая слова, пропищала:

– Евдокимов, завтра с утра товарищ полковник ждет вас со всеми материалами расследования по убийству Ракитина.

– С утра – это во сколько? – переспросил Иван Васильевич.

– А что вы хамите? – обиделась секретарша. – Не ясно разве сказано? Приходите к десяти, если Борис Кузьмич задержится, то подождете немного, что вам еще делать? Да, забыла сказать, что теперь товарищ полковник лично возглавит расследование…

Евдокимов положил трубку и выругался.

Посмотрел на скучающий на столе газовый пистолет, а потом положил его в карман.

Желтое солнце скатывалось по крышам в поисках щели, где можно спрятаться. Аллея тополей шелестела пыльной листвой. Евдокимов шел домой. Не спеша плелся мимо кирпичного дома, по внешнему фасаду которого тянулись крылечки с тряпично-полосатыми навесиками-маркизами. Каждое крылечко – вход в маленький магазинчик. Вот тебе табачная лавка, вот корма для животных, вот кофе-шоп, потом ювелирная лавка, потом магазин детского питания, и еще магазин, где продают ткани, нитки и пуговицы, потом магазинчик женского белья, но следующее крылечко – «Пиво в розлив». Туда-то и стремился Иван Васильевич. Он ходил этой дорогой каждый день, выныривая из метро, но «Пиво в розлив» посещал, как ни странно, редко.

Возле входа в ювелирную лавку стоял автомобиль с работающим двигателем. Водитель покрутил головой, оглядываясь, потом напряженно уставился на крыльцо ювелирки, на стеклянные двери, за которыми два человека в черных вязаных шапочках, натянутых на глаза, молотками разбивали стеклянные прилавки.

Евдокимов подошел к машине с левой стороны, быстро открыл заднюю дверь, прыгнул на заднее сиденье и приставил свой газовый «ИЖ» к не успевшему обернуться водителю.

– Поехали вперед! – приказал он.

– Ты что, дядя? – спросил водитель.

– Я те не дядя, а подполковник Евдокимов. Делай, как я говорю, будешь жить и на свободе останешься, а твоих дружков через минуту в капусту покрошат. Две машины с автоматчиками на подходе. Ну!

Машина тронулась и тут же врезалась во впереди стоящую. Евдокимов, не опуская руку с пистолетом, нагнулся над водителем и достал из его внутреннего кармана газовый «ИЖ», точно такой же, какой сам держал в руках.

– Ты подожди меня здесь – до дома потом подбросишь, – предупредил он и вышел из машины.

А следом выскочил водитель, он помчался куда глаза глядят – лишь бы подальше отсюда. Иван Васильевич поднялся на крыльцо. Внутри магазинчика двое парней, зажав под мышками обрезы охотничьих ружей, сгребали содержимое прилавков в полиэтиленовые пакеты. За одним из разгромленных прилавков лежала продавщица, глядя прямо перед собой круглыми от ужаса глазами.

– Все на землю! – закричал Евдокимов, врываясь в помещение и вытягивая вперед обе руки с пистолетами. – Лежать, вашу мать! Стреляю без предупреждения!

Оба парня пригнулись и даже присели от неожиданности. Один из них уронил обрез на пол, второй попытался направить ствол на Евдокимова. И тогда следователь нажал на курок. Громкий хлопок сначала испугал парней. Потом один из них засмеялся.

– Да у него газовый!

Уронивший ствол наклонился и поднял его. И тогда Иван Васильевич выстрелил в этого парня из второго пистолета. Теперь выстрел был громче. Пуля попала грабителю в плечо, и он с криком повалился на осколки разбитых прилавков. И тут же второй грабитель выстрелил из двух стволов почти одновременно. Истошно завопила лежащая за прилавком продавщица. Что-то острое ударило подполковника в левую руку и в живот, откинув Евдокимова к двери. Иссеченная картечью рука повисла, как плеть. И тогда Евдокимов еще раз выстрелил из расточенного под боевой патрон «ИЖа». Выстрелил не целясь, а лишь для того, чтобы не дать грабителю перезарядить обрез. Тот упал навзничь.

Дышать было невозможно от наполняющего помещение газа.

Иван Васильевич навалился спиной на дверь, чтобы открыть ее и впустить свежий воздух.

– Ты тревожную кнопку успела нажать? – спросил он продавщицу, которая, не поднимаясь, начала отползать назад, стараясь не смотреть в сторону трупа.

Второй грабитель лежал на полу и плакал от страха, боли и слезоточивого газа.

– Кнопку, говорю, нажала? – повторил Иван Васильевич, отбрасывая в сторону ненужный «ИЖ».

И тут же раздался сигнал подъезжающей патрульной машины. Люди в касках взлетели на крыльцо, скрутили Евдокимова и уложили лицом вниз.

– Не прикасайтесь к нему! – завопила продавщица. – Это герой! Он меня спас!

Глава одиннадцатая

Вера вернулась домой, и тут же зазвонил телефон. Домогалась ее Инка Цигалова, ставшая снова Замориной. Отвечать не хотелось. Но подруга все равно не отстанет, пока не поделится всеми новостями. Пришлось отвечать.

– Ты телевизор смотришь?

– Иногда.

– Сейчас же включай! Там про этого, с которым ты еще в следственном кабинете… тьфу! В следственном комитете служила.

Пришлось брать пульт и щелкать, отыскивая нужный канал.

…На экране показали, как из машины «Скорой помощи» кого-то вытаскивают на носилках и перекладывают на каталку. Потом показали врача, который возмущенно говорил кому-то в сторону:

– Я не понимаю, почему его привезли в нашу больницу, ведь для этого есть военно-медицинская академия! У них прекрасная клиника военно-полевой хирургии. Надо было сразу туда…

Корреспондентка с восторженным лицом подергала врача за рукав и развернула к объективу. Врач тут же сделал деловое лицо.

– Ранения, конечно, очень серьезные, но мы сделаем все возможное, чтобы сохранить жизнь отважному сотруднику правоохранительных органов.

Тут же возник Горохов, который, судя по всему, торопясь на съемку из дома, впопыхах надел служебный мундир на сиреневую домашнюю рубашку.

– Подполковник юстиции Евдокимов, – уверенно заявил он, – один из опытнейших следователей нашего управления. Сейчас он это самое… под моим руководством занимается расследованием очень опасного преступления. Нам будет тебя очень не хватать, товарищ подполковник юстиции Евдокимов!

– Так он жив, – напомнила журналистка.

– Ну, это пока, – успокоил ее Горохов. – А пока он поправляется, мы это важное дело и без него раскрутим. А дело очень резонансное, но я это самое…

Репортаж сменился студийной картинкой. На экране появился диктор новостной программы.

– Вы смотрели специальный репортаж о разбойном нападении со стрельбой на ювелирный салон. Если бы не оказавшийся случайно рядом следователь по особо важным делам следственного комитета подполковник юстиции Евдокимов, жертв было бы много и сумма похищенного исчислялась бы многими миллионами. Герой, практически безоружный, вступил в схватку с тремя преступниками. Во время схватки ему удалось завладеть оружием нападавших: одного из них Евдокимов застрелил, другого ранил, а третьего он сам, получив несколько огнестрельных ранений, удержать не смог… Но, как нам только что сообщили, преступник задержан по горячим следам.

– Ничего себе!!! – кричала в трубку Инка. – А мне он всегда каким-то рохлей казался – ну ни рыба ни мясо, а на самом деле – вон какой! Я, правда, всего-то пару раз его видела у тебя. Ты не знаешь, он женат? Давай прямо сейчас к нему в больницу поедем.

Вера была поражена. От Евдокимова она и сама ничего подобного ожидать не могла. Интеллигентный, мягкий человек, который говорит негромким голосом, прилюдно не ругается, в отличие от многих своих коллег, а главное, любит свою работу. Женился в тридцать лет, через три года в семье родилась дочка, еще через пару лет, когда Евдокимовы переехали в новую квартиру, жена ему заявила, что ребенка она родила от другого, потому что муж все время на службе, а молодой женщине нужна забота и внимание. Теперь она хочет жить вместе с любимым человеком, а не встречаться с ним где попало. После такого важного признания жены Евдокимов вернулся к старенькой маме в древнюю хрущевскую двушку с проходной комнатой и кухней, в которой едва умещался обеденный стол.

– …Узнай, в какой он больнице! – кричала из трубки бывшая Цигалова. – Мы прямо сейчас и поедем к нему.

– Давай утречком, когда проснемся, – предложила Бережная. – Он сейчас на операционном столе, потом наверняка будет спать после наркоза и операции. Вот когда проснется…

– А тут и мы с цветами, – продолжила бывшая сокурсница и выдохнула, уставшая от напряжения и восторгов. – Так даже лучше. Ну кто бы мог подумать!

Конечно, лучше перенести посещение на начало дня, потому что Инна утречком вряд ли будет готова. Она раньше десяти не поднимается с постели, потом примется приводить себя в порядок, а поскольку встреча предстоит ответственная, то приводить себя в порядок будет часа три, не меньше. К тому времени она уже и позабудет, куда собиралась. А навестить Ваню Евдокимова необходимо.

Раздался еще один звонок. На сей раз побеспокоил сотрудник.

– Слышали про Евдокимова? Я уже навел справки. Как мне сказали, многочисленные ранения. Повреждена левая рука, проникающие ранения в области живота и касательные плеча и бедра. Но жизни ничто не угрожает. Сейчас следствие трясет охранника ювелирной лавки, который за пятнадцать минут до окончания работы магазинчика выскочил к метро купить пачку сигарет. И в этот промежуток на магазин напали. Таких совпадений, сами понимаете, не бывает… У тех ребят на совести уже два разбойных нападения. Так что на Евдокимова запишут раскрытие особо тяжких и задержание банды. Но самое главное, повезло ему в другом: у обреза были короткие стволы, а потому разлет картечи получился большой, а убойная сила не такая большая, хотя с расстояния четырех шагов все равно мог в решето превратиться.

– Что у нас по Плахотникову?

– Весь день, начиная с одиннадцати утра, он провел в своем офисе. В пять отправился в городскую квартиру, час назад выехал и проследовал на Аптекарский остров, на закрытую территорию, где расположен городок развлечений и отдыха: боулинги, ангары с пейнтболом, сауны, массажные салоны и прочая лабуда. Въезд на территорию по предварительным заказам. Но вряд ли мы его упустим – на машине Плахотникова установлен маячок…

Вера сидела на кухне перед компьютером. Сначала пришла сюда с ноутбуком, чтобы немного поработать, пока разогревается ужин, но потом подумала, что ужинать уже поздно, и осталась сидеть за столом. Надо было спокойно оценить полученную за день информацию. По горячим следам следственному комитету раскрыть убийство Гасилова не удалось, и вряд ли это у них получится в ближайшие дни, тем более что один из немногих адекватных и вдумчивых сотрудников – следователь Евдокимов – в больнице, откуда выйдет не так скоро. Найденный убитым Мешков спутал все карты, и если предположить, что Ракитин причастен к убийству, то ведь Мешкова убрал не он, а, следовательно, существовал сговор, и Гасилов погиб не в результате случайной ссоры… Значит, и адвокату Перумову предстоит обдумать линию защиты: не самозащита, не убийство в состоянии аффекта, не внезапное помутнение рассудка. Кому была выгодна смерть Гасилова? Ответа на этот вопрос пока нет…

Глава двенадцатая

Евдокимов лежал в стерильной обстановке больничной палаты в прекрасном и спокойном одиночестве. Рядом стояла еще одна кровать, но на ней никого не было. Утром ему привезли завтрак, и молоденькая медсестра в укороченном халатике кормила его с ложечки, хотя правая рука у Ивана Васильевича была в порядке. У медсестры были длинные ноги, полные губы, маленький носик и мягкие пушистые ресницы, которыми она красиво взмахивала.

Она смотрела на Евдокимова с восхищением и почти натурально смущалась.

– Отсюда позвонить можно? – поинтересовался подполковник. – Кстати, а где мой мобильный?

– Не знаю, – засмущалась медсестра, – но мне сказали, что в него пуля попала. Он ведь у вас у сердца был. Телефон вам жизнь спас, а сам погиб.

– Похоронили, наверно, – высказал предположение следователь.

Вообще-то мобильный был у него в кармане брюк.

– И все-таки, – продолжил Иван Васильевич, – как позвонить домой? А то у меня мама старенькая.

– Волнуется, наверно? Ведь вчера и сегодня по всем каналам только про ваш подвиг и говорят, – покраснела от сочувствия медсестра.

– Волнуется? – переспросил следователь и призадумался. – Может быть. Хотя вряд ли. Она тридцать лет в детской комнате милиции отработала, а там и не такое случается.

– А жена волнуется? – вкрадчиво поинтересовалась девушка.

– А как же! Рассчитывает, какую премию мне выпишут. А вообще я в разводе. Жена меня выперла, потому что я все время на службе. Теперь у нее молодой муж, а у меня – старенькая мама, о которой я мало забочусь.

– Вас выгнала жена?! – не поверила медсестра, и глаза ее округлились. – Как такое возможно! Вы такой отважный, смелый, симпатичный – на Брюса Уиллиса похожи.

Дверь открылась, в палату вошла Нина Сергеевна Евдокимова в наброшенном на плечи белом халате. За ней спешили заведующий отделением и главный врач. Заведующий отделением махнул рукой медсестре, чтобы она забирала посуду и уходила.

Нина Сергеевна подошла и поцеловала сына.

– Ну чего ты под пули полез? – спросила она. – Дать бы тебе по башке. Так бы и дала, но ты ведь все равно не поумнеешь.

Она еще раз поцеловала сына.

– А ко мне на ночь глядя ваш Горохов примчался, предупредил, что если я буду давать интервью, то обязательно должна сказать, что ты таким героем стал, потому что у тебя есть перед глазами живой пример – твой начальник Горохов, который большое внимание уделяет воспитательной работе с коллективом.

– А ты чего? – тихо поинтересовался Иван Васильевич, предполагая самое худшее.

– Послала его, разумеется, – засмеялась старушка и добавила: – Так далеко, что ты и представить себе не можешь. Но он не один приехал, там за его спиной толпа журналистов стояла. Теперь эти писаки и снимаки ко мне и подходить боятся.

– Как ваша рука? – спросил заведующий отделением.

– Пока не развязывал и не смотрел, – ответил Евдокимов, – но пошевелить не могу, и повязки на животе давят.

– С животом у вас все нормально, – заверил главный врач, – это я вам операцию делал, если вы помните, конечно. Картечины выковыривал. Мясо на вашей левой руке срастется, а кости не повреждены. Главное для вас сейчас – покой. А заботой вас наши девочки окружат, будьте уверены. Сегодня мы для вас самую ласковую подобрали. Как вам?

Главный врач посмотрел на Нину Сергеевну.

– Красивая девка! – согласилась старушка. – Пусть заботится о моем сыне как умеет. А если что, вы же его тут сами и подлечите.

– Не сомневайтесь.

Нина Сергеевна была недолго, сказала, что ее привезли на машине Веры Бережной, теперь симпатичный водитель ждет ее внизу, и ей бы не хотелось его долго задерживать. Все ушли, потом появилась та самая медсестра с капельницей.

– Забыл спросить, – вспомнил Евдокимов, – как вас зовут?

– Рита, – ответила медсестра и порозовела.

Она сделала Ивану Васильевичу укол и, поставив капельницу, опустилась рядом на стульчик и вздохнула.

– Как личная жизнь складывается? – начал беседу следователь.

– Да какая у меня может быть личная жизнь? – опять вздохнула медсестра. – Работа, учеба… Учеба, работа. Вы спите, вам отдыхать надо.

– Да я и не усну, когда вы рядом, – ответил Евдокимов и закрыл глаза.

Уснул он как-то неожиданно для себя. Словно провалился куда-то. А когда открыл глаза, то Риты рядом не было. Не было и капельницы. А на стуле сидел мужчина, которого Евдокимов уже видел прежде, но почему-то не мог вспомнить, где и когда видел. Стал к нему приглядываться и узнал: это был тот самый Светляков, которого он застал в палате Ракитина.

– Как вы тут оказались? – удивился Иван Васильевич.

– Просто зашел навестить, – улыбнулся Светляков. – А еще хотел спросить, что вас сподвигло, уходя с работы, засунуть под ремень кожаную адресную папку со стопкой бумаг для принтера?

– Откуда вы знаете? – поразился информированности Светлякова следователь и тут же догадался: – Вам Виктор Викторович сказал, ведь он операцию делал?

– Эту дырявую папку с окровавленными бумагами врачи «Скорой» достали и выбросили. Виктор Викторович тут ни при чем. Так ответьте: вы предвидели то, что должно было неминуемо случиться? Ведь еще и газовый пистолет, что столько лет в сейфе лежал, прихватили.

Евдокимов вздохнул.

– Это все из-за Горохова. Он приказал мне явиться утром с материалами расследования дела Ракитина. Я взял папку самую толстую, чтобы документы не помялись. Но потом подумал, зачем их туда-сюда таскать, и оставил документы в своем рабочем сейфе. Потом вспомнил, что дома в принтере закончилась бумага, ну и решил прихватить с работы…

– Чем спасли себе жизнь.

– Может быть, – согласился Иван Васильевич и вздохнул: – Но только Горохов меня все равно убьет.

– Да забудьте вы про Горохова. У него самого скоро неприятностей будет выше крыши. Понаделает глупостей, наломает дров в больнице, потом завалит все дело, потом к нему в приемную ворвется жена и изобьет секретаршу Юлю и самого Горохова, который будет заступаться за глупую девушку. Потом Горохова поймают на взятке…

– Да вы что! – не поверил Евдокимов. – Неужели так случится?

– Дело, правда, замнут, но Горохова уволят. На его место назначат нового начальника. Молодого и перспективного, которому сам президент вручал орден в Кремле.

– Кого назначат? – встрепенулся Иван Васильевич. – Я его знаю?

– Вас же и назначат. Дадут просторную квартиру в новом ведомственном доме на Васильевском острове, с видом на залив.

– Сказки рассказываете, – вздохнул Евдокимов, – кто мне даст? Да и зачем мне одному просторная квартира?

– Кто вам сказал, что одному? В вас уже влюблена одна замечательная девушка. Сейчас она в процедурной делает уколы больным и мечтает о вас.

– Да ладно, – не поверил следователь, – нужен я ей! Она такая юная.

– Не так чтобы очень юная, – возразил Алексей Иванович, – двадцать семь лет уже. Окончила медицинское училище, теперь вот в институте медицинском учится, старается, хочет многого добиться в жизни. Сейчас она здесь на практике. Круглая сирота и очень-очень мечтает о любви и о детях.

– Я, честно говоря, тоже, – признался Иван Васильевич.

Сильно зажмурился и проснулся.

Рядом сидела Рита и стояла тележка с обедом.

– Я скучал по вас, – шепнул Евдокимов и смутился.

Глава тринадцатая

На сей раз Светляков вошел в палату в сопровождении Вениамина Рубцова – начальника охраны Ракитина.

– Вы знакомы? – удивилась Вероника.

– Просто мы пост на входе организовали, чтобы посторонние в отделение не проникали, а сегодня пост еще и усиливать пришлось, – объяснил Рубцов. – Да тут и полиции сейчас много – всех подозрительных проверяют. Вот я и решил проводить Алексея Ивановича до палаты.

– А что случилось? Даже я через стены слышу, что людей вроде больше по коридорам ходит.

– Следователя, раненного ночью, прооперировали и в соседней с вами палате положили. К нему журналисты пытаются прорваться.

– Следователя? – переспросила Вероника. – Он серьезно ранен? Может, ему помощь какая нужна?

– Успокойтесь, – улыбнулся Алексей Иванович, – с ним все в порядке, а будет еще лучше. По совпадению, это тот же человек, который меня отсюда один раз выставлял. Так что теперь нам никто не помешает, а делом вашего мужа теперь занимаются другие люди. Вот хорошо это или плохо, пока сказать трудно.

Алексей Иванович подошел к кровати Ракитина.

– Я тут подумал, почему он все время называет нам одну и ту же дату – третье августа, вернее, ночь на третье августа? В этом кроется какой-то смысл. Мне теперь кажется, что он сам называет дату, когда проснется.

– Получается, что это произойдет через день! – обрадовалась Вероника. – Хорошо бы.

– Да, – согласился Рубцов, – тогда мы точно будем знать, что с ним случилось в ту ночь, когда убили Горика Гасилова.

– Тем не менее я хотел бы еще раз побеседовать с вашим мужем, – произнес Светляков, глядя на Веронику.

– Я не против, – согласилась она.

Согласилась, хотя особого желания не было. И даже не потому, что следователь Евдокимов назвал Алексея Ивановича шарлатаном. Эти беседы с не приходящим в сознание Николаем не приносили ему ни пробуждения, ни облегчения, а даже наоборот, выглядели страшно. Особенно когда Ракитин говорил о других убийствах, совсем в другие дни, – об убийствах, которых не было и которые Ракитин совершить никак не мог. Но он указывал время и место так спокойно, словно говорил об уже свершившихся фактах. И теперь она боялась услышать нечто не менее ужасное.

Так оно и случилось.

На сей раз он признался в убийстве двоих человек: своих партнеров Клейменова и Ширяева, которых он взорвал вместе с автомобилем при въезде в развлекательный центр на Аптекарском острове. А совершил этот подрыв той же ночью на третье августа, когда, по его же утверждению, сделанному ранее, им в разных местах были убиты Плахотников и Суркис.

Вероника закрыла лицо ладонями, потому что слушать это было невозможно. Светляков тут же перестал расспрашивать Ракитина и отошел к Рубцову.

– Ну, вы все слышали, – наклонился к нему Алексей Иванович. – Непонятно, конечно: то он в ту же ночь убивает кого-то в лесу, то говорит, что выбрасывает кого-то в окно. Нереализованные фантазии, как мне кажется. Теперь вот какой-то развлекательный центр.

– Так я знаю, где этот центр находится, и кому он принадлежит, мне тоже известно.

Посмотрел на отвернувшуюся к окну Веронику и добавил:

– Как раз Клейменов им владеет.

Ракитина подошла к лежащему мужу, взяла его за руку и шепнула:

– Когда же ты ко мне вернешься? Проснись!

– А что врачи говорят? – обратился Рубцов то ли к Светлякову, то ли к Веронике.

Алексей Иванович молчал, он и не мог знать наверняка, а Ракитина ответила не сразу:

– Они делают свое дело: томограммы, на рентген вот возили, витамины колют, анализы делают, но пока – сами видите… Виктор Викторович говорит, что внешних повреждений нет, но сильный ушиб головного мозга, а мозг – аппарат весьма чувствительный и к тому же малоизученный. Сказал даже, что это как в машине: двигатель не заводится, и трудно определить причину, а потом выясняется, что в двигателе копался не специалист, а случайный человек.

– На вас, что ли, намекает? – спросил Светлякова Рубцов.

– Вряд ли, – покачал головой Алексей Иванович. – Он считает, будто Николай Николаевич находится под воздействием сильного гипноза, потому что следов какого-либо препарата не обнаружено. Только я не согласен, с такими случаями я сталкивался – трудностей до сих пор не было. И не будет, я уверен. Возможно, конечно, это воздействие какого-то неизвестного нам препарата…

– А почему Виктор Викторович мне ничего не говорил об этом? – подключилась к их разговору Вероника. – Он только спрашивал, какие лекарства Коля принимал до того, как попал сюда. Но он ничего не принимал. По крайней мере, мне ничего об этом не известно. Да он и не жаловался ни на что… Он уставал – такое случалось иногда. Но всегда говорил, что свежий воздух полезнее всяких лекарств. Мы или прогуливались по территории, или на балконе сидели – у нас там сосны вокруг, озера за ними виднеются…

Вероника почувствовала, как снова потекли слезы, и отвернулась…

– Только не надо расстраиваться, – обратился к ней Рубцов. – Я с Колей знаком почти двадцать лет. Все будет хорошо. Он когда боксом занимался, столько раз по башке получал… прости, по голове. И ничего. Ни одного нокаута за все его семь десятков проведенных боев. Если и случались проигранные бои, то по очкам… Я, например, лично проиграл ему на первенстве Северо-Запада. Я за «Динамо» выступал, а он за «Буревестник». Тогда любители уже в шлемах выступали. Так я такую колотуху пропустил в начале второго раунда, что потом долго в себя прийти не мог. А он видел, в каком я состоянии, мог бы добить, но дал мне оклематься…

– К чему это воспоминание? – не поняла Ракитина.

– Так к тому, что голова выдерживает всякое. Считайте, что он в глубоком нокауте. Ведь это не кома… Не так ли, Алексей Иванович? Вы же не стали бы выходить на ринг и спрашивать боксера, которого только что нокаутировали, что он делал прошлой ночью.

– Абсолютно верно, – согласился Светляков.

– Мне кажется, вы все относитесь сейчас к тому, что произошло, не очень серьезно, – вздохнула Ракитина. – Вы что, таким образом пытаетесь успокоить меня?

– Да я и сам волнуюсь не меньше вашего, – возразил Рубцов, – но я Николая знаю хорошо… – Он посмотрел на часы. – Ну, вы уж меня извините – дела ждут. А вечерком я к вам сюда заскочу. Надеюсь, что к тому времени все переменится, и вы уже будете спокойны и счастливы.

Он кинул взгляд за окно:

– Вид, конечно, здесь не тот. Одни новостройки. Ни тебе сосен, ни озера. Мне почему-то кажется, что очень скоро вы будете сидеть с Колей на любимом балконе, в любимых плетеных креслах и наслаждаться свежим воздухом, а по деревьям будут прыгать почти родные белки, радуясь тому, что у вас все хорошо.

За окном светило солнце, и ветер трепал над крышами новых домов стаю голубей. Смотреть на это было неприятно и горько.

Дверь за Рубцовым еще не закрылась, когда в кабинет вошел главный врач. Он посмотрел вслед уходящему по коридору начальнику службы безопасности, а потом обратился к Веронике:

– Вообще-то я не стал возражать, когда он попросил разрешения выставить перед входом в отделение охрану. Хотя к другим больным проходят родственники и посетители, и они жаловались мне, что их обыскивают с металлоискателем. Люди боятся. Приходится объяснять, что у нас лежит тот самый герой-полицейский, о котором уже почти сутки везде только и говорят. Я тут, сидя в кабинете, включил телевизор, чтобы новости посмотреть, и нарвался на интервью с бывшей женой героя-следователя, которое она дала одному из центральных каналов. Сообщила, что за все хорошее в его жизни бывший муж должен сказать огромное спасибо именно ей, но он всегда был неблагодарным. И даже бросил ее с маленькой дочкой, а алименты платит настолько мизерные, что…

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросила Вероника.

Виктор Викторович обернулся к Светлякову:

– Вы закончили на сегодня?

– В принципе, если Вероника Сергеевна не нуждается во мне, то могу уйти.

– Да я в вас и не нуждалась никогда, для меня важно было, чтобы Коле стало лучше! – отозвалась Ракитина.

– Тогда прощайте, я ухожу, но мне кажется, что все скоро изменится, – Алексей Иванович взглянул на главного врача. – Витя, я подожду тебя в коридоре – надо переговорить.

И Алексей Иванович вышел.

– Я почему о Евдокимове вспомнил, – продолжил главный врач. – Сейчас у него в палате находится молодая дама, которая представилась частным детективом. Люди Рубцова ее пропустили, и Евдокимов тоже не стал возражать против беседы с ней. Так вот, она просила меня передать вам, что если вы не против, то она хотела бы с вами пообщаться.

– Я не против. Я никогда не была против разговора с ней.

– Тогда и я не возражаю. Только попрошу общаться где-нибудь… Хотя можно и здесь, но только негромко, потому что вполне вероятно, что Николай Николаевич все слышит и понимает. Знаете, бывает такое под общим наркозом во время операции. Пациент потом говорит, что все слышал, все понимал, только не мог пошевельнуться. Некоторые даже уверяют, будто видели свое тело со стороны и как в них копались врачи.

– Но они же не разговаривали во время операций.

– Это да, но мы же не можем наверняка утверждать, что Алексей Иванович шарлатан. Я видел, как он работал в других случаях. Говорил вам об этом, и повторять нет нужды. Вы надеялись на быстрое улучшение, а когда это не случилось, засомневались, поможет ли Светляков. Убеждать вас не буду, думаю, время покажет. Но с головой у вашего мужа все в порядке, поверьте мне. По крайней мере, наша аппаратура не фиксирует каких-либо повреждений мозга, функциональных изменений. Человек, всю жизнь писавший правой рукой, в один момент не становится левшой. Да и вряд ли им станет, пока у него работает привычная рука. Так же и с полушариями головного мозга. Возможности нашего мозга совершенно не изучены. Я всегда был материалистом, им же и остаюсь. Но я удивляюсь другим людям. Тем, которые безоговорочно верят разным предсказателям – Вольфу Мессингу, Ванге, Эдгару Кейси и другим, – но когда вдруг узнают, что подобным даром обладает кто-нибудь из их знакомых или, упаси боже, они сами, верить не хотят. А ведь время состоит не только из последовательности «прошлое – настоящее – будущее». У него есть и другая координата, точнее сказать, измерение – всегда. И мы живем в этом измерении, как и в трех других. Мы существуем вечно, если двигаться в правильном направлении, – самое главное понять, как туда войти, не теряя привычной для нас последовательности, и как потом выходить…

Трое нас из дома вышли,

Лучше не было в селе.

И остались в Перемышле

Двое гнить в чужой земле… —

раздалось едва слышное пение.

– Ну вот, опять, – вздохнула Вероника.

И заплакала.

Глава четырнадцатая

И все же Плахотников исчез. Сбежал из центра развлечений. Его ждали. Отслеживали по закрепленному под бампером маячку автомобиль, который, как показывал прибор, находился неподалеку, в сотне метров от сотрудников агентства. Член совета директоров концерна прибыл сюда один, но в такие места по одному не приезжают, скорее всего, у него здесь была назначена встреча, если, конечно, он и в самом деле приехал сюда, чтобы развлечься. Понятно, что, когда один из его бизнес-партнеров и друзей погиб, а второго обвиняют в этом убийстве, нормальному человеку не до развлечений.

Надо было пробраться на территорию, и это сделать удалось. Один из тех, кто следил за Плахотниковым, пробрался туда, но многого узнать не удалось. Машина члена совета директоров концерна стояла на парковке среди других автомобилей, а где находится ее владелец, установить не удалось. К утру автомобили начали выезжать из ворот, но «Мерседеса» Плахотникова среди них не было. И только когда совсем рассвело, стало понятно, что он ушел от слежки. Очевидно, он обнаружил ее еще днем, а потому из дома специально приехал сюда, чтобы пересесть в другую машину. Возможно, он сделал это сразу после прибытия, и теперь были потеряны несколько часов… Мобильный телефон был отключен, а сам аппарат находился в доме Плахотникова, куда он не возвращался.

Но еще до того, как объект наблюдения пропал, было установлено, что развлекательный центр принадлежит еще одному бизнес-партнеру Ракитина – Клейменову. Находился ли тот в своем владении ночью, узнать не удалось, и, соответственно, установить, встречался с ним Плахотников, тоже не представилось возможности. Если предположить, что член совета директоров концерна заметил слежку, хотя наблюдение за ним посменно велось из двух автомобилей, значит, он предполагал такой вариант и был осторожен, осматривая все следующие за ним автомобили. А возможно, он просто без всякой задней мысли решил пересесть на другую машину, которая ожидала его на парковке развлекательного центра.

Но, как бы то ни было, он исчез. А поскольку другого въезда не было, то выехал Плахотников прямо на глазах наблюдавших за ним детективов. Если предположить, что уехал он не сразу, то всего в темное время суток территорию центра покинули два десятка автомобилей, и после внимательного просмотра записей видеорегистраторов выяснилось, что в большинстве машин находились мужские компании, причем практически ничьи лица разглядеть не удалось. Конечно, Плахотников мог спрятаться в багажнике или согнуться в три погибели на заднем сиденье за спинкой водительского кресла, но вряд ли крупный мужчина будет доставлять себе такие неудобства. Сомнения вызвал темный внедорожник, за рулем которого находилась женщина. Конечно, вряд ли женщина приезжает в такие места одна, если, конечно, она не сотрудница заведения. Но это был «Ренджровер», и вряд ли у сотрудниц центра есть в собственности такие дорогие автомобили. Номера внедорожника были замазаны пылью или грязью, но прочитать их и установить владелицу удалось. Ей было восемьдесят два года от роду. Но когда с ней утром связались по телефону, старушка заявила, что никаких автомобилей у нее нет и никогда не было. Доверенностей она тоже никому не давала, потому что близких родственников у нее нет, хотя есть племянник, но с ним она общаться не собирается, потому что он дважды судим и сейчас наверняка опять сидит. Был и другой племянник, такой же дурачок, но тот вообще пропал неизвестно когда. С матерью их – своей сестрой – она не общалась по причине ссоры. А вообще сестра давно померла. Но все это – и про племянников, и про сестру – она знает от абсолютно посторонних людей.

– А вы по какому вопросу интересуетесь? – спросила старушка. – Не по поводу ли моей квартиры?

И тут же прервала разговор.

Снова набрали ее номер и поинтересовались, есть ли у ее племянника дети. Она говорить отказалась. Ей пообещали заплатить за информацию пять тысяч рублей.

– Приезжайте, – сказала старушка, – у него есть дочь незаконная.

Взяв пять тысяч, она все равно не хотела говорить, посчитав, очевидно, что уже и без того наговорила на пять тысяч по телефону. Ей показали еще такую же купюру.

– Она очень хорошая девочка, – наконец сказала старушка, – заезжает ко мне иногда, привозит продукты, хотя кто я ей? Симпатичная, но где живет и где работает, не знаю. Ирочкой ее зовут, а как фамилия… вот фамилию точно не помню.

– У вас есть номер телефона для связи с ней?

– Нет, но она сама звонит. Так и говорит сразу: «Это Ирочка, можно к вам приехать навестить?» А фамилия у нее, может быть, Хрипкова. Но я не уверена. Потому что это фамилия то ли ее матери, то ли неродного отца.

– Как фамилия вашего племянника?

– А я знаю? Сестра как замуж вышла, фамилию сменила, зазналась и перестала со мной общаться – не буду же я к ней сама набиваться! А племянник заходил как-то давно, сказал только, что он сын моей сестры. Потом еще заходил – к квартире моей наверняка присматривался.

Увеличенная фотография лобового стекла «Ренджровера» вызвала у старушки живой интерес. Она рассматривала автомобиль, а про женщину за рулем уверенно заявила:

– Точно не она. Откуда у Ирочки такая машины? Она же сама бедствует. Раньше спортсменкой была, а потом… Ну, вы же сами понимаете, какие в спорте интриги… Чуть что – сразу санкции. А зачем вы ее ищете?

– Да мы не ее, – объяснили ей, – мы машину ищем. Страховая компания попросила найти – у них точно такую же угнали…

Женщины с фамилией Хрипкова в соцсетях присутствовали, но все они мало напоминали ту, которая была за рулем черного «Ренджровера». А вот Хриплова Ирина хоть и не имела никогда собственной странички, все же была отмечена на снимках встречи выпускников педагогического колледжа, который она закончила с дипломом учителя физкультуры. Ирина была кандидатом в мастера спорта по женскому пятиборью. А еще тот же самый колледж пятью годами ранее закончил и небезызвестный Рогожкин – бывший член совета директоров концерна Ракитина. По месту регистрации проживала лишь пятидесятилетняя мать Хрипловой, которая сказала, что давно уже не видела дочери, о ее местонахождении ничего толком не знает, но предполагает, что та связалась с плохой компанией.

– Почему вы так решили? – спросили ее.

– Так гены же у нее какие! Я-то с ее отцом по дурости сошлась – мне лет-то тогда было всего ничего. А он мне кооператором представился. Ведь это еще когда было – восьмидесятые годы! Тогда все по талонам: крупа, сахар, масло, водка… А у него всегда все есть. Приезжал ко мне, мы стол накрывали и пировали с ним. Это уже позже я узнала, что он бандит. Потом его посадили, конечно, это уж когда Ирочка была. Я с другим сошлась и даже замуж за него вышла – тот тоже все мечтал разбогатеть, но не удавалось ему. Но хоть не вредный был. А потом Сидоркин вышел…

– Простите, кто?

– Сидоркин Андрей, отец Ирочки. Хотя какая она теперь Ирочка! Так вот, он вышел из тюрьмы и сюда приперся – якобы, чтобы на дочку поглядеть. Но она тогда уже в колледж поступила. Так он и там ее подкараулил. В ресторан водил девчонку, показывал красивую жизнь, с друзьями своими знакомил – такими же бандитами, как он сам. Ну и испортил Ирку. Она нагляделась этих ресторанов и как-то заявляет мне: дескать, охота тебе, мама, за гроши каждый день вкалывать! Вроде того, что проститутка за ночь удовольствия получает больше, чем я за месяц. Вы представляете?..

Она могла рассказывать бесконечно. Но главное – она показала фотографии дочери, и теперь уже не было никаких сомнений, что за рулем черного внедорожника находилась именно Ирина Хриплова.

На всякий случай проверили и ее отца – Андрея Сидоркина. Он и в самом деле, как уверяла его тетка, находился в местах не столь отдаленных, отправленный туда по статье 163 за вымогательство. По этой же статье он уже был однажды осужден, а еще раньше отбывал наказание за аферы, связанные с продажей квартир.

Глава пятнадцатая

Бережная вошла в палату Евдокимова, и тот, увидев ее, обрадовался.

– Какие люди! – воскликнул он и помахал здоровой рукой.

Зато визит Веры явно не понравился молодой медсестре, которая поднялась навстречу и строго спросила, кто ее сюда допустил.

– Риточка, – обратился к медсестре Иван Васильевич, – это моя коллега.

– Правила для всех одни, – отрезала та.

– Мы сейчас параллельно расследуем одно и то же дело, – объяснил следователь Евдокимов.

Вера доставала из сумки бутылки соков, пакеты с провизией, фрукты.

Медсестра наблюдала за этим с явным неудовольствием.

– Зря вы так тратились, – наконец произнесла Рита, – здесь есть кому позаботиться об Иване Васильевиче.

– Пивка случайно не прихватила? – шепотом спросил Евдокимов. – Ну, раз нет, так не надо. Я как раз решил купить себе полтора литра пшеничного нефильтрованного, а тут вижу – ювелирку грабят, пришлось стремительно принимать решение, что для меня важнее – пиво или служебный долг?

– Их всех взяли, – сообщила Бережная.

– Так я в курсе. Мне еще передали, что ювелирная фирма пообещала компенсировать мне стоимость испорченного костюма и предоставить скидку на обручальные кольца, если я вдруг соберусь в ближайшее время жениться.

– Ради этого стоит, – согласилась Бережная. – Но я по делу. Ваня, ты можешь прямо сейчас объявить в розыск автомобиль, который я тебе укажу? Машина связана с убийством Гасилова. Мои люди осмотрели прилегающие обочины в лесу перед спуском к той самой речушке Пипполовке и обнаружили следы внедорожника, который стоял за елками. Если он находился там ночью, то это вызывает вопросы. Кроме того, черный «Ренджровер» засветился и в другом месте, связанном с нашим расследованием.

– Ну, если никто, кроме меня, этого сделать не может, то, конечно, помогу, – согласился Евдокимов. – Только поподробнее, пожалуйста.

Он позвонил с телефона Бережной, номера машины были записаны, как и координаты женщины, которая, возможно, окажется за рулем. Когда разговор был закончен, Иван Васильевич передал аппарат Вере и спросил:

– Неужели что-то удалось найти, какую-то зацепку?

– Вроде того, – уклончиво ответила Вера, – но не хотелось бы подробно рассказывать, чтобы не сглазить. Сам знаешь, что зацепка есть, а ухватить за нее не получается.

– Но все-таки, – вздохнул Евдокимов и признался: – А у меня глухо. Понятно только, что это, скорее всего, внутренние разборки. У них в концерне периодически кого-нибудь убивают – прямо как пауки в банке грызутся, только выгоду от их грызни всегда получает Ракитин. А ты понимаешь, что при его финансовых возможностях можно организовать любое преступление.

– Зачем же тогда он сам стал бы убивать Гасилова? После чего уехал с места преступления, прихватив орудие убийства? И потом, там по времени есть расхождение.

– И какая-то блондинка присутствует… Погоди! – вдруг вспомнил Евдокимов. – Ты сейчас подала в розыск автомобиль и какую-то даму. Неужели та самая? Как ты ее нашла?

Рита вздохнула и демонстративно вышла.

– Ваня, – шепнула Бережная, – какая девочка симпатичная за тобой ухаживает! Ты уж тут не теряйся. Она так смотрит на тебя!

– Что вы все ко мне с этой девушкой пристали! – еле сдерживая улыбку, воскликнул Евдокимов. – Виктор Викторович, мама опять же, теперь вот ты еще…

– А где ты еще сможешь найти жену, чтобы и красивая, и заботливая была? Не в следственном же комитете!

– Упаси боже! – согласился Иван Васильевич. – Только не там. Как ты ушла от нас, ни одной нормальной там не осталось. А если Горохов будет брать на себя руководство каждым расследованием, а потом увольнять всех, кто под его руководством с расследованием не справился, то скоро на смену опытным оперативникам придут девочки, которые будут прибывать на место происшествия лишь для того, чтобы сделать селфи и дать интервью телевидению.

Вернулась Рита с капельницей. Вероятно, она услышала последние слова, сказанные Евдокимовым, и напряглась.

– Ухожу, ухожу, – кивнула ей Бережная. – Вы уж заботьтесь о нем, пожалуйста.

– Чуть не забыл! – остановил ее Иван Васильевич. – Горохова партнеры Ракитина попросили об активизации расследования, сами они считают Николая Николаевича единственным возможным убийцей, против которого есть неопровержимые улики и показания охранника. Объявлена награда… Ну, и все в таком же духе. Горохов спешит в отпуск к морю, а потому наломает дров. И учти: он тебя ненавидит за что-то.

– Я в курсе, – кивнула Бережная и вышла.

Приблизилась к палате, в которой лежал Ракитин. У входа на стульчике сидел тот же самый охранник, что накануне. Он поднялся и поздоровался.

– Не устали от такой сидячей жизни? – поинтересовалась Бережная.

– Еще как! – со вздохом ответил полицейский. – Спину ломит. Встаю, ноги разминаю, а тут еще воздуха не хватает. Душно, и лекарствами пахнет, я этот запах не выношу с детства.

– Я зайду в палату.

– Да ради бога, только сумочку предъявите для досмотра.

Она опять достала телефон и травматический пистолет, передала их охраннику и открыла дверь палаты.

Внутри находился главный врач, который в ответ на ее приветствие махнул рукой так, словно прогонял прочь. Тут же он вышел к ней в коридор и сообщил, что звонил некто Горохов, откуда-то узнавший, что вход в отделение охраняют люди Рубцова, и пообещал приехать лично и спустить их с лестницы. После этого Горохов поинтересовался, ходит ли к Ракитину некая проходимица Бережная. Виктор Викторович признался, что заходила как-то, и в ответ услышал брань и обещание повесить на главврача статьи за содействие в совершении преступления, за воспрепятствование ходу расследования, за преступную халатность, незаконное обогащение и получение взяток…

– Это все? – спросила Бережная.

– Еще назвал меня оборотнем в белом халате и потребовал, чтобы я подготовил преступника к транспортировке в тюремную больницу. На что я ответил, что если на то будет решение суда, определившее меру пресечения, тогда выполню его просьбу, если состояние больного позволит.

– А как Ракитин? – поинтересовалась Вера. – Когда я смогу с ним встретиться?

– Надеюсь, скоро, но я не могу ничего гарантировать.

– Простите, но у меня складывается впечатление, что вы не заинтересованы в его скорейшем выздоровлении.

– Мы делаем все возможное… Кстати, от вас звонили и просили взять на этот период паренька вроде как санитаром. Я выполнил вашу просьбу. Хотя теперь у нас в этом отделении полная укомплектованность санитарами. Буквально только что взяли на работу очень исполнительную девушку. А зачем нам еще ваш парень?

– Спасибо, что выполнили мою просьбу. Я уже видела Петю.

– Так его уже все видели, девчонки из других отделений специально бегают смотреть, как он пустую каталку по этажу туда-сюда гоняет. У вас что, других нет? Где вы видели двухметровых накачанных молодых санитаров с голливудской улыбкой? Простите, но у нас есть и своя охрана, да еще полицейский пост, а теперь и люди Рубцова. Вы уж как-нибудь договоритесь с ними о взаимодействии – у нас как-никак больница, и пациенты законно интересуются, когда перестрелка начнется. Для кого-то это, может, и представляет интерес, но уж точно не для меня. Кстати, Рубцов сейчас в палате возле ординаторской – они там организовали комнату отдыха для своего подсменного состава. Как вы думаете, мне это надо?

А Вера и без того планировала встретиться с Рубцовым и поделиться информацией, ведь даже главный врач все понял правильно: нужно взаимодействовать. В палате возле ординаторской она застала бывшего майора беседующим с адвокатом Перумовым. Кроме них, никого в помещении и не было. Оба обрадовались ее визиту.

– Вы слышали? – обратился к ней адвокат. – Слышали, что теперь Горохов будет руководить следствием, и будто бы он хочет вывезти отсюда Николая Николаевича, а это уже ни в какие ворота! Ведь сейчас мерой пресечения Ракитину объявлена подписка о невыезде, постановление о которой он по известным причинам подписать не смог. А следовательно, мы на вполне законном основании имеем право увезти его отсюда в надежное место. Понятно, что это может рассматриваться как попытка скрыться от следствия. Но если мы, например, по медицинским показаниям вывезем его за границу для дальнейшего лечения, скажем, в Швейцарию или в Израиль, откуда его не выдадут?

– Лучше уж сразу в Гондурас, – посоветовала Вера, – оттуда не выдают, это точно. Тегусигальпа, говорят, хороший городок с пальмами. Только что тогда станет с предприятием Ракитина? Совет директоров, насколько мне известно, уже вывел Николая Николаевича из своего состава по недоверию. А когда его не будет в стране, произойдет реальный и почти законный рейдерский захват. За время лечения за границей суд вынесет заочное решение об аресте Ракитина, а потом еще и заочно осудит. Нужно ли ему такое бегство?

– Почему вдруг сразу осудит? – спокойно спросил Рубцов. – Насколько мне известно, главного свидетеля обвинения нет, да и был ли он вообще, ведь этот Мешков жил по чужому паспорту. Сейчас наша служба безопасности пытается определить его связи.

– Значит, еще не определили. По этой теме у меня есть еще вопрос: имеется ли в ближайшем окружении Плахотникова молодая женщина – тридцати лет, блондинка? Зовут Ирина Хриплова.

– Не знаю. Такой информации у меня нет.

– А у покойного Рогожкина была такая?

– При чем тут Юрий Данилович? – не понял Рубцов, но ответил: – У того была, кажется. У него как раз с этого и началось. Жена Рогожкина обвинила его в измене, то есть в связи с какой-то блондинкой. Не обвинила, разумеется. Попробовал бы кто-то Рогоже предъяву сделать! Жена Рогожкина поплакалась об этом Ларисе Суркис, та поделилась чужим горем с Жанной Гасиловой, а та уже разнесла новость по секрету всему свету. В результате по совету Жанны жена Рогожкина, а именно Голикова, она носила свою девичью фамилию, за что ее называли не Голиковой, а Шопоголиковой… Так вот, жена Рогожкина по совету Гасиловой завела себе любовника, которого, как решило следствие, подбила на убийство мужа.

– Кто вел расследование?

– Начинал Евдокимов, который тут же на этаже лежит, но потом у него дело перехватил Горохов. Вы интересуетесь блондинкой, потому что блондинка была в «Бентли» в ту ночь?

– Предполагаю. Кроме того, есть подозрение, что она как-то связана с Плахотниковым.

– Выясним. Но если бы у Плахи была какая постоянная связь на стороне, у меня имелась бы информация. А разовых девиц мы не отслеживаем.

– И еще вопрос: фамилия Сидоркин вам ни о чем не говорит?

– Слышал такую фамилию, – кивнул Рубцов. – В девяностых, когда я только начинал, судили одного придурка, выдававшего себя за авторитета. Так он перед началом судебного заседания решил сделать официальное заявление. Поднялся и сказал, что его дело должно рассматриваться в особом порядке, и отношение к нему суда тоже должно быть особое, потому что его семья столетьями является объектом преследования, клеветы и несправедливости. Дело в том, что его предок в начале семнадцатого века жил в городе Копорье и был там в большом авторитете. В таком авторитете, что его кандидатуру выставили на голосование, когда выбирали царя всея Руси. Его поддерживали новгородцы и псковичи, которые сообща заявили, что если не изберут Сидорку царем, то Псков и Новгород выйдут из состава России и образуют свою республику. Для придания кандидату веса псковичи избрали его своим посадником, но, по утверждению обвиняемого, московские агенты пустили ложный слух, будто новый посадник торгует должностями, вымогает взятки у купцов, заморских гостей и посадских… Псковичи прогнали его, а если бы не эта наглая клевета, то была бы у нас в России династия не Романовых, а Сидоркиных. Все поржали тогда, но потом судья, очевидно, решила проверить эту информацию и выяснила, что подсудимый, судя по всему, не лжет. Был такой персонаж в истории, и называли его Копорский Вор. Он даже одно время пытался выдавать себя за убиенного царевича Дмитрия… Лжедмитрий Третий. Первый – Гришка Отрепьев, второй – Тушинский Вор.

– У вас тоже интерес к истории, как я вижу, – остановила рассказчика Бережная. – Ракитин привил эту любовь?

– Неважно, кто, – отмахнулся Рубцов. – Вы спросили – я ответил.

– Что стало с нашим Сидоркиным?

– Получил срок, но не такой большой, какой светил по закону. Очевидно, судья тоже любила историю… Но это была уже не первая его ходка. На зоне он был коронован. Потом освободился, но пробыл в России недолго, уехал на постоянное проживание за рубеж.

– По моим данным, он сейчас сидит, – сказала Бережная. – Не помню номер исправительного заведения, но где-то в Мордовии.

– Значит, мы о разных Сидоркиных говорим.

– А есть и другой?

Рубцов задумался. И ответил, но без особой уверенности.

– У того, авторитетного Сидоркина погоняло было Копа, не называться же ему Сидором, то есть Мешком. А вот второй… Был такой – вспомнил! Говорили даже, что он младший брат Копы. Но он все на подхвате у кого-нибудь. Пальцы гнул, но больше на понт брал… Короче, он даже Суркиса пытался крышевать, когда тот квартирами спекулировал, и сразу паровозом пошел. Суркис отмазался, естественно. А почему вдруг такой интерес?

– Блондинка, которую мы ищем, – дочь некоего Андрея Сидоркина, судя по всему, того, что работал с Суркисом. Есть основания полагать, что она была знакома с Рогожкиным, по крайней мере, он оплатил аренду ресторана для встречи выпускников педагогического колледжа, который эта девушка заканчивала и который окончил он сам. Теперь она почти наверняка как-то связана с Плахотниковым.

Рубцов начал ходить по комнате, а присутствующий при разговоре Перумов сказал, переводя взгляд с Бережной на начальника службы безопасности ракитинской фирмы:

– Лет десять назад в криминальных кругах ходили слухи о какой-то девушке-киллере. Говорили, что она бывшая спортсменка, совсем еще юная, жестокая и будто бы из Прибалтики, потому что блондинка. Никто ее лично не знал, но легенда какое-то время существовала.

– Слышал про такую, – признался Рубцов, – действительно, лет десять или восемь назад это было. А вы… – он посмотрел на Бережную, – случайно не в курсе?

– В следственном комитете никто тогда серьезно не воспринимал эту информацию. Потому, что свидетелей не было, и тех, кто общался с девушкой-киллером, – тоже. Все посчитали, что это очередная бандитская сказка про честную воровку типа Соньки Золотой Ручки или песенной Мурки. Но меня другое удивляет: насколько узок бандитский мир!

– Скажу вам больше, – подхватил Рубцов. – Ракитин летал в Испанию для того, чтобы выкупить пакет акций, который Рогожкин передал в какой-то некоммерческий фонд. Так вот, человека, который ему переуступил пакет, звали как раз Леонид Сидоркин. В разное время его называли Лепа-Клепа, потом просто Клепа, но все это по молодости. Четыре ходки на совести. Но короновали его как Копа. Я проверял его – ушлый дядечка, но любил языком трепать.

– А чего сразу не сказали? Начали рассказывать какую-то историю про уголовника, претендующего на царскую корону.

– Просто хотел узнать, к чему вы клоните и зачем вам информация о Копе. Вот я и говорю, ушлый и трепло порядочное.

– И он продешевил?

– Именно так. Хотя сумма все равно была немаленькой. Но не в этом дело… – Рубцов показал Вере на кресло. – Разговор у нас коротким не получится, так что вы присаживайтесь.

Обернулся к адвокату:

– Без обид, но полчасика погуляйте где-нибудь.

– Я как раз обедать собрался. Тут рядом неплохой ресторанчик имеется. Час-другой я, пожалуй, посижу там.

Он взглянул на часы.

– А вообще, если я никому больше не нужен, то поработаю сегодня с документами в офисе.

Дверь за Перумовым закрылась. Но Рубцов продолжал молчать. И тогда Бережная сама продолжила разговор.

– На протяжении всех лет существования вашего предприятия совет директоров теряет своих членов, – напомнила она. – Практически все они погибали. Странным это не казалось вам лично? Вы же в свое время убойный отдел возглавляли.

Рубцов кивнул:

– Некоторые погибали, – согласился он. Потом замолчал, словно пытался понять реакцию Веры, и после этого признался: – То есть погибали практически все.

– Вы хоть пытались заниматься расследованием?

– Естественно. Но сразу выяснялось, что это все их внутренние разборки. Я имею в виду, что они никоим образом не касались Николая Николаевича. Каждый из членов совета директоров мечтал приблизиться к Ракитину, стать если не вровень, то хотя бы рядом и остаться единственным приближенным. У всех этих ребят криминальное прошлое, и каждый из них хотел бы, чтобы оно было забыто, чтобы в глазах общества они были порядочными и уважаемыми людьми. Но черного кобеля не отмоешь добела. Ракитина они боялись, потому что знали: если с ним что-либо случится, не скроется никто, и месть будет страшной. Потом, их устраивало быть под ним, потому что все они никогда не поднялись бы выше мелочовки. Тратили бы свои силы и средства на бани, девочек, казино, дорогие тачки… Я, конечно, контролировал ситуацию. Везде имелись свои люди, которые докладывали о каждом шаге наших партнеров, офисные АТС были на прослушке, как и сами офисы… Когда, например, Николай Николаевич узнал от меня, что одной из сотрудниц Гасилова нужны средства на операцию для матери, он вызвал Горика и дал ему эти деньги.

– Он не мог напрямую это сделать?

– Не мог: посчитал, что девушка будет считать себя обязанной ему.

– Но она ведь стала считать себя обязанной Гасилову! Эта девушка сейчас знает, кто дал эти пятьдесят тысяч?

– Какие пятьдесят тысяч? – удивился Рубцов. – Гасилов получил для нее куда больше… Вот как, оказывается… – Рубцов покачал головой и усмехнулся. – От кого на самом деле поступили деньги, она не знает. Ни Ракитин, ни я никогда не скажем, чтобы не травмировать ее.

– И Гасилов теперь не скажет, – согласилась Вера.

– В прошлом году застрелили Рогожкина, – продолжил Рубцов. – Ваш бывший коллега, лежащий сейчас в своей палате, установил номер машины, выяснил, кто был за рулем… Короче, все сделал, но лавры достались Горохову. Хотя, если бы не поспешность полковника, Иван Васильевич наверняка узнал бы много интересного.

– Что, например?

– Например, что люди Рогожкина следили за его женой Шопоголиковой и ее любовником, знали, где они встречались, и наверняка были в курсе их договоренностей. Хотя последнее – лишь мое предположение, но с точки зрения здравого смысла, если жена изменяет мужу, тот обязан принять какие-то меры. Развестись, например, да так развестись, чтобы изменщица ничего не получила бы по разводу. А Шопоголикова и не получила бы ни гроша, потому что у них детей не было, а был брачный договор… Хотя Рогожа был из таких, кому плевать на все договоры и договоренности с бабами. Жена изменила, и если бы он захотел, то наизнанку бы ее вывернул, но перед тем показал, как мучают ее любовника. А Рогожкин как будто не замечал ничего, как будто ему наплевать на все было. Даже на свою безопасность.

– Возможно, у него была своя пассия?

– А что это меняет? Будь у него хоть сотня пассий, жена должна быть верна ему – так эти люди считают.

– То есть вы хотите сказать…

– Я ничего не хочу, просто сказал то, что сказал.

– То, что случилось с вашим шефом – покушение на него?

– А на кого же еще? Гасилов просто под раздачу попал. Тот, кто придумал всю эту схему, повеселиться решил, взбудоражить общество. Человек, чье личное состояние превосходит состояние некоторых отечественных нефтяных магнатов, зарубает топором своего делового партнера, мчится на самом скоростном внедорожнике в мире и слетает с обрыва в речку Пипполовка. Просто чудо, что машина не попала в речку и не загорелась!

– Кому это выгодно? Вы пробовали методом исключения?

– Выгодно им всем. Разорвут холдинг на части и разбегутся. А потом продолжат грызню на другом, уже дворовом уровне, где каждый сам за себя. Ну, что впустую говорить. Попросите ваших людей переслать мне фотографию той самой дочки Сидоркина, мы займемся ее поисками. Завтра у нас какое число? Третье августа? Надо поторопиться. Начнем с этой блондинки и с Плахи.

– Плахотников исчез, – напомнила Бережная.

– Да куда он денется? – поморщился Рубцов. – Кормушка его здесь.

Глава шестнадцатая

Ранним утром Веру разбудила мелодия звонка мобильного. Вызывал дежурный по офису.

– Вера Николаевна, – начал он, – простите, что разбудил, но тут…

– Ты поздороваться забыл, – напомнила Бережная.

– Доброе утро, но тут такое дело!

Вера поднялась с постели и посмотрела на часы – половина восьмого. И в самом деле, пора заниматься делами.

– Какое еще дело? – спросила она.

– Полночи прослушивал полицейскую волну. Очень продуктивная, простите, ночь. Во-первых, взорваны два бизнесмена. Сейчас посмотрю фамилии…

– Ширяев и Клейменов? – не поверила Вера. – Возле развлекательного комплекса на Аптекарском?

– Так вы уже знаете?

– А еще бизнесмен Суркис выпал из окна?

– Ну, вот! Хотел вам доложить оперативную обстановку, а вы все, оказывается, уже знаете…

– Вообще-то ты меня разбудил. Ладно, в девять ровно – общий сбор.

Надо было спешить – времени на сборы оставалось не так уж много. Но Вера снова села на кровать и вдруг поняла, как ей не хватает мужа. Вообще-то ей не хватает его постоянно, она скучает по Володе, волнуется за него, не зная даже, где он находится – на Кавказе, в Сирии, в Ираке или еще где-то, где он должен присутствовать. Он оставил ей телефон на случай, если вдруг потребуется помощь. Она звонила лишь однажды, чтобы спросить, все ли у Назарова нормально, и ей ответили: более чем – вы же смотрите телевизор.

И она тогда, как дура, извинилась.

Вера взяла аппаратик и набрала тот самый, заветный номер.

– Слушаю вас, Вера Николаевна, – прозвучал мужской голос. – Доброе утро. Какие будут просьбы или пожелания?

– Никаких, – соврала Вера.

– Может быть, нужна наша помощь?

– Пока справляюсь сама.

– Это очень хорошо, но, когда вдруг потребуется, сразу позвоните, и мы постараемся помочь. А теперь о приятном: для вас сообщение от мужа. Он обещает в скором времени вернуться и говорит, что больше не покинет вас никогда.

– Это правда?

– Что касается текста, то абсолютная, а касаемо всего остального – время покажет. Будем надеяться.

– Ну да, – не выдержала Вера, – надеяться на мир во всем мире.

– Типа того, – согласился с ней голос.

– Ладно, всего хорошего, – попрощалась Вера, – спасибо за сообщение.

– Может, вам…

Но Бережная не стала слушать. Настроение, конечно, не улучшилось. Хотя спокойнее на душе стало. Володя помнит о ней и присылает сообщения, если его коллеги, сидящие ранним утром на телефоне, не врут.

Она стояла под душем, потом сушила волосы и даже успела нанести кое-какой макияж, все время думая о том, что произошло нынешней ночью. Хотя, конечно, могло произойти все что угодно, однако откуда о событиях этой ночи мог заранее знать Ракитин, ведь он сказал и о подрыве машины, и о том, что Суркис вылетит в окно…

А ведь он говорил еще что-то о Плахотникове, если верить пересказам жены Николая Николаевича… Нет, этого, конечно, быть не может… Надо спешить на работу и выяснять все самой. Самой надо проверить, потому что в городе произошло невероятное: в одну ночь убиты трое директоров крупнейшего строительного концерна. Это не может быть простым совпадением, тем более что о предстоящих в ночь на третье августа убийствах знали несколько человек, в том числе сама Бережная. И назвать все это каким-то розыгрышем нельзя. Какой розыгрыш, если совершено серьезное преступление… совершены серьезные преступления. Преступления, предсказанные странным человеком – Алексеем Ивановичем Светляковым. Уж не считать же, что Ракитин предвидел все это сам. Но ведь он или Светляков с такой же точностью предсказал и еще одно преступление – убийство Юрия Даниловича Плахотникова, известного полтора десятка лет назад как Плаха. А где теперь Плахотников – неизвестно. Хотя Ракитин называл точное место. Получается, что из всего состава совета директоров остался в живых лишь сам Ракитин, если, конечно, его собственное предсказание о судьбе Плахотникова сбылось. И что-то заставляло думать, что и Юрия Даниловича теперь тоже нет.

Все они – Плаха, Рогожа, Сурок, Ширяй, зарубленный несколько дней назад Горик, застреленный в прошлом году Рогожа – начинали когда-то обычными грабителями, рэкетирами, мошенниками… Тогда им было по двадцать с небольшим, и шансов выжить у них было немного. Но они не только выжили, но и выбились наверх – почти на самый верх. Теперь они богаты, их уважают, их принимают в обществе. Появись у них желание стать депутатами, они бы стали ими легко, без усилий и противодействия. Но им это не надо, гораздо проще купить тех, кто с яростным желанием идет на выборы, чтобы не защищать справедливость, а разбогатеть, чтобы быть выше закона и морали, стать такими же уважаемыми людьми, как эти недавние бандиты. Бандиты, которые и остались теми же коротко стриженными пацанами – наглыми, жестокими и жадными.

В машине Вера слушала новости: по всем каналам говорили только о ночных убийствах. Говорили о жестокости, с которой они были совершены, вспоминали и об убитом недавно Гасилове, и о подозрении, имеющемся у следствия в отношении президента строительной корпорации Ракитине… Уже подъезжая к офису и собираясь припарковать автомобиль, Вера вдруг подумала, что, с точки зрения Горохова, нынешние убийства лишь подтверждают причастность Николая Николаевича к смерти Гасилова. И тут как раз в эфире зазвучал голос полковника юстиции.

– …Бандиты вновь бросают вызов нашей стране, всем честным людям, бросают вызов правоохранительным органам, но мы принимаем его с холодным сердцем и чистыми руками. Нас не сломить, потому что за нами порядок и закон, за нами почти сто пятьдесят миллионов честных граждан, которые ждут от нас действий…

Горохов говорил складно, очевидно, текст ему подготовила пресс-служба следственного комитета. И хотя фразы были выспренними и слишком общими, голос полковника звучал твердо и уверенно.

…Сегодня утром в городском суде состоится судебное заседание, которое примет решение о пресечении… об избрании меры пресечения организатору всех этих преступлений, который, это самое, возомнил, так сказать, что ему все позволено, потому что он миллиардер… Таких, как он, мы нещадно подвергаем искоренению…

– …О ком вы говорите? – прозвучал женский голос.

– В каком смысле о ком? – удивился вопросу Горохов. – О Раките… Ракито… То есть о Николае Николаевиче Ракитине. Сегодня мы прижмем ему хвост, а то распоясался, понимаете ли!

Вера выключила двигатель, радио умолкло.

Почти все сотрудники ждали ее возле кабинета. Вера посмотрела на часы: две минуты десятого.

– Простите за опоздание, – сказала она.

Открыла дверь и, пропустив внутрь своих подчиненных, вошла сама и сказала:

– Обсуждать ничего не будем. Ждем новых известий. Остаются только те, кто работает по этому направлению. Остальные свободны.

Для того чтобы сказать все это, не надо было запускать в свой кабинет весь коллектив, но именно сейчас, когда она сделал шаг внутрь, ей пришла в голову единственно правильная мысль.

– Петя из больницы не звонил? Как там у него дела?

Горохов с десяти утра сидел на заднем сиденье своей служебной «Тойоты», слушал новости. Свое интервью прослушал раза три и понравился сам себе. Понравился собственный голос и металл в собственном голосе. У пандуса стоял микроавтобус со спецназом. Горохов ждал решения суда, чтобы ворваться в отделение во главе спецназовцев, войти в палату к Ракитину и объявить ему о решении суда.

Ровно в одиннадцать ему наконец позвонили и сообщили, что его просьба выполнена и судебное решение уже везут. Горохов вышел и приблизился к автобусу телевизионщиков.

– Ну что, господа! Доставайте свои камеры! Протирайте свои объективы! Через полчасика идем на штурм.

Он знал, что штурм будет, штурм просто необходим, на всех телеэкранах будет видно, как спецназ преодолевает сопротивление охранников преступного олигарха, как их скручивают, укладывают мордой в пол, надевают наручники… А впереди он сам – полковник юстиции с едва заметной улыбкой победителя быстрым шагом подходит к палате, вышибает ногой дверь… Нет, дверь не надо вышибать. Лучше осторожно постучать, а когда изнутри спросят: «Кто там?», он ответит… Нет, он вначале улыбнется и подмигнет в объектив. Подмигнет всем, кто уставился в экран. Сделает это легко и непринужденно, как лучший друг их всех, как лучший друг и единственная надежда на справедливость. После чего устало произнесет, чтобы все поняли, чтобы понял самый последний дебил, сидящий перед телеэкраном…

На вопрос «Кто там?» полковник Горохов ответит:

– Бэтмен!

Конечно, следовало бы добавить еще пару слов, но они не для экрана.

Он вернулся в свою «Тойоту», заглянув по пути в микроавтобус спецназа и сказав:

– Готовность номер один.

Сидя в машине, позвонил секретарше:

– Юлечка, в приемной телевизор работает? Включай скорее. Мне обещали показать мой захват преступника в прямом эфире.

Спецназ сработал как надо: люди в черной униформе, в бронежилетах и касках ворвались в вестибюль больницы, заблокировали дверь, потом лифты, кроме одного. На нем поднялись на девятый этаж, но перед входом в отделение бойцов встретили люди Рубцова, после короткой схватки спецназ отступил и по связи потребовал подкрепления – тех, кто остался охранять вход и лифты. Подмога прибыла, и удалось сломить сопротивление обороняющих вход охранников, на стороне которых выступил и главный врач. Виктор Викторович пытался убедить спецназовцев, что охранная фирма здесь действует на законных основаниях, заключив с больницей договор. Но ему показали решение суда, и главврач сам открыл дверь. К сожалению, нападавшие уже успели применить спецсредства, и «черемуха» расползлась по отделению, как ядовитый туман. Началась эвакуация лежачих больных, которых подвозили к лифтам на каталках, но лифты оказались заблокированными. Больные и медсестры задыхались и кричали.

Прикрывая нос и рот рукой, по отделению быстро прошел Горохов, за ним с криками и кашлем летели телевизионщики. Горохов постучал в дверь палаты, но ему не ответили.

– Вы что там, оглохли? – спросил полковник юстиции.

Постучал еще раз. Закашлялся и крикнул, прикрывая рот ладонью:

– Это Бэтмен пришел!

И ворвался внутрь.

В палате было пусто. Окна были распахнуты настежь.

Горохов обернулся и увидел у себя за спиной не спецназовцев в касках, а главного врача.

– А где преступник? – удивился полковник юстиции.

– Сбежал, вероятно, – ответил Виктор Викторович и показал на открытое окно.

На всякий случай Горохов заглянул в соседнюю палату. Заглянул и удивился: там лежал Евдокимов, вернее, полусидел, а молодая медсестра прикрывала его нос мокрой тканью. Окна палаты были также распахнуты.

– Товарищ полковник юстиции! – обрадовался следователь. – Борис Кузьмич! Какая неожиданность! Вы проведать меня пришли?

– Ты че здесь? – не понял Горохов. – А где этот… Ракитин?

– Не знаю. А что вы не предупредили? Я бы его задержал.

– Да пошли вы все! – закричал Горохов.

Закашлялся, потом оттолкнул главврача, выскочил в коридор и увидел снимающих его телевизионщиков.

– Вы что, сдурели?! Козлы! Остановите запись немедленно!

После ухода Горохова Виктор Викторович отодвинул ширму, прикрывающую вторую кровать, и спросил:

– У вас все нормально?

– Да, – тихо ответила Вероника, заслонявшая спиной лежащего мужа, – все нормально. Коля пришел в себя.

Прямого эфира не было. То есть он начался, и даже успели показать схватку спецназа с бойцами Рубцова, потом показали коридор отделения, в котором задыхались больные, и медсестры слали проклятья Горохову, а он вприпрыжку спешил к двери палаты, распихивая мешающие ему каталки с лежачими больными. На этом трансляция оборвалась… Вернее, пропало изображение, шел только звук, и телезрители слышали, как задыхался от слезоточивого газа оператор, а девушка-репортер сквозь приступы истерических рыданий кричала:

– Что происходит?! Помогите! Мамочка! Заберите меня отсюда хоть кто-нибудь! Помогите!

Снова появилось изображение: девушку-репортера на своих мускулистых руках нес к выходу почти двухметровый молодой санитар.

Санитар помахал оператору рукой и улыбнулся всем зрителям ослепительной улыбкой супермена.

На этом репортаж прервался уже окончательно.

Глава семнадцатая

Вере позвонил Рубцов:

– Тут такое дело. Нужна ваша помощь. Теперь не знаю, как и выкручиваться.

– Вы обнаружили тело Плахотникова, – догадалась Бережная.

– Так и есть. Все, как и предсказывалось. Именно в том самом месте. Как теперь объяснять это все, даже не знаю.

– Надеюсь, вы догадались взять местного проводника?

– Само собой. Он обещал даже сказать, что сам обнаружил тело, а мы просто, зная, что Плахотников поехал сюда на охоту, решили отыскать его в свете последних событий. С местными следаками уже связались.

– Все правильно сделали. А от меня что нужно?

– Надо бы вечерком встретиться и обсудить все. Мне уже позвонили мои ребята и рассказали про то, что произошло в больнице. Спасибо за вашего Петю – паренек хорошо сработал, очень помог нам.

А Петр уже вернулся в офис и все с подробностями сам рассказал. Но куда увезли после всего случившегося Николая Николаевича, он не знал. Звонить Веронике Бережная не стала – наверняка номер жены Ракитина уже на прослушке. И тогда Вера набрала номер Перумова, который он ей оставил на всякий пожарный, уверяя, что он оформлен на постороннее лицо и сам он разговаривает по нему только в самом крайнем случае. За свой аппарат она не волновалась – он был защищен от посторонних проникновений.

– Говорить можете? – спросила она.

– Могу и очень хочу. То, что произошло сегодня, ни в какие ворота не лезет. Вы в курсе, что решение суда было принято без присутствия представителя Ракитина, то есть без моего присутствия? В протоколе указали, что мне была послана телеграмма с уведомлением о заседании. Но я ее не получал и расписаться в получении никак не мог. И потом еще инцидент в больнице. То, что там произошло, вообще ни в какие ворота! То есть я это уже говорил. Такого беспредела отродясь не было! Вы знаете, что в больнице пострадали люди, которые уже составили свои заявления, даже ко мне обратились за помощью для представления их интересов в суде, но я отказался. Рекомендовал очень опытного юриста из своей конторы. Пресса уже подключилась.

– Я все это знаю. Скажите лучше, как там ваша доверительница?

– Понятия не имею, где она. Известно только, что Ракитин пришел в себя, его увезли, но куда, мне неведомо. А что теперь будет завтра, одному богу известно. У вас есть какие-нибудь предположения по этому поводу?

– Только предположения. Из Москвы прибудет большая группа сотрудников следственного комитета, ведь теперь убийств несколько, а местное руководство показало свою несостоятельность. Предполагаю, что они начнут с больницы и с долгой беседы со следователем Евдокимовым. Ваня – человек неглупый, сможет все рассказать как надо: как он вел следствие, как на него давило начальство, требуя скорейших результатов. Приказ о его отстранении никуда не делся, он зарегистрирован. Есть письмо совета директоров о поощрении сотрудников… А теперь все эти директора убиты. Я такого дела не помню, чтобы вот так вот, с таким размахом. И с такой глупостью…

– Да уж, – согласился Перумов. – Только как мне действовать?

– А теперь нет никаких улик и свидетельств: Ракитин был объектом того самого заговора, жертвами которого стал весь состав совета директоров. Надо найти исполнителей и организатора всех этих преступлений, и тогда все закончится. Я уже работаю в этом направлении, Рубцов тоже старается. Надеюсь, что и Ваня Евдокимов подключится, поможет. Я его видела: рука пострадала, а все остальное работает, главное, голова работает.

– Согласится ли он? Ведь теперь, после сегодняшних событий, за ходом расследования будет следить вся страна в ожидании новой развлекухи. А если не найдут убийц, для Евдокимова это конец карьеры, не говоря уж о том, что именно он станет всенародным посмешищем – из «Крепкого орешка», как его называет сейчас пресса, превратится в главного клоуна страны.

– Клоунов и без Вани Евдокимова хватает, – возразила Вера. – Но не будем гадать, что будет. Самое бесполезное дело – заниматься предсказаниями…

Трубка ответила молчанием, а потом голосом Перумова продолжила:

– Я как раз об этом думаю весь день. Дело в том, что я был, можно сказать, свидетелем сеанса нашего общего знакомого… В свете произошедшего ночью я в некоторой панике. Мы с вами, то есть вы, как специалист в своем деле, а я – в своем, оперируем только фактами: нет фактов – нет дела. Но сейчас я просто раздавлен. Знаете историю о том, как апостол Павел пришел в один город, житель которого прорицал? Все почитали его за пророка, потому что все, что он говорил народу, потом совершалось. Апостол подошел к нему, перекрестил и произнес: «Демон прорицательства, изыди!» И тот человек после этого стал нормальным. Это я когда-то в Библии прочитал. И только сейчас вспомнил. Теперь вот мучаюсь сомнениями: вдруг то, чем занимается Светляков, не от бога?

– Вы верите в бога? – удивилась Вера.

– Как сказать. Раньше допускал его существование. А теперь вот допускаю существование и других сил.

– А мне кажется, что это бог допускает существование всех нас, смотря что понимать под словом «бог».

– Не знаю, не знаю, я теперь уже ничего не знаю, – вздохнул в трубку адвокат. – Я прямо как философ Сократ, который сказал, что знает лишь то, что ничего не знает. Самое страшное – это отсутствие достоверной информации. Недостаток ее приводит к домыслам и к неправильным выводам. Но я же был свидетелем, под дверью подслушивал, говоря откровенно, когда уважаемый мною Ракитин – очень земной человек – прорицал! Но если вы хотели у меня что-то узнать о нем, повторю то, что сказал в самом начале нашего разговора: не имею понятия.

Разговор закончился – ненужный и пустой, из него Бережная поняла, что адвокат напуган; только чего он боялся, было не понять. Похоже, что это Алексей Иванович Светляков вызвал у него такой страх. Даже не сам Светляков, а его сеансы и то, что после них последовало. Она и сама чувствовала себя в некоторой растерянности, но страха у нее не было. Ее сознание переполняло недоумение, мысли путались, и собрать их в последовательную цепочку с логической связью не удавалось. Трудно представить, что человек, находящийся если не в коме, то в какой-то иной реальности, не узнающий никого, даже любимую жену, вдруг отвечает на вопросы, давая вместо конкретных ответов описание не произошедших на тот момент событий, которые все же случились в указанный Ракитиным час – случились, но к ним он не был и не мог быть причастен. Но ведь кто-то подготовил их, кто-то ведь придумал этот план и осуществил его – кто-то, хорошо знающий всех убитых, их привычки, пристрастия, кто-то, отследивший каждый шаг будущих жертв. А таким человеком мог быть только сам Николай Николаевич, который, если верить врачам, находится далеко от реальной действительности – где-то между землей и небом.

Вера ждала наступления вечера, ждала, когда даст о себе знать Рубцов, но тот не появлялся и не звонил.

Отделение приходило в себя после штурма. Газом уже не пахло, и слезы у персонала и больных просохли. Но все разговоры были только об атаке спецназа. Во многих палатах появились телевизоры – больным хотелось увидеть это еще раз. Репортаж повторяли по многим каналам, а потому все смотрели их и комментировали.

– …Во-во-во… Пошел газ! Вот это меня катят на каталке… Вон, глядите – сейчас Бэтмен пойдет… Вот… вот споткнулся… Вы видели? Это я ему костылем подножку подставил… Вон новая санитарка себе маску сделала… А сейчас покажется наш Петя…

После репортажей больные были счастливы, многие, к удивлению врачей, начали выздоравливать.

Иван Васильевич телевизор не смотрел, он продолжал работать над отобранным у него делом. Конечно, он не мог проводить очные ставки и опрашивать свидетелей, не мог выезжать на места преступлений и перелистывать папки, в которых были подшиты материалы допросов подозреваемых, но ничто не мешало ему работать с компьютером. Рита принесла ему свой планшетник, Евдокимов просматривал старые дела, которые он уже несколько лет втайне от руководства переводил в электронную форму и хранил этот немаленький архив в Интернете, на специально созданном профайле, который Иван Васильевич называл по старинке – «досье». Когда он работал, Рита старалась не мешать, но и оставлять его одного не хотела – сидела тихо и читала какую-нибудь книгу по медицине.

Когда приоткрылась дверь, медсестра отложила книгу и вскочила. В палату заглянула новая санитарка.

– Можно я уборку сделаю? – спросила она совсем тихо.

– Здесь чисто, – ответила Рита, – я убираю здесь сама.

– Тогда я только пыль протру и вынесу мусор.

– Инна, я разве непонятно объяснила? – удивилась медсестра настойчивости новенькой.

– Поняла, конечно, но мне сказали, чтобы я и здесь убиралась, потому что у вас и без того работы много.

– Пусть уберет, – разрешил следователь. – А раз работы нет, то пусть отдохнет. Там-то ее гоняют туда-сюда, лишний раз и присесть-то некогда.

Рита, скрепя сердце, разрешила.

Новенькая вошла с ведром и шваброй и стала оглядывать помещение.

– И правда, мне делать здесь нечего, – признала она. – Вы, Риточка, молодец.

В этот момент закипел только что включенный чайник.

– Попейте с нами чайку, – предложил Иван Васильевич. – У нас тут и пирожки свежие имеются.

Рита спорить не стала. Когда чай разлили по чашкам, медсестра спросила:

– Я слышала, вы врачом были?

– Почему была? – тихо ответила санитарка. – Врачом была, врачом и остаюсь. Просто жизненные обстоятельства так сложились, что диплом и другие документы погибли вместе с родительским домом, вместе с семьей, вместе с мужем и детьми.

На глазах санитарки появились слезы.

И Рита тоже была готова расплакаться.

– Как много на земле несправедливости! – произнесла она. – Болезни ведь тоже несправедливость. Вот потому-то я и хочу стать врачом, чтобы горя на земле было меньше. Иван Васильевич тоже борется с несправедливостью, но по-другому.

– И как же? – поинтересовалась санитарка.

– Он следователь по особо важным делам, – ответила медсестра. – А вы разве не знали? Все сейчас о нем только и говорят.

– Да я не прислушиваюсь к чужим разговорам, – объяснила Инна, – мне бы с работой со своей управиться.

Они поговорили еще немного, потом Рита предположила, что санитарку сейчас, вероятно, ищут по всему отделению. Инна поняла намек и ушла. Когда за ней закрылась дверь, Евдокимов сказал, что девушка весьма симпатичная, и, конечно, работа санитарки не для нее.

– Теперь я ее точно сюда не пущу, – рассмеялась Рита.

Рубцов появился в офисе «ВЕРЫ», даже не предупредив, что уже находится в городе. Сразу позвонил в дверь. Вошел помятый, измученный поездкой, пахнущий лесной хвоей и с черничными пятнами на пальцах.

Зайдя в кабинет Бережной, он осмотрелся, потом махнул рукой, вроде отказываясь от предложенного чая, но сделал это так, что было непонятно, отказывается он или просит принести чай побыстрее. А потому Вера нажала кнопку селектора и попросила принести чайку покрепче и рюмочку коньяка для гостя.

И тогда Рубцов начал рассказывать:

– Добрались до места быстро. Обследовали все вокруг. Поляна, на которой Плахотников, судя по всему, уже бывал. Оборудованное место для костра, запас дров под навесом из веток. Стоит большая палатка, в которой два спальных мешка, дизель-генератор, инвертор, работающий от автомобильного аккумулятора, светодиодные лампочки по стенам, бутылки коньяка «Мартель» и «Курвуазье» многолетней выдержки. Нигде никаких отпечатков, кроме пальчиков самого Плахотникова на бутылках, на генераторе, инверторе, внутри палатки. Такое ощущение, будто все аккуратно вычистили, а спальные мешки почистили автомобильным пылесосом. Но один волосок мы все же обнаружили на внешней стороне палатки. Длинный женский волос. Похоже, что Плаха прибыл туда с блондинкой. И вероятно, это она его убила, застрелила из помпового ружья «Итаке» выстрелом в грудь в упор. Смерть была мгновенной. Очень хладнокровная девушка, если это она его прикончила. Но больше, судя по всему, некому. Плохо, конечно, что на орудии убийства – никаких отпечатков, разве что на стволе самого Юрия Даниловича. Но еще хуже, что на ложе – серебряная табличка с надписью «Плахотникову от Ракитина». Без инициалов, как есть, слово в слово. Это, конечно, не улика, к тому же все знают, где минувшей ночью находился Николай Николаевич… Но все равно неприятно. Местные следователи начали работу – вполне профессионально, но потом прилетел на вертолете какой-то волшебник из Москвы и сказал, что сам этим займется, забрал все материалы. Со мной говорить не захотел, сказал, что меня пригласят, ежели что… Очевидно, они этим всем будут заниматься здесь у нас. Что касается взрыва на Аптекарском, то там сразу примчались специалисты-взрывотехники ФСБ, так что все данные по взрыву закрыты. Но, как мне доложили, судя по поврежденному автомобилю, тротила там было не меньше кило. А для «Мерседеса» это более чем достаточно. Вместе с Клейменовым и Ширяевым тяжело ранен водитель – их общий знакомый еще по прошлой жизни, отсидевший шестнадцать лет по целому букету тяжелых статей. Тяжесть полученных им ранений не дает шансов. То есть там будет три жертвы, вернее, трое жертв.

– А с Суркисом что? – спросила Вера.

– Единственная свидетельница – некая Людмила Малинкина – дала весьма сбивчивые показания о том, что Борис Аркадьевич, с которым у нее были близкие отношения, пришел к ней в гости. Они начали выпивать, потом он попросил ее принять ванну, потому что он любил смотреть, как она моется. В дверь позвонили, Суркис отправился узнать, в чем дело, но дверь в ванную комнату прикрыл, так что она ничего не видела и не слышала. Ждала, когда Борис Аркадьевич вернется. Потом вышла из ванной, Суркиса в квартире не оказалось, она удивилась, а тут позвонили в квартиру и сразу вошли, потому что входная дверь была не заперта… Полицейские даже не дали ей возможности одеться и сразу спросили: «Не ваш ли мужчина лежит на улице?» Она пошла опознавать, а потом ей стало плохо, потому что… Ну, это понятно. А соседи из ближайшей квартиры ничего не слышали – они в это время смотрели телевизор.

– Кроме показаний Малинкиной и показаний соседей, что-то ведь еще имеется? – спросила Бережная.

Рубцов кивнул:

– В кармане Суркиса был обнаружен листок бумаги с текстом. Дежурный районный следователь, который прибыл по вызову полицейских, обнаружил его и на всякий случай переписал, а потом продиктовал мне по телефону. Почерк у меня неразборчивый, а потому зачитаю. Это очень важно. Слушайте.

Он развернул сложенный пополам листок и выдохнул, как делают некоторые, когда хотят залпом выпить большую дозу крепкого алкоголя.

– Слушайте, – повторил он. – Сначала на обороте листочка стояла фраза «передайте моему мужу» – видимо, тот листок был сложен пополам. Я тоже согнул лист пополам и также написал. Вот…

Рубцов показал и продолжил:

– А внутри был текст следующего содержания. «Лешенька, любимый. Прости меня, хотя прощения мне нет. Я предала нашу любовь. Будь проклята эта квартира! Борис Аркадьевич обещал мне решить наш вопрос. Потом он поставил условие, на которое я не соглашалась и не могла согласиться. Но мы теперь все в долгах. Я каждый день вижу глаза твоих родителей, твоей сестры… Вижу, как они страдают, как страдаешь ты. Ты, которому пришлось вынести такие испытания! Я согласилась. А он надругался и посмеялся потом, сказал, что квартиры у него для нас нет и никогда не будет. Жить дальше я не имею права за свое предательство, да и не хочу жить. Прости меня, если сможешь. Очень тебя люблю. Прощай».

Рубцов спрятал письмо в карман и отвернулся.

– Как это письмо оказалось у Суркиса и кому оно было адресовано?

– Не знаю. То есть я не знаю, как оно оказалось у Суркиса. Предполагаю, что его принес убийца, но кому было адресовано… Я думаю, что и вы догадываетесь. Только предупреждаю сразу: у того человека стопроцентное алиби, другими словами, имеется свидетель, который находился с ним в тот самый момент, когда произошло убийство.

– Свидетель надежный?

– Думаю, что надежный. Дело в том, что свидетель этот – я сам. Я встречался со Светляковым вчера вечером. Мы сидели с ним у него дома на Каменноостровском проспекте. Около полуночи я ушел. Алексей Иванович проводил меня до дверей и никуда при этом не собирался. Даже если и собирался, от его дома до улицы Руставели, где из окна дома выбросили подонка Суркиса, сорок минут быстрой езды на автомобиле. А у него было в запасе четверть часа или около того. Так что никак не получается. Но только мне кажется, что никто не будет искать адресата.

Бережная сидела, пораженная услышанным.

– Не понимаю только одного, – наконец произнесла Вера. – Как письмо, написанное несчастной женщиной много лет назад, попало к убийце, если оно хранилось у Светлякова? Зачем убийце оставлять такой след, давать следствию повод подозревать его?

– Я тоже об этом размышлял и не мог найти ответа.

– Когда взорвали Ширяева с Клейменовым?

– Приблизительно в то же самое время, когда из окна выбросили Суркиса. Разница в несколько минут, может быть. И тогда же в Карелии был застрелен Плахотников. Сами понимаете, плюс-минус полчаса. По Плахотникову трудно точно установить время. Свидетелей в лесу никаких, и выстрела никто не слышал – до ближайшей деревни далеко. Раскрыть то преступление будет непросто, вероятно, вообще невозможно. Есть следы протекторов внедорожника. Шины «Бриджстоун», диск, скорее всего, двадцатого радиуса. Такие колеса ставят на мощные внедорожники.

– «Ренджровер», например.

– Очень даже возможно, но только такого внедорожника у Плахотникова не было. Выходит, его привезли туда на чужой машине с единственной целью – убить. И привезла девушка. Кроме нее и Плахотникова, там других людей не было. По крайней мере, следов присутствия третьего не обнаружено. Да и девушку мы вычислили лишь по найденному волосу. А поскольку мы точно не знаем, кто она, то отыскать ее будет весьма проблематично, а уж доказать причастность вообще невозможно.

– А по взрыву что известно?

– Что касаемо взрыва машины на Аптекарском, то повторяю: мне неизвестен тип взрывного устройства и как оно было приведено в действие. Могу лишь предполагать, что взрыватель был приведен в действие дистанционно. Например, по звонку мобильного. Но в любом случае подрывник должен был визуально наблюдать автомобиль, чтобы видеть, что непосредственный объект или объекты покушения находятся внутри.

– Аптекарский остров находится не так уж далеко от Каменноостровского?

Рубцов удивился, как будто он не ожидал подобного вопроса.

– То есть вы хотите сказать, что я вышел от Светлякова, после чего успел проникнуть на закрытую территорию развлекательного центра, где меня знают, заложить взрывное устройство и, дождавшись, когда машина пройдет ворота, взорвать, наплевав на безопасность оказавшихся рядом случайных прохожих или тех, кто будет проезжать мимо на своих автомобилях? По-вашему, такое возможно?

– Взрывное устройство можно заложить заранее, установить таймер. Кстати, что вы делали у Светлякова?

– Договорился с ним о встрече заранее, потому что у меня возникла ситуация… Короче, это очень личная ситуация. Алексей Иванович сказал, что в ближайшие дни занят, но если у меня что-то срочное, то вечером он может принять меня дома.

– Что у вас за проблема?

Рубцов задумался, решая, очевидно, стоит ли отвечать, и наконец признался:

– У меня отец память теряет. Так он вроде реагирует на все правильно, узнает всех. А потом вдруг может подняться и попрощаться со мной или с мамой, сказать, что ему надо домой спешить. И остановить его трудно. Он начинает сопротивляться и умолять отпустить его, потому что жена дома одна, а в госпитале раненый сын.

– Вы живете с родителями?

– Взял их к себе, когда такое с отцом началось. Но у меня большая квартира, места хватает всем… Родителям и мне с женой и дочкой. Но даже если бы все ютились в однушке, как было раньше, неужели бы я оставил их?.. Но все-таки, может, не будем обо мне?

– Вернемся к той девушке на черном «Ренджровере».

– Так вроде обсудили уже. Девушку ищем, разумеется, хотя ни примет ее, ни вообще никаких зацепок. И машину ищем, но от машины киллер почти наверняка избавилась. Вряд ли утопила или сожгла, скорее всего, отдала куда-то на разборку, и тачка уже в работе. Даже если обнаружим в каком-нибудь гараже, владелец гаража когда-нибудь признается, что была какая-то баба, но опознать ее не сможет, потому что темно было, а она в парике и в очках… Сейчас мы по криминальным связям пытаемся что-то узнать, но и там глухо – все наши контакты в том мире уверены, что девушка-киллер – выдумка. На всякий случай, раз было предположение, что ее отец Сидоркин, решили проверить через того Сидоркина, который в Испании… Но и там тупик. Как удалось выяснить, тот человек умер, но умер не своей смертью, а повесился. Испанская полиция полностью исключает криминальный характер смерти… А вообще Сидоркин у них не считался русской мафией, потому что его фонд был зарегистрирован не в России, хотя и назывался «Фонд помощи политзаключенным и жертвам полицейских репрессий в России». Тот Сидоркин, известный у нас как рецидивист Копа, у них считался правозащитником, был уважаемым человеком, и в его фонд перечисляли средства на демократизацию политической жизни в России.

– И чем же занимался фонд? Неужели и в самом деле политикой?

– Вряд ли, хотя представители фонда давали интервью, читали лекции, но все для сбора средств. Мне кажется, это просто легализованный воровской общак, охраняемый европейскими законами, – без налогов и внимания правоохранительных органов. Копе передали в управление или на хранение акции концерна Ракитина, а он не понял или жадность подвела, решил кинуть того, ему кто доверился, считая, что последствий не будет. За что его и наказали.

– Кто его наказал?

– Те, кто убрал Рогожкина, а до того устранял других. Не сомневаюсь, что и нынешние события – их рук дело.

– Я слышала, что четверо бывших членов совета директоров в свое время продали свои доли и уехали жить за рубеж.

– Они уехали, отдав свои акции Ракитину и признавшись, что на них были серьезные наезды с требованием уступить свои доли за бесценок, но они предпочли отдать их по рыночной цене и исчезнуть. Насколько мне известно, все четверо убиты один за другим, хотя окружали себя охраной и немало тратили на собственную безопасность.

– Они были застрелены?

– Один утонул на Мальдивах во время подводной охоты, другой погиб в ДТП в Греции – на серпантине отказали тормоза, у третьего случился сердечный приступ в отеле в Нью-Йорке – не успели довезти до госпиталя, а четвертый скончался от удушья. У него и в самом деле была астма. И во время очередного приступа лекарства под рукой не оказалось. Успел вызвать охрану, а те, не зная, что делать, вызвали врача. Врач прибыл, но лишь для того, чтобы констатировать смерть…

– Был еще один – немолодой партнер, владевший карьерами. У него ведь тоже сердце прихватило.

– Хороший бизнес был. Тысячи тонн гравия и щебенки ежедневно улетали. Ракитин тогда, войдя в его долю, принес подряды на строительство Кольцевой дороги. Тот человек разбогател неожиданно для себя. Отмечал день рождения, пил беспробудно, потом вызвал молоденькую проститутку, принял лошадиную дозу виагры, а как это сочетается с трехдневным беспробудным пьянством – известно. Когда почувствовал боль в сердце, естественно, проглотил горсть таблеток нитроглицерина. Или что там сердечники принимают. Это и усугубило. Проститутка сбежала, конечно, прихватив его бумажник и золотые часы.

– Не блондинка, случайно?

– Какая разница? Путану задержали через пару дней. Она все с подробностями рассказала… Но у того скрытая камера в спальне была – любил человек просматривать иногда подробности своих утех.

– У него тоже было криминальное прошлое?

– Нет, как ни странно. Долгое время работал на железной дороге, высоких должностей не занимал, а карьеры ему практически даром достались. Бывшие владельцы разорились и просили лишь обеспечить вывоз продукции полувагонами для сыпучих грузов, потому что сбыт у них и так был налажен. Небольшой, правда. Но мы, кажется, отвлеклись.

– Я просто пытаюсь выяснить, кому были выгодны все эти смерти, – объяснила Бережная.

– Ну, уж точно не Ракитину. Хотя некоторые оставшиеся в живых члены правления думали на него.

– Кто? Рогожкин?

Рубцов покачал головой и кивнул.

– Он. Но потом и Рогожа согласился, что Ракитину это не надо. Перед самой своей смертью он даже приходил к Николаю Николаевичу советоваться. Сказал, что будет разводиться, Шопоголикова его стервой оказалась, он, конечно, мог бы ее успокоить, но решил со своим прошлым завязать – надоело в догонялки с полицией играть. Спросил, если он документально передаст свои акции в управление Ракитину, сможет ли эту сделку оспорить жена… А после развода хотел акции снова вернуть… Был такой разговор. Но почти сразу его и, простите за выражение, грохнули.

– Я интересовалась немного тем покушением, – сказала Бережная. – Рогожкин вышел из клуба, подошел к машине. Рядом притормозил другой автомобиль, водитель которого выпустил в него всю обойму. Семь пуль попали в Рогожу. Рядом оказалась клиника пластической хирургии, водитель и телохранитель Рогожкина подхватили босса на руки и бегом туда. В принципе, все правильно сделали, но поздно. Тамошние хирурги начали пули вынимать, и сразу произошла остановка сердца. «Скорая» приехала, но и они бы ничего сделать не могли. Его тело сразу в морг отправили. Кто опознавал тело?

– Жена, разумеется. Она тогда была вне подозрений. Она же потом распорядилась о кремации, хотя Плахотников – лучший друг Рогожи – наезжал на нее: дескать, не по-пацански это. Нужна могила, памятник из мрамора, гора цветов, музыка, толпы соратников… А потом, когда ваш коллега Евдокимов ее раскрутил… Точнее, он раскрутил ее любовника на чистосердечное признание, но она и после не призналась. На суде падала в обморок, кричала, что все это оговор, даже если у нее и было что-то пару раз с тренером по фитнесу, то это не значит, что она не любила мужа. Ей дали двенадцать лет, а убийце за сотрудничество со следствием – восемь. Не думаю, что ему там легко. Рогожу помнят как правильного пацана, хотя он и стал барыгой, а увести у авторитетного человека жену, а потом его же и грохнуть…

– Не выяснили, была ли у Рогожкина в последние дни постоянная любовница-блондинка?

– Не удалось узнать. Но у него разные были. Вообще Шопоголикова была достаточно эффектной бабенкой – бывшая модель как-никак. Но своя жена – это как вчерашняя каша, всегда хочется чего-нибудь свеженького. Это не мое убеждение, а мудрость, которую исповедуют такие люди, как Рогожа, например. Мои парни сейчас разыскивают бывших сокурсниц Сидоркиной, то есть этой Хрипловой. Появится информация, сразу поделюсь… Она – единственная ниточка, но если упрется, доказать что-либо будет трудно. Едва различимое пятно вместо лица на снимке с камеры возле дома Гасилова доказательством не является. Место нахождения ее телефона в момент убийства – тоже. Телефон она сменила уже несколько раз, может хоть каждый день менять, да и вряд ли она каждый номер оформляет на себя, пользуется купленными с рук и избавляется каждый раз после одного-двух сделанных звонков. Засаду у матери или у тетки, вернее, у двоюродной бабушки, устраивать бесполезно, она теперь там никогда не появится. Однажды выкрала документы у старушки. Оформила на нее дорогой автомобиль, документы вернула – и гуд бай, бабка. А вообще я мало верю в то, что эта девушка так долго крутится возле нашего концерна, вернее, рядом с некоторыми членами совета директоров, и не попадает в зону нашего внимания.

Похоже на то, что нас очень грамотно направили по ложному следу, которым мы увлеклись, перестав работать в верном направлении.

– Но вы же не можете установить местонахождение Хрипловой. Фамилию она не меняла в связи с замужеством, за рубеж не выезжала, в криминальные сводки не попадала, хотя, по утверждению матери, отец-уголовник ввел ее в свой криминальный круг.

– Так, может, ее уже и на свете нет? Вы же не хуже меня знаете, насколько жестока воровская среда. Сделала что-то не так – надо отвечать. Если выставили на трассу для отработки, то это самое мягкое наказание… А ведь и там долго не живут. Но мы продолжаем искать.

Рубцов посмотрел на часы.

– Как время-то летит! Надо домой спешить, а то отоспаться не успею. Если у вас ко мне есть еще что-то…

Вера покачала головой:

– Не смею задерживать.

Глава восемнадцатая

Утром Бережной сообщили, что на счет агентства поступила крупная сумма. Судя по всему, Вероника Ракитина посчитала, что агентство выполнило все условия договора. Но Вера так не считала. Во-первых, с Ракитина не сняли обвинений, а во-вторых, для того, чтобы считать договор исполненным, нужны две подписи под протоколом – исполнителя и заказчика. Если переводом средств Вероника дала понять, что в услугах агентства больше не нуждается, то должна была хотя бы позвонить и сообщить об этом лично.

Она и позвонила вскоре с неизвестного номера. Хотя сначала прозвучал мужской голос, который поинтересовался, не под контролем ли их разговор.

– У меня защита на всех телефонах, кроме того, офис постоянно проверяется на жучки. По оконным стеклам разговор тоже не считывается.

– Будем надеяться, – сказал голос, и через пару секунд прозвучал уже голос Вероники:

– Добрый день, Вера Николаевна, огромное вам спасибо.

– Пока не за что. За перевод благодарю, конечно, но я не считаю, что справилась.

– Это аванс, так что продолжайте пока.

– Как здоровье вашего мужа?

Вера тянула время, глядя на монитор компьютера, чтобы определить место, откуда поступил звонок.

– Все нормально. А я не знаю даже, кого благодарить. Может, это и в самом деле Алексей Иванович постарался?

– Вы в курсе последних событий?

– Нет, а что случилось?

– Ничего, что бы касалось вас или вашего мужа. Так что отдыхайте. Я, кстати… кстати…

Наконец на экране высветилась точка, и пошло увеличение карты…

– Я, кстати, тоже отдохнуть собираюсь. Хочу половить рыбу. Хочется взять катер и махнуть куда-нибудь подальше от людей. Если мы случайно где-нибудь встретимся, захотите ли со мной поговорить?

– Не знаю. То есть я всегда буду рада – вы так нам помогли. Ваш Петя тоже такой молодец! Когда газ пошел, он ворвался в палату, схватил кровать с Колей и в соседнюю палату, открыл окна, а потом кричит мужу:

– Подъем! Боевая тревога!

И Коля вдруг очнулся! Это была такая радость… Я даже сейчас плачу. Простите.

– Не за что. Если не трудно, передайте трубку мужчине, который стоит рядом и который начал со мной разговор.

– Слушаю вас внимательно, Вера Николаевна, – прозвучал тот же голос.

– Ваш номер считывается по местонахождению. Не думаю, что аппаратура, которая есть у меня, имеется в распоряжении официальных структур, но лучше не рисковать. Мой телефон защищен, так что этот разговор был безопасным для вас, а на будущее, если хотите лишний раз подстраховаться, я подвезу кое-какую технику и компьютерную программу. Ваша программа немного устарела.

– Подождите минутку. Не я принимаю решение.

В трубке наступила тишина, и длилась она больше минуты. Понятно, что мужчина советуется именно с Ракитиным, потому что Рубцов в городе. Вера разглядывала увеличенные спутниковые снимки местности, но видела только лесной массив.

– Вы одна приедете? – наконец спросил голос.

– Нет, конечно. Прибуду со специалистом по подобным вопросам, он – лучший в стране и человек очень неразговорчивый.

– Подъезжайте. Можете даже завтра и подъезжать. Только при подъезде предупредите, чтобы не было недопонимания.

– Обязательно, к полудню постараюсь успеть. И еще один вопрос: у вас на крыше дома солнечные батареи? Они так странно экранируют.

– Даже это видно? – удивился голос. – А мы проверяли и ничего не заметили.

– Я тоже не заметила, потому и спросила. Ну, ладно. До встречи.

Вера вызвала к себе Петра и спросила, умеет ли он, как бывший моряк, управлять катером. На что молодой человек ответил, что он не только окончил штурманский факультет, но и долгое время занимался водно-моторным спортом, и у него до сих пор колени болят.

– При чем тут колени?

– Да при том, что водномоторник, управляя скутером – не водным мотоциклом, именно катером, – стоит на коленях, а не сидит в автомобильном кресле, как считают многие. А катер на каждой волне подбрасывает, и колени бьются о днище так, что даже наколенники не спасают.

– Ну вот и хорошо, – обрадовалась Бережная. – Найди мне какой-нибудь катерок. С каютой, навигацией и такой, чтобы волной его не перевернуло.

– А куда пойдем?

– На север Ладоги, походим по шхерам, рыбку половим. Завтра с утра и выйдем. Никакая команда нам не нужна, только ты, я и еще один наш приятель. Займись только этим, а я – в больницу к Евдокимову. Подарю ему телефон для связи.

Молодой человек не стал изображать удивление. Если начальство хочет порыбачить, значит, оно знает точно, где водится крупная рыба.

Глава девятнадцатая

Бережная подошла к палате, в которой лежал Евдокимов, и остановилась. Возле дверей молодая темноволосая санитарка мыла пол шваброй. Увидев подошедшую женщину, санитарка выпрямилась и на шаг отступила. На лице у нее была марлевая повязка.

– Можно войти? – спросила Вера.

– Конечно, – ответила девушка и, как показалось Бережной, улыбнулась под повязкой, – только ноги о тряпочку вытрите.

– А у меня бахилы.

– Все равно вытрите. В палате не должно быть никакой инфекции.

Полицейский у палаты Ракитина продолжал сидеть. Он рассматривал санитарку и, перехватив взгляд Бережной, отвернулся.

– Эй, – позвала его Вера, – а почему пост не сняли?

– Откуда я знаю? – отозвался парень. – Мне не объясняют. Может, подозреваемого опять сюда привезут.

Санитарка, подхватив ведро, пошла по коридору в сторону грузового лифта.

– Кто вам сказал, что Ракитина обратно доставят?

– А зачем мне говорить? И так понятно, куда он денется? Личность известная. Сами понимаете – план «Перехват» и все такое. Страна у нас большая, но, когда потребуется, спрятаться в ней все равно некуда.

Вера посмотрела на удаляющуюся санитарку и поинтересовалась:

– Это что, новенькая? Я ее прежде не видела.

– Так вчера и взяли или позавчера… А потом штурм здесь начался. И она на этаже была… Бедняжка – газу наглоталась. Плакала тут. И вообще, жизнь у нее тяжелая.

– Вы уже с ней познакомились, как я погляжу?

– Да не особенно, она уж больно молчаливая. Просто врач мне сказал… То есть не мне, а медсестрам, что новенькая много чего в жизни пережила. Она сама – спортивный врач из Донецка… Дом ее разбомбило, муж и дети, родители – все, короче… А ей повезло – в погреб спустилась за продуктами, а тут ка-ак громыхнет. Ее оглушило, а когда выбралась – дома нет. И семьи нет. Ну, вот она сюда и приехала.

– А чего санитаркой взяли, а не врачом или медсестрой?

– Так у нее документы все в огне погибли. Сейчас запрос послали на восстановление, когда придет ответ, тогда ее, наверное, на другую должность поставят. А вообще она старательная, безотказная, я бы отметил. Хотела палату подозреваемого намыть. Но жена Ракитина сказала, что и сама с этим прекрасно справится. Честно говоря, я сомневаюсь, что жена олигарха умеет мыть полы. Да она ни разу здесь этого не делала. Видимо, просто не хотела ее впускать. Но они тут, в коридоре, поговорили. Новенькая ей про себя рассказала. Вероника Сергеевна ей денег дала и сказала, что если с документами ничего не выгорит, то возьмет ее к себе на работу, помогать по дому. Даже телефон ее записала… Ну ладно, пристроят ее к себе, если, конечно, у них у самих все нормально будет. А вы к Евдокимову, что ли?

– А что, там разве еще кто-то есть?

– Ну да, двое зашли, просили проследить, чтобы им никто не мешал.

– Кто такие?

– Ну, я в подробности не вдавался. Мне показали удостоверения. А я что? Раз начальство, то пусть беседуют. Так что обождите немного.

Бережная отошла от палаты, достала из сумочки мобильный и позвонила главному врачу.

– Я в ординаторской этажом ниже, – ответил тот, – если у вас что-то срочное, то готов уделить вам пяток минут. Сами понимаете, после этого дурацкого штурма покоя нет.

Вера направилась к лифту, а к палате Евдокимова уже спешила та самая медсестра, которая постоянно находилась при следователе.

Главврач больницы в одиночестве пил чай. Увидев Бережную, указал ей на стульчик возле стола:

– Присоединяйтесь.

Вера ответила, что может пообщаться и без чая, а когда Виктор Викторович кивнул, поняла, что за чаем беседа продлиться дольше отпущенных ей пяти минут.

– Налейте чашечку. А то целый день на ногах, отдохнуть некогда.

– Вот и я кручусь сейчас как белка в колесе. Ладно бы по врачебным делам, а тут нате… сами знаете, что произошло. У нас в этом отделении лежит депутат городского законодательного собрания от оппозиционной партии. Так он уже с утра вызвал какой-то телеканал независимый, сделал заявление о беспределе полиции, сказал, что у него из-за этого резко ухудшилось здоровье и он не знает, когда теперь сможет приступить к своим депутатским обязанностям.

– А с чем он лежит?

Виктор Викторович молчал.

– Врачебная тайна?

– Тайны особой нет, – ответил главный врач, – просто человек печется о своем здоровье, раз в полгода обязательно ложится к нам на обследование. Мне-то что, пусть лежит. Палата платная, анализы все он тоже оплачивает, деньги у государства на его содержание имеются. Но все равно он что-то наплел телевизионщикам, и те набросились на меня. Буквально только что ушли, счастливые такие – вероятно, сделают сенсационный репортаж. Я одного спросил, давно ли он печень проверял, а то белки глаз мне его не нравятся. Парень так испугался, обещал завтра с утра явиться. А вы ко мне специально приехали?

– Хотела узнать, как дела у Евдокимова.

– Да? – не поверил главный врач. – Можно было и по телефону. Тайны никакой нет – все хорошо у него. Левая рука ему еще месяц не помощник, ну, может, недели три. А ходить он готов хоть сейчас. Нога и бедро – там небольшие царапины, если честно. Брюшная полость в полном порядке. Пусть полежит – ему здесь, судя по всему, нравится.

– Я обратила внимание. Кстати, новая санитарка у вас откуда?

– Не знаю, я же на работу не принимаю. Завотделением несколько дней назад с ней побеседовал и взял к себе. Но она только теперь вышла. Хотя мне это как-то неинтересно сейчас. Сейчас грибной сезон начинается, а я, знаете ли, большой любитель тихой охоты. Каждый год стараюсь на это время недельку-другую урвать. Люди стремятся к морю или в горы – дело, конечно, полезное, но большинство поклонников пляжного отдыха потом месяц в себя прийти не могут. А кому-то и вовсе лечиться приходится. А попробовали бы они просто побродить по сосновому леску. Был в древности такой историк – Геродот…

Главврач посмотрел на Бережную.

– Слышала про такого.

– Так вот он написал, что на юге страны гиперборейцев есть огромный остров, покрытый густыми хвойными лесами. Там такой воздух, какого нет нигде на земле, а потому люди на этом острове живут очень долго и никогда не болеют.

– А мы-то здесь при чем?

– Да при том, что это как раз здешние места. Ладожское озеро в те времена было частью моря, а нынешний Карельский перешеек – большим островом. Хвойных лесов здесь и сейчас хватает, а местные жители, что живут здесь с рождения постоянно, по всем исследованиям, почти не подвержены легочным заболеваниям. И вообще продолжительность жизни здесь выше средней по стране.

– А в Сибири?

– В Сибири тоже. Не знаете разве, какие здоровые и сильные люди эти сибиряки? Вот у меня был знакомый…

Вера почти не слушала. Похоже было, что Виктор Викторович специально перевел разговор на другую тему. Хотя ни о чем таком важном они вроде не говорили.

– Так вот тот мой знакомый, – продолжал главный врач, – овдовел, потом вышел на пенсию и решил уехать жить на свою родину – в таежную деревушку. Там встретил девушку, местную учительницу, начали они встречаться, о жизни говорить и вообще о том о сем. Ну и поженились, несмотря на разницу в тридцать четыре года. Я был у него в прошлом году. Теперь моему знакомому за семьдесят, он по-прежнему гнет кочергу, переплывает Иртыш, а вода там холоднющая даже летом, и течение сильное… А главное – у него трое детей народились! А прежде бездетным был, несмотря на два предыдущих брака. Жены были городскими, больными, худосочными – интеллигентки, одним словом. О карьерах своих думали, об отпуске на море, о новых премьерах в Новосибирском оперном, о тусовках…

Вера посмотрела в свою опустевшую чашку.

– Пожалуй, я пойду проведую Евдокимова.

Она поднялась, и Виктор Викторович быстро поднялся следом.

– Простите за нескромный вопрос, вы замужем?

– Решили посвататься? Замужем. Муж сейчас далеко – у него работа. Про кочергу не знаю, но уверена, что согнет любую с легкостью.

– И это правильно! – непонятно чему обрадовался главный врач. – Но все равно гуляйте с ним почаще по лесу. Если надумаете, то покажу грибные места.

Глава двадцатая

Следователь Евдокимов блаженствовал. Если бы сейчас в его палату ввели тех молодых и глупых грабителей, то он непременно бы их всех расцеловал. Еще бы, такой подарок они ему сделали! Конечно, раненая рука болела и была теперь бесполезным придатком тела, но это все временно – врачи обещали скорое выздоровление. А обнимать Риту можно и одной правой. Правда, Иван Васильевич пока не рисковал это делать, чтобы не спугнуть девушку. Но по руке себя гладить она иногда позволяла. То есть позволяла, когда Евдокимов на это решался. И кажется, ей это даже нравилось.

Девушка постоянно находилась рядом, они о многом разговаривали. Евдокимов делился с ней случаями из своей практики. И не только из своей: он рассказал Рите, как молоденькая следователь Бережная раскрутила сложнейшее дело и поймала маньяка-убийцу, которого искала вся страна, за это Вере дали орден и предложили повышение по службе, но она отказалась.

– А вам тоже орден дадут? – поинтересовалась медсестра, не желающая слушать про какую-то там Бережную.

– Да мне все равно, – честно признался Иван Васильевич. – Орден для меня – не такая уж большая радость. Для меня важнее, что с вами познакомился. Сколько лет мечтал хотя бы одним глазком увидеть такую вот, как вы… Но такие мне не встречались. Я уж думал, что таких вовсе нет на белом свете, а теперь…

Рита слушала и краснела, потом она наклонилась и потянулась к Евдокимову губами, закрыла глаза…

Но тут открылась дверь. И появились… Не те глупые грабители, разумеется. А начальство из Москвы.

Их было двое.

Один, войдя, сразу сказал:

– Лежите, подполковник. Не надо вставать.

А Евдокимов и не собирался. Он только хотел возмутиться, что они вот так вот запросто, не постучав, тем более в такой ответственный момент…

– Мы к вам по делу, – сказал второй.

– Номер дела назовите, пожалуйста, – попросил Иван Васильевич.

– В каком смысле? – не понял первый посетитель, но тут же улыбнулся. – Понятно, это шутка. Нас предупредили, что вы неординарный человек.

– Очень неординарный, – подтвердила Рита, поднимаясь с постели, – вы даже не представляете…

– А девушка может идти, – сказал второй посетитель, обращаясь почему то к Евдокимову.

– Я не покину больного, – громко возразила Рита, – у меня распоряжение начальства находиться рядом с ним неотрывно.

– И даже ночью? – тихо поинтересовался первый.

Рита вспыхнула:

– Даже ночью, если потребуется.

– Мы с вашим начальством уже обо всем договорились, – произнес второй, – начальство просило передать вам, чтобы вы отдохнули немного.

– Я не устала.

– Риточка, – попросил Иван Васильевич, – это по работе. Разговор предстоит секретный…

– Ну, ладно, – вздохнула медсестра, – но вы меня зовите, если что.

И направилась к выходу.

– Мы его не обидим, – пообещал первый. – Только вы под дверью не стойте, отдохните где-нибудь.

Оба посетителя посмотрели на ее ноги и переглянулись, восхищенные.

Дверь закрылась.

– А теперь давайте знакомиться, – протянул Евдокимову руку первый посетитель. – Я полковник юстиции Мурашкин, а это полковник юстиции Иванов.

– Насколько я понимаю, вы из управления собственной безопасности?

– От вас ничего не утаишь! – восхитился Иванов. – Неужели так заметно, откуда мы? Вы что, уже имели дело с нашим управлением?

– Упаси боже!

– Если уж мы к кому пришли, то никакой бог не поможет, – просветил следователя полковник юстиции Мурашкин. – К вам это не относится, разумеется. Можем даже порадовать вас. Подписан приказ о присвоении вам внеочередного звания. Рассматривается вопрос о награждении орденом. Но это к слову, так сказать, для затравки разговора. Мы хотим поговорить не о вашем подвиге, разумеется. Хотя все наше управление восхищено вашей отвагой и умелыми действиями. Мы хотим поговорить об атмосфере, царящей в вашем городском управлении следственного комитета.

– Так я мало дышу этой атмосферой, – ответил Иван Васильевич. – В кабинете практически не сижу – по необходимости разве что, когда с бумажками работаю. А так все время на вызовах, на оперативных мероприятиях, на очных ставках и допросах. Ведь волка, сами понимаете, ноги кормят. Сидя на месте, сыт не будешь.

Оба полковника переглянулись.

– В этом мы с вами абсолютно согласны. Кстати, на недавней расширенной коллегии Министерства внутренних дел как раз и ставился вопрос о том, что сотрудники всех без исключения правоохранительных органов должны быть ближе к народу, быть на виду, так сказать, чтобы народ был уверен, что он под надежной защитой.

– Наконец-то! – изобразил радость Евдокимов. – А то я который год до начальства достучаться не могу. Давайте, говорю, будем ближе к народу.

– Говоря о начальстве, вы имеете в виду полковника юстиции Горохова? – вкрадчиво поинтересовался Мурашкин.

– Да любого! Горохов что – один такой? Он продукт системы.

– Ну, это вы зря, – покачал головой Иванов, – система тут ни при чем. Давайте-ка лучше о Горохове поговорим.

Евдокимов посмотрел в потолок, потом на дверь и кивнул.

– Задавайте вопросы.

– В каких вы отношениях с вашим начальником?

– Да ни в каких! Что я, секретарша, что ли, чтобы вступать с ним в отношения? А так все только по службе: он начальник, я подчиненный: он вызовет меня или кого иного в свой кабинет и обматерит. Это его основная работа. А моя – заниматься расследованиями.

– А случалось такое, чтобы он отстранял вас от расследования уже практически раскрытых преступлений?

– Постоянно случается. Хотя вру. Зачем зря на Горохова наговаривать? Иногда он меня не отстранял – не успевал. Только позовет в кабинет, чтобы это сделать, а я уже дело в суд передал.

– Вы серьезно? – удивился Иванов. – Просто вы так говорите, что не понять, где шутка, а где правда.

– Я не шучу, я же отдаю себе отчет, с кем беседую.

Оба визитера стали внимательно изучать лицо Евдокимова. Наконец оба удостоверились в его искренности.

– Дело в том, что на полковника юстиции Горохова было послано представление на присвоение ему генеральского звания. Управление кадров подготовило было приказ, коллегия утвердила бы, стал бы ваш Горохов генералом-майором юстиции, но…

Произнеся все это, полковник Мурашкин поднял вверх указательный палец, и Евдокимов посмотрел на потолок, на котором ничего интересного не обнаружил. Мурашкин проследил за направлением его взгляда и продолжил:

– Но тут случились эти недавние убийства… Да бог с ними, с убийствами этими, разное в нашем деле случалось. Но после захвата больницы в наш адрес посыпались многочисленные жалобы. В то, что в них сообщалось, поверить было невозможно, но потом стали поступать видеоматериалы… Вот потому мы и прибыли сюда, в больницу, и прямо к вам. Это ведь вы вели расследование по Ракитину?

– Так точно.

– Там было что-нибудь?

– Чего-нибудь было много, но в процессе расследования выяснилось, что все обвинение строится на показаниях одного человека, личность которого установить не удалось, потому что он жил по подложным документам, а когда это выяснилось, тут же свидетель был найден убитым. Кроме того, сам характер преступления и то, что потом было совершено покушение на самого Ракитина, лишь подтверждают мое предположение: объектом покушения изначально был сам Ракитин, а убитый Гасилов, скорее всего, знал о готовящемся преступлении и хотел предупредить своего партнера по бизнесу. А те, кто подготовил заговор, решили убить сразу двух зайцев.

– Зайцев – в смысле Ракитина и Гасилова? – удивился полковник юстиции Иванов.

Евдокимов задумался, а потом согласился:

– Можно сказать и так. Хотя Георгий Исаевич Гасилов с погонялом Горик – волк еще тот, если судить по его криминальному прошлому. А Ракитин, между нами говоря, чудом выжил. Да вы и сами можете на него посмотреть – он в соседней палате лежит.

– Уже не лежит, – сказал полковник юстиции Мурашкин.

– Разве? – удивился Евдокимов. – А где?

– Вот и мы хотели бы это знать.

– Выйду отсюда, первым делом найду! – пообещал Иван Васильевич.

– Желаем скорейшего выздоровления! – пожелали оба посетителя.

– Так это что – уже все? – удивился Евдокимов. – А я думал, мы долго общаться будем.

– Так мы и не собираемся никуда уходить, – успокоил его Иванов. – Расскажите, как вы передали расследование этого дела Горохову. Была сделана опись документов или уже в брошюрованном виде, как положено, с печатью на обратной стороне папки?

Беседа длилась еще более часа. Оба полковника уже перешли с Евдокимовым на «ты». Потом и Иван Васильевич перешел с ними на «ты». За это время Рита дважды заглядывала в палату. И во второй раз, заглянув, не выдержала:

– Господа, ну сколько можно! Даже у Евдокимова силы не беспредельны. А к нему уже другие хотели попасть.

– Какая девушка! – восхитился Мурашкин. – Ты уж, Ваня, не теряйся здесь.

Евдокимов вздохнул, посмотрел на закрывшуюся дверь.

– Ты пойми, Леня, кто я – какой-то там подполковник с окладом меньше, чем у врача – заведующего местным отделением. А она красавица.

– Во-первых, ты уже не подполковник. А во-вторых, ты герой!

– В самом деле? – спросил Иван Васильевич у Мурашкина.

– Еще какой герой! – подтвердил тот. – А с Гороховым мы разберемся. У него, правда, тесть – бывший замминистра МВД.

– Надо же! – удивился Евдокимов. – Мне говорили, но я не верил. То есть сначала поверил, раз все говорят, но потом гороховскую жену увидел и понял, что врут. Она мужа даже к Снегурочке ревновала.

– А было за что? – вкрадчиво поинтересовался полковник юстиции Мурашкин.

– Не знаю, я под елку не заглядывал.

И все трое рассмеялись. Хотя Евдокимову его собственная шутка не очень понравилась, и потому он спросил:

– Вы так осторожно про Горохова расспрашиваете, что мне кажется, что есть что-то такое…

Иванов посмотрел на Мурашкина, и тот кивнул.

– Вы правы, есть, – продолжил полковник юстиции Иванов. – И если подозрения подтвердятся, Горохова не только с должности надо снимать, но и под суд отдавать.

– Взятки, что ли? – удивился Иван Васильевич.

Оба полковника переглянулись.

– Речь идет об одном уже сданном в архив деле. Деле о покушении и убийстве некоего Рогожкина. Дело, которое в свете последних событий может быть знаковым. Осужденный по этому делу некий Качков…

– Кочкин, – поправил полковника Евдокимов, – я вел это дело. Провел задержание Кочкина, снял с него показания. Поначалу тот все признал, потом начал плакать, говорить, что его заставили… Потом дело взял себе Горохов, и Кочкина осудили вместе с сообщницей, которая на суде кричала, что их подставили.

– Мы в курсе тех событий, – произнес Мурашкин. – Кочкин теперь написал письмо, в котором отказался от ранее данных им показаний, заявив, что дал их под давлением полковника юстиции Горохова, который бил его и обещал посадить всю семью Качковых, то есть Качкиных, начиная с бабушки. На такие письма обычно никто не обращает внимания, но в свете последних событий заявлению этого…

– Кочкина, – подсказал Евдокимов.

– Ну да, этому заявлению решено было дать ход и выяснить все подробности наряду с другими подробностями по ранее открывшимся обстоятельствам…

– В свете последних событий, – закончил фразу Евдокимов.

– Да, – согласились оба полковника.

– Но только одна просьбы, – произнес Мурашкин.

– Я понял, – кивнул Иван Васильевич, – никому ни слова. Честно говоря, я Горохова ни с кем не обсуждаю, только с вами вот… Да и то, потому что вы по службе интересуетесь. Хотя за мои слова о Снегурочке мне немного стыдно. Она-то здесь при чем? Снегурочка тоже человек подневольный! Но если есть другие вопросы…

– Пора бы и честь знать, – произнес полковник юстиции Иванов, поднимаясь.

Тут же поднялся и Мурашкин.

Уходя, оба полковника юстиции – и Мурашкин, и Иванов – пожали полковнику юстиции Евдокимову руку и осторожно похлопали его по здоровому плечу.

Потом открыли дверь, пропустили внутрь палаты Риту и, когда она прошла мимо них, показали новому приятелю поднятые вверх большие пальцы.

– Долго они тебя допрашивали! – взволнованно произнесла Рита. – Ой… я, кажется, на «ты» перешла.

– И это правильно, – согласился Иван Васильевич и вспомнил: – Мы, кажется, с тобой одно важное дело не завершили.

Он поманил девушку к себе, и когда она наклонилась, обнял здоровой рукой и поцеловал.

В палату заглянула Бережная и тут же закрыла дверь.

Вера направлялась к лифту, а навстречу шла та самая темноволосая санитарка. Бережная поравнялась с ней, хотела уже пройти мимо, но в последний момент остановилась.

– Простите меня, пожалуйста, – обратилась она к девушке, – мне нужен ваш совет.

– Мой? – удивилась санитарка.

– Именно ваш. Я случайно узнала, что вы по образованию спортивный врач. Это правда?

– По образованию я врач общей практики. Просто работала в спортивной команде.

– В какой, если не секрет?

– В женской гандбольной. «Днепрянка». Это в Херсоне. Что вы хотели узнать?

– Дело в том, что мой близкий человек… Он на силовых тренажерах потянул спину… Возможно, что-то с позвоночником. Врачи осматривали его, говорят, ничего страшного, прописали какие-то мази, гели разогревающие. Но ничего не помогает – он уже год мучается.

– МРТ делали?

– Делали, даже снимки сохранились. Я могла бы вам их показать, если вы не против осмотреть еще и моего друга? Не бесплатно, разумеется. Если сможете помочь, мы будем очень и очень благодарны.

– Честно говоря… – начала санитарка.

– Мы будем благодарны за любую помощь и за любой совет. Если не можете ответить сейчас, позвоните потом. Сейчас я вам дам свой телефон.

Вера открыла сумочку и начала в ней рыться.

– Как назло – ни ручки, ни листка бумаги. Давайте сделаем проще. Я вам позвоню, а когда высветится мой номер, вы его запишете. Называйте свой. Вам ведь нужны деньги? Вы что, постоянно рассчитываете, до самой пенсии, с ведром и шваброй вкалывать, с вашим-то образованием и опытом?

Девушка продиктовала номер телефон. Бережная набрала его.

В кармане халатика санитарки тихо запиликала мелодия.

– Обязательно позвоните, – напомнила Вера, – будем надеяться, что у вас в жизни все будет хорошо. Кстати, как вас зовут?

– Инна, – очень тихо ответила девушка.

Глава двадцать первая

Из яхт-клуба на Крестовском вышли рано утром. Когда шли по Неве, Бережная расположилась на корме и рассматривала проплывающие мимо набережные и дома. Дома на фоне бледного рассветного солнца казались разноцветными квадратиками, вырезанными из плотной бумаги и наклеенными как аппликации на чистый и нетронутый временем лист. Когда вышли в Ладогу, усилилась не только волна, но и ветер, который бил в борт и трепал распущенные волосы Веры. Стало немного промозгло, и она спустилась в каюту, где на койке лежал еще один сотрудник агентства «ВЕРА» по прозвищу Егорыч. Он был не стар – ему еще и сорока не исполнилось, а то и тридцати пяти. Фамилия у него была Окунев, звали Филлипом, но все именовали Егорычем, очевидно, за серьезные познания в компьютерном деле. О себе он рассказывал, что почти пять лет отработал в американской фирме «Интел» и даже добился значительного карьерного роста, но потом понял, что перерос эту фирму. Хотел устроиться в другую, тем более что его настойчиво звали в «Майкрософт». Он уже почти дал согласие, но потом понял, что ностальгия – болезнь серьезная. У него стало прихватывать сердце и подскакивать давление, тратить немаленькую зарплату на американских докторов, которые в ностальгиях ничего не понимают, ему не хотелось, и он решил отдохнуть на родине. Вернулся – и все болезни как рукой сняло. Хотел открыть собственную фирму, но его познакомили с Бережной, и он решил поработать с ней. Тем более что теперь он мог безнаказанно заниматься тем, за что во всем мире по головке не гладят, а даже наоборот.

Теперь он лежал на койке и размышлял.

– Ничего, что я так вот запросто в присутствии начальства ноги вытянул? – поинтересовался он.

– Егорыч, – ответила Вера, – делай, что считаешь нужным.

– Вот я и размышляю. В голову лезет одна штука. Дело в том, что и звук, и свет имеют колебательную природу и распространяются волнами. Наши зрачки дрожат, когда мы смотрим на свет, воспринимая эти колебания, наши веки тоже дрожат… Когда мы спим и видим сны, это подрагивание остается. То есть зрительные образы в сновидениях вызывают ту же реакцию зрачков, что создается созерцанием существующей перед глазами действительности. Однако в мозгу зрительные образы, рожденные сновидениями, проносятся быстрее, чем когда мы глядим на окружающую природу. Но если подключить датчики к нашим зрительным рецепторам, то можно вывести изображения того, что мы видим в жизни, на экран. Такие вещи уже реально существуют, и я принимал участие в их разработках. А теперь представьте, что я создаю декодер, который преобразует скорость колебания зрачков во время сна в привычную в диапазоне нашего обычного зрения! То есть мы спим как обычно, но, подключив мой декодер к датчикам, можно транслировать сны хоть на экран, хоть на диск, хоть на флешку! Утром ты просыпаешься… Я имею в виду не вас конкретно, Вера Николавна, а вообще человека. Так вот, этот вообще человек просыпается, протирает глаза, помнит, что видел какой-то замечательный сон… Видел-то он видел, только забыл, о чем этот сон. Но, нажав кнопку на пульте, включает телевизор и видит, как сам летит на землей, рядом птицы и облака, а под ним – огромное пространство земли, изогнутое дугой на горизонте… А ведь можно и запахи синтезировать, и ощущения… Как вам такая идея?

– Идея замечательная, – согласилась Бережная. – У некоторых бывают вещие сны. И в этом случае человек наперед будет знать, что с ним случится.

– Да-а!!! – закричал Егорыч и сбросил ноги с койки.

– Да-а! – повторил он, но уже тише. – Что же я раньше об этом не подумал? Я, когда впервые свою американскую жену увидел, сразу почувствовал: что-то тут не то! Пытался понять, словно забытый сон пытался вспомнить. Знать бы заранее, чем она заниматься будет!

– А чем она занималась? – крикнул из рубки Петр, сидящий за штурвалом.

– Политикой. Она была активисткой демократической партии, собирала добровольные взносы на выборную кампанию. Ходила по домам и организациям. Как потом выяснилось, таким, как она, демократы пообещали, что лучшие сборщики пожертвований получат должности послов в разных странах. Джессика мечтала стать послом в Париже или в Милане.

– Много собрала? – опять крикнул Петр.

– До фига. Она моталась по всему штату: кто пятерку баксов даст, кто десятку. Находились дураки – давали и по сто баксов, потом какой-то тип к ней в баре пристал. Джессика тут же вызвала полицию. Сняла приставалу на камеру смартфона и предъявила копам в качестве доказательств сексуальных домогательств. Один из копов, точнее, одна, потому что коп оказался негритянкой, парня ухватила… Короче, сказали этому несчастному приставале: или сто тысяч сейчас, или два лимона по суду да еще срок – восемь лет в колонии для геев. Парень испугался – такой суммы у него не было, родители в Штатах даже в долг не дают. Тогда он взял кредит в банке, Джессика с копом-негритянкой огребли по пятьдесят тысяч. Джессика честно внесла их в фонд партии. Не все, правда, а только половину. Потом она сперла у меня банковскую карту и перевела в свою партию триста восемьдесят шесть тысяч – практически все, что на этой карте имелось.

– Так послали ее куда-нибудь? – продолжал любопытствовать Петя.

– Откуда! Ведь демократы выборы проиграли. Такой вой был в нашем доме! Оказывается, Джессика набрала аж миллион тридцать четыре бакса! Каталась по полу и стенала о том, что лучше б она этот миллион себе оставила.

– И чем дело кончилось?

– Я подал на развод, а по законам штата Калифорния, где мы регистрировали брак, половина моего имущества стала принадлежать ей. А дом я приобрел еще до знакомства с ней. Триста восемьдесят шесть тысяч она и так украла, потом потребовала на суде заблокировать мои банковские счета, чтобы я не смог до полного расчета с ней снять хотя бы цент.

– Ну и вышло у нее?

– Заблокировать? Фиг вам! Я снимал столько, сколько хотел, но не выше имеющейся на карте суммы. Компьютер банка списывал средства с других счетов: у саентологов, мормонов и фонда «За честные выборы».

– А если бы поймали?

– А я пропускал все эти деньги через счет Джессики. Потом ее обвинили в компьютерном мошенничестве. Сказали, что она украла ровно один миллион тридцать четыре бакса, и предложили сделку с правосудием. Она согласилась и сказала, что эти деньги она внесла в фонд демократической партии, и даже подтвердила это документально. Поскольку личной заинтересованности у нее не обнаружили, она получила пять лет условно без права участвовать в общественных компаниях по сбору средств еще пятнадцать лет. Но я к моменту начала суда уже был в России…

Бережная сидела закрыв глаза, покачивание на волнах убаюкивало ее. Мужские голоса куда-то улетали, она почувствовала, что ее укрыли курткой, хотела поблагодарить, возможно, даже и сделала это, но не услышала своего голоса.

Она открыла глаза от короткого толчка. Подумала сначала, что подтолкнули именно ее, но это катер ткнулся бортом в маленький деревянный пирс. Отчаянно кричали чайки, и где-то высоко в небе скрипели стволы сосен. Вера поднялась с диванчика и вышла из каюты на палубу. Катер стоял в глубине узкого длинного фьорда, под высоким гранитным утесом, отвесный склон которого был усеян тонкими и хлипкими молоденькими березками. А наверху густой шевелюрой теснили облака темные сосны. По тропинке к пирсу спускались несколько человек, и среди них была Вероника Сергеевна. Бережная поспешила навстречу, за ней гигантскими шагами шел Петр, а за ним – задумчивый Егорыч, неся в руке увесистый чемоданчик с аппаратурой и инструментом.

Вероника подбежала счастливая, обняла и поцеловала Веру. Протянула руку Пете и кивнула Егорычу. Они стали подниматься вверх. Склон был крутой, и мужчины поддерживали девушек под руки.

– Какая красота! – произнесла Бережная, когда уже достигли почти самого верха и она обернулась, чтобы посмотреть на узкий залив, выходящий в бескрайние просторы огромного, как море, озера.

– Я бы смотрела на все это бесконечно, – подхватила ее спутница, – чем, впрочем, сейчас и занимаюсь. Из моего окна озеро еще лучше видно. А в бинокль видно даже, как светятся далекие купола валаамских соборов.

Они поднялись на самый верх утеса и оказались в густом сосновом бору, где стоял едва заметный с озера большой бревенчатый дом: высокое крыльцо с ведущими к нему широкими ступенями из распиленных продольно стволов, резные наличники на окнах.

– Очень красивый домик, – оценила Бережная.

– Теперь и уезжать не хочется, – ответила Вероника. – Я даже не знала, что у нас такой есть.

– А разве вы собираетесь уезжать? – поинтересовалась Вера.

Они стали подниматься по ступеням, а навстречу им уже вышел Ракитин.

– Простите, что не встретил, – сказал он, – разговаривал по телефону с Веней.

– Как у Рубцова дела?

– Расскажу чуть позже. Вы, наверно, устали с дороги?

– Ноги немного затекли.

– Так, может, разомнем их? Давайте пройдемся по лесочку, грибов поищем. Ребята из моей охраны говорят, что здесь их видимо-невидимо, а собирать некому.

Глава двадцать вторая

Не спеша шли по боровому лесу почти втроем: Ракитин с женой и Вера, а впереди, шагах в пятнадцати, двое людей из охраны Ракитина и позади еще двое. Мощные сосны с высокими стволами стояли густо, но лиственного подлеска не было – только густой ковер сиреневого вереска и бугорки, покрытые кустиками созревающей брусники. И в этом ковре то тут, то там торчали темно-вишневые шляпки боровиков. Вероника радовалась, находя гриб. Ракитин подходил и аккуратно срезал его ножом, потом осматривал пространство вокруг, поднимался и начинал срезать и другие, растущие рядом и скрытые вереском… Вера была поблизости, она тоже собирала грибы, но чаще пропускала, чтобы доставить удовольствие жене Ракитина.

– Никогда не думал, – произнес вдруг Николай Николаевич, – какое это счастье – ходить по лесу, любоваться красотами, дышать невероятно чистым воздухом, очищающим легкие… Грибы – это так, побочное занятие, хотя занятие, безусловно, приятное.

– А если их засолить или замариновать, – рассмеялась Вероника, – откажешься разве?

– Нет, конечно, – согласился Ракитин. И закончил свою мысль: – Лучший антидепрессант – прогулка по лесу.

Он снова присел, срезая очередной гриб, взял его в руку и, опустив в корзину, посмотрел на Бережную:

– Вы знаете, как президент Рузвельт преодолел Великую депрессию? Он напечатал доллары под развитие инфраструктуры. Начал строить дороги, мосты и, соответственно, дома… Потребовались рабочие руки, исчезла безработица.

– Он стал развивать и военное производство, – проявила эрудицию Бережная. – Начал производить военные самолеты, танки, орудия. Так что Вторая мировая пришлась американцам как нельзя более кстати…

– Согласен, – кивнул Ракитин. – Рузвельт запустил печатный станок, чтобы обеспечить людей работой. Наши экономисты почему-то считают, что печатный станок рождает инфляцию, а Рузвельт именно печатным станком ее и победил. Конечно, и строительством инфраструктуры, которая у нас, кстати, не развита тоже. Год назад я был участником встречи президента страны с представителями бизнеса, задал ему вопрос, и президент решил поговорить со мной уже после окончания встречи. Я изложил ему свое предложение. Дело в том, что в нашей экономике самый низкий процент денежной массы. Если в большинстве стран считают, что денежная масса национальной валюты, находящаяся в обращении, должна быть равна объему внутреннего валового продукта, а во многих странах денежная масса значительно превышает ВВП, то у нас – всего сорок процентов. Это смешно, а если посчитать наш валовой продукт правильно, то процент рублевой массы еще ниже. Ведь у нас услуги, например, составляют всего один процент от ВВП, в Штатах – почти половину, точнее, пятьдесят один процент, в Германии – сорок процентов. Все услуги у нас в теневом секторе, но деньги там крутятся реальные, а потому на другие сферы их не хватает. Если напечатать некоторое количество новых рублей, обеспечить их оборотом, заняться строительством инфраструктуры, развивать науку, вывести из тени некоторые отрасли экономики – бытовое обслуживание, туризм, мелкий бизнес вроде авторемонта или ремонта квартир, торговлю на оптовых рынках и многое-многое другое, – то эффект получится невероятный! Во-первых, почти полностью будет ликвидирована безработица. Во-вторых, значительно вырастут зарплаты, а значит, и собираемость налогов. А если вырастут зарплаты и пенсии, то покупательская способность населения вырастет тоже, увеличится розничный товарооборот, а это немаловажно. К тому же каждая новая напечатанная купюра убыточна, если не служит средством платежа и постоянно не переходит из рук в руки. Чем больше она будет совершать таких переходов, тем больше прибыли принесет. Я достаточно доходчиво излагаю?

– Вполне. Так что вам ответил президент?

– Он сказал, что все это весьма интересно, попросил у меня все расчеты и обещал показать их специалистам, чтобы оценить значимость для страны. Смотрели они целый год. Сначала ответили, что это чушь несусветная. Когда же президент попросил конкретного разбора, то ответа он не получал долго. Потом наконец принесли заключение, которое я тоже прочитал. Оно большое, и об экономике там ни слова, только о политическом ущербе для страны, если она примет мой план. Никаких расчетов, ссылок на мировой опыт – нет, и все, типа того, что автор проекта – сам дурак. Потом провели заседание экономического совета при президенте, на которое пригласили не только либеральных специалистов. Я в нем принимал участие, представлял свой проект, сказал, что при положительном решении мой концерн готов приступить. У нас есть опыт, есть силы и средства, есть выход на дешевые кредиты и так далее. Обсуждение было бурным. Оппоненты выдвинули только один аргумент против – очень весомый, по их мнению: Запад нас не поймет. Когда аргумент этот прозвучал, президент прочитал стихи и сразу отрекся от их авторства:

Давно пора, едрена мать,

Умом Россию понимать…

Ракитин замолчал и посмотрел на Веру:

– Я не очень вас шокировал?

– Ни в коем разе, – ответила Бережная, – я еще недавно в полиции работала, а там и не такие стихи можно услышать. Но мне интересно, чем все закончилось.

– Приняли мою программу, правда, с некоторыми добавлениями. Было предложено привлечь к ее решению средства населения. Хранящиеся в банках и под подушками. Выпустить купонные и безкупонные государственные облигации с доходностью выше процентных ставок по банковским депозитам. Начать строительство дорог и развитие промышленности городов в Сибири и на Дальнем Востоке, привлекая для этого китайские капиталы, что обеспечит дальнейший сбыт продукции. Если учесть, что с развитием инфраструктуры развиваются и другие отрасли экономики, то, как уже подсчитали, валовой внутренний продукт может удвоиться за четыре, а то и за три года, а там уж по нарастающей. Сколько сейчас пустует непроданных, но построенных квартир – даже по нашему концерну это видно! У народа денег нет, а появятся – что люди будут покупать в первую очередь? Они будут улучшать свои жилищные условия…

Бережная слушала его, может быть, ей было в каком-то смысле интересно, но прибыла она сюда не за этим. Конечно, удивительно следить за тем, как человек, еще вчера лежавший в коме, сегодня как ни в чем не бывало бродит по лесу, собирает грибы, рядом любящая молодая жена… Разговоры о судьбах родины, о больших планах и делах…

– Это все огромные деньги, – словно прочитав ее мысли, произнес Ракитин и повторил: – Огромные.

– Есть, что разворовывать, – согласилась Бережная. – Я не вас имею в виду, а чиновников, которые будут участвовать в проекте. От самых крупных до мелких, от которых ничего не зависит, но которым тоже хочется и золотые часы с брильянтами, и «Черный квадрат» на стену… Конечно, «Черными квадратами» их обеспечить можно – дело нехитрое, но желательно, чтобы они смотрели на другой квадратик – в клеточку. Однако такого не будет почти наверняка. Раз вы так близко общались с президентом, сказали бы ему о размахе коррупции в стране, о людях, которые его окружают, вся деятельность которых заключается в раздувании щек…

– А я сказал.

– А он?

– Ответил: где я других возьму? Приходится работать с теми, кто есть.

– Печально.

– Более чем, – согласился Ракитин. – Но я предложил государству взять мой концерн, то есть войти в него с государственными деньгами. Я объявляю эмиссию и продаю государству пятьдесят процентов акций. Президент сказал, что разворуют тогда и государственные деньги, и ваши. Даже напомнил мне слова Ленина из работы «Как нам реорганизовать Рабкрин».

– Я с творчеством Ильича мало знакома.

– Президент сказал, что прежде чем начинать большое дело, надо наладить строгий контроль и учет. Надо изменить законодательство в плане ужесточения наказания за все виды коррупционных преступлений, за хищения и взятки. Вы понимаете, как это важно сейчас?

– Понимаю, – кивнула Вера.

К чему он вообще затеял этот разговор? Намекает, что покушение на него связано с этим проектом? Но он неглупый человек и догадывается, что у Веры рано или поздно будут и на него кое-какие материалы. Может, он думает, что она уже что-то нарыла, и хочет привлечь на свою сторону? Но она не следователь, она частный детектив и нанята на работу именно его женой, а гонорар намечается весьма существенный.

– Вот такие дела, – сказал Ракитин и, показав на свою переполненнную корзину, махнул рукой: – Подставляйте свою.

Вера подошла ближе и спросила:

– Вы хоть что-то помните из того, что было за последние дни?

– Когда в больнице лежал? – переспросил он. – Помню, конечно. То есть я почти всегда осознавал, где нахожусь, но только это было вроде как не мое пространство… Я понимал обращенные ко мне фразы, к чужим разговорам не прислушивался. И вообще было полное равнодушие к тому, что происходит вокруг.

– А до того как попали в больницу, помните?

Николай Николаевич задумался и ответил неуверенно:

– Очень смутно. Помню, что остановился, и какая-то девушка запрыгнула в мой автомобиль. И при этом она была полностью раздета… Фрагмент воспоминания какой-то, словно небольшой кусок виденного когда-то очень давно фильма… Ночь… Дверь машины открывается, она прыгает на сиденье, а потом провал…

– И не помните больше никаких подробностей.

– Помнил бы, уже рассказал.

– Та девушка, которая села в ваш автомобиль, – блондинка?

– Не помню… Кажется… Точно, блондинка! И татуировка на плече: кинжал, обвитый плетистой розой…

– Точно помните? – продолжала спрашивать Бережная.

– Не уверен, конечно, но вроде бы…

– Это очень важная примета… Эта женская татуировка обозначает убийство по любви или по страсти. Делается обычно на зоне… Но если ходки не было, а женщина живет по понятиям, то могла сделать себе и на свободе – после убийства возлюбленного, разумеется.

– Сейчас мне кажется, что я тогда отвернулся, чтобы не смотреть на нее – ведь она голая была, а она или шприцем, или еще как-то вколола мне что-то в шею… Я сразу отключился.

– Но ведь врачи не нашли следов никаких препаратов, – напомнила Бережная.

– Не знаю.

Вера обернулась и посмотрела на жену Ракитина. Та отошла в сторону, чтобы не мешать их разговору.

– Я от жены ничего не скрываю, и про ту блондинку на трассе ей тоже известно, – пояснил Николай Николаевич. – Веня Рубцов сказал, что у него есть предположение, кто это. Он даже имя назвал, но оно мне ни о чем не говорит. Он постарается ее отыскать.

– Если она и в самом деле связана с тем, что произошло с Гасиловым и с вами, то вряд ли ее оставили в живых.

– А кому вообще нужно убирать нас, то есть всех членов совета директоров? – произнес он. – Не думаете ли вы, что это связано с моим проектом?

– Я ничего не думаю, – ответила Вера, – у меня пока не много информации для размышления. А про ваш проект я узнала только что от вас. Вполне вероятно, что кто-то хочет помешать вам таким образом.

– Не помешать, а забрать его себе, – не только мою фирму, но и то финансирование, которое будет. Понятно, что мой концерн и без того лакомый кусочек, но я не представляю, как его можно захватить.

Вера не ответила.

А Ракитин все же подошел к тому боровику, наклонился и срезал его. Потом осмотрел вереск вокруг себя, махнул рукой, подзывая Веру:

– Они здесь повсюду!

Бережная подошла, и Ракитин стал наполнять ее корзину.

– Удивительно, сколько их здесь. Сколько! – повторял он. – Прямо ведьмины круги!

– Простите, не поняла.

– Редко случается, но бывает, когда на небольшой территории так много грибов и они растут так близко, что даже срастаются шляпками.

– Я вижу – вы опытный грибник.

– Я – нет, но один мой друг – заядлый. Он иногда меня вытаскивал в лес.

– Друг? – переспросила Бережная. – А я слышала, что у вас друзей нет. Лучший и единственный – это Вероника Сергеевна.

Николай Николаевич кивнул.

– Вы правы. А тот человек, о котором я вспомнил, просто хороший приятель из моего прошлого.

– Уж не Виктор ли Викторович случайно?

– Кто? – не понял Ракитин.

– Главный врач больницы, в которой вы находились, и которого вы должны знать, потому что строили клинику и контактировали с ним.

– Понял, – отозвался Ракитин. – Только это не он, это другой человек, которого я не видел уже много лет. Все из-за проклятой работы.

Они направились к дому. Рядом шла жена Ракитина, а следом и по бокам – охрана.

– Красивый у вас дом, – заметила Бережная. – Но все же содержать его стоит немалых усилий. Я имею в виду уборку, приготовление еды. Большой здесь персонал?

– Сейчас никого, – ответила Вероника, – еду готовлю я сама. И для Коли, и для ребят. А в дальнейшем, конечно, надо кого-то пригласить… Да… – вспомнила она, – я в больнице познакомилась с одной девушкой, которая там санитаркой работает… Вообще она врач, но так жизнь сложилась, что теперь ей приходится мыть полы и унитазы. Очень скромная и милая. Коля, если ты не против…

– Конечно, не против. Она будет следить за домом, готовить нам еду, когда мы будем здесь бывать. Начнет мариновать грибы, а то вот их сколько, – он показал на корзины, – и что делать с таким количеством, я, например, не знаю. Их из леса таскать – не перетаскать!

– А вы пригласите главного врача больницы Виктора Викторовича – он грибник страстный, к тому же он каждый год на недельку-другую уезжает за грибами. А здесь такое место, каких он наверняка и не видел никогда. И красиво, и тишина, и воздух, и добычи видимо-невидимо, и условия… Я имею в виду не только комфортабельное проживание, но и озеро, и рыбную ловлю.

– Не знаю, – ответил Ракитин и посмотрел на жену. – Если Рубцов не будет возражать.

– Конечно, не будет! – обрадовалась Вероника. – Я с ним сама поговорю. И потом, Виктор Викторович – опытный врач, он тебя осмотрит, даст какие-нибудь рекомендации. А еще неплохо было бы пригласить Алексея Ивановича Светлякова… Я хоть и злилась на него, но теперь мне кажется, что он на самом деле очень помог. А я с ним не только не рассчиталась, но даже и не заговаривала о деньгах. А когда он приедет, мы найдем способ его отблагодарить. Ведь правда?

Ракитина посмотрела на мужа, и тот в задумчивости кивнул.

– А заодно, если они поедут туда, – продолжила Вероника, – могут и ту девушку несчастную из больницы забрать. Я, правда, хоть и записала номер ее телефона, но на листок, а листочек остался в сумочке, а сумочка… Какая же я! Так хотелось ей помочь, она столько пережила, здесь могла бы отдохнуть душой. А теперь…

– Если вы говорите об Инне, то я знаю, как с ней связаться, – успокоила жену Ракитина Вера. – Я тоже считаю, что ей надо помочь.

– Ну, раз все так считают, пусть тогда приезжает, места всем хватит, – наконец позволил Николай Николаевич.

Глава двадцать третья

Нина Сергеевна принесла сыну пирожков и дала попробовать Рите.

– Какие вкусные! – восхитилась медсестра. – Моя мама тоже любила печь. Она, когда умирала, плакала, что я такой вкуснятины уже не попробую. А эти точно такие, даже лучше.

– Я старалась… – призналась Нина Сергеевна и спросила: – А давно твоя мама?..

– Когда я в выпускном классе училась. И сразу после похорон пришли какие-то люди, сказали, что мама им еще полгода назад квартиру продала, показали все документы. Но я-то знаю, что этого не было, попыталась спорить. Но бесполезно. Хотя они, как мне кажется, и сами растерялись, сказали, что ничего сделать не могут, раз у них купчая на квартиру и расписка от мамы в получении денег. Но эти люди разрешили мне закончить школу и сдать экзамены. Это уже перед самым летом было. Я им платила за аренду, а потом уж съехала. Поступила в медучилище, потому что там было общежитие. Потом отработала в больнице два года. Потом сдала экзамены в институт.

– И опять живешь в общаге? – продолжала допрос Нина Сергеевна.

– А где же еще?

– Короче, так! – сказала старушка. – Собирай свои манатки и перебирайся к нам. С Ваней я вопрос решу, да он и не будет возражать. Пусть только попробует! Хотя он и так все время на службе. Да и потом, я могу к сестре уехать на время, чтобы не мешать тебе учиться.

Нина Сергеевна посмотрела на сына, тот разговаривал по телефону.

– Оторвись ты от своего мобильного! – крикнула старушка. – Скажи, ты ведь не против?

Евдокимов посмотрел на мать, явно не понимая, о чем она спрашивает, и кивнул.

– Ну, вот и хорошо, – обрадовалась Нина Сергеевна. – Значит, Риточка, будем жить с тобой вместе, и Ванька нам мешать не будет.

– Вот так сразу? – не поверила медсестра.

– А чего тянуть? Тебе сколько лет? Двадцать семь? Дотянула уж. Хватит! Я тетка не вредная, хотя и справедливая. Пирожки мои тебе нравятся, значит, найдем общий язык. А если кто будет возражать… – она посмотрела на сына, – получит по башке. Ты ведь не против, Ваня? Вань! Не против?

– Я всегда только за.

Евдокимов разговаривал по телефону с Бережной. То, что сообщила ему Вера, не укладывалось в его сознании. Бережная сообщила, что дело практически раскрыто, и в ближайший день-два надо провести задержание преступников, которые будут находиться в глухом месте. Но так как преступников несколько и все они вооружены, надо будет задействовать спецназ и, возможно, вертолеты…

– Ты не ошибаешься? – не поверил Иван Васильевич. – Так уж и вертолеты!

– Место тихое, преступники могут уйти, если не будет организовано преследование с воздуха.

– Ты хоть фамилии подозреваемых назови, чтобы я лучше подготовился.

– Потом, – пообещала Вера. – А пока ты начинай готовиться. Выбирайся из больницы. Ходить ты можешь, это я знаю прекрасно. Можешь и не только это… Давай, время не ждет. Я перезвоню.

– А когда…

Но Бережная уже закончила разговор.

– Это хорошо, что ты не против, – улыбнулась ему Нина Сергеевна. – Такое ответственное дело.

– Еще бы! – согласился Евдокимов. – Бережная сказала, чтобы я прямо сейчас этим и занялся.

Нина Сергеевна переглянулась с Ритой, которая сидела с пунцовым лицом. Потом обе стали смотреть, как Иван Сергеевич опустил ноги с кровати.

– Да помогите же мне одеться! – приказал он. – Я столько времени потерял, находясь здесь, когда надо было сразу!..

Он снова взял телефон и здоровый рукой нажимал кнопки, отыскивая номер полковника юстиции Мурашкина.

– Товарищ полковник юстиции, – произнес он в трубку, – тут такое дело. То есть движение по всем этим убийствам, о которых мы говорили. Похоже, оно будет раскрыто, но для этого я должен выйти из больницы… Нет, нет, ходить-то я могу. Просто мне нужна машина, на которой бы я добрался сейчас домой, привел себя в порядок и занялся делом… Сколько можно лежать вот так без пользы обществу! Нет, не надо подъезжать, а то я не один поеду, а с мамой и еще с… медработником…

Он посмотрел на Риту:

– Ты не против поехать со мной к нам домой?..

– Конечно, – ответила за девушку Нина Сергеевна, – мы с тобой уже целый час на эту тему разговариваем. Ты сам предложил, чтобы она жила у нас, а я к сестре переберусь. Ей все равно одной скучно. Так что вам мешать никто не будет.

– Да? – удивился Иван Васильевич и спросил в трубку: – Леня, так когда будет машина?

Но тут выяснилось, что костюм, в котором он поступил в больницу, непригоден для носки. Рита сказала, что он весь в крови и в дырках.

– Ну вот! – расстроился Евдокимов. – Как только хочешь вступить в новую жизнь, узнаешь, что для этого у тебя нет достойной одежды. Но ничего, я могу и в спортивных штанах, которые мама мне из дома принесла. Наплевать, что там дырка протерлась на заднице.

– А зачем в старье ехать? – невозмутимо произнесла Нина Сергеевна. – На такой случай я тебе новенький купила. Вон он, у меня в пакетике лежит. Такой красивый костюмчик, я тебе скажу… – последние слова предназначались уже медсестре. – Просто загляденье, а не костюмчик, в нем хоть куда выйти можно – хоть даже и под венец!

Иванов и Мурашкин прибыли на семиместном микроавтобусе с тонированными стеклами и кожаными сиденьями. Рита с Ниной Сергеевной уселись на задний ряд. Оба полковника представились бывшему майору Евдокимовой, после чего Мурашкин сказал:

– Огромное вам спасибо за сына. Сегодня подписан указ о награждении Ивана Васильевича орденом Мужества.

– Служим Отечеству, – ответила Нина Сергеевна и покосилась на Риту, которая прикрывала ладонью слезы на глазах. – Ванька молодец, конечно, весь в отца. Муж мой опером был и погиб в перестрелке с бандитами. Да и я старалась как могла. Вот вы думаете, я в инспекции по делам несовершеннолетних просто так сидела? Да у меня несколько раскрытых преступлений. В девяностом раскрыла кражу со склада «Внешпосылторга» восьмидесяти коробок с английскими сигаретами «Данхилл» и «Ротманс». В каждой коробке – по пятьдесят блоков, всего сорок тысяч пачек. А каждая пачка по таможенному инвойсу – пять долларов. Итого, считайте, двести тысяч долларов ущерба государству!

– Как вам удалось?

– Помогли наблюдательность и зоркость глаза. Иду я по улице и смотрю – один из моих подопечных курит сигарету с золотым ободком. Подошла к нему, незаметно взяла за шкирятник, вытащила сигаретку, сказала, что курить вредно. А потом уж дело техники. Вчера они украли со склада, а сегодня я уже доложила о том, кто участвовал в краже, где хранится похищенное…

– Посадили тех пацанов?

– Это уж как водится. Но не все они на скользкой дорожке остались – один из тех пацанов сейчас в налоговой службе трудится, а другой так и вовсе депутатом стал.

Евдокимов, поняв, что разговор уходит в никому не нужные воспоминания, поинтересовался:

– Как там Горохов?

– Горохов сейчас находится в Москве. Приказ об отстранении вас от дела отменен, так что можете приступать.

– А если он вернется?

– Там видно будет, – ответил полковник Мурашкин. – Вообще Борису Кузьмичу хотят влепить служебное несоответствие. Полное или неполное, но на своем месте он не останется. Тем более что по телеканалам проходят разные сюжеты. В одном депутат говорит о беспределе полковника Горохова, в другом показали его секретаршу, которая рассказала, какой товарищ полковник замечательный начальник, какой он добрый и заботливый. А на прямой вопрос, какие у нее отношения с замечательным начальником, девушка ответила, что это их с Гороховым личное дело и никто больше не смеет туда влезать.

– Туда – это куда? – не понял Евдокимов.

– В их личные дела, – объяснил Мурашкин и засмеялся.

После этого разговор стал уже серьезным. Иван Васильевич доложил, что у него есть непроверенная пока информация, но из очень надежных источников, что организаторы последних громких убийств должны на днях собраться в одном тихом месте. Место пока не определено, но оно будет глухим и труднодоступным. Организаторы будут вооружены, охранять их будут такие же вооруженные отморозки. Так что потребуется помощь спецназа и вертолеты.

– Так в чем же дело! – произнес полковник юстиции Иванов. – Все в ваших руках, командуйте. Только одна просьба к вам: сами туда не лезьте.

– Я его не пущу! – вмешалась в разговор Рита. – Не забывайте, пожалуйста: официально Ваня, то есть Иван Васильевич, находится на больничном.

Московские полковники помогли Евдокимову подняться на его пятый этаж и даже заглянули в квартиру.

– Да-а, – вздохнул Мурашкин, – а я уж и забыл, что такие существуют. Как будто в свое детство заглянул. Так же тесно, старая мебель, тюлевые занавески и тополя за окном.

Полковники ушли. Нина Сергеевна с Ритой занялись приготовлением обеда. А Евдокимов набрал номер Бережной.

– Что от меня требуется? – спросил он.

– Вообще нужно, чтобы ты был постоянно на связи, чтобы люди твои были на связи и вертолеты тоже. Нужно, чтобы в назначенное время…

– Это ты уже говорила. А сейчас мои действия какие?

– Я хочу получить всю возможную информацию по убийству Рогожкина. Я не верю, что ушлого бандита смог завалить какой-то тренер по фитнесу. Хочу узнать, кто за ним стоял, кто ему дал оружие, кто его накачал чем-то так, что парень легко пошел на убийство. Легче было найти специалистов, заплатить, а самому не подставляться. Дилетант не может вот так просто застрелить кого бы то ни было.

– Но он сознался.

– Сознался кому? Тебе или Горохову?

– Я его вычислил и взял, а сознался он Горохову – так и было.

– Тогда рассказывай с подробностями.

Иван Васильевич начал рассказывать. Смотрел вокруг себя на убогую обстановку материной квартиры, ущербности которой прежде не замечал… Замечал, конечно, но не придавал этому значения, считая, что это не самое главное в жизни. Вспомнил, как морщилась бывшая жена, когда впервые здесь оказалась, как она лишь скользнула взглядом по фотографии отца, висевшей в рамке на старых выгоревших обоях. Потом жена жаловалась, что у нее болит спина от старого дивана. Диван заменили, но она все равно морщилась и скандалила. Нина Сергеевна тогда молчала, да и он терпел, вместо того чтобы сразу выяснить отношения, а не ждать, когда жена объявит, что у дочки другой отец.

– Почему этот Качкин не признался тебе? – спросила Бережная.

– Не знаю. Но он плакал, говорил, что его подставили, он ни при чем.

– А Горохову признался?

– Ну да. Возможно, у Бориса Кузьмича другие методы допроса.

Евдокимов посмотрел на фото отца. Молодой капитан в старой милицейской форме улыбался кому-то и щурился.

– Трое нас из дома вышли… – прозвучал на кухне голос Риты.

– Трое лучших на селе, – подхватила Нина Сергеевна.

И потом они уже вдвоем продолжили:

И остались в Перемышле

Двое гнить в чужой земле.

– Погоди, Ваня, – изменившимся голосом спросила Бережная, – а кто это у тебя поет?

– Мама и Рита. Ну, та самая медсестра. Ей поручили следить за мной, чтобы я… чтобы мне хуже не стало… Всякое ведь бывает после ранений… Они там на кухне пельмени делают, кажется.

– Я тебя от души поздравляю. Только почему они вдруг поют такую древнюю песню?

– А ее у меня в доме всегда пели. Мать говорит, что еще помнит те времена, когда по поездам ходили безногие инвалиды с этой песней и еще одну пели: «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной. Я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой». А что тебя вдруг удивило?

– Трое нас из дома вышли… – произнесла Вера. – Странно, что такое совпадение. Странно как-то получается. Ракитин тоже тогда…

– Что тут странного?

– Да вдруг появилась одна мысль. Надо проверить.

Они разговаривали еще долго. Но вот в комнату вошла Нина Сергеевна и скомандовала:

– Хватит болтать! Мыть руки, и за стол!

Пришлось прощаться с Бережной, идти в совмещенный санузел с сидячей ванной, мыть руки и смотреть в зеркало на свое лицо, приятно недоумевая, за что же Рита его любит такого. Иван Васильевич потрогал свои щеки и решил, что неплохо бы побриться. Брился он долго и тщательно, никто его не подгонял, что надо освободить ванную. А когда вышел и заглянул в комнату, то увидел сервированный стол. На кухне было пусто, и это было странно. В холодильнике на дверной полочке охлаждалась бутылка «Столичной». Он достал ее и налил себе рюмочку. Выпил залпом, пальцами достал из банки маринованный огурчик и закусил. Потом выглянул в окно, на знакомый с детства двор. Через двор по тропинке мимо высоких кустов барбариса под ручку шли Нина Сергеевна и Рита. Рита несла пакет с покупками. На пакете всем на обозрение красовалась реклама магазина итальянского белья.

Потом они обе вошли в квартиру. Пока поднимались, Иван Васильевич успел хлопнуть еще рюмашку и закусить огурчиком и кусочком сырокопченой колбаски. Жизнь менялась, и менялась в сторону, на которой Евдокимов и не рассчитывал никогда оказаться. Счастье приближалось.

Рита заглянула на кухню с круглыми от восторга глазами.

– Мне Нина Сергеевна такие подарки сделала!

Мама, снимая обувь, высунулась из-за ее спины:

– А что ты хочешь? Надо же девочке в чем-то спать ложиться.

Они сидели за столом, разговаривали и обедали. Евдокимов принял еще пару рюмок. Его женщины пили крымское сухое вино. И вдруг Нина Сергеевна вспомнила.

– Что это мы как алкаши! У нас же повод есть! Надо орден обмыть.

– За орден тогда, когда вручат, – возразил Иван Сергеевич. – А сейчас я хочу не за орден выпить, а за самую мою большую награду – за вас! За тебя, мама, и за тебя, Риточка. Кроме вас, у меня никого нет. Ни друзей, ни приятелей. Только работа и вы. Хотя один друг все-таки имеется – Верка Бережная. Но у нее своя семья, а у меня своя – это вы, мои дорогие и любимые. За вас!

Заплакали обе. Но целовать бросилась одна Рита. А Нина Сергеевна смотрела на них молча, и по щекам ее текли тихие слезы.

Потом, уже ночью, когда Рита, устав от своих поцелуев, положила голову ему на грудь, Евдокимов сказал:

– Какой я счастливый! Но убийц все равно надо брать.

Глава двадцать четвертая

К обеду следующего дня к пирсу подошел катер, из которого вышли Рубцов, Виктор Викторович, Светляков и санитарка из больницы Инна.

Девушка стала оглядываться, поражаясь красоте окружающей природы. Удивлялась она молча, и когда Виктор Викторович спросил, нравится ли ей здесь, Инна так же молча кивнула. Она была в джинсах, короткой ветровке и со спортивной сумкой, в которой, судя по всему, уместились все ее пожитки.

Вероника обрадовалась прибывшей помощнице, хотя, может быть, радовалась больше тому, что может сделать жизнь этой молодой женщины более спокойной и обеспеченной. Она показала Инне ее комнату, потом они обошли весь дом, побывали на просторной кухне с русской печью, двумя огромными холодильниками и морозильными шкафами. Следом за ними ходил Петя, который всякими способами оказывал Инне внимание и заботу. Бывшая санитарка даже растерялась от такого внимания красивого молодого человека, которого она, конечно же, заприметила еще в больнице и теперь не совсем понимала, как он оказался здесь.

– Петра мы тоже позвали сюда, чтобы он помогал нам по хозяйству, – объяснила Ракитина. – Ты же не сможешь рубить дрова, растапливать печь и заниматься прочими мужскими делами.

– Мне приходилось заниматься мужскими делами, – ответила Инна и посмотрела на Петю. – И, как мне кажется, я справлялась.

Потом Петр предложил санитарке побродить по лесу. Ходили они долго. Молодой человек собирал боровики, а его новая подруга – чернику. Вскоре Инна вполне освоилась и даже смеялась несколько раз, когда Петр рассказывал ей смешные истории из своего студенческого прошлого. Вместе вспоминали газовую атаку в больнице и тоже смеялись. Когда возвращались в дом, то выглядели уже совершенными друзьями. Петя нес обе корзины с грибами и ягодами, а Инна держалась за его локоть.

Вера смотрела на них в окно. В комнате, кроме нее, находился Егорыч. Он докладывал о проделанной работе.

– Ну, конечно, они удивились тут, когда я демонстрировал возможности своей программы. Вошли в систему камер уличного наблюдения, с помощью которой можно отслеживать движение конкретного автомобиля, потом побывали в базе ФБР, еще я показал…

– Из прибывших сегодня кто-нибудь выходил на связь?

– Все выходили. Больше всех Рубцов. Виктор Викторович разговаривал с заведующим отделением неврологии Котомкиным и выговаривал ему на предмет того, что аппарат МРТ стоит уже целый год, а правильно расшифровывать его показания может только один человек… Он же еще несколько раз звонил в разные отделения.

– Светляков?

– Звонили ему, интересовались, когда он сможет выступить в институте мозга… Один раз всего и звонили.

– Инна?

– Она никому не звонила, и ей никто. Я не прав был – она единственная, кто не выходил на связь. Но аппарат ее включен постоянно, словно она ждет.

– Возможно использовать ее телефон как маячок?

– Возможно все. Есть еще информация. Минут сорок назад я зафиксировал работу нескольких переговорных устройств, но это не мобильные телефоны – другой диапазон. Скорее всего, работали рации, какие бывают у спецслужб. Работали они недолго, на восток от этого дома, вероятно, просто проверялась связь. Переговоры, увы, записать не успел.

Бережная вышла из комнаты, спустилась на первый этаж, прошла на кухню и увидела, что Петр раскладывает на столе грибы.

– Неужели мы с Ракитиным столько пропустили? – удивилась она. – А мне казалось…

– Здесь, рядом с домом, вполне возможно, вы собрали все. Просто мы с Инночкой прошли по краю берега над обрывом, спустились вниз и так шли вдоль озера километра полтора или два. Потом увидели, как рыбаки ставят сети, и тем же путем вернулись.

– А еще черники сколько набрали! – удивилась Бережная.

– Это все Инна, – сказал молодой человек, – у меня усидчивости не хватает, чтобы вот так – ягодка к ягодке.

– Руки покажи! – приказала Вера.

Молодой человек продемонстрировал ей синие пальцы.

– А теперь посмотри на себя в зеркало – все губы такие же. Про язык говорить не буду.

Петя рассмеялась, а еще громче – бывшая санитарка.

Бережная вернулась в свою комнату и набрала номер Евдокимова.

– Где твои люди?

– Летят. Будут через несколько минут. Я с ними.

Глава двадцать пятая

В шесть вечера стали рассаживаться за столом: Ракитины, Бережная, Рубцов, Виктор Викторович и Светляков. Огромный стол был уже наполовину заполнен, а если учесть, что Инна выносила и расставляла новые и новые блюда, то компания за столом начала смотреть на яства даже с некоторым ужасом.

– Неужели мы все это сможем съесть? – удивилась Вероника. – Давайте позовем Инну тоже. Она так старалась.

– Хорошая девушка, – согласился Виктор Викторович, – я рад, что в моей больнице появился такой сотрудник. Мне говорили, что она по образованию врач. Даже если у нее нет при себе документов, сделаем запрос, создадим аттестационную комиссию – не сомневаюсь, что санитаркой она недолго пробудет. Хотя…

Главный врач посмотрел на Ракитина и продолжил:

– Хотя, как я погляжу, она и вам приглянулась. Но все-таки выбирать ей самой. После испытаний, которые ей пришлось вынести, хорошее место успокоит ее и поможет снова прийти в себя.

– Тогда и Петю позовем, – сказала Вероника, пропустив мимо ушей сказанное главврачом ее мужу о том, что девушка тому приглянулась. – Обязательно позовем и Петю. Я видела, как он смотрел на Инну, как пытался быть все время рядом с ней, как он помогал. Симпатичный и очень воспитанный молодой человек.

– Чемпион мира по дзюдо среди юниоров, между прочим, – добавила Бережная. – Правда, он уже не выступает, но тренируется постоянно.

Тут появилась Инна с очередным блюдом только что закопченных сигов.

– Какой запах! – восхитился Светляков и посмотрел на Ракитина.

– Присаживайтесь к нам, – предложил девушке хозяин, – а то вы весь день сегодня как белка в колесе – то в лесу, то на кухне… Отдохните с нами.

– Спасибо, но у меня еще пирог с черникой на подходе.

– Но вот когда закончите с пирогом, тогда сразу и приходите, – кивнул Николай Николаевич.

– Спасибо, – улыбнулась девушка. – Надеюсь, что скоро закончу все свои дела.

Она ушла, и Рубцов, посмотрев ей вслед, произнес:

– Хорошая девушка!

– Кстати, об упомянутых только что белках, – ухватился за фразу главный врач. – Я сегодня побродил по вашему лесу – там столько этих зверьков, и они ведь даже не боятся человека! Конечно, здесь им раздолье. А что касается грибов, то я даже расстроился. Обычно брожу по лесу – порой полчаса, а то и больше приходится потратить на то, чтобы отыскать полянку с семейством – а там четыре или шесть грибов. Ну, пускай с десяток. Парочка червивых или больше – это как водится. А здесь, куда ни посмотришь – шляпка торчит. И ведь все как на подбор – крепкие и ладные. Поначалу вроде как эйфория нахлынула от такого изобилия. А потом начинаешь уставать от такой радости. Корзина руки оттягивает. Я ведь самую большую свою прихватил – на два с половиной ведра.

– Может, попробуем их под рюмочку? – предложил Рубцов.

– Я бы не стал пока торопиться, – отозвался Светляков. – Подождем, когда к нам девушка присоединится. Поговорим пока о наших делах. Насколько я понял, инициатором сегодняшней встречи является Вера Николаевна. Может, она что-то хочет нам сообщить?

Бережная кивнула и, взяв мобильный, набрала номер. Когда ей ответили, она спросила лишь:

– Как там?

И, услышав ответ, спокойно произнесла:

– Тогда приступайте.

Закончив короткий телефонный разговор, обвела взглядом сидящих за столом и сообщила:

– Сейчас все расскажу с подробностями, но чуть попозже; дождусь ответного звонка, и сразу поговорим обо всем, что вас интересует.

– Вы случайно не со следователем Евдокимовым общались? – поинтересовался Светляков и посмотрел на Ракитина. – С тем, который занимался вашим делом. Очень чистый человек, доложу я вам.

– И как у него продвигается расследование? – спросил Ракитин. – Он ведь переживает, вероятно, что потерял меня?

– Да не особенно, – ответила Вера, – он сейчас занимается более важным делом.

– Каким, если не секрет? – удивился Рубцов. – Разве есть что-то более важное, чем раскрытие убийства Гасилова и потом этого охранника Мешкова? Неужели появилась какая-то новая информация по смертям Плахотникова, Суркиса, Клейменова и Ширяева?

– Информация есть. Не знаю только, располагает ли ею Ваня Евдокимов.

– Может, все-таки по рюмочке? – снова предложил Рубцов. – Можно под рыбку. Кстати, сигов коптил дзюдоист Петя. Сам наблюдал, как он огромную коптильню на костер ставил, а ведь в ней весу – не менее сорока кило!

Возражений не последовало. Сам же Рубцов и наполнил рюмки. Отказались только жена Ракитина и Вера.

– Надо распорядиться, чтобы вина принесли, – догадался Рубцов. – Я видел, в бутылочнице есть «Мукузани», а для тех, кто хочет белое, «Тибаани» – это вино кахетинского типа. Я его один раз в жизни пробовал, лет двадцать тому назад, когда еще в ментовке работал. Взяли одну компанию не очень хорошую. А там каким-то образом грузинский паренек оказался, который по нашим сводкам ну никак не проходил. Я побеседовал с ним и еще до утра отпустил. Так утром ко мне его папа примчался – благодарил и коробку вина презентовал. Оно на белое и не похоже по цвету. Смотришь на просвет, а вино – как янтарь прозрачный.

– Вы так интересно рассказываете, что мне вдруг захотелось, – сказала Бережная и посмотрела на жену Ракитина.

Та кивнула, но тут же сказала, что выпивать ей сейчас не хочется вовсе, но, когда с мужа снимут все обвинения, она на радостях – хоть целую бутылку.

– Там есть пара бутылок? – поинтересовалась Вера.

Рубцов кивнул.

– Тогда принесите пока одну. А заодно проверьте, когда закончит Инна.

Начальник службы безопасности удалился. Бережная снова взяла лежащий на столе мобильный телефон, посмотрела на экранчик и положила аппарат рядом со своей тарелкой. После чего обратилась к Веронике:

– Не переживайте, скоро все закончится для вас и вашего мужа.

– Надеюсь, – ответила Ракитина и вздохнула.

Вернулся Рубцов с бутылкой вина и штопором, он посмотрел на стол, потом на Ракитина и удивился:

– Так вы еще не выпили без меня! Ну, тогда сейчас мы быстро.

Он начал откупоривать бутылку и посмотрел на Веру.

– Инна заканчивает уже, – сообщил он. – Она там все время рядом с вашим Петей. Похоже, что он ей нравится. Хотя к чему торопить события?

– Торопить события не стоит, – согласилась Бережная.

Зазвонил ее телефон. Бережная поднесла его к щеке и тут же сделала знак рукой Рубцову, показывая на свой бокал:

– Наливайте!

Опять ее вызывал Евдокимов. Он ей что-то рассказывал, Бережная внимательно слушала, вопросов не задавала, а все сидящие за столом ждали, когда телефонный разговор закончится.

Когда это произошло и телефон вернулся на столешницу, со своего места поднялся Виктор Викторович.

– Первый тост, по обычаю – за гостеприимный дом, за хозяев, за то, чтобы у них в семье были мир и счастье!

– Может, и ты полбокальчика? – спросил жену Ракитин.

– Составьте мне компанию, – поддержала его Бережная.

Вероника кивнула, и Рубцов тут же наклонил бутылку над ее бокалом.

Все мужчины, включая и Ракитина, поднялись и коснулись своими рюмками бокала хозяйки, потом чокнулись и с Верой. Выпили, опустились за стол.

– Опять Евдокимов звонил? – спросил Рубцов.

Вера кивнула.

– Есть новости?

– Более чем. В начале дня он сообщил мне, что в приемную Горохова ворвалась жена Горохова, избила секретаршу, а мужу исцарапала все лицо. Это наблюдали несколько подчиненных, которых Борис Кузьмич перед вторжением супруги распекал в своем кабинете. После обеда Ваня позвонил еще раз и сказал, что Горохов отстранен от должности и против него выдвинуты обвинения.

– Ну, это их внутренние дела, – покачал головой Рубцов, – нас они не касаются.

– Я думаю, что касаются самым прямым образом. Дело в том, что Евдокимов был отстранен Гороховым от расследования убийства Горика Гасилова. Самому Борису Кузьмичу была обещана крупная взятка за признание виновным в этом преступлении Николая Николаевича Ракитина.

– Кто это ему предложил? – удивился Рубцов. – Я не в курсе.

– А я догадываюсь, – произнес Николай Николаевич. – Мои партнеры, и попросили ненавязчиво: Суркис, Клейменов, Ширяев, Плахотников…

– Вероятно, – согласилась Вера, – имен не знаю, но, со слов Евдокимова, просьбу, а может быть, и аванс Горохову передал руководитель юридической службы компании. Во время обыска в кабинете Горохова в сейфе обнаружено сто тысяч долларов. Борис Кузьмич в начале обыска на вопрос, находятся ли в помещении вещи и предметы, которые не подлежат хранению, ответил, что в сейфе хранятся его личные сбережения, которые он откладывал долгие годы. Были проверены его личные счета и счета жены – там тоже, судя по суммам, накопления, сделанные за десятки, а может, и сотни лет. Сейчас изучают дела, которые он закрывал по изменению обстоятельств или по отсутствию состава преступления. И неожиданно вскрылось дело по расследованию убийства некоего Рогожкина. Вам хорошо знакомого, кстати. Выяснилось, что по нему осуждены люди, готовившие преступление, но не осуществившие его.

– А кто же тогда убил Рогожу?

Вера покачала головой.

– Рогожкин инсценировал свою смерть? – удивился Ракитин. – Быть того не может!

– Рогожа жив? – едва выговорил Рубцов.

– Теперь уж не знаю.

Бережная обернулась на открытую дверь и продолжила:

– Дело в том, что неподалеку отсюда расположилась компания рыбаков, поставили сети, костер не разводили. Несколько минут назад они захвачены специально прилетевшей группой спецназа. В составе которой был и Евдокимов. Правда, мне непонятно, зачем он туда полез – не его ведь дело.

– Еще один орден захотел получить, – усмехнулся Рубцов. – А потом и третий вдруг обломится. А дальше уж, по статуту ордена Мужества, при совершении следующего подвига может быть представлен к званию Героя России. Вот почему он полез туда. Только ведь за рыбаков ордена не дадут, а вот по башке получить можно.

– Я бы не стала иронизировать. Дело в том, что рыбаки и в самом деле не успели даже воспользоваться своим оружием, которого при них было немало: пистолеты, несколько светошумовых гранат, автоматы с подствольными гранотометами…

– Сказка какая-то! Кого же они собирались штурмовать? – не поверил Рубцов. – Или все-таки рыбу глушить?

– Вас и собирались штурмовать. То есть этот дом, – объяснила Вера.

Рубцов обернулся и посмотрел на хозяина, который слушал внимательно и молча.

– Не уверена, что мы бы сегодня сильно напились, – продолжила Бережная. – Но спали бы все равно крепко. И вы, и ваша охрана. А эти рыбаки, как вы их назвали, ночью бы напали. Но не переживайте так, взяли всех, – Вера еще раз посмотрела на дверь. – Всех, кроме одного. Когда уже рыбаков укладывали мордами… простите, лицами в песок, одному удалось вырваться. Он даже выхватил пистолет… Евдокимов говорит, что этот человек попытался застрелиться, даже поднес ствол к виску, но Ваня, которому, я повторяю, делать там было абсолютно нечего, успел выстрелить этому рыбаку в руку. Удивительно, но он попал. Только вот пуля срикошетила от пистолета и попала этому человеку в голову. И теперь он где-то на грани. И выживет теперь Рогожкин или нет, неизвестно.

Над столом повисло молчание.

– Повторите, – тихо попросил Ракитин, – вы сказали, что ранен был Рогожкин? Не какой-то другой Рогожкин, а наш, то есть бывший член совета директоров, считавшийся погибшим в результате покушения?

– Ну да, именно он, – подтвердила Бережная. – Евдокимов его опознал и сам же удивился, хотя я его предупреждала. Именно Рогожкин почти год назад, узнав, что на него готовится покушение, имея на руках записи телефонных переговоров жены с ее любовником, в которых она просила подыскать киллера, и придумал всю эту инсценировку. Конечной целью спектакля, как мне кажется, было дальнейшее устранение других членов правления и самого председателя правления Ракитина.

– А чего же тогда он ждал столько времени?

– Мне кажется, он был в курсе, что концерн скоро получит крупный госзаказ, многочисленные подряды на строительство инфраструктуры по всей стране, получит инвестиции и государственную поддержку. А насколько я понимаю, решение принято только сейчас. Вот он и решил действовать.

Все молчали. Наконец прозвучал голос Вероники:

– Я все равно не могу поверить во все это! Ведь Гасилова так страшно убили…

– Да, причем сделал это сам Рогожкин. Приехал на ракитинском «Бентли», чтобы машина попала под камеры. Его сообщник, охранник Мешков, предварительно погасил несколько фонарей, чтобы оставались темные зоны. Сам Гасилов к тому времени был изрядно пьян. И другие охранники тоже, потому что Гасилов один выпивать не любил. И когда прибыл Рогожкин, Гасилов едва ли твердо стоял на ногах, а потому Рогожкин разделался с ним легко. Кровь была нужна, чтобы измазать в ней одежду Ракитина. Оставить на топорище отпечатки Николая Николаевича не составило туда. И потом машину спустили с обрыва в реку, в надежде, что погибнет и сам Ракитин. А в случае, если выживет, то он и станет единственным подозреваемым.

– Но там же была еще и девушка, как мне рассказывали, – напомнила Вероника. – Она-то куда делась?

Глава двадцать шестая

Иван Васильевич вскинул руку с пистолетом и выстрелил. Рогожкин мотнул головой и тут же повалился на спину. Евдокимов направился к нему, но его опередил майор Фролов, который командовал группой. Фролов наклонился над телом и начал его рассматривать.

– Кажись, ты его того самого, подполковник, – обратился он к подходящему следователю. – Ишь как ногами сучит.

Евдокимов не стал смотреть и отвернулся. Теперь перед его глазами была только гладь вечернего озера, за которым уже начинал темнеть горизонт.

– Я в руку целился, – объяснил он.

– В руку и попал, – ответил майор. – Хороший выстрел – с пятнадцати шагов вот так, навскидку, не всякий сможет. Просто от пистолета ему отрикошетило аккурат в височную долю, навылет. Мозг, конечно, поврежден, если он у Рогожи был, разумеется. Но, судя по тому, что я наблюдаю…

– Помолчи, а! – попросил Евдокимов. – Я такое дело завалил.

– Могу и помолчать, – согласился Фролов, – только ты не завалил, а раскрыл дело, насколько я понимаю. Злодеи оказали вооруженное сопротивление, их главарь был застрелен не прямым выстрелом, а с рикошета опять же. А то, что захватом руководил я, никто и сомневаться не будет, ты прибыл для того, чтобы допросить Рогожкина на месте. И стрелял он в тебя первым – все мои ребята это подтвердят. И ты опередил его, потому что ты, Иван Васильевич, – мастер, а Рогожа – это самое на палочке. Курить будешь?

Евдокимов покачал головой. И вздохнул.

– Но все равно кое-кто подумает, что я Горохов номер два, типа того, что сам полез.

– Это ты на больницу намекаешь? – выпустив в озерный воздух сигаретный дым, поинтересовался майор. – Так меня там не было. Горохов всю ответственность взял на себя. Теперь вот и отдуваться ему придется. А ты в очередной раз большой молодец. А за это дело надо как-нибудь вечерок посидеть за гостеприимным столиком… Ладно, пойдем, с задержанными побеседуешь, а я скажу тут нашему фельдшеру, чтобы он осмотрел Рогожу.

Иван Васильевич достал телефон и, как обещал, позвонил Бережной, потом посмотрел на озеро:

– Кто теперь сети будет вынимать?

И направился к задержанным.

Фролов бросил в воду окурок и пошел вслед за Иваном Васильевичем. Евдокимов приближался к каждому из задержанных, которые лежали лицом вниз. Спецназовцы поднимали голову каждого и заставляли представляться.

– Кто готов облегчить свою участь и дать показания прямо сейчас? – обратился к задержанным майор. – По вашу душу сюда лично прибыл следователь по особо… я повторяю для тупых идиотов: по особо важным преступлениям полковник юстиции Евдокимов, о котором вы все наверняка наслышаны. Так вот, этот человек церемониться не станет, а я не имею полномочий его сдерживать. Полетим отсюда на нашем, не очень большом ветрокрылом аппарате, но заранее предупреждаю: мест всем не хватит. Кого-то придется закопать вместе с Рогожей, который уже никогда и никого не отмажет и адвокатом продажным не обеспечит. Итак, повторяю еще раз: места в вертолете есть только для сознательных и раскаявшихся в своих преступлениях граждан. Кто готов облегчить свою участь?

– Я готов все рассказать, – прозвучал голос с земли. – Меня сюда обманом заманили, будто бы на рыбалку.

– Ответ неправильный, – громко произнес Фролов и махнул рукой своим бойцам. – Отнесите этого к Рогоже. Похоже, одним претендентом на место стало меньше.

Тут закричали остальные. Все готовы были все рассказать, и только один крикнул: «Это беспредел!»

Майор покрутил головой, пытаясь определить, кто это крикнул, потом подошел к нему и произнес мягким и очень ласковым голосом:

– Это еще не беспредел. Вот когда все полетят в кабине и будут петь веселые и очень бодрые песни, а тебя привяжут за ногу к колесу, и ты целый час будешь болтаться кверху задницей и смотреть, как честные граждане трудятся на своих огородах… Хотя это тоже не беспредел, это просто транспортная накладка из-за нехватки мест, а вот в камере следственного изолятора…

Евдокимов вспомнил еще об одном важном звонке. Отошел в сторону и набрал номер. Рядом был пень спиленной сосны. Иван Васильевич опустился на него.

– Как твои дела? – раздался встревоженный голос Риты.

– Да все уже закончилось. Все прошло без шума и пыли… То есть без перестрелки, как я и предполагал. Но все равно я все время сидел в вертолете. А сейчас на воздух вышел. Сижу на пеньке, любуюсь красотами местной природы… Вот рядом белочка прыгает…

– Ты всю правду говоришь? Ничего не утаиваешь?

– Конечно, всю правду, хотя нет – здесь уже две белочки. Так прыгают, так резвятся – хорошо им здесь! Давай тоже, когда разбогатеем, дачу купим, и чтобы сосны вокруг. Ладно, вечером… То есть уже вечер. Ну, все равно – скоро буду. А пока – все, меня уже зовут, задержанные хотят дать показания.

Он остался сидеть на пеньке, потому что к нему уже направлялись Фролов и еще один спецназовец, который, судя по всему, и был фельдшером.

– Короче, так: Рогожа отмучился, – сообщил майор. – А с остальными что делать?

– Как положено. Грузите в автозак, правда, до трассы, где он стоит, десяток километров. Но четыре внедорожника Рогожи рядом – до них минут пятнадцать шлепать. Грузите этих во внедорожники, тело Рогожкина – в багажник и везите всех к автозаку, загружайте. Потом твои бойцы пускай с комфортом на кожаных сиденьях внедорожников к управлению спешат. А мы с тобой, майор, на вертолете полетим, чтобы первыми быть. Мне понравилось сверху на все смотреть. Тьфу ты! Я же не доложил о результате!

– Успокойся. Там все уже в курсе, я уже сообщил, что было оказано вооруженное сопротивление, Рогожкин нейтрализован. Потерь среди личного состава нет, и раненых тоже нет. А такие захваты, чтобы десяток отморозков с автоматами вот так просто взять, случаются редко. Честно говоря, я и не помню даже, чтобы такое вообще случалось. Мастерство, как говорится, не пропьешь… Ты намек понял?

Евдокимов замялся.

– Да я как-то… а теперь и вовсе…

Потом, чтобы сменить тему, достал телефон.

– Совсем забыл – обещал Бережной сообщить, – объяснил Иван Васильевич майору.

– Вере, что ли? Передавай от меня привет. Это ведь я тогда прибыл в тот загородный дом, где она маньяка Цигалова взяла. Такой здоровый мужик, а она – девушка хрупкая…

– Погоди, – остановил майора Иван Васильевич и обратился уже к Вере: – Прости, опять я. Мы тут вылетать собираемся, если хочешь, можем с собой взять. Тут майор Фролов, он тебе привет передает… Ну ладно, если ты настаиваешь, заглянем к тебе.

Евдокимов положил телефон в карман.

– Давай отправляй ребят с задержанными, а мы с тобой к Бережной ненадолго заскочим, она в гости пригласила. Вертолет без нас, надеюсь, никуда не улетит? А Вера попросила поторопиться.

Глава двадцать седьмая

– Была девушка, – согласилась Бережная, – удалось даже установить ее имя – Ирина Хриплова.

Опять зазвонил мобильный, Вера ответила на вызов и почти сразу сказала:

– Ему от меня тоже привет… А заходите прямо сейчас! Хозяева наверняка будут рады. Только не задерживайтесь – у нас пироги с черникой на подходе.

Закончив разговор, она обратилась к Ракитину:

– Простите, что я, не спросив у вас разрешения, пригласила сюда Евдокимова и майора Фролова, который участвовал в задержании Рогожкина с его бандой.

– Пусть подходят, всегда рады будем! – ответила за мужа Вероника. – Но вы про девушку говорили…

– Продолжаю, – кивнула Вера. – Подали девушку в розыск, но, насколько мне известно, пока напасть на ее след не удалось. Правда, я выяснила, что она длительное время была любовницей Рогожкина. Тот в свое время учился в спортивном колледже, готовился стать учителем физкультуры или тренером по борьбе, но не сложилось, как вам известно. Рогожкин колледж бросил, а потом вдруг восстановился и сразу получил диплом. Родному колледжу впоследствии оказывал покровительство, бывал там иногда, подбирая здоровых пацанов для своей банды. В одно из таких посещений он и познакомился с Хрипловой. Стали они встречаться, не так чтобы постоянно, но время от времени… А потом выяснилось, что девушка неплохо стреляет, и вообще у нее весьма солидные криминальные связи по родственной линии. И тогда Рогожкин сделал ей предложение, которое девушка приняла. Рубцов тоже слышал легенды о девушке-киллере… Якобы это блондинка из Прибалтики. Блондинка, но не из Прибалтики. Скорее всего, это и была Ирочка Хриплова. Правда, она фамилию меняла несколько раз… То есть меняла документы. Становясь то…

– А вот и пироги с черникой! – прозвучал голос Петра.

Он вошел в комнату с огромным блюдом и выставил его на стол.

– Самовар уже закипает, – доложил молодой человек.

Следом за ним в комнату вплыла Инна с распущенными по плечам темными волосами. Петя придвинул ей стул, помог сесть.

– Я к самовару вернусь, – произнес он.

– Присаживайтесь рядом с Инной, – предложил ему Ракитин. – Мы сейчас выпьем, закусим, поговорим, а самовар никуда не убежит. Успеем еще и чайку принять, и пироги попробовать – на вид они очень аппетитные.

Петр опустился на стул рядом с девушкой, почти вплотную с ней, а она не отстранилась, судя по всему, ей даже были приятны такие проявления мужского внимания. За этот день они сдружились и смотрелись теперь как старые знакомые. Как красивая пара, которую притягивает друг к другу взаимная симпатия. На них смотрели, и молодая женщина, почувствовав на себе взгляды, немного смутилась и наклонилась к Петру еще ближе.

– Я еще в больнице удивилась, – шепнула она ему, – что такой красавец – и в санитарах. Подумала, студент или от армии косит на альтернативной службе.

– Студент, – признался Петя, – теперь ты знаешь…

– Продолжим нашу беседу, – поспешил вернуться к теме разговора Рубцов. – Вы сказали, что неуловимая девушка-киллер встречалась с Рогожкиным.

– Да, – кивнула Бережная, – они встречались часто – и по взаимной симпатии, и по совместной работе. Встречались и на территории нашей страны, и за рубежом. В Испании вместе побывали, где эта не известная никому девушка познакомила Рогожкина со своим родным дядей. Дядя у нее, конечно, был уникальный человек, выдавал себя за последнего представителя рода Сидоркиных, который едва не стал в России правящей династией.

– Так это я и рассказывал! – обрадовался Рубцов. – Погоняло у этого дяди – Копа.

– В честь предка Сидорки, который вошел в историю как Копорский Вор, – объяснила Бережная. – Но, конечно, мы здесь собрались не для того, чтобы всякие легенды слушать. Если кто-то против…

– Нет-нет, очень интересно, – запротестовал Виктор Викторович.

– А вам? – обратилась Вера к девушке, сидящей рядом с Петром.

– Да, и мне интересно тоже, – ответила она. – Я, правда, не с начала слышала и даже не знаю, о ком идет речь.

– О неуловимой любовнице некоего Рогожкина, застреленного менее получаса назад в паре километров отсюда.

– Печально, – вздохнула Инна. – Я, правда, не знаю, кто он такой, и если он был человек… как бы сказать…

– Он был даже хуже, чем как бы сказать, – ответил ей Рубцов. – Бандит и убийца, которому удалось в свое время уйти от наказания за свои преступления, и он даже смог стать членом совета директоров уважаемого предприятия. Давайте лучше выпьем еще раз за хозяйку дома, за свет, который появился в жизни нашего уважаемого Николая Николаевича…

– Ты хочешь сказать, что у меня была темная жизнь?

Рубцов смутился и махнул рукой:

– Просто хотел подвести к тому, что Вероника Сергеевна сама как солнце.

– Петя, принеси и мне бокальчик для вина, – попросила Инна.

Петр поднялся и быстро вышел из комнаты.

– Рогожкин договорился с Копой о передаче его фонду пакета акций концерна, – продолжила Бережная. – Рассчитывал, вероятно, что если вор в законе даст слово, то будет держать его до конца. А вор слово держит только перед ворами, а не перед каким-то приблатненным барыгой, за которого Сидоркин принял своего гостя. Акции он продал, и, как считал, выгодно. Узнав об этом, Рогожкин, который в то время и сам отсиживался за рубежом, посетил его еще раз и повесил. Думаю, произошло это на глазах его любовницы, которая, как теперь стало известно, к чужим смертям относилась спокойно.

– Как ее звали? – встрепенулся Виктор Викторович. – Вы сказали – Ирина?..

Быстро вернулся Петр и поставил перед бывшей санитаркой бокал. Потом принял из рук Рубцова бутылку вина и наполовину его наполнил.

– Даже много, – сказала девушка, – я вообще не пью. Разве что вино. Да и то крайне редко.

Но когда снова предложили выпить за хозяйку дома, Инна осушила бокал спокойно и до дна.

– Вкусное вино, – оценила она.

Бережная посмотрела на главного врача и ответила на его вопрос:

– У нее много имен, если судить по документам, которыми она пользовалась за последние несколько лет. Не так давно она побывала на Украине, у своей сокурсницы по спортивному колледжу. Та сейчас работает массажисткой в женской гандбольной команде. У той после визита бывшей подруги пропал паспорт. Потом по этим документам некая дама оформила себе российское гражданство и даже получила заграничный паспорт. Хватит о ней. Давайте о пришедшем из мира мертвых и вновь вернувшемся туда Рогожкине – вернувшемся окончательно, я надеюсь. Придумал он все почти гениально. Убивает Гасилова, потом Ракитина, причем все должны думать, что именно Николай Николаевич убийца Горика. Но Ракитин выживает, против него дает ложные показания Плахотников. То есть следствие и не сомневается в искренности его слов. Но на всякий случай Рогожкин дает наводку и на него, используя старый номер телефона Плахи. После чего Плахотникова убивают на охоте… Мне кажется, что Плахотников знал, что Рогожкин жив, потому и дал ложную информацию, не догадываясь, что уже приговорен лучшим другом.

Бережная сделала паузу и посмотрела на Рубцова.

– Убили его из ружья, подаренного ему уважаемым хозяином этого прекрасного дома.

– Мне это известно, – ответил Рубцов, явно не понимая, к чему клонит Вера и почему обращается именно к нему одному.

– Там самовар уже вскипел наверняка, – попыталась воспользоваться паузой Инна.

Она хотела подняться, но молодой человек, сидящий рядом, остановил ее.

– Самовар не остынет, – произнес Петр, – к тому же мы туда смородиновые и малиновые листья положили, тимьян и еще что-то. Пусть кипяток настоится.

Девушка снова опустилась на стул и повернулась к Вере, ожидая продолжения рассказа.

Бережная посмотрела на свой мобильный, взяла его в руку, включила, что-то проверяя.

– Большинству из вас известно, что это убийство предвидел Николай Николаевич во время сеанса Светлякова, – продолжила Вера.

– Было такое, – согласился Алексей Иванович. – Но только он видел, как сам совершает преступление, а это невозможно. Я имею в виду реальные действия. Когда они были совершены, он находился в больнице, под наблюдением. А преступления и вовсе были совершены в одно и то же время в разных местах. Для меня это удивительно, конечно, но предвидеть – не значит совершить.

– Так и есть, убийства Плахотникова, Суркиса, Ширяева, Клейменова произошли в один день. То есть в одну ночь, – произнес Рубцов, непонятно к кому обращаясь, потому что все находящиеся за столом и без того знали это.

Кроме Инны, разумеется.

– И даже в один час, – уточнила Вера, – то есть мы сразу должны были подумать, что действует одна хорошо организованная и сплоченная группа.

– А разве это не так? – взглянул на нее Рубцов. – Все так и подумали. Так ведь и было на самом деле. То есть мне кажется. Что так и было.

– Как было на самом деле, никто точно сказать не может. Но, повторяю, все так и подумали, – согласилась Бережная. – Даже я так подумала, несмотря на то, что Ракитин при содействии дара уважаемого Алексея Ивановича говорил нечто иное: будто бы он сам совершает эти убийства…

– Говорил, – подтвердил Светляков, – только зачем повторять одно и то же, когда ясно, что их совершил кто-то другой? То есть другие люди совершили – сомнений в этом быть не должно.

– Теперь у меня нет сомнений, – кивнула Вера. – Они у меня появились, когда я увидела санитарку – скромную, несчастную, без средств к существованию, с крашеными волосами. Вот только краска для волос была использована дорогая, профессиональная. Недавно сделанная прическа – результат посещения хорошего мастера. Да и мобильный телефон у санитарки оказался не из дешевых. Неброский аппаратик, противоударный корпус, с небольшим экранчиком – такие уже года три как не выпускают, но батарея держит заряд семь-восемь дней. Его обладательница мало чем напоминала ту самую Ирину Хриплову, зато оказалась похожа на Инну Глущенко, которая слыла в спортивном колледже первой красавицей, была некоторое время любовницей неоднократно упоминавшегося сегодня Рогожкина, и которую он оставил ради ее светловолосой сокурсницы… Специалисты наверняка найдут следы пластических операций…

– Если вы на меня намекаете, то это полная чушь, – улыбнулась девушка, сидящая рядом с Петром. – Не знаю, у кого вы наводили справки, но вас ввели в заблуждение. Я действительно Инна Глущенко. Единственная неправда, которую я сообщила о себе, – это то, будто я работала в «Днепрянке» врачом команды, а на самом деле массажисткой. Но у меня диплом врача, просто им врач был не нужен, а у меня до этого уже была практика…

– А я и не спорю, – ответила Бережная приветливо. – Сейчас сюда подойдет следователь Евдокимов, пусть он занимается установлением истины. Расстояние в два километра майор Фролов пробежал бы за шесть минут, но ему приходится тащить за собой подполковника – так что прибавьте к шести еще пяток. Но все равно очень скоро они будут здесь. Уйти вам не удастся. За столом пятеро мужчин и две женщины. Обоймы пистолета, который у вас за поясом, должно хватить. Но я тоже вооружена, да и Вениамин Витальевич наверняка.

Рубцов удивился. Похоже было, что он не предполагал, что события будут разворачиваться именно так. Инна стремительно выпрямилась, но вместе с ней поднялся и Петр. Девушка выхватила из-за пояса джинсов пистолет, но молодой человек успел перехватить ее запястье, и через несколько мгновений пистолет лежал на столе перед Верой.

– Не надо спешить, – произнесла Бережная. – Мы еще не договорили. Насколько я понимаю, с Плахотниковым вас когда-то познакомил именно Рогожкин. А теперь вы каким-то образом снова вышли на Плаху. Вряд ли он вас узнал с новым лицом, но клюнул однозначно… И с Мешковым, или как его на самом деле, скорее всего, договаривались тоже вы. Красивая женщина, которая вдобавок обещает кучу денег. Наверняка вы сказали ему, что у вас дом в Испании, на берегу моря…

– Можете врать все, что угодно, – усмехнулась Инна, уже усаженная Петром на прежнее место, – только все равно ничего не докажете. Ну хорошо, вы докажете, что я воспользовалась документами Глущенко, – ну и что? Что мне за это – пару лет исправительных работ? Штраф? На меня у вас все равно ничего нет и быть не может.

– Ваш волос в «Бентли» Ракитина и ваши потожировые следы обнаружены там же на правом сиденье. Сравнили их со следами на вашем халатике из больницы, ведь вы его как специально на голое тело надевали – спасибо, помогли экспертам. Опять же ваш волос на палатке Плахотникова. Все это уже среди вещдоков. Наверняка кто-то из задержанных соратников вашего близкого друга Рогожкина даст показания, что вас с Рогожей видели вместе, и вы должны были впустить их в дом, предварительно усыпив или каким-то другим способом нейтрализовав охрану.

– Это все косвенные улики. Я скажу, что была в «Бентайге» прежде, и в какой-то палатке тоже за неделю до этого.

– Но ведь вы Ракитина впервые увидели только сегодня в этом доме?

– Ну да, – кивнула Инна.

– Откуда тогда Николай Николаевич знает, какая у вас татуировка на левом предплечье? И потом: здесь никто не говорил слово «Бентайга». Я один раз произнесла «Бентли». Но, впрочем, это уже не мое дело. Евдокимов разберется, – подытожила Бережная и прислушалась: – Кажется, слышу шаги – Евдокимов с майором Фроловым прибыли вовремя.

И почти сразу после ее слов в комнату заглянули Иван Васильевич и Фролов.

– Добрый вечер, – поздоровался Иван Васильевич, заходя внутрь и обводя взглядом сидящих за столом. – Знакомые все лица! Как будто и не выбирался из больницы.

Он произнес эту фразу и удивился тому, что неожиданно получилось в рифму.

– Ты прямо Грибоедов какой-то! – восхитилась Бережная. – Присаживайся, только сначала на девушку браслетики нацепи.

– О! – удивился Евдокимов, догадавшись, кто перед ним. – А мы-то с ног сбились, – он достал наручники. – Ирина Хриплова, вы задержаны по подозрению…

– Да ради бога! – не дала ему договорить девушка, подставляя запястья. – Надо было тебя еще в больнице… Вот только дурочка-медсестра вмешалась, а так бы бегал за мной, как щенок…

– Да я уж и так побегал, – признался Евдокимов. – Все не мог поверить, что такая тихая и скромная, а пару десятков человек завалила. И это только те убийства, по которым можно что-то доказать.

Иван Васильевич посмотрел на стол.

– Как у вас все тут замечательно! Но у меня, к сожалению, времени в обрез.

– По рюмочке успеете? – предложил Рубцов. – Давай под грибочки, Грибоедов! И майор пусть подсаживается.

– Я не против, – согласился Фролов. – Только потом площадку перед домом подсветите, чтобы вертолет смог сесть, а то опять тащиться по лесу, да еще с этой…

Майор указал на Хриплову. Та скривилась:

– «Эти» у тебя дома чулки штопают. А меня как взяли, так и отпустите, да еще с извинениями. Никакого Рогожкина я не знаю и не знала никогда.

Но ее уже не слушали. Евдокимов с Фроловым сели за стол. Выпили по паре рюмок водки, закусили, а потом ушли, уведя с собой задержанную. Петр пошел их провожать, и Вера попросила его готовить катер, пообещав освободиться через полчаса.

Некоторое время в комнате стояла тишина. А потом первой нарушила ее Вероника.

– Так теперь уже все закончилась? – спросила она.

– Вроде того, – ответила Бережная.

– То есть теперь можно не волноваться, можно пойти отдохнуть, уснуть, проснуться и все забыть?

– Теперь можно все, – согласилась Вера.

Вероника посмотрела на мужа.

– Тогда я и в самом деле поднимусь и постараюсь заснуть, – сказала она.

Ракитин кивнул.

– Я думаю, тоже ненадолго задержусь здесь, – шепнул он, целуя подставленную женой щеку.

Он проводил Веронику взглядом, помолчал еще какое-то время и произнес негромко:

– Есть в этом деле и необъяснимые обстоятельства: убийства четверых членов правления были будто бы предсказаны мною, – Николай Николаевич бросил короткий взгляд на Светлякова, а потом посмотрел на Рубцова. – Будто бы я рассказывал, что и как будет происходить. Вы, Вера Николаевна, это можете как-то объяснить? И потом, кто убил Плахотникова? Хотя с тем убийством теперь все, кажется, ясно. А Суркис и потом взрыв машины?

Бережная пожала плечами:

– Как вы это смогли предвидеть, не знаю. Поначалу я подозревала сговор между вами и вашими друзьями.

– Какими? – подал голос промолчавший почти все время Виктор Викторович. – В палату никого посторонних не пускали.

– А посторонних и не было. Я проверила каждого, кто приходил. Где родился, где жил, где был прописан или зарегистрирован в разное время, где и когда учился. И сразу выяснилась одна интересная вещь. Вы, уважаемый Виктор Викторович, и ваш сокурсник по военно-медицинской академии Алексей Иванович Светляков должны были быть знакомы с детства, потому что жили в одном доме. Дом был большой, там хватило места и для маленькой квартирки, в которой проживал с родителями Вениамин Витальевич Рубцов, который, по странному стечению обстоятельств, тоже находится за этим столом.

– Ну и что с того? – не понял Рубцов. – Что в этом такого уж странного?

– Ничего, разумеется. Только удивительно, что никто об этом не упоминал прежде. Вы все трое жили в одном многоквартирном доме, все одного возраста, дружили наверняка, а несколько дней назад притворялись едва знакомыми между собой. Трое из одного дома. Вы ведь помните, что пел потерявший память Ракитин? «Трое нас из дома вышли, трое лучших на селе…» Сначала я не придала этой песне никакого значения, а потом, когда узнала, кто был лучшим в этом многоквартирном доме, задумалась… Проверила и Ракитина… Да, он жил в другом доме, на другой улице… Но улица эта находилась совсем рядом, двор у двух домов был общий. Ракитин, младше всех троих, вряд ли входил в вашу компанию. Но потом я узнала историю о том, как почти незнакомый парнишка в трудную минуту принес Светлякову крупную сумму денег.

– Ну и что с того? – возразил Алексей Иванович. – Действительно, Коля помог мне, а потому я не сообщил вам о нашем знакомстве, чтобы меня не заподозрили в связях с человеком, которого все сразу объявили преступником, не обвинили в намеренном желании изменить его сознание, чтобы запутать следствие.

– В этом нет ничего необычного, – согласилась Бережная, – и вас никто не обвиняет в чем-то преступном. Вы остались верным дружбе – мне кажется, верность – хорошее качество. Вот и Виктор Викторович говорил, что был знаком с Ракитиным лишь потому, что на деньги Николая Николаевича была построена эта клиника. И Рубцов молчал, потому что тоже не случайно попал на работу к Николаю Николаевичу. Но мне-то уже было известно кое-что. А потому эта песня прозвучала как напоминание о дружбе. О том, что вы трое должны сделать для этой дружбы. Сейчас здесь посторонних нет – разве что я. Вы четверо – самые близкие друзья, хотя еще совсем недавно Николай Николаевич уверял меня, что у него друзей нет вовсе, разве что Вероника Сергеевна. Зачем он лгал? Чтобы спасти вас, чтобы отвести от вас подозрения? Чтобы я не думала, что он неслучайно называет время и место, когда кто-то должен убить кого-то из его врагов? Убить недостойных членов общества, а людей, которые сами убивали или приказывали убивать, которые присваивали себе чужие состояния и мечтали лишь об одном – убрать Ракитина…

– Погодите, – остановил Веру Рубцов, – что дало вам право делать такие выводы?! Мы действительно дружим с детства, учились в одной школе и в одном классе. Признаюсь, что Николая Николаевича знаем с того времени, когда он впервые вышел во двор с мамой. Но как можно думать, что он приказывал нам убивать?! Неужели вы серьезно считаете, что каждый из нас станет убийцей лишь потому, что он этого захотел? Неужели Леша Светляков – добрейший человек, прекрасный врач, прошедший войну и плен, который и теперь помогает людям… Разве у него был повод для убийства?!!

Рубцов замолчал. Он знал, что повод был, и в пылу разговора только сейчас сообразил, что это известно и Бережной.

Вера посмотрела на Светлякова, и тот кивнул.

– Повод у меня был, и было жгучее желание убить Суркиса, но я этого не делал, – сообщил он, – можете мне поверить.

– Я знаю. Я даже читала предсмертную записку вашей жены. Простите уж.

– Какую записку? – не понял Алексей Иванович. – Она разве оставила мне какое-то послание?

Вера кивнула.

– Так и было. Когда-то давным-давно записка попала в руки оперативнику Вениамину Рубцову, а тот, не зная, что делать, вернее, зная ваше состояние, передал ее другому человеку. Я это не сразу поняла. А вчера я подумала, что записка попала по назначению, и Алексей Иванович только сейчас решил отомстить. Показывая текст записки, найденной при убитом Суркисе, вы сразу назвали подозреваемого – своего друга Светлякова. Прекрасно зная, что он ни при чем. И тут же дали ему алиби – будто бы вы с ним встречались в момент убийства. Хотя что мешало Алексею Ивановичу смотаться на улицу Руставели и выбросить подонка из окна? А вы за это время взорвали бы машину с двумя другими подонками. Алиби обоих обеспечено…

Она посмотрела на Рубцова, и тот покачал головой.

– Напрасно, напрасно, – произнес он тихо.

– Закончили! – не выдержал Ракитин. – Ребята, не говорите больше ни слова!

– Я же не следователь, – успокоила его Вера, – не надо волноваться. Алексей Иванович никого не убивал. Рубцов не ему создал алиби, а другому человеку. Светляков эту записку и в глаза не видел. Я уже сказала, что предсмертную записку Ани Светляковой ее муж не видел никогда. Рубцов передал ее другому, а именно Виктору Викторовичу – брату Ани.

Бережная посмотрела на главного врача.

– Вы уж извините, но ведь это вы пришли тогда на улицу Руставели и выбросили Суркиса в окно. А потом положили ему в карман предсмертную записку вашей сестры…

Виктор Викторович молчал, потом посмотрел на Алексея Ивановича.

– Прости меня, Леша, что я столько лет не говорил тебе…

– Ну, это еще надо доказать! – громко произнес Ракитин. – Вера Николаевна, у вас есть убедительные свидетельства, подтверждающие то, что вы сейчас сказали?

– Не надо, Коля, – остановил его главный врач, – именно так все и произошло. Я сделал то, что давно хотел сделать. Вы же помните, что у меня из всех родственников оставалась только маленькая сестра? Потом она вышла за Лешку, ждала его возвращения с войны, плакала, когда он пропал. Потом все это с квартирой… Мы тогда деньги все собирали… А сволочь Суркис…

– Не продолжай! – крикнул Ракитин. – Этот гад получил все, что давно заслуживал! И потом, они ничего не докажут. А ведь еще этот взрыв – разве это не люди Рогожкина сделали? Может, и сам Рогожкин – у него опыт в подобных делах имелся.

– Как и у Рубцова, который срочную проходил в саперном батальоне, – заметила Вера. – А потом уже, работая в милиции, пару раз был отмечен в приказе за оперативное разминирование взрывоопасных предметов… Клейменов и Ширяев были ему знакомы – он их однажды задержал, когда они шестерками бегали. Сколько они ему предложили за то, чтобы он их отпустил, не знаю, но думаю, что немного. Это как раз тогда, когда все друзья собирали Алексею Ивановичу на новую квартиру. Думаю, что он еще потом какое-то время крышевал их, а теперь корит себя за это… Вернее, корил себя за то, что, оставаясь безнаказанными, они стали теми, кем стали, а не сгнили на зоне. А теперь, когда другу потребовалась и помощь, и защита, сделал то, что считал нужным сделать ради дружбы.

Вера посмотрела на экран мобильного, где крупно светились цифры, показывая время.

– Мне пора, – произнесла она, поднимаясь, – с вами было интересно общаться. Интересно и поучительно. Опять с вашей помощью Евдокимов раскрыл дело…

– Погодите! – попытался остановить ее Ракитин. – С убийством Гасилова и Плахотникова все выяснилось. А что вы планируете делать с имеющейся у вас информацией по убийству Суркиса и остальных?

– Какой информацией? – не поняла Бережная. – Евдокимов не сомневается, что ваших партнеров убирал одного за другим именно Рогожкин, пожелавший прибрать к рукам огромный холдинг. Рогожкин благодаря выстрелу, который направил не Ваня Евдокимов, а случай, теперь не сможет подтвердить или опровергнуть это утверждение. Я выполнила все условия нашего договора с Вероникой Сергеевной, а все остальное – уже не мое дело. Я не господь бог, чтобы карать или миловать. И забивать себе голову лишней информацией тоже не собираюсь. Сейчас я сяду на катер, вернусь домой, отдохну, а завтра вернусь в офис, где меня уже ждут новые дела…

– Я вас провожу, – сказал Ракитин.

Когда вышли из дома, Николай Николаевич взял Веру под руку. Потому что предстоял крутой спуск к пирсу.

– Веронике повезло, – произнес он, – повезло, что обратилась именно в ваше агентство.

– Может быть, – согласилась Бережная. – Но и мне было очень интересно работать. Я, например, не понимаю, как это все получается у Светлякова.

– Никто не знает, – пожал плечами Ракитин. – Я, например, и не помню, что пел ту самую песню, слов которой до конца не знаю. Но так уж совпало…

– Ладно, – остановила его Вера, – не надо ничего говорить, а то мне станет казаться, что все в этом мире можно объяснить с точки зрения науки и здравого смысла. У меня до сих пор ощущение, что меня провели. Мне очень трудно поверить в ваше столь быстрое выздоровление, если, конечно, с вами действительно случилось что-то серьезное.

– Напрасно вы так думаете! – произнес Ракитин. И повторил: – Напрасно.

Навстречу поднимался Петр, поравнявшись с ними, он предложил Вере свою руку.

– Поцеловал бы вас на прощание, – улыбнулся Николай Николаевич, – но Вероника наверняка в окно наблюдает. Поспешу к ней.

– Последний вопрос, – остановила его Бережная. – Про подполковника Лукомского вы знали что-нибудь прежде?

– Разумеется, – ответил Николай Николаевич, – это мой прапрадед. Только в семнадцатом он стал полковником и, в отличие от других своих родственников, в белом движении не участвовал. Женился на девушке из соседнего поместья и взял ее фамилию, чтобы избежать репрессий. В тридцать седьмом под фамилией Ракитин был арестован, получил десять лет. В сорок первом написал письмо маршалу Буденному, которого хорошо знал лично по Первой мировой. Письмо неведомым образом дошло. Предок был амнистирован и отправлен на фронт рядовым. Генерал Панфилов под Москвой дал ему роту. Войну дед закончил командиром полка…

– То есть вы неслучайно им представлялись, – хмыкнула Бережная. – Я так и думала.

– Не знаю, – улыбнулся ей Ракитин, – я ничего не помню.

Он обернулся в сторону дома и попрощался:

– До свидания, меня ждут.

Николай Николаевич начал путь наверх, потом поднял голову, посмотрел на дом и помахал рукой светящемуся окошку.

Вечерняя темнота накрыла ровную гладь засыпающего озера. На пирсе горел одинокий фонарь, светились бортовые огни катера.

– Что-то хочешь спросить? – обратилась к Петру Вера.

Молодой человек задумался и кивнул. После чего взял свою начальницу под локоть.

– Как вы поняли, что Инна – не та, за кого себя выдает? – спросил он. – Когда вы попросили приглядеться к ней, я подумал, что вы слишком мнительная.

– Неважно. Меня другое волнует: я видела, какими глазами ты на нее смотришь, – ответила Бережная. – Может, хватит тебе одному жить? Найди себе действительно тихую и скромную – разве мало таких на свете?

Петр пожал плечами. Они вступили на деревянную палубу плавучего пирса. Молодой человек продолжал поддерживать Бережную. Вера осторожно освободила свою руку.

– Неужели мало на свете девушек, достойных любви? – спросила она.

– Не знаю, – ответил молодой человек. – Вообще-то, Вера Николаевна, я вас люблю.

1

Солдатская песня времен Первой мировой войны.

Content

Екатерина Островская
Помолвка с чужой судьбой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

1