Алиса Лунина

Просто была зима…

Пролог

Приморск. 1986 год

В маленьком южном городке Приморске, где даже в декабре снег был явлением сродни настоящему чуду, Новый год любили так же, как и во всех других уголках страны. Его предвкушали, к нему готовились, и особенно его ждали дети.

Узнав, что в конце декабря они пойдут на новогоднее представление во Дворец культуры, где будут хороводы вокруг наряженной елки, подарки и самый настоящий Дед Мороз, сестры Литвиновы – пятилетняя Таня и четырехлетняя Оля засияли от радости. Обе любили Новый год, и возможно, что любовь к этому празднику была единственным объединяющим Таню и Олю обстоятельством, потому что вообще-то они оказались разными. Вот просто абсолютно. Как лед и пламя, север и юг, ну и так далее. И реакция на слова мамы, сказавшей, что к новогоднему представлению надо бы подготовиться – выучить стихотворение для Деда Мороза и придумать специальный карнавальный костюм, была у сестер разной. Старшая сестра Таня, как хорошая, воспитанная девочка, приняла слова мамы как руководство к действию – она разучила большое стихотворение (на размере Таня не схитрила – по объему так вышла целая поэма) и за несколько дней, под руководством бабушки, сшила костюм зайца. А младшая – Оля, глядя на старшую сестру, решила все сделать наперекор Тане. «Таня разучила стихотворение? Тогда я ничего учить не стану! Таня будет на елке зайцем? Тогда я стану маленькой разбойницей как в сказке Андерсена! Таня – хорошая девочка? Тогда я всегда буду плохой девочкой!» Но вот только идею прийти на елку в костюме маленькой разбойницы мама почему-то отвергла, и в итоге Олю нарядили «снежинкой».

…Во дворце, увидев самого взаправдашнего Деда Мороза – в тулупе и с бородой, заяц Таня и снежинка Оля заволновались.

Дед Мороз со Снегурочкой зажигали гирлянды на елочке, пели с детьми песни, а потом наконец настало самое интересное – к Деду Морозу можно было подойти и, рассказав ему специальный новогодний стишок, получить от него подарок.

Оля в марлевом костюме «снежинки» угрюмо наблюдала за очередью выстроившихся к Деду Морозу девочек в таких же, как у нее, марлевых костюмах. Таких «снежинок», как она, было здесь как в огромном сугробе, и, чтобы как-то отличаться от прочих (а Оле страстно хотелось отличаться от всех – всегда и везде!), она быстренько, пока мама не видела, поотрывала снежинки из фольги на своем платье, и самую большую прилепила себе на лоб жвачкой, – типа она не какая-нибудь обыкновенная снежинка, а Снежная королева – королева снежинок! Когда очередь дошла до ее сестры и заяц Таня принялась старательно рассказывать Деду Морозу свой стишок размером с поэму, Оля пригорюнилась – а что же она расскажет, когда спросят ее? Может, зря она не стала учить стихотворение?

– Здравствуй, снежинка! – обратился Дед Мороз к Оле, когда очередь дошла до нее.

– Я – королева всех снежинок, – уточнила свой статус Оля и, послюнявив жвачку, поправила отлепившуюся фольгу.

Дед Мороз с уважением кивнул и посадил «королеву» к себе на колени. Оля украдкой коснулась рукой его бороды – настоящая-нет? Дед Мороз попросил девочку прочитать ее любимое новогоднее стихотворение. Оля тяжело вздохнула, стараясь не смотреть в ту сторону, где стояла довольная, улыбающаяся Таня в дурацком заячьем костюме.

– Ты не знаешь ни одного стихотворения про Новый год? – удивилась Снегурочка, когда пауза слишком затянулась. – Может быть, расскажешь что-нибудь про зиму или снег?

Сбоку от Оли закачались длинные заячьи уши, и тут же раздался Танин писклявый голосок:

– Оля стихов вовсе не знает!

Оля вскинулась и приняла вызов: как это она не знает ни одного новогоднего стихотворения?! Да она придумает его прямо сейчас! В следующую минуту Оля забормотала Деду Морозу в ухо собственные, только что придуманные стихи. И ничего, что они состояли всего из одной фразы, зато произносила она их с необычайной экспрессией: «Если на улице снег – иди домой! Если на улице снег – иди домой! Если на улице…» Оля склоняла эту фразу на все лады, демонстрируя недюжинные актерские способности (много позже Оля поймет, что ее стихи были похожи на рэп, и она читала их, как заправский рэпер). Главное, как понимала девочка, не останавливаться, чтобы не дать Деду Морозу опомниться. Спустя пять минут Олиных завываний ему в ухо о том, что надо делать, если на улице идет снег, Дед Мороз судорожно взмахнул посохом и сказал, что Оля – большая, очень большая молодец! Ну, просто страсть, какая молодец! И поспешил спустить ее с колен.

– Дед Мороз, а ты выполнишь мое желание? – поинтересовалась Оля, приободренная дедовской похвалой, и, не дожидаясь ответа, затараторила: – Пожалуйста, сделай так, чтобы я была самой красивой! А еще, чтобы я, когда вырасту, стала знаменитой актрисой!

Дед Мороз не успел ничего ответить, потому что к нему вдруг метнулась другая девочка – в заячьем костюме и заканючила, глядя на «королеву снежинок»:

– Но это моя мечта! Это я хочу быть знаменитой актрисой!

Оля вспыхнула:

– Нет, моя! – и попыталась оттолкнуть сестру. Таня пихнула ее в ответ.

– Девочки, не ссорьтесь! – крикнула мама, но было уже поздно.

Оля схватила Таню за заячье ухо на ее белом комбинезоне, дернула его что есть силы и оторвала. Все дети засмеялись, а одноухий заяц Таня заплакала.

– Дети, перестаньте, – примиряюще сказал сестрам Дед Мороз, – моего волшебства хватит на всех. Обещаю сделать так, что у вас обоих сбудутся желания.

– И я стану знаменитой актрисой? – возликовала Оля.

Дед Мороз улыбнулся, порылся в своем необъятном мешке и вручил девочке леденцового петушка на палочке. Точно такого же он протянул рыдающей Тане. Оля развернула обертку от леденца и уточнила у Деда Мороза, точно ли он исполнит обещание. Дед Мороз кивнул.

– Ну, смотри, не соври! – потребовала Оля, глядя в льдистые, голубые-голубые, глаза Деда Мороза.

Прошло тридцать лет

Часть первая

Глава 1

Приморск. Наше время

– Я неудачница! – вздохнула Татьяна. – Надо набраться смелости и честно себе в этом признаться. Да, неудачница – тем не стала, это не сбылось, с личной жизнью вообще полный мрак. Дальше можно не перечислять… Главное, непонятно, как это со мной приключилось, ведь в детстве, юности на что-то надеялась, были амбиции, планы, мечты, и вот – пожалуйста!

Татьяна стояла на берегу моря, зябко ежась от сильного ветра. Погода была типичной для начала декабря – прохладно, ветрено; на море начинался шторм. Кроме чем-то недовольных чаек – вокруг никого; можно пожаловаться вслух, можно поплакать, да хоть бы вообще завыть в голос – никто не услышит. Час назад Татьяна простилась со своим мужчиной – любимым, обожаемым Александром; десять лет отношений – сходились, расходились и вот, кажется, разбежались окончательно. Татьяна сейчас чувствовала такую боль, словно у нее оторвало руку или ногу; абсолютная, невыносимая боль и полное непонимание: как ей теперь дальше – без Саши?

А что случилось, почему? Татьяна спросила Сашу, всего лишь спросила его, как они будут встречать Новый год, ну потому что праздник уже через три недели и надо бы подумать… А Саша вдруг с неожиданной злостью сказал, что общего Нового года у них не будет.

– Это как? – не поняла Татьяна.

– А так, – отрезал Саша, – будет у каждого свой. Собственный.

Татьяна заплакала, она не хотела, чтобы у каждого был собственный, она хотела – общий, но Сашу ее желания, похоже, совершенно не волновали.

– Вот только не надо реветь! – взбеленился Саша и признался, что встретил другую девушку.

Другую? Татьяна молчала и смотрела на любимого мужчину, ожидая разъяснений. Однако их не поступило. Саша устало вздохнул.

– В конце концов, мне тоже тяжело! – Помолчав, он добавил с некоторым упреком: – Мне, может быть, даже тяжелее, чем тебе!

После этого Татьяна развернулась и побежала на берег. К морю.

…И вот – ветер, чайки. Боль такая огромная, что до горизонта… Море сердится, гонит волны одну за другой. Татьяне хотелось, чтобы ее смыло сейчас вон той огромной волной, подхватило и унесло. Нет девушки – нет проблемы. Но волна только слегка обрызгала Татьяну и с ревом унеслась обратно в море.

Таня вздохнула и пошла домой.

…Ей хотелось одного: не думать – не чувствовать – перестать быть; лечь в кровать, накрыться одеялом с головой и заснуть, а проснуться уже весной (еще лучше – через год, в идеале – вообще не просыпаться). Но не думать, впрочем, как и не быть, не получалось. В голову как назло лезли назойливые мысли о собственной несостоятельности; словно бы внутри сидел кто-то очень недобрый и молоточком выстукивал ей в висок: тебе уже тридцать пять, в этом возрасте любой уважающий себя человек должен достичь каких-то результатов! А что есть у тебя? Семьи нет, карьеры тоже! Чем ты вообще занимаешься? Сидишь с соседскими детьми в качестве няньки и даешь уроки французского? И это, по-твоему, – удачная карьера?! Когда молоточком по голове стучали особенно больно, Татьяна слабо пыталась оправдаться: но мне нравится то, чем я занимаюсь! Нравится заниматься детьми, преподавать французский, и совсем неважно, что эти занятия не приносят больших денег! Однако же эти оправдания не помогали, и внутренний голос продолжал неумолимо внушать бедняжке Татьяне, что она – хуже всех на свете и что с ней уже никогда не случится ничего хорошего.

Из этого психологического тупика было рукой подать до депрессии – состояния, в котором ты безнадежно выпадаешь из жизни; но при этом Татьянина жизнь была устроена так, что Таня не могла себе позволить надолго из нее выпасть, иначе говоря, собственная жизнь самой Татьяне не очень-то и принадлежала. У Тани было много дел и обязательств перед другими людьми, и, как человек ответственный и совестливый (а вот она с детства была такая!), она не могла задвинуть эти самые дела и плюнуть на эти самые обязательства. Несколько раз в неделю к ней домой приводили детей дошкольного возраста, и Татьяна играла с ними в развивающие игры, учила их читать, рисовать и устраивала для них театральные кукольные представления. Будучи воспитателем этого импровизированного домашнего детсада, она еще подрабатывала как репетитор и давала уроки французского языка. В общем, погрузиться в депрессию она могла себе позволить только в свободное время (но тут уж самозабвенно!)

…Татьяна читала воспитанникам своей детсадовской группы – четырехлетнему Севе и пятилетним Ксюше с Юрой сказку про муми-троллей. На муми-долл опустилась волшебная зима с долгими снегами, и лютая стужа уже готовилась обрушиться на долину, заклубиться белым, яростным вихрем, а до весны еще было, ох как далеко… И было так приятно читать эту с детства любимую сказку притихшим детям в теплой, уютной комнате, под звуки дождя за окном, что Татьяна и сама заслушалась, замечталась.

– А чего это у вас такой больной вид? – вдруг перебил Татьяну розовощекий крепыш Сева.

Таня споткнулась на половине фразы и смутилась:

– Что, в самом деле больной вид?

– Определенно! – доброжелательно подтвердила другая Татьянина воспитанница Ксюша – девочка с огненно-рыжими волосами и неприятной манерой совать нос во все дела.

Татьяна отложила книгу и глянула в зеркальце – ну да, лицо бледное, осунувшееся.

– Наверное, съели что-нибудь не то! – предположил смешливый и подвижный, как ртуть, Юра.

Татьяна улыбнулась – возможно!

– Лечитесь, а то замуж никто не возьмет! – высказался добрый Юра.

Ксюша кивнула рыжей головой – определенно!

«А меня и так никто не берет», – подумала Татьяна.

* * *

Когда десять лет назад Таня впервые увидела Сашу – белокурого, голубоглазого, невыразимо печального, она сразу поняла, что это – то самое великое чувство, о котором слагали стихи и писали книги, ради которого затевали войны и шли на смерть. Любовь пронзила Татьяну, как молния.

С самого начала девушка знала, что ее избранник Саша Баранов – совершенно особенный, исключительный человек. Саша был натурой сложносочиненной, погруженной в свой внутренний мир, он словно бы неутомимо искал свое предназначение, призвание, место в мире. Надо сказать, что не все это понимали. К примеру, Танина мама, поджав губы, говорила: «Ну и долго он так будет метаться, как известно что в проруби?! Смешно даже. Мужику тридцать лет, а он все мечется. И не надо мне говорить про тонкую душевную организацию! Дурь и блажь! Он до старости будет плавать в этой проруби, а ты сиди и жди?! Дура ты, Таня!»

Может, Татьяна и впрямь была дурой, но те Сашины особенности, которые другие люди называли его недостатками, она считала достоинствами. Да, человек ищет себя, не успокаивается, к чему-то стремится, внутреннее беспокойство – признак духовного роста! Поэтому пока Саша неутомимо развивался и искал – все десять лет их отношений, Татьяна терпеливо ждала и любила его. Причем как-то так сразу вышло, что в их союзе любила Татьяна, а Саша позволял ей себя любить. Девушка утешалась мыслью, что так бывает, со временем ее избранник поймет, как она ему нужна; а потом он ее по-своему любит, просто он такой необыкновенный, что у него все несколько иначе, чем у других.

У Саши действительно все было «несколько иначе», чем у других. Совсем иначе. Он являлся человеком настроения: сегодня он в ладах с миром – легок, лучист, весел, обаятелен (в такие моменты в него невозможно было не влюбиться), а потом что-то менялось – Саша становился хмурым, раздражительным, мелочным, выговаривал Татьяне по пустякам, сердился на весь свет. Причем понять, отчего эти периоды зависят, как и пытаться влиять на них, – не представлялось возможным. Перепады Сашиного настроения были иррациональны, и Татьяна просто научилась их пережидать. Иногда девушка отчаивалась и думала закончить эти отношения, забыть Сашу; несколько раз она хотела с ним расстаться, но он неизменно, спустя время, пытался ее вернуть, и Татьяна сдавалась. Они мирились, и их странные отношения растягивались на годы.

Жениться Саша, кстати, не собирался, и не то что на Татьяне, а вообще. В самом начале их знакомства он сказал, что штамп в паспорте – этот пережиток прошлого – прогрессивному человеку не нужен (Таня вздохнула, в глубине души не считая себя столь прогрессивной). Ко всему прочему, Саша был сторонником теории «чайлдфри» и считал, что мы не имеем права приводить детей в этот мир – юдоль скорби и печали, дабы не обрекать их на страдания. (Всякий раз, когда Саша со скорбным видом произносил эту фразу, Татьяна терялась и не могла ему ничего возразить, хотя вообще-то она отнюдь не была с ним согласна, поскольку не считала, что наш мир состоит исключительно из скорби.)

Однажды мама сказала, что Саша выжмет Татьяну, как лимон, и выбросит: «Потому что Саша твой – эгоист, каких свет не видывал! Ты потратила на него свои лучшие годы, а он хотя бы это заметил?» Татьяна не знала – заметил или нет. Однако в глубине души, может быть даже втайне от себя самой, надеялась, что со временем Саша изменится – повзрослеет, остепенится. Она готова была ждать этого целую вечность, но неделю назад он сообщил, что влюбился в другую девушку.

Сева покровительственно похлопал Татьяну по плечу:

– Не расстраивайтесь, и на вас кто-нибудь обязательно женится!

Татьяна опешила, не зная, что сказать.

– Конечно, женится! Вы, между прочим, красивая! – развила тему Ксюша.

Татьяна вздохнула – красавицей она себя не считала, хотя и понимала, что жаловаться на внешность в ее случае являлось бы кокетством: высокая, стройная, черты лица правильные, глаза выразительные (с такой внешностью вполне можно жить и быть счастливой!).

Ксюша поинтересовалась, как Татьяна будет встречать Новый год. Татьяна пожала плечами – не знаю, еще не думала.

– Да вы что? – ахнул Сева. – А пора бы!

– Главное, создать настроение и подобрать правильный костюм, – авторитетно изрекла Ксюша.

Татьяна согласилась – да, это важно (костюм и настроение, что может быть важнее?!), но заметила, что до Нового года еще три недели, можно успеть подготовиться. Сева тут же возразил, что три недели проскачут (он так и сказал – проскачут) и оглянуться не успеешь, а потому надо готовиться к празднику заранее.

– Вот я выбрала для елки костюм зайца! – радостно сияя, сообщила Ксюша. – Здорово?

– Здорово, – улыбнулась Татьяна, – главное, чтобы на елке никто не оторвал тебе ухо.

Вечером, когда дети разошлись, ей стало еще хуже. К прежним грустным мыслям добавились переживания по поводу предстоящего праздника. Увы, ни настроения, ни подходящего костюма, ни планов на новогоднюю ночь у нее не было. Разумеется, можно на праздники поехать к родителям в Краснодар, но ловить на себе их сочувственные взгляды и периодически убегать в ванную, чтобы там тайком поплакать, Тане не хотелось. Конечно, жаль, что все так складывается, ведь Новый год всегда был ее любимым праздником! И даже отсчет взрослой Таниной жизни начался с него…

В тот Новый год ей – пятилетней, и ее четырехлетней сестре Оле родители впервые разрешили не спать, а провести праздничную ночь вместе со взрослыми. Таня возликовала: вот я и стала взрослой! И честно продержалась вместе со всеми до оливье и боя курантов, а потом – вот беда – заснула прямо за столом. Наутро Оля дразнила сестру, уверяя, что уж сама-то досидела до чая с тортом и легла спать только утром, не то что некоторые! Таниному горю тогда не было предела… Да, сестра любила ее подразнить.

Татьяна взяла пульт от телевизора, защелкала, перебирая каналы, и вдруг замерла. На одном из каналов показывали фильм, вышедший на экраны пару лет назад. Ничего особенного – милая новогодняя комедия, однако Татьяна вздрогнула, словно это был триллер. Первое инстинктивное движение – выключить телевизор, однако же она почему-то продолжала смотреть фильм. Исполнительница главной роли – актриса Ольга Искра – играла хорошо, буквально вживалась в роль; ее героиня получилась яркой, живой, объемной; она, как и положено, вызывала у зрителей сочувствие. И фильм в целом получился симпатичным – с неповторимой новогодней атмосферой, когда все вокруг пронизано ожиданием чуда, и самим чудом, расцветающем в финале, как волшебный цветок.

Глядя на экран, Татьяна не думала о том, что вот эта самая Ольга когда-то отняла у нее имя и судьбу и что их с Ольгой собственная история будет покруче любого фильма. Таня вдруг с удивлением поняла, что впервые за долгие годы думает о сестре без обиды и ставшей привычной горечи.

* * *

Москва. Наше время

До этого декабрьского дня самой Ольге Искре, а особенно окружающим ее людям казалось, что некие небесные силы одарили девушку исключительно щедро, можно сказать, пролили над ее колыбелькой золотой дождь. Судите сами – над Ольгиной внешностью природа поработала с особой тщательностью, наделив барышню стройной фигурой и прекрасными чертами лица (Ольгина красота к тому же была индивидуальной, запоминающейся); помимо ослепительных внешних данных «в зачете» у Оли имелись артистический талант, яркие роли и любовь поклонников. А теперь представьте, что все это досталось одной женщине!

И почему все ей? – наверняка задавалась вопросом какая-нибудь девочка у экрана телевизора, глядя на красавицу – артистку Ольгу Искру.

А потому что мой персональный Дед Мороз постарался! – ответила бы Ольга. «Когда мне было четыре года, я попросила его сделать меня красивой, богатой и знаменитой – и вот пожалуйста – исполнилось». Да, к своим тридцати четырем годам Ольга Искра имела все, о чем она когда-то просила Деда Мороза. Но есть какая-то особенная ирония судьбы в том, чтобы сначала дать, а потом отнять… В нынешнем декабре Ольга еще не знала, что по какой-то неведомой причине ее персональный Дед Мороз в этот Новый год не работает, а значит, ей придется рассчитывать только на свои силы.

Но обо всем по порядку. Хотя как раз порядка в тот день – в начале снежного декабря, и не было. День не задался с самого утра и с ходу пообещал стать сволочным. Неприятности начались со звонка из кинокомпании, в которой Ольга проходила кинопробы на главную роль в эпической, костюмированной драме – экранизации известного классического произведения. Ольге сообщили о том, что на роль ее не утвердили: примите наши извинения…

– Что? – взревела девушка, не привыкшая к тому, чтобы с ней так поступали (скажем прямо, отодвигали в сторону). Тем более дураку-стажеру ясно, что это – ее роль и Ольга, как никто другой, сможет раскрыть трагический образ героини.

– Генеральный продюсер счел, что вы не очень органичны в данном образе, – доверительно сказала помощник режиссера, – он полагает, что роль не совсем ваша…

Ольга даже не стала продолжать диалог: какой смысл разговаривать с человеком, который ничего не решает?! Отсоединившись, она тут же позвонила одному большому кинодеятелю, с которым была знакома и который курировал этот кинопроект, и с ходу попросила объяснить, что происходит и почему ее не утвердили. Последовавшие объяснения лишь укрепили актрису в подозрении, что дело тут нечисто, а когда она узнала, кого именно ей предпочли, все стало ясно. Эта бездарность, фитюлька, вчерашняя школьница будет играть главную героиню?! – вспыхнула Ольга, едва сдерживаясь, чтобы не закричать: да ваша девочка, кроме как ублажать продюсера в постели, ничего не умеет!

Не сдержалась… Все-таки она это сказала – выпалила, выкрикнула.

Голос большого киночиновника мгновенно посуровел, и Ольга поняла, что отныне ей в курируемых им проектах не дадут сыграть даже эпизодической роли. «Да и к черту! Гори оно все синим пламенем! – выдохнула девушка. – Мало ли в стране кинокомпаний, на мой век хватит».

Однако же настроение было испорчено. А тут еще, как назло, позвонил ее личный водитель Володя и сказал, что ему срочно нужно уехать в Подмосковье: заболел близкий родственник, Ольга Александровна, умоляю, войдите в мое положение! Ладно, Ольга «вошла в положение» Володи и отпустила его на два дня.

В тот день она сама села за руль и поехала в телецентр на съемку. Ольга водила машину давно (у нее не всегда были деньги на личного водителя) и довольно лихо. Правда, сегодня из головы никак не шел разговор с киночиновником и, переживая неудачу с ролью, Оля и не заметила, как под колеса ей кинулся какой-то мальчишка. Ну не видела она его, не видела! Увидеть в принципе было невозможно – настолько быстро все произошло. Пацан будто специально ее дожидался. Ольга заметила его уже в последний миг, ахнула, вдарила по тормозам, и от резкого торможения сильно ушибла голову. Выбежав из машины, она подскочила к мальчишке, закудахтала: мальчик, мальчик, ты как?

Пострадавший – худой подросток лет четырнадцати в драных джинсах, посмотрел на нее мутным взглядом и пожал плечами:

– Вроде нормально.

Ольга принялась его ощупывать, может, у него болевой шок и на самом деле ему плохо?!

Вокруг них мгновенно образовалась толпа. Даже странно – секунду назад никого не было, и вдруг повыскакивали, словно прятались в кустах. Толпа возмущенно загалдела. Одна женщина сказала, выразительно глядя на Ольгу:

– Разъездились тут! Детей давят!

Под осуждающим взглядом собравшихся Ольга съежилась. Между тем на мальчишке не было ни царапины, и хотя пострадала в аварии, судя по всему, только она сама (после удара голова кружилась, как после долгого катания на карусели), Оля все же хотела удостовериться, что с парнем все в порядке, а потому она повезла его в больницу. По дороге Ольга позвонила своему любовнику Гарику – Игорю Толубееву и сообщила ему о том, что сбила ребенка и что везет его в больницу. Гарик – известный адвокат, невозмутимо сказал, что будет защищать ее в суде. От волнения – да какой суд, я тебя умоляю, не пугай меня! – Ольга едва не выпустила руль из рук и чуть не угодила в новую аварию. В итоге с Гариком они договорились встретиться в больнице.

Там Оля препоручила подростка заботам медицинских работников, попросив произвести «осмотр с пристрастием» («Доктор, пожалуйста, осмотрите мальчика хорошенько, может, у него скрытые травмы?»), а сама осталась в больничном холле ждать заключения врача, как приговора. Вскоре появился Гарик – Игорь Толубеев: интересный мужчина сорока лет (род деятельности – адвокатура, характер выдержанный, костюм от дорогого портного). Гарик, как профессиональный адвокат, тут же задал Ольге ряд вопросов, касающихся аварии, и в итоге спокойно заключил, что «дело не стоит и выеденного яйца». Надо сказать, что Олю всегда восхищала способность Гарика оставаться невозмутимым в любой ситуации, но сейчас девушка почувствовала раздражение. В этот миг из кабинета вышли врач с мальчиком. Ольга кинулась к доктору: что с пострадавшим?

– С мальчиком все хорошо, – ответил врач и, присмотревшись к Ольге, добавил: – А вот вы мне, барышня, не нравитесь. Вы что-то очень бледная… Давайте-ка я вас осмотрю?

Ольга наотрез отказалась от осмотра – все нормально, слегка стукнулась головой, но это не страшно. Когда доктор ушел, она повернулась к мальчишке: что же с тобой делать? Гарик предложил послать своего водителя отвезти парня домой. Однако пацан домой не спешил, подмигнув Ольге, он попросил ее заплатить ему за «моральный ущерб». Актриса не поверила своим ушам – предприимчивый парень, далеко пойдет!

– А по шее не хочешь? – усмехнулся Гарик.

Подросток что-то обиженно забубнил про то, что ему теперь придется лечиться всю оставшуюся жизнь. Ольга молча протянула крупную купюру – на, лечись, – и довольный подросток тут же испарился.

Гарик взял Ольгу под руку.

– Ты плохо выглядишь, детка, бледная, круги под глазами. Поехали куда-нибудь, пообедаем… – предложил он.

* * *

Они сидели за столиком в ресторане. Гарик только что рассказал ей о подарке, который он приготовил. Подарком была их совместная поездка на Ольгин любимый морской курорт: «Летим через неделю, вот авиабилеты». И хотя при иных обстоятельствах Оля обрадовалась бы такому подарку (тем более что она уже давно не была в отпуске), однако в данный момент жест Гарика не произвел на нее впечатления. Она машинально положила билеты в сумочку – да-да, это прекрасно! и погрузилась в свои невеселые мысли. Голова по-прежнему нестерпимо болела (может статься, сотрясение мозга?!), но хуже всего была даже не головная боль, а какое-то гаденькое чувство, вернее, некое предчувствие. Оля думала о том, что в ее жизни началась какая-то «метель из неприятностей» – метет и метет себе всякая гадость! Облом с ролью, пацан под колесами, к чему еще прикажете готовиться?!

И как быстро выяснилось, неприятное предчувствие не обмануло. Вскоре, где-то между горячим и десертом, Ольгин мобильный телефон тренькнул, ей пришло смс-сообщение, в котором некто (назовем его «таинственным доброжелателем») настойчиво советовал ей пройти по указанной ссылке на некий интернет-сайт и посмотреть размещенные на нем фотографии. Разумеется, Оля и не подумала бы открывать какую-то сомнительную ссылку, но «доброжелатель», будь он неладен! предусмотрительно указал в сообщении, что фотографии имеют отношение к ее сердечному другу Игорю Толубееву; а посему Ольга таки полюбопытствовала и взглянула на предложенные фотографии. Как оказалось, их вполне можно было пришить к следственному делу об измене. Собственно, это оказались не просто фотографии, а прямо-таки «вещественные доказательства» неверности Гарика. Гарик и хорошенькая блондинка – раз, Гарик и хорошенькая блондинка – два, Гарик и… ну на эту пакость даже смотреть не хотелось – этот снимок в стиле «ню» проходил под грифом не то что «восемнадцать плюс», а скажем, «плюс сто». Увиденное произвело на Ольгу изрядное впечатление, ей даже показалось, что она еще раз хорошенько стукнулась головой – во всяком случае, перед глазами опять все поплыло, и ее затошнило. Девушка перевела взгляд на своего вероломного любовника, в данный момент разговаривавшего по телефону, – да как же так можно, люди добрые?! Для этого мужчины вообще есть что-то святое?!

– Тебе плохо? – поинтересовался Гарик, закончив обсуждать рабочие вопросы.

Ольга кивнула: да уж не сказать, что хорошо. Но сейчас нехорошо будет и еще кое-кому! Она сунула Гарику под нос свой телефон, вещдоки – во весь экран.

– Это что?

На лице Гарика не дрогнул ни один мускул.

– Это деловые переговоры!

– Переговоры? – ахнула Ольга. – Ну я представляю, до чего вы там договорились!

Более всего ее изумила реакция Гарика – каков?! Даже не сморгнул, не заволновался! Это высший пилотаж. А может, ему просто…

– Может, тебе просто на меня наплевать? – подсказала Ольга.

– Нет, не наплевать!

И Гарик не соврал, он действительно по-своему оказался привязан к Ольге, ему льстила связь с известной актрисой, им было хорошо вместе, но тем не менее он хотел оставить за собой право «проводить переговоры» с кем ему угодно и когда угодно.

– А тебе не угодно катиться на все четыре стороны? – рявкнула Оля.

Гарик сморщился:

– Оля, ты просто устала, у тебя травма, ты сейчас не в себе. Зачем эта мелодрама? Не надо драматизировать!

Ну конечно. Не драматизируй, не осложняй, да здравствуют отношения лайт – ни к чему не обязывающие, не обременительные, ноль ответственности и полная свобода…

– Слушай, а на черта мне это надо? – задалась резонным вопросом Ольга.

Гарик пожал плечами: извини, не понял… Он действительно не понимал – какого рожна ей нужно? Серьезных отношений, замужества, может, еще скажите, детей?! Ну, уж это бросьте! Уж он-то ее знает!

«А вот и не знаешь», – усмехнулась Ольга, и в следующую минуту – рвать так рвать! – решилась на самые радикальные действия:

– Значит, так, мне больше не звони-не пиши-не подавай никаких сигналов в космос. Расстаемся – финиш. Желаю тебе счастья в личной и общественной жизни. Привет!

Собственно, «привет» она бросила ему в лицо, уже уходя; обернулась и гордо так – вполоборота, с надменным прищуром, процедила: привет!

– Вернись, иначе пожалеешь! – пожал плечами Гарик. Кажется, он был изрядно удивлен – не привык, чтобы женщины его бросали.

Но Ольга и не подумала возвращаться, хотя знала, что действительно пожалеет. Она уже сожалела о том, что их красивый роман закончился так… бездарно.

Актриса села в машину и неожиданно для себя расплакалась. Ну, здрасьте – такого за ней давно не водилось! Она плакала разве что на съемках, когда это требовалось по сценарию; а в жизни ничего подобного себе не позволяла, еще чего! Она же сильная – прямо железная леди, ее ничем не проймешь, и вдруг за мощной броней проглянуло что-то слабенькое, уязвимое, женское. Неужели Гарик настолько ей дорог? Да как сказать… Они были вместе два года, но Ольга не строила в отношении него далеко идущих планов. По правде сказать, она вообще не строила никаких планов относительно замужества и создания семьи: какое замужество и уж тем более материнство, сейчас, когда ей только тридцать четыре и артистическая карьера на самом пике?! Тем не менее с Гариком ей было интересно, он придумывал для нее очаровательные сюрпризы, необычные путешествия, им было хорошо вместе… Но простить ему измену она, разумеется, не может. Она, в принципе, не терпит измен. Значит – забыть, и точка!

Ольга яростно ударила по газам – домой, отлежаться, отдохнуть, а завтра, глядишь, будет другой день, и эта «метель неприятностей» стихнет.

Глава 2

Ольга подъехала к дому. Голова раскалывалась, и то ли от этой нестерпимой головной боли, то ли от того, что раз уж день не задался, то в нем и все идет шиворот-навыворот, но получилось так, что у подъезда Ольга задела своим «Мерседесом» соседский джип. Задела только слегка, вот просто чуть-чуть – порядочный человек бы и не заметил! Однако ее сосед, живущий этажом ниже, – хмурый, бородатый мужик лет сорока, порядочным человеком не оказался. Он кинулся к своему то ли джипу, то ли танку (да что такому танку сделается, его хоть самосвалом расплющивай!) и принялся искать несуществующую вмятину. Об этом соседе (Ольга поселилась в этом доме всего полгода назад) она знала лишь, что его зовут Андрей Жданов и что он – известный кинооператор. Поскольку Жданов казался Ольге малоприятным типом – вечно угрюмый, словно обиженный на весь мир, – знакомиться с ним ближе ей не захотелось; случайно сталкиваясь в лифте или на парковке, они даже не здоровались.

Ольга подошла к соседу: да полно, нет здесь никакой вмятины, мужчина, и не придумывайте! Конечно, при иных обстоятельствах и в ином настроении она бы, пожалуй, легко погасила намечавшийся конфликт, улыбнулась бы, состроила дурочку, наконец, извинилась бы, но сегодня…

– Можно подумать, что я смяла ваш джип в лепешку?! – с места в карьер понеслась Ольга.

– А где же извинения, или их не будет? – Жданов наградил ее тяжелым взглядом. – Тогда знаете… это просто хамство!

Ольга почувствовала, что начинает заводиться, да еще, ох как болела голова! И, конечно, не сдержалась – выдала монолог «женщины на грани нервного срыва». Во-первых, нечего ездить на танке такого размера (вы бы еще на грузовике разъезжали!) – к подъезду нормально подъехать нельзя! Во-вторых, не смейте занимать мое парковочное место (я видела, что на прошлой неделе к вам кто-то приезжал и поставил машину на мое место, мое место, дядя!), а в-третьих… Впрочем, в-третьих и не понадобилось, оператору Жданову хватило и первых двух пунктов. Он поморщился, махнул рукой и потопал к подъезду, дескать, все – разговор окончен. Этого пренебрежения Ольга стерпеть никак не могла, от злости она забулькала, как сломавшийся чайник, и крикнула Жданову вслед сакраментальное: да вы знаете, кто я?!

Жданов обернулся и спокойно сказал:

– Знаю. Вы – истеричка.

Таблетка от головной боли, горячий чай, успокоиться и забыть про все неприятности, думать только о хорошем… Ольгины психотерапевтические внушения прервал требовательный звонок мобильного телефона. Она нехотя ответила на вызов. Приятный женский голос сказал, что ей звонят из уважаемого издания (название произнесли неразборчиво), с тем чтобы сообщить чудесную новость: актрису Искру приглашают на церемонию вручения премии, которой она удостоилась.

– Хоть что-то хорошее в этом дурацком дне, – усмехнулась Ольга, – надеюсь, речь идет о серьезной государственной награде?

В трубке помолчали, а потом уведомили, что речь идет о премии «Золотая галоша».

– Золотая что? – не поняла Ольга.

Ей любезно объяснили, что это – премия за худшие достижения в кинематографе, музыке, ну и так далее. Ольга застыла, переваривая услышанное. Вероятно, уловив возникшее напряжение, девушка из «Галоши» поспешила заверить, что на церемонии будет очень весело, и Ольге, как человеку с хорошим чувством юмором, все понравится. «У вас же есть чувство юмора?» – уточнила девушка. Оля почувствовала, как внутри ее что-то начинает вскипать, вот пошли пузырьки покрупнее, вот прямо забурлило, дошло до точки кипения, и – Ольга взорвалась! Она смертельно разочаровала девушку из «Золотой галоши», выказав себя человеком без всякого чувства юмора – она просто послала этот комитет и всех его членов в прекрасные далекие дали. После чего звонившая мгновенно перестала быть доброжелательной и назвала Ольгу истеричкой.

Оля прервала разговор. Ее переполнял даже не гнев, а прямо-таки ярость, и эта ярость требовала выхода. Вспомнив подарок Гарика, Ольга выхватила билеты из сумки, вышла на балкон и выбросила их (закаты-рассветы – их с Гариком ночи любви – океан и пальмы) за окно – в метель. Белые листы бумаги полетели вниз, мешаясь со снежными хлопьями. Так, с этим покончено!

Телефон снова зазвонил. Женский голос, назвавший ее по имени, показался Ольге знакомым, и, подумав, что это опять звонят по поводу идиотской премии, актриса резко ответила, что ни в каких «галошах» участвовать не собирается, и пусть они свои галоши оставят себе.

– Но мы по другому вопросу, – заметили в трубке.

Как оказалось, звонили журналисты некоего издания с просьбой дать интервью по поводу ДТП с участием Ольги.

– Какого ДТП? – похолодела Ольга.

Ну как же, залопотала трубка, вы же сбили маленького мальчика, у нас есть снимок с места происшествия…

Оля в бешенстве отключила телефон. Ну да, мальчишка сам бросился ей под колеса, но кого это интересует? Сейчас раздуют из этой истории черт знает что. Напишут, что она полгорода передавила, да еще была «под мухой». Что ж ей так сегодня не везет?! Галошу еще какую-то придумали…

Ольга хотела посмеяться над сегодняшними превратностями судьбы, но вместо того снова расплакалась. Да как! Ревела и ревела. Впрочем, ничего удивительного тут не было. Она просто устала. Предельно устала. Последние полгода пахала как лошадь: бесконечные съемки, спектакли в театре, гастроли с антрепризой; такой график кого угодно вышибет из колеи, вот она и дошла до полного эмоционального истощения. Недаром ее сегодня все, кому не лень, называют истеричкой… Этак пойдет – она и в сумасшедший дом загремит.

Ольга подошла к окну, на улице сыпал снег; дома, бульвары, площади, прохожие – все терялось в метели. Москва оказалась в снежном плену. И где-то в метели потерялась женщина. Да, артистка Ольга Искра – усталая, одинокая, обманутая любовником, плакала, как обыкновенная женщина, и думала: почему у нее все разладилось? Почему ее жизненная программа, доселе нацеленная исключительно на успех, вдруг дала сбой?! Прицепом за этими вопросами поползли и другие: чего на самом деле она добилась, поставив на кон своей профессии все имеющиеся у нее фишки? Сомнительной премии за «худшие достижения в кинематографе»? Абсолютного одиночества?

Как странно – человек ставит себе какие-то цели, долгое время чуть не из кожи вон выворачивается, чтобы их достигнуть, программирует себя на их выполнение, а потом вдруг случается что-то – не предусмотренное программой, и он начинает сомневаться в своих достижениях: а то ли это, что нужно ему на самом деле?! «Вот я хотела славы и денег, и все исполнилось, – усмехнулась Ольга, – но оказалось, что этого мало, и для счастья нужно что-то еще. А что именно, кто его знает…» Ольга медленно, но верно погружалась в депрессию, доселе ей не знакомую. В состоянии внутреннего разлада она пыталась понять, отчего все вдруг пошло не так и почему она заслужила эти неприятности. Хотя… В глубине души Ольга знала ответ – нынешние неприятности еще малая плата за ту давнюю историю, когда она фактически украла у своей старшей сестры Татьяны ее судьбу.

И в этот снежный вечер события семнадцатилетней давности вдруг отчетливо припомнились ей…

* * *

Приморск. Восьмидесятые – девяностые годы

С годами разность сестер не то что сглаживалась, а, напротив, усиливалась, становилась еще более очевидной, и если Таня была «хорошей девочкой», то Оля сознательно – раз и навсегда – выбрала для себя роль «плохой девочки». А что должна делать «плохая девочка»? Правильно, во всем противоречить хорошей. Таня была спокойной, усидчивой, послушной, а Оля – резкой, взрывной, сорви-головой. Таня, научившись читать в четыре года, большую часть времени проводила за чтением и рисованием, а Оля… «Ох, уж эта Оля!» – качала головой мама, и глаза ее при этом были грустные-грустные. Грустнела и Оля, когда видела (не могла не видеть!), как меняется выражение маминых глаз, когда та смотрит на Таню (в этот момент Оля, переполняясь страшной обидой и ревностью, готова была разорвать все Танины альбомы и книжки). Причем старшая сестра это прекрасно понимала, однажды она даже сказала при всех: «А Оля специально родилась – назло мне!» Назло Тане или просто так совпало, но Оля действительно поспешила родиться вслед за старшей сестрой – в возрасте их разделял год разницы. Когда семилетняя Таня пошла в школу, шестилетняя Оля заявила, что тоже идет в первый класс – тут даже обсуждать нечего!

В школе повторилась та же история. Оля сознательно «отстраивалась» от старшей сестры. Таня сидит на первой парте? Значит, Оля будет сидеть на последней! Таня скромная и воспитанная? Ну, так Оля будет дерзить учителям и драться с одноклассниками! Таня учится на одни пятерки? А тогда Оля скатится на тройки, еще лучше на двойки! И всеми силами станет добиваться «неуда» за поведение: «Я буду плохой девочкой! Нет, ужасной. Маленькой разбойницей!» Все – из противоречия, и назло – родителям и, конечно, ей – Тане. Все и всегда Оля станет делать наперекор Тане. А что же Таня? Старшая сестра молчала, терпела Олины выходки, «не связывалась», лишь снисходительно говорила: «Ничего, я не обижаюсь, ты ведь еще маленькая!» И Оля скрипела зубами от злости, уж лучше бы Танька ее отмутузила, чем выказывала такое презрительное снисхождение.

А, да, еще внешность. Сестры были очень похожи: обе светленькие, сероглазые, и даже черты лица, рост, фигура схожи. Бабушка радовалась, глядя на них, и приговаривала: «Надо же! Двое из ларца – одинаковы с лица!» А Олю этот факт «одинаковости» просто доводил до исступления. Родители к тому же покупали им одинаковую одежду, и Оле хотелось повеситься на этой новой «точно такой же, как у Тани» кофточке или порвать сестре точно такое же, как у нее самой, пальтишко. Когда незнакомые люди, умиляясь их сходству, спрашивали девочек: «Вы близнецы?» – Оля орала: «Не-е-ет, ни за что на свете!» А могла и затопать ногами от злости, настолько ее злило сходство с сестрой (будь на то Олина воля, она бы полностью изменила свою внешность, лишь бы не быть похожей на Таню).

Ситуация еще больше осложнилась, когда выяснилось, что у сестер не только одежда одинаковая, но и мечта одна на двоих. Первой о желании стать актрисой заявила Таня, и Оля тут же поняла, что Таня «подслушала» ее собственную мечту, что на самом деле – это ее – Олино – предназначение сниматься в фильмах, играть в театре, высекать из людей искры своим талантом и благосклонно принимать от поклонников цветы. Оле было несказанно обидно, что Таня примазалась к ее мечте, да еще высказалась о ней вслух, словно «застолбив» мечту за собой. И уж каким источником постоянных обид для Оли стало то, что в театральной студии местного Дома творчества ей пришлось заниматься вместе с Таней! Оля бы с удовольствием ушла в другую студию, но другой в Приморске просто не существовало. Так сестры и занимались в студии вместе – с первого по десятый класс.

Причем Тане всегда доставались главные роли – все принцессы и романтические героини были ее. Преподаватель студии – пожилая, экспрессивная дама с огненно-красными волосами Асасанна (Александра Александровна) – не чаяла в Тане Литвиновой души и считала Таню «необычайно перспективной». Оля же почему-то была преимущественно «на запасных ролях»: вручить главной героине судьбоносное письмо, подать чай, ну и так далее… И лишь однажды Оле удалось сверкнуть – раскрыться в своей звездной роли. В девятом классе на новогоднем представлении для младших классов ей доверили играть роль злого волка (Таня, разумеется, была антагонистом – белым и пушистым зайцем), и Оля настолько убедительно сыграла свирепого, отважного волка, что симпатии маленьких зрителей неожиданно оказались на стороне ее отрицательного героя. После спектакля Асасанна задумчиво сказала Оле, что та – яркая характерная актриса и ей надо «раскрывать» себя.

В этот день, вернувшись домой, окрыленная похвалой Асасанны, Оля заявила родителям, что будет «раскрываться» – через год, после окончания школы, она поедет в Москву поступать в театральный институт. И что вы думаете? Как только она это произнесла, в разговор тут же влезла Таня и, гаденько улыбаясь, сообщила, что как раз об этом она вчера разговаривала с родителями.

– О чем? – не поняла Оля.

Таня пожала плечами – не одна ты собираешься в Москву в театральный институт, вообще-то, это я первая решила.

Оля чуть не лопнула от злости, однако вида не показала. Спросила с деланым безразличием:

– А ты куда будешь поступать? В щепкинское? Ну, я тогда во ВГИК.

Год Оля жила ожиданием – готовилась к поступлению, разучивала отрывки, читала пьесы. И вот наконец последние экзамены, выпускной вечер, скоро ее ждет Москва и новая жизнь! И вдруг, как гром среди ясного неба, – отец, работавший водителем, попал в аварию; из-за полученных травм ему предстояла долгая и сложная реабилитация. Мать сбивалась с ног, ухаживая за мужем и старенькой матерью, она и разрывалась между домом и работой. Скоро стало ясно, что матери одной не справиться. Собрали семейный совет, на котором родственники решили, что учиться в Москву пока поедет одна из сестер – Таня, а Оля до следующего лета останется в Приморске – поможет матери.

Когда Оля узнала об этом решении, она чуть с ума не сошла. «Почему Таня?!» – кричала Оля, не желая принимать доводы, что Татьяна – старшая, «А у тебя еще целый год в запасе!» Родительские уговоры: «Ничего страшного, никуда твоя Москва не денется – поедешь следующим летом!» – ничуть не успокаивали девушку. «Нет и нет! Вы не понимаете, – заходилась от отчаяния Оля, – год, целый год – это же целая жизнь!» Она до последнего надеялась, что родители передумают и ее тоже отпустят в Москву, но…

– Это что? – замерла Оля, увидев на столе железнодорожный билет.

Мать объяснила, что это – билет на имя Тани. Поезд завтра утром. А это отложенные для Тани деньги – в Москве они ей пригодятся. Все Олины надежды разбились. Сердце ухнуло и куда-то покатилось. Оля ушла к себе в комнату, чтобы не видеть, как Таня собирает чемодан, закрылась и проревела полночи. А потом она решилась.

Позже, вспоминая ту ночь, Ольга повторяла себе, что у нее тогда не осталось выбора. Да и дура была – шестнадцать лет! Что я тогда понимала? Вместо совести в этом возрасте лишь бешеная жажда жизни – любой ценой прорваться к мечте! Вот я и прорывалась, как могла… Это позже, много позже она доросла до понимания категорий «что такое хорошо, что такое плохо» и переосмыслила многие вещи, в том числе ту историю с бегством из Приморска…

Но, возвращаясь в то утро… К рассвету Оля уже знала, что делать. Она наспех собрала вещи, пошла в комнату старшей сестры, которая еще спала (поезд уходил в семь утра, и мать завела часы на половину шестого), и отключила будильник. Затем Оля взяла билет на имя Тани, приготовленные для нее деньги, Танины документы (взамен она оставила Тане свои документы и коротенькую записку с извинениями: извини, не могу иначе!) и крадучись, как вор, сбежала из дома. Девушка добралась до вокзала, села в поезд, и – прощай, Приморск! Здравствуй, Москва!

А дальше была новая жизнь: поступление в театральный институт (Оля поступила легко, с первого раза), общежитие, новые знакомства. Домой в Приморск она решилась позвонить через два месяца. Трубку взяла мама. Узнав, что Ольга поступила в театральный, мать холодно сказала, что желает ей успеха. Отец и Таня разговаривать с ней отказались. «Ну и пусть, – фыркнула Ольга, – подумаешь…»

Столичная жизнь закрутила Олю – студенческие годы, скороспелый брак с однокурсником, выпуск из института, первые роли. Кстати, еще на первом курсе Ольга поменяла паспорт – оставаться Таней она не хотела (зачем лишний раз напоминать себе об этой истории? лучше все забыть!) и вернула свое имя. А вскоре у нее сменилась и фамилия. На втором курсе, выскочив замуж за однокурсника Илью Искру, Ольга стала Ольгой Искрой. Собственно, звучная фамилия – все, что осталось у нее от этого брака, развалившегося через полгода семейной жизни, зато теперь ей не требовалось придумывать псевдоним. Ольга Искра – звучало ярко, лучше не придумаешь. Под этим именем она и стала играть в кино и в театре, набирая популярность.

Вскоре от приглашений сниматься в кино у Ольги не было отбоя. Съемки, спектакли, гастроли – годы летели, ей некогда было оглядываться назад. Но иногда, вот как сегодня, на душе неприятно скребло, и Ольга думала: как там в Приморске, как Татьяна? Впрочем, печаль ее не была долгой – некогда грустить; бешеный темп жизни, плотный рабочий график – годы неслись вскачь, как горячий табун. И вот прошло семнадцать лет.

* * *

«Да, много снегов сошло с той поры!» – Ольга задернула штору.

Сейчас, вспоминая ту давнюю историю из юности, Оля чувствовала острое сожаление, что все сложилось таким образом. Все эти годы сестры не общались; от матери Ольга знала лишь, что Таня так и живет в Приморске, что ее личная жизнь не сложилась, карьера не задалась. Жаль, искренне жаль… Но что теперь сожалеть – уже поздно, ничего не вернуть, не исправить, а стало быть, к чему эти бесполезные переживания?! Голова опять разболелась. Ольга зевнула, надо ложиться спать, пусть этот неприятный день поскорее закончится!

Раздался звонок мобильного телефона. Звонили с незнакомого номера. «Ну кто еще?!» – вздохнула Ольга и ответила на вызов.

– Здравствуй, Оля! – сказали женским голосом.

Ольга замерла с трубкой в руках, потому что она, конечно, узнала, сразу узнала…

– Кто это? – хрипло спросила Ольга. От волнения дыхание перехватило.

– Это Таня, – ответила старшая сестра.

* * *

Славяна сидела за столом, обложившись школьными тетрадями, и делала вид, что решает задачи по математике. На самом деле она рисовала проект дома для них с отцом; дома, куда она сможет переехать и где ее не достанут ни учителя, ни мать. Может, сделать дом в виде башни? – задумалась Славяна, покусывая карандаш и раскачиваясь на стуле. Да, определенно – надо придумать нечто оригинальное в стиле архитектуры Гауди, и притом неприступное: мой дом – моя крепость! Двенадцатилетняя Славяна перевернула страницу альбома и сделала еще один вариант проекта. Весь альбом девочки был заполнен рисунками зданий в различных архитектурных стилях. Славяна, в будущем собиравшаяся стать архитектором, могла часами рисовать старинные и современные здания, придумывать дома, дворцы, чертить вертикали проспектов, выводить окружья площадей.

Из соседней комнаты доносились крики матери, бранившей девочку за плохие отметки.

«Вот достала, рехнуться можно! – вздохнула Славяна. – Если мать еще раз скажет про то, что «сейчас время жестокой конкуренции и что, закончив школу с тройками, ты не сможешь получить высшее образование и пойдешь работать дворником!», в моей голове что-то взорвется. Потому что я не могу это слышать в сотый, нет, в тысячный раз!»

– Слава! – Мать вошла в комнату. – О чем ты думаешь?! У тебя завтра контрольная за четверть! На тебя жалуются учителя!

Мать пролистала дневник дочери; лучше бы не смотрела – не расстраивалась, сплошное огорчение! Здесь замечание от учителя геометрии: «Не смогла начертить параллелепипед!» – здесь привет от учительницы французского: не знает артикли, родители, примите меры.

– Я должна принять меры! – грустно сказала мать.

Славяна снисходительно посмотрела на свою тоненькую, похожую на девчонку маму Лизу (темные, густо подведенные глаза из-под густой челки, вздернутый нос, рваные джинсы, тельняшка), и с иронией заметила, что на «принятие мер» потребуется много времени, которого у сверхзанятого журналиста Елизаветы Тришкиной просто нет. Мать кивнула, не уловив иронии дочери, – ей действительно не хватало времени (жизнь Лизы состояла из командировок, репортажей и бесконечной самореализации).

– У тебя ведь самореализация, – напомнила Славяна на случай, если мать позабыла, – у тебя на меня нет времени.

– На то, чтобы надрать тебе задницу, я найду время! – ласково пообещала мать.

– А есть другие альтернативы? – осведомилась Славяна.

– Есть. Репетитор по французскому и математике.

Славяна нехотя кивнула – ладно, договорились, пусть будут занятия с репетитором.

– Репетиторов найму, надеюсь, они тебя подтянут. Кстати, завтра я уезжаю в командировку на три дня, еду оставлю в холодильнике, – предупредила Лиза.

Славяна усмехнулась:

– Вы с отцом не иначе сговорились?! Вчера он уехал в командировку, теперь ты…

…Ее родители разошлись год назад. Формально Славяна осталась жить с матерью, но когда мать уезжала в рабочие командировки (а это случалось часто), девочка переезжала жить к отцу. По сему поводу Славяна невесело шутила, что она – переходящее знамя: переходит от матери к отцу и обратно. Но если честно, она радовалась возможности пожить у отца; с отцом ей было хорошо. Отец для Славяны являлся «праздником», а мать с ее придирками и нотациями воспринималась дочерью как… будни.

Перед тем как уйти из комнаты, мать напомнила Славяне, что та должна взяться за ум, потому что «с твоими тройками ты неминуемо станешь дворником и будешь мести дворы с утра до ночи долгие-долгие-долгие годы». О-о! – застонала Славяна: вот это фирменное, материнское причитание «про дворников» было самым ненавистным и набившим оскомину! Как же ее все – решительно все! – достало!

Ну да, правда – в последней четверти она и впрямь скатилась на тройки, но ведь тому есть причина, есть. Между прочим, в начальных классах девочка училась хорошо, но в этом году… Дело в том, что пару лет назад у нее стало портиться зрение и ей выписали очки. И если в краснодарской школе Славяна носила очки без всякого стеснения, то в новой школе, в Приморске, после того как одноклассники стали дразнить ее «четырехглазой», перестала носить очки (втайне от родителей). А поскольку без очков уже ничего не видела даже с первой парты, то быстро запустила материалы по многим предметам. Она, конечно, переживала свой новый статус «троечницы»; в новой школе у нее вообще нашлось много поводов для переживаний. Особенно невыносимо ей стало месяц назад, когда отца избрали мэром Приморска. С тех пор девочке стало казаться, что на нее все пялятся, будто она голая, и тычут в нее пальцами: смотрите, это дочь нашего мэра Степана Тришкина, и она очень-очень тупая!

Вот получить ярлык «тупой» Славяне стало бы обидно, а потому в школе она теперь демонстративно напускала на себя умный, гордый вид, на переменах держалась особняком и читала исключительно «умные» книги – за последний месяц ей попалось, например, несколько взрослых «культовых» книг (не сказать, что из них она вынесла что-то особенное, кроме того разве, что мир принципиально непостижим).

Впрочем, в этот вечер ей захотелось чего-то совсем другого. Девочка достала из шкафа свою любимую детскую книгу – «Волшебную зиму» Туве Янссон и погрузилась в сказочную сагу о муми-троллях. Рядом с книгой она положила учебники (в случае, если мать вернется, можно сделать вид, что ты фанатично учишь французские артикли или, как больная, чертишь параллелепипед). В ногах у Славяны на собачьем коврике мирно посапывал пес Цыганок (клубок черной шерсти, глаза как две коричневые пуговицы, хвост бубликом).

…Цыганок в семье появился, когда они жили в Краснодаре. Как-то на улице за Славяной увязался щенок, да и пошел за ней до самого дома. Славяна притащила его в квартиру, спросила маму Лизу: можно? Мама Лиза покачала головой: категорически нет! И Славяна сникла. Щенка пришлось отнести на улицу. Всю ночь девочка проревела, а утром, выйдя из дома, увидела щенка во дворе, тот никуда не ушел, так и сидел под кустом. Тогда Славяна кинулась к отцу – он был последней надеждой. «Пожалуйста!» По лицу отца стало ясно, что собака не входит в его планы, и Славяна пустила в ход последнее оружие – заплакала. Отец сморщился, как от зубной боли, и махнул рукой: ладно, пусть остается, усыновляю.

С тех пор прошло много времени. Цыганок вырос, а родители Славяны развелись.

…И вот сейчас Цыганок спал на коврике, а Славяна читала про муми-троллей. Дойдя до самых «снежных» описаний, она взгрустнула: жаль, что в Приморске не бывает снега. Снег был ее самым прекрасным воспоминанием детства – того периода, когда она гостила у бабушки в Сибири. Славяна помнила, какой он белый, искристый и что когда его много и он наплывает облаками – это счастье. Но вот в Приморске снега нет даже на Новый год, и ни у какого самого мастеровитого Деда Мороза его не выпросишь…

Шелест страниц, сопение собаки… На Муми-долл опустилась долгая-долгая зима, дом муми-троллей занесло снегом, и до весны было еще так далеко…

На середине книги Славяна заснула. Ей снилась зима, занесенный снегом двор, посреди которого стоял грустный-грустный дворник, который когда-то плохо учился в школе.

* * *

Первое, что увидел Андрей Жданов, когда самолет, на котором он возвращался из Азии, подлетал к Москве, – был снег. Спускаясь по трапу, Андрей с наслаждением втянул московский морозный, снежный воздух. Когда три недели назад он улетал из Москвы на съемки в Азию, снега в Москве еще не было, ну а в Азии, понятное дело…

Такси летело по заснеженной Москве. Город был весь укутан в сугробы. Пожилой, усталый таксист, отвозивший Жданова домой, проворчал, сетуя на затяжные снегопады; что они там, наверху, с ума посходили?! Уже тонну снега на нас сбросили! И высказал гипотезу, что в нынешней непогоде виноваты американцы. Услышав про американцев, доселе молчавший и посмеивавшийся в усы Жданов (в Азии он зарос, как черт) не выдержал и спросил, какая есть связь между американцами и русской непогодой.

Таксист, от волнения чуть не выпустив руль из рук, закричал:

– Дак это же очевидно! Американцы поставили на Аляску свою установку хрен знает каких мощей, которая нас накрывает, ядреный корень, и портит нам климат!

Жданов снова тихонько засмеялся в усы: ну дела! У него было хорошее настроение человека, вернувшегося домой с чужой стороны, и настоящей русской зиме он был рад, и Москве, уже украшенной к новогодним праздникам, и особенно снегу. Со снегом у оператора Жданова всегда были особенные отношения, Андрей любил снимать снег. Режиссер Михаил Седов, с которым Андрей делал свой последний художественный фильм, даже сказал, что благодаря операторской работе Жданова в их фильме главным героем является снег и что Жданову удалось показать какую-то особенную «архитектуру» снега. Андрей не очень понял, о чем говорил Мишка – любитель красивых, но зачастую бессмысленных выражений, однако звучало хорошо – архитектура снега. Кстати, за тот фильм ему дали премию на кинофестивале, отметив лучшую «операторскую работу».

Ехали долго. Андрей смотрел на снег через автомобильное стекло, можно сказать, изучал будущую натуру (на январь у него были запланированы съемки научно-популярного фильма о кристаллографии). Наконец такси остановилось у его дома.

Андрей зашел в свой двор и вдруг увидел, что подъехавший к подъезду «Мерседес» задел его джип, стоявший на принадлежащем ему парковочном месте. Жданов подошел к своей машине и оглядел бампер; скандалить он не собирался, но полагал, что неумелый водитель хотя бы извинится. Однако дамочка, выскочившая из «Мерседеса» (Жданов узнал в ней соседку, жившую этажом выше, – актрису Ольгу Искру), судя по всему, извиняться не собиралась. Вместо того эта дурная баба прицепилась к нему и закатила форменную истерику. Жданов даже плечами пожал: истеричка! А впрочем, что с нее взять – актриса! Все актриски – истерички, уж ему-то, когда-то женатому на актрисе, этого не знать! Ишь, как беснуется! Красивая, но такая дура, прости господи… В этот миг блондинка зашипела, как бешеная кошка – ух, злющая! И Жданов поспешил уйти – что с дурой связываться?

…В квартире было тихо; его любовница Соня уехала в Петербург на пару дней и должна была вернуться завтра. Андрея встретил только кот, замурлыкал, потерся об ноги. Жданов положил камеру, прошел в гостиную и сел за пустой стол.

Радость возвращения быстро гасла. В последние три года он мотался с кинокамерой по всему свету, потому что не мог надолго оставаться в Москве. Он словно бежал от себя, надеясь заглушить застрявшее в душе чувство обиды и горечи, не отпускавшее его после развода с женой и разрыва с Седовым – гениальным режиссером, на пару с которым они сняли свои лучшие фильмы. Тогда, три года назад, Жданов переживал не лучший период жизни: стал выпивать, ушел из кино, перестал видеть смысл в чем-либо. И позже, дойдя до предельной, критической точки, чтобы как-то вытащить себя из болота уныния и отвлечь от алкоголя, намеренно выбрал деятельность, связанную с длительными рабочими командировками, мотался по всему свету и снимал авторское документальное кино. Теперь его жизнь – сплошная география, сегодня он в Азии, завтра – в Африке, а через месяц судьба занесет его на Крайний Север снимать фильм о кристаллографии. В таком образе жизни Жданов находил очевидные плюсы, потому что дома он начинал быстро скучать. Вот и сейчас – вроде только прилетел, а, кажется, уже хандра подступает…

Жданов разобрал вещи, покормил кота, на скорую руку пожарил яичницу, заварил крепкий чай. После ужина Андрей высунулся на балкон – покурить. Балкон был открытым, незастекленным, и сейчас почти до половины заполнен снегом. Жданов засмотрелся на падающий снег и вдруг увидел, что откуда-то сверху на его балкон упал лист бумаги. Что еще за небесное послание? Он поднял бумажный лист. Авиабилеты… Москва – остров… Ху… Хулуле?! Однако! А, понятно, на Мальдивы собрались граждане! А вот и граждане указаны: Ольга Искра, Игорь Толубеев. Искра? Это же та чокнутая баба, с которой он давеча столкнулся, его соседка с верхнего этажа, звездулька кино и малых драматических театров… Ну и каким макаром ее билеты попали на его балкон? Жданов озадачился – разумных объяснений этого происшествия у него не было, неразумных тоже. Разве что – актрисины билеты на экзотические острова сдуло с ее балкона или из ее окна и принесло на его балкон. Может, отнести ей билеты? Вдруг действительно их унесло ветром, и они ей нужны?! «Ладно, завтра», – подумал Жданов, закрывая балконную дверь.

Ему не хотелось вступать с эпатажной актрисой ни в какие отношения, но ветер, который принес ее билеты на балкон, как сказано в одной Книге, «веет, где хочет: шум ветра слышишь, а откуда он приходит и куда уходит – не знаешь». И подчас он соединяет самых разных людей без всякой на то их воли…

Глава 3

Ольга, волнуясь, сжимала в руках телефон. Татьяна сказала, что она сейчас в Москве – приехала на три дня «по делам», и предложила встретиться.

Встретиться?! Ольга не знала, что ответить сестре, пауза затягивалась. Наконец выдавила:

– Ну, приезжай ко мне… Я живу на Остоженке.

За тот час ожидания она успела передумать всякое: зачем приехала Татьяна? Что ей нужно сейчас, спустя семнадцать лет? Хочет расплатиться по старым счетам? Будет стыдить, увещевать?!

…Сестры сидели в Ольгиной гостиной друг напротив друга. Ольга рассматривала Татьяну – выглядит неплохо, моложавая, стройная, явно не выпендривалась, собираясь на встречу: одета просто, минимум косметики, русые волосы забраны в хвостик; да и держится скромно, кажется, даже стесняется. В облике Татьяны не нашлось ничего, что могло бы вызвать раздражение, однако что-то во внешности сестры Ольге безотчетно не нравилось. Поразмыслив, девушка поняла, что ее раздражает их сходство, они по-прежнему были похожи. «Двое из ларца – одинаковы с лица», – как говорила в детстве бабушка. Только младшая сестра – отгламуренная до глянцевого блеска в дорогом салоне красоты, а старшая – золушка, простушка, привет, Приморск!

Поначалу беседа не клеилась. Ольга словно замерла в оборонительной стойке, ожидая от сестры подвоха (к чему мне готовиться: к упрекам Татьяны, ее слезам, проклятиям в мой адрес?); однако время шло, а Татьяна не спешила переходить в наступление. Разговаривали на нейтральные темы: о родителях (отец нашел хорошую работу в Краснодаре, и вдвоем с матерью они уехали из Приморска), о сегодняшней московской метели, Ольгиных фильмах. Наконец Ольга не выдержала. «Так зачем все-таки ты приехала в Москву?» И тогда Татьяна (святая простота!) вдруг призналась, что никаких дел в Москве у нее нет, а приехала она, чтобы повидаться с сестрой. Надо сказать, что Ольга ожидала любого ответа, кроме того, что услышала. «Неужели ты специально приехала в Москву, чтобы увидеть меня?!» Татьяна, уловив нотки ужаса в голосе сестры, махнула рукой: ну не только из-за тебя… Просто бывают ситуации в жизни, когда хочется все изменить, развернуть судьбу на сто восемьдесят градусов или просто куда-нибудь сбежать.

…Позавчера, достигнув дна своего отчаяния, Татьяна вдруг подумала: а вот возьму и поеду в Москву! Там снег, елки на площадях, и в воздухе ощущение скорого Нового года! Погуляю, развеюсь и, глядишь, отвлекусь от этой некстати накатившей депрессии; тем более что я уже десять лет, кроме Краснодара, никуда не выбиралась. Да и к тому же у меня в Москве есть сестра. Может, настала пора нам встретиться?

Сборы были недолги. Татьяна отменила занятия с детьми на три дня, взяла билет, и вот она в Москве.

– Считай, что я сбежала от себя самой. – Старшая сестра вздохнула так горько, что стало ясно – было от чего бежать.

Слово за слово, Татьяна разговорилась. И хотя она ни в чем не упрекала Ольгу, ее рассказ о собственной жизни, полной проблем (я только что рассталась со своим парнем – чемпионом в таком виде спорта, как эгоцентризм; у меня нет стабильной работы, а на жизнь я зарабатываю тем, что даю уроки французского языка), сам по себе звучал для Ольги как обвинение: моя жизнь не сложилась, и в этом есть твоя вина.

– Говоришь, у тебя жизнь не сложилась? – не вытерпела Ольга. – И, конечно, винишь в этом меня?

Татьяна молчала.

– Поверь, я сожалею о том поступке, и сейчас я бы так с тобой не поступила, – угрюмо добавила Ольга. – Хотя мне кажется, что если бы ты действительно мечтала об актерской карьере, тебя бы ничто не остановило. Ну вот скажи, дорогая Таня, что тебе мешало взять мой паспорт – Таня-Оля, какая разница?! – и поехать в Москву следующим поездом? Или следующим летом, когда отец выздоровел и твоя помощь матери была уже не нужна?! Зачем разводить трагедию на пустом месте?! Ты ведь могла поехать?!

* * *

Приморск. 1998 год

Татьяна держала в руках записку сестры. «Таня, прости меня, я не могу иначе. Я должна ехать в Москву. Оля». Несколько слов, и мир перевернулся.

Она показала записку родителям; мать заплакала, а отец процедил: вот сволочь воспитали! На этом все – Олин поступок в семье больше не обсуждали. Хотя Татьяна знала, что мать общается с Олей – та звонит из Москвы. Иногда мать спрашивала Татьяну, не хочет ли та поговорить с сестрой, но Таня сжималась: может, потом… позже?!

Прошел год. Мать предложила дочери ехать в Москву поступать: поезжай, дочка, я тут сама справлюсь. Татьяна отказалась (понимала, что матери будет трудно, отец только начал выздоравливать), сказала, что поступление можно отложить еще на год, а через год, когда все более-менее наладилось и она могла уехать без ущерба для семьи, Татьяна поняла, что что-то в ней словно сломалось, перегорело. И никуда не поехала. Она закончила педагогический институт в Краснодаре – удобно, рядом с домом (на выходные можно ездить домой), потом вернулась в Приморск. В двадцать четыре года Таня была полностью свободна – получила педагогическое образование, семейные проблемы разрешились; теперь бы ей и вспомнить про давнюю мечту и поехать в Москву, но… она встретила Сашу и решила посвятить жизнь ему.

* * *

Москва. Наше время.

Татьяна смотрела на сестру и молчала. А что тут сказать? Что Ольгин поступок семнадцать лет назад подкосил ее, изменил ее жизнь?!

Этого оглушительного, красноречивого молчания сестры Ольга не выдержала – съежилась, как от удара и поскакала на кухню за бутылкой коньяка. Вернувшись в гостиную, Оля залпом опрокинула рюмку: а ну-ка давай разбираться! И понеслось: а ты думаешь, Таня, что у меня не жизнь, а швейцарский шоколад? И что мне все далось просто так?! Да что вы все знаете!

…А что они знают о настоящей, а не глянцевой жизни «напоказ» актрисы Ольги Искры?! Кто подумает о ее хронической усталости, накопившейся за годы?! Да она устала до отчаяния, до остервенения, пять лет в отпуске не была, а потому что некогда: съемки, гастроли, график расписан на год вперед. Над ней даже коллеги смеются: «Искра, ты ипотеку, что ли, взяла? Во всех фильмах засветилась?» А у нее установка: пока снимают – надо работать. Вдруг однажды ее перестанут приглашать, давать роли, и она станет невостребованной. Как поется в хорошей песне: «Опоздавших не ждут»… Да, именно. Вот и пашет актриса Ольга Искра, как рабочая лошадь, готова хоть двадцать часов проводить на съемочной площадке и еще двадцать (сделать невозможное – вместить в сутки сорок часов!) отдать любимому театру. Потому что театр для нее – другое. Это – для души. Это из любви к искусству, то, ради чего она, собственно, пришла в профессию.

И так – работа, работа, ничего, кроме работы. Какие там спа-салоны, посиделки с подругами, вечеринки?! Ничего подобного, на это нет времени. И, разумеется, никакой личной жизни. Ну а что – Гарик, что ли, личная жизнь?! Да ну, я вас умоляю… Гарик – это так… Секс три раза в неделю (говорят, он нужен для здоровья). А на серьезные отношения она не подписывалась – потом… как-нибудь потом, когда популярность пойдет на убыль и Ольга сможет позволить себе расслабиться (в идеале – когда выйдет на пенсию!). Так что ее жизнь – четкий график, как маршрут поездов в РЖД (отлажено, расписано, согласовано), и однако же в этой идеальной схеме вдруг случился какой-то сбой, все пошло не так. Неожиданно все поезда, вопреки установленному маршруту следования, летят с откоса; спустя семнадцать лет появляется некто из твоего прошлого и выступает тебе живым укором…

Ольга посмотрела на старшую сестру едва ли не с ненавистью, как когда-то в детстве:

– А ты думаешь, Таня, у меня не было причин поступить так, а не иначе?! Если хочешь знать, я сбежала в Москву не из-за своей стервозности или капризов, а ради… мечты. Ну не смогла бы я жить, не став актрисой! Я бы сдохла в вашем Приморске от тоски!

Ольга и впрямь считала, что если у нее есть какие-то оправдания, так это то обстоятельство, что она в свое время уехала в Москву ради высокой цели – стать незаурядной актрисой, и ради любви к профессии (потому что вся ее жизнь – служение искусству).

– Что же, Оля, – вздохнула Татьяна, – я рада, что мечта твоя исполнилась, что ты реализовалась в любимом деле, рада, что у тебя все хорошо.

Примиряющие слова сестры, как ни странно, вызвали у Ольги сильное раздражение (Татьяна, как когда-то в детстве, проявляла унизительную «снисходительность»). Не выдержав, Ольга буркнула:

– Рада?! А в душе, небось, считаешь меня последней сволочью?! Небось, думаешь, что я украла у тебя судьбу? Славу, деньги, яркую столичную жизнь?! Может, это ты должна быть на моем месте?!

Татьяна растерянно пожала плечами.

– Да хочешь, давай поменяемся?! – в запале выкрикнула Ольга. – Хотя бы месяц побудь в моей шкуре?!

То ли Ольга в этот вечер выпила слишком много коньяка, то ли ее действительно так «допекла» собственная жизнь, но сейчас ее несло, и внезапно пришедшая в голову идея вдруг захватила Олю.

– Ты о чем? – не поняла Татьяна.

– Чего непонятного? Я предлагаю тебе сыграть в интересную игру под названием «Перемена участи». Давай вернемся в ту точку прошлого, где наши пути разошлись, и на три недели – скажем, до Нового года, поменяемся местами и судьбами, используя наше внешнее сходство!

– Ну и как ты это себе представляешь? – Татьяна смотрела на сестру с изумлением.

Оля немедленно разъяснила свой план. Татьяна останется в Москве (квартира, документы и звездный статус актрисы Искры прилагаются), а Ольга поедет в Приморск, будет жить в квартире Татьяны и попытается подстроиться под обычный уклад ее жизни.

– Ты серьезно, Оля? – Серые и без того большие глаза Татьяны от удивления стали огромными – в пол-лица.

– Ну что ты вытаращилась? – усмехнулась Ольга. – Я предлагаю тебе интересный эксперимент. Попробуем пожить жизнью друг друга! Ты – моей, я – твоей. Ты ведь хотела стать актрисой? Так вот тебе роль – сыграй Ольгу Искру! А я сыграю тебя!

– Я не хочу, – поежилась Татьяна. – Зачем все это?

– Мне это нужно, – вдруг разом стала серьезной Ольга, – зачем-то нужно. Да и тебе, думаю, будет полезно разобраться со своей жизнью, взглянув на нее, так сказать, со стороны.

– Но у меня работа, дела! – спохватилась Таня.

– Отмени!

– Что ты, я не могу, – испугалась Татьяна. – Я подведу людей!

Ольга поморщилась: о, узнаю ответственную Таню! Она и в детстве была такой! Чтобы успокоить сестру, Оле пришлось сказать, что неотложные дела в Приморске она попробует исполнить сама. Это несколько успокоило Татьяну, правда, она тут же озаботилась другим вопросом: а разве она сможет сойти за сестру? Ольга махнула рукой: да конечно!

– Ну, снимешься в паре телепрограмм, отработаешь за меня на съемочной площадке – пустяки! Да что ты так пугаешься?! Может, еще и не понадобится! И к тому же, если возникнут какие-то сложности, говори всем, что попала в аварию, мол, стукнулась башкой, и теперь временами находит затмение – ничего не помню и все такое. А потом мы с тобой постоянно будем на связи, если что – все обсудим. Ну? Решайся, сестра! – настаивала Ольга.

Татьяна долго молчала, наконец выдохнула:

– Ладно. Я согласна.

* * *

Три командировочных дня в Москве оказались насыщены до предела: деловые встречи, переговоры – с утра до позднего вечера. Ни сил, ни времени на то, чтобы просто погулять по Москве, у Степана Тришкина не было. Лишь в последний день служебной командировки ему удалось выкроить время для себя – несколько часов до вечернего поезда, на котором он должен был вернуться домой в Приморск.

А куда идет человек в Москве, если у него есть всего несколько часов? Правильно, Степан Тришкин пошел на Красную площадь. Сначала, впрочем, он заглянул в знаменитый торговый центр ГУМ, чтобы присмотреть подарок для своей двенадцатилетней дочери Славяны, но в помпезных бутиках главного магазина страны с их заоблачными ценами Степану не удалось найти ничего подходящего. Зато в ГУМе у фонтана продавали отличное мороженое, то самое, легендарное, которое Степан помнил с детства. И хотя мороженое он покупать не стал, у фонтана мужчина все-таки присел на лавочку. Взрослый, сорокалетний дядька, замотанный министерствами, отчетами и грозным зверем под названием «бюджет», приобняв свой портфель, набитый важными документами, сидел и вспоминал, как на этом самом месте, тридцать с лишним лет назад он наворачивал мороженое – один стаканчик за другим. Та детская поездка в Москву вдруг припомнилась ему во всех подробностях.

…В ту зиму Степану исполнилось восемь. Вместе с родителями он жил на севере, в маленьком городе, где зима, кажется, длилась бо́льшую часть года. В конце декабря отец Степана отправился в Москву в командировку и, к великой радости мальчика, взял его с собой. До Москвы ехали поездом, в вагоне отец читал Степану повесть Гайдара «Чук и Гек». И это было абсолютное счастье – ехать в купе, пить горячий чай в гремящих подстаканниках под стук колес, слушать хрипловатый голос отца: «Большие и маленькие колокола звонили так: тир-лиль-лили-дон! Тир-лиль-лили-дон!

Чук с Геком переглянулись. Они гадали, что это. Это в далекой-далекой Москве, под красной звездой, на Спасской башне звонили золотые кремлевские часы. И этот звон – перед Новым годом – сейчас слушали люди и в городах, и в горах, в степях, в тайге, на синем море… И тогда все люди встали, поздравили друг друга с Новым годом и пожелали всем счастья».

А потом была зимняя Москва, торжественная Красная площадь, гумовское мороженое, заснеженный Александровский сад, рубиновые звезды Кремля, новогодний подарок отца – билет на кремлевскую елку! И снова ощущение абсолютного – до горизонта – счастья.

…Степан вздохнул: с чего он сегодня так разволновался? Здоровый мужик, занимающий солидную должность – как-никак мэр города, отец взрослой дочери, а расчувствовался, как мальчишка… Отставить сантименты! – приказал себе Тришкин и потопал на Красную площадь.

Рубиновые кремлевские звезды сияли так же, как во времена его детства. Площадь засыпал снег. Остановившись под курантами Спасской башни, Степан позвонил дочери в Приморск, но Славяна не ответила, отделалась коротким SMS, мол, она сейчас в школе и разговаривать не может. Степан с нежностью (всякий раз, когда он думал о дочери, его переполняла нежность) подумал: как она там? Он вспомнил, как нахмурилась Славяна, когда он сообщил ей о том, что уезжает в Москву, и как она просила его остаться. Он твердо сказал, что должен ехать и, значит, нечего обсуждать; а чтобы смягчить суровый тон, шутливо спросил, что ей привезти из заморских странствий. «Аленький цветочек!» – отозвалась на шутку Славяна, и отец увидел, что в уголках ее темно-зеленых глаз блеснули слезы. Он обнял ее и сказал нарочито строго: ну-ну, будет… Да, вот эту бесконечную нежность к дочери он прятал под маской суровости и сдержанности.

Зачастую (вот как сейчас) наряду с нежностью на него накатывало чувство вины перед дочерью. Степан чувствовал себя виноватым за то, что они с Лизой не смогли сохранить семью. Он знал, как сильно Славяна переживала их развод. Да он и сам переживал… Он любил жену, и Лиза любила его, но потом что-то словно сломалось, и однажды Лиза – сам бы он не решился – сказала, что им лучше расстаться. Он тогда переспросил ее: для кого лучше? Потому что не был уверен, что для Славяны так лучше, но Лиза пожала плечами: для всех. У нее была своя правда, если семьи больше нет, зачем создавать видимость, кому нужна фальшь и притворство? И они развелись. Лиза с головой ушла в любимую журналистику, а он – в свою работу, тем более что вскоре после развода Степану пришлось сменить род деятельности. Ему, владельцу крупной строительной фирмы в Краснодаре, предложили баллотироваться в мэры небольшого областного города, и он, к своему удивлению, согласился. А после того как выиграл выборы и стал мэром, в его жизни уже не оставалось времени ни на что, кроме работы. Ему не удавалось уделять подрастающей дочери столько времени, сколько бы им обоим хотелось, и это рождало у него сильное чувство вины по отношению к Славяне.

«Когда вернусь, надо будет устроить для нее настоящий праздник, – решил Степан, – тем более что скоро Новый год! Организуем что-нибудь этакое… чтобы непременно елка, мандарины, подарки, мешок счастья и чудо!»

Мужчина взглянул на кремлевские куранты – до поезда оставалось еще немного времени. Он окинул площадь прощальным взглядом и отправился «по магазинам» – искать для дочери «аленький цветочек».

* * *

Итак, сестры заключили договор: в следующие три недели – до Нового года они должны продержаться «в шкуре друг друга» (никто из окружающих не должен догадаться о подмене). Узнав о том, что у Татьяны билет на утренний поезд до Краснодара, Ольга попросила его показать. Татьяна протянула ей бумагу.

– Билет на поезд на имя Татьяны Литвиновой?! Ну-ну. История повторяется! – усмехнулась Ольга. – Вот по нему и поеду. Как когда-то… К тому же экзотика – прокачусь в плацкарте!

– Почему же в плацкарте? У меня билет в купе.

– Да ну?! Это же совсем другое дело! Поеду с шиком! – рассмеялась Ольга. – Кстати, давай махнемся паспортами!

– Но это подлог документов, – вяло запротестовала Таня.

Ольга протянула ей свой паспорт:

– Да не бойся, это всего до конца декабря. Потом обратно обменяем. Ну что – мне пора собираться в дорогу.

– А я? – растерялась Татьяна.

– А ты уже на месте, – Ольга обвела рукой гостиную, – располагайся, чувствуй себя как дома.

Татьяна сжалась – как дома в квартире сестры она себя явно не чувствовала. Тем временем Ольга устроила ей экскурсию: кухня, спальня, гардеробная (все вещи в твоем распоряжении), здесь библиотека. Вот компьютер, будем общаться по скайпу… Вопросы есть? Таня развела руками: у нее был только один вопрос. К себе. Как она могла ввязаться в подобную авантюру? Но отступать оказалось поздно.

Разместив сестру на ночлег, Ольга ушла собирать чемодан.

Прощались утром. Растерянная, Татьяна с надеждой смотрела на сестру, может, та скажет, что передумала, потому что их затея похожа на авантюру, и стоит ее…

– Нет, ничего отменять не будем, – улыбнулась Ольга и вынесла в прихожую чемодан. – Такси у подъезда, еду на вокзал. Вещей, как видишь, много брать не стала…

– Если что, бери мои вещи, – сказала Татьяна, – пользуйся.

Ольга с легкой иронией поглядела на сестру, одетую в пижаму с изображением Микки-Мауса:

– Спасибо, думаю, обойдусь. Ну что… Удачи тебе в новой жизни!

* * *

Удачи в новой жизни! Да-а-а, легко сказать…

Ольга уехала на вокзал два часа назад, а Татьяна так и продолжала сидеть в пустой квартире, как изваяние, – тихая, потерянная. Она не понимала, зачем согласилась на безумное предложение сестры…

Поменяться местами! Ну бред ведь, бред! А она вот взяла и согласилась, как будто гипноз какой-то. «Неужели я так страстно хочу изменить свою жизнь, что ради перемен готова согласиться даже на безумную авантюру?! А с другой стороны, – вздохнула Татьяна, – что я теряю?! Что такого я оставила в той жизни, о чем могу пожалеть? Разбитые мечты, отвергнутую любовь?!»

Ей нужно было найти силы, чтобы прожить предстоящие три недели, выдержать это испытание, да хотя бы просто встать и заставить себя что-то делать. Она встала, подошла к окну.

На улице белым-бело от снега. Снег чистый, как белая страница – пиши что хочешь; как этот зимний день – первый день ее новой жизни. Татьяна поняла, что если останется сейчас дома – сойдет с ума от переживаний, и отправилась гулять.

Она прошлась по заснеженным улицам, посмотрела, как дети играют в сквере в снежки, потом пошла на золотой свет куполов храма Христа Спасителя и не меньше часа провела в соборе, дивясь тому, какой он дивно-прекрасный. Затем пешком вдоль набережной дошла до Кремля, прогулялась по Красной площади. Озябнув, она зашла в кофейню и выпила кофе, а когда белый московский день стал отлетать и превращаться в синий вечер, девушка отправилась искать дом Ольги. Найти дом сестры сразу не получилось – пришлось поплутать, Татьяна устала и замерзла.

Блестящая квартира сестры показалась ей чужой и враждебной. У Татьяны было неприятное чувство, что она самозванка и сейчас придет кто-то и попросит ее выйти вон. Однако никто не шел. Таня вернулась на свое место в гостиной, где сидела утром, и так же, как утром, застыла в оцепенении. Сегодня, бродя по городу – одна из многих в гигантской толпе, она чувствовала предельное одиночество (а правильно говорят, что наиболее полно и горше можно ощутить одиночество в мегаполисе); и в квартире Ольги одиночество не отпускало. Ей еще никогда не было так одиноко, как теперь. «Зачем я здесь?» – крутилось в голове грустной мелодией. И даже так: «Зачем я? Зачем все? Из Приморска сбежала, здесь чувствую себя чужой, а где мой настоящий дом?»

За окнами совсем стемнело. На Москву опустился вечер – стылый, синий. За окном по-прежнему шел снег – долгий и какой-то равнодушный. Холодный, московский снег. И слезам Москва, как известно, не верит. Так что нечего плакать, нечего… Татьяна смахнула с глаз предательские слезы.

В абсолютной тишине квартиры трель дверного звонка прозвучала как гром. Татьяна вздрогнула и поспешила в прихожую. Может, это Ольга вернулась?! Сейчас скажет, что все было шуткой и…

– Кто там? – Татьяна посмотрела в дверной глазок.

– Откройте! Соседи! – раздался требовательный мужской голос.

Татьяна отворила дверь. На пороге стоял хмурый мужик. Лицо заросшее, как у абрека, одет без затей: джинсы, линялая майка. Элегантный образ завершал странный парфюм с устойчивым запахом коньяка.

– Здрасьте, – процедил мужик.

На всякий случай Татьяна вежливо поздоровалась – мало ли кто это, может статься, добрый Ольгин знакомый? И точно, оказалось, что знакомый, но не очень добрый, потому что мужик вдруг с апломбом заметил, что недавнее происшествие на парковке было просто хамством с ее стороны. Да! Если не сказать больше!

Татьяна покраснела: извините… Прозвучало виновато, искренне, и тут уже удивился мужик, видать, не ожидал от нее такой покладистости. Он махнул рукой: ладно, прощаю, вообще-то я не за этим пришел. Незнакомец назвался Андреем Ждановым, сказал, что он живет этажом ниже и что давеча на его балкон принесло вот это… Он протянул Татьяне мятый лист бумаги. Татьяна бегло пробежала лист глазами, пытаясь понять, о чем идет речь. Авиабилеты на имя Ольги Искры и Игоря Толубеева…

– Думаю, это уже не понадобится! – вздохнула Татьяна.

– Что не понадобится? – проворчал Жданов. – Не поедете, что ли? А как же ваш Хулуле?

– Мой… что?! – Татьяна осеклась и посмотрела на незнакомца с негодованием: какой убогий, пошлый юмор!

– Ну, все равно возьмите свои билеты, может, еще передумаете сто раз да полетите! – брякнул Жданов.

– Да куда я полечу! – ответила Татьяна дрогнувшим голосом. У нее и так целый день в горле стояли слезы, а сейчас она почувствовала, что больше не может сдерживаться. Усталость, переживания сегодняшнего дня да еще визит этого малоприятного типа, его идиотская шутка!

Увидев ее слезы, Жданов сначала застыл (чего-чего, а женских слез он не любил, он их, можно сказать, ненавидел), а потом возмутился:

– Чего вы ревете?!

– А вам-то что?! – ответно возмутилась Татьяна. – Хочу и реву!

И она захлопнула дверь перед носом хамоватого соседа.

Глава 4

Итак, поезд! А поезд – это такое средство передвижения, на котором Ольга не передвигалась лет семь. Ну ладно, смиряем гордость, вживаемся в образ Тани Литвиновой! Уф! Оля затащила чемодан в пустое купе и удовлетворенно хмыкнула: хорошо, хоть поедет одна – попутчики сейчас были бы некстати! Бо́льшую часть пути она собиралась проспать, выпив снотворное, которое на днях, узнав о бессоннице актрисы, дала домработница Вера. Уповая на чудодейственные Верины таблетки, Ольга сразу переоделась в пижаму: сейчас выпьет «сонное», и всем до свидания! Пока девушка спит – поезд идет!

В дверь купе вдруг постучали. Ольга раздраженно повела плечами: должно быть, ходят по вагону коробейники – предлагают всякие товары, но ей, извините, ничего не надо.

Стук усилился.

– Ничего не надо! – крикнула Ольга.

Ручку задергали.

Ольга приоткрыла дверь:

– Говорю же, ничего не надо!

– Так мне надо! – объявил возникший в проеме купе мужчина. – Добрый день! У меня билет в это купе! Извините, я немного задержался в вагоне-ресторане…

Ольга недовольно поджала губы, ну вот, все-таки придется ехать с попутчиком! Она оглядела незнакомца: лет средних, не высокий – не низкий, не тощий – не толстый, черты лица обычные (как говорится, особых примет в виде исключительных внешних данных, породы или хотя бы интеллекта в глазах – нет), мужик как мужик. Незнакомец уселся на свое место.

Сейчас начнет подкатывать с разных сторон, с раздражением подумала Ольга. Точно! И пяти минут не прошло, как тот действительно начал, спросив, как зовут попутчицу. Ольга в ответ буркнула что-то типа: ольгасанна, но так неразборчиво, что мужчина явно не расслышал, а переспрашивать, судя по всему, постеснялся. Вскоре незнакомец решил сделать еще заход и подкатил к Ольге с коробкой конфет: не желаете ли, сударыня? Оля брезгливо повела плечом: что за фамильярность, дядя?! Это помогло – мужик стушевался и на какое-то время угомонился.

Между тем за окном темнело. Решив, что пора спать, Ольга выпила чудодейственную «сонную» таблетку. По прошествии получаса, поняв, что долгожданный сон не приходит, Оля пригорюнилась: а видимо, мура все эти таблетки?! Она поглядела в окно, за которым проносились леса, деревни, полустанки, и засмотрелась на крупный, прямо-таки кинематографический снег. Леса были заметены снегом, крыши домов прогибались под ним… Красиво!

– Снег! – Ольгин попутчик кивнул в окно.

Ольга бросила на мужика хмурый взгляд – ну, вижу, не слепая. Это все, что вы хотели сказать, или еще последует ценное замечание? Внезапно она почувствовала, что Верина таблетка начинает действовать: по всему телу разливалась тяжесть, веки смежались. Прежде она никогда не пила снотворного, а потому удивилась: что это со мной, прямо плющит с этой таблетки?! Она зевала. В это время ее попутчик со словами: как жарко, однако здесь топят на совесть, вдруг стянул с себя свитер и остался в футболке. И вот тут Ольга остолбенела – руки незнакомца покрывали татуировки. Щедро и густо.

Проследив за ее взглядом, незнакомец смутился:

– Ах, это… ошибки молодости. В юности, на севере, мне их накололи.

«На севере? – вздрогнула Ольга. – Так он сидел? Уголовник?! И с этим уголовником мне придется провести ночь наедине? Да он меня изнасилует, ограбит и убьет. Надо немедленно пойти к проводнице, потребовать перевести меня в другое купе!» Она попыталась встать, но не получилось. Тело было поразительно слабым, а сознание мутилось. Оля откинулась на подушку – у нее больше недоставало сил сопротивляться сну. Последнее, что она запомнила, было то, как «опасный мужик с севера», приговаривая: «Короче, дело к ночи – будем спать!» – наглухо задраил дверь купе.

«Ну, все! Изнасилует, убьет и выкинет мой труп на железнодорожные пути!» – ахнула Ольга и провалилась в сон.

* * *

В известной песне есть слова: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!» Наверное, именно по этой причине оператор Андрей Жданов время от времени «заводил отношения» с представительницами противоположного пола. Однажды он даже был женат на одной прелестной, ветреной актрисе, а в данный период жизни состоял в связи с некой красавицей брюнеткой Соней – девушкой прекрасной во всех отношениях, но обладавшей взрывным темпераментом, прямо-таки взрывным! Причем сначала Жданов считал эту Сонину особенность несомненным достоинством (и у него на то были свои, мужские основания), а затем он стал слегка уставать от Сониного норова (с тобой, Софа, как на вулкане, прямо поджаривает!), и горячий темперамент любовницы стал, скорее, ее недостатком.

В последний месяц они отчаянно ссорились. Соня скандалила по поводу и без, перебила в квартире Жданова всю посуду, потом переключилась на зеркала, подожгла занавеску, облила средством для чистки унитазов парадный костюм Андрея и, наконец, учинив в ждановской квартире тотальный хаос, решила от него уйти. Гордо и навсегда. Она заявила, что с нее хватит: они с Андреем вместе полгода, а он при этом сам по себе. Выстроил между ними демаркационную линию – пограничную стену, через которую никому ни в коем случае нельзя переходить, и охраняет свою территорию, не дай бог, кто покусится на его свободу и независимость! И сколько она ни пыталась приручить этого дикого оператора – ни-че-го не вышло.

В то утро он сообщил ей, что через несколько дней уезжает в очередную командировку – снимать новое гениальное кино! И Соня взорвалась: а для нее нет места в его жизни, и зачем тогда она теряет с ним время?!

…Жданов никак не мог привыкнуть к Сониным истерикам. Вот сейчас что он такого сказал?! Ну сообщил ей, что уезжает на съемки (правда, третьи за последний месяц), ну набычился, когда она стала задавать дурацкие вопросы из разряда «давай, поженимся», да вот, собственно, и все. А бешеная Соня вдруг взвилась, метнула в стену чашку с кофе и заявила, что не хочет его больше видеть.

Она выбежала из квартиры на лестничную площадку и поорала там, потом вернулась в квартиру, чтобы опять сообщить, что она не хочет его видеть, затем сделала новый забег в подъезд, чтобы решительно все узнали, какой Жданов – гад (причем от ее ора срабатывали даже автомобильные сигнализации).

Андрей хмуро наблюдал этот дурной театр. Полгода прожили вместе, а вот не сложилось, нет. Ему опять хотелось сбежать, вот прямо сейчас; взять свою камеру и рвануть на край земли. И когда Соня вернулась, он так и сделал, взял камеру и ушел. Поехал на студию монтировать фильм.

Вернувшись домой вечером, Андрей обнаружил квартиру пустой. Соня вывезла свои вещи и даже прихватила с собой что-то из его мебели и техники (Жданов благородно сделал вид, что ничего не заметил). В опустевшей квартире стояла абсолютная тишина. Что ж, все к лучшему!

– Проживем без баб, да, Хмыряга? – улыбнулся Жданов. Однако Хмыряга на зов хозяина не отозвался.

…Хмырягу, вообще-то, завела Соня. Полгода назад, когда они только начали жить вместе, любовница подкатила к Жданову с оригинальным предложением: «Милый, давай заведем ребенка?!» Жданов в тот момент брился и, услышав Сонины слова, едва не зарезал себя бритвой. Заметив его реакцию (ну что ты так испугался?), она тут же поправилась: ладно-ладно, потренируемся на кошках! Для начала заведем кота?! Не терпевший никакой живности, Жданов замахал руками: пожалуйста, никаких зверей! Как будто она его послушала! На следующий же день Соня приперла кота – серого, нескладного кошачьего подростка и назвала его Мурзиком. А Жданов стал называть кошачьего приблуду – Хмырягой. За год на ждановских харчах кот раздобрел, стал большим и вальяжным. Присутствия Хмыряги в доме Жданов не замечал и жизнью кота не интересовался, однако в этот вечер почему-то о нем вспомнил…

Андрей еще несколько раз позвал кота и понял, что в квартире его нет. Неужели Соня забрала с собой? Жданов не выдержал и позвонил Соне.

– Что нужно? – со стоном ответила девушка. Судя по голосу, она была готова к любым военным действиям.

– Ты забрала кота? – нарочито спокойно спросил Жданов.

– Ты звонишь только за этим? – насквозь разочарованным тоном прошипела она. – Иди ты к черту, Жданов, вместе со своим котом!

– Так брала – нет? – не выдержал Жданов, срываясь на повышенные интонации, но Соня уже отсоединилась.

Впрочем, ему стало ясно, что кота она не забирала. Значит, он где-то здесь… А может, выскочил в подъезд, когда Соня выбегала туда поорать?

Жданов вышел в подъезд и, проклиная все на свете (к черту котов! к черту любовниц!), стал орать «кис-кис». Однако на его «кис-кис» вместо Хмыряги отозвалось другое существо – придурошная актриса с верхнего этажа. Она спустилась к нему на площадку: здрасьте! Жданова аж повело: ну тебе-то что нужно? И как человек прямой, он не сдержался, так и спросил:

– Что вам?

Актриса смутилась.

– Меня просили передать вам ключи… – И она протянула ему связку ключей от его квартиры.

* * *

Пробуждение нельзя было назвать приятным – ломота в висках, сухость в горле. Ольга с трудом разлепила глаза и застонала: «Где я?»

– Вы в поезде! Доброе утро! – раздался мужской голос.

А, этот! «Мужик с севера» сидел за столом и пил чай. Ольга прокрутила в голове события вчерашнего вечера; пленка воспоминаний обрывалась на том фрагменте, когда она «уплыла» в сон, а сосед-уголовник закрыл дверь купе. Дальше – провал. Оля ничего не помнила. Она с подозрением уставилась на мужика: ну, что было этой ночью?! Может, он ею овладел, а она хм… и не заметила? Но попутчик спокойно прихлебывал чай, ничем не выказывая своей вины; он даже доброжелательно поинтересовался, не хочет ли Ольга чая. «Или вот еще булочки, извольте!» Оля брезгливо посмотрела на румяные, присыпанные сахаром булки, лежащие на столе (для тех изящных людей, кто уж совсем махнул на себя рукой), и покачала головой: не хочу. Единственное, что ее сейчас интересовало, – так это события прошлой ночи. Но ведь не станешь спрашивать мужика: у нас с вами что-то было этой ночью?!

В конце концов, понаблюдав за попутчиком, Ольга пришла к выводу, что ничего «такого» не было, уж больно спокойным выглядел ее сосед по купе. Напившись чаю, он принялся искать что-то в своем саквояже и среди прочего извлек из него то ли женскую, то ли детскую сумку в виде таксы. Сумка была исключительно дурацкая – непонятно даже, кто бы такую мог носить. Заметив удивленный Ольгин взгляд, попутчик пояснил, что эту сумку он купил в Москве, в магазине необычных вещей, и везет дочке в подарок на Новый год. Оля сухо кивнула: нормально, может статься, ваш весьма «необычный подарок» дочке и понравится, как знать…

Мужик между тем продолжил выстраивать начатую логическую цепочку – от новогоднего подарка перешел к теме новогодних праздников и спросил Ольгу, любит ли она Новый год.

– Не люблю, – честно призналась Ольга. – Суеты много. Я в новогодние праздники работаю без продыха.

А это, между прочим, была чистая правда – последние пять лет Ольгины новогодние ночи проходили по сценарию, согласованному с ее заказчиками. Новогодняя ночь давно стала для нее утомительной рутиной (отказаться от работы она не могла – ее участие в новогодних корпоративах в качестве «специального приглашенного гостя» щедро оплачивалось). Так что Новый год, как вид праздника, вообще для нее не существовал. Обидно, конечно – ни тебе «оливье» (там же тонна калорий!), ни радости…

Ну, раз новогоднюю тему развить не получилось, попутчик решил попробовать другой вариант – спросил, любит ли Ольга ездить в поезде. Честно говоря, более идиотский вопрос трудно было представить!

– Поезд? Ненавижу, – фыркнула Ольга. – Поезд – это всегда медленно и грязно. Предпочитаю самолеты, исключительно бизнес-класс, а лучше вообще частные.

Незнакомец улыбнулся, словно принял сказанное за шутку, и с доверительной интонацией признался, что ему-то в поездах «не медленно и не грязно», а очень даже хорошо: колеса стучат, за окном версты сменяют друг друга, можно смотреть в окно, можно пить чай, можно разговориться по душам с хорошим собеседником…

Ольга наградила мужика тяжелым, как булыжник, взглядом. Но тому хоть бы хны, знай, заливается соловьем. «А я люблю поезда с самого детства… Знаете, меня как-то в детстве отец повез в Москву – на кремлевскую елку. И вот мы ехали в вагоне, а он, представляете, читал мне «Чука и Гека», и это было так здорово! Поезд, гайдаровская повесть, ощущение скорого Нового года – сплошное счастье!»

«Ой, ну нет, смех, да и только! Надеюсь, он не станет сейчас рассказывать про все свое детство, – усмехнулась Ольга, – тем более что, судя по намечающейся у дядьки лысине, оно давно прошло. К черту Гека, к черту Чука, к черту чужие душевные излияния. Товарищ, небось, уже прикинул, как мы сейчас разговоримся по душам и к концу пути прямо уже не сможем друг без друга жить. А потом выйдем из поезда в пункте назначения и пойдем вместе рука об руку. Тьфу, сюжет, затертый до дыр, но можно повторить на бис для какой-нибудь мелодраматической киношки. Только у нас тут не кино, – Оля строго посмотрела на мужика, – ясно вам? У нас тут поезд, и давайте без этих ваших подкатываний?!» Мужик поймал ее взгляд, смутился и как-то заерзал. «Все – угомонился, ни Чука, ни Гека больше не приплетал. Так-то лучше», – удовлетворенно хмыкнула девушка.

Когда до пункта назначения оставалось не так много, Ольга почувствовала неодолимый голод; есть хотелось страшно (а она, как назло, ничего съестного с собой не взяла). Присмотревшись к таким вредным, но соблазнительным булкам, лежащим на столике, Оля пожалела о том, что давеча от них отказалась. Если бы мужик сейчас ей их предложил – она бы, пожалуй, э… согласилась. Но нет, он больше не предлагал, сидел, уткнувшись в планшет, и что-то читал. Потом ему позвонили на мобильный телефон, и попутчик вышел в коридор. Тогда Ольга не выдержала, схватила булку и быстро съела (ну а что – он давеча сам предлагал!). Вернувшись в купе, попутчик явно зафиксировал отсутствие булки, но решил состроить джентльмена, сделал вид, что ничего не заметил. Ага.

На подъезде к Краснодару мужчина предпринял последнюю попытку «наладить контакт с представителем другой цивилизации» – спросил Ольгу, куда она едет да к кому. Но контакта и на этот раз не получилось – они действительно были представителями разных планет. И вот чтобы незнакомец это окончательно себе уяснил, Ольга посмотрела на него так (она это умела!), что он сначала побледнел, потом покраснел (или в обратной последовательности?), и… таки уяснил. Оставшуюся дорогу он ее больше не беспокоил.

Когда приехали в Краснодар, попутчик помог Ольге вынести ее чемодан из вагона и поставил его на перрон.

– Спасибо, – буркнула Оля.

– Пожалуйста, – улыбнулся попутчик и вдруг добавил: – Сердитая вы какая… Словно кактус проглотили, и он у вас в горле застрял.

Ольга подбоченилась: а вот хамить не надо, и с презрением отвернулась: прощайте-прощайте! Увидев вдалеке носильщика, она кинулась за ним (не тащить же чемодан самой!), однако догнать не получилось – носильщик нырнул в какой-то вокзальный переход и скрылся из виду. Ольга, недовольно ворча, вернулась на перрон, к тому месту, где пять минут назад оставила чемодан. И вот надо же – она отлучилась на пять минут, но этого времени, осподяяяя, хватило, чтобы чемодан умыкнули. Оля растерянно смотрела на пустой перрон, на котором – невозможно поверить – никакого чемодана не было! Украли, батюшки, украли! Внезапно Ольгу словно озарило: да это уголовник – сосед по купе и украл! Она забегала, не зная, что предпринять, а потом увидела вдали перрона своего попутчика, который в сопровождении каких-то парней шел к зданию вокзала. Ольга ринулась за ним и закричала: «А ну, стой!»

Попутчик услышал вопль, остановился. Запыхавшаяся Ольга подлетела к нему:

– Чемодан! Мой чемодан!

Мужчина уставился на нее – в глазах безмерное удивление. Сопровождавшие его парни насторожились.

– Что ваш чемодан? – не слишком любезно уточнил попутчик.

Ольга запнулась, а действительно, что ее чемодан? Мужик, судя по всему, чемодана не брал, зря она на него подумала, не похож он на чемоданного воришку, даром что на севере ошивался с непонятной целью. Она с вызовом сообщила ему, что такие дела – у нее украли чемодан!

– Сочувствую, – пожал плечами мужик, – вон там – в здании вокзала есть отдел полиции, советую обратиться… – и, махнув рукой своим спутникам, он пошел прочь.

Вскоре раздраженная Ольга увидела, как на стоянке у вокзала ее недавний попутчик с приятелями сел в здоровенный джип и уехал. А она поплелась искать такси до Приморска. Обращаться в полицию Ольга, разумеется, не стала: ну как выяснится, что она путешествует по паспорту сестры?! Главное, что деньги и телефон остались при ней – в маленькой сумочке. А без шмоток вполне можно обойтись! – утешала она себя по дороге в Приморск.

* * *

Татьяна растерянно смотрела на своего неприветливого соседа. Он же взирал на нее просто как на идиотку. Впрочем, Таня и сама сознавала, что ее миссия с передачей ключей действительно выглядит по-идиотски (хотя в парламентеры она не напрашивалась).

А дело было так… Утром, прибираясь в квартире (Ольга отпустила домработницу в отпуск специально, чтобы присутствие чужого человека в доме не смущало Татьяну), Таня нашла в прихожей пухлую папку с распечатанными листами. На обложке было написано, что это сценарий художественного фильма «Просто была зима» сценариста Семена Ковальчука. Татьяна пролистала первые листы и решила прочесть все целиком. Она читала сценарий, когда услышала в подъезде дикий женский крик. Не выдержав (может, там кого-то убивают?!), девушка выскочила из квартиры и спустилась на этаж ниже, откуда раздавались крики. На лестничной площадке металась брюнетка лет тридцати, которая то рыдала, то осыпала кого-то проклятиями.

– Что случилось? – испуганно воскликнула Татьяна.

– Вся жизнь полетела псу под хвост! – проорала брюнетка, патетически заламывая руки. – Это все Жданов, гад!

Татьяна растерялась, незнакомая женщина явно была не в себе и спросила:

– Может, вам чем-то помочь?

Брюнетка издала такой хриплый рык, что Татьяна невольно попятилась.

– Да, помогите! Передайте этому козлу Жданову, чтобы он катился ко всем чертям! Скажите, что Соня его проклинает и хочет забыть его, как кошмарный сон! И вот отдайте ему ключи от его поганой квартиры! – Брюнетка протянула Татьяне связку ключей.

– Ой, – перепугалась Таня, которой никак не хотелось быть парламентером, – вы, Соня, пожалуйста, разбирайтесь без меня. Передайте ему ключи сами…

– Разбираться? Еще чего! – расхохоталась Соня. – Выброшу эту дрянь, и все дела! – Она размахнулась и швырнула ключи в лестничный пролет. Затем на глазах у ошеломленной свидетельницы нервная барышня пнула ждановскую дверь и ушла.

Татьяна вздохнула и поплелась вниз – искать эту злополучную связку ключей. Вот так и получилось, что ей пришлось передавать хмурому соседу ключи от его квартиры.

– Я не понял, – нахмурился Жданов, – откуда у вас ключи от моей квартиры?! – Он уставился на Татьяну так, словно она их украла.

Ей пришлось рассказывать ему про разыгравшуюся в его отсутствие драму. «Некая красивая брюнетка, представившаяся Соней, давеча на вас очень гневалась… Потом она ушла, хлопнув дверью (яркие подробности про то, что брюнетка пинала дверь и осыпала Жданова проклятиями, Татьяна вынесла за скобки – человеку и так неприятно, зачем усугублять?).

Выслушав Татьяну, Жданов усмехнулся:

– Неужели это все?

Татьяна замялась:

– Ну, еще она просила сказать, чтобы вы… катились ко всем чертям!

– Понятно! – рявкнул Жданов. Он ринулся к себе в квартиру и захлопнул дверь у Тани перед носом.

«Какой все-таки неприятный тип, – подумала Татьяна, – неудивительно, что его подружка от него сбежала. И он вообще когда-нибудь бреется?!»

Она вернулась домой, заварила чай и продолжила читать сценарий. Татьяна все больше вовлекалась в историю, переживая за главного героя. Вот уже вызревал драматический третий акт, девушка лихорадочно читала: чем же все закончится? «Но судьба приходит к человеку в разном обличье». – Она нетерпеливо перевернула страницу, и тут раздался дверной звонок. Пришлось отложить сценарий и идти открывать. «Ой, нет!» – испугалась Татьяна, увидев в дверной глазок своего неприятного соседа. Но как человек вежливый, она, конечно, открыла.

– Слушайте, такое дело – у вас нет моего кота? – спросил Жданов с порога.

– Кота?! – изумилась Таня. – Нет, котов не держим…

Жданов махнул рукой:

– Ну, я думал, может, на всякий случай забежал. Ладно, забудьте!

Татьяна пожала плечами и закрыла дверь. Странный тип, очень странный, может статься, он придумал этого кота, просто как предлог, чтобы прийти. А зачем он приходил на самом деле? – испугалась Татьяна. Она вспомнила небритую физиономию Жданова, его недобрые глаза стального цвета и невольно поежилась. Точно, кота он просто выдумал!

Девушка вернулась на кухню, налила себе еще чая и прочла сценарий до конца. Татьяну переполняли мысли и чувства – история ее потрясла. Таня решила непременно расспросить Ольгу об этом сценарии: кто автор, когда планируют съемки фильма…

Между тем было уже за полночь. Решив лечь спать, Татьяна открыла в спальне дверцу шкафа, потянулась за пижамой и… уткнулась рукой во что-то мягкое. От неожиданности она закричала что есть мочи. На полке, среди одежды, развалился кот. Толстый. В полоску.

Глаза перепуганные: чего ты так орешь, женщина? «Наверное, он забежал в приоткрытую дверь квартиры, когда я разговаривала с любовницей Жданова на площадке», – подумала Татьяна. Что, однако, с ним делать? Возвращать хозяину? Ох, как же ей не хотелось сейчас идти к этому отвратительному типу, тем более что на дворе глухая ночь! Но делать нечего.

Таня подхватила кота и пошла к соседу. Жданов долго не подавал признаков жизни, наконец раздались какие-то шорохи, и он спросил из-за двери:

– Чего вам?

– А вы всегда разговариваете, не открывая двери? – разозлилась Татьяна.

Сосед открыл. Судя по его помятой физиономии и устойчивому коньячному запаху, в этот поздний час мужчина был занят важным делом – пил.

Татьяна решила сразу приступить к сути дела и протянула Жданову кота:

– Вот ваше животное!

– Вы же говорили, что у вас нет моего кота? – удивился сосед, не спеша забрать питомца из Татьяниных рук.

– Ну вот завелся, случайно забежал, я и не знала. – Таня опустила кота на пол и подтолкнула к порогу ждановской квартиры. – Иди, киса… Как его, кстати, зовут?

– Хмыряга, – серьезно ответил Жданов.

Татьяна попятилась к лестнице, испытывая сильное желание прекратить это общение. Но тут сосед сказал, как бы даже не девушке, а вообще – в пустоту:

– Хорошо, что кот нашелся. Только у меня пожрать для него ничего нет.

Татьяна опешила, но из вежливости уточнила:

– Совсем ничего?

Мужчина невозмутимо пожал плечами:

– Ну… только коньяк.

Татьяна укоризненно покачала головой: не слышала, чтобы котов кормили коньяком. Она ушла к себе, но через десять минут снова позвонила Жданову в дверь. На этот раз он открыл быстро, словно ждал ее под дверью. Таня вручила ему кастрюльку и пакет с продуктами:

– Вот молоко для кота, индейка под сыром, а это… вам, пирог с капустой.

Жданов, усмехнувшись, взял продукты:

– А что, все известные артистки такие добрые?

– Не знаю, – вздохнула Татьяна и пошла к себе, надеясь, что больше она этого алкаша никогда не увидит.

Глава 5

Подумать только – в квартире ее детства почти ничего не изменилось! Нет, конечно, мелкие изменения видны: кое-что из мебели заменили, обои другие, но в целом… Ох, в целом, – Ольга вздохнула, – люди остались в той жизни, в том веке! На подоконнике мамины фиалки, и господи, бабушкин ковер с оленем так и висит на стене. А в комнате, где Ольга жила вдвоем с бабушкой, везде ее фотографии в рамочках: маленькая Оля, Оля – школьница, Оля в белом платье на выпускном вечере. Выходит, Татьяна не стала убирать фотографии сестры; да и вещи оставила как есть: на полках Ольгины любимые игрушки, книги… «Благородно, – усмехнулась Ольга. – В этом музее памяти все осталось неизменным». А потом она отчего-то расплакалась и заворчала: «Ну вот, до слез довели своим благородством!»

Неприкаянная, она ходила по пустой квартире, словно попав на очную ставку с собственным прошлым. Потом Ольга села «под оленем» и пригорюнилась. Вот зачем она сюда приперлась? Что собиралась доказать? И кому: старшей сестре или себе? Может, она действительно хотела отмотать пленку и вернуться в тот день, чтобы понять что-то важное? «Ладно, раз уж я здесь – надо как-то обживаться, не буду же я три недели сидеть под этим древним оленем и лить слезы… Не-а – не дождетесь!» Она подошла к окну и увидела золото куполов часовни, очевидно построенной рядом с домом совсем недавно. «Что ж, поглядим, какие еще перемены произошли за время моего отсутствия!» – улыбнулась Ольга и отправилась гулять по городу своего детства.

Первым делом она пошла на «золотой свет» куполов. Часовня хоть и оказалась небольшой, зато являлась красивой и гармоничной. Оля зашла внутрь, посидела в тишине, поставила свечи. Уходя, она прочла, что часовня в память погибших моряков города Приморска была построена год назад на благотворительные средства.

Ольга прошлась по центру города, отметив, что в Приморске мало что изменилось. Удивительно, но город остался прежним, будто время здесь остановилось; ну разве что появилось несколько современных супермаркетов, а так та же тишина и сонливость провинции. Но все-таки это был не обычный провинциальный городок, а город у моря! И это, конечно, все меняло!

Море… Ольга стояла на берегу и жадно втягивала соленый, до боли знакомый запах моря (запах детства!). Штормило, волны с ревом разбивались о берег. В своей московской жизни Оля здорово скучала по морю и при любой возможности старалась выбраться к морю. Ей довелось побывать на разных морях, она, смеясь, говорила, что собрала всю коллекцию морей: Средиземное, Красное, Адриатическое, Карибское и далее по географическому атласу мира, но родное Черное осталось первой и главной любовью в ее жизни.

В детстве Оля любила прибегать на берег моря в шторм и кричать, перекрикивая рев волн. Кричала до изнеможения, до хрипоты, а потом всегда чувствовала облегчение, словно выплеснула из себя все обиды и боль. Обиды и боль… Ольга, как когда-то много лет назад, набрала в грудь побольше воздуха и… А кричать она умела, как соловей-разбойник свистеть – камни заходили ходуном. Она даже перепугала какую-то девчонку (на вид лет двенадцать, круглые очки, как у Поттера, дурацкая шапка), которая, очевидно, сочла ее за сумасшедшую. Ольге еле удалось от очкастой девчонки отделаться – иди, милая, иди…

Когда девчонка ушла, Ольга села на камушек и заплакала. Потому что это было то самое море, в котором маленькая Оля запускала кораблики, в котором она плавала, на берегах которого встречала рассветы-закаты; и вот столько лет прошло, и нет уже той Оли, а море есть. И будет всегда.

Она вернулась домой замерзшая и усталая. «Для первого дня впечатлений хватит! Горячий душ и здоровый сон приведут девушку в порядок». Ей еще нужно было найти какую-то одежду, потому что все вещи остались в украденном чемодане. Вспомнив, что Татьяна любезно предложила ей в случае чего пользоваться ее вещами, Ольга распахнула Танин шкаф. Итак, чем можно поживиться? Увы, картина оказалась неутешительная. Господи! – ахнула Ольга, – ну кто сказал Татьяне, что человеку, женщине, можно носить такие штаны! А эта пижама с Микки-Маусом ужасна, просто ужасна! Женщина в такой пижаме вообще не смеет на что-то надеяться! А плюшевый халат пятьдесят второго размера?! Интересно сколько на него пошло чебурашек?! Но привередничать было бессмысленно, и модной столичной штучке Ольге Искре, предпочитавшей одежду известных брендов, пришлось – ничего не поделаешь – облачиться в пижаму сестры и отправиться спать в компании Микки-Мауса.

* * *

Славяна вырезала из бумаги снежных ангелов и бросала изрезанные листы под стол, где похрапывал Цыганок. У нее уже вышел целый отряд – прекрасное войско. К Новому году Славяна хотела развесить ангелов по всему дому.

До ее любимого праздника оставалось совсем мало времени, однако радости по этому поводу Славяна не испытывала. Несколько дней назад, перед отъездом отца в командировку, она спросила его: как будем встречать Новый год? Отец замялся: «Ну ты, наверное, будешь с мамой?» – и закрыл тему. А мама… А мама на вопрос про Новый год пожала плечами: еще не думала об этом, потом решим… И оба родителя уехали – отец в Москву, мать – в Краснодар, оставив дочь на попечение домработницы Люси. Так что всем оказалось не до Нового года, и, похоже, праздник отменяется…

В комнату заглянула большая, грузная Люся (Славяна с отцом втихаря звали ее «пароходом», мол, она такая огромная, как пароход) и пригласила девочку ужинать. С Люсей Славяна жила «душа в душу», Люся – добрая, с ней можно поговорить на самые разные темы.

…Славяна уплетала Люсины горячие оладьи с земляничным вареньем и слушала рассказы дом-работницы об ее дочери Любе. Это прямо сериал какой-то «про Люсину дочь», бразильская мелодрама. В первой серии Люсина дочь, мечтающая стать певицей, уезжает из Приморска в Москву за счастьем, во второй у нее там, в Москве, что-то идет не так, и дальше – вплоть до сегодняшней серии – описание ее столичных приключений и мытарств (а Москва слезам, ой, не верит!). Все, что поняла Славяна про Люсину дочь, – так это то, что та – непутевая и что в Москве ей не везет, а возвращаться в Приморск она не хочет. «Я Любу пять лет не видела! Хоть бы на пару дней домой приехала!» – заплакала Люся. Все рассказы домработницы заканчивались этой трагической нотой, потому что дочь была главным смыслом Люсиной жизни, и Люся, конечно, отчаянно по своей Любе скучала.

Славяна вздохнула, отодвигая тарелку с оладушками: вот если бы ее так любили родители!

Совсем несчастная, Люся хлюпала носом. Славяна не выдержала и обняла женщину. Девочке было жалко Люсю, потому что она на своей шкуре знала, что такое одиночество.

…Утром Люся разбудила ее: пора вставать, опоздаешь в школу! Славяна со стоном сползла с кровати и поплелась умываться. На сегодня школа в ее планы не входила. Еще вчера она решила устроить себе «выходной» (ну а что? родители уехали, она – свободный человек, и почему бы свободному человеку не распорядиться свободой по своему усмотрению?). Правда, ей не хотелось огорчать Люсю… «Значит, придется уйти из дома, сделать вид, что я иду в школу…»

В начале девятого Славяна помахала на прощание домработнице и вышла из дома со школьным рюкзаком в руках. Здравствуй, свобода!

Дождавшись открытия кинотеатра, она пошла на утренний сеанс первого попавшегося фильма и попала на шедевр отечественного производителя про нашествие инопланетян. В сущности, ей было все равно, что смотреть – ведро попкорна могло примирить ее с любым фильмом, даже с какой-нибудь приторной романтической комедией, которые девочка, вообще-то, терпеть не могла. Сюжет данного фильма был, конечно, незатейливым: на землю высадились инопланетяне, мир в опасности и человечество срочно нужно спасать. За человечество сражались бравый дядька – грудь колесом, и суперженщина – невероятно харизматичная брюнетка в обтягивающем кожаном костюме, обладавшая прекрасной физической формой (она лихо бегала, стреляла, высекала огонь взглядом и силой мысли, управляла вертолетом – словом, могла решительно все). В финале, разумеется, человечество было спасено. Суперженщина победила всех инопланетян и обрела личное женское счастье с дядькой – грудь-колесом.

Славяна выбросила пустое ведро из-под попкорна и подумала, что неплохо, наверное, быть такой непрошибаемой супертеткой: никаких тебе ни проблем, ни комплексов!

Из кинотеатра она пошла к морю. Девочка любила гулять по берегу в любую погоду, но больше всего ей нравилось бывать на море в шторм. Когда волны со звериным ревом накатывали на берег, можно было поорать от души, не боясь, что тебя кто-нибудь услышит. А поорать что есть мочи Славяне иногда хотелось просто до жути. Ну а что? В человеке скапливаются всякие негативные эмоции (достали своими дворниками, нотациями, ненавистным французским!), а поорешь – и выплеснешь обиды и отрицательную энергию. Вот в шторм Славяна приходила на берег и орала, как резаная, благо все равно никто не услышит. А море такое большое, что может вобрать в себя любые обиды, слезы и – успокоить.

Славяна вдохнула в грудь побольше воздуха, но вместо того, чтобы закричать, замерла, потому что неожиданно откуда-то сбоку от нее раздался чей-то истошный вопль. Славяна похолодела от страха, кричали рядом, за теми камнями. Конечно, соблазн дать деру был велик (мало ли что там происходит, может статься, людей режут), но и бросить кого-то в беде, ой, нехорошо… Поколебавшись пару секунд, девочка пошла на звук. Выглянув из-за камней, Славяна увидела блондинку в светлой дубленке. Женщина стояла на берегу и кричала, нет, вопила, как безумная. Славяна окончательно растерялась: чокнутая, или человеку так плохо?

– Женщина, вам плохо? – спросила Славяна, стараясь перекричать голосистую блондинку.

Блондинка резко перестала орать и недовольно посмотрела на Славяну:

– Тебе чего, девочка?

Ответить было нечего, поэтому она выдавила первое, что пришло в голову:

– У вас все в порядке?

Блондинка задумалась и по итогам размышлений грустно призналась, что нет. Потому и кричит, догадалась Славяна, выходит, не у меня одной проблемы и привычка поорать…

Девочка постояла, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать. Уйти просто так было невежливо, и она робко спросила:

– Ну, я пойду?

Блондинка закивала: конечно, иди! И Славяна пошла себе восвояси.

По дороге в город она пыталась вспомнить, где и когда прежде видела эту блондинку (ее лицо показалось странно знакомым), однако припомнить так и не смогла.

Следующим пунктом в программе ее «выходного дня» было «попить кофе». В последнее время, если у нее заводились деньги, Славяна шла в кофейню и заказывала двойной капучино. Она любила кофе, но мать не разрешала ей его пить, говоря, что кофе детям вреден; мать и отцу запретила поить Славяну кофе, и Люсе не разрешала. Теперь отец делал Славяне какао, как какому-то малышу, Люся предлагала ей по утрам противный цикорий, и кофе Славяна могла выпить только в кофейне.

Она заказала себе двойной капучино – обалдеть с какой вкусной молочной пенкой – и, достав из школьного рюкзачка планшет, принялась рассматривать подборку фотографий «самых странных домов в мире». Для будущего архитектора Славяны Тришкиной это занятие было поинтереснее просмотра фильма о противостоянии суперженщины и пришельцев. Девочка завороженно рассматривала свидетельства безграничной человеческой фантазии; каких только домов нет на свете: дом-рояль, дом-камень, дом-чайник, кривой дом в Польше, перевернутый дом и здание-корзина в Америке, ломаный дом в Чили, японский дом-клубника, кубические дома в Нидерландах, танцующие здания в Праге, здание, напоминающее стиральную машину в Мексике, и даже дом-ботинок! Вот бы такой забабахать в Приморске на улице Ленина! А этот сюрреалистичный дом девочка видела в Барселоне прошлым летом, когда они с отцом вдвоем ездили в Испанию. Именно тогда она сказала отцу, что хочет быть архитектором. Теперь у нее с отцом договоренность – вот она вырастет, станет архитектором и построит в Приморске такие дома, что закачаешься! В форме звезды, например, или в форме торта. Кстати, ей, как будущему архитектору, нравится дом, в котором живет ее отец. Отцовский дом чем-то напоминает корабль: красивый, просторный, в нем много воздуха и света. Славяна так любила бывать у отца еще и потому, что ей хорошо в его доме, где есть камин, большая зимняя веранда, там в любой комнате слышно, как шумит море. Девочка не понимала, почему в свое время, когда отец предлагал матери отдать этот дом ей, та отказалась и предпочла квартиру в многоквартирном типовом доме. А к типовым домам будущий архитектор Славяна, понятное дело, относилась пренебрежительно: ничего интересного!

Она отложила планшет, доела пирожное и от скуки принялась рассматривать посетителей кофейни. Правда, в зале в этот час было безлюдно, лишь за соседним столиком дядька в старомодном черном пальто что-то вдохновенно писал в тетрадь. Славяна пригляделась к незнакомцу: какой-то он был странный, словно нездешний, выглядел несовременно и занимался несовременным занятием (вот кто сейчас, в эпоху гаджетов, пишет ручкой?! в тетрадь?!); а потом у него было такое странное выражение лица… ну словно он о чем-то мечтал или видел в эту минуту нечто необычное… «Не иначе стихи кропает, – с иронией подумала Славяна. – Чудак. Кто теперь пишет стихи? Разве что чудаки…»

По правде сказать, она и сама была чудачкой, тоже пыталась записать стихи (не писать, а именно записать). Стихи – строчками часто приходили к Славяне во сне, причем она знала, что стихи – хорошие, но когда просыпалась, не могла их вспомнить. Много раз девочка пыталась поймать их во сне, как рыбак ловит удочкой рыбу, но не получалось, проснувшись, она ничего не помнила. Жаль…

Странный дядька допил кофе и ушел. Славяна проводила его взглядом (какой он высокий, взлохмаченный и все-таки очень нелепый!) и вдруг вскрикнула: незнакомец забыл свою тетрадь! Девочка схватила тетрадь и бросилась за незнакомцем, но когда она выскочила на улицу, того уже и след простыл. Вернувшись в кофейню, Славяна задумалась: что делать с этой находкой? Передать официантке? Но вдруг работники кофейни просто выкинут тетрадь, сочтя, что не велика ценность?! И Славяна решила забрать ее с собой.

Вечером, дома, Славяна открыла тетрадь незнакомца; для своей проснувшейся совести – нехорошо читать чужие записи! – она придумала оправдание, что для того, чтобы найти владельца тетради, ей нужно ознакомиться с ее содержимым, а значит… можно читать!

Трудно было представить что-то более странное, чем эти записки: на страницах соседствовали нелепые «белые» стихи и изображения какого-то древнего города, но главное… вот это ее особенно заинтересовало! На разных страницах, в разных масштабах и проекциях от руки была нарисована то ли карта, то ли некий план. «Что это за карта такая?» – гадала Славяна, рассматривая чертеж со всех сторон. Однако смотри, не смотри (даже лупа не помогла), понять, что означает крест в центре карты, она так и не смогла.

Славяна захотела во что бы то ни стало найти этого странного дядьку.

* * *

В первый же день Ольга решила, что ее план на ближайшую неделю состоит из трех пунктов. Пункт первый: ничего не делать. Пункт второй: категорически ничего не делать. Пункт третий – смотри предыдущие два пункта. «Ничего не делать» подразумевало: спать, сколько хочу, есть, сколько хочу (в Ольгином случае еще и что хочу), и полный релакс на диване (книги и диски с фильмами позаимствуем у Татьяны).

Однако все с самого начала пошло не так… На следующий день после ее приезда в Приморск будильник зазвонил подозрительно рано. Оля чертыхнулась и протянула руку, чтобы его выключить, но будильника под рукой не оказалось. А потом выяснилось, что он вообще ни при чем, звонили в дверь. Притом все более настойчиво. Раздраженная, Ольга поплелась в прихожую и открыла дверь с гневным возгласом: в чем дело?!

На пороге стояла взволнованная женщина с ребенком – пухлым мальчиком лет пяти.

– Таня, ну что же вы, – укоризненно заметила женщина, – я на работу опаздываю.

Без всяких объяснений она впихнула ребенка в Ольгину прихожую и уже развернулась, чтобы уйти, но тут Ольга опомнилась:

– Подождите, это… что?

– Не что, а кто, – обиженно забубнил пухлый мальчик, – я – Сева.

– Таня, мы же договаривались, что вы посидите с Севой эту неделю?! – удивилась незнакомка. – Не надо волноваться – в шесть я его заберу.

Женщина ушла, а Ольга осталась. С Севой. Сказать, что она была недовольна – значит, ничего не сказать. Ну давайте еще кого-нибудь сюда притащите! И только она это подумала, как в дверь снова позвонили. История повторялась. На пороге, как и в прошлый раз, стояла женщина с ребенком. Только на сей раз это была девочка – Ксюша. Мама Ксюши всучила свое чадо растерянной Ольге и ретировалась. А потом еще была мама Юры.

– Вот ведь… – непедагогично выругалась Ольга. – Сколько вас всего?

Девочка Ксюша доброжелательно объяснила, что всего их – если тетя Таня забыла – трое. Впрочем, Ольге казалось, что в ее квартиру ворвалось штук тридцать отъявленных головорезов, которые вопили, бегали по дивану, – одним словом, создавали хаос. Тотальный и беспощадный. Спасаясь от хаоса, Оля набрала телефонный номер сестры. «Да, дети, – виновато ответила Татьяна, – я как раз хотела тебе звонить – предупредить, что иногда я сижу с детьми. Знаешь, этакий детский сад на дому… Эта неделя как раз рабочая. Понимаешь, у нас в городе проблемы с детским садом – мест на всех не хватает, поэтому многие родители вынуждены оставлять детей с нянями…» Ну что – делать нечего. – Ольга махнула рукой. – Какие претензии она может предъявить Тане? В конце концов, идея с обменом была не Танина. Придется терпеть!

В дверь позвонили. «Очередного подкидыша притащили», – подумала Ольга. Но на сей раз на пороге возникла старушка – седая, сухонькая, в старомодном пенсне и цветастом халате. У ног бабули притулилась собака – крупная, кудлатая дворняга (такая шерстяная, что было непонятно, где у нее перед, а где, простите, зад). Бабулька поздоровалась и зачем-то сказала Ольге, что ее пес Дружок давно хочет гулять. Девушка пожала плечами: ну хочет – пусть гуляет.

– Но он терпит! – укоризненно заметила бабуля.

Ольга хотела было ответить, что это – его собачье дело, однако через минуту до нее дошло, что выгуливать собаку предлагается ей. И в этот момент на телефон пришло смс-сообщение от Татьяны, в котором та любезно сообщила, что по утрам и вечерам она выгуливает собачку Веры Васильевны из соседской квартиры номер…

Ольга хмуро смотрела на старушку и ее страшноватого питомца.

– Я понимаю, Танечка, вам, возможно, э… наскучили эти прогулки, – вздохнула старушка, – но что же делать?! Я, как вы знаете, из дома не выхожу… И к тому же Дружок привык к вам…

Ну не могла же она отказать старушке?! Сами подумайте! Ольга обреченно взяла поводок в руки. Они с Дружком уже спускались по лестнице, когда старушка крикнула:

– Совок! Вы забыли совок, Танечка, и мешочек!

Ольга заскрипела зубами.

На улице Дружок сразу взял резкий старт, он даже не старался координировать свои движения с Ольгиными…

– Абсолютно невоспитанное животное! – решила Оля.

Но Дружку, похоже, было все равно, какого она о нем мнения, он невозмутимо носился по двору. Приходилось бежать за собакой: утренний фитнес, да и только! После десятиминутной пробежки, когда взмыленная Ольга уже поволокла Дружка домой – все, пора, мой друг, – в метре от них серой молнией, только ее и видели, промелькнула кошка, и Дружок, как подорванный, во весь опор рванул за нею. Оля, не ожидавшая такого поворота событий, закричала: «Сто-о-о-ой, сволочь…» Но какое там! Сволочь и не подумала остановиться. Дружок тащил Ольгу за собой, как на буксире. Она отчаянно балансировала в своих модных сапогах на шпильках, но в итоге все-таки не удержалась и со всей дури плюхнулась в грязную лужу.

– Ой! – с ужасом сказал маленький мальчик, проходивший мимо. Да, зрелище явно не для слабонервных! Ольга поднялась, ее светлая дубленка была вся перемазана грязью. – Ой-ой! – Мальчик, глядя на Ольгу, схватился за голову, а Дружок завыл.

Принимая Дружка, его хозяйка поблагодарила Олю и, присмотревшись к ней, ласково улыбаясь, сказала:

– Вы где-то запачкались, Танечка!

– Угу, – буркнула Ольга.

Вернувшись к себе, Оля с ужасом увидела, что за время ее отсутствия хаос распространился на всю квартиру, но главное, она не досчиталась одного из своих воспитанников – рыжего, тощего Юру. Поняв, что Юры нет, Ольга забегала по квартире, глупо крича:

– Мальчик, мальчик, как там тебя…

– Юра, – подсказала ей Ксюша.

– Юра, а ну, хватит дурака валять! Выходи! – потребовала Ольга.

– А он уже вышел! – весело сообщил Сева.

– Куда? – Ольга схватилась за сердце.

– В окно! – хихикнул злой мальчик.

Наконец Юра обнаружился под старым комодом. Как этот паршивец смог забраться в узкую щель, осталось для Ольги загадкой.

– Я живот втянул, – пояснил Юра.

Ольга поняла, что еще нескольких дней с такими подопечными она не выдержит – чокнется или наложит на себя руки. Когда вечером за детьми пришли их родители, Оля объявила, что в следующие дни, извините сердечно, она будет занята, а потому сидеть с детишками никак не сможет.

– Но что же делать? – испугалась Севина мать. – Я не могу остаться дома с ребенком, мне надо ходить на работу, иначе меня уволят.

Увидев, что мать Севы заплакала (вместе с ней тоненько завыл и Сева, затем в хор включились Ксюша и шустрый Юра), Ольга смутилась и уже не так уверенно повторила, что нет – никак не сможет, очень жаль, очень жаль. «А потом есть же всякие детские сады, где можно оставить детей?! Почему бы вам не отправить ребенка в детский сад?» Севина мать перестала плакать и сказала, что они бы с удовольствием отдали детей в детский сад, но проблема в том, что детский сад в городе всего один и мест в нем не хватает. Мама Ксюши печально закивала головой: да-да, все так.

– Так надо открыть еще один детский сад или два, – пожала плечами Ольга. – В чем же дело?

Мама Севы поджала губы:

– А то вы не знаете! Разве «властям» есть до нас дело?! Старый мэр вообще для народа палец о палец не ударил, а нового только месяц назад избрали, видать, у него пока руки не дошли.

– Ага, – усмехнулась Ольга, – новый мэр, значит? Ну так надо донести до него информацию о городских проблемах, пусть устраняет!

– Да хорошо бы! Вот бы на прием к нему сходить! – вздохнула мама Севы.

– Чего ж не идете? – не поняла Ольга.

Мама Севы пожала плечами:

– Так нет инициативного человека.

Ольга хмыкнула:

– Понятно. Россия! Ждем, пока само рассосется. Ладно, я с утра схожу на прием к этому вашему новому мэру, но вы мне тогда завтра детей не приводите.

Матери с готовностью кивнули.

…На следующий день Ольга засобиралась в мэрию. Понимая, что надо бы произвести на здешнее начальство «благоприятное впечатление», она придирчиво отнеслась к выбору одежды. Надо сказать, что выбор оказался мучительным, поскольку из ее собственных вещей у нее была только дубленка (ну то есть вчера была, а после демарша Дружка дубленки у нее, можно считать, уже нет), и Ольге пришлось перерыть вещи сестры. Увы, Танины наряды мало подходили не то что для соблазнения мэра, а даже просто для того, чтобы «выйти в свет». Джинсы, кофтейки «прощай, молодость», пара платьев в стиле «завуч на выпускном», – а что еще нужно высокодуховной девушке?!

Ольга вздохнула: она никогда не понимала, почему многие девушки с богатым внутренним миром наплевательски относятся к своему внешнему виду, считая, что эти женские ухищрения – удел гламурных дурочек и пустышек. А между тем, как известно, в человеке, особенно женского пола, должно быть прекрасно решительно все. Ну что – в итоге ей пришлось напялить «платье завуча», пуховик Татьяны (бесформенный, серого цвета) и завершить свой вдребезги элегантный образ Таниной вязаной шапкой с большим, нелепым помпоном. Посмотрев на себя в зеркало, Ольга поморщилась: всегда мечтала так выглядеть!

А вот и мэрия, кабинет городского главы охраняет строгая секретарь средних лет. Дама просветила посетительницу взглядом-рентгеном и решительно изрекла: «Степан Алексеевич никого не принимает!» Но Ольга была не из тех, кто так просто уступал. Гордым жестом поправив шапку с помпоном и приосанившись, она стала подбираться к двери с табличкой «Степан Алексеевич Тришкин». Секретарша Тришкина вскочила из-за стола, готовая грудью защитить подступы к своему начальнику, но Оля опередила ее, выпалив: «Я по личному вопросу! Мы со Степаном Алексеевичем хорошие знакомые!» – рванула заветную дверь и нырнула в мэровский кабинет.

Ольга вошла к мэру, изобразив на лице самую обворожительную из своих «фирменных» улыбок, но, увидев человека, сидящего за столом, остолбенела, и улыбка погасла.

– Здрасьте! – сказал мэр Приморска, он же Степан Алексеевич Тришкин, он же…

«Мужик из поезда!» – едва не выпалила Ольга, но вовремя спохватилась.

Часть вторая

Глава 6

Между тем мужик из поезда тоже узнал Ольгу и удивленно протянул:

– А, хмурая попутчица…

Вбежавшая в кабинет следом за Ольгой секретарша растерянно переспросила:

– Так вы действительно знакомы?

– Ну как же, как же, – усмехнулся мэр, – знакомы.

Секретарша понимающе кивнула и вышла из кабинета.

– Так что, таинственная незнакомка, знакомиться и теперь не будем? – спросил мэр Приморска.

Ольга пожала плечами:

– Давайте познакомимся. Оль… Татьяна Литвинова.

– Чем обязаны, Татьяна? Кстати, чемодан-то нашли?

– Нет, не нашла, – на минуту растерялась Ольга. – Я к вам по другому вопросу.

Мэр кивнул:

– Ну, присаживайтесь. Задавайте свои вопросы…

– Почему у вас в городе нет детских садов? – решительно начала Ольга.

– А вы откуда? – устало вздохнул мэр.

– В смысле?

– Телевидение, пресса, комиссия?

– Я – общественность! – гордо отрезала Ольга.

– Ну вот что, общественность, – улыбнулся мэр, – у вас проблемы? Не с кем оставить ребенка?

– У меня, слава богу, детей вообще нет!

Мэр как-то поперхнулся.

– Но я беспокоюсь за детей Приморска! – воскликнула актриса Искра с недюжинным пафосом.

– А… что с ними? – испугался мэр Тришкин.

Тогда Ольга разъяснила ему ситуацию: так и так, детских садиков – мало, детей – много, в итоге и родители, и дети страдают. Но это же позор для города, и особенно – для мэра!

Заклейменный Ольгиным презрением, нерадивый мэр понурил голову.

– Да, Татьяна, понимаю, проблемы есть, глупо отрицать, но видите ли, какая штука… – Тришкин объяснил, что в Приморске он мэр – без году неделя, еще месяца не прошло, как его избрали. Работы в городе – непочатый край, там нужно дыры залатать, тут… Но он для того и пошел в мэры, чтобы все исправить, наладить, так сказать…

Ольга прервала его снисходительным жестом.

– Вот не надо мне сейчас рассказывать, как на телекамеру для избирателей! Вы конкретно скажите: когда будут детские сады? Вы что, против того, чтобы женщины рожали детей? – прищурилась она.

Тришкин аж покраснел.

– Я – против? Ничего не против, рожайте, пожалуйста, это – дело хорошее! – Он осекся, сраженный гневным взглядом Ольги.

– Детские сады! Детям нужны детские сады! – по слогам, как для идиота, повторила Оля.

– Я все понял, – заверил Тришкин, – будем работать!

– Вот-вот работайте! Кстати, хотела спросить… Вот вы в поезде обмолвились, что на севере татуировки накололи… А что вы на севере делали?

– Работал, – улыбнулся Тришкин. – Мне как семнадцать исполнилось, я рванул в геологоразведку, хотел денег заработать, жизнь узнать.

– А в мэры-то южного города как попали?

– Долго рассказывать. Как говорится, так сложились жизненные обстоятельства.

– А почему в поезде ехали? – продолжала она допрос.

Тришкин признался, что поездом он возвращался домой из Москвы, куда ездил в командировку, потому что боится летать на самолете. «А потом, я же вам говорил, что вообще люблю поезда…» – закончил он.

Ольга наморщила лоб, припоминая, что он тогда нес, а, ну да: Чук, Гек, кремлевская елка…

– Но почему в обычном купе?!

Мэр Тришкин, кажется, несказанно удивился ее вопросу:

– А кто я такой, чтобы от народа отделяться? Обычный человек, такой же, как все!

– Похвально, – усмехнулась Ольга. – Скромность украшает!

– Согласен, – кивнул Тришкин, не уловив Ольгиной иронии.

Оля подумала, что Степан Алексеевич Тришкин, в сущности, парень простоватый – все принимает за чистую монету. Она поднялась и, выходя из кабинета, предупредила, что зайдет дней через десять – проверить, как решается ее вопрос.

– Приходите, – согласился Тришкин без особой радости. – А лучше звоните, зачем ходить… Вот вам моя визитка, здесь есть телефонный номер.

* * *

Пока вопрос с детским садом не решился, Ольга была вынуждена заниматься с Татьяниными воспитанниками еще пару дней (увы, как показала практика, педагог из нее оказался никудышный), а потом ей позвонила секретарша Тришкина и сказала, что в детском садике нашлись места для ее подопечных. Ольга с облегчением выдохнула – все, одну проблему решили! Однако оставались и другие. Ольге по-прежнему приходилось гулять с Дружком и выполнять различные поручения его хозяйки Веры Васильевны. Вера Васильевна – одинокая пенсионерка семидесяти трех лет из-за болезни уже два года не выходила из дома.

На второй день пребывания Ольги в Приморске Вера Васильевна попросила девушку сходить в магазин за продуктами. Ольга пожала плечами: ладно, мне не трудно, что брать? Вера Васильевна заказала хлеба, молока и картошки. «Картошки возьмите побольше, Танечка, в запас…»

В магазине Ольга взяла продукты по бабушкиному списку (сыр и конфеты она добавила от себя, решив сделать презент), а затем перешла в овощной отдел, где ее ждало неприятное открытие. Ну что – в Приморске не разменивались по пустякам, картошку продавали только мешками, самый маленький – десять кило. Охнув, вот он – фитнес по-приморски! – Ольга схватила картофельный мешок и волоком потащила его на кассу.

Подъем до пятого этажа, где жила Вера Васильевна, показался Оле восхождением на Эверест.

– Спасибо, Танечка! – ласково сказала Вера Васильевна, принимая продукты. – Может быть, завтра заберете кости для моего Дружка на рынке?

Ольга тяжело вздохнула.

После старушкиного мешка у нее отклячилась спина, болели колени и руки. «Интересно, а если бы у бабули не было такой безотказной соседки, как Татьяна?! Что ей тогда пришлось бы делать? Помирать?! Но это же безобразие!» – возмущалась Ольга и, поскольку ее возмущение требовало выхода, пошла в мэрию – донести до нового мэра информацию о безобразиях, которые творятся у него под носом.

Категорично заявив секретарю: «Личное!» – Ольга вошла к Тришкину в кабинет, как к старому доброму знакомому. Однако Степан Алексеевич ее, судя по всему, доброй знакомой не считал. Увидев Ольгу, он как-то напрягся.

– А, это вы… Ну, здравствуйте. Докладываю, вопрос с садиком решили. В этом году откроем два детских сада! Дети – это наше все! Рожайте, товарищи женщины!

– Я не по этому вопросу! – махнула рукой Ольга. – Пенсионеры! Кто позаботится о них?! Плохо у вас соцопека работает, товарищ мэр!

Степан Тришкин посмотрел на Ольгу тоскливым взглядом.

* * *

С самого утра Тришкин чувствовал себя больным и усталым – в поезде Степан умудрился простыть, теперь температурил и мучился насморком, а кроме того, вчера он поругался с бывшей женой. В последнее время они с Лизой встречались редко, и только по вопросам, связанным с дочерью. Вчера Лиза сама настояла на встрече и с ходу пожаловалась на Славяну, мол, та совсем отбилась от рук – не учится, пропускает уроки. «Ты что, хочешь, чтобы твоя дочь была дворником?!» – возмущенно вопрошала женщина. Степан пожал плечами: а что ты хочешь от меня? Лиза озвучила свои пожелания: он должен «завинтить гайки», потребовать, чтобы дочь хорошо училась.

Степан вздохнул – потребовать! На самом деле, ему нелегко было что-то требовать от Славяны (он вообще считал, что дочерей можно только любить, холить-лелеять и защищать от всего на свете), но Лиза наседала. Она зачем-то наговорила в сердцах, что Степану нет дела до дочери, что, кроме работы, его ничего не интересует, а потом ушла, хлопнув дверью.

В общем, Тришкин переживал не самый легкий жизненный период – личные неприятности, простуда, да и в работе не все ладилось. Степан огорчался, когда видел, что он, как мэр, не оправдывает чьих-то надежд. Люди обращались к нему как к волшебнику Гудвину – этому нужна помощь в таком-то вопросе, тому в другом… А он бы и рад всем помочь, но у него есть свои драконы и ведьмы, одолеть которых не получится при всем желании – статьи бюджета! Ну, где он им денег возьмет? Вот, к примеру, эта фифочка «из поезда» – то дети, то старушки! И глядит с осуждением, как будто ему ни детей, ни старушек не жалко!

Степан смотрел на эпатажную дамочку – странная какая-то… Из себя – ничего, можно даже сказать, что интересная женщина: светлые, длинные волосы, большие, красивые глаза, да и фигуру Степан Алексеевич поставил сероглазой блондинке в заслугу, но вот характер – это что-то! Сорок уколов от бешенства ей сделать, и, может, еще удастся спасти человека! А то у него иногда возникает неприятное ощущение, что дамочка покусает.

– Вас зачем люди выбрали? – с апломбом спросила блондинка, наступая на Степана. – Проявили доверие, оказали вот честь?!

Степан попятился, точно укусит. Дамочка уже достала его до самых печенок, но послать ее в прекрасные дали он не мог. Осторожно, как умалишенную, Степан заверил экспрессивную блондинку, что вопрос с социальной опекой пенсионеров в Приморске будет взят под контроль. После этого дамочка вручила ему листок с адресом «конкретной пенсионерки, нуждающейся в помощи» (одинокая старушка, вдова героя труда!), гневно зыркнула на прощание и ушла.

После общения с ней Степан почувствовал себя еще хуже, вот даже температура поднялась. Не выдержав – да кто она такая?! – Тришкин позвонил своему приятелю – полковнику полиции. «Сергеич, можешь пробить информацию по одной гражданке? Некая Татьяна Литвинова…» Полученная из полиции информация, впрочем, ничего не прояснила. Татьяна Литвинова – тридцать четыре года, скромная учительница французского языка… В общем, безупречная репутация.

– Скромная учительница! – проворчал Тришкин, ознакомившись с «досье». – Если эта скромница еще раз явится по мою душу, повешусь прямо в этом кабинете!

* * *

Вечером Ольга по скайпу позвонила сестре в Москву. Пароль: ну как справляешься? Ответы – разные.

Ольга сказала, что у нее пока все нормально, правда, ей приходится решать уйму чужих проблем: дети, старушки, собаки, а так все путем, прекрасная маркиза. Татьяна же честно призналась, что у нее все плохо. Совсем плохо.

– Что плохо-то? – не выдержала Ольга. – И почему у тебя такой вид, словно ты к обеду издохнешь? Надеюсь, это скайп так искажает твое изображение?

Татьяна вздохнула.

– Вряд ли… Думаю, я действительно так выгляжу. Извини, что-то мне не очень в этой вашей Москве, – ответила она.

Ольга усмехнулась:

– Так ведь Москва была твоей мечтой, разве нет?!

Однако увидев, что и без того грустное лицо сестры после этой фразы еще более омрачилось, Ольга смягчилась:

– Ничего, еще освоишься…

Она решила помочь Татьяне встряхнуться, вывести ее из депрессии, а потому напомнила ей, что, заключая договор, они условились «жить жизнью друг друга», а это, дорогая сестренка, подразумевает выполнение некоторых обязательств!

– Я ведь няньчусь с твоими подопечными: детьми и собаками, хотя признаться, ни детей, ни собак не жалую… Давай-ка и ты постарайся! – заявила она.

– Хорошо, – кивнула Татьяна. – А что надо делать?

– С завтрашнего дня будешь ходить к моему преподавателю по вокалу – брать уроки!

– Да ты что? – испугалась Татьяна. – Я петь вообще не умею!

– Так и я не умею, – усмехнулась Ольга. – Затем и беру уроки, чтобы уж совсем не опозориться. Давай дуй к педагогу, учись, у меня в конце декабря намечается выступление в музыкальном шоу «Пара звезд» на Первом канале. Надо соответствовать! И завтра же позанимаешься с преподавателем по танцам. Такая жизнь: на Первом канале отпоем, переходим на второй – пляшем со звездами!

– Оль, а зачем тебе это нужно? Ты же серьезная драматическая актриса? В театре играешь?

– Угу, а ты знаешь, сколько я в театре зарабатываю? Ну и молчи тогда! – буркнула Ольга. – Меня только кино кормит! А чтобы в кино звали, надо чтобы не забывали, крутиться тут и там. Желательно на всех каналах. Вот и приходится вертеться, и всегда надо быть в форме! Кстати, о форме… – вспомнила она. – С завтрашнего дня – у тебя фитнес с моим тренером. Что? Не любишь спорт? А я тоже не люблю, но приходится – три раза в неделю по два часа. Так без любви и занимаюсь! В общем, завтра утром за тобой приедет мой водитель (я ему позвоню) и отвезет по всем точкам. Только это, Тань, ты не обижайся, но надень что-нибудь из моей одежды.

– Ой, нет, – смутилась Татьяна, – это неудобно.

Ольга улыбнулась:

– Ну я ведь хожу в твоей?! Пришлось взять, поскольку мои вещи украли.

– В моей, да? – обрадовалась Татьяна. – Коли так, ладно, возьму что-то у тебя.

* * *

Ну, делать нечего, пришлось Татьяне выполнять Ольгины просьбы. Сначала Ольгин водитель отвез ее к преподавателю по вокалу – строгой, элегантной даме. Таня знала, что не умеет петь, и некое особенное выражение грусти на лице преподавателя, не покидавшее ее на протяжении всего занятия, лишь утвердило девушку в собственных комплексах. Впрочем, на прощание элегантная дама подбодрила ученицу: «Не расстраивайтесь, отсутствие голоса еще никому не мешало петь на эстраде, у нас полэстрады так поет, и ничего… А технику мы доработаем. Жду вас на следующем занятии!»

Отпев с грехом пополам, Татьяна поехала «танцевать». В студии ее ждал партнер по танцам в телевизионном шоу – профессиональный танцор. Им предстояло подготовить танцевальный номер в стиле танго. Увидев, как танцует Татьяна, мужчина схватился за голову:

– Да что с тобой сегодня?! Как же мы будем выступать?

– Что, все так плохо? – смутилась Татьяна.

– Да вообще, – развел руками партнер, – ты прямо – бревно! Давай соберись: раз-два-три! Мягче бедрами, это же танго!

Вечером, измученная песнями и плясками, Татьяна кое-как доплелась до дома. У ее подъезда стоял какой-то парень, и Тане показалось, что она видит его не в первый раз. Незнакомец (лет тридцать, маленький, щуплый, рыжеволосый) поздоровался. Татьяна вежливо кивнула. Незнакомец протянул ей ручку, бумагу и попросил автограф. Татьяна послушно расписалась и уже собралась попрощаться с Ольгиным поклонником, как вдруг, откуда ни возьмись, рядом с ними возникла девушка в сером пуховике и надвинутой на самые брови спортивной шапке. «Толя, идем домой!» – закричала девушка и схватила рыжего за локоть. На Татьяну девушка смотрела с нескрываемой ненавистью, она даже выхватила из Толиных рук подписанный Татьяной лист и демонстративно его разорвала. Татьяна поспешила скрыться в подъезде, предоставив незадачливому Толе разбираться со своей эмоциональной подругой.

…В этот вечер, выйдя на связь с Ольгой по скайпу, Татьяна пожаловалась сестре на то, что партнер по танцам назвал ее бревном.

Ольга усмехнулась:

– Подумаешь! Меня сколько раз критики бревном называли, мол, актриса никакая, на сцене мы имеем форменное бревно. Не тушуйся, справишься!

Татьяна вздохнула: ох, не знаю… Но из всех московских испытаний медными трубами, огнем, водой, песнями и плясками «со звездами» самым драконовским для нее оказалось испытание фитнес-клубом.

Облачившись в Ольгин спортивный костюм, Татьяна явилась в фитнес-клуб, где ее встретил Олин тренер Сережа – накачанный, красивый блондин, похожий на олимпийского бога. Увидев Татьяну, Сережа вскрикнул от ужаса (его реакция передалась девушке, она обмерла: что не так?!) и воздел руки к небу:

– Ты когда успела такие булки отрастить? Ты ж неделю назад нормальная была, и вдруг чистый жиртрест…

Татьяна запунцовела:

– Ну… неделя была тяжелая.

Сережа схватился за голову и рявкнул:

– На дорожку, быстро!

Татьяна бежала по беговой дорожке, которая никак не заканчивалась, потому что в принципе была бесконечной; пот застилал глаза, в боку кололо, в коленях постреливало, в висках стучало. В синих глазах Сережи читалось изумление: его гордость, маньячка фитнеса, железная Ольга Искра за неделю потеряла форму, значит, сегодня надо поднажать, чтобы наверстать упущенное.

– Тренажеры! – крикнул Сережа, и очень скоро Татьяна поняла, что беговая дорожка была только дорогой в последующий ад – ад тренажеров. Она отжималась, растягивала руки-ноги, качала пресс. Сережа старался, будто готовил ее к полету в космос. Наконец все закончилось. Тренер сказал, что на сегодня, так и быть, хватит, но послезавтра, Оля, мы дожмем!

…Пошатываясь, Татьяна дошла до дома. У нее болело все и сразу, притом сильно и исключительно разнообразно. Она мечтала только об одном – упасть лицом в диван и забыться. Однако для этого еще предстояло подняться на свой четвертый этаж. Между тем оказалось, что лифт занят – какие-то люди загрузили в него мебель и закрыли дверцу перед Татьяниным носом. Поняв, что грузчики надолго оккупировали лифт, Таня, еле ворочая ногами, поковыляла наверх пешком. На подступах к третьему этажу она держалась за перила, как инвалид. На третьем же этаже выяснилось, что мебель заносили в квартиру Жданова.

А вот и сам Жданов стоит на площадке, смотрит, как она взбирается по лестнице.

– Здрасьте!

– Это вы заняли лифт? – сказала Татьяна вместо приветствия.

Жданов пожал плечами:

– Ну, мне мебель привезли. А то у меня, кроме кота, в квартире ничего не осталось, дама сердца все вынесла. Оставила только крючок для полотенец. А что это с вами, соседушка? Вы сломали ноги? Или вас контузило? Странно передвигаетесь!

– Дайте пройти! – отрезала Татьяна и, цепляясь за перила, поползла на свой этаж.

* * *

…Следующим заданием Татьяны, полученным от Ольги, была фотосессия для какого-то журнала, на которую она согласилась скрепя сердце. Перед фотосъемкой ей пришлось посетить Ольгиного стилиста Олега.

Увидев Татьяну, Олег – невозможно стильный и манерный парень неопределенного возраста, пришел в восторг:

– Ну, мать, ты вообще в тренде! Это же высший пилотаж – так исхитриться, чтобы все выглядело как натуральное!

Татьяна улыбнулась, не скажешь ведь, что у нее и есть все натуральное.

– Брови только чуть подправлю, а то уж совсем перебор, но в целом отлично! – похвалил Олег. – Цвет волос – просто отпад. Чем красили?

Татьяна махнула рукой, дескать, не знаю, меня на съемках покрасили.

– Ну? – удивился Олег. – Небось, играешь какую-нибудь тургеневскую героиню с бровями и косами?!

Стилист работал вдохновенно: прорисовывал ей лицо, тщательно укладывал волосы. Наконец чудо преображения состоялось. Взглянув на себя в зеркало, Татьяна улыбнулась: красиво! Правда красиво. Впервые за последние дни к ней вернулось хорошее настроение.

…Из редакции журнала, где ее фотографировали, Татьяна поехала домой. Войдя в подъезд, она поднялась на площадку, где был расположен лифт, и уже собиралась войти в него, как вдруг откуда-то сбоку на нее кто-то прыгнул и изо всех сил ударил. Татьяна охнула, оглянулась и увидела вчерашнюю девицу в сером пуховике.

– Я тебе покажу! – заорала девица. Судя по всему, она была настроена решительно.

Татьяна попятилась:

– Что вы себе позволяете?

– Ишь, лохмы накрутила! – не унималась девица, наступая на Татьяну. – Оставь моего Толю в покое! Он мой, понимаешь, мой? У нас с ним все было хорошо, пока он не увидел этот твой дурацкий фильм и не решил, что ты ему подходишь больше, чем я!

– Да не нужен мне ваш Толя! – возмутилась Татьяна.

С криком: «Тогда зачем ты морочишь ему голову?» – разъяренная девушка в сером пуховике бросилась на Татьяну и сшибла ее с ног. Таня сползла по стене. Она и так еще не вполне пришла в себя после вчерашней пытки фитнесом, а тут новые испытания…

– Что там за шум? – На площадке появился Жданов.

Увидев его, девица ринулась вниз и выскочила из подъезда.

– Что с вами? – Жданов подошел к Татьяне и протянул ей руку. – Чего вы здесь валяетесь? Вы в порядке?

– Я в порядке, – проговорила Татьяна, с трудом поднимаясь. – Поклонники, знаете ли, досаждают. Вот эта милая девушка хотела подарить цветы. Непонятно только, как она попала в подъезд, как ее консьержка пустила.

– А это я ей открыл, – признался Жданов.

– Вы? А зачем? – удивилась Татьяна.

– Так она позвонила по домофону в мою квартиру, сказала, что у нее заказное письмо для Искры из двадцать шестой квартиры. Ну, я и открыл.

– Ясно, – усмехнулась Татьяна. – Какой вы молодец! Большое вам спасибо!

Она вошла в лифт. Жданов за нею следом.

– Слушайте, а вы любите животных? – вдруг спросил сосед.

Татьяна остолбенела – нет, он все-таки определенно с приветом! И растерянно сказала, что смотря каких животных. Жданов уточнил – котов. Нехотя, словно предчувствуя какой-то подвох с его стороны, Татьяна призналась, что котов любит.

– Отлично, – обрадовался ненормальный, – вы-то мне и нужны!

– В каком смысле? – испугалась Татьяна. Вот сейчас и будет этот самый «подвох».

– Слушайте, Ольга! Такое дело – я должен завтра уехать в командировку на неделю, а любовница, как вы знаете, от меня ушла… – Жданов споткнулся.

Таня напряженно ждала, куда он вывернет – как семантически связаны такие далекие вещи, как Жданов, его любовница, коты и, собственно, она – Татьяна Литвинова.

– Мне совершенно некуда деть этого кота, – продолжил Жданов. – Так вот у меня к вам просьба, вы не могли бы позаботиться о нем, пока меня не будет?

Странное дело – Татьяна, которая в принципе не могла сказать «нет» ни одному человеку (мама называла ее рохлей и мямлей), в этот раз отказалась. Решительно и твердо. «Ну уж нет, ваш кот, вы им и занимайтесь». А потому что Жданов ей, извините, не нравился. И ни в какие отношения с ним она вступать не хотела.

Услышав резкий ответ, сосед скривился:

– Ясно. Спасибо за отзывчивость. А правильно все-таки говорят, что первое впечатление о человеке самое верное!

Он развернулся и ушел, не попрощавшись.

Придя домой, Татьяна позвонила Ольге и рассказала про нападение сумасшедшей девушки. Как ни странно, особого впечатления на сестру это не произвело.

– А, – зевнула Ольга, – обычное дело – шизанутые поклонники. Я так думаю, тот, что караулил у подъезда – мой поклонник, а его девица приревновала своего парня, ну и решила разобраться. Да мне все время кто-то звонит – то угрожает, то признается в любви, главное, не пойму, как они мой номер узнают…

– Бедная Оля, – с искренним сочувствием вздохнула Татьяна, – как это все неприятно.

– Ну, ничего не поделаешь – обратная сторона популярности! – хмыкнула девушка. – Ладно, давай рассказывай, что там у вас сегодня еще было…

Во время разговора с сестрой Татьяна спросила Ольгу про Жданова: что он за человек этот твой сосед?

– Жданов? – удивилась Оля. – Ой, не советую! Противный дядька, въедливый какой-то. И на парковке всегда ведет себя безобразно.

Татьяна внутренне согласилась, действительно невероятный хам.

– Хотя он талантливый оператор, просто гениальный, – добавила Ольга. – Снимал потрясающие фильмы, а потом что-то случилось, говорят, там была какая-то трагическая история, после чего он ушел из кино. Подробностей, впрочем, не знаю…

Ну и денек – у Татьяны в голове (тщательно причесанной столичным стилистом) все смешалось: фотосъемка в журнале, безумная девушка с Толиком, Жданов с котом… Да, но вот с Ждановым, пожалуй, нехорошо вышло. Таню мучило чувство вины из-за того, что она отказала соседу в просьбе присмотреть за его котом. Жданов, конечно, человек малоприятный, но животное все-таки жалко… Еще выбросит кота, с этого типа все станется. Татьяна вздохнула и пошла к соседу.

С порога она сразу объявила, что прибыла по делу. К делу и перешла, спросив Жданова прямо:

– Вам что, действительно не с кем оставить кота на время отъезда?

Мужчина невозмутимо пожал плечами:

– Да, не с кем.

Татьяна покачала головой: неужели ни друзей, ни знакомых? Хотя с таким характером чему удивляться?! И поинтересовалась, куда в таком случае он денет своего кота.

– В приют сдам, – спокойно сказал Жданов. – А если не примут, насыплю ему корма, воды поставлю, небось, неделю как-нибудь сам перекантуется. Надеюсь, не сдохнет.

В глазах Татьяны отразился ужас, она живо представила бедного кота, окочурившегося в пустой квартире.

– А вам-то что за дело? – усмехнулся сосед.

– Я присмотрю за котом на время вашего отъезда, – обреченно пробубнила Татьяна.

Жданов обрадовался:

– Отлично! Я оставлю вам ключи от квартиры. Если вы сможете навещать его раз в день – просто замечательно. А через неделю я вернусь.

На том и порешили.

Так, нежданно-негаданно, ключи от квартиры Андрея Жданова вновь оказались у Татьяны.

Глава 7

В своей московской жизни Ольга уже и запамятовала, какие зимы бывают в городе ее детства; на дворе середина декабря, а ощущения зимы нет – так, унылое межсезонье, и приближения Нового года не чувствуется, хотя до праздника остается две недели. Зато в Приморске есть море. Оля теперь каждый день ходила на море, даже в дождь и в шторм. И почти каждый день она заходила в часовню, рядом с ее домом.

В этот день, возвращаясь с пляжа, Ольга шла по набережной. Накрапывал мелкий дождик, волны бились о берег. Она слушала музыку в наушниках, смотрела на море, и вдруг ее неспешную, приятную прогулку прервали самым неприятным образом, ее едва не сбил с ног какой-то идиот на велосипеде. Он так сильно толкнул Олю, что она пошатнулась и выронила наушники.

Взбешенная Ольга обернулась к болвану-велосипедисту:

– Глаза дома забыл?!

Незадачливый спортсмен протянул к ней руки:

– Таня?!

Кеша? Ольга ахнула: Иннокентий Павлов – Кеша – ее одноклассник, ее первая любовь!

…Одноклассники считали его чудаковатым и страшненьким, а Ольга – талантливым и очень умным. Кеша казался не таким, как все, он много читал, с ним было интересно. Ольга подружилась с Кешей, и он стал для нее этакой Шахерезадой. Вдвоем они уходили на берег моря, садились на камни, и Кеша рассказывал древнегреческие трагедии, мифы, истории о крестовых походах, о черных дырах вселенной и об исчезнувшей цивилизации майя. Ольга завороженно его слушала, позабыв о времени, ей казалось, что Кеша знает все на свете. А в тринадцать лет она в Кешу влюбилась. Но Иннокентий – абсолютно нездешний – потусторонний мечтатель, настолько погрузился в свои миры, что ему было не до любви. И не до Ольги. То есть как молчаливая слушательница она его устраивала, но не более того. А девочка переживала, думала, что это с ней что-то не так. Однажды она даже решила взять инициативу в свои руки, подошла к нему и грозно спросила: «Ну?!», что подразумевало: Иннокентий, когда, наконец, вы решитесь признаться мне в своих чувствах? А Кеша… испугался и убежал.

Но и после этого Оля не смогла с ним расстаться. Они так же ходили на берег, сидели на камнях, Кеша рассказывал ей истории и читал стихи. А потом им исполнилось семнадцать. Заканчивая школу, Ольга уже узнала, что у нее есть мечта и особое предназначение, ради которого потребуется многое принести в жертву. Уезжая в Москву по билету Татьяны, она принесла в жертву свои отношения с близкими и, собственно, любовь к Кеше. В семнадцать лет Ольга уже знала, что между ними ничего не может быть, и все-таки она плакала. Из-за Кеши.

И вот эта встреча, спустя семнадцать лет. Оля думала, что больше его никогда не увидит, однако же – довелось. Вот он стоит перед ней: высокий, худой, все такой же нелепый и трогательный. Длинные волосы, старомодное пальто, и надо же – на велосипеде ездит! – умилилась Ольга.

Она сказала ему – от сердца – что рада ему. Искренне рада.

– Таня, я тоже рад! – улыбнулся Кеша.

У него всегда была застенчивая, словно виноватая улыбка и рассеянный, чуть косящий взгляд.

Ольга разволновалась и предложила: а давай поговорим за жизнь? Вон кафе неподалеку…

Спустя семнадцать лет, в этой скромной кафешке, Ольга смотрела на Кешу глазами той очарованной девочки.

– Как ты живешь, Кеша? – спросила она.

– Хорошо. – Он откусил от бутерброда, – Правда, нет постоянной работы, но это ничего… Сейчас я устроился ночным сторожем, мне нравится – масса свободного времени и можно читать ночи напролет!

Ольга вздохнула – ночной сторож?! Как же так, Кеша? Неужели его жизнь сложилась так… прозаически?! Но Кеша – на то он и возвышенный мечтатель, не зацикливался на собственной жизни, гораздо интереснее ему было другое: вселенная с ее тайнами, мировая история, судьба человечества. И он говорил, говорил, как когда-то в их детстве – заслушаться можно! Ольга и заслушалась. Правда, она все время ждала, что Кеша, принимающий ее за Татьяну, спросит про Ольгу, ну не может не спросить: а как там поживает твоя младшая сестра? Однако Кеша не спрашивал.

Что ж, ему всегда было не до нее. Ему и сейчас не до нее. И если сначала Ольга собиралась сказать ему, что она вовсе не Таня, а Оля, то теперь решила промолчать. Потому что было понятно, что для Кеши не важно, кто перед ним, Таня-Оля – в сущности, все равно.

Внутри Ольги будто погас какой-то огонек. И стало тускло… Девушка молчала, смотрела на свою первую любовь; кстати, присмотревшись к Кеше, она сочла, что он изменился – потерся, высох, и глаза не горят, как раньше, нет – не горят… Про личную жизнь Ольга его спрашивать не стала, и так понятно, что личной жизни у Кеши нет, да и не интересует его «личное».

– А недавно я открыл город! – вдруг выпалил Кеша.

Ольга поперхнулась, но вежливо спросила:

– Да что ты? Надо же, как интересно! А где?

Вот теперь она узнала прежнего Кешу – глаза горят, голос срывается от волнения и восторга!

Кеша рассказал о том, что давно и всерьез увлечен археологией и что, перелопатив кучу литературы и изучив историю родного края, в один прекрасный день он вычислил, что в энном количестве километров от Приморска, совсем рядом с городом, в древние времена было уникальное поселение. И возбужденно жестикулируя, Кеша выкрикнул, что раскопки нужно начинать как можно быстрее, потому что это поселение представляет огромную археологическую ценность. Надо копать!

– Чего копать? – растерянно переспросила Ольга. Пожалуй, эта идея выглядела чересчур экстравагантно даже для чудака Кеши.

Бывший одноклассник всплеснул руками:

– Ну как же! Город, древний город!

Ольга наморщила лоб, что-то такое она слышала:

– Троя? Шлиман?

– Ну при чем тут Шлиман? – вскинулся Иннокентий. – Это совсем другая история. Здесь древний город, рядом с нашим Приморском! Понимаешь, мне никто не верит, никто. А я точно знаю… – Кеша сник. – Я делал расчеты, нарисовал карту, все сверил. Ошибки быть не может. Поверь, этот город есть, и он прекрасен!

– А что нужно для того, чтобы его отрыть? – спросила Ольга. Вот такой у нее был характер – первым делом она всегда искала варианты рационального решения любой проблемы, а главное, была убеждена в том, что любую проблему можно решить.

– Требуются люди, техника, разрешение на проведение раскопок! Вот если бы как-то убедить городскую администрацию в том, что эта экспедиция нужна городу! Но ведь чиновникам ничего не нужно! – Кеша горестно развел руками.

– Так, может, сходить в администрацию и подкинуть им эту идею? – спросила деятельная Ольга.

Но Иннокентий Павлов был человеком другой психофизики – ему легче было открыть еще пару прекрасных древних городов, чем пойти на прием к чиновнику. Он горестно замотал головой, нет, это вряд ли, и Ольга поняла, что идти придется ей, тем более что ей уже не привыкать. Она сказала Кеше, что ничего не обещает, но попробует ему помочь. Да, вот так!

Кеша обрадовался, ответил, что будет ждать новостей и, доев бутерброды, ушел. Грустная Ольга смотрела ему вслед – ах, боже мой, ее первая любовь! И ведь никого она больше так не любила…

Древний прекрасный город рядом с их Приморском? А должно быть, он и впрямь есть. Раз Кеша говорит, значит, есть.

Вот подкрепленная верой в это, Ольга и пошла в мэрию.

* * *

Увидев Ольгу, Тришкин нахмурился:

– А, это вы… Что на сей раз?

Девушка пожала плечами – и на сей раз все то же самое.

– Пришла к вам за помощью, как к народному избраннику, – сообщила она.

– Я что вам – волшебник Гудвин? Вы ко мне прямо со всеми просьбами сразу… – Тришкин почувствовал подступающее раздражение. – А у меня свои злые ведьмы – в виде строго ограниченного бюджета. Как говорится, и рад бы, да не могу.

– Надо! – отрезала Ольга. – Надо помочь хорошему человеку. К тому же тут речь идет о пользе для города! Да если все получится, ваш… наш Приморск так прогремит!

– Ну так о чем речь? – устало вздохнул Тришкин.

– Надо отрыть древний город!

Тришкин как-то поперхнулся и уставился на Ольгу.

– И где рыть собираетесь?

– Недалеко от Приморска. Да вы не волнуйтесь, Степан, есть карта, составленная местным энтузиастом Иннокентием Павловым. Иннокентий точно знает, что древний город существует, и вот если мы его отроем, то представляете, какая от этого польза будет Приморску?! На весь мир прогремим!

Тришкин смотрел на Ольгу чуть ли не с испугом: а ведь вполне может статься, что дамочка… э… того самого. С приветом. Надо бы ее отвадить, а то так и будет к нему ходить с разными идеями. Подумав, Тришкин посоветовал Ольге с ее предложением о раскопках древнего города обратиться в областную администрацию. Оля недовольно вскинула бровь:

– А почему в областную? «Потому что у них нервы крепче!» – мысленно ответил Тришкин, чувствуя, что начинает закипать, но вслух сказал, что вопросы такого уровня решают в области. «Ну, а как вы думаете, мы тут начнем самоуправством заниматься, и весь город разроем?»

Однако Ольге такая постановка вопроса не понравилась (она вообще не любила, когда что-то шло «не по ее»), и, не сдержавшись, она высказалась:

– Развели тут бюрократию! Если все решают в области, то зачем вообще нужны вы?

Тришкин понял, что если она скажет еще хоть слово, он запустит в эту дурную бабу графином. А Ольга – что же, одним словом не ограничилась, уходя, она еще назвала Степана Алексеевича бездушным чиновником и казнокрадом.

– Что? – Тришкин поднялся из-за стола и схватил графин.

– Вам бы только бюджет попилить! – крикнула Ольга, обернувшись на пороге.

Графин полетел в дверь, которую актриса, на свое счастье, взвизгнув, уже успела захлопнуть. Услышав звон разбившегося стекла, в кабинет вбежала секретарша:

– Степан Алексеевич, что случилось?

– Катя! – прохрипел багровый от злости Тришкин. – Никогда! Слышишь, никогда больше не пускай ко мне эту дуру!

* * *

По договоренности со Ждановым Татьяна должна была раз в день приходить в его квартиру, чтобы покормить кота. Кстати, кличка Хмыряга (Жданов, вы нормальный человек?) была ею с негодованием отвергнута, в ее версии ждановский кот назывался Проша. Кот Проша – как хорошо звучит, радовалась Таня. А коту было все равно (хоть горшком его называйте, только кормите), он не возражал.

С котом они как-то сразу поладили. Глядя на большого, вальяжного Прошу, Татьяна даже подумала, что такой кот сильно украсил бы ее жизнь, но на чужой каравай, вернее, на чужого кота, нечего рот разевать. И девушка решила, что когда она вернется в Приморск, то заведет себе какого-нибудь домашнего питомца (вот и будет мне подарок на Новый год!). Кстати, она давно хотела завести кошку или собаку, но не делала это, потому что у Саши Баранова была аллергия и на кошек, и на собак (мысленно добавляем, и на детей); а теперь, когда Саша ее бросил, она может заводить кого угодно, хоть слона.

…В первый день, открыв дверь ключом и войдя в квартиру Жданова, Татьяна невольно почувствовала смущение, словно она проникла без спроса в чужое жилище. Квартира оказалась такая же большая, как у Ольги, но если у Ольги все было организовано буржуазно и с шиком, то у Жданова – обстановка скромная, можно сказать, спартанская: простой ремонт, минимум самой обычной мебели. Таня обратила внимание на то, что в квартире много техники: камеры, осветительные установки, объективы разных размеров и обилие книг (причем было видно, что хозяин квартиры их читает, рядом с диваном лежали целые стопки потрепанных томов с заложенными страницами). А на кухонном столе, рядом с кофейной чашкой и коньячной рюмкой, обнаружились распечатанные бумажные листы, скрепленные в виде папки.

Увидев название на титульном листе папки, Татьяна весьма удивилась, оказывается, Жданов на досуге почитывал научный трактат «Новогодний подарок, или О шестиугольных снежинках» астронома Иоганна Кеплера, изданный в одна тысяча шестьсот одиннадцатом году. Столь необычный выбор книги для настольного чтения озадачил Татьяну. Картины в квартире Жданова, украшавшие стены в комнатах, в коридоре и даже на кухне, тоже показались ей необычными; это были увеличенные фотографии снежинок самых разных размеров и форм. «Почему Жданова так интересует тема снега?» – недоумевала девушка. Однако странноватый элемент дизайна – картины со снежинками – ей понравился, потому что снежинки и впрямь были прекрасны. Во всяком случае, именно глядя на них, она впервые за время пребывания в Москве подумала о том, что приближается Новый год.

Хотя договор со Ждановым сводился к тому, что Таня должна кормить кота раз в день, ей казалось недостаточным свести свои обязанности только к этому; когда она приходила, кот бросался к ней, терся об ноги, жалостливо мяукал, в общем, всячески выказывал, что нуждается в общении. Поэтому сердобольная Татьяна стала задерживаться в квартире Жданова; она брала Прошу на руки, садилась с ним в кресло и что-нибудь читала.

В тот вечер Татьяна, по обыкновению, пошла в соседскую квартиру проведать кота. Поскольку ей всего лишь требовалось спуститься по лестнице до площадки Жданова, переодеваться девушка не стала – так и пошла в домашнем халате (Проше-то все равно, в чем она ходит). Как только она вошла в соседскую квартиру, мобильный требовательно зазвонил. Увидев на экране высветившийся номер Саши Баранова, Таня вздрогнула и выронила связку ключей. Она механически насыпала коту корм и устало опустилась в кресло в гостиной.

За первым звонком последовал второй, третий. Татьяна знала, что если сейчас она не выдержит и ответит Саше, то их история начнется сначала. Она все бросит, сбежит из Москвы, помчится в Приморск, простит Сашу и снова будет ждать, терпеть, надеяться… Она уже хотела ответить (и будь что будет!), но на колени вдруг прыгнул Проша, да так неловко, что своим крупным телом подтолкнул ее руку и Татьяна выронила телефон. Кот уселся на ее коленях поудобнее и затарахтел, как трактор.

– Я поняла, Проша, – усмехнулась Татьяна, – ты считаешь, что нам с Сашей не надо разговаривать?! Ладно, будем считать это знаком свыше. – Она подняла телефон и отключила его – вот так. А завтра я сменю номер, и Саша мне никогда больше не позвонит.

Кресло, в котором сидела Татьяна, располагалось напротив окна, и было видно, как идет на улице снег. И вот снег, холодный синий вечер, прощание с прошлым, слезы… Татьяне хотелось излить кому-то душу, и на роль благодарного, бессловесного слушателя отлично подошел Проша.

– Вот как бывает, – бормотала Татьяна то ли Проше, то ли в пустоту, то ли в снежную тьму за окнами, – я думала, что однажды Саша поймет, как сильно я его люблю, и тогда у нас все будет хорошо, но вышло иначе…

Проша слушал, посверкивая изумрудными глазами и, может статься, сочувствовал Татьяне. Так длилась эта человечье-кошачья идиллия под снегопад за окнами, но вдруг из прихожей послышалось звяканье ключей и звук открываемой двери. Татьяна испуганно вскочила: кто это там? Кот зашипел, вероятно, тоже испугавшись.

– Андрей, это вы? – крикнула Татьяна.

Но это был не сосед. В комнату влетела та самая экспрессивная брюнетка Соня, которая несколько дней назад скандалила у Жданова под дверью.

– Добрый вечер! – кивнула ей Татьяна, как старой знакомой.

Вместо ответного приветствия Соня вылупила темные, густо подведенные глаза; судя по выражению этих глаз, наливающихся яростью, Соня не была рада встрече с Татьяной, сидящей в халате в квартире Жданова. Ой, как не рада.

– Это вообще, что такое? – прошипела Соня (куда там коту!). – Это что же? И недели не прошло, а у Жданова завелась любовница?!

Татьяна вздохнула: какая нелепая ситуация, а хорошо бы сейчас оказаться у себя в квартире, чтобы избежать сомнительных, водевильных сцен! Однако деваться ей было некуда, и она попыталась объяснить темпераментной Соне, что на самом деле их со Ждановым ничего не связывает. Но какое там – девушка вопила, не желая ничего слушать. И тогда Татьяна, возможно, от растерянности, спросила первое, что пришло ей в голову:

– А как вы вошли в квартиру, вы же отдали ключи мне?

Вот это была стратегическая ошибка. Потому что эта фраза удвоила агрессию Сони – та уже не шипела, а клокотала, как проснувшийся вулкан:

– А у меня есть запасные ключи! И я отдавала тебе ключи Жданова не для того, чтобы ты тут же влезла в его квартиру!

«Припадочная какая-то, – с тихой тоской подумала Татьяна, – вот спасибо Жданову, в очередной раз удружил. Ясно же с самого начала было, что от него одни неприятности!»

– Да не нужен мне ваш Жданов! – угрюмо бросила Таня. – От него одни неприятности.

– Не нужен?! – взвизгнула Соня. – А чего сидишь тут у него ночью в нижнем белье?

– Это халат, – покраснела Татьяна. – И вообще я не к нему пришла.

– А к кому? – демонически расхохоталась Соня.

– К коту, – честно призналась Таня.

Соня перестала хохотать и посмотрела на Татьяну так, как будто услышала нечто несусветное:

– Ты дурой-то не прикидывайся! Я знаю, кто ты такая – ты артистка с дурацкой фамилией с верхнего этажа! И не надо мне тут кинематограф устраивать!

Татьяна вспыхнула (да что за хамство!):

– Ничего я не устраиваю! Жданов сам дал мне ключи и попросил заходить раз в день.

– Значит, сам дал? Вот сволочь! – Соня задохнулась от гнева.

В следующую минуту она стала срывать висевшие на стенах картины со снежинками и топтать их.

Татьяна растерялась – ей было жаль прекрасных картин, и она потребовала (сама от себя такого не ожидала) «прекратить это безобразие». Но Соня и не подумала остановиться, напротив, она стала крушить все вокруг с еще большим пылом. Не вытерпев, Таня бросилась ей наперерез и, схватив последнюю уцелевшую картину, прижала ее к груди. С минуту барышни смотрели друг на друга, и если бы взглядом можно было испепелить, судьба Татьяны оказалась бы печальной. В этот миг из-за дивана показался кот.

– Это мой кот! – вздрогнула Соня. – Я заберу его с собой!

Кот быстро сиганул обратно под диван.

Татьяна вздохнула – ей почему-то казалось, что Соне наплевать на кота и она хочет его забрать, чтобы насолить Жданову.

– Нет, кота я вам не отдам, – отрезала Таня. – Вот Жданов вернется, с ним и решайте, делите свое имущество. А пока я за него отвечаю. – И, видимо, что-то такое сверкнуло в глазах Татьяны, которую все всегда считали тихоней и рохлей, что Соня отступила. На прощание, впрочем, она пообещала, что еще вернется.

Как только за Соней закрылась дверь, Татьяна схватила кота в охапку: «Пойдем, Проша, ко мне жить, вот приедет твой хозяин, пусть он со своей Соней сам разбирается, а ты пока поживешь у меня». Кроме кота Татьяна забрала из квартиры Жданова уцелевшую картину со снежинкой и средневековый трактат Кеплера.

…И стали они с котом жить-поживать в Ольгиной квартире. Правда, Ольга, узнав эту историю, сестру отругала, сказала, что та и в Москве продолжает цеплять чужие проблемы: «Ох, Таня, Таня!»

* * *

«Ох, Таня, Таня, – покачала головой Ольга, – как всегда в своем репертуаре! Надо же Жданова пожалела, кота какого-то приперла… Хобби у нее, что ли, такое – взваливать на себя всю общественную нагрузку? Ну просто героиня, самоотверженная женщина! Превратила свою жизнь черт знает во что: мамаши приводят ей детей, бабки – собак, а она – безотказная – всех привечает, всем соболезнует!» Вот вчера в квартиру ломился какой-то алкаш и требовал дать ему на бутылку. Когда Ольга спросила у сестры, кто это вообще такой, Татьяна вздохнула: «Это Костик, он несчастный, я даю ему денег в долг…»

Услышав ответ сестры, Ольга схватилась за голову: в мире много несчастных людей, дорогая Таня, и единственное, что мы можем для них сделать, – подтолкнуть их к тому, чтобы они решали свои проблемы сами, а не решать эти проблемы за них. Иначе говоря, хочешь помочь – дай человеку удочку, а ты все лезешь со своей рыбой! Какая ты все-таки странная женщина…

Да, Ольгу вообще многое в сестре удивляло и раздражало. Вот, к примеру, Татьяна уже третий раз просит ее прочесть творение какого-то никому не известного сценариста Ковальчука; говорит, что обнаружила этот сценарий у нее в прихожей, и уверяет, что он гениальный. Ольга один раз ей отказала: «Да я просто этот сценарий не успела выбросить, вот он и валялся в прихожей! Да мне сценарии пачками шлют, все читать – слепой станешь!»; а Татьяна назавтра снова со своим Ковальчуком сунулась: посмотри да посмотри. Тогда Ольга прямо взорвалась: этот Ковальчук – он твой дядя, сват, брат? Что ты о нем так печешься? Талантливым людям надо помогать? И вообще людям надо помогать? Ой, да неужели? Таня, я тебя умоляю, перестань! И при чем здесь талант, если под этот сценарий денег нет? Кто это будет снимать?! Нет, читать не буду. Не хочу. Не до того мне сейчас. Если твой сценарист действительно, как ты говоришь, талантлив, то пробьется сам.

В детстве Ольга не понимала, зачем Таня так хочет казаться хорошей для всех? Так усиленно притворяется хорошей? А вот теперь у Ольги появилось страшное подозрение: что, если сестра не притворялась, просто у нее такой… дурной характер?! Таня, Таня… Кстати, интересно, что у нее с личной жизнью? Наверняка история была та еще!

Услышав Ольгин вопрос, Татьяна помрачнела:

– Это была мучительная и долгая история…

«О, ну все так, как я и думала», – ужаснулась Ольга.

– Понимаешь, – проникновенно начала Татьяна, – мой Саша – он сложный, глубокий, не такой, как все…

Слушая повествование сестры про ее многолетние мытарства с неким Сашей Барановым, Ольга едва сдерживалась, чтобы не вставить свой «пятачок».

– Саша всегда был погружен в свои переживания и мысли, – бубнила Татьяна.

– А до других ему, значит, дела не было? – не выдержала Ольга.

Татьяна промолчала.

– Значит, так и есть, – удовлетворенно хмыкнула младшая сестра. – Да пойми ты, что вот такие непризнанные гении, зацикленные исключительно на себе, как этот твой Баранов, в качестве избранника для женщины все равно что… мартышка с гранатой!

– В каком смысле? – опешила Татьяна.

– В таком, что рванет в любой момент. Без всякой причинно-следственной связи. От таких типов надо держаться подальше или же посвятить им всю жизнь без всякой надежды на взаимность и какую-то отдачу.

– Так я и посвящала!

– Пока тебе не надоело? – уточнила Ольга.

– Пока он не сказал, что ему надоело. – Лицо Татьяны излучало печаль.

Ольга схватилась за голову:

– Все еще хуже, чем я представляла! Таня, подумай на досуге о том, что ты в этой жизни должна, прежде всего, самой себе! Должна сделать себя счастливой, понимаешь?

Татьяна погасила Ольгино раздражение единственным вопросом. Она мягко спросила сестру:

– Оль, скажи, а ты сама счастлива?

Ольга замолчала, и это было громкое и красноречивое молчание. Ну, если безусловной составляющей счастья считать любовь и так называемое «женское счастье» (был бы милый рядом!), то, пожалуй, ей есть о чем помолчать – подумать.

Увы, настоящей любви у нее в жизни не случилось. Разве что первую – трепетную, безответную – к Кеше Павлову – она считает серьезным чувством. А больше ничего серьезного и не было. Про бывшего мужа Оля может сказать только, что он, в сущности, был неплохой человек и что он играл на гитаре, на этом, собственно, все; прожили год без особых чувств и развелись легко. После развода у нее случались романы, как говорил один знакомый режиссер, «разной степени тяжести», а потом она познакомилась с Гариком… Вот весь нехитрый любовный опыт. А счастлива ли она? Нечего задавать дурацкие вопросы! Ольга во многом довольна своей жизнью, а это уже немало.

* * *

«А ведь сегодня ровно неделя, как я в Приморске, – с удивлением подумала Ольга. – Надо как-то отпраздновать, что ли… Точно, устрою себе вечером праздник!»

По случаю праздника она купила бутылку хорошего вина, мандарины, и даже (а, гори оно все синим пламенем!) тортик.

Вечером Ольга накрыла стол, зажгла свечи, откупорила вино и приготовилась отпраздновать неделю своей новой жизни. В ее праздничную программу вечера также входила горячая ванна с пеной. Решив сначала принять ванну, а потом поужинать, девушка пошла в ванную, разделась и уже собиралась нырнуть в горячее, пенное облако, как вдруг услышала какой-то шум, доносящийся из комнаты. Она схватила полотенце, обернулась им и выглянула из ванной. В квартире было тихо. Но ведь Оля слышала шум, определенно. Ольга занервничала, ей отчего-то припомнилась сцена из фильма ужасов Хичкока: героиня принимает душ, а в это время…

Крадучись, девушка заглянула в комнату, и вот там ее ждал чистый Хичкок! На столе вместо одной бутылки вина теперь стояли две, и вместо одного винного бокала их была пара. А на диване лежали кроваво-красные розы. Ольга вздрогнула – происходящее ей не нравилось.

– Что за ерунда? – крикнула она в пустоту.

И тут «из пустоты» вышел человек.

Глава 8

Ольга заорала, как героини всех фильмов Хичкока вместе взятые – уровень децибелов зашкаливал. Из спальни вышел светловолосый парень лет тридцати.

– Извини, если напугал, – сказал незнакомец, – хотел сделать тебе сюрприз! – Он взял с дивана розы и протянул их Ольге.

Ольга отшатнулась, словно ей предлагали не розы, а клубок червей, и завопила:

– Ты кто такой?!

– А, ну конечно, – вздохнул парень, – в смысле, мол, кто я вообще такой, да? Делаешь вид, что за две недели ты успела меня забыть и теперь знать не знаешь?

Ольга промычала что-то невнятное.

– Да перестань, – незнакомец махнул рукой, – я мириться пришел. Вот вино принес, цветы. Есть предложение – выпить и поговорить по душам. Понимаешь, с той девушкой у меня ничего не получилось, мы разные.

– С какой девушкой? – простонала Ольга.

– Ага, ты намекаешь, что я тебе тогда ничего не говорил и ты забыла мои слова? Что же, Таня, это благородно! – обрадовался светловолосый незнакомец. – А действительно лучше все забыть и начать с чистой страницы. – Он протянул к Ольге руки: – Иди ко мне!

Ольга вцепилась в сползающее полотенце и отскочила.

Незнакомец широко улыбнулся:

– Ну будет тебе, помиримся и все дела!

– Как ты сюда попал? – крикнула Ольга.

– Открыл дверь своим ключом, – пожал плечами незнакомец, продолжая улыбаться.

– По какому праву? – возмутилась Оля. – Я тебя знать не знаю! Сейчас полицию вызову!

Светловолосый незнакомец перестал улыбаться:

– Ладно, Таня, хватит комедию ломать! Актриса из тебя никудышная!

Ольга разинула рот:

– Что-о-о? Это из меня актриса никудышная?!

Незнакомец достал из шкафа вазу и поставил в нее розы. Потом сел за стол, открыл бутылку вина и наполнил бокал. Он вел себя так, будто находился у себя дома.

До Ольги постепенно стало доходить, кто перед ней.

– А, – протянула она, – ты, стало быть, Саша?

Саша покачал головой:

– Очень смешно. А ты, стало быть, Таня… Ну будем знакомы?! Выпьем за знакомство?

Ольга усмехнулась:

– А чего пришел-то, Саша? Мы вроде как расстались?!

Саша пожал плечами:

– Мы с тобой сто раз расставались, а потом опять сходились!

– Вот этого я и боюсь! – фыркнула Ольга. – Так, может, собрать всю волю в кулак и окончательно разбежаться – на свободу, в разные стороны? Ты же любишь свободу, Саша? И потом ты у нас творческая личность, человек с глубоким внутренним миром, метаниями, поисками? Вот и метайся! В одиночестве! Одиночество вообще идеальное состояние для творческого человека, точно говорю!

Саша нахмурился:

– Мне что-то не нравится твой тон! Иронизируешь, грубишь! Литвинова, а ты изменилась… Кстати, похудела.

– Ну так недоедаю, с ума схожу после нашего разрыва! – съязвила Ольга. Она чувствовала, что начинает закипать. Все, что она поняла об этом Саше Баранове из разговора с сестрой, так это то, что тот вдоволь помотал Татьяне нервы, а теперь оказалось, что он намерен заниматься этим и дальше.

– Зачем ты пришел? Мало девушке голову морочил? Десяти лет недостаточно? Еще решил помурыжить?

Саша встал из-за стола, подошел к Ольге и сделал попытку ее обнять. Оля отшатнулась, но Саша успел поймать ее за край полотенца и притянул к себе.

– Таня, я был не прав, признаю, сейчас все решим! – зашептал молодой человек, стягивая с Ольги полотенце.

– Пусти меня! Да как ты смеешь! – взвизгнула Ольга, пытаясь ударить Сашу ногой. – Да я бы с таким, как ты, никогда бы не стала, слышишь, никогда?!

– Никогда бы не стала? – разозлился Саша. – Да что ты ломаешься? – Он прижал голую Ольгу к стене и попытался поцеловать, приговаривая: – Что вообще на тебя нашло?

Испуганная, Ольга тщетно пыталась отпихнуть Сашу Баранова, в конце концов от отчаяния она схватила стоящую на столе вазу с цветами и двинула ею настойчивого кавалера по голове. Он как-то сразу обмяк и плавно осел на пол: глаза стеклянные, за ухом роза, как у танцора аргентинского танго.

– Эй, ты живой? – обмерла Ольга.

Саша лежал на полу, не подавая признаков жизни. Оля коснулась рукой его головы и закричала – на пальцах осталась кровь.

«Все, это конец, я убила человека!» – Ольга заметалась по комнате, потом завернулась в полотенце и, как была – в этом самом полотенце, выскочила на площадку и затарабанила в дверь Веры Васильевны.

Когда старушка открыла дверь, Ольга, под веселый лай Дружка, выпалила:

– Вера Васильевна, я там человека убила!

Глуховатая Вера Васильевна, доброжелательно улыбаясь, сказала:

– Это ничего, Танечка, это бывает!

* * *

Татьяна сидела в кофейне на Арбате и ждала Семена Ковальчука, который опаздывал уже минут на двадцать. Вчера она позвонила автору сценария «Просто была зима» и предложила встретиться. Татьяна и сама не знала, зачем нужна эта встреча, но чувствовала, что должна поговорить с Семеном, сказать ему, что его сценарий ей очень понравился.

И вот в кафе вошел парень лет двадцати семи, насупленный, скромно одетый.

– Это вы мне звонили? – спросил он, подходя к столику.

Семен Ковальчук был невысокий, худой и очень-очень талантливый. Взглянув на него, Татьяна только укрепилась в своем мнении: талант, гений. Потому что Семен и вел себя не как простой обыватель, а как человек «не от мира сего». Он был ершистым, смурным, погруженным в свои мысли; наверное, многие назвали бы его малоприятным типом. Он с ходу зачем-то сказал Татьяне, что никакого сценария он ей не посылал: «Что мне делать нечего, популярным артисткам письма писать? На деревню дедушке?!» После чего уточнил, что распечатки сценария рассылала по кинокомпаниям одна его знакомая, которой втемяшилось в голову, что сценаристу непременно нужно помогать в продвижении. «А я не очень-то и нуждаюсь в каком-то там продвижении!» – с некоторым мальчишеским вызовом заявил Семен.

Татьяна застыла, она не так представляла себе эту встречу. Однако природная вежливость не позволяла ей ни выказать свое недоумение, ни тем более встать и уйти. К тому же от того, что Семен оказался не таким, каким она себе его представляла, его сценарий не стал хуже. Сценарий оставался тем же – многогранным, интересным, глубоким. И Татьяна, решив не обращать внимания на нелюбезность Ковальчука, честно сказала ему, что его история удивила ее и что она хочет увидеть фильм по этому сценарию. Ну как есть, так и сказала. Семен только плечами пожал. Вообще собеседник из Ковальчука оказался никудышный – большей частью он молчал и недоверчиво смотрел на Татьяну. Так что говорить, главным образом, пришлось ей: «Вот удивительно, Семен, но мне кажется, что ваша история в каком-то смысле обо мне. Все, о чем вы говорите, так близко, так рядом с моей жизнью…»

…Терпкий вкус кофе, снег за окнами. Еще кофе и снега, и что-то в Семене стало приоткрываться, теплеть. Он рассказал Татьяне, что родом с Урала и что в Москву приехал два года назад за тем, чтобы поступить на курсы сценаристов и перевернуть мир силой своего таланта. Но по прошествии двух лет, окончив курсы, понял, что мир – сооружение прочное, так просто его не перевернешь. Вот он и так пытался и этак, а мир – ничего – стоит себе прочно. Последний год Семен работал грузчиком на «Москва – Сортировочная», а по ночам писал сценарий, который, как потом выяснилось, оказался никому не нужен. Парень признался, что чертовски устал от сортировочной, отсутствия каких-бы то ни было перспектив и общей жизненной неустроенности. Ни надежд, ни желания переворачивать мир (пусть себе стоит!) у него уже нет. На днях он принял решение вернуться на Урал и устроиться в родном городе плавильщиком на металлургический завод, где всю жизнь проработал его отец.

– Так что я в Москве до конца декабря. Тридцать первого уезжаю домой, на Урал! Вот такое кино! – усмехнулся Семен, подытожив свой рассказ.

Татьяна загорячилась:

– Подождите, как уезжаете?!

– Поездом, – пожал плечами Семен.

– Но вы же сами, устами вашего героя, говорите о том, что нельзя предавать мечту?

– Ну… – неуверенно протянул Ковальчук.

– Так правильно говорите – нельзя предавать!

Семен ответил Татьяне насквозь грустным взглядом человека, знающего, что такое усталость, сомнения, горечь поражений, и пожал плечами.

– Вся штука в том, что жизнь – не кинематограф! – заявил он.

– Вы не должны останавливаться, вам нужно писать, у вас талант! – настаивала Татьяна. – Пожалуйста, не надо бросать… Легче всего найти тысячу причин, чтобы махнуть на мечту рукой и все бросить, но так нельзя… Вы потом будете всю жизнь жалеть, поверьте, я знаю, о чем говорю.

Семен невесело улыбнулся, поблагодарил Татьяну за «добрые слова», попрощался и ушел. В окно кофейни было видно, как он перешел улицу и исчез в снежной мгле. Татьяна вздохнула: она должна была помочь ему, до Нового года десять дней, и за это время ей придется что-то придумать! В конце концов, может, за этим она и приехала в Москву – спасти чью-то мечту?

…Девушка возвращалась домой по вечерней, заснеженной Москве; в скверике рядом с Ольгиным домом Татьяна остановилась и, заглядевшись на то, как красиво в свете фонарей кружит снег, подумала: «Как странно – я в Москве немногим больше недели, а за это время столько всего случилось! И дороги в прошлое засыпал снег».

Вернувшись домой, она устроилась на диване с котом Прошей. Проша – мощный генератор тепла и уюта, мурчал за трех больших котов. Татьяна взяла в руки трактат Кеплера о шестиугольных снежинках. Не то чтобы она понимала, о чем там шла речь, но ей нравилось, что звучало все это как чистая поэзия – словно белые стихи для белого, метельного вечера. «Я перехожу мост, терзаемый стыдом – я оставил тебя без новогоднего подарка! И тут мне подворачивается удобный случай! Водяные пары, сгустившись от холода в снег, выпадают снежинками на мою одежду, все, как одна, шестиугольными, с пушистыми лучами. Клянусь Гераклом, вот вещь, которая меньше любой капли, имеет форму, может служить долгожданным новогодним подарком любителю Ничего и достойна математика, обладающего Ничем и получающего Ничто, поскольку падает с неба и таит в себе подобие шестиугольной звезды!»

Иногда она отвлекалась от чтения, вставала, пила чай, подходила к окну, вглядывалась в белую мглу, и – снова читала. «Пока я писал эти строки, снова пошел снег, причем еще пуще прежнего. Я прилежно принялся разглядывать снежинки».

И вот – дочитала, перевернула последнюю страницу, задумалась: какой все же странный человек этот Жданов! А как знать, может, за его свирепой наружностью скрывается нежная душа, и вообще он чувствительный человек с тонкой душевной организацией, раз уж читает такие книги и развешивает на стенах такие картины?

В дверь затарабанили. Вот именно, не позвонили, а застучали, причем так громко, словно били кулаком. Татьяна опасливо приблизилась к двери – мало ли кто там, – может статься, какая-нибудь сумасшедшая Ольгина поклонница, вроде той, что поджидала тогда в подъезде, или, что еще хуже – вернулась припадочная любовница Жданова…

– А ну открывайте! – забасили из подъезда и снова замолотили по двери.

Татьяна поглядела в глазок и увидела нечто заросшее, в мохнатой шапке.

– Кто там?

После того как «нечто в мохнатой шапке» назвалось Ждановым, Таня открыла дверь.

Жданов – человек «с тонкой душевной организацией» тут же ввалился к ней в прихожую и завопил:

– Где мой кот? Я же вас, как человека, попросил присмотреть за ним!

* * *

Вызванный Верой Васильевной по Ольгиной просьбе наряд полиции приехал быстро. И убитый Саша тоже быстро очухался, произошло это примерно синхронно. Во всяком случае, когда Оля, по-прежнему завернутая в полотенце, и Вера Васильевна с Дружком вместе с полицейскими вошли в квартиру Литвиновых, они увидели, как Саша Баранов медленно, очень медленно, как в фильме про вурдалаков, оживает и пытается встать. Причем процесс возвращения Баранова с того света испугал Ольгу не меньше, чем его «смерть». Она закричала, и ее крик слился с воплем Веры Васильевны и воем Дружка.

– Отставить! – попытался перекричать всех коренастый капитан с усталым, красным лицом. – Всем молчать!

Все, кроме Дружка, замолчали.

– Капитан Прохоров, – сухо представился капитан и спросил: – Где убитый?

Ольга дрожащей рукой указала в сторону раскачивающегося Саши Баранова – вот. Лицо Баранова было перепачкано кровью.

– Вот дура, – простонал Саша, – розой меня поцарапала, теперь кровь идет! – Он наконец встал на ноги.

– А что здесь происходит? – брезгливо сморщился капитан Прохоров, который больше всего на свете не любил выездов на бытовые разборки. – И кто сделал ложный вызов?

Вера Васильевна быстро спряталась за Ольгу.

Девушка вздохнула:

– Так я думала, что я его убила.

– Тэк-с, покушение на убийство, – кивнул Прохоров. – Значит, сами признаетесь?

Ольга поняла, что сморозила глупость, и затараторила:

– Товарищ капитан, тут ошибка вышла, плохого-то никто не хотел!

– Плохого никто не хотел? – взревел Саша Баранов. – А что же здесь хорошего – человека по башке шарахнуть? Значит, так, товарищ капитан, я хочу сделать заявление о том, что моя сожительница – гражданка Литвинова – недавно пыталась меня убить! Готов подписать заявление и присягнуть в суде!

Ольга не поверила своим ушам – вот сволочь! – и возмутилась:

– Да лучше бы я тебя на самом деле убила!

Саша усмехнулся:

– Это прошу тоже зафиксировать в протоколе!

– Да тебя убить мало! – не выдержала добрейшая Вера Васильевна. – Всю душу ты ей измотал, гад! Десять лет таскался, а так и не женился!

Дружок забрехал с утроенной энергией.

Раздраженный, Прохоров замахал руками:

– Да угомоните вы свою собаку! И вообще не кричите, давайте по порядку!

Саша кивнул и начал излагать:

– Я пришел к этой гражданке с цветами и добрыми намерениями, а она ни с того ни с сего хвать вазу и огрела ею меня по голове. Это вообще нормально – бить человека бутылкой по голове?!

– Нет, это ненормально, – вздохнул Прохоров и выразительно посмотрел на полуголую Ольгу в полотенце. – Идите оденьтесь, гражданочка!

Оля ушла в спальню и вскоре вернулась одетая.

– Что же мне с вами делать? – Прохоров задумчиво смотрел на Баранова с Ольгой.

– Давайте в отделение их, а там разберемся? – предложил второй полицейский.

– Может, по-хорошему между собой договоритесь? Все же тут дела любовные?! – предложил капитан Баранову.

Но Саша был настроен решительно:

– Нет, не договоримся! Она же могла меня убить, понимаете? Я буду писать заявление! Чтобы впредь не хулиганила!

– Какая подлость! – крикнула Ольга.

Саша пожал плечами, он считал, что нет большей подлости, чем отказать ему в любви, когда он пришел мириться с «цветами и добрыми намерениями».

– Ну что, везти, что ли, ее в отделение? – мрачно рассуждал вслух Прохоров. По его лицу было видно, что он колеблется.

Ольга прямо вскипела от ярости и закричала на капитана:

– В отделение?! Да вы вообще тут все с ума посходили! Устроили беспредел! Оборотни в погонах!

– А что-то она правда какая-то буйная! – с недоброй интонацией заметил капитан Прохоров, глядя на Ольгу. По его обиженному лицу было видно, что он склоняется в пользу репрессивных мер.

– Да она вообще агрессивная! Говорю же, как подменили человека! – поддакнул Саша.

– Ну давай ее в отделение, – хмыкнул капитан. – Глядишь, там подобреет.

– Не пущу! – театрально вскрикнула Вера Васильевна и обняла Ольгу.

– Уйдите, мамаша! – вздохнул капитан. – Максимум что ей светит – пятнадцать суток в обезьяннике.

– А это даже полезно! – вставил Саша.

Когда полицейские выводили Ольгу из квартиры, Вера Васильевна закричала ей вслед:

– Танечка, правда восторжествует, вот увидите!

* * *

– Здрасьте! – обиженно сказала Татьяна. – Ваш кот у меня. Что вы так кричите? – Про себя она успела подумать: «Ну вот о какой тонкой душевной организации идет речь? Он все-таки невозможный хам!»

– А почему он у вас? – проворчал Жданов. – Зачем вы его забрали?

Татьяна тяжело вздохнула, придется пересказывать содержание недавнего триллера с участием ждановской подружки и начала:

– Дело в том, что приходила ваша девушка…

– Зачем? – не понял Жданов.

– Вы меня спрашиваете? Вы уж как-нибудь разберитесь со своими женщинами сами!

– Так я разобрался, – хмыкнул сосед. – Три года назад от меня ушла жена, и с тех пор разбираться не с чем. Все предельно ясно.

Татьяна пожала плечами:

– Ваша Соня так не думает…

Выслушав рассказ Татьяны про ее встречу с Соней, Жданов тяжело вздохнул:

– Соня… Ну что Соня… В жизни каждого мужчины бывают такие ошибки. Ладно, спасибо вам за то, что присмотрели за котом, и за то, что его отстояли. Я его, пожалуй, никому не отдам, привык к нему, что ли… Хмыряга! – крикнул Жданов вглубь квартиры, – идем домой!

Татьяна покачала головой – Хмыряга, во дает! Она перевела взгляд на Жданова и невольно улыбнулась (выглядел он довольно колоритно – как всегда заросший, в красной спортивной куртке и какой-то невообразимой мохнатой шапке).

– Вы как с Северного полюса! – усмехнулась она.

Жданов кивнул:

– Так я как раз оттуда. Командировка была на север. А переодеться не успел – зашел в квартиру, увидел, что кота нет, и побежал к вам разбираться. Думал, вы его потеряли. А вы, оказывается, ответственная. Ну что, давайте кота!

Татьяна вернулась в комнату и позвала кота, но тот не отозвался. Предположив, что Проша спрятался, Таня пригласила Жданова, пусть зайдет и сам позовет кота. Точно – после неловкого ждановского «кыскыс» из-за дивана показалась круглая Прошина морда.

– Отъелся Хмыряга! – удовлетворенно крякнул Андрей. – О, а это что? – Он кивнул на свою картину со снежинкой, висевшую над диваном. – А я думал, какой вандал испортил мои картины? Зашел в квартиру, а там полный разгром.

Татьяна смутилась.

– Ваша Соня уничтожила все картины, а эту последнюю, уцелевшую, – стала она торопливо объяснять, – я забрала к себе, чтобы спасти, но я вам ее, конечно, сейчас отдам.

Девушка вскочила на диван и потянулась, чтобы снять картину со стены. Жданов перехватил ее руку.

– Вы что? – испугалась Татьяна, высвобождая руку.

– Не надо снимать, пусть висит! – сказал Жданов. – Дарю.

– А, спасибо… – Татьяна не знала, что и ответить.

Сосед взял кота и пошел к дверям.

– Подождите, – крикнула Таня ему вслед. – Вы же с дороги… С полюса. Наверное, есть хотите? Давайте я вас покормлю?!

Жданов застыл, как каменное изваяние, задумался. Потом сдвинул шапку набок и честно признался:

– Вот и не знаю, что вам ответить. По всем правилам приличия надо бы отказаться, но я действительно голоден, а дома у меня, как обычно, кроме коньяка… Ну вы знаете… И как быть?

– Соглашайтесь на ужин, – улыбнулась Татьяна. – Только снимите шапку и куртку. Здесь все же не Крайний Север.

Жданов тут же стянул свою мохнатую шапку.

На кухне Андрей удивленно наблюдал за тем, как умело хлопотала Татьяна: кастрюльки, вазочки, поперчить-посолить (вот бы все популярные артистки так управлялись по хозяйству!)

Да, готовить Татьяна умела и, главное, любила, правда, зачастую расстраивалась, что готовить ей особенно не для кого, а стараться для себя – скучно. И вот наконец нашелся человек, который в полной мере оценил ее кулинарные способности. Во всяком случае, когда она поставила перед Ждановым горячий борщ со сметаной, а потом тарелку жаркого «по-домашнему», он наградил хозяйку весьма одобрительным взглядом. Ел Жданов с видимым аппетитом и чувством. Закончив с горячим, хмыкнул:

– Я смотрю, Хмыряга хорошо устроился!

Вместо ответа Татьяна поставила перед ним вазочку с земляничным вареньем и круг желтого сырного пирога с румяной корочкой.

Сосед только головой покрутил:

– Надо же, какая вы сердобольная, не только приблудных котов подкармливаете, но и одиноких мужчин!

Допив чай, Жданов встал, надел свою дурацкую шапку, схватил кота и потопал в прихожую. Татьяна удивленно смотрела ему вслед – и спасибо не скажет?

На пороге сосед обернулся:

– Спасибо, хозяюшка! Кстати, будем считать, что теперь наша с Хмырягой очередь вас кормить. Придете к нам завтра на ужин?

Татьяна растерялась, честно говоря, у нее не было желания идти к Жданову ужинать. Она уже хотела вежливо отказаться, но тут ей в голову пришла одна мысль: что, если завтра попросить Жданова, как человека, имеющего к кинематографу прямое отношение, прочесть сценарий Ковальчука? Возможно, сосед что-то подскажет, посоветует… И Татьяна сказала: «Да».

– Тогда до завтра! – кивнул Жданов.

* * *

Сложно было представить что-то более унизительное – ее, известную на всю страну артистку, поместили в «обезьянник»! Ольга возмущалась, кричала, стучала по решетке, осыпала полицейских проклятиями, однако же ничего не помогало. В какой-то миг в «обезьянник» заглянул капитан Прохоров и сказал, что если она не успокоится, он впаяет ей пятнадцать суток хотя бы просто «за дурной характер». Ольга замолчала. Перспектива провести в отделении полиции пятнадцать суток отнюдь не казалась ей заманчивой, тем более что если вести отсчет пятнадцати суток с сегодняшнего дня, то выходило, что Новый год она встретит как раз в обезьяннике! Вы встречали Новый год в обезьяннике, Ольга Александровна? Нет, не хотите? Ну так соображайте тогда, что делать, чтобы отсюда выйти.

Ольга настояла на том, чтобы ее отвели к Прохорову, и заявила ему, что он даже не представляет, с кем имеет дело: она – известная актриса!

Капитан брезгливо сморщился:

– У меня таких актрис – пол-отделения! Притом они играют куда достовернее!

Ольга уже хотела рассказать ему их с Татьяной историю, но осеклась – сейчас еще подлог документов впаяют! – и вместо этого сказала: – У меня ведь есть право на звонок? Дайте мне позвонить моему адвокату!

Капитан Прохоров пожал плечами:

– Ладно. Звоните.

Ольга вздохнула: итак, у нее есть право на один «звонок другу». Право-то есть, только друзей нету. Кому звонить? Тане в Москву? А чем Таня из Москвы ей поможет? Тихому мечтателю Кеше, которого кроме его древнего поселения ничего больше не интересует?! В общем, как ни крути, в этом городе был только один человек, кто мог бы ей помочь. Ольга порылась в кармане джинсов и достала визитку мэра Тришкина. Ну что, единственная надежда – и, волнуясь, она набрала его номер.

– Здравствуйте, Степан Алексеевич! – проговорила Ольга медовым голосом.

Глава 9

– Здрасьте, – буркнул Тришкин, не выказывая ни малейшей радости от того, что слышит Ольгу. – У вас что-то срочное? Извините, я сейчас занят…

– Очень! Очень срочное! – завопила Ольга, испугавшись, что Тришкин отсоединится.

– А ничего, что уже поздний вечер?! У вас опять какие-то просьбы? – устало выдохнул мэр.

– Вы не могли бы забрать меня из полиции? – выпалила Ольга.

Тришкин поперхнулся и спросил, не ослышался ли он. Пришлось ответить, что не ослышался, она в отделении. На идиотский вопрос Тришкина, а что она делает в отделении полиции, Ольга дала не менее идиотский ответ. – Меня забрали, хотя я ни в чем, слышите, ни в чем не виновата! Степа-а-ан, пожаалуйста, заберите меня! – закричала она.

– А почему вы звоните мне? – взбеленился Тришкин. – Почему именно я должен решать ваши проблемы?

– Так больше некому, – призналась Ольга, – из знакомых – только вы! Помогите женщине, будьте мужчиной! – И льстиво добавила: – Тем более вы мне еще в поезде понравились!

Тришкин хмыкнул и отсоединился.

«Понятно, – сникла Ольга, – надежды нет…»

Но через полчаса она увидела (из «обезьянника» просматривался кусочек коридора), как Тришкин вошел в отделение. Когда он проходил мимо «обезьянника», Ольга радостно замахала мэру руками из-за решетки, как лучшему другу.

Степан приблизился к решетке.

– Ну что, сидим?! – спросил он устало.

Ольга взмолилась:

– Пожалуйста, помогите мне! Возьмите на поруки, поручитесь за меня, ну вы же меня знаете?!

– А почему я должен вам помогать? – насмешливо спросил Тришкин. – Может, потому, что вы были со мной добры и вежливы?

Ольга виновато промычала нечто невнятное: дескать, ладно вам, кто старое помянет, тому сами знаете что.

В коридор выглянул капитан Прохоров и, увидев Тришкина, подошел к нему поздороваться.

– Вот зашел проведать одну знакомую, – усмехнулся в ответ Тришкин. – Кстати, что она натворила?

– Гражданка Литвинова покушалась на жизнь человека! – сказал Прохоров.

Степан удивленно посмотрел на Ольгу: ничего себе!

– Она ударила гражданина Баранова по голове, – добавил Прохоров. – Вазой с цветами!

– И за что вы его так? – спросил Степан.

– Личное, – отрезала Ольга.

– Баранов – ее полюбовник, – уточнил Прохоров. – Кстати, он у нас там заявление пишет.

…Когда Прохоров, Тришкин и Ольга вошли в кабинет, Саша Баранов действительно писал заявление.

– Послушай, мил-человек, расскажи-ка нам, что там у вас произошло?! – обратился к потерпевшему Тришкин.

Ольга открыла, было, рот и хотела выдать свою версию произошедшего, но мэр прервал ее решительным жестом.

Услышав версию Саши про «цветы и добрые намерения», Тришкин пожал плечами:

– Не понимаю я тебя, Александр Баранов, ну ты же мужик, ты с этой женщиной был десять лет, так что ж ты теперь на нее заявление пишешь? Не по-мужски это!

– Да понимаете, – вздохнул Саша, – она как с цепи сорвалась, вообще на себя не похожа! Натурально озверела! Я бы и не стал заявление писать, но она мне такое сказала, что у меня прямо крышу снесло! Да я бы, говорит, с таким, как ты, никогда бы не стала… Представляете? Десять лет отношений и такое заявление, нормально, да?!

– Саня, будь мужиком, забери заявление, – попросил Тришкин.

– Ладно, – махнул рукой Баранов. – Если честно, я бы и сам забрал, но попозже. Просто хотел, чтобы она прочувствовала, как мне плохо, и подумала над своим поведением!

– Будем считать, что она уже все прочувствовала, – сказал мэр. – И давайте я эту хулиганку заберу на поруки.

…Тришкин с Ольгой вышли из отделения. Махнув в сторону припаркованного рядом джипа, Степан предложил Ольге подвезти ее до дома.

Ольга села в машину.

– Ладно, поехали, – милостиво согласилась девушка. – Кстати, спасибо за помощь!

Тришкин кивнул:

– Пожалуйста. А можно спросить, что на вас нашло? Зачем вы его вазой ударили?

Ольга пожала плечами:

– Да так…

– Несчастная любовь? – с пониманием и даже как будто с сочувствием спросил Тришкин.

– Что? – возмутилась Ольга. – С этим бараном Барановым? Да идите вы! – Она выскочила из машины, громко хлопнула дверью и пошла прочь.

– Вспыльчивая вы какая! – крикнул ей вслед Степан. – Спасибо, что вазой не огрели!

Ольга и не подумала оглянуться.

…После пребывания в полиции возвращение домой показалось ей счастьем. Войдя в квартиру сестры, Оля улыбнулась: после обезьянника квартира ее детства не казалась ей такой маленькой и скромной, сейчас все виделось в ином свете. Ольга долго, с наслаждением, пила чай на кухне, завернувшись в Татьянин чебурашкин халат (да отличный халат!); а после надела пижаму с Микки-Маусом и погрузилась в крепкий сон.

* * *

Первое, что отметила Татьяна, придя к Жданову, были картины со снежинками, висевшие на стенах (видимо, сосед успел повесить новые взамен тех, что испортила Соня). Татьяна также заметила, что с ужином Жданов расстарался. Удивленно разглядывая уставленный блюдами стол, Таня спросила хозяина, сам ли он готовил еду.

Жданов ухмыльнулся:

– Ну да, отличный шанс произвести на девушку впечатление – наврать с три короба, мол, сам готовил, еще и не то могу, а она развесит уши и растает! Но я им не воспользуюсь. Признаюсь честно, готовить не умею и не люблю. Предел моих кулинарных талантов – яичница. Еду я заказал в ресторане, сейчас с этим просто. Не знал, что вы любите, поэтому на всякий случай взял разные блюда. Потом подумал, что надо было вас в ресторан пригласить, но оставим это для следующего раза.

Татьяна промолчала, отметив про себя, что Жданов, однако – самонадеянный тип, раз так уверен, что в их истории будет и «следующий раз». Между тем приготовления соседа к званому ужину свелись преимущественно к гастрономической части. Наведением порядка в квартире мужчина не озаботился: на диване в гостиной лежали кинокамеры, на журнальном столике была рассыпана гора дисков, в углу валялся огромный рюкзак. Над своим внешним видом сосед тоже не задумался, даже побриться не удосужился (кстати, шоколадный загар, в декабрьской Москве казавшийся чем-то невероятным, и густая борода придавали его наружности весьма экзотический вид).

Татьяна взглянула на Жданова внимательнее, чем в прошлые разы, чтобы составить мнение о его внешности, и нашла его не слишком привлекательным: невысокий, кряжистый, черты лица неправильные, слишком крупные, что ли, да еще эта дурацкая борода так ему не идет… Но вот глаза хороши: умные, живые, и голос приятный – низкий, хрипловатый, такой очень мужской.

В этот вечер грубиян Жданов вел себя как приличный человек – галантно наливал Татьяне вина, предлагал попробовать то или иное блюдо. «Интересно, он за мной ухаживает или таким своеобразным образом благодарит за опеку над котом?» – подумала Таня. В итоге она решила, что в этом случае речь идет о благодарности, потому что никаких особенных знаков внимания сосед не оказывал и уж тем более не приставал.

Собираясь к Жданову в гости, Татьяна побаивалась, что он заговорит с ней о кинематографе и о ролях Ольги Искры. Но опасения оказались напрасны, Жданов ни разу не спросил ее про кино, а в середине вечера признался, что думал, будто она весь ужин сведет к разговорам о кинематографе.

Татьяна растерялась:

– А почему вы так обо мне думали?

– Да уж больно ваша кинотусовка – специфическая среда, каждый зациклен исключительно на себе, – усмехнулся Жданов. – А вы, оказывается, другая. Умеете слушать…

– Разве это странно? – в свою очередь, удивилась Таня.

– Конечно, – серьезно заявил Жданов.

Впрочем, о кинематографе они все же поговорили. Татьяна спросила Жданова, почему он больше не снимает художественные фильмы. Сосед насупился, отговорился тем, что долго рассказывать. И Таня поняла, что невольно коснулась болезненной для него темы. Чтобы перевести разговор, она спросила, что за странные картины со снежинками висят у него в квартире. А вот эта тема Жданову явно понравилась – серые глаза на загорелом лице засияли, и он увлеченно принялся рассказывать о будущем фильме про кристаллографию, съемки которого начнутся в январе.

Жданов признался, что, готовясь к съемкам, он открыл для себя много нового.

– А вы знаете, Ольга, что вода обладает памятью и запоминает информацию из окружающей среды?! – с увлечением говорил он. – Представляете, вода, которой «давали послушать» классическую музыку и говорили «спасибо», при замораживании превращалась в красивую снежинку, а вода, при которой ругались, плохо кристаллизировалась, при ее замораживании получались лишь осколки!

Но самое сильное впечатление, по признанию Жданова, на него произвели фотографии снежинок, сделанные американцем Уилсоном Бентли.

– Когда я увидел фотографии Бентли, – Жданов махнул в сторону висящих на стене картин, – они показались мне настолько прекрасными, что я распечатал их в высоком разрешении и повесил на стены. Потому что, как говорил Бентли: каждая снежинка – чудо красоты! Да что рассказывать, когда можно показать! Хотите увидеть?

Татьяна не успела ничего ответить, а сосед метнулся в соседнюю комнату, потом вернулся с ноутбуком и подключил его к телевизору.

…В темной комнате расцветали снежинки невиданной красоты, и это было самое настоящее волшебство. Таня смотрела на экран как завороженная; где-то рядом звучал хрипловатый голос Жданова.

– Бентли говорил, что, разглядывая снежинки в микроскоп, он понял, что каждый кристалл совершенен и неповторим. Человеку стало жаль, что эту красоту никто не может оценить, ведь как только снежинка растает, она исчезнет навсегда. Бентли решил поделиться этой красотой с людьми и сорок с лишним лет фотографировал снежинки под микроскопом. Благодаря его работам было доказано, что в природе не существует двух абсолютно одинаковых снежинок. Любая из них – чудо!

Жданов был немножко волшебником, во всяком случае, в его пересказе даже сухие научные факты звучали как поэзия или сказка. Удивительно, за окнами густым, плотным потоком, соединяющим небо и землю, шел снег, а здесь, в комнате, на экране мерцали прекрасные, увеличенные снежинки – одна за другой, настоящий снежный парад.

Жданов сказал, что в своем фильме он обязательно упомянет Уилсона Бентли, посвятившего жизнь изучению кристаллов снега.

– Удивительная жизнь, удивительная смерть… – говорил он. – Уилсон умер от пневмонии, пройдя большое расстояние в метель, чтобы сфотографировать снежинки. Такая вот история… При этом в его родном городке многие считали Уилсона безумцем…

На слайде растаяла последняя снежинка, экран погас. Татьяна была благодарна Жданову за этот вечер и «снежные» рассказы.

– А хотите, я как-нибудь подарю вам дизайнерскую снежинку? – предложил сосед, включая свет в комнате. – Представляете, теперь снежинки стали выращивать в лабораторных условиях, и дизайнеры снежинок создают их на заказ?!

В этот вечер Татьяна поняла, что Жданов, оказывается, может быть не только хмурым и язвительным, словно бы обиженным на весь мир холодным циником, но и тонким, чутким, даже немного… лиричным. Ей хотелось сказать Андрею что-то теплое, проникновенное, но она так и не нашла подходящих слов. К тому же было уже поздно, девушка чувствовала, что ей пора уходить. Оставалось поблагодарить хозяина за гостеприимство и попросить совета насчет сценария Ковальчука. Татьяна рассказала Жданову о присланном ей сценарии: «Понимаете, Андрей, это очень талантливый сценарий! Его непременно нужно снять!»

Выслушав Татьяну, сосед хмыкнул:

– Талантливый, говорите? Ну, прекрасно, я рад, что не оскудела талантами русская земля, только я-то при чем?

Смутившись, Татьяна сказала, что обратилась к нему как к человеку, имеющему отношение к миру кино.

Жданов раздраженно замахал руками:

– Я давно не имею к этому миру никакого отношения! И потом вы же сама из этой тусовки, вот и обратитесь к своим друзьям!

Татьяна забормотала, что этот глубокий сценарий предназначен для авторского кино, потому-то и…

– Извините, но мне это совсем не интересно, – грубо прервал ее сосед.

Татьяна осеклась – на ее глазах, в одну минуту, Жданов снова превратился в грубого, холодного типа. Она сухо попрощалась с ним и ушла.

Таня и дома долго не могла успокоиться. «Какой все-таки у него тяжелый, несносный характер! Как это вообще может сочетаться в человеке: талант, способность подмечать что-то тонкое, поэтическое, быть чутким, интересным собеседником, и тут же эгоизм, грубость, цинизм?!»

Обиженная и разочарованная Татьяна решила прекратить со Ждановым всяческие отношения.

* * *

Люди коллекционируют разные вещи: монеты, марки, холодное оружие, автомобили, драгоценности, да мало ли что! А Славяна коллекционировала «чудаков». Она искала информацию о людях, считавшихся чудаками (а зачастую просто чокнутыми), так или иначе повлиявших на мир. У нее был специальный альбом, куда девочка заносила сведения о выдающихся «чудаках». В ее коллекции имелись: абсолютный чудак и гений, перевернувший мир своими теориями, звучащими, как чистая поэзия, музыка или сказка, – Альберт Эйнштейн; Генри Шлиман, который просто знал, что Троя существует и остается только ее открыть; Том Эдисон, осветивший мир своими лампочками; Уилсон Бентли, посвятивший жизнь изучению снежных кристаллов и доказавший, что в мире нет двух одинаковых снежинок. Одну из страниц альбома Славяна посвятила своему отцу, которого считала чудаком в самом хорошем смысле – пару лет назад Степан Тришкин на собственные деньги выстроил в Приморске часовню в память о погибших моряках-приморцах. Его поступок многие сочли чудачеством, а Славяна гордилась отцом.

Последним чудаком, зафиксированным Славяной в ее странной коллекции, стал чудаковатый дядька из прибрежного кафе, тетрадь которого она изучала уже несколько дней. Девочка понимала, что на его картах указано что-то важное, значительное, но из приходящих ей в голову вариантов: клад? место убийства? таинственное «место силы» – порог в астрал? ни один не казался ей верным. Ей очень хотелось докопаться до истины, но для этого нужно было найти незнакомца. И тут судьба пришла ей на помощь.

…Через несколько дней после странной встречи в кафе Славяна снова зашла туда выпить кофе. Девочка сидела за столиком и листала тетрадь незнакомца, как вдруг в кафе вошел он сам, а вместе с ним красивая светловолосая женщина. Славяна сразу ее узнала – это была та экзальтированная блондинка, давеча вопившая в шторм на берегу. Парочка уселась за соседний столик. Растерянная девочка быстро спрятала тетрадь. С ее места отлично прослушивался разговор необычной пары.

Блондинка с томной интонацией принялась расспрашивать дядьку про его дела, при этом было очевидно, что блондинке есть дело до дядьки, а ему до нее – нет. Как поняла Славяна, окружающий мир не интересовал его в принципе, – большую часть беседы он жевал бутерброды со скучающим видом. Правда, потом дядька вырулил на интересующую его тему, и тогда уж, позабыв и о блондинке, и бутербродах, стал вдохновенно рассказывать про открытый им древний город, который находится здесь, неподалеку от Приморска.

«Так вот что отмечено на карте! – догадалась Славяна. – Местоположение этого древнего города!» Она чуть со стула не сползла в дядькину сторону, так ей хотелось услышать подробности. Потом дядька грустно сообщил блондинке, что в его город никто не верит, а между тем – это открытие большой важности. Блондинка посоветовала собеседнику обратиться в мэрию с идеей проведения раскопок, но дядька только рукой махнул: да разве чиновников этим заинтересуешь?!

Все время, пока Славяна слушала разговор, ее волновал вопрос: отдать дядьке его тетрадь или нет? Она колебалась – ей хотелось вернуть тетрадь владельцу, но было боязно: вдруг он не поверит в то, что его тетрадь попала к ней случайно, подумает, что украла, или еще чего… Пока девочка думала, как поступить, дядька доел бутерброды и ушел. Блондинка посидела еще какое-то время, грустно вздыхая о чем-то, и тоже удалилась.

Весь день Славяна думала о «древнем городе», а на следующий день решила поговорить об этом с отцом. «Па, представляешь, какая штука, говорят, что у нас под Приморском есть уникальное древнее поселение!» Последовавшей реакции Славяна никак не ожидала – в ответ на безобидное сообщение ее обычно спокойный и невозмутимый отец вдруг взорвался и закричал:

– С ума вы, что ли, посходили с этим городом? Что за город такой? Да мало ли что говорят всякие полоумные бабы!

Славяна опешила и уставилась на отца:

– Пап, ты чего? И почему «полоумные бабы»? Город открыл один дядька, который увлекается археологией и этим… краеведением.

– Тоже мне краеведы… – По лицу Тришкина было видно, что он хочет выругаться, но Степан вовремя притормозил – при дочери он никогда не ругался.

Из разговора с отцом Славяна поняла, что тот каким-то образом уже знает про древний город вблизи Приморска, и прямо спросила: откуда? Степан ответил, что давеча к нему на прием приходила одна не совсем нормальная женщина.

– Хочет, чтобы я ей город отрыл! Ты не представляешь, сколько на свете откровенно больных людей! – пожаловался он.

– Ты не представляешь, сколько людей, считавшихся откровенно больными, принесли человечеству неоценимую пользу! – со значением заметила Славяна.

Тришкин фыркнул:

– Для троечницы ты что-то больно умная. Пойми, если бы что-то такое рядом с нашим Приморском действительно существовало – ученые давно бы уже об этом знали!

– А как же Аркаим? – ехидно улыбнулась Славяна. – Древнее поселение времен средней бронзы, обнаруженное в Челябинской области?! Его нашли, можно сказать, случайно!

– Ну, у нас тут не Челябинск и не Троя! – махнул рукой Тришкин. – И ничего рыть я не дам!

– А как звали ту тетку, что к тебе приходила? – как бы между делом поинтересовалась Славяна.

– Какая-то Литвинова, учительница французского языка, – пожал плечами Тришкин. – Вот не пойму, чего ей до всего есть дело, учила бы свое «мерси боку» и не лезла куда не следует!

– Может, просто неравнодушный человек? – предположила девочка.

– Поменьше бы таких неравнодушных, – окончательно разозлился Тришкин.

В этот же вечер Славяна сообщила матери, что ей срочно нужен репетитор по французскому языку (надоело учиться на тройки!) и что она уже нашла через Интернет подходящего преподавателя. «Вот ее телефон, позвони и договорись».

Удивленная Лиза кивнула и пообещала позвонить.

* * *

Ольга спала беспробудным сном, отходя от кошмара прошлого вечера и пребывания в полиции, когда ее мобильный телефон зазвонил. Она с трудом проснулась (хотя на часах уже было около полудня) и нехотя ответила на звонок.

– Доброе утро, Оленька! – вкрадчиво и исключительно нежно сказал продюсер фильма, отказавший Ольге в роли две недели назад.

Оля не находила это утро добрым, а этот звонок уместным (обида на то, что ей предпочли другую артистку, еще жила в душе), а посему она сухо поинтересовалась: а в чем, собственно…

А дело, собственно, оказалось вот в чем: актриса, которой отдали предпочтение перед Ольгой, в силу неодолимых причин не может сниматься, а посему сыграть в фильме предлагают Оле, более того, ее просят незамедлительно приступить к съемкам, потому что они уже начались, а без исполнительницы главной роли встанет весь процесс.

«Вот уж точно – наши мечты сбываются, но в очень искаженном виде, – усмехнулась про себя Ольга, – вот я мечтала об этой роли, переживала, что не сыграю в фильме, а вот теперь, когда я в полшаге от мечты, совершенно не чувствую радости…» И что, однако, теперь со всем этим делать? На минутку, только на минутку, у Ольги мелькнула мысль: а может, бросить эти странные эксперименты по «перемене участи», вернуться в свою привычную жизнь, не дожидаясь Нового года? Но что-то ее останавливало: все-таки эксперимент еще не был закончен, и Олю не покидало ощущение, что главное, то, зачем она сюда приехала, пока не случилось. Поэтому от идеи возвращения в Москву она отказалась. Ну а тогда какие остаются варианты? Их почти нет.

Сначала Ольга хотела послать продюсера в прекрасные светлые дали, где ему было самое место (я не дублерша, чтобы заменять собой выбывшего из игры игрока), но вдруг ей в голову пришла одна идея…

– Когда съемки? Завтра? Аха-ха, какой вы смешной! – захихикала Оля в трубку. – Но предупреждаю вас, что я недавно попала в аварию, у меня сотрясение мозга, и я теперь не совсем адекватна! Иначе говоря, на съемках я иногда могу, что называется в народе, сильно тупить. Вас это не смущает?

– О чем ты говоришь, Оленька?! – рассмеялся продюсер. – Я готов терпеть любые твои причуды!

…Ольга немедленно позвонила Татьяне. «Ну что, Таня, вот тебе и представился отличный шанс реализовать мечту об актерской профессии. Завтра подпишешь договор с кинокомпанией (я его уже видела) и приступай к съемкам. Да не надо так сразу кудахтать, что не справишься. Главное, как говорил Наполеон, – ввязаться в бой, а там будет видно. Действуй, сестра!»

* * *

Татьяна так и присела с телефоном в руках. Экстравагантные Ольгины идеи вызывали у нее ужас, сначала обмен, теперь и того пуще…

– Оля, ты в своем уме?! – не выдержала Татьяна.

– А что тебя смущает? – хмыкнула сестра. – Ты же мечтала быть актрисой, ну вот отличная возможность проявить себя.

– Меня раскусят в первый же съемочный день, – угрюмо сказала Таня.

– А ты сыграй так, чтобы не раскусили! Талантливо сыграй! Недаром же тебе в нашем театральном кружке отдавали главные роли, а меня держали на скамейке запасных?!

Татьяна схватилась за голову:

– Театральный кружок?! Когда это было – сто лет назад? Оля, ты с ума сошла! Да я тебе карьеру испорчу! Тебя станут считать бездарностью!

Ольга забулькала от смеха:

– А меня и так, представь, считают бездарностью! Золотую галошу вон дали, как худшей актрисе года! Так что ничего ты мне не испортишь! Все будет хорошо, не дрейфь!

– У меня ничего не получится, – грустно вздохнула Татьяна. – Я – неудачница. У меня и в карьере ничего не получилось, и в личной жизни. Видимо, я – абсолютная бездарность…

И тут Ольга взорвалась: ах, бездарность, еще и возведенная в абсолютную степень?!

– Так вот что я тебе скажу, моя дорогая Таня, – говорила она. – Я тысячу раз могла споткнуться ровно о те же мысли, потому что и сама считала себя бездарностью и мне об этом доброжелательно не раз напоминали, и все-таки я шла вперед, как танк, наращивала непрошибаемую броню и работала, как каторжная. А ты сразу сломалась, расхныкалась: не могу, не получается! Извини, я опять с тем же вопросом: почему ты не боролась за свою мечту семнадцать лет назад? Что тебе помешало поехать в Москву и поступить в театральный? Молчишь? Нечего сказать? Тогда я скажу: ты предпочла упиваться своим горем и предала свою мечту. А может, и не было ее – мечты-то?

Татьяна больше не могла это выдержать, инстинктивно, даже не думая, она отключила телефон, ничего не хочу слышать. Ей было обидно и больно, но главное, она знала, что Ольга в чем-то права. Через пять минут, за которые она успела о многом подумать, Татьяна включила телефон и позвонила сестре.

– Нет, я не обиделась, просто телефон разрядился, – проговорила Таня в оправдание. – Да нормально все, Оля, не надо извиняться… Все-таки я не пойму: ты это серьезно – про съемки? И ты веришь, что у меня что-то получится и что я тебя не подведу?

– Да, – твердо заявила Ольга. – Во всяком случае, попробуй. А если накосячишь, сошлешься на травму головы, мол, провалы тут и там. Для тебя главное – продержаться до Нового года, а там я приеду и тебя заменю.

– Но надо же как-то подготовиться к съемкам? – совсем растерялась Татьяна.

– Сценарий лежит в библиотеке на столе, можешь почитать. Тань, да справишься ты, не переживай! Кстати, партнеры у тебя хорошие, твоего любовника играет Женя Колобов!

– Кто?! – ахнула Татьяна.

Евгений Колобов! Это имя – все равно что прямое попадание в сердце. Татьяна – поклонница Колобова – была слегка влюблена в своего кумира. Впервые она увидела актера Колобова лет пять назад в историческом сериале и поразилась: какая стать, порода, глаза! Конечно же это глаза умного, тонкого, много повидавшего человека! В том сериале Евгений играл роль трагического персонажа – дворянина, офицера, человека долга и чести, жертву интриг и несчастной любви. Ему очень шли мундиры, интриги, породистые скакуны, романсы под гитару. Колобов играл так, что у женщин всей страны щемило сердце, и Татьяна не была исключением.

– И что, на съемках я смогу познакомиться с Колобовым? – робко уточнила Татьяна.

– Не просто познакомиться! – хихикнула Ольга. – По сценарию у вас пара откровенных сцен!

Встретиться с самим Колобовым?! Танино сердце начинало биться часто-часто, и все-таки последним доводом, убедившим Татьяну, стала даже не возможность встречи с Колобовым, а мысли все о том же сценаристе Ковальчуке. Татьяна спросила у Ольги, можно ли во время съемок предложить сценарий Ковальчука продюсеру фильма, и, услышав ответ сестры: да предлагай, что хочешь, хоть ракетные установки, выдохнула:

– Ну ладно, я, пожалуй, согласна.

Глава 10

При появлении Ольги Вера Васильевна всплеснула руками от радости:

– Вот видите, Танечка, я же говорила, что правда восторжествует! Справедливость всегда на стороне правых!

Ольга улыбнулась: чудаковатая соседка была наивна, как ребенок.

– Кстати, Танюша, вы будете первой, кто поздравит меня с днем рождения! – подмигнула Вера Васильевна.

Ольга не растерялась и тут же пожелала милейшей старушке всяческих благ, а также заверила, что «подарок за ней».

– А не надо никакого подарка! – улыбнулась Вера Васильевна. – Вы же обещали испечь пирог мне на день рождения? Вот это и будет подарком! Вы так чудесно печете, Танечка!

Ольга запнулась:

– Пирог? Может, купить вам торт?

– Нет, нет, что вы, – замахала руками Вера Васильевна, – никакое магазинное изделие не сравнится с вашей выпечкой! Пусть это будет ваш фирменный фруктовый пирог!

– Хорошо, – вздохнула девушка. – Тогда я занесу вам его попозже.

Они договорились, что вечером Ольга придет к Вере Васильевне в гости.

– А знаете, Танечка, какой подарок мне сделали к именинам? – Вера Васильевна гордо приосанилась. – Ко мне теперь раз в неделю будет приезжать специальный человек из мэрии и привозить продукты!

Сказать, что Ольга сильно удивилась, услышав эту новость, – значит не сказать ничего. Неужели Тришкин постарался?

– Это все Путин! – со значением заявила Вера Васильевна. – Он поразительно радеет о своих гражданах!

– Путин?! – поперхнулась Ольга. – А при чем здесь…

– Да как же! – Соседка всплеснула руками. – Думаете, будут в мэрии просто так стараться? Мне вчера позвонили и сказали, что это личное распоряжение мэра – привозить мне продукты. Я думаю, это все из Кремля идет, Путин отдает команды в регионы. Кстати, мне еще лекарства предлагали. А как вы думаете, Танечка, будет неприлично попросить их насчет костей для Дружка?

– Почему неприлично? Раз Путин распорядился, все в порядке, пусть выполняют!

Вера Васильевна радостно закивала, а Дружок одобрительно завилял хвостом.

«Ладно, Степан Алексеевич, вам зачтется!» – улыбнулась Ольга.

Итак, испечь пирог для одинокой старушки! Увы, для Ольги это была практически неразрешимая задача. Господи, да Ольга Искра последний раз пекла куличики из песка на детской площадке! Правда, однажды, когда ей было лет двенадцать, Оля попыталась испечь блины (хотела показать, что она не хуже Тани, чьими кулинарными способностями восхищались родители). Девочка приготовила тесто по рецепту из поваренной книги и напекла блинов. Несмотря на ее отчаянные старания, блины получились какие-то странные. Они были твердые и не гнулись, в общем, скорее напоминали не блины, а грампластинки. Растерянная, Ольга выложила свои изделия на блюдо и присыпала сахарной пудрой. Вечером, когда пришли родители, выяснилось, что Оля перепутала муку с крахмалом, а потому блины и вышли такими твердыми. Родители очень, очень смеялись, а особенно ржала Таня, размахивая блином-пластинкой. Ольга тогда обиделась на всех и удалилась во двор, где долго сидела под навесом-грибком, до тех пор, пока за ней не пришла мама. С тех пор Оля возненавидела кулинарию, и никакая сила в мире не заставила бы ее вдруг начать печь пироги. Но одинокая старушка!

Когда она изучала рецепт пирога, который ей прислала Татьяна, в дверь позвонили.

На пороге была девчонка лет двенадцати: короткая стрижка, джинсовый комбинезон, очки в роговой оправе.

– А тебе чего? – не слишком любезно спросила Ольга.

– Французский учить, – ответила девочка. – Меня Славяной зовут.

«Ах, да, – вспомнила Ольга, – Татьяна предупреждала, что придет новая ученица, с которой надо будет подучить французский язык».

Девчонка улыбнулась:

– А я вас знаю! Вы на берегу орали… то есть кричали. А я к вам подошла. Помните?

– А, это ты, – пожала плечами Ольга, – хорошо, заходи.

* * *

Ну ладно – поем песни, танцуем – тоже куда ни шло, ну бежим по беговой дорожке до потери пульса под наблюдением тренера-садиста – все это еще как-то можно пережить, но сниматься в кино?! Участие в съемках представлялось Татьяне столь же невозможным, как полет в космос или, скажем, разговор на суахили, должна же быть какая-то подготовка, опыт! Да ведь как только Таня появится на съемочной площадке, всем сразу станет ясно, что она не та, за кого себя выдает. Обман раскроется, и сестер ждут разоблачение и позор.

Вот с установкой на обязательный позор и разоблачение Татьяна и поехала на съемочную площадку. Ольгин водитель Володя (он был единственным, кого Ольга посвятила в историю «с обменом») подвез Таню на киностудию и сочувственно махнул рукой: вам туда…

Татьяна на дрожащих ногах поплелась в павильон, повторяя про себя советы, полученные от сестры: «Если волнуешься, задержи дыхание, сосредоточься, потом резко выдохни; представь, что ты – цирковая лошадь и тебе просто надо взять барьер». «Просто взять барьер. Ничего сложного, у меня все получится», – уговаривала себя Татьяна.

Конечно, ничего сложного, первым у Татьяны отказал голос (он вдруг осип), затем стали подрагивать ноги, потом в животе у нее стало противно ухать. К тому моменту, когда к ней с объятиями бросился пухлый господин – «самый главный продюсер», она уже едва не падала в обморок.

– Олечка, дорогая! Рад, очень рад! Целую ручки! – забормотал «самый главный».

Татьяна дрожащим голосом заверила, что и она разделяет его радость.

– А что такая бледненькая? А-а-а… травма головы, да? – участливо предположил «главный».

Татьяна кивнула, дескать, да, очень беспокоит.

– Ну ничего, справишься! – приободрил ее продюсер.

Но Татьяна не разделяла его оптимизма, ей хотелось убежать. В гримерке Тане на ум пришел еще один совет сестры: просто вспомни наш театральный кружок, репетиции с Асасанной, считай, что тебе надо сыграть роль в школьном спектакле. Только и всего.

Когда ее загримировали, Татьяна ушла на площадку, не замечая за своей спиной изумленных взглядов костюмерши и гримерши. Обе барышни были безмерно удивлены метаморфозами, произошедшими с Ольгой Искрой, славящейся исключительно дурным характером.

– Что это с нашей Искрой случилось? Прямо ангел во плоти! – в ужасе прошептала гримерша. – Видать, правду говорят, что у нее после аварии с башкой большие проблемы!

Костюмерша пожала плечами:

– А по мне, лучше бы она такой «стукнутой» и осталась!

…Татьяна честно попробовала представить, что она не на съемочной площадке, а на сцене приморского Дворца культуры, но получилось не очень – мешали софиты и множество незнакомых людей, сновавших тут и там. Ее познакомили с режиссером – насупленным дядькой, который грозно сдвигал брови и орал на всех. Когда он сдвинул брови, посмотрев на Татьяну, она поняла, что хлопнется в обморок прямо сейчас. Но в это время ее мобильный телефон тренькнул: пришло смс-сообщение от Ольги. Сестра писала, что верит в Таню, не сомневается в том, что у той все получится и та ее не подведет. Вот! Ольга догадалась, на какую болевую точку нужно нажать – на Татьянино чувство долга. Таня решила выложиться на все сто, сделать невозможное, чтобы не подвести сестру, и, преодолевая робость и страх, стала делать на съемочной площадке все, что требовалось. Практически не приходя в сознание, но при этом неплохо. Да, были накладки, и режиссер еще не раз хмурил брови, но в целом ее первый съемочный день прошел относительно гладко. Правда, с затеей пристроить сценарий Ковальчука в «добрые продюсерские руки» у Татьяны ничего не вышло. В ответ на ее просьбу прочесть сценарий «Просто была зима» самый «главный продюсер» сморщился, как от сильной зубной боли, честно признался, что читать ему некогда, и попросил Таню коротко, буквально за пять минут, пересказать суть истории. Татьяна собралась и попыталась сжать историю Ковальчука до краткого пересказа, однако пересказ самого «главного» не заинтересовал. Устало выдохнув: «Не формат!» – Главный умчался куда-то решать важные киносъемочные вопросы.

Татьяна вздохнула – жаль…

На следующий день на съемки приехал Евгений Колобов. Увидев Татьяну, Колобов, многозначительно улыбаясь, признался, что давно хотел с ней поработать. Евгений оказался совершенно таким, каким девушка его себе представляла: невозможно красивый, вдребезги стильный, немного усталый и грустный (что ему очень шло!), и главное – абсолютно нездешний. Этакий герой классических романов (ему бы мундир с эполетами и шпагу – просто чистый девятнадцатый век). Недаром режиссеры охотно использовали редкую фактуру Колобова, приглашая его играть в исторических фильмах.

Фильм, который снимали в данный момент, тоже был историческим, и, разумеется, Колобов исполнял роль романтического героя: сражался, спасал, любил. По сценарию, героя Колобова и героиню, которую играла Татьяна, связывала великая любовь, обремененная нешуточными препятствиями.

В перерыве между сценами Колобов пригласил партнершу выпить кофе в кафе киностудии, чтобы обсудить «рабочие моменты» съемок.

…В кафе Татьяна не сводила с Колобова глаз, забыв и о времени, и о кофе, и о съемках, однако в какой-то миг она почувствовала на себе тяжелый взгляд – кто-то буквально сверлил ее глазами. Обернувшись, девушка увидела Андрея Жданова, который пил кофе у стойки. Таня смутилась и сухо ему кивнула. В ответ Жданов наградил Татьяну выразительным взглядом (смесь высокомерия и упрека) и ушел из кафе.

«Заросший, угрюмый медведь!» – с раздражением подумала Татьяна и перевела взгляд на своего идеально выбритого, обаятельного собеседника:

– Да, Евгений! Что вы говорите?! Как в вашем пересказе все это интересно звучит!

Съемки закончились. Усталая, но довольная, Таня шла по вечерней Москве. Падал снег, город сиял тысячей огней, и в воздухе уже витало ощущение скорого праздника. Татьяна шагала по центру Москвы и считала елки: на площадях, в витринах магазинов, в руках прохожих; с каждой елкой ее настроение улучшалось – обычная новогодняя магия. В ней, как пузырьки от шампанского, бурлила радость и влюбленность в своего партнера по фильму.

Придя домой, Татьяна никак не могла успокоиться, пузырьки радости кружили голову, хотелось смеяться, петь, танцевать. Впрочем, эта эйфория длилась недолго и была прервана трелью дверного звонка. Увидев в глазок угрюмую физиономию Жданова, Татьяна оторопела: этого только не хватало! И почувствовала сильное искушение затаиться и не открывать дверь. Сосед между тем словно прочел ее мысли и насмешливо забасил из-за двери:

– А я знаю, что вы дома, видел, как вы входили в подъезд!

Татьяна открыла. При появлении Жданова ее настроение мгновенно ухудшилось, он действовал на нее как красная тряпка на быка. Девушка молчала и смотрела на него холодно-холодно.

– Вижу, вы мне не рады? – ухмыльнулся гость.

Температура ее взгляда еще более понизилась, примерно до отметки вечной мерзлоты.

– А как же: вы в ответе за тех, кого приручили? – спросил Жданов.

– Вы о чем? – с трудом разжала ледяные уста Татьяна, не выходя из образа Снежной Королевы.

– О ком! – уточнил сосед, перестав улыбаться и заметно погрустнев. – Будем считать, что я про кота. Между прочим, он к вам привык и теперь скучает без вас. Могли бы зайти его проведать…

– Я занята, – отрезала Таня. Она была намерена твердо стоять на своем.

Жданов помолчал, потоптался и уже было намеревался уйти, но вдруг вернулся:

– Ладно, трюк с котом не вышел, хотя он, кажется, действительно скучает. Придется зайти с другой стороны… Слушайте, я виноват перед вами. Нагрубил вам с этим сценарием, вышло довольно невежливо, признаю. Я, собственно, пришел извиниться. Простите великодушно?!

Татьяна молчала.

– Ну, давайте я хотя бы прочитаю этот сценарий, – вздохнул Андрей. – А там посмотрим.

Татьяна кивнула: ладно, сейчас принесу.

Забрав папку со сценарием, Жданов молча ушел.

* * *

Ольга посадила гостью за стол. Славяна протянула свой школьный учебник французского. Оля открыла его на первой попавшейся странице и вернула Славяне:

– Ну, читай. – А сама продолжила изучать рецепты.

– Мы будем учить артикли? – удивилась девочка.

– Артикли? Да кому они нужны, эти артикли! – махнула рукой Ольга, не отрываясь от рецептов.

Славяна в удивлении уставилась на странноватую репетиторшу.

– Ну вот я учила французский, а толку-то! Что это дает, от чего в жизни защищает?! – обронила Ольга.

Славяна потрясенно покачала головой:

– Странная вы какая-то!

– Ты давай учи свои артикли! – усмехнулась репетиторша.

Оставив девочку в комнате, Ольга ушла на кухню. Приготовления к выпечке пирога свелись к получасовой медитации над рецептом. Увы, рецепт звучал для Оли как дзенский коан, как сложная химическая формула или невероятно заковыристое алгебраическое уравнение. Девушка подумала, что даже если бы ей сейчас предложили управлять вертолетом – так, на секундочку, или сыграть на фортепиано второй концерт Рахманинова, она бы, при полном отсутствии навыков пилотирования и музыкальной подготовки, все же справилась с этим лучше, чем с этим злосчастным пирогом.

– А вы чего, пирог печь собираетесь? – В кухню заглянула Славяна.

Ольга пожала плечами:

– Да, вроде собиралась, но есть определенная, очень ма-а-аленькая загвоздка, прежде я никогда пирогов не пекла.

– Давайте я вам помогу? – предложила Славяна.

– А ты умеешь? – засомневалась Ольга.

Девочка сверилась с рецептом и деловито взялась за тесто. Тут чувствовалась рука профессионала. Ольга взглянула на ученицу с уважением.

– Откуда ты это умеешь? Мама научила? – полюбопытствовала актриса.

– Ну да, – фыркнула Славяна, – как бы не так! Мать у меня такая же, как вы, – неумеха!

Ольга задохнулась от возмущения, а девочка, как ни в чем не бывало добавила:

– Это отец меня научил. Он прекрасно готовит. А матери жалко тратить время на кулинарию, ей часто даже поесть некогда.

Ольга поинтересовалась, чем же занимается мать Славяны.

Девочка усмехнулась:

– Моя мать – журналист. Она боится, что без ее новостей мир пропустит что-то важное, а потому всегда несется куда-то за новой информацией. Она даже ест на ходу или стоя, как лошадь.

– Да-а-а? – фальшиво удивилась Ольга, потому что вообще-то она и сама зачастую ела стоя, как лошадь. А чего: бывает, забежишь в фургончик в перерыве между съемками, на все про все десять минут – ну и перекусишь на бегу.

– А вот отец любит готовить, – совсем другим тоном проговорила Славяна, – когда мы с ним вместе готовим, это всегда… немного театр. Сегодня у нас грузинская кухня, завтра итальянская, в следующий раз что-то индийское… Так интереснее, понимаете, да?

Ольга кивнула – понимаю…

– Но отец тоже очень занят – работает по десять-двенадцать часов в день, так что бо́льшую часть времени мне приходится проводить одной, – девочка Славяна вздохнула, – и питаться полуфабрикатами. Дома ими забит весь морозильник: всякие блинчики, вареники, котлеты… Кстати, знаете, что лучше одного пирога? Два пирога! Давайте испечем и второй?

Ольга легко согласилась и на второй пирог – осетинский, с сыром, картофелем и зеленью.

Пироги – дело не быстрое, пока занимались тестом и начинкой, Оля со Славяной разговаривали. Ольге понравилась новая знакомая – живая, непосредственная, со своеобразным чувством юмора. Ольга смотрела на девочку и вспоминала себя в этом возрасте (ну не всегда же я была тетей Олей!). А потом «подошли» пироги – дивные, румяные. Заметив тоскливый взгляд Славяны, актриса пояснила, что пироги – в подарок, поэтому резать сейчас их нельзя, зато можно пойти вдвоем в гости и попробовать пироги там. Славяна с готовностью кивнула. По просьбе Ольги девочка сгоняла за цветами в магазин на углу, после чего, прихватив цветы и пироги, Ольга со Славяной отправились к Вере Васильевне.

* * *

Картина была благостная – за столом, покрытым парадной белой скатертью, восседала принаряженная Вера Васильевна, а рядом скакал Дружок, желавший всех облобызать. Цветы и пироги усилили общую благость. Попробовав пироги, Вера Васильевна засияла:

– Танечка, ваша выпечка всегда выше всяких похвал!

При этих словах Славяна удивленно посмотрела на Ольгу, а та ответила девочке выразительным взглядом, дескать, не удивляйся – старушка иногда заговаривается.

За чаем начались душевные разговоры. Три женщины – три возраста, три мира, – им было о чем поговорить. Ольга с удивлением поняла, что ей сейчас хорошо, как будто она после долгой разлуки встретилась со своей бабушкой. Вера Васильевна, с ее добротой, наивностью, верой в заботливых гномов, посланных ей на помощь лично президентом страны, трогательной привязанностью к своей собаке, была Ольге глубоко симпатична.

Поговорили на разные темы, в том числе про Новый год. Узнав, что «Танечка» не любит этот праздник, Вера Васильевна всплеснула руками:

– Танечка, но как же так?! Ведь это волшебный праздник, время когда происходят чудеса?!

Ольга пожала плечами:

– Лично у меня ни разу в Новый год особых чудес не случалось!

– У меня тоже, – поддакнула Славяна. – И вообще даже не верится, что до Нового года несколько дней, настроение совсем не праздничное!

Вера Васильевна поспешила заверить своих гостей в том, что соответствующее настроение всегда можно себе создать, и заявила, что для создания новогоднего настроения им нужно нарядить елку. Прямо сейчас.

– Где же мы возьмем елку? – удивилась Славяна, подумав, что старушка опять заговаривается.

Вера Васильевна торжественным жестом указала на антресоли, где она хранила небольшую искусственную елку и елочные игрушки. «Вам, Танечка, надо встать на стремянку, подтянуться и достать из дальнего угла антресолей елку и коробку с игрушками».

«Ладно», – согласилась Ольга, не предполагая, во что выльется эта с виду безобидная затея.

Поначалу все шло как по маслу. Ольга забралась на последнюю ступеньку стремянки, подтянулась и открыла дверцы. А вот дальше случилось непредвиденное, в ту же секунду, как дверцы отворились, с антресолей, буквально на голову Ольге полетели перевязанная кипа старых журналов, коробка с электродрелью, старый металлический чайник «со свистком» и большой костыль. «Вот костыль точно лишний», – успела подумать Ольга, падая с высоты. Собственно, это была ее последняя мысль, дальше последовали приземление и провал в пустоту.

Очнувшись, Ольга увидела, что лежит на полу с пластмассовой елкой в руках. Лицо девушки облизывал встревоженный Дружок, Славяна трясла ее за плечи, а рядом с телефоном в руках металась Вера Васильевна – вызывала «Скорую помощь». Отплевываясь от собачьих слюней, отпихивая Дружка, Ольга приподнялась.

– Не надо «Скорую», я вроде жива, – крикнула она старушке.

Кое-как Оля встала и по-пластунски доплелась до дивана. Во время падения она сильно ушибла руку и ногу и теперь чувствовала дикую боль.

– Простите, Танечка, я не предупредила, что антресоли у меня несколько загружены! – пролепетала Вера Васильевна.

Ольга наградила ее укоризненным взглядом:

– Да уж… Костыль-то вам зачем? А если бы меня им по башке огрело?

– Это Бори моего – покойного мужа костыль, – покаялась соседка и сникла.

Ольга угрюмо рассматривала разбитое колено и думала: «Вот зачем я вообще сюда приперлась? Может, доброта – это заразное, и я от Тани заразилась?! Тогда спасибо, сестра!»

Она перевела взгляд на остальную компанию: грустная Вера Васильевна сидела, прижимая к груди костыль, и едва не плакала, повторяя: «Я же хотела как лучше!» Славяна притихла, и даже Дружок прижал уши и тихо лежал на своем коврике. Праздник был испорчен, и когда Ольга поняла это, ей стало жаль именинницу.

– Нет, а чего мы сидим, как на похоронах?! – воскликнула Оля. – Мы хотели наряжать елку? И мы будем наряжать елку, зря, что ли, я чуть не угробилась?!

Славяна с Ольгой расправили ветки и поставили елку в центр комнаты. Вера Васильевна раскрыла коробку и стала бережно извлекать из ваты старые елочные игрушки: часики со сведенными в полночь стрелками, початок кукурузы, еловые шишки из стекла, стареньких Деда Мороза со Снегуркой. А вот эта игрушка была особой гордостью хозяйки – космонавт в желтом скафандре, которого Вера Васильевна называла «Гагариным». Ну а самой ценной – большой голубой шар.

– Этот шар подарил мне мой Боря! – Старушка смахнула с глаз слезу. – На наш первый Новый год. Я его так и зову: Борин шар!

Елку нарядили, зажгли гирлянду, вернулись за стол и – по кругу – стали рассказывать друг другу про свой самый веселый Новый год. Ольга хотела рассказать, что самым веселым для нее стал тот, когда родители впервые разрешили ей не спать в новогоднюю ночь и она была со взрослыми до утра, но тут же вспомнила, как она тогда, наутро, безжалостно – в подробностях – пересказала Тане, уснувшей в новогоднюю ночь, как им всем было весело без нее и как после этого сестра долго плакала, и смутилась, замолчала. Ольге вдруг стало жаль Татьяну, может быть, впервые в жизни.

– Ну ладно, ваш самый веселый Новый год вы не помните, а тогда ваш самый грустный Новый год? – спросила Ольгу Славяна.

Ольга вздохнула:

– Он намечается через несколько дней.

Когда очередь дошла до Веры Васильевны, старушка своим самым лучшим Новым годом назвала тот, который они с мужем встретили в грузовике.

– Почему в грузовике? – удивилась Ольга.

На лице Веры Васильевны, изборожденном морщинами, вдруг расцвела такая юная, девичья улыбка, что ее светом озарило всю комнату.

…Вере было восемнадцать, и она переживала самую большую любовь в своей жизни. Его звали Борис Болотов – Боря: пшеничные, волнистые волосы, серые глаза с длинными ресницами и, несмотря на девичьи ресницы, сильные руки и очень независимый характер.

Вера была так влюблена в него, что все время совершала какие-то глупости. Например, поссорилась с Борей за день до их первого общего Нового года, который они, разумеется, собирались встречать вместе – у Бори. Поссорилась на «ровном месте», придралась к пустяку и сама поверила в свою обиду. А тридцать первого декабря весь день сидела и страдала – ждала, что Боря придет к ней мириться, ну потому что какой Новый год без Бори? Но в десять часов вечера стало понятно, что он не придет (у него тоже характер!) и заметалась: что делать? А жили они тогда с Борей на севере, в большом городе – в разных его концах. И от мысли, что в тот конец города, где живет Боря, ей сейчас никак не добраться (на улице темень, холод, да и до боя курантов никак не успеть), Вера почувствовала отчаяние. И тогда она загадала: если Новый год они все-таки встретят вместе – быть им вместе всю жизнь, а если порознь – ничего у них с Борей не получится.

За сорок минут до Нового года Вера выскочила на улицу, надеясь поймать такси, однако ни одного такси в округе не было. Ей чудом удалось остановить какой-то грузовик и уговорить водителя подбросить ее в район, где жил Боря. Всю дорогу она боялась, что не успеет доехать до Нового года. Наконец грузовик подъехал к Бориному дому, и тут Вера растерялась (она знала только номер дома, в котором жил Боря, а номера квартиры не знала, поскольку еще ни разу не была у него в гостях). Что делать? Дом большой, пятиэтажный, пока все этажи обойдешь – наступит утро. Пожилой водитель грузовика, узнав про Верино горе, покачал головой: ну ты даешь, девка, и стал сигналить на весь двор, в надежде, что этот самый Боря выглянет в окно. А Вера стояла у грузовика и кричала: «Бо-о-оря!»

Стрелки часов сошлись на двенадцати, Вера опустила голову – все, наступает Новый год, не быть им с Борей вместе! И тут на нее налетел шальной от радости Борис – подхватил ее, закружил, и – они встретили этот и много других Новых годов вместе. Вот такая была история. А в ту новогоднюю ночь Боря подарил ей вот этот самый голубой шар, что висит сейчас на елке.

…Ольга перевела взгляд на фотографию, на которой смеялись молодые Вера и Боря: красивые лица, открытые улыбки и вся жизнь впереди. Оля знала, что муж Веры Васильевны умер пять лет назад и что старушка до сих пор не может с этим смириться.

– А вот у нас с Борей еще была забавная история, – начала Вера Васильевна, но договорить не успела, потому что в этот миг раздался грохот – неугомонный Дружок задел елку и уронил ее. Опрокинутая елка лежала на полу среди осколков разбившихся игрушек. Увидев это, Вера Васильевна вскрикнула, как будто разбилось ее сердце.

– Гагарин! – заплакала старушка, подобрав с пола расколовшегося напополам космонавта.

Ольга кинулась поднимать елку, приговаривая: «Вы только не расстраивайтесь, сейчас мы все исправим!», а потом собрала уцелевшие игрушки. Увидев, что голубой шар – Борин подарок – целехонек, Оля радостно закричала:

– Борин шар! Смотрите, Борин шар, целый! – Она чувствовала такую радость, какой давно не испытывала. – А «Гагарина» мы склеим! Вот увидите!

Собрав две половинки разбитого космонавта в пакет, Ольга заверила соседку, что к Новому году вернет ей игрушку целой.

Елку поставили на место. Вера Васильевна успокоилась, повеселела. Когда Ольга со Славяной уходили, старушка обняла Ольгу и прослезилась:

– Спасибо за все, Танечка! Вы – человек редких душевных качеств!

Ольга смутилась, понятно, что ее принимают за сестру, а все-таки приятно, тем более что раньше ей никто таких слов не говорил.

Простившись с Верой Васильевной, Ольга со Славяной вышли на улицу. Увидев, что уже поздно, Оля испугалась из-за того, что ее ученицу могли потерять родители, но девочка сказала, что все в порядке: «Я предупредила отца, что задержусь». Ольга предложила проводить Славяну до дома.

Дорогой Оля спохватилась:

– Ой, артикли-то мы с тобой не выучили!

– Вы ж говорите, кому они нужны?! – хихикнула Славяна.

– Да это я так… ляпнула, не подумав, – смутилась Ольга. – Ты давай учи. Потом проверю.

Они прошли по вечернему городу и свернули к морю. Славяна показала на большой, красивый дом на берегу: «Я живу здесь».

– Ого, а ты неплохо устроилась, – присвистнула Ольга. – Отец, небось, бизнесмен или чиновник?

– Ну, почти… – замялась Славяна. – Вообще-то, по профессии он – строитель.

– Понятно. А ты говорила, что хочешь стать архитектором? Видать, тут дела семейные?

– Видать. Кстати, морскую часовню, ту, что рядом с вашим домом, построил мой отец. На свои деньги.

– Ничего себе! – ахнула Ольга. – Хороший у тебя отец!

– Хороший! – серьезно кивнула девочка.

* * *

С французскими артиклями разобрались на следующий день, когда Славяна пришла к Ольге на второе занятие. Помимо этого они решили проработать тему «Моя семья», поскольку Славяна сказала, что именно ее они сейчас проходят в школе.

– Ну понятно, – кивнула Ольга, – легкая тема. Семья: мама, папа, счастливая ты, все любят друг друга, и все прекрасно!

Девочка изменилась в лице.

– Ты что? – испугалась Оля.

– Да просто в жизни иногда бывает иначе, – как-то очень по-взрослому усмехнулась Славяна. – В жизни по-разному бывает. Может быть: мама-папа-счастливая ты – и все прекрасно, а может быть так, что мама с папой разошлись, и это очень сильно мешает тебе быть счастливой.

– Ясно, – вздохнула Ольга, – ну бывает и так. По-всякому случается. Но ведь это не повод печалиться?! Мама тебя любит, и папа тебя любит, а то, что они не живут вместе, еще ничего не значит…

– Прямо не знаю, что и сказать, – вновь усмехнулась девочка, – у вас какие-то странные представления о жизни, чересчур оптимистичные.

– А как на самом деле? – смутилась Ольга.

– А на самом деле мать повернута на своей работе, ей до меня вообще дела нет, да и с отцом тоже все непросто.

Ольга пожала плечами, ну тогда надо просто перетерпеть, все равно скоро вырастешь…

Девочка так внимательно посмотрела на мнимого представителя, что та не могла не заметить:

– Ты чего?

– Я все думала, кого вы мне напоминаете, и наконец поняла! – призналась Славяна. – Я недавно кино смотрела – муть страшная, там артистка играла, вот вы на нее очень похожи…

– В самом деле?! А как называется фильм?

Услышав ответ, Ольга хихикнула, она действительно снималась в этой мути.

– Только та тетка из фильма была такая… – Славяна на минуту задумалась, подбирая слова, – мощная, волевая, из железа, короче!

– А я не такая?

– Не, вы не такая! Вы нормальная, человеческая!

Ольга хмыкнула, в московской артистической тусовке так не считали.

Проводив Славяну, Оля почитала книгу, посмотрела фильм, а к полуночи легла спать. Она уже засыпала, когда в дверь позвонили. «Кого это принесла нелегкая?» – недовольно подумала Ольга, испугавшись, что это может быть Баранов или какой-нибудь явившийся за деньгами алкаш из числа «несчастных», привечаемых сердобольной Татьяной.

– Что надо? – крикнула девушка из прихожей с такой интонацией, чтобы уж сразу показать ночному гостю, что ему тут не рады.

– Откройте, пожалуйста! – раздался тихий детский голос.

Ольга немедленно отворила дверь:

– Славяна?! Ты почему так поздно? Одна?!

Девочка переминалась с ноги на ногу, наконец виновато вымолвила:

– Я с отцом поругалась, ушла из дома. Можно я у вас переночую?

– Ну, проходи, – растерялась Ольга. – Только дай мне телефон отца, я позвоню ему, предупрежу, что ты у меня, чтобы он не волновался.

Славяна кивнула. Оля повесила пальто девочки на вешалку, взяла ее сумку, чтобы отнести в комнату, но вдруг замерла. Эту черную сумку в виде таксы она уже видела раньше. Да, определенно, второй такой безумной сумки в городе не сыщешь. А видела она ее, ну ничего себе, недавно в поезде, и это значит, что Славяна – дочь Степана Тришкина?

Часть третья

Глава 11

Четыре дня на съемочной площадке – много или мало? Мало для того, чтобы полностью освоиться в мире кино и вжиться в роль талантливой актрисы – своей знаменитой сестры Ольги, но, как оказалось, вполне достаточно, чтобы задуматься о некоторых вещах, которые прежде не приходили Татьяне в голову. Еще недавно Таня считала, что игра на сцене является ее призванием и что из-за того, что она не смогла ее реализовать, через всю ее жизнь пошла трещина – этакий трагический жизненный разлом. И вот сейчас девушка всерьез задумалась: а действительно ли актерская профессия – мое призвание? Моя заветная мечта? И не переросла ли я давно ту свою детскую мечту?

Теперь у нее были основания для сомнений. На съемочной площадке она все делала «как надо» – механически, старательно, заученно, но при этом – без нерва, без дрожи, не загораясь сама. Словно бы она играла роль актрисы, которая играет роль в фильме, потому что так надо, но вот скоро она закончит играть, и пойдет домой, и будет этому рада… Внешне все выходило прекрасно (Татьяна справлялась, режиссер был ею доволен), но при этом все происходило как бы не с ней, словно она сидела перед экраном телевизора и смотрела фильм про женщину, которая внедрилась в чужую жизнь, в данном случае в жизнь и предлагаемые обстоятельства известной артистки Ольги Искры.

«А где я сама, моя жизнь, мое призвание?» – думала Татьяна, возвращаясь с «Мосфильма» после очередного съемочного дня. Она была настолько погружена в свои мысли, что не сразу заметила, как у Ольгиного парадного ее окликнули. И только после того, как Жданов позвал ее в третий раз, опомнилась:

– А, это вы…

– Я, – кивнул сосед. – Вижу, вы мне рады. А я, кстати, вас жду. – Он галантно приоткрыл Татьяне входную дверь.

Таня удивленно взглянула на Жданова: что это на него нашло? И зачем, собственно, он ее ждал? Ее удивление усилилось, когда на подступах к лифту Андрей взял ее под руку и привлек к себе. Татьяна уже намеревалась отстраниться: да что вы себе позволяете, но замерла, потому что от стены вдруг отделилась темная тень и с воем ринулась к ней.

– Опять цветы принесла? – доброжелательно спросил Жданов, заслоняя собой Татьяну.

Та, к кому он обратился, остановилась и замолчала. Таня тут же узнала ту самую чокнутую девицу, напавшую на нее на этом же месте наделю назад.

– Где мой Толик? – забормотала девица.

– Какой Толик? Не знаем мы никакого Толика! – грозно ответил Жданов. – Да и некогда нам, мы к свадьбе готовимся!

– Вы выходите замуж? – пролепетала экзальтированная девица, изумленно глядя на Татьяну.

Таня и рот не успела раскрыть, как сосед буркнул: да, выходит замуж, принимаем поздравления и крупные денежные подарки.

Лицо незнакомой девушки засияло, она сбивчиво пожелала Жданову с «Ольгой» большого счастья и, радостная, умчалась восвояси, очевидно – искать своего ненаглядного Толика.

– Что это было? – растерянно спросила Татьяна.

Андрей коротко рассказал, что полчаса назад, возвращаясь домой, он обнаружил в подъезде эту «поклонницу» и понял, что она «снова с цветами». А потому решил дождаться Татьяну и проводить ее до квартиры.

– Спасибо, – кивнула девушка, – кажется, вы меня спасли.

Жданов пожал плечами:

– Обращайтесь, если что! – и вдруг без всякого перехода серьезно заявил: – Я прочел сценарий. Да, согласен, он неплохой. Ладно, очень неплохой. Ну что вы так смотрите? Бог с вами, это хороший сценарий. Но пока я не знаю, смогу ли вам чем-то помочь. Надо подумать.

– Подумайте! – улыбнулась Татьяна.

Жданов коснулся рукой ее заснеженного воротника и задумчиво заметил:

– И каждая снежинка неповторима… – А потом опять без всякого перехода добавил: – Ну, так зайдите проведать кота! Проявите милосердие!

…Проша явно узнал ее, закрутился вьюном, заурчал, попросился к девушке на руки. Наблюдая эту картину, Жданов, усмехаясь, заметил:

– Видно, придется мне заводить новую подружку, кот явно скучает без женского общества!

Татьяна строго посмотрела на соседа: опять ваши дурацкие шуточки? От предложенного чая она отказалась, извините, я, вообще-то, тороплюсь. Но, уже прощаясь, смягчила тон и спросила: нет ли у Андрея дисков с его фильмами. Жданов пожал плечами: извольте. Порывшись в груде валявшихся на полу рядом с телевизором дисков, он извлек несколько и протянул Татьяне: приятного просмотра!

…Уставшая за день, Таня хотела перед сном посмотреть начало одного из фильмов, снятых Ждановым, но, начав смотреть, не смогла остановиться. Она посмотрела все три фильма залпом, словно опрокинулась в них. Да, фильмы были сняты по великолепным сценариям, да, их снимал талантливый режиссер, но операторский гений Андрея Жданова вытягивал картины до уровня шедевра. В каждом кадре была своя драматургия и магия света. Оператор Жданов умел так выстроить свет, что все женщины у него были красавицы, а главным героем становился свет: рассеянный, мягкий, струящийся, волшебный, преобразующий, резкий, безжалостный.

Последние кадры как обрыв; финальные титры… За окнами занималось холодное московское утро. Татьяна зябко повела плечами от усталости – всю ночь не спала. Зато теперь она знала, что хмурый, грубоватый, не слишком приятный в общении Жданов – талант, каких поискать. «И, может быть, – вздохнула Татьяна, – иные шероховатости его характера ему стоит прощать из-за его безусловного дара? В конце концов, что с них, гениев, взять?!»

В этот день, когда на съемочной площадке был объявлен «перекур», Татьяна подошла к оператору их фильма Ивану Ткачеву и, завязав с ним разговор, между делом спросила, что тот думает о творчестве своего коллеги – оператора Андрея Жданова.

– Жданов?! О! – уважительно пропыхтел в усы Ткачев. – Он – большой мастер! Оператор от Бога! Когда я смотрю его работы, мне кажется, что Андрей родился с камерой в руках и сразу так направил камеру и выставил свет, что мир заиграл по-новому!

Ткачев произносил узкоспециальные слова из своего «операторского» обихода, смысла которых Татьяна не понимала, но главное в том (и это она понимала прекрасно), что все сказанное Ткачевым о Жданове было исключительно лестно. И вот странное дело – похвалы в адрес Жданова Татьяне почему-то оказались приятны, словно бы высокую оценку получал близкий ей человек. Не сдержавшись, она спросила Ткачева, не знает ли тот, почему Жданов ушел из игрового кино и переключился на документальное. Помрачнев, оператор признался, что «краем уха слышал эту историю». Дескать, несколько лет назад по Москве ходили слухи о том, что Жданов в пух и прах рассорился со своим закадычным другом режиссером Михаилом Седовым, на пару с которым они сняли свои лучшие фильмы. Поговаривали, что после ссоры с Седовым Жданов запил, от него ушла жена, и его жизнь «полетела под откос». Андрей перестал снимать игровое кино и взялся за документальные фильмы. Надо признаться, что снимает он их столь же хорошо, как и художественные. «А потому что талантливый человек талантлив во всем!» – подытожил Ткачев.

* * *

Ольга накормила Славяну, усадила ее смотреть фильм и ушла звонить Тришкину. Когда Степан ответил на ее звонок, по его голосу было понятно, что, узнав ее, особенной радости мэр не испытал. Впрочем, Ольга сразу перешла к сути дела.

– Ваша дочь у меня, пусть она переночует здесь, а завтра вы во всем разберетесь.

– Нет! – рявкнул Тришкин. – Я приеду и заберу ее. Через пятнадцать минут буду у вашего дома. Адрес?

Ольга вздохнула и продиктовала адрес.

Она стояла у подъезда, когда к дому подъехала машина Тришкина.

– Где Слава? – выскочил Тришкин.

– Давай поговорим? – предложила Ольга, почему-то перескочив на «ты».

Тришкин махнул рукой в сторону своего джипа: садись. Оля села в машину.

– Степан, что у вас случилось? – тут же спросила девушка.

– Ну что случилось, – смутился Тришкин, – я ее хотел к матери отправить, а она ни в какую, говорит, что хочет остаться со мной. Но я считаю, что нельзя так к матери относиться, неправильно это.

– А почему вы с женой развелись? – поинтересовалась Ольга.

После долгой паузы Тришкин пожал плечами:

– Да вот не сложилось у нас.

– Жена виновата? – провокационно спросила Оля.

– Думаю, оба. Я был помешан на работе, и она не отставала. Потом поняли, что чувства ушли. В общем, самое главное потеряли.

– Бывает. Так что же вы со Славяной поссорились, что она прямо из дома ушла?

– Ну я на нее поднажал, прикрикнул, а она – в слезы. Наговорила всякого, характер-то взрывной, в мать пошла. И я не сдержался, сказал, что мала еще отцу дерзить.

– Все? – уточнила Ольга.

Степан виновато заерзал:

– Нет, не все. Еще сказал, что будет так себя вести – по штанам надаю.

Ольга укоризненно покачала головой. Степан покраснел, согласен, это было лишнее.

– Послушай, пусть девочка сегодня переночует у меня?! Вы оба успокоитесь, я с ней поговорю, и завтра, вот увидишь – она вернется! – предложила снова Оля.

– Думаешь? – неуверенно спросил Степан. Видно было, что он колеблется.

– Я тебе обещаю! – заверила девушка. – Кстати, спасибо тебе за мою пенсионерку! Вера Васильевна, правда, считает, что ей помогают добрые гномы Путина, но я-то знаю, что это ты!

– Не за что. Рад служить отечеству! – улыбнулся Степан. – Ладно, я поеду, но завтра, если Слава не вернется домой, устрою вам обоим головомойку!

Ольга вышла из машины и отсалютовала вслед отъезжающему джипу.

* * *

Судя по лицу Славяны, она плакала, но как только Ольга вошла в комнату, девочка смахнула слезы и напустила на себя нарочито безразличный вид. Оля села рядом. Какое-то время они обе молчали, а потом Ольга просто стала рассказывать Славяне о своем детстве. О сложностях в отношениях с сестрой, о том, как она боялась, что мама больше любит ее сестру – хорошую, умную, послушную, а ее – плохую и злую – гораздо меньше, и от этого становилась еще хуже и злей; о проблемах своего переходного возраста, о том, что мальчик Кеша, в которого она была влюблена, не обращал на нее внимания, и о том, что у нее была мечта реализоваться в определенной профессии и она страшно переживала по поводу того, что эта мечта не сбудется. Обо всех своих самых потаенных, наболевших детских переживаниях и комплексах Ольга поведала Славяне. Оля была откровенна с девочкой не для того, чтобы заслужить ее доверие, а потому что испытывала к ней симпатию и искренне хотела ей помочь. Славяна ответила Ольге встречной откровенностью – рассказала о своих школьных «тройках», перспективе в будущем стать дворником и о том, что класс ее не принимает.

– Представляете, недавно меня вызвали к доске, чтобы я начертила параллелепипед, а на меня как будто ступор напал, я ничего не смогла нарисовать. И весь класс ржал надо мной! – грустно призналась гостья. – Они думали, я совсем тупая, орали мне: коробок спичек! Нарисуй коробок спичек… Ужасно, да?

Ольга пожала плечами:

– Параллелепипед? А я тоже не знаю, как его рисовать. Да плевала я на этот параллелепипед. Мне кажется, надо выбрать себе дело, и в нем стать лучшим. Вот и все. Рецепт успеха. А параллелепипед, вполне возможно, тебе в жизни вообще не понадобится.

Славяна призналась, что такое «дело» она себе уже выбрала – архитектура, только вот архитектором, как уверяет ее мама Лиза, с тройками стать невозможно. И, кстати, архитектору без черчения и этого самого параллелепипеда – никуда.

Ольга хмыкнула:

– Ну так подтяни тройки, неужели так сложно?

И тогда девочка сказала, что «съехала» на тройки из-за того, что стесняется в школе носить очки: «Я слепая, как крот, материал с доски не вижу…»

– Ты что, дура?! – ахнула Ольга. – Не хочешь очки носить, можно линзы вставить! Хотя я бы вместо линз, носила очки, просто как вызов – всем назло!

Славяна задумалась, с такой стороны она этот вопрос еще не рассматривала. Потом набралась смелости и рассказала Ольге про тетрадь некоего незнакомца, случайно попавшую к ней в руки. «Я видела вас вместе в кафе…»

– А, ты про Кешу. – Лицо Ольги озарила грустная улыбка. – Кеша – моя первая любовь. А первую любовь забыть невозможно. Кеша – удивительный, особенный человек. Он такой… не от мира сего.

– Но именно такие и двигают этот мир вперед, да?! – улыбнулась Славяна. – А он действительно открыл древний город?

– Думаю, да. Но твой отец в это не верит.

– Давайте действовать сообща и поможем вашему Кеше?

– Давай! – кивнула Оля. – Предлагаю план действий обсудить завтра, а то сегодня уже поздно! Спи, и пусть тебе на «новом месте» приснится что-то интересное!

– Пусть это будут стихи, и хорошо бы, чтобы, проснувшись утром, я их помнила! Представляете, ночью я сочиняю стихи, но утром они куда-то улетучиваются, а жаль – стихи-то хорошие! – вздохнула Славяна.

– Я знаю, что тебе нужно! Есть такие штуки, которые называются «ловушки для снов», с такой ловушкой ты и сны, и свои стихи поймаешь!

– А где взять такую ловушку? – обрадовалась Славяна.

Ольга пообещала подарить «ловушку для снов» Славяне, если та завтра вернется домой и, как взрослая, обсудит с отцом их разногласия.

– Ладно, – нехотя согласилась девочка.

* * *

Вечером, зайдя к Жданову отдать диски, Татьяна честно сказала, что его фильмы гениальны, что он – талант, каких мало… Вот на этой фразе сосед ее прервал и спросил, не хочет ли она посмотреть его новый фильм, который пока никто не видел. Прямо сейчас.

…И вновь она подумала, что Жданов… немножко волшебник. Потому что иначе как волшебством все, что происходило сейчас, в этой комнате, назвать нельзя – среди холодной, снежной зимы для нее вдруг началось настоящее лето. На экране сменяли друг друга кадры подводного мира: невиданной красоты кораллы, рифы, морские обитатели. Андрей в это время говорил о том, как снимал этот фильм на Карибах, какие приключения он пережил во время съемок и это было так же интересно, как и его недавний рассказ о снежинках.

Для «полноты ощущений» Жданов предложил ей глотнуть настоящего рома: «Хотите почувствовать себя пиратом?» Не то чтобы она хотела «почувствовать себя пиратом» (смешно даже!), но от одного глотка Татьяна не отказалась. И сладковатый, терпкий, обжигающий ром мгновенно ее согрел.

Карибское море сияло волшебным цветом, переливалось огнем, и, глядя на него, Таня вспоминала свое – Черное, рядом с которым прошло ее детство, и вся жизнь. У них с Андреем завязался разговор о море, которое, каким бы оно ни было – Черным, Средиземным, Красным, Эгейским, холодным северным, – всегда – настоящее чудо.

То ли коварный ром – любимый пиратский напиток развязал ей язык, то ли фильм Андрея разбудил множество воспоминаний, но только Татьяна разговорилась. Да, стеснение вдруг отступило, и ей стало легко и просто, тем более что Жданов оказался внимательным слушателем. Она рассказывала ему, как в детстве, за неимением друзей, море было ее настоящим другом, и когда ей было плохо, она приходила к морю за утешением, и море ее всегда, странным образом, успокаивало. А еще она любила уходить на море – читать. Лежать на камнях под солнцем, как застывшая в блаженстве ящерица, и читать, читать… «Два капитана», «Остров сокровищ» или что-то из Грина. А когда она уставала читать, то смотрела в небо, запрокидывалась в него до головокружения, блаженного обморока. Синь неба сливалась с синью моря, и в мире не оставалось ничего, кроме бесконечного моря с белыми кораблями облаков. И ничего больше и не было нужно.

Жданов слушал гостью, потягивая свой пиратский ром, а когда она замолчала, ни с того ни с сего выпалил: «Вот если бы не знал, что вы актриса, ни за что бы не поверил. С виду вы – приличный человек!» Татьяна замерла: это как прикажете понимать?! И поинтересовалась, почему Жданов так не любит актрис.

Сосед пожал плечами:

– Должно быть, профессиональная деформация! Уж больно много они моей крови выпили, что ни съемки, то сплошное мучение: капризы, просьбы, истерики, то-се. А потом, моя бывшая жена была актрисой, и после нашего не слишком удачного брака я, признаться, не хочу иметь с актрисами ничего общего – ни в профессиональной деятельности, ни в личной жизни. Извините за прямолинейность, надеюсь, я вас не обидел?

Татьяна улыбнулась, не зная, что и сказать. Ну не признаешься ведь ему, что на самом деле она – преподаватель французского… Ладно, будем считать, что не обиделась.

– Ну и хорошо, что не обиделись! – подмигнул Жданов. – Говорю же, на актрису вы совсем не похожи! Кстати, есть предложение: давайте завтра вечером поедем за город снимать снежинки на мою камеру? Обещаю, что будет интересно.

– Снимать фильм о снежинках? – обрадовалась Татьяна. – Давайте!

Они договорились, что следующим вечером поедут к Жданову на дачу, в Подмосковье, где, как он уверял, «водятся самые красивые снежинки».

* * *

На следующий день Славяна, как и обещала, вернулась домой. Вечером Ольге позвонил Степан Тришкин и сдержанно поблагодарил за заботу о его дочери.

А еще через день, возвращаясь домой из магазина, Ольга увидела у своего подъезда джип Степана. Когда она поравнялась с машиной, окно приветливо раскрылось: «Девушка, покатаемся?» Ольга хмыкнула, покатаемся?! Каково?! Ну вы и хам, гражданин мэр! И… села в машину. Джип Тришкина с ревом рванул прочь.

…«Покатались» они в тот вечер на славу – полночи. Докатались чуть не до соседнего городка. В дороге разговаривали, слушали музыку, поддразнивали друг друга, вспоминая поездку в поезде. «Я тогда подумал, что за выдра такая?! Смотрит так, будто я ей задолжал крупную сумму!» – «А я подумала, что ты – уголовник и ночью меня изнасилуешь или убьешь!» – «А ты мои булки съела, когда я за чаем ходил! Сама ты уголовница! Я тебя, между прочим, из полиции забрал, забыла?»

Ольге было легко и весело, как давно уже не бывало. Тришкин оказался мировым мужиком – простым и веселым. Ей хотелось шутить и смеяться, будто ее накачали смешинками, и она шутила и смеялась, даже вот спела пару любимых песен (Тришкин похвалил). А потом она сказала, что хочет шампанского. Прямо сейчас. И Степан с готовностью помчался на поиски шампанского.

Шампанское Ольга пила на берегу. С моря дул ветер, шампанское было прохладным и вкусным, нечаянная радость внутри Ольги играла, как пузырьки в ее пластиковом стаканчике. И когда Степан вдруг поцеловал ее, она не сочла это ни неожиданным, ни нескромным, а отозвалась на его поцелуй.

* * *

Коротая время в артистическом вагончике в ожидании начала съемок, Татьяна вспоминала вчерашний разговор со Ждановым и думала о том, как это хорошо, когда человек состоялся, угадал себя, когда его талант зазвучал. В этом смысле за Андрея можно только порадоваться, он настоящий мастер, один из лучших профессионалов в своей профессии. Татьяна всегда восхищалась истинными профессионалами, шла ли речь о враче, учителе, спасателе или мойщике окон; она считала, что любой человек, сумевший раскрыться в своей профессии, прекрасен. Прекрасен Жданов, прекрасна ее сестра Ольга – действительно талантливая актриса, прекрасен (несмотря на все свои сомнения) сценарист Семен Ковальчук; каждый человек должен быть на своем месте, и у каждого человека должно быть свое дело. А что же я? В чем мое призвание? – грустила Таня, не находя ответов на вопросы, которые в последние дни стали ее волновать.

Было нечто странное в том, чтобы столько лет сожалеть о несостоявшейся артистической карьере, а потом за несколько дней понять, что актерство – не ее. Но еще более странным, а может, как раз закономерным (ведь мироздание иногда слышит нас, и, возможно, гораздо чаще, чем мы думаем), было то, что случилось вскоре. В этот же день.

«Самый главный» продюсер, собрав группу на площадке, объявил, что по объективным причинам съемки переносятся на январь и что до Нового года – все свободны.

Получив эту «вольную» от мироздания, Татьяна почувствовала сильное облегчение и радость: съемки фильма теперь уже продолжатся с Ольгой, и это правильно, потому что кинематограф – это Ольгина жизнь, Ольгино призвание. А Тане нужно искать свое…

Единственное, о чем сожалела Татьяна, узнав, что для нее история с кино закончилась, так это о том, что она больше не увидит Евгения Колобова. Ну разве что на экране… Но ведь это не в счет. Радость, которая в эти дни пузырьками шампанского кружила ей голову всякий раз, когда они с Колобовым встречались, обернулась грустью.

Она выходила из киностудии, когда Колобов догнал ее.

– А что вы такая грустная, Ольга?!

Татьяна смутилась, не скажешь ведь, что я грущу потому, что больше вас не увижу…

– Предлагаю развеять вашу грусть сегодня вечером в чудесном ресторане, в котором есть все, кроме поводов для печали… – подмигнул актер. – Вы придете?

Колобов приглашает ее на свидание?! Голова вновь закружилась от радости. Конечно, она придет.

По пути домой, уже в машине, девушка вдруг вспомнила про Жданова. Вечером они же хотели ехать за город, снимать снег… Татьяна вздохнула, надо честно сказать Андрею, что сегодня она никак не сможет.

Дома Татьяна заглянула в Ольгину гардеробную; примерив несколько платьев, сфотографировала свое изображение в зеркале и отправила сестре: Оль, какой вариант выбрать? Через пять минут пришло лаконичное смс-сообщение от Ольги. «Вариант три – черное шелковое платье в пол. Не забудь клатч, туфли, украшения (все найдешь в гардеробной) и хорошее настроение!»

В половине седьмого, перед тем как отправиться в ресторан на свидание с Колобовым, Татьяна зашла к Жданову.

Увидев ее и задержавшись взглядом на ее вечернем платье, Жданов расплылся в улыбке:

– Для поездки «за город» вы выглядите слишком шикарно! На мою дачу можно было одеться скромнее!

Татьяна смутилась:

– Андрей, простите, я зашла сказать, что сегодня вечером я занята. Давайте отложим… снежинки на другой раз?!

Улыбка на лице соседа погасла, и со своей обычной иронией он сказал:

– Ясно. Я понял… Приятного вечера!

Таня не успела ничего сказать, как он закрыл дверь перед ее носом.

– Андрей, ну извините! – крикнула Татьяна в закрытую дверь.

Ей никто не ответил.

Глава 12

Утром, вспоминая события прошлой ночи – шампанское, поцелуи на берегу, Ольга вздохнула: что-то ей совсем голову сносит, надо бы притормозить… Но вспомнив, что Степан пригласил ее поужинать с ним в этот вечер, поняла, что пойдет на свидание. И еще осознала, что «притормаживать», если честно, ей не хочется. Она хочет нравиться, сводить с ума этого симпатичного мэра. И потому Ольга битый час рылась в вещах сестры, прикидывая, в чем бы отправиться на сегодняшнее свидание. Увы, ни в Танином гардеробе, ни в местных магазинах ничего подходящего Ольга не нашла, и, решив как-то компенсировать отсутствие приличного прикида (а зато у меня красивая прическа и маникюр!), она отправилась в «салон красоты».

Парикмахерша в салоне, увидев Ольгу, всплеснула руками:

– Танька, ты, что ли?!

Приглядевшись, Ольга узнала бывшую одноклассницу Ирку Комарову и обреченно кивнула: я ли, я ли…

– Мне подстричься и сделать маникюр! – неуверенно сказала девушка.

– Я и подстригу, я и маникюр сделаю! – Ирка схватила Ольгу и буквально втиснула ее в кресло.

«Ну ладно, – осторожно подумала Ольга, которая всегда предпочитала проверенных стилистов, – подстригусь у Ирки, раз такое дело». Она посмотрела на бывшую одноклассницу, а как та сама выглядит? Увы, на голове у Ирки было какое-то неубедительное сооружение, в простонародье именуемое гуля, к тому же волосы в этой самой гуле оказались непонятно какого цвета: корни черные, концы вовсе рыжие.

– Как будем стричь? – спросила Ирка и тут же, не дожидаясь ответа, принялась рассказывать Ольге о своей жизни. Из рассказа выходило, что жизнь у Иры тяжелая: дети – троечники, муж – бесхарактерный, к тому же попивает, кот регулярно гадит на ковер, но пуще всего Ирке не повезло со свекровью, та, с Иркиных слов, была прямо исчадие ада.

В перерыве между перечислением свекровкиных мелких недостатков и крупных пороков, Ирка опять спросила Ольгу: как ее стричь. Девушка поспешила вставить пожелание, чтобы ее подстригли «не коротко», просто сняли чисто символически пару сантиметров, так – кончики…

– А, понятно, с концами, – кивнула Ирка, – ладно, сделаем… – И она опять принялась про свое девичье-наболевшее: кот-муж-дети-свекро-о-овь!

Ольга устало прикрыла глаза. И зря, потому что когда она их открыла и увидела собственное отражение в зеркале, было уже поздно.

– Что это?! – Оля подпрыгнула в кресле. – Я же просила: не коротко!

Парикмахер вздрогнула и застыла с поднятыми вверх ножницами. Замороченная жизнью Ирка не сразу вернулась в реальность, а вернувшись, изобразила неподдельное недоумение:

– Ты хотела не коротко? Дак я, наверное, не расслышала, мне как раз показалось, ты сказала, что стричь коротко, мол, с концами, и все!

Да, это точно было «с концами!» Ирка обрила ее, обкарнала под ноль! Последний раз Ольгу так обривали пять лет назад, когда она снималась в фильме про войну, но в тот раз она готова была пойти на эту жертву ради роли, а лишиться своих прекрасных, светлых волос из-за глухой тетери Ирки?! Девушка почувствовала, что внутри ее что-то щелкнуло, какой-то предохранительный тумблер (с ней такое часто случалось, и обычно после этого она была готова оторвать гримерше-администратору, да кому угодно, голову).

– Вроде не так уж и коротко! – Ирка невозмутимо пожала плечами. – А потом, сейчас так модно. Тебе, Таня, кстати, идет!

– Что?! – взъярилась Ольга. – И я должна этому поверить?

– Да ладно тебе, Танюха, – примиряюще сказала Ирка, – подумаешь, волосы! У меня вон вся жизнь не задалась, и то ничего, терплю. А волосы скоро отрастут, вопрос времени. Куда тебе торопиться?!

«Действительно!» – усмехнулась Ольга, неожиданно успокаиваясь. А куда бедной Танюхе торопиться?! И ведь ничего – ни выволочки не устроила, ни даже не попеняла этой косорукой Ирке на очевидное безобразие – нет! Отсчитала деньги, кивнула бывшей однокласснице на прощание: мол, держись, враги не пройдут, и потопала себе восвояси.

– А маникюр? – крикнула ей вслед Ирка.

Ольга махнула рукой: как-нибудь потом. Еще пальцы отрежет «покороче» – с Ирки все станется!

* * *

Татьяне казалось, что она продолжает сниматься в кино: роскошные интерьеры дорогого ресторана, снег за окнами, рубиновый блеск в винных бокалах, Евгений Колобов рядом. И она – преподаватель французского языка из Приморска, играет роль собственной сестры. Однако в этом странном фильме «Ужин в ресторане со звездой» второй акт отличался от первого; если в начале вечера Татьяна не сводила глаз с Колобова, чувствуя, как ее переполняют волнение и легкая влюбленность, то во втором акте – второй части вечера – что-то пошло не так, не по канонам романтического жанра. А дело было в том, что Евгений Колобов с самого начала стал играть свой фильм, а вернее, театр. Театр одного актера. И в его театре Татьяне была отведена роль молчаливой зрительницы с галерки. В отдельных сценах ей позволялось бить в ладоши, шептать с придыханием «браво», подниматься на цыпочки, чтобы получше разглядеть кумира, но в основное время театрального действа ей надлежало наблюдать бенефис Евгения, восторгаться его затяжными монологами и всячески подыгрывать «звезде».

Первый час фильма «Ужин в ресторане со звездой», оказавшегося плохо поставленным спектаклем, Татьяна внимала Евгению, она слушала его, не забывая делать вежливое, сосредоточенное лицо: да что вы говорите?! А потом заскучала. Да, в какой-то миг девушка поймала себя на мысли, что ей давно не было так скучно. Своим прекрасно поставленным, артистическим голосом Евгений «заливался соловьем», но все о себе, о себе.

В конце концов, Татьяне стало ясно, что до сего дня она ничего о Колобове не знала, связывая его образ с образом его экранных героев, которые отважно сражались за отечество, посвящали жизнь родине и любимой женщине и готовы были пожертвовать ради них собой. А на самом деле у реального человека – Евгения Александровича Колобова, с его киношными ролями, общими были разве что костюмы, и более ничего (первым пунктом исключаем готовность к самопожертвованию). Сидящий перед ней манерный, изнеженный, предельно эгоцентричный мужчина мало напоминал тех лихих рыцарей чести и отваги, которых он так убедительно играл в кино. Увы, вся мужественность Евгения ушла в кинематограф, а ему самому почти ничего не осталось. И если мир и человечество волновали разные проблемы – от глобального потепления до борьбы с терроризмом, то Евгения Колобова волновало только то, как он выглядит. «В ноябре вернулся из Милана, – играл свой театр Колобов, – был на всех показах, привез пять чемоданов шмоток, неделю назад поменял стилиста, так как мой старый выпал из тренда…»

Татьяна смотрела на неумолкающего актера и видела перед собой большой и, безусловно, очень красивый… мыльный пузырь, который эффектно надувался, сверкал на солнце и радовал глаз, однако грозил лопнуть в любую минуту.

«Баранов, – ахнула Татьяна, – вот точно Баранов!» В каком-то смысле Евгений Колобов действительно напоминал Сашу Баранова, только в доведенном до абсурда варианте: капризного, обласканного славой и любовью поклонниц Сашу. Но если в случае с Сашей Татьяне казалось, что тот нуждается в ее заботе, то в случае артиста Колобова было очевидно, что ему не нужен никто. Таня понимала, что если она встанет и уйдет, ее спутник этого даже не заметит.

Впрочем, такие, как Колобов, тоже зачем-нибудь да нужны, – вздохнула Татьяна, – хотя бы затем, чтобы заставлять биться женские сердца чуть быстрее… От скуки и разочарования она выпила бокал вина. Потом другой. Однако вино не помогло – ни веселее, ни интереснее не становилось. Напротив, ей сделалось окончательно ясно, что она сейчас не там и не с тем человеком. Зря теряет время. Она уже потеряла десять лет с Сашей Барановым, а теперь расходует время с его звездным двойником. Потому что все, что происходило сейчас, можно было назвать как угодно: кинематографом, театром, да хоть цирком, только не настоящей жизнью. Она воспринимала происходящее как нечто до безобразия фальшивое: уж такое кино, что хочется закричать: не верю, не верю, и побыстрее выбежать из зала – на мороз, на свежий воздух – в настоящую жизнь.

Самое странное, что когда Таня разговаривала со Ждановым, она чувствовала это самое «настоящее». Все, что имело отношение к Жданову, являлось настоящим. Его угрюмость. Некрасивость. Нежелание подстраиваться под кого бы то ни было. Его талант. Масштаб его личности. А главное, с ним она чувствовала себя настоящей и испытывала подлинные эмоции: гнев на него, раздражение в его адрес, восхищение его талантом, какие угодно эмоции – все, кроме равнодушия. В середине вечера Татьяна вдруг с грустью подумала о Жданове, вспомнила, как погасла улыбка на его лице, когда она сказала, что сегодня не сможет поехать с ним за город, и пожалела, что в этот вечер отказалась от чего-то важного, настоящего.

Стилисты, шопинг в Милане, косметические процедуры, сплетни киношного мира…

– Простите, у меня дико болит голова! – не выдержав, почти выкрикнула девушка и вскочила из-за стола. – Я поеду домой.

Разгоряченная, в распахнутом пальто, она выскочила на улицу – в снежную морозную ночь, остановила такси. Она знала куда, вернее, к кому едет.

Задыхаясь от бега, взбежать по ступенькам, волнуясь, нажать кнопку звонка… Когда она позвонила в дверь Жданова, было уже около одиннадцати.

Сосед открыл и молча уставился на раскрасневшуюся от вина и мороза Татьяну.

– Извините, – тихо сказала Таня, – для съемок фильма о снежинках уже, наверное, поздно?

Может, он и был удивлен, но виду не показал; невозмутимо пожал плечами:

– Нормально. Поехали. Тем более что, в отличие от вас, я еще не успел выпить и могу вести машину.

* * *

Вечером, увидев подстриженную Ольгу, Степан так удивился, что это сразу бросилось девушке в глаза. Она разозлилась: мог бы, кажется, сделать вид, что ничего не заметил! Но нет – он заметил и удивленно протянул:

– А что это с тобой? Подстриглась?

– Сейчас так модно, – отрезала Ольга.

– Ох уж эта мода! – неодобрительно заметил Степан.

Глядя на его лицо, Ольга поняла, что Иркин креатив Тришкин не оценил.

…Они прошлись по набережной, Степан пригласил девушку в ресторан, но Ольга махнула рукой в сторону кафе, расположенного поблизости: зайдем сюда?

Это было то самое кафе, где она недавно сидела с Кешей. Но с бывшим одноклассником она сидела за столиком как бы… одна, а со Степаном они были вдвоем. Степан и Кеша вообще являлись очень разными: Кеша – принципиально замкнутой системой, а Степан – открытой. Ольга отметила в Тришкине искренность и какую-то симпатичную ребячливость. Вместе с тем он, несомненно, производил впечатление сильного мужчины. Узнав о том, что у Степана еще недавно был собственный успешный строительный бизнес, а он все бросил и «пошел в мэры», Ольга – мастер прямых вопросов «в лоб», спросила: а на фига тебе это?

– Ну, во-первых, идти на выборы меня попросили люди, которым я доверяю, – усмехнулся Степан, – а почему я согласился… Наверное, хочу успеть что-то сделать – правильное, нужное. Для людей.

«Дурачок какой-то, малахольный, – сначала подумала Ольга, – кто же в политику суется с такими целями, если, конечно, речь идет не о лозунгах для предвыборной кампании?!» Но, поразмыслив, она поняла, что дело тут не в его наивности, а скорее в том, что у Степана, и это по всему видно, есть явный комплекс отца, в смысле, он чувствует ответственность за происходящее и хочет все «перестроить», сделать «как надо». У нее был еще один вопрос, который ее очень интересовал: «А правда, что это ты построил часовню?» Мужчина смутился, кивнул. Он явно не хотел об этом рассказывать.

– Так вы еще и скромный человек, Степан Алексеевич! – усмехнулась Ольга. Другой бы давно уже рассказал про свои заслуги и благотворительную деятельность, а этот молчит… Ольга не дала Степану отмолчаться, поинтересовалась, что его заставило построить часовню на собственные средства.

– Ну так я же строитель, – развел руками Степан, – были возможности, деньги. Подумал – почему нет? Тем более люди попросили меня помочь.

– А ты всегда делаешь то, о чем тебя просят? – спросила Оля, подготавливая почву для следующего вопроса-просьбы.

Степан, не ощутив подвоха, серьезно ответил:

– Когда это в моих силах – стараюсь.

И тогда Ольга пошла в наступление:

– Помнишь, я говорила тебе про древний город? Степа, надо организовать раскопки, рядом с Приморском действительно существует древнее поселение!

Степан сморщился, как от зубной боли, и попросил Ольгу подождать с раскопками буквально пару минут – он только сбегает домой за лопатой, а потом сразу начнет копать, где она скажет. Девушка набычилась: «Не веришь мне? А между тем речь идет об уникальном историческом памятнике!»

Однако в данном вопросе Степан проявил неожиданную твердость, сказал, что с «всякими глупостями» Ольга может записаться к нему на прием, а в его личное время он будет заниматься только «личным», к примеру, ухаживать за женщиной, которая ему нравится (Степан бросил на нее выразительный взгляд). Оля, было, подумала возмутиться, однако в итоге смолчала; странное дело – Степан Алексеевич Тришкин действовал на нее успокаивающе. В его обществе она иногда даже забывала про свой «сволочной характер». Тем не менее актриса решила при случае снова напомнить Степану о необходимости археологических раскопок (могу и на прием записаться, товарищ мэр!)

Выпив по чашке кофе, они пошли на берег. Ольга рассказывала Степану о том, как в детстве могла дни напролет проводить на берегу в полном одиночестве: «Потому что человек и море – это уже не одиночество, понимаешь?» А он понимал. И это, и многое другое. И грустное, и смешное. Когда Ольга рассказала ему, как однажды на новогодней елке она – четырехлетняя, придумала стишок для Деда Мороза – чистая импровизация: «Если на улице снег – иди домой», Степан расхохотался и назвал ее умницей.

Потом начался ливень, и Ольга озябла.

– Пойдем ко мне? – предложил Степан. – Камин, вино и вкусный ужин гарантирую!

– Небось, будешь приставать? – хихикнула Ольга.

– Обязательно! – улыбнулся Степан.

* * *

Жданов настоял на том, чтобы Таня зашла домой и переоделась. «Сударыня, выглядите вы, безусловно, эффектно, но для прогулок по лесу ваше вечернее платье явно не подойдет. Давайте договоримся о чем-то теплом и удобном. Когда увидите мою дачу, поймете, что я был прав, поверьте, там спартанские условия».

Татьяна не стала возражать, сходила в Ольгину квартиру и облачилась в свой собственный пуховик и джинсы с теплым свитером. Теперь к загородным прогулкам она была готова. Увидев девушку, Жданов одобрительно кивнул: то, что нужно!

Они сели в его машину и рванули за город, в белую ночь. Прочь из Москвы.

Дорогой молчали, слушали музыку – в машине Жданова была настроена радиостанция, передающая джаз. Убаюкивающие звуки джаза, метель, Татьяна задремала в дороге. Когда через пару часов добрались до поселка, Андрей разбудил свою спутницу, легонько тронув за плечо. Открыв глаза, она увидела, что они в лесу. Вернее, Тане сначала показалось, что они находятся среди леса, просто дом Жданова – маленький, деревянный, поразительно не современный, затерялся среди деревьев, так что и казался лесной избушкой. Мужчина пояснил, что ценит этот дом именно за его местоположение – места здесь тихие, глухие, что по нынешним временам – просто чудо чудное.

Огромные сосны подпирают небо, дорожка к дому заметена снегом. Увидев сугробы, Татьяна замерла в нерешительности, и тогда Жданов со словами: «А не подумайте ничего плохого, но тут вы иначе не пройдете!» – схватил ее на руки и потащил к дому, проваливаясь в снег. Все произошло так быстро, что она и подумать ничего не успела – ни плохого, ни хорошего. Одной рукой Андрей придерживал ее, а другой открывал входную дверь. Потом он внес Татьяну в дом и поставил посреди темной комнаты. «Сейчас включу свет!» Таня ждала в темноте, пока Жданов копошился с электричеством.

Наконец дом озарился светом. Оглядев освещенную комнату, девушка тихонько охнула: да, предупреждение Жданова о «спартанской обстановке» оказалось не преувеличением и не кокетством. Обстановка в доме действительно была спартанской. Всего одна комната. Печь. Два стула. Стол. Электроплитка. Кровать. Шкаф с книгами. Все. «А что еще нужно высокодуховному человеку?» – развел руками Андрей, правильно истолковав ее изумленный и испуганный взгляд.

Да, действительно, что еще нужно?! – Попятившись, Татьяна машинально села на древний деревянный стул. Сесть-то села, да в ту же секунду полетела на пол, потому что стул под ней подломился. Жданов кинулся поднимать гостью, ворча: ну а что вы думали, я привезу вас в буржуазное поместье? Буду соблазнять каминами и мебелями?! Это же пошло и неинтересно.

– Ну что вы! – фыркнула Татьяна, поднимаясь с пола. – Зачем же камины и мебеля?! У вас и так… довольно уютно.

– Да? – искренне удивился Жданов, не поняв иронии. Он пояснил, что дачу «с камином и мебелями» в престижном поселке оставил при разводе бывшей жене, а этот дом достался ему от родителей. И был дорог ему как память, а посему он не захотел здесь что-то менять.

– Очень разумно, – печально протянула Татьяна. Она решительно не понимала, как здесь можно будет провести ночь.

– Нормально переночуем, – беспечно махнул рукой сосед и принялся рассказывать о том, что во время служебных командировок ему приходилось ночевать и куда в худших условиях.

Татьяна, которой доселе не приходилось ночевать в худших условиях, грустно вздохнула. Ладно, как-нибудь переночуем. Главной проблемой ей представлялся холод – в нетопленом доме оказалось очень холодно. Собственно, так же, как на улице. Девушка зябко поежилась.

Жданов, заметив, подбодрил ее:

– Ничего, сейчас затопим печь, станет веселее. И чай! Горячий чай! – Он метнулся к шкафу, достал архаичный чайник времен царя Гороха и две железные кружки. Почему-то железные «арестантские» кружки окончательно доконали Татьяну.

– Что-то не так? – усмехнулся мужчина. – Не похоже на ваши привычные условия?

Таня промычала нечто вежливое, дескать, железные кружки, собачий холод – в сущности, привычные условия.

– Зато здесь хорошо думается и прекрасно спится! – заявил Андрей, заваривая чай. – Лежишь себе, думаешь – свежий воздух, красота!

Татьяна едва не лязгнула зубами: свежий воздух! Хорошо спится? Да тут можно к утру и вовсе не проснуться, уснуть вечным сном, околев от холода!

Жданов налил ей в кружку чай, а сам принялся возиться с печью – разводить огонь. Татьяна сидела за столом, не притрагиваясь к чаю. Недавний ресторанный хмель выветрился, и то, что казалось ей захватывающим приключением: ночная поездка за город – в лес, в метель, с интересным попутчиком, теперь представлялось сомнительной авантюрой. Неприятней всего было то, что Жданов, видя ее растерянность, стал подкалывать девушку. После его ироничной фразы: «Ну конечно, такие условия не для вас! Как я мог позабыть, что вы у нас прима-балерина и предпочитаете исключительно пятизвездочные отели?!» – Таня не выдержала:

– Слушайте, а чего вы все время ко мне цепляетесь? Вы без этого не можете, да? Непременно нужно обидеть человека, желательно побольнее?

– Какие мы нежные! – насмешливо протянул Жданов, забрасывая в печку дрова.

И тогда Татьяна – робкая Татьяна, в жизни ни на кого не повышавшая голос, вскипела:

– Ну хватит с меня! Мне надоела ваша своеобразная манера разговаривать с окружающими, будто они непроходимые идиоты! Если вы продолжите говорить в подобном тоне, я… – Она запнулась, не зная, что сказать.

– Так-так?!

– Я уйду. Не стану слушать ваши хамские комментарии.

– Да ну? И далеко уйдете? – насмешливо присвистнул Жданов. – На дворе ночь, попутку вы вряд ли найдете. Придется уж вам терпеть мое общество, хотя, может, вы предпочли бы другое?! Я имею в виду того, для кого вы сегодня выряжались. Платье, туфли, «извините, сегодня вечером я занята!»

Татьяна молча встала и направилась к дверям. Выйдя из дома в темную, морозную ночь, проваливаясь в снег по колено, она побрела к калитке.

Нужно было найти трассу, попробовать остановить машину, чтобы уехать в Москву, однако же как таковой трассы здесь не наблюдалось, даже непонятно, как сосед вообще заехал в эту глухомань, не увязнув в снегу. «Ну конечно, – с неприязнью подумала Татьяна, – этакий совершенный медведь, как Жданов, и место себе выбрал под стать – в медвежьем углу!» Она вздохнула: уж лучше бы я сидела сейчас в ресторане и слушала попугаячью болтовню Колобова, тихо надиралась вином со скуки и падала лицом в тарелку, да – все лучше, чем ждановские выкрутасы! До города я теперь, понятное дело, не доберусь, и какие остались варианты? А только один – прилечь под тем деревом или в этом сугробе и заснуть вечным сном. По весне меня, может быть, найдут.

Она остановилась посреди заснеженной дороги – со всех сторон непроходимой стеной стоял лес. Куда идти, что делать?

«И почему у меня всегда все как у дуры?! – всхлипнула Татьяна. – Ведь бывает же у кого-то иначе?! Какая-нибудь женщина сидит себе сейчас в уютном, теплом доме, в камине горит огонь, рядом с ней влюбленный мужчина подливает ей вина… А у меня – сначала нетопленый дом, чай в железной кружке и колкости человека, считающего меня идиоткой, а теперь вот, пожалуйста, – непроходимый лес, может быть даже с волками! Эх, видела бы меня сейчас Оля! Вот с Ольгой такое никогда бы не могло случиться!»

* * *

Растерянная и в буквальном смысле потерянная в лесу, Татьяна не случайно подумала, что ее сестра никогда бы не оказалась в такой дурацкой ситуации, как она; Татьяна словно бы видела Ольгу за тысячи километров…

…А за тысячи километров в роскошном и уютном доме Степана Тришкина ее сестра Ольга грелась у камина. И все было красиво, как в кино: в камине потрескивали поленья, на столе стояли два бокала и бутылка вина, и хозяин дома смотрел на свою гостью влюбленными глазами.

Жилище Степана понравилось Ольге еще в прошлый раз, когда она увидела его издали, провожая Славяну. Дом был большой, дивный, с панорамными окнами, застекленной верандой, но главное, он находился на берегу моря. Море заглядывало в окна, шумело, и поэтому дом Степана отчасти казался кораблем.

Когда Степан привел промокшую под дождем Ольгу к себе, он первым делом вручил ей свой свитер и отправил переодеваться. В ванной, разглядывая себя в зеркало (свитер смотрелся на ней как туника), Ольга с улыбкой отметила: все-таки у Степана явный комплекс отца! Но его забота была ей приятна.

Вернувшись в гостиную, Ольга увидела, что Тришкин за это время разжег камин и открыл бутылку вина. Степан объявил, что к вину полагается ужин, приготовлением которого он сейчас займется, и ушел. Ольга расположилась на диване, блаженно откинулась на мягкие подушки: за окнами бушевал дождь, а здесь, в доме, оказалась тепло и уютно. Степан часто выглядывал из кухни, улыбаясь, что-то рассказывал ей, и всякий раз, видя его улыбку, Оля чувствовала радость.

Как странно, раньше она была уверена в том, что ей, для того чтобы влюбиться по-настоящему, без тормозов, надо встретить какого-то необыкновенного человека. Именно необыкновенного. Уникального. Красоты неописуемой, силы былинной, интеллекта недюжинного. Вот, скажем, ежели взять внешность Алена Делона, добавить богатырскую удаль Ильи Муромца, интеллект Эйнштейна и все это соединить в образе принца, то такого претендента на ее руку и сердце Ольга бы, пожалуй, согласилась рассмотреть. А что оказалось? Приморский прынц Степа Тришкин пришел и без особенных усилий (нет, он не бился с драконом, не побеждал Кощея Бессмертного, не совершал открытий, за которые дают Нобелевскую премию! Да у него даже полцарства нет, и вообще – нос картошкой!) завоевал ее сердце. И чем это, интересно, он ее покорил? Что в нем такого необыкновенного? Неужели на деле ей, московской принцессе Несмеяне, оказалось достаточно только того, что вот этот самый Степа Тришкин – нос картошкой – настоящий мужик?! Да, оказывается, настоящей женщине одного этого вполне достаточно, чтобы такого мужика полюбить (привет Делону, Муромцу и всем нобелевским лауреатам!)

Тем временем Степан вернулся в гостиную и сел рядом с девушкой на диван. Ольга как бы увидела себя и Степана со стороны (огонь в камине, два бокала с вином – обстановка такая, что хоть эротические сцены снимай!) и подумала, что вот сейчас произойдет то, что должно произойти. То, что, собственно, происходит из века в век между мужчиной и женщиной, если их влечет друг к другу. И Ольга как-то настроилась на это волнующее событие, постаралась выглядеть «красиво», сексапильно – облокотилась о спинку дивана, театрально выставила обнаженную ногу вперед (ноги у нее что надо!), словно позировала для журнала. Однако далее случилось совсем не то, чего она ожидала. Когда Степан протянул ей бокал с вином, в дверь позвонили. У Ольги вытянулось лицо: «Ты кого-то ждешь?!»

Смущенный, Степан пожал плечами:

– Извини, я сейчас вернусь. Пойду посмотрю, кто там…

* * *

Руки на морозе мгновенно заледенели. Вокруг – на сто верст – никого не было, и обнимавшая Татьяну со всех сторон тьма казалась зловещей. Только тишина, лес и сугробы. Интересное кино о снежинках получается! – она едва не заревела. Снег за ее спиной вдруг захрустел. «Волк, – с тоской предположила девушка. – Или медведь». Но это оказался не волк и не медведь, а Жданов в своей дурацкой мохнатой шапке и с обычным невозмутимым выражением лица.

Увидев его, Татьяна отвернулась. Мужчина нагнал ее:

– Подождите…

Она упрямо потопала куда глаза глядят, главное, в противоположную от него сторону. Тогда он схватил ее и силой развернул к себе:

– Ну куда вы отправились? До Москвы далеко, пешком точно не дойдете!

– Уж лучше заночевать в лесу, чем остаться с вами в одном доме и слушать гадости, которые вы беспрестанно говорите!

Андрей вздохнул:

– Простите меня. Я виноват, да. Уж такой я грубый человек. Ладно, обещаю, что больше ни одного обидного слова вам не скажу, вообще буду молчать. Если нарушу обещание, можете меня ударить топором, я вам его выдам, когда вернемся в дом. Ну? Идем в дом?

Татьяна молчала. Жданов взял ее за руку и повел за собой.

В доме он закутал девушку в свою куртку (еще бы свою дурацкую шапку на нее нахлобучил!), заставил выпить горячий чай и, взяв Танины руки в свои ладони, принялся их отогревать: с ума вы сошли, не иначе, разве можно так, вон руки как ледышки!

– А зачем вы меня все время обижаете?! – по-детски пожаловалась Татьяна.

Ладони у Жданова были сильные и горячие.

– Обижаю? – смутился Андрей. – Ну так давно пора понять, что я вздорный, малоприятный тип, и не обращать на меня внимание!

Татьяна покачала головой, скажете тоже! Не обращать на вас внимание может только человек с отмершими нервными окончаниями, хотя вы и мертвого достанете до самых печенок!

– А что случилось, Андрей, отчего вы стали таким… колючим, как еж? – поинтересовалась Татьяна, потихоньку высвобождая руки. – Я слышала, вы рассорились с режиссером, с которым снимали свои фильмы, и после этого ушли из кино? – Спрашивая, она сжалась, от Жданова всего можно ждать, сейчас разозлится – в лучшем случае закричит: не ваше дело! в худшем – запустит в нее железной кружкой или вообще топором, но нет, сосед не разозлился, вздохнув, стал рассказывать…

…С режиссером Михаилом Седовым они познакомились еще в институте, знакомство быстро переросло в дружбу; закончив институт, они вместе сняли свой первый короткометражный фильм, потом первый полнометражный, и дальше у них все уже было на двоих: фильмы, фестивали, премии, новые амбициозные проекты. Их «дружба – не разлей вода» длилась пятнадцать лет, но три года назад сломалась из-за одной некрасивой истории, в которой Седов повел себя не так, как ожидал Жданов (Андрей, не терпящий никаких компромиссов, обвинил Седова в беспринципности). Седов вспылил, в итоге друзья рассорились и отказались от съемок запланированного совместного фильма. Жданов считал, что Седов вообще не будет снимать без него, однако тот вскоре начал съемки с другим оператором: «А что вы думали, товарищ Жданов, незаменимых людей нет!»

Он, конечно, переживал случившееся и даже решил уйти из кинопроизводства: вот стану на свадьбах снимать счастливые пьяные лица или вообще уйду в телеоператоры – да мало ли! Пока думал, куда податься, запил – у русского человека свой метод преодоления депрессии (жена с таким методом не согласилась, хотя и не спорила, она просто ушла). В общем, все в его жизни разладилось, словно какой-то разлом появился, трещина – не склеить, не выправить.

– Вот я и стал таким колючим, – усмехнулся Жданов, отхлебнув чай из железной кружки, – битым жизнью, тертым. Но ты не думай, я не давлю на жалость (он и сам не заметил, как перешел с Татьяной на «ты»), тем более что потом у меня все выправилось. Я ушел в документалку, ездил по всему миру (путешествия – как способ убежать от себя), снимал, что хотел, а потом неожиданно для всех, и главным образом для себя самого, получил приз за свой документальный фильм. Кстати, первым, кто меня поздравил, был как раз мой бывший друг. Седов прислал – какая прелесть – поздравительное эсэмэс!

– А ты что? – Татьяна тоже перешла на «ты».

Мужчина пожал плечами – ничего, ровным счетом – ничего.

– Но ведь он сделал шаг к примирению?! Почему ты его не простил?

– Не знаю, – вздохнул Жданов, – это сложно – простить. Отпустить обиду на волю. Я не смог.

– Но тебе плохо от этого? – тихо спросила Татьяна.

Он ушел от ответа, сделал вид, будто нужно срочно подбросить дров, отвернулся.

Молчали. В печке плясали языки пламени, за окнами падал снег.

«К утру, наверное, заметет дом до самой крыши», – подумала Татьяна. Она почувствовала, что снова замерзла, даже вот зубы от холода застучали, – продрогла прямо до костей.

Жданов вдруг замер и прислушался:

– Слышишь? Какой-то странный звук? Что это?

Татьяна смутилась:

– Это я отбиваю зубами чечетку.

– Ты замерзла? – догадался Жданов.

Девушка пробормотала, что есть немного.

Мужчина улыбнулся:

– Есть один верный способ согреться… – и притянул ее к себе.

Глава 13

Ольга напряженно вслушивалась в звуки, доносившиеся из прихожей, гадая, кто же посмел нарушить их романтическое свидание. Очень скоро Степан вернулся в гостиную, но не один. Да, не один. Такого поворота Ольга, разумеется, не ожидала! В гостиную вошла Славяна (промокшая куртка, сумка с таксой и насупленное лицо – девочка явно не ожидала увидеть здесь Ольгу) в сопровождении черной, кудлатенькой собачонки, такой мокрой, что хоть выжимай и суши. Собачонка приветственно тявкнула и принялась яростно отряхиваться, разбрызгивая капли во все стороны.

– Моя дочь и собака Цыганок, – объявил Степан, словно прибывшие нуждались в каком-то особенном представлении. Прозвучало довольно нелепо, и Тришкин сам это понял.

Славяна обвела гостиную проницательным взглядом, особо задержавшись на пустом бокале у Ольги в руках и ее призывно выставленной голой ноге, и буркнула:

– Здрасьте, здрасьте!

Оля смутилась и спрятала ногу, Степан – вино со стола.

– Да вы пейте-пейте, – хмуро сказала девочка, – я вам не помешаю. Кстати, эта новая причесочка вам не идет! – Она насмешливо посмотрела на Ольгу. – У вас прямо череп светится.

Оля оценила мстительный выпад Славяны, но промолчала.

Девочка села на диван и всем своим видом показала, что она – не здесь. Не с вами. Степан как-то погрустнел и ушел на кухню.

Похоже, что общаться с Ольгой хотел только Цыганок – ластился, вилял хвостом, Славяна же продолжала сидеть с видом статуи правосудия.

– Ладно тебе, – вздохнула Ольга, – чего дуешься?

– Может, скажете, вы просто так к нему пришли? – резко выпалила Славяна. – Скажем, дать ему урок французского языка?

Оля усмехнулась:

– Нет, врать не буду. Скажу как есть. Я пришла к твоему отцу, как женщина к мужчине, который ей нравится.

Славяна открыла рот:

– И не стыдно вам?!

Ольга покачала головой:

– Чего стыдиться? Мы оба взрослые, свободные люди. И отец у тебя клевый. Настоящий мужик. В него сложно не влюбиться.

Славяна молчала, переваривая услышанное, по всей видимости, пытаясь определить свое отношение к происходящему, потом не выдержала:

– Ну а мне теперь что делать?!

– Как что, поужинать с нами! Это хорошо, что ты пришла, я рада.

– Ну да? – вскинулась Славяна. – С чего бы?!

– Да понимаешь, – вздохнула Ольга, поглаживая Цыганка, – вот мы остались с ним наедине, и я растерялась. Честно, не знаю, как себя вести, какая-то ситуация двусмысленная, вроде обязывающая к определенному развитию событий, отчего нам обоим неловко. А тут пришел третий человек и разрядил напряжение. И к лучшему!

Славяна удивленно посмотрела на Ольгу, но ничего не сказала. А между тем актриса была вполне искренна, она и хотела того, чтобы их отношения со Степаном завершились закономерным финалом, и – что для нее, конечно, было совершенно не типично – боялась этого.

В гостиную вернулся Степан, улыбаясь, поглядел на барышень и подмигнул Ольге:

– Ну, раз вино не пьем, поможешь мне с ужином, почистишь картошку?

– Я? – Ольга чуть с дивана не свалилась (вместо эротического свидания чистить картошку? Каково?!). Она хотела послать его к черту, но почему-то встала и пошла на кухню – помогать с ужином.

Степан был похож на капитана, раздающего команды. Ольга со Славяной резали, шинковали, жарили, парили под его опытным капитанским взглядом. В руках Степана все спорилось: ножи летали, овощи укладывались в художественную композицию, оркестр из кастрюлек и сковородок играл слаженно и красиво. И все у него выходило ловко, словно играючи. Степан явно получал удовольствие от кулинарии. За какой-то час он соорудил сложносочиненный ужин с закусками, горячим и изысканным десертом.

– Пробуйте, барышни!

Если честно, это было так вкусно, что с ума сойти. Просто вилку проглотить. Закуска из баклажанов и грецких орехов заставила Ольгу улыбнуться, запеченная форель – задуматься о смысле жизни, а уже над десертом ей захотелось разрыдаться от переполняющих чувств. Нет, Степа, тебе надо было стать поваром! Ну что, мэр?! Мэром может быть кто угодно (что мы, собственно, и наблюдаем повсеместно), а хорошего повара – нет, гениального – днем с огнем поискать!

И вино у Степы оказалось душевное, правильное. Ольга выпила, и еще выпила, и как-то так расслабилась, что прямо чудо – ни проблем у человека, ни забот, а исключительно приятное ощущение всеобщей мировой гармонии.

Они сидели в гостиной перед камином, и все вместе играли в принесенные Славяной игры: в нарды и в какие-то забавные карточки со словами, которые нужно было угадать через ассоциации. Смеялись, подшучивали друг над другом; а рядом, свернувшись клубком, мирно подремывал Цыганок (лишь иногда, когда они чересчур громко и возбужденно кричали или хохотали, собака приоткрывала глаз, а потом, убедившись, что все в порядке, снова засыпала).

За окнами бушевала стихия, на море разыгрался сильный шторм. А здесь, в гостиной, было тепло и уютно, и Ольга вдруг подумала о том, что вот ей сейчас так хорошо и спокойно, как уже давным-давно не было. Правда, Славяна вскоре внесла в расслабленную программу вечера некоторое напряжение; в какой-то миг девочка, подтолкнув Ольгу локтем, завела с отцом разговор о чудаках, совершивших удивительные открытия. В отличие от ничего не подозревающего Степана, Оля сразу догадалась, о чем сейчас пойдет речь, и попыталась предупредить Славяну (мол, я сегодня уже закидывала удочку на эту тему, но бесполезно, твой отец и слушать не хочет), однако же Славяна решительно пошла в атаку и после вступления о «выдающихся открытиях, перевернувших мир» огорошила отца прямым – в лоб – вопросом: ну и когда в Приморске начнутся раскопки древнего города?

– Никогда! – взревел Степан. – По крайней мере, пока я здесь мэр! И я понял – вы сговорились! – Он подозрительно посмотрел на Ольгу со Славяной.

Девочка невозмутимо пожала плечами и пересказала отцу историю краеведа Иннокентия Павлова.

– Подумаешь! Кому-то что-то показалось, а вы и поверили! – хмыкнул Тришкин.

– Ты подаешь мне дурной пример! – строго заявила в ответ дочь.

Степан несказанно удивился: что-о?!

– Ты же сам уверял меня, что мечта всегда дается нам вместе с силой и энергией для ее осуществления! – Славяна даже привстала с места и ненароком опрокинула доску с нардами. – А Иннокентий Павлов мечтает об этом городе, он знает, что город есть, верит в него, значит, что?!

Степан покачал головой:

– Вы обе – сумасшедшие. И меня сочтут сумасшедшим, если я поддержу вашу бредовую идею.

– Все самые гениальные идеи поначалу выглядели бредово! – не сдавалась Славяна. Она подмигнула Ольге: а ты что молчишь?!

– Можно же для начала провести какие-то пробные работы, посоветоваться с археологами, все проверить? – поддержала девочку Ольга.

Под таким двойным натиском Степан не устоял. Вздохнув, он сказал, что попробует привлечь археологов, но, разумеется, пока ничего не обещает.

– Ну и кем тебе приходится этот… краевед? – поинтересовался Степан у Ольги.

– Он – ее первая любовь! – быстро вставила Славяна.

Мужчина выразительно поглядел на Ольгу:

– А вам, барышня, я бы советовал в личных вопросах быть разборчивее, внимательнее, так сказать, подходить к выбору избранника…

Поняв, что Степан иронизирует по поводу недавней истории с Барановым, Оля недовольно фыркнула.

…Пили чай, разговаривали, слушали джаз, и опять чай-джаз-разговоры, и где-то рядом шумело море, и о времени можно было забыть.

Когда Ольга вспомнила, что ей пора домой, на часах была уже полночь. Степан предложил девушке переночевать у него: оставайся, чего ночью шататься? Раздумья были недолгими, представив, что ей сейчас нужно выйти на улицу в такую непогоду, Оля согласилась остаться.

Степан устроил ее в гостевой комнате с волшебным видом на море. Как только она легла в кровать, дверь скрипнула, и в проеме возникла голова Славяны.

– Тебе чего? – усмехнулась Ольга.

Славяна буркнула: «Спокойной ночи!» – и удалилась. Ольга поняла, что девочка приходила «с проверкой», и улыбнулась: тоже мне – полиция нравов! Маленькая ревнивая собственница!

Она лежала без сна, вслушиваясь в шум моря и звуки дождя за окном. А вскоре в дверь постучали.

– Ну как на новом месте? – тихо спросил Степан, заглянув в комнату.

Ольга промолчала, притворившись, будто уже спит. Мужчина осторожно прикрыл дверь и ушел.

* * *

В печи горел огонь, отбрасывая языки пламени на потолок, стены, тела… Дом прогрелся, и стало тепло так, что можно было лежать голыми, забыв об одежде и одеялах.

Ее голова покоилась на груди Жданова. Татьяна слышала, как бьется его сердце – в такт планеты, и думала о том, как для нее важен этот мужчина; вот этот хмурый, неприкаянный, невозможный – самый лучший на свете человек.

А за окнами падал снег, и не было снегопаду ни конца ни края. Всю ночь снег засыпал лес, дороги в прошлое и ждановскую избушку.

Просто была зима.

…Утром Жданов поил свою гостью чаем, и чай с чабрецом из железной кружки оказался особенно вкусным. А потом Андрей обул ее в свои валенки, замотал в какой-то полушубок и потащил в лес.

Проваливаясь в сугробы, они брели среди вековых сосен, подпирающих небо, и камерой ловили снежинки. Сотни тысяч снежинок – белых парашютистов, чудесных странников, посланных небом на землю, – опускались им на ладони. Жданов опустил камеру и заметил, что согласен с Генри Торо, сказавшим, что воздух, в котором возникают снежинки, наполнен творческим гением; и вряд ли можно восхититься больше даже настоящими звездами, упавшими тебе на пальто.

Миллионы форм, но каждая снежинка – совершенное чудо. Неповторимое чудо. Татьяна вдруг подумала, что это напоминает любовь: миллионы раз звучала фраза «Я тебя люблю», стерлась, растаяла от ежедневного употребления, и все-таки всякий раз эти слова – абсолютное чудо. Так же как и любовь – миллионы любовных историй, миллионы мужчин и женщин любят друг друга, но каждая история любви уникальна.

– Я люблю тебя, – сказал Жданов, и Татьяна увидела, как с неба – распахни руки и сердце – к ней полетела самая прекрасная снежинка.

…В лесу была такая тишина, что, казалось, ее можно вспугнуть, потревожить даже звуком поцелуя.

…Вечером поехали в Москву. В пути, видя, что Андрей ничего не говорит и смотрит только на дорогу, Татьяна тоже молчала, словно боялась нарушить это установившееся молчание, как недавнюю лесную тишину. А когда въехали в город, Жданов вдруг признался, что специально возил ее в свой дом.

– Зачем? – удивилась Таня.

– Считай, что это была проверка на вшивость, – ответил Андрей в своей привычной, ироничной манере. – Я знаю, что ты избалована, любишь комфорт, потому и хотел показать тебе, какой я есть – без прикрас, в каких условиях я живу. Просто показать, что мы разные.

Татьяна не знала, что сказать. И эта тишина, в отличие от той – гармоничной, многозначной, наполненной тысячей чувств и смыслов, оказалась другой – гнетущей и напряженной.

Подъехали к дому. Остановив машину, Жданов бросил, глядя куда-то в пространство:

– У нас ничего не сложится. Думаю, лучше честно об этом сказать. Сейчас.

Она, конечно, не унизила себя прямым вопросом, но взглядом спросила: почему, Андрей?

Он понял, но ответил не сразу. После долгой паузы спокойно сказал:

– Ну, мы все-таки очень разные. Кто – ты и кто – я?! Боюсь, что у меня ничего не получится с женщиной с такой богатой фильмографией…

* * *

Утром Степан приготовил завтрак: сварил кофе, поджарил вкуснейшие сырники. Ольга со Славяной пили кофе (Славяна уговорила отца приготовить ей капучино вместо какао) и разговаривали. Цыганок крутился под столом, радуясь всему сразу: хозяевам, новому дню, перепавшему от Ольги сырнику, жизни.

В какой-то миг Оля словно увидела происходящее со стороны и подумала, что они – втроем – сейчас напоминают счастливую семью; уютный дом, смешная собака, общие интересы, оживленный разговор – день будет хорошим. Правда, она тут же вздохнула с некоторой грустью – в ее жизни семейных завтраков нет и, скорее всего, никогда не будет, – подобные идиллические семейные сцены Ольга наблюдает только в кино, где через раз играет то «счастливых женщин», то несчастных.

После завтрака все сели в машину Степана и поехали в город. Славяну высадили у школы, потом Степан отвез Ольгу домой, а сам поехал на работу.

Утром следующего дня Олю разбудил звонок ее мобильного. Еще не вполне проснувшись, она потянулась за телефоном и ответила на вызов, думая, что звонит Степан (сегодняшний субботний день они договорились провести вместе). Однако это был не он. Услышав в трубке голос бывшего любовника Игоря, Ольга остолбенела.

– Гарик?! Вот это да! Чем обязаны? Ты разве не пакуешь чемодан на Хулуле со своей подружкой? – ядовито спросила она.

Гарик был настроен миролюбиво:

– Да ну брось, Оля, давай поговорим, все обсудим.

– Нечего нам обсуждать, – отрезала девушка, – и вообще я сейчас не в Москве, извини. – Она прервала разговор и заблокировала номер Игоря в своем телефоне.

А вскоре позвонил Степан и виновато признался, что его планы на сегодня изменились: бывшая жена уехала в командировку, и Славяна осталась на его попечении. «Я пообещал дочери сводить ее в кино…» Ольга не обиделась, сказала, что тоже любит кино и с удовольствием пойдет с ними: что смотрим? Узнав, что Славяна выбрала мультфильм о космических пришельцах, девушка хихикнула: отличный выбор, и попросила в этом случае купить ей большое ведро с попкорном.

В кинотеатре, во время сеанса, Ольга поймала себя на мысли, что если бы ей кто-то месяц назад показал эту картинку: она сидит в кинозале с адским ведром попкорна в руках и смотрит дурацкий мультфильм, она бы не поверила своим глазам! А вот, поди ж ты, сидит, смотрит, и ей все – решительно все – нравится!

После сеанса пообедали в ресторане, а потом Славяна предложила взять Цыганка и пойти к морю.

…Девочка дурачилась, играя с Цыганком на берегу, поддразнивала его, бросала ему палку; одуревшая от радости собака носилась за хозяйкой.

Ольга со Степаном шли поодаль, взявшись за руки, смотрели, как на море опускается закат.

– О чем ты думаешь? – вдруг тихо спросил Степан.

Ольга улыбнулась, она думала о счастье. О том, что счастье на самом деле состоит из очень простых вещей. Вот женщина с мужчиной идут – рука в руке, девочка смеется, играет собака, розовый закат взрывает небо, плещется вечное море, и вот это все – счастье.

И ей сейчас так хо-ро-шо, что у нее сердце щемит.

– Да нет, я не плачу, Степа, я ни-никогда не плачу, ну вот опять тушь потечет… Какой сегодня удивительный, хороший день! Я не хочу, чтобы он заканчивался.

Вечером, вернувшись домой, Ольга позвонила сестре и завела разговор на тему, которая с некоторых пор стала ее интересовать:

– А вот этот ваш мэр… – Она запнулась.

– Какой мэр? – удивилась Татьяна. – Я про него ничего не знаю, я политикой не интересуюсь.

– Да при чем здесь политика?!

По какой-то особенной интонации, с которой Ольга произнесла последнюю фразу, Таня о чем-то догадалась и испуганно спросила:

– Ты с ним встречаешься?

– А что, нельзя?!

– Ну, мне все-таки потом возвращаться домой, – улыбнулась Татьяна. – А зная твой характер, могу предположить, что ты вполне способна выкинуть что-нибудь такое, из-за чего меня потом выпрут из города!

Ольга вздохнула:

– Не переживай, сестра, наш роман с Тришкиным закончится, не начавшись. Ясно же, что наши отношения обречены, через несколько дней я возвращаюсь в Москву, в свою привычную жизнь, и скоро забуду эти декабрьские каникулы в городе детства. И все-таки: почему так жаль?

* * *

После слов Жданова вновь повисла тишина. Лишь было слышно, как тихо ходят дворники по лобовому стеклу, счищая снег.

Татьяна вздохнула: он принимает меня за Ольгу, избалованную славой, и это стоит между нами. Что же делать? Сказать ему правду?

Она молча вышла из автомобиля и побрела к дому. Жданов остался в машине.

Татьяна, не глядя по сторонам, не замечая ничего вокруг, подошла к Ольгиному подъезду и, думая о своем: сказать Андрею правду или нет, замешкалась, прежде чем достать ключи.

– Здравствуй! – раздался рядом мужской голос.

Подняв глаза, Татьяна увидела перед собой высокого мужчину средних лет в черной куртке. В руках он почему-то держал женскую сумку.

– Привез тебе билеты на Хулуле! И вот еще… – Незнакомый мужчина помахал в воздухе дамской сумкой.

Растерянная Татьяна отшатнулась и с тоской подумала, что вот опять упоминается это самое хулуле! Может, это какой-то специфический московский юмор, которого она не понимает? Предположив, что странный тип – очередной чокнутый Ольгин поклонник, она, желая ему помочь, растерянно спросила:

– Вам нужен автограф?

В ответ мужчина наградил ее таким взглядом, что она испугалась: точно сумасшедший, и быстро юркнула в подъезд.

Татьяна, конечно, не могла знать, что дожидавшийся ее у подъезда мужчина – не сумасшедший поклонник ее сестры, а известный московский адвокат Игорь Толубеев – бывший Ольгин любовник.

* * *

После разрыва с Ольгой Игорь Толубеев с некоторым удивлением открыл в себе принципиально новые качества, о которых прежде не догадывался. Оказывается, он, доселе считавший себя абсолютно полигамным мужчиной, способен испытывать привязанность к одной-единственной женщине и даже скучать по ней. После ссоры с Олей Игорь понял, что ему ее не хватает, и решил вернуть любовницу – выбросить «белый флаг» и сдаться на милость победительницы.

Вместо белого флага он, отправляясь на переговоры о перемирии, захватил с собой недешевое колечко, продублированные билеты в Хулуле (уже на другие даты) и хорошенькую дамскую сумочку, стоившую столько, будто ее изготовили из человеческой кожи. Причем предварительно Игорь, как человек вежливый, ей позвонил. Вот только она совсем невежливо отказалась с ним разговаривать, сославшись на различие характеров, а также на то, что она сейчас «вообще не в Москве».

Толубеев – человек на редкость волевой и упорный (а в его профессии без этого никак!), не застав Ольгу дома, битых два часа (смешно даже – как какой-нибудь романтичный юнец) дожидался ее у подъезда. И таки дождался! Оля приехала на джипе в компании какого-то идиота в мохнатой шапке. Игорь изумленно смотрел, как она выходит из машины (идиот остался в салоне) и плывет к подъезду вся такая рассеянная, погруженная в свои мысли. Мимо него.

– Здравствуй! – холодно сказал Игорь, когда девушка поравнялась с ним.

– Здравствуйте! – сказала ему Ольга, как чужому.

«Убедительно играет, актриска – дрянь! – с досадой отметил Игорь. – Дескать, знать вас не знаю…»

– Может быть, поговорим? – произнес он и протянул Ольге коллекционную сумку культового бренда (за такой еще побегаешь, просто так не купишь), но бывшая любовница шарахнулась, как будто он вручал ей невесть что, и вдруг предложила ему… дать автограф!

«Что это с ней? – изумился Игорь. – Сбрендила? В принципе она всегда была несколько экстравагантна, к тому же творческая личность… А эти творческие вообще – через одного – больные на всю голову».

Между тем Ольга заскочила в подъезд и закрыла дверь перед носом Игоря. А может, у нее проблемы с головой из-за той травмы? – подумал мужчина. Он смутно чувствовал, что в этой Ольге было нечто странное… Что-то не вполне и… Ольгино.

Тем временем из джипа, в котором приехала сбрендившая Ольга, вышел мужик в мохнатой шапке. У мужика была такая физиономия, словно этот мир ему что-то задолжал.

– Это муж ее! – раздался рядом с Игорем чей-то голос.

Обернувшись, он обнаружил рядом с собой незнакомую девицу в сером пуховике.

– Чей муж? – оторопел Игорь.

– Ну вот этот, в мохнатой шапке, что сейчас прошел – муж артистки Искры. Вернее, будущий муж. Они скоро женятся! – прояснила ситуацию девица в пуховике.

– Откуда такие сведения? – осторожно поинтересовался Толубеев.

– Они мне сами сказали, – пожала плечами девица и рассудила: – А я думаю, это к лучшему, пусть женятся. А мы с Толиком тоже скоро поженимся.

«Да по вам по всем тут дурдом плачет!» – подумал Игорь.

– Я ее раньше ревновала к Толику, – неожиданно призналась девушка, – даже вот ударила ее, не сдержалась, ну просто я же не знала, что она замуж выходит. А сегодня я ей цветы принесла и записку: «Извините, Ольга, желаю вам счастья!» Хотела лично вручить, да подумала, что она, наверное, меня теперь боится. В общем, цветы и записку я оставила у консьержки. Ну, я пойду, меня Толик ждет! – закончила незнакомка.

– Идите! – кивнул весьма удивленный Игорь.

Глядя вслед уходящей подруге некоего Толика, мужчина подумал, что во всем этом есть нечто очень странное. Он пока не понимал, что именно, а потому решил во всем разобраться. Тем более что как профессиональному адвокату ему приходилось распутывать и более сложные дела.

* * *

Утром, возвращаясь с прогулки в компании Дружка, Ольга обнаружила у своих дверей незнакомого мужчину. Он походил на былинного богатыря – здоровенный, румяный, только вместо кольчуги и шлема на нем почему-то был синий форменный костюм, а вместо палицы в руках незнакомец держал полиэтиленовый пакет.

– Вы Татьяна Литвинова? – поинтересовался богатырь.

– Сейчас – да, – кивнула Ольга, не заботясь о том, что ее ответ покажется нормальному человеку несколько странным.

Мужчина в синем изумленно взглянул на нее и отрекомендовался:

Служба доставки! Вам посылка!

– Какая посылка? – удивилась Ольга.

Богатырь из транспортной компании заглянул в накладную.

– Ну вот же… – Он запнулся и прочитал по слогам: – Ло-ву-шка для ловли снов! Тут, наверное, какая-то ошибка?

Ольга, вспомнив, что действительно несколько дней назад заказала для Славяны в интернет-магазине подарок – ловушку для ловли снов, невозмутимо пожала плечами:

– Почему ошибка?! Действительно ловушка. Действительно для снов. А вы разве не знали, что в хозяйстве это исключительно полезная вещь? Можно поймать много всего интересного! – Она подмигнула озадаченному курьеру.

Тот, одарив девушку на прощание диким взглядом, поспешил удалиться.

Вечером, прихватив ловушку, выглядевшую как диковинная штука с перышками, Ольга отправилась к Степану домой, чтобы отдать Славяне подарок.

…Степан распахнул дверь. Ольга, неожиданно смутившись, пояснила, что пришла к Славяне: у меня для нее подарок, – и помахала перышками.

– Славы нет, – улыбнулся Степан. – Ее мать вернулась из командировки и забрала дочь. Но ты заходи.

Море было так рядом с этим домом, что заглядывало в окна, звучало за каждым окном. И в спальне Степана всю ночь было слышно, как бьется, волнуется море – сильные, пульсирующие движения волн в такт движению двух тел. Приливы, отливы, толчки… Вот море замерло, а вот поднялась новая, самая сильная волна; все сметая, бьется о берег, разбивается и успокаивается.

…Утром, проснувшись, Ольга увидела Степана на балконе. Он стоял, облокотившись о перила, и курил, глядя на море.

Оля вылезла из кровати, набросила на себя рубашку Степана и выглянула на балкон, ожидая от любовника – обычная реакция королевы – страстных признаний, горячей благодарности за прошедшую ночь, стансов-романсов, ну хоть бриллиантов на крайний случай. А где мой миллион-миллион алых роз?! Однако роз не было. Да и радости на лице Степана – тоже. Ольга так удивилась, что даже не успела обидеться. Она выскочила на балкон: эй, сердечный друг, что-то не так?

– Ну, я не привык к такому быстрому развитию событий, – смущенно признался Степан.

– Что-о?? – протянула Ольга. Она стояла на ледяном полу босыми ногами, но этого не замечала. –   Ничего себе! Вообще-то, это классическая женская фраза. В первый раз сталкиваюсь с тем, что мужчина недоволен… э… слишком быстрым развитием событий!

Степан махнул рукой:

– Да просто все должно быть иначе!

– Ну, извини, что все не так, – разозлилась Ольга, от холода поджимая то одну ногу, то другую, как цапля, – можно подумать, что я тебя совратила!

– Прости, я не так выразился. – Тришкин обнял ее. – Я имел в виду, что мне хотелось бы ухаживать за тобой, добиваться тебя, чтобы все пришло к закономерному финалу как-то… постепенно.

Ольга удивленно смотрела на Степана: нет, каково? Печет пироги и радеет за все человечество, ладно, еще как-то можно понять, но такие архаичные взгляды?! Мда… Странно все это! Она скукожилась – растерянная, взъерошенная, – никак не похожая на роковую обольстительницу.

– А ну, быстро иди в комнату, – спохватился Степан, – замерзла совсем.

* * *

Вчерашний вечер у Славяны не задался. Началось с того, что мать зашла к ней в комнату и сказала, что им надо поговорить. Девочка вздохнула: ясно, сейчас опять начнет грузить нотациями и пугать дворниками, но оказалось, что разговор пойдет о другом. Лиза начала издали – упомянула про цветущую сложность жизни и про то, как человеку сложно встретить человека «по душе» (Славяна чуть не фыркнула: а если короче?), а потом вырулила к сути. «Да, дочь, ты уже взрослая, ты меня поймешь, я встретила мужчину. Он очень хороший, просто самый лучший. Ой, ну что ты так на меня смотришь? Я знаю, что самый лучший – твой папа. Но Валера, кстати, его зовут Валера, такой же хороший, как твой папа. Я уверена, что он тебе понравится. Я бы хотела, чтобы вы познакомились. Как ты смотришь на то, что тридцать первого он придет к нам в гости и мы встретим Новый год вместе?»

А вот этого Славяна выдержать не могла, сорвалась на крик:

– Оставь меня! Иди к своему Валере! Все оставьте меня в покое!

Лиза вышла из комнаты и закрыла дверь.

«Ну правильно, еще Валеры не хватало! – злилась Славяна. – И так все сложно и запутанно, так еще и какой-то Валера появился! Спасибо, родители: отличный подарок вы мне приготовили на Новый год, мать нашла себе Валеру, да и папочка не отстает – приударил за блондинистой репетиторшей!»

Особенно Славяна переживала из-за того, что отец влюбился. При этом ее обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, ей нравилась чокнутая репетиторша французского: какая-то она забавная – то на берегу орет как резаная, то со старушкиных антресолей шмякнется с елкой в руках, то еще чего учудит. Тетка с юмором и красивая (тут отца можно понять – клевая блондинка, ей бы в кино сниматься, а не французский преподавать), да и не стерва – по всему видно. В общем, лично против блондинки Славяна ничего не имела, но ведь дело не в этом. А в том, что она в принципе не хочет, чтобы у отца завелась подружка, пусть даже обладающая немыслимыми достоинствами, – нет, нет и нет. А шиш вам, блондинки и брюнетки с шатенками (рыжих тоже прошу не беспокоиться) – отец принадлежит только ей. И никому больше.

…Хмурая, Славяна поплелась на кухню – к Люсе. Люся мыла посуду, но, увидев Славяну, тут же отложила все дела: ты чего такая грустная, Слава?

Славяна махнула рукой: уж больно всем остальным весело, поневоле загрустишь! Да и Новый год под угрозой срыва!

Крупная, сдобная Люся «Пароход» сочувственно вздохнула: бывает…

– Люсь, а ты Новый год с кем будешь встречать? – уточнила Славяна и, услышав ответ, который предполагала, предложила: – А давай вдвоем? Ты и я?

Люся – сестра по сиротству – кивнула:

– Давай!

Сели пить чай с Люсиными пирожками. Из вежливости Славяна спросила, как там поживает Люсина дочь. Домработница пригорюнилась и завздыхала – начала рассказывать про мытарства дочери, про суровость Москвы, где в принципе сложно добиться успеха, даже если ты такая раскрасавица и умница, как ее дочь Люба.

– А успеха добиваются только самые пронырливые! – неодобрительно заметила Люся, зачерпнув с блюдечка варенье. – Вот, к примеру, наша землячка Ольга Литвинова выбилась в актрисы! Ну, эта Олька такая бесстыжая, что и без мыла везде пролезет! Актриса Искра, ага! Это ведь из-за нее Любка в Москву и уехала, втемяшилось ей в голову: хочу быть как Ольга Литвинова, и поехала за счастьем, только счастья нет и не предвидится!

При иных обстоятельствах Славяна пропустила бы Люсины слова мимо ушей, однако сейчас они ее заинтересовали, поскольку прозвучала знакомая фамилия.

– Литвинова? – встрепенулась Славяна.

Люся кивнула и рассказала, что в свое время хорошо знала Ольгину бабушку, а всего у Литвиновых было две девочки – сестры Татьяна и Ольга. И вот Татьяна до сих пор живет в Приморске, а эта Ольга – авантюристка, каких свет не видывал, в свое время упорхнула в Москву – только хвостом махнула.

Славяна молчала, переваривая услышанное, а потом помчалась к себе в комнату. Засев за компьютер, она принялась искать информацию об актрисе Искре. Увидев фотографию известной актрисы, Славяна вздрогнула – на нее смотрела Татьяна Литвинова.

– Так-так, – усмехнулась Славяна, – а вот это уже интересно.

* * *

Пока Степан готовил завтрак, Ольга решила прогуляться по берегу. Волны, чайки, ветер… Здесь, у Черного моря, даже не верилось, что где-то в Москве сейчас холодно, идет снег; и не верилось, что декабрь отлетает и через три дня наступит Новый год. Девушка вздохнула – к Новому году она должна вернуться в Москву. Но как же Степан? После сегодняшней ночи ей будет трудно уехать, оставить его… Когда она вспомнила прошедшую ночь, то почувствовала, что на нее словно накатила горячая волна страсти и нежности – до самого горизонта.

От мысли, что сейчас она вернется в дом и увидит Степана, Ольга вдруг почувствовала отчаянную радость. И тут за спиной раздались чьи-то шаги. Ольга обернулась и, увидев Славяну, улыбнулась: привет!

– Здрасьте! – отрывисто бросила девочка. – А я смотрю, вы времени даром не теряете? И судя по всему, своего добились?

– Ты о чем? – Улыбка сошла с Ольгиного лица.

– Ну, я так понимаю, эту ночь вы провели у нас в доме?

– Правильно понимаешь, – усмехнулась Оля. – Если есть еще вопросы, не стесняйся, я отвечу.

– Есть вопросы, – кивнула Славяна. – Вы ведь не Татьяна, да? Вы ее сестра? Актриса из Москвы?

Глава 14

Славяна смотрела на Ольгу, ожидая ответа.

Радость потускнела, Оля устало опустилась на камень:

– Да. Я не Татьяна. Не знаю, откуда ты узнала, но думаю, может, это и к лучшему.

– Рассказывайте! – потребовала девочка.

…Выслушав Ольгину историю, Славяна выдохнула:

– Офигеть! Правильно я подумала, когда увидела вас в первый раз, что вы чокнутая. И как по-вашему: честно морочить моему отцу голову? Он-то считает, что вы учительница французского?!

– Нет, не честно. Ты права.

– А если я возьму и расскажу отцу правду?!

Ольга пожала плечами, рассказывай, я устала врать. Пусть он все узнает.

Славяна была готова к тому, что Оля станет возражать, и удивилась, не встретив отпора. Подумав, она сказала, что пусть Ольга сама ему всё расскажет, иначе это придется сделать ей.

Ольга кивнула:

– Хорошо, ступай в дом, скажи отцу, что я жду его на берегу.

У Степана было лицо счастливого человека. И это делало Ольгу несчастной: ну как можно взять и бросить этакую «правду» в лицо счастливому человеку? Все равно что его ударить… Нет, она, конечно, думала о том, что рано или поздно придется во всем признаться, потому что такой человек, как Степан, заслуживает предельной искренности и честности, но она хотела подготовиться к этому разговору, подобрать слова, представить все как шутку, маленький, безобидный спектакль: а я, представляешь, не Таня, смешно, да? Нет, совсем не смешно.

– Слава сказала, ты хотела о чем-то поговорить, – улыбнулся Степан. – Может потом, после завтрака, я накрыл на стол, сварил кофе?

– Степа, подожди, давай поговорим сейчас… – выдавила Ольга. А черт, как сказать-то? Она сжалась.

Степан взял ее за руку:

– Ну как хочешь. А знаешь, я тут подумал, что вот ведь странно, мы жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам и потеряли столько времени, Таня…

И тогда она решилась:

– Степан, меня зовут Ольга. Я сестра Татьяны Литвиновой.

Вот так – словно подняла с песка камень, взяла и ударила Степана. Ужасно, да…

Ее краткий рассказ про перестановку мест слагаемых по силе воздействия и впрямь оказался для Степана сокрушительным джебом – прямым ударом в голову. Ольга ожидала любой реакции, но, пожалуй, не той, что последовала.

– Значит, актриса? Да? Из Москвы? – закричал Степан. – Устроила тут спектакль? Балет с оперным театром?! Еще и дочь мою в это вовлекла? А я, выходит, подыгрывал тебе все это время, как дурак? А про любовь тоже наврала?

– Нет, не наврала, – понурилась Ольга.

Но мужчина, казалось, ее не слышал:

– Тут вам не кинематограф, твою мать! Может, еще ведро попкорна тебе дать, артистка из Москвы?! Тут живые люди! Они, представь, на что-то надеются, любят, им может быть больно! Да что тебе говорить!

– Степа, я не хотела тебя обманывать. Ну, глупо вышло, да, я согласна. Но что теперь делать? Вот я такая, какая есть – другой не буду.

– И что дальше?! – рявкнул Степан.

Ольга вздохнула:

– Не знаю. Я действительно не знаю. Понимаешь, я ехала сюда, чтобы разобраться в себе, а получилось, что еще больше запуталась.

Степан с чувством махнул рукой и пошел прочь.

«Прощай, Степа!» – кольнуло у Ольги в груди.

* * *

Два дня после их загородной поездки Татьяна ждала, что Жданов объявится, но, поняв, что он не придет, решила сама пойти к нему и – будь что будет! – признаться в том, что она не Ольга. И – может быть, – Таня вздохнула: пригласить Андрея встретить Новый год вместе.

Идти к Жданову было страшно, но все-таки она себя заставила. Татьяна уже открыла входную дверь квартиры, собираясь выйти в подъезд, как неожиданно столкнулась нос к носу с соседом, который стоял за ее дверью. От неожиданности Таня даже вздрогнула:

– А я вот как раз к тебе собиралась…

Жданов кивнул:

– Обычная магия вуду, а может, мысли материализуются, а может, желания совпадают. Я принес диск с нашим фильмом. Хотел тебе показать.

…Они сидели в Ольгиной гостиной и смотрели коротенький, но до краев наполненный эмоциями и чувствами фильм. Татьяна слышала, как за кадром звучит ее счастливый смех. Финальные кадры – смех оборвался. Татьяна взгрустнула, вспомнив, что в миг, когда Андрей опустил камеру, они стали целоваться.

– Оля, я хотел объяснить, – начал Жданов, – наверное, тогда в машине мои слова прозвучали резко, я не хотел этого. Просто имел в виду, что мы очень разные. И что со мной слишком много проблем. А ты – успешная актриса, слава, поклонники, то-се… Ну куда мне, как говорят в народе, соваться со свиным рылом в калашный ряд?!

И тогда Татьяна не выдержала:

– А ты можешь не волноваться, Андрей, я не актриса! – Она едва сдерживала слезы. – И нет у меня ни славы, ни поклонников…

Жданов поморщился, ну понятно, обычные творческие загоны: ах, я не актриса, я бездарность и тра-ля-ля, старая волынка. Знает он все эти штучки! Вот его бывшая жена любила исполнять такое траля-ля. Он усмехнулся:

– Ну и кто же ты?

– Я – человек, не нашедший себя, – грустно призналась Татьяна.

Мужчина как-то странно хрюкнул: ой, нет, избавьте меня от подобной рефлексии.

– Я – не Ольга, – сказала Татьяна. – Я – ее сестра.

Андрей сначала не понял, а потом присел: что-что?

И Татьяна – дышите глубже, вы взволнованы! – все рассказала.

…Выслушав девушку, Жданов схватился за голову:

– Вот я не понял… Это ты мне сейчас какой-то новый сценарий пересказала? В Болливуде собираются снимать новый фильм? Нет? Значит, ты – Таня из Приморска? А эта психическая актриса – твоя сестра? А она где, позвольте узнать? А, в Приморске кого-то дурачит… Ну надо же какие вы обе – молодцы! Устроили тут перевертыши! Бред какой-то! Таня-Оля, чисто индийское кино!

Жданов нервно заходил по комнате, потом сбегал на балкон покурить, где даже успел подумать о том, что, в сущности, понимает свою бывшую истеричную подружку Соню: бывают в жизни ситуации, когда хочется прямо все разнести или орать долго-долго – до самозабвения.

Покурив, он вернулся и спокойно (вот от этого спокойствия и нарочито холодного тона у Татьяны сжалось сердце) сказал, словно отрезал:

– Извини, Таня-Оля, кинематографа мне с лихвой хватает в профессии, а в свободное от работы время я бы хотел обойтись без этого. Да и вообще, мелодрама – не мой жанр.

* * *

Ольга стояла на берегу. Долго-долго. Все ждала, может, Степан вернется, подойдет, скажет: я тут подумал – ну ладно – пусть артистка, пусть из Москвы, пусть морочила мне голову две недели, ничего, что врала на каждом шагу, все это пустяки, пойдем домой, артистка, завтракать, потом со всем разберемся.

Нет. Не придет. Не простит. И правильно сделает. Но, даже понимая это, Ольга ждала, ходила вдоль берега – несчастная, замерзшая.

Степан не пришел. Пришла Славяна.

– Ну что, довольна? – усмехнулась Ольга, увидев девочку. – Можешь быть спокойна, твоему отцу я рассказала правду. Между нами все кончено. Я уезжаю в Москву.

– А ты довольна? – заорала Славяна, от злости перейдя на «ты». – Разрушила человеку жизнь, а сама сваливаешь в Москву? Про него, небось, и не вспомнишь?

Ольга взбеленилась:

– Да какое право ты имеешь так со мной разговаривать? Дура малолетняя?! Я, между прочим, люблю твоего отца!

Две женщины самозабвенно орали друг на друга – у обоих имелся большой опыт по части ора – им бы на пару идти в поход против Соловья-разбойника. Даже чайки притихли, делая ставки, кто кого переорет.

Замолчали синхронно, будто по команде. Славяна опустилась на камень и заплакала.

Ольга села рядом:

– Эй, ты чего?! – Она обняла девочку и тоже заплакала.

Так и сидели, обнявшись, две любимые женщины Степана Алексеевича Тришкина.

– Зря я это затеяла, – сказала Славяна, вытирая слезы. – Пусть бы вы сами с ним разбирались.

Ольга махнула рукой:

– Ладно, все правильно.

– Я просто не выдержала, – вздохнув, призналась девочка. – Вы меня все достали со своей любовью. У матери любовь – Валера какой-то нарисовался, и у вас с отцом, видите ли, любовь. Ненавижу эту вашу любовь! Любовь – это всегда плохо и больно.

Ольга потерла лоб:

– Тут ты, пожалуй, загнула! Что-то я не уверена в том, что это правильная жизненная установка. Ну полюбила твоя мама, что ж – бывает. Прости ты ей ее счастье. И вообще, нельзя на мать обижаться. Она – твой самый родной человек. Как ни крути, а родство по крови – самая прочная связь. – Ольга вздохнула, подумав о Татьяне.

– Да, кстати, спасибо тебе за ловушку! – сказала девочка.

– Не за что. Лови самые лучшие стихи.

– Я еще хотела сказать… Я теперь в школе очки не снимаю. Ношу, как вызов, помнишь, ты сказала, что сделала бы так?

Ольга кивнула: правильно, молодец. Славяна гордо поправила очки, а потом вдруг спросила:

– Слушай, а ты прямо такая крутая в Москве?

– А в чем дело?

– Надо помочь одному хорошему человеку! – И Славяна – не хуже своей приятельницы – принялась пересказывать столичную одиссею Любы, дочери Люси. «А Люба эта – талантливая певица, я ее записи слушала, голос – во! Она в Москву-то поехала, вдохновившись твоим примером. Но в Москве ее никуда не берут, она в кабаках поет, а мать ее переживает, что Люба домой не едет, и думает, что ей стыдно домой возвращаться, пока она в Москве ничего не добилась. Понимаешь?

– Нет, – честно призналась Ольга. – А я-то при чем?

– Может, устроишь Любе какое-нибудь прослушивание, кастинг? У тебя наверняка связи, возможности?

«Люба-Люся, – вздохнула Ольга, – какие-то сложные жизненные коллизии… А мне бы с собой разобраться». Она не выдержала:

– Ну что я Дед Мороз или добрая Фея Драже? Знаешь, я вообще против такой помощи: взять и одарить человека чудесами, решить проблемы за него. Моя сестра всю жизнь этим занимается, та самая Таня Литвинова. А меня бесит вот это типично русское упование на чудо! Человек не должен сидеть и ждать подарков в мешке. Есть у тебя мечта? Ну, отлично, иди ей навстречу, прорывайся вперед, а если не получится, значит, никакой мечты не было. Хочешь помочь – дай человеку удочку, а моя сестра Таня всегда лезет со своей рыбой!

Славяна терпеливо выслушала эмоциональный и бессвязный Ольгин монолог и невозмутимо спросила:

– А если рассмотреть в порядке исключения?

Ольга усмехнулась: ну все, покатилась я по скользкой Таниной дорожке – и махнула рукой: ладно, давай пароли-явки этой самой «Люсиной дочери», посмотрим, что можно сделать.

Славяна пообещала, что сегодня пришлет Ольге SMS со всей информацией.

– А какая она – твоя сестра? – неожиданно спросила девочка.

– Хорошая. Очень хорошая, – твердо сказала Ольга. Она запрокинула голову в небо, засмотрелась на чаек и чему-то улыбнулась.

– Жаль, что с древним городом пока ничего не вышло, – грустно заметила Славяна.

Ольга согласилась – жаль. Хотя, что уж: этот город столько веков ждет, чтобы его отрыли, веком больше – веком меньше.

– Но я все равно отца уговорю! – вскинулась девочка.

Ольга кивнула – правильно.

– А как ты теперь с отцом? – тихо спросила Славяна.

Ольга вздохнула:

– Все кончено. Он меня никогда не простит. Ладно, идем, мне пора. Провожу тебя до дома.

Когда подошли к дому Тришкиных, Славяна смущенно сказала:

– Может, зайдешь к нам?

– Нет, – Ольга через силу улыбнулась, – ну иди…

* * *

Возвращаясь домой, в центре города Ольга встретила парикмахершу Ирку с белой пластмассовой елкой в руках.

– Привет, Танюха! – Ирка покачала своей странноватой белой елкой в знак приветствия и зачем-то сообщила, что в универмаге продают елки – китайские, но выглядят прилично, есть белые, есть зеленые.

– Здорово, – грустно кивнула Ольга.

– Меня свекровь просила елку купить, а свекровь моя… – Ирка сделала «ужасные» глаза.

Ольга испугалась: а ну как бывшая одноклассница опять начнет рассказывать про свою свекровь в духе эпической трагедии, но Ирка махнула рукой: извини, некогда разговаривать, послезавтра Новый год – надо готовиться! На прощание Ирина подмигнула Ольге:

– А прическа тебе идет! Советую всегда так стричься! Задорно, весело!

Печальная, как покойник перед отпеванием, Ольга уныло кивнула: ну да…

Ирка бодро потащила свою елку через дорогу. Оля, глядя ей вслед, подумала: тоже, что ли, елку купить? Вон Вера Васильевна говорит, что без елки никуда. А если человек с елкой – это правильно. Гарантированно радости прибавится. Ольга пошла в универмаг и купила елку, но не белую, как у Ирки, а зеленую.

Дома Оля поставила елку в большой комнате и достала со шкафа коробку со старыми елочными игрушками. Перебирая игрушки, девушка вспоминала: вот эти рисовала бабушка, вот эти мастерила Таня. Сестра всегда умела делать потрясающе красивые рукотворные вещи – прекрасно рисовала, шила. А Ольга ничего этого не умела, у нее вообще руки не из того места растут и не хватает усидчивости.

Ну вот – нарядила, украсила елку гирляндами. Пусть стоит. Таня приедет, увидит и обрадуется.

Таня… Ольга подумала о сестре с неожиданной нежностью. За прошедшие две недели она поняла, как много у них с Таней общего. Перебирая книги и подборку дисков с фильмами, Ольга обратила внимание на то, как совпадают их с сестрой интересы и вкусы. Зная о Таниной любви к морю, Оля подумала, что это еще один мотив, объединяющий их с сестрой. И если все суммировать, получается много. Очень много.

Удивительно было то, что именно здесь, в Приморске, в эти дни Ольга стала считать сестру близким, родным человеком, но вместе с расцветающим чувством привязанности к Татьяне у Ольги вызревало чувство вины перед ней. Ей давно хотелось сказать сестре какие-то главные, теплые слова, и сегодняшний грустный вечер как нельзя лучше подходил для того, чтобы позволить себе искренность.

Ольга позвонила Тане и попросила у нее прощения – фраза, запоздавшая на семнадцать лет. «За то, что украла твою мечту – твою жизнь». И расплакалась.

– Да перестань! – растерялась Татьяна. – Все в прошлом. И вообще, как можно украсть жизнь? Ничего ты у меня не крала, я проживаю свою – интересную, уникальную жизнь. Только свою.

– Тань, а давай ты переедешь в Москву, – зачастила Ольга, – найдем тебе нормальную работу? Я с квартирой помогу…

Старшая сестра улыбнулась:

– Спасибо, конечно, но меня устраивает моя жизнь. Ну что мне говорить тебе банальные истины на счет того, что счастье для каждого свое? Оль, да ты чего, плачешь, что ли?!

…Поговорив с Татьяной, Ольга села под бабушкин коврик «с оленем». Декабрь отсчитывал последние часы. До Нового года оставалось два дня – самое время сверить дорожные карты, вот здесь «под оленем», подумать о самом важном и, наконец, что-то понять.

Даже с того места, где сидела Ольга, в окна были видны купола построенной Степаном часовни. Золото на голубом фоне неба – красиво. С недавних пор часовня Степана стала для Ольги неразрывно связана с домом детства, словно бы она появилась в Приморске не год назад, а всегда существовала на карте Ольгиной памяти.

* * *

Выслушав путаные объяснения Татьяны, Жданов сначала разозлился: устроили тут мелодраму на сто пятьдесят серий, а потом… обрадовался. Не актриса?! Ну и хорошо! Недаром он догадывался, чувствовал, что в милой, естественной, искренней, немного чудаковатой девушке нет ничего актерского, специфического. Но именно теперь, когда стоявшее между ними препятствие исчезло и можно было, махнув на все рукой, закрутить роман с этой красивой, необычной женщиной, он вдруг испугался, поняв, что все зашло слишком далеко. Потому что Татьяна – не Соня – не пятая-десятая из его списка, она – одна-единственная, и что с ней либо по-настоящему – навсегда, либо… не надо морочить девушке голову.

А что он может ей дать? Разве что сделать ее несчастной? Скажи себе честно: ты – волк-одиночка, запойный оператор с кучей проблем – сомнительный новогодний подарок для прекрасной девушки. Уж лучше пусть Дед Мороз приготовит для нее что-то поприличнее.

Андрей достал свой старый рюкзак и принялся собирать вещи. Послезавтра, тридцать первого, согласно сложившейся у него за последние годы традиции – уезжать на Новый год из Москвы (куда угодно, лишь бы не оставаться одному в пустой квартире в новогодние праздники), он улетал на север.

Мужчина вообще с некоторых пор не любил Новый год. Да, когда-то все было иначе: днем тридцать первого декабря они с Седовым и друзьями ходили в баню, а вечером ехали встречать Новый год к Седову или к Жданову. Традиция сломалась, когда они с Седовым рассорились. А после того как от него, аккурат под Новый год, ушла жена (очень символично – в Новый год с новым счастьем, правильно, а зачем ей старое: небритое, пьяное, раздираемое сомнениями, в вечных творческих поисках?!), он этот праздник окончательно возненавидел и стал уезжать из Москвы на новогодние каникулы.

Жданов и в этом году, еще в начале декабря, запланировал, что встретит Новый год на севере, и купил билеты на самолет. Вылет послезавтра – тридцать первого. И нет никаких причин менять планы.

Однако до отъезда он хотел попрощаться с Татьяной и сказать ей, что кем бы она ни была – актриса, учительница, продавец мороженого, – она – самая лучшая, а вот он – конченый дурак, и пусть она на него, дурака, зла не держит.

Андрей закончил сборы, отложил рюкзак и вышел на балкон покурить. Увидев во дворе Татьяну, шедшую к подъезду, он не выдержал и, быстро потушив сигарету, как был – в тельняшке и домашних трениках, рванул в подъезд ей навстречу.

…Он смотрел на девушку, вышедшую из лифта на лестничную площадку, и… молчал.

* * *

Жданов – еще более угрюмый, чем обычно, и еще более элегантный, нежели всегда, в тельняшке и знавших лучшие времена трениках, ждал ее у лифта. Сомнительный герой-любовник, да… К тому же его сложно назвать красноречивым, молчит, словно коньяка в рот набрал.

Тогда сказала Татьяна:

– Андрей, послезавтра Новый год. Хочешь, встретим его вместе?

Жданов помотал головой и виновато ответил, что тридцать первого он улетает, потому что у него традиция – встречать Новый год не в Москве.

– А, ну да, – усмехнулась девушка, – в самом деле, зачем же нарушать традицию?!

Сосед переминался с ноги на ногу, словно решаясь на что-то. Таня понимала, что вот сейчас произойдет что-то важное. Но подталкивать его к принятию решения она не хотела. Пауза так затянулась, что стало ясно, ждать нечего.

– Хорошего Нового года, Андрей! – Татьяна повернулась и пошла к своей квартире.

– Таня! – крикнул ей вслед Жданов. – Подожди.

Она замерла: что?

– За котом присмотришь? – выпалил сосед. – Ключ я оставлю. Как раньше…

Татьяна кивнула:

– Присмотрю. За это не беспокойся.

Ну все – теперь уже точно ушла.

В тихой, пустой квартире плакала женщина (у меня ничего не получается – и Жданову на меня наплевать, и Ковальчуку я помочь не смогла, и вообще всё плохо!), и этот синий московский вечер казался ей темнее самой черной, безнадежной ночи.

И тут по скайпу позвонила Ольга. Татьяна растерялась, пожалуй, сейчас она не была готова к разговору с сестрой: а ну как не сдержится, расплачется, начнет жаловаться? Она ведь знала, что Оля, в принципе, не любит обременять себя чужими проблемами.

Татьяна вздохнула, да, их отношения с сестрой по-прежнему оставались для нее болезненной темой. Где-то в глубине души она чувствовала обиду на Ольгу, спрятался внутри этакий злой ледничок. Таня не хотела жить с этой обидой, изо всех сил старалась от нее избавиться, однако же ледничок не таял. И ничего с этим поделать Татьяна не могла.

Компьютер надрывался – еще звонок, и еще… Может, что-то случилось? – встревожилась девушка.

Даже на экране было видно, что выглядит Ольга, мягко говоря, не очень: несчастная, заплаканная и почему-то подстриженная под ноль.

– Оля, что случилось? – испугалась Татьяна, мгновенно забыв о собственных неприятностях, и уж тем более обидах.

– Я елку нарядила, – всхлипнула Оля, – а еще меня ваш мэр бросил.

Татьяна охнула: ее блистательная, высокомерная сестра теперь мало походила на себя. Потерянная, опухшая от слез, Ольга казалась обычной женщиной – уставшей, запутавшейся, отчаявшейся.

В этот вечер Татьяна чувствовала сестру всем сердцем.

Прогретый любовью и жалостью, злой ледничок треснул и исчез. Осталась чистая, беспримесная любовь к близкому человеку – сестре по крови и духу. И это было настоящим новогодним чудом, самым главным чудом, случившимся с сестрами Таней и Олей.

* * *

Утром следующего дня Татьяна позвонила сестре:

– Оля, выручай! Нужно сыграть Снегурочку на новогодней елке в нашем ДК. У них артистка заболела, организаторы позвонили мне (я в прошлый Новый год играла в их спектакле Снегурочку), умоляют, просят помочь!

Ольга вздохнула:

– Ты серьезно? И я буду водить детские хороводы вокруг елки, вот это все: раз-два-три, елочка, гори, и вызывать Деда Мороза?

– Еще успокаивать маленьких плачущих девочек, – улыбнулась Татьяна, – если они вдруг подерутся. Оля, всего один раз! Завтра тебе найдут замену. Оль, ну дети останутся без праздника?!

Сестра проскрипела, что уж это будет ее последним хорошим поступком в городе Приморске: не забывайте, она все-таки злая волшебница, а не добрая!

«Многое меняется в этом мире, только не новогодние представления в приморском Доме культуры!» – подумала загримированная и облаченная в костюм Снегурочки Ольга, входя в зал. Да и сам зал мало изменился, разве что тут и там были установлены камеры – местные телевизионщики собирались снимать сюжет о новогоднем представлении.

Ольга вздохнула: невозможно поверить, что с тех пор, как она в этом зале придумала для Деда Мороза смешной стишок, прошло – о нет! – тридцать лет; и другие дети в костюмах снежинок и зайцев стояли у елки, ожидая чудес и подарков. Впрочем, сейчас у Оли не оставалось времени для ностальгических воспоминаний, ей надо было честно отработать Снегуркины обязанности. Ольга водила с детьми хоровод, пела, а потом, согласно сценарию, принялась вместе с ними зазывать Деда Мороза. «Где наш Дедушка Мороз? Покричим громче, ребята!»

Ребята вместе с Ольгой орали уже до хрипоты, но Дед Мороз все не шел. «Да где этот Дед запропастился! Какое-то просто хамство!» – разозлилась Ольга.

И тут Дед Мороз наконец появился. В тулупе, с белой бородой, заплечным мешком – все как положено. Недобрая Снегурочка Ольга Искра бросилась к нему навстречу и гневно прошипела прямо в дедушкино ухо:

– Сколько можно ждать?!

– Извините, на совещании задержался! – виновато ответил ей Дед.

Ольга бросила на него удивленный взгляд, а вслух пропела:

– Здравствуй, Дедушка Мороз! А мы с детишками тебя заждались!

– Здравствуй, Снегурочка! – бодро забасил Дед и, оправдываясь, принялся объяснять, как долго он шел аж из Лапландии со своим другом северным оленем. Немудрено, что чуток задержались.

Уже на «северном олене» Ольга что-то заподозрила – дедовский голос показался ей странно знакомым. Ох, знакомым. А когда Дед Мороз сказал детям, что знает хорошие стихи про Новый год и прочел их, почему-то грозно завывая и размахивая посохом: «Если на улице снег – иди домой!», Ольга все поняла. «Да ты прирожденный артист, Степан Алексеевич».

В конце представления, когда протанцевали все хороводы, выслушали все стихи, песенки и раздарили все подарки, Дед Мороз, приобняв Ольгу, насмешливо ее спросил:

– Ну а ты чего хочешь, Снегурочка?

Ольга в тон ему насмешливо ответила:

– Любви! Большой и красивой!

Дед Мороз ударил посохом:

– А вот обещаю, что исполнится!

Ольга улыбнулась:

– Да? Ну смотри, не соври!

А глаза у Деда Мороза были какие-то льдистые – голубые-голубые.

…Ольга со Степаном вышли в серые, начинающие чернеть сумерки. Степан объяснил, что знать не знал о том, какую Снегурочку здесь встретит. «Меня еще неделю назад попросили поздравить детей на елке в костюме Деда Мороза. Типа, фишка такая – чиновник с человеческим лицом. Ну, я не мог отказать…»

Ольга кивнула: да, я помню, что ты безотказный.

Они прошли по вечернему городу и, не сговариваясь, свернули в сторону набережной. Оба молчали. Потом Степан сказал, что если бы они не встретились в Доме культуры, он бы все равно к ней пришел. Сегодня вечером.

Ольга встрепенулась:

– А зачем?

– Рассказать про этот ваш древний город. Представляешь, историки им заинтересовались, в апреле начнем раскопки.

– Здорово, спасибо, – вздохнула Ольга. – А вы, Степан Алексеевич, только за этим собирались прийти?

Степан услышал ее, улыбнулся:

– Не только за этим. Еще хотел тебе сказать, что согласен и на актрису. Ну а что – любовь зла: полюбишь и актрису из Москвы!

Ольга замерла.

– Оль, выходи за меня? – предложил Тришкин. – Бог с ней с этой Москвой, оставайся у нас, вон в ДК будешь играть, не хочешь играть, вообще дома сиди!

Девушка взглянула на Степана едва ли не с ужасом.

– Тебе здесь хорошо будет. Ты же море любишь. – Мужчина взял ее за руку. – Вон смотри, как шумит…

Поцеловались. Ольга не выдержала, расплакалась.

– Я думала, что ты меня не простишь! Понимаешь, я плохая! Я еще в детстве назначила себя плохой девочкой, и так оно и пошло! Я очень плохая!

Степан обнял ее:

– Скажу тебе по секрету: ты очень хорошая!

Ольга, сквозь слезы, усмехнулась:

– Ой, Степа, боюсь, ты это первый разглядел.

…Степан предложил пойти к нему, но Оля отказалась: устала, пойду домой.

Уже у ее дома, прощаясь, мужчина сказал:

– Только, знаешь, Оля, кино закончилось. Теперь давай все серьезно: решай, нужен я тебе или… Если нужен – я твой. Но фальши я больше не потерплю. Уж такие мы здесь простые, без затей.

Ольга, без всякого кокетства, честно ответила, что ей надо подумать, Хорошо обо всем подумать.

Степан кивнул:

– Завтра днем в двенадцать часов буду ждать тебя на берегу рядом с моим домом. Если ты не придешь, я все пойму…

Ольга поцеловала его на прощание и пошла к подъезду.

Она открывала входную дверь в квартиру, когда за спиной послышался знакомый голос:

– Здравствуй, Оля!

Обернувшись, Ольга увидела своего бывшего любовника Игоря.

Глава 15

Игорь спокойно поднял выпавшие из ее рук ключи и открыл дверь: входи!

Изумленная Ольга вошла в квартиру. Игорь – следом, словно бы и не сомневался, что она его пригласит. Он прошел в гостиную, уселся на диване, с любопытством осмотрелся, задержался взглядом на бабушкином ковре с оленем, висевшем на стене, и улыбнулся: так-так…

– Как ты меня нашел? – выдавила Ольга.

Игорь не стал рассказывать о том, что ему пришлось предпринять некоторые усилия, чтобы разобраться в хитросплетениях этой истории; к примеру, узнать от оператора сотовой связи местонахождение абонента, с которым он недавно разговаривал. Выяснив, что, позвонив Ольге, он разговаривал с Приморском, Игорь понял, что девушка сказала ему правду, она действительно сейчас не в Москве. Ну а дальше разгадать этот нехитрый квест было несложно: он подключил знакомого детектива, узнал Ольгину биографию: место рождения, девичью фамилию…

– Это моя профессия, Оленька, – докапываться до истины. Мне за это деньги платят. Притом – немалые, – с иронией заметил Игорь. – Надеюсь, ты оценишь мое геройство?

– Да, бедняжка, пришлось ехать в такую даль! – Ольга села напротив него.

Игорь присмотрелся к ней:

– У тебя новый имидж? Это тебя здесь так обрили? А зачем?

Девушка махнула рукой:

– Чтобы не жарко было. Все-таки юг…

– Ясно. Ничего, купишь в Москве парик, не проблема. Завтра же и купишь. Кстати, завтра вылетаем в Москву. Если постараться, а я постараюсь, к полуночи успеем добраться до меня и Новый год встретим дома. А после праздников хороший врач посмотрит, что там с твоей головой приключилось – обследуем, полечим, все будет хорошо.

– Боюсь, то, что со мной приключилось, не лечится, – улыбнулась Ольга. – Гарик, я встретила человека и полюбила его.

Игорь не был бы профессиональным адвокатом, если бы после минутной заминки сразу не перешел к делу: где? когда? с какой целью?

Ольга – то ли пострадавшая, то ли обвиняемая, честно призналась: здесь, в Приморске. В эти две недели. Еще вопросы, ваша честь?

– Ты это серьезно? – Обычно невозмутимый, Игорь сейчас был несколько озадачен.

Ольга кивнула:

– Да. Так серьезно, что самой страшно.

– Видать, зря тебя тогда из больницы отпустили – не дообследовали! Сильное сотрясение мозга, ничем иным объяснить твою дурь я не могу. Вот все эти перемещения в пространстве, игры с сестрой, какая-то стихийная любовь! Оля, ты больная?

Она промолчала: думай как хочешь.

– А я смотрю, ты вошла в образ любящей женщины? – Игорь усмехнулся. – Этакой простой женщины, воспитанной на семейных ценностях и на них ориентированной? Типа идеальная семья: муж – дети – кошки?!

– Собака, – поправила Ольга.

Игорь перестал улыбаться:

– Хватит ломать комедию. Я смотрю, дорогая, ты заигралась. А, может, репетируешь роль? В сериале про радости и тяготы жизни обычной русской женщины?

Ольга пожала плечами:

– Я и есть обычная женщина. Кстати, русская. Но это не репетиция, Гарик. Иногда я просто живу – в свободное от репетиций время. А ты не знал?

– Нет, с этой стороны я тебя не знал, – покачал головой мужчина. – Ну а дальше-то что? Остаешься здесь? Зачем тогда нужно было уезжать в Москву, Оля? Чего-то добиваться? Чтобы потом вернуться на исходные позиции?

Ольга вздохнула:

– Гарик, я люблю другого человека. И у нас с ним все было. Все. Что ты на это скажешь?

А Игорь (ну как она забыла – он же высокооплачиваемый адвокат, может оправдать что угодно и кого угодно) бесстрастно заметил:

– Это ничего. Ты запуталась. Просто запуталась. С женщинами так бывает. Но я помогу тебе. Мы уедем, ты во всем разберешься, сделаешь правильный выбор. Но сейчас надо вернуться в Москву.

«Должно быть, ему не зря платят за адвокатские услуги такие деньги, – подумала Ольга, – ведь действительно умеет убеждать. Кажется, меня уже почти убедил».

– В общем так, я сейчас ложусь спать, извини, дико устал, а у тебя до утра есть время подумать. Если ты, – следующую фразу он интонационно подчеркнул, – примешь правильное решение, то днем мы улетим в Москву. А там – вернешься в свое кино и играй сколько влезет в комедиях про большие чувства и высокие отношения. – Он демонстративно улегся на диване.

Оля вышла из гостиной и удалилась в свою комнату.

Как семнадцать лет назад, Оля долго, до рассвета, думала о том, как ей поступить.

«Сможет ли Степан переехать в Москву? Если нет, то как же моя карьера, профессия? Что мне делать с моей жизнью?» Выходило, что Гарик во многом был прав. «Готова ли я вернуться на «исходные позиции», играть в местном ДК и растворяться в тихом семейном счастье?!»

* * *

Утром, заглянув в Ольгину комнату, Игорь увидел, что она собирает вещи.

– Я так и думал, – невозмутимо кивнул Игорь. – Молодец. Умная девочка.

…Такси заказали, сумка собрана. Но оставалось еще кое-что, что Ольге нужно было сделать в Приморске – успеть до Нового года.

Игорь в который раз недовольно посмотрел на часы и поторопил ее:

– Оля, ты готова? Скоро придет машина до Краснодара, у нас самолет через четыре часа!

– Сейчас, сейчас, – забормотала девушка, – курьер позвонил, что уже едет.

Услышав звонок, она метнулась к дверям. На пороге стоял уже знакомый ей «курьер транспортной компании» – румяный богатырь в синей форме.

– Уф, дождалась! – выдохнула Ольга. – Боялась, что не успею.

– Эта посылка такая важная? – удивился курьер. – Что там у вас на сей раз?

– Гагарин! – серьезно заявила актриса.

– Какой… Гагарин? – озадаченно переспросил курьер.

Ольга пожала плечами:

– Юрий, разумеется.

В глазах курьера отразилось неподдельное сочувствие: такая молодая, а безнадежно чокнутая. Он осторожно протянул посылку.

…Ольга бережно развернула бумагу, в которую была завернута старая елочная игрушка – космонавт в желтом скафандре.

Понимая, что разбившуюся игрушку Веры Васильевны не склеить, Ольга несколько дней назад перерыла все интернет-магазины в поисках идентичной и, найдя такого же космонавта, немедленно заказала его для Веры Васильевны. И вот сегодня Гагарин вернулся из своего большого космического путешествия.

Ольга взяла игрушку, заранее приготовленную корзину с фруктами и сладостями из лучшей приморской кондитерской, отдельно – пакет собачьих радостей для Дружка и отправилась к Вере Васильевне.

– Это же Гагарин! – просияла Вера Васильевна, осматривая игрушку со всех сторон. – Но он совершенно целый, Танечка! Это какое-то чудо!

Ольга улыбнулась:

– Я же говорила, что склеим. Вера Васильевна, я попрощаться… Я на Новый год уезжаю. Хотела сказать, что к вам теперь будет заходить та девочка, помните, мы приходили к вам вместе с ней? Поможет вам, станет гулять с собакой…

Вера Васильевна встревоженно посмотрела на Ольгу:

– Что с вами, Танечка? Вы будто прощаетесь со мной?

– Да нет, что вы! – вздохнула Ольга. – Это просто усталость, нервы.

Вера Васильевна обняла девушку:

– Все будет хорошо, Танечка! Все будет хорошо! С наступающим!

…Вслед за Игорем Оля села в такси. Когда проезжали мимо часовни, девушка отвернулась.

* * *

Степан стоял на берегу и смотрел на море. Он понимал, что Ольга не придет, а все-таки не уходил. Воздух сегодня был свежим и морозным, и небо какое-то особенное – сгущенное. «Когда такое небо, где-то на севере идет снег», – подумал Степан.

Черной стрелой навстречу к хозяину по берегу пронесся Цыганок.

Следом за ним появилась Славяна, подошла, посмотрела пытливо. Степан смутился, догадавшись, что дочь откуда-то знает, что он здесь не просто так.

– Па, я хотела сказать… – Девочка явно сделала над собой усилие, чтобы продолжить, – я не против того, чтобы ты был с Ольгой.

– Не против? Ну, прекрасно! – усмехнулся Степан. – Только кажется, она – против.

Славяна вздохнула, у отца было такое лицо, что у нее разрывалось сердце. Она тихо спросила:

– Любишь ее?

Степан промолчал, но это было красноречивое молчание.

– Ясно, – вздохнула Славяна. – А между прочим, она уехала.

Степан кивнул: да я уже понял.

Дочь заметалась по берегу – туда-сюда, обежала камни – эмоции переполняли: с ума сойдешь с этими взрослыми! И как они действительно достали со своей любовью!

Цыганок бросился за хозяйкой, решив, что это веселая игра и сейчас они будут носиться наперегонки, но девочка вдруг резко остановилась.

– Она же любит тебя, а ты ее отпускаешь! – крикнула Славяна отцу.

Степан развел руками: ну а что я могу? Она – свободный человек, сама решает, как ей лучше.

– Ольгу нужно вернуть! – твердо сказала дочь. – Папа… Я всегда считала тебя сильным…

Степан вздохнул:

– Легко сказать – вернуть! Да и, наверное, уже поздно?!

– Ольга позвонила мне час назад – попрощаться. Просила передать тебе, что уезжает в Москву.

– Что-то еще сказала? – вскинулся Степан.

– Ну, что благодарит и любит, в общем, обычная сентиментальная ерунда. – Славяна пренебрежительно фыркнула. – Ой, да это неважно все. Важно вот что: она с каким-то своим московским другом улетает в Москву из Краснодара. Мы можем рвануть в аэропорт и… попробовать успеть?!

Степан молчал.

Славяна достала из кармана ключи от машины отца и протянула ему.

– Держи. Лежали в прихожей.

Степан взял ключи, но ничего не сказал.

Славяна не выдержала:

– Ты всегда говорил мне, что в сложной ситуации надо хотя бы попробовать ее переломить. Помнишь? Как в том фильме, что мы смотрели вместе? Может, и не получится, но хотя бы попробуй!

Степан отрывисто бросил:

– Поехали.

Аэропорт бурлил, и даже скорое приближение Нового года не отменяло привычной суеты.

Степан со Славяной бежали по переполненному людьми залу, выглядывая Ольгу. Наконец они увидели ее через разделяющие двери терминала таможенного контроля.

И она их заметила, посмотрела и… отвернулась.

* * *

Первым в глаза ей бросился Цыганок, который растерянно метался по залу, ошалев от такого количества людей. А потом Ольга увидела растерянное лицо Степана и Славяну, которая что-то кричала, наверное, громко, как она умела, хотя из-за разделяющего стекла Оля ее все равно не услышала.

Ольга отвернулась, чтобы скрыть слезы. Игорь взял ее под руку: идем, регистрация закончилась, опоздаем на рейс.

Несколько шагов, и вот он – выход на посадку – как развилка жизненного пути: можешь пойти туда, а можешь…

Она остановилась – то, что расцветало в ней в последние дни в городе детства – робко, постепенно, теперь раскрылось. Ольга отстранилась от Игоря – лети один. И не слыша ничего: «Ты с ума сошла, ты пожалеешь», развернулась и побежала, через все преграды и турникеты, туда, где ее ждали – свои.

Ольга со Степаном стояли посреди зала, среди оживленной толпы, словно на тихом, уединенном острове, не замечая ни людей, ни шума. Им о многом надо было подумать, многое решить, но, в конце концов, все вопросы можно отложить – на то и будущее, чтобы все обдумать, понять, найти правильные решения.

Ольга и Степан смотрели друг на друга так долго, что Славяна проворчала:

– Ну, может, уже пойдем?!

Выйдя из здания аэропорта, они увидели, что в городе пошел снег – явление столь редкое в этих краях, что его можно было счесть новогодним чудом. Ольга смотрела на падающие с неба снежинки и смеялась.

– Если на улице снег, надо идти домой! – сказал Степан. – Поехали домой!

…В машине, по пути в Приморск, Ольга спросила у Славяны, что она кричала там, в аэропорту.

Девочка хихикнула и заорала так, что Ольга схватилась за сердце:

– Поймала! Поймала! Я кричала тебе, что поймала его!

– Кого поймала? – не поняла Ольга.

– Стихотворение. Твоей ловушкой! – улыбнулась Славяна. – Снежное, белое хокку.

Когда въезжали в Приморск, Степан спросил Славяну как о чем-то само собой разумеющемся:

– Ты встречаешь Новый год с нами?

Славяна помолчала, а потом сказала:

– Не обижайтесь, но Новый год я встречу с мамой, а завтра отмечу с вами.

Ольга обняла девочку, дав понять, что считает ее поступок правильным.

На прощание, выходя из машины, Славяна на миг задержалась; порывшись в своей сумке-таксе, она вытащила бумажного снежного ангела и вручила его Ольге:

– Это тебе. С Новым годом!

Ольга сжала ее руку – спасибо.

Увидев, что на обратной стороне ангела что-то написано, Ольга перевернула его и прочла белое снежное хокку, отловленное Славяной:

Снег белый-белый,

Кружащий по вселенной

Сквозь наши тела…

* * *

Перед тем как пойти домой, к Лизе, Славяна зашла в кофейню на набережной.

Она знала, что чудак Кеша Павлов будет здесь, и ничуть не удивилась, увидев его за тем же самым столиком. И, конечно же, он что-то чертил, сочинял, придумывал, склонившись над листом бумаги.

Славяна достала из сумки Кешину тетрадь, вложила в нее точно такого же снежного ангела, какого подарила Ольге, и, улучив момент, когда чудак отлучился к барной стойке, положила тетрадь на его столик – вернула ее владельцу. Окликнув Цыганка, девочка тихо вышла из кофейни.

На набережной она остановилась, чтобы посмотреть, как одуревшие от счастья дети (некоторые вообще видели снег впервые в жизни) играют в снежки.

В небе над Приморском парили снежинки. Уже к вечеру от этого нечаянного новогоднего снега останется лишь воспоминание как о новогоднем снежном чуде. А сейчас белый, чистый снег кружился над приморскими улочками, домами, морем и тихо исчезал.

…В квартире стояла давящая тишина. Лиза сидела на диване, поджав худые, девчоночьи ноги; вид – отсутствующий, в глазах слезы.

– Что-то случилось? – испугалась Славяна.

Лиза пожала плечами – так, пустяки. Но Славяна видела, что мамины «пустяки» тянут на целую трагедию. Догадавшись о чем-то, Славяна спросила мать:

– Валера?

– А мы расстались, – сказала Лиза. – Все в прошлом.

Славяна вздохнула:

– Надеюсь, вы расстались не потому, что я приняла твоего Валеру в штыки?

– Я сказала ему, что пока не готова к серьезным отношениям из-за… Ну, не важно, – махнула рукой Лиза.

Значит, все-таки из-за меня, сникла Славяна. Она посмотрела на мать – ее маленькая, хрупкая Лиза казалась сейчас несчастной школьницей. Славяна села рядом, неловко (ну не умеет она проявлять нежности, что поделаешь!) прижалась к матери.

– Мам, все будет хорошо. Вот Новый год скоро встретим. Хочешь, я салат приготовлю, испеку пирог? – предложила она.

– Ты же хотела с отцом встречать Новый год?! – забормотала Лиза. – Иди к нему, я не обижусь, я понимаю…

– Новый год я встречу с тобой, – твердо сказала Славяна. – Третьим будет Цыганок. Надеюсь, ты не возражаешь против такой компании?

– А если он… позвонит? – вздохнула Лиза.

Славяна пожала плечами:

– Пусть твой Валера приходит. Мне кажется, нам уже пора познакомиться.

– Ты согласна с ним познакомиться? – улыбнулась мама.

Славяна кивнула: почему бы и нет…

– Ой, только у нас для Нового года ничего не подготовлено, – виновато съежилась Лиза, – в холодильнике – мышь повесилась. Я же думала, ты будешь у отца. Прости меня… Непутевая у тебя мать…

Славяну кольнула нежность, иногда нежность бывает пронзительной, даже больно от нее становится.

Она помчалась на кухню, заглянула в холодильник – ни-че-го. Ситуацию срочно требовалось спасать – бежать в магазин за продуктами, если вечером тридцать первого еще можно что-то купить…

Услышав дверной звонок, Цыганок понесся в прихожую и залился лаем. Славяна пошла за ним, гадая, кто это к ним пожаловал.

На пороге стояла Люся «Пароход», а рядом с ней какая-то молодая женщина в белой шубке, похожая на Снегурочку.

– Моя дочь! – сказала Люся таким тоном, словно бы объявила выход английской королевы.

Славяна с Лизой застыли в немом изумлении, и даже Цыганок присел, когда Люся с дочерью слаженно и деловито, словно работая в команде, принялись затаскивать в прихожую судки и кастрюльки. Среди Люсиных даров был и торт «Мишка на севере», и полведра вкуснейшего оливье, и огурцы с хрустом фирменного Люсиного засола, а напоследок Снегурочка в белой шубке вкатила в прихожую Тришкиных противень с жаркое размером с футбольное поле.

– Чтобы вы голодными не остались, – подмигнула Люся и зачастила: – А Любка-то моя, Любка! Ее в Москве к себе сама Искра пригласила в какой-то новый мюзикл. Ну?! Представляете? А говорят, чудес не бывает! А я знала, что моя Любка ого-го! – Люся подтолкнула Снегурочку в бок. – Но ты смотри, Любка, мать-то не забывай, не зазнавайся там, в Москве!

Любка кивнула.

– Ну, мы пойдем, нас дома гости ждут! – подмигнула Люся. – С наступающим!

* * *

Тридцать первого утром Татьяна решила взять билет на вечерний поезд: встречу Новый год в поезде – все лучше, чем сидеть в пустой квартире!

Она уже стояла в прихожей, собираясь идти в кассу, находящуюся в пяти минутах от дома, как вдруг позвонила Ольга и сообщила, что вечером прилетит в Москву. «Тань, давай встретим Новый год вместе? Нам о многом нужно поговорить!»

Татьяна не могла отказать сестре: «Ладно, я останусь, но завтра уеду, мне пора домой».

…Днем она прогулялась по городу, купила родителям и сестре подарки, зашла в магазин за продуктами, однако и собственные действия, и праздничная, принаряженная Москва воспринимались отвлеченно. Голова была занята другим. Таня думала о Жданове, гадала – уехал он уже или нет, сомневалась: пойти ли ей сегодня проведать Прошу, как она обещала Андрею, или подождать до завтра?

…Она не решилась открыть дверь ключом – сначала позвонила. И только поняв, что никто не откроет, достала ключи.

В квартире был только кот. На стуле – небрежно брошенный свитер Андрея, на столе чашка с недопитым чаем, в квартире – обычный бардак… Уехал. Все-таки уехал.

Татьяна погладила Прошу, улыбнулась сквозь слезы: знаешь что, а давай я тебя заберу с собой?! Ну что ты здесь будешь делать один? Хозяин у тебя непутевый. Куплю тебе билет на поезд и поедем вместе… Кот мявкнул, в общем-то, не возражая против перемены участи. У котов с этим проще, чем у людей: Москва – Приморск – не все ли равно?

Татьяна закрыла квартиру Жданова ключом, прощай, Андрей.

Ольга позвонила вечером. У нее был какой-то странный, прерывистый голос, как у человека, если он волнуется или счастлив. Да, от счастья бывает такой голос. «Таня, Танька, дорогой мой человек, а я не приеду сегодня, не жди! Да вот не отпускает этот ваш… наш Приморск! А я и завтра не приеду, Тань… А чего – до десятого вся страна в праздничном угаре, потом до конца января все будут раскачиваться после похмелья, чего торопиться? Надо когда-то разрешить себе просто побыть счастливой, да?!»

– Да, – согласилась Таня. Она не знала, что там такое с сестрой случилось, но эта новая Ольга ей очень нравилась.

А еще Оля сообщила, что собирается первого января поехать к родителям в Краснодар. «Позвонила им, сказала, что приеду не одна».

– С ним поедешь? – догадалась Татьяна.

– С ним. И с его дочкой. Тань, а ты-то теперь как? Останешься в Москве или приедешь?

Татьяна вздохнула:

– Ну, мои планы не изменились, завтра поеду в Приморск. Нечего мне делать в этой вашей Москве!

– Приезжай, Тань, буду ждать… – И после паузы – проникновенно – по-сестрински Ольга добавила: – Ты не расстраивайся, все будет хорошо!

– Я знаю, – улыбнулась Татьяна. – С Новым годом, Оля!

…Ну вот – родителей поздравила, с сестрой поговорила. Новый год уже заглядывал в окна – до полуночи оставалось полчаса.

Таня достала диск с фильмом Андрея – тот, что они снимали вдвоем. Экран загорелся, и сотни, тысячи прекрасных снежинок полетели, сверкая. Татьяне живо вспомнился тот зимний день: проглядывающее за соснами солнце, сугробы, губы Андрея…

Девушка вздохнула. Она, конечно, до последнего надеялась, что этот невозможный, чудной человек – где он сейчас?! – все-таки вернется.

В дверь затарабанили так, что Проша, до этого безмятежно дремавший, от испуга едва не свалился с дивана.

* * *

Утро тридцать первого декабря Андрей Жданов провел весьма своеобразно – он битый час собирался с духом, чтобы позвонить Михаилу Седову. Жданов знал, кого заинтересует сценарий фильма «Просто была зима», но набрать номер Седова оказалось сложнее, чем нажать на спусковой курок.

«И вообще, – подумал Андрей, наконец отложив телефон, – такие серьезные вопросы по телефону не решаются. К тому же мне уже пора в аэропорт».

Он взял рюкзак, потрепал на прощание кота: ну бывай, Хмыряга, и спустился во двор, где дожидалось такси.

Сквозь разыгравшуюся новогоднюю метель машина летела в аэропорт. Таксист, подозрительно похожий на того водителя, который в начале декабря вез Жданова из аэропорта домой, завел разговор о погоде и, разумеется, посетовал на вездесущих, зловредных американцев.

– Поставили на Аляске специальную установку? – хмыкнул Жданов.

– А, так вы знаете?! – одобрительно кивнул таксист. – Точно, от нее всякие катаклизмы с погодой происходят, вон сколько в этом декабре снега насыпало! А во время сильного снегопада, как доказали ученые, у человека болит голова и вообще что-то с мозгами делается. Вот у вас голова не болит?

Жданов хотел буркнуть, что не болит, но вдруг сдвинул на бок свою мохнатую шапку и задумался…

И вот то ли действительно в снегопады что-то такое делается с людьми, то ли сыграло свою роль то, что сегодня было тридцать первое декабря, а в этот день мы можем запросто позволить себе какое-нибудь безумство, решиться на отчаянный, совсем не свойственный нам поступок, в общем, Жданов и сам не понял, почему он вдруг закричал таксисту:

– Поворачивай! Поворачивай обратно!

Ошалевший водитель изумленно поглядел на пассажира:

– Обратно? На Остоженку?

– Нет, – заметался Жданов, – давай на Сретенку!

Всю оставшуюся дорогу до центра насупленный таксист молчал и думал, что не иначе враги нашей страны с помощью волшебной установки рассеивают в воздухе какую-то дурь – странные химикаты, от которых иные граждане натурально сходят с ума.

Машина остановилось на Сретенке, у дома Михаила Седова. Жданов достал телефон, чтобы набрать номер Седова, но в этот миг режиссер сам вышел из подъезда и расслабленной походкой пересек двор.

Жданов выскочил из такси и, не обращая внимания на водителя, кричавшего, что нужно расплатиться за поездку, бросился за Седовым:

– Мишка, стой!

Седов остановился как вкопанный.

– Андрей? Ты как здесь?!

Увидев встревоженное, озадаченное лицо приятеля, Жданов напрягся, ну вот, ясно же было, что дурацкая затея! Но тут лицо Седова озарила улыбка – светлая, искренняя:

– Старик, рад тебя видеть…

– Поговорим? – предложил Жданов.

Седов растерялся:

– Когда?

Жданов махнул рукой в сторону такси:

– Можно сейчас. Помнишь нашу традицию? Поехали?

– Вообще меня жена послала в магазин за солеными огурцами для оливье, – смутился бывший друг.

К ним подскочил недовольный таксист:

– Ну что, будете расплачиваться или еще куда-то поедете?!

– Поехали! – Седов подмигнул таксисту: – Отвези-ка ты нас, друг, в баню!

– А аэропорт, я смотрю, совсем отменяется? – хмыкнул таксист.

Жданов кивнул: видимо, да.

В бане согрелись, выпили, подождали и еще раз выпили. И тогда из сгущенного паром пространства вышла она – задумчивая русская беседа. В России так всегда бывает. Но только в России. А попробуйте-ка, сколько ни выпей, найти хоть каплю душевности где-нибудь в сауне в Финляндии!

Жданов примирительно сказал:

– Старик, ты прости меня. Признаю, что в этой ссоре я был самым упрямым ослом на свете. Ну вот такой дурной характер!

Седов махнул рукой:

– Ладно, проехали! Тем более что я сам ничем не лучше, попер на принцип!

– Я потом тысячу раз себя костерил, думал идти мириться, но… Гордость – будь она неладна! Но я бы все равно пришел, понимаешь?!

Вспомнили нелепую причину своего разлада: бывшая жена Жданова как-то попросила Андрея добиться роли в фильме Седова для ее знакомого актера Евгения Колобова.

Седов, услышав просьбу Андрея, вздохнул:

– Извини, старик, Колобова – ни за что и никогда! У Жени кроме смазливой внешности и нет ничего. Так – пустота, без проблесков таланта. – И, после долгой паузы пряча глаза так, словно это он был в чем-то виноват, добавил, что по Москве ходят слухи о романе Колобова с женой Жданова.

Жданов, услышав слова друга, вспылил:

– Вранье! От тебя, знаешь ли, не ожидал! Еще раз скажешь про мою жену – дам по морде!

До драки, конечно, не дошло, но рассорились крепко. Позже Жданов узнал, что Седов говорил правду, но наладить отношения с товарищем уже казалось невозможным.

…Жданов не знал, что шутница-судьба недавно едва не наказала его за чрезмерную гордость и упрямство, послав в качестве орудия возмездия того самого Колобова в роли соблазнителя Татьяны! Но к счастью, этот Евгений до рокового Онегина недотягивал, Татьяна была умна и рассудительна, и Жданов так никогда и не узнал о нелепом приключении в ресторане.

В бане пили, разговаривали. Жданов, хорошо подогретый водкой и паром, высказал Седову все, что накопилось в душе. И про сценарий Ковальчука не забыл; опрокинув рюмку и подтолкнув обернутого в простыню, раскрасневшегося Седова, Андрей сказал: такие дела, старик, есть гениальный сценарий, надо снимать!

Выслушав пересказ сценария в ждановском исполнении, Седов кивнул: будем снимать! Глаза у него горели.

Жданов и сам удивился тому, как легко – со скоростью выстрела Седов принял решение:

– А разве серьезные дела так решаются? – не поверил Андрей.

– Конечно, – кивнул Седов. – Самые серьезные – именно так.

За разговорами не заметили, как пролетело время. Опомнились только, когда Седову позвонила жена Марина и устроила мужу нагоняй: «Где соленые огурцы?! Ты вроде на пять минут вышел из дома?! Седов, ты – сволочь! Гости собрались, а тебя, а главное, оливье – нет! Быстро домой!»

Седов встрепенулся, засобирался:

– Старик, такие дела – Новый год на носу. Идем ко мне отмечать?

Жданов покачал головой:

– Нет. Извини, к тебе не пойду. – И добавил, как бы даже не Седову, а самому себе: – А че я? Меня там ждет любимая женщина… Она там, а я тут…

– А у вас с ней дети есть? – поинтересовался Седов. Голос у него слегка заплетался.

– Нет, только кот. Но это решаемо. Будут. Ну, я пошел встречать Новый год с любимой женщиной? Согласись, это правильно, встречать праздник с тем, кого любишь?! – И Жданов как был – обернутый в простыню, потопал к дверям.

– Правильно, иди, Андрюха! – благословил Седов. – Только оденься, а то ее напугаешь!

И Жданов пошел к любимой женщине. Потому что на самом деле все просто: любишь кого-то – держись за него и никуда не отпускай.

* * *

В прихожую ввалился Жданов – небритый, невозможный и такой любимый. Слегка пьяный. В одной руке елка, в другой – бутылка шампанского. Мужчина прислонил елку к стене, рванул пробку у шампанского, как чеку гранаты, и обдал всю прихожую мощным залпом шампанского. Получилось эффектно.

– Андрей, – дрогнувшим голосом сказала Татьяна. – Ты вернулся?!

– А ты как думала?! – улыбнулся он. – Я тебе своего кота оставил в залог.

Она смотрела на него и не могла поверить, что это не сон. С другой стороны, Татьяна понимала, что Андрей вряд ли приснился бы ей в таком виде – облитый шампанским и изрядно помятый. Нет, этот Жданов был не сном, а реальностью. Прекрасной, чудесной реальностью.

– А где ты был? Я заходила к тебе сегодня…

– Ну ты не поверишь! Мы с Седовым пошли в баню, и там у нас вышел хороший мужской разговор. Кстати, да, мы договорились, что будем снимать сценарий твоего Ковальчука. Но об этом потом… – Он схватил ее за руку и потащил за собой.

В гостиной, взглянув на часы – до Нового года оставалось пять минут, Андрей сказал, что хотел бы начать Новый год каким-нибудь значимым поступком, ну, к примеру – сделать предложение любимой женщине. Чем не значимый поступок?

– Ты делаешь мне предложение? – изумилась Татьяна.

– Ну, – кивнул Жданов. – Предлагаю руку, сердце, еще вон Хмырягу… Только сразу тебя предупреждаю, у меня такая жизнь – сегодня я лечу в Африку, в следующем месяце на север, и я никогда не знаю, где буду завтра. Если зная это, ты согласна… – Он замолчал.

Татьяна улыбнулась:

– Дурак ты, Жданов, я ведь тебя и полюбила, потому что ты – это ты. Такой, как есть. Человек с камерой, мотающийся по свету. Вечно небритый, с дурным – да-да – характером! Кстати, может, хоть в честь Нового года побреешься?

– Над этим обещаю подумать, – хмыкнул Андрей. – А пока предлагаю определиться с главным – мы вместе, а со всем остальным разберемся в Новом году…

* * *

Рубиновым светом сияли кремлевские звезды, часы Спасской башни, волнуясь: Тир-лиль-лили-дон! – возвестили о наступлении Нового года.

И миллионы людей в нашей большой стране, раскинувшейся от синих гор до самой Москвы, мечтавшие о счастье, радостно выдохнули, стали поздравлять друг друга с Новым годом и желать друг другу этого самого счастья, которое, конечно, для каждого свое, а все-таки есть и какое-то общее счастье – одно на всех.

А где-то далеко плескалось море, и в нем отражались звезды.

И где-то, забыв обо всем, самозабвенно чертил план будущих раскопок древнего города чудак Иннокентий, который еще не знал, что в наступившем году раскопки начнутся, и древний город действительно найдут, и мечта всей его жизни – исполнится.

И где-то за столом, положив рядом с собой – целехонький – Борин шар, сидела Вера Васильевна и улыбалась зачитывающему по ТВ новогоднее обращение к россиянам президенту, как родному: спасибо за заботу, дорогой мой человек! Ведь даже кости для Дружка ей теперь привозят на дом!

И где-то в звездной черноте летел, отправляясь в большое космическое путешествие, вечно молодой крылатый Гагарин. Туда, где нет ни разлук, ни времени, где все еще молоды, живы, любимы…

И все происходит одновременно – сейчас: очередному чудаку приходит в голову гениальная идея, которая перевернет мир, счастливые мужчина и женщина идут по берегу моря, держась за руки, юная Вера летит через новогоднюю ночь в грузовике, девочка вырезает из бумаги снежных ангелов, Уилсон Бентли идет в свою последнюю метель за снежинками. И где-то там, во вселенной, сквозь наши тела, кружится белый-белый снег.

Все здесь и сейчас, в новогоднюю ночь, почувствовать это можно так ясно, как ни в какую другую.

Content

Алиса Лунина
Просто была зима…

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15