Бандитские повести

Олег Лукошин

Дороги, которые нас выбирают

Короче, так. Я эту историю один-единственный раз рассказываю, и то лишь для того, чтобы отделаться от неё. Понятно?

Нет никакого желания во все эти гадости ещё раз погружаться, но чувствую, что надо отбрехаться — и отпустит. А то спится что-то в последнее время неважно. Кровь на руках мерещится. Я, кстати, сразу заявить хочу, что всё тут не по моей воле делалось. Само так сложилось. Не я бы — так меня. Я и жалею порой кой-кого, да что сейчас поделаешь? А жалости вообще-то никто не заслуживает. Сволочь здесь на сволочи ездит и сволочью погоняет.

Из меня сволочь сделали…

Самое главное хочу донести: это вовсе не из-за денег. На фиг они мне не нужны. Мне бы и зарплаты ежемесячной на жизнь хватило. Но раз попали в кулак — расставаться с ними не собираюсь. И просить не думайте.

Ближе к делу. Началось всё с того, что Сергеич уговорил меня поехать на шабашку в соседний район. Ну, впрочем, слишком уж долго уговаривать не пришлось: я тогда вообще без бабла сидел, а мать выла круглосуточно: «Куска в доме нет! Ка-ра-ул!!! Лёнька, чего завтра жрать-то будем?» Так что на любое предложение был готов откликнуться.

Сергеич — он материн знакомый. Сосед типа. В вагончике, когда родаки только приехали в город на комсомольскую новостройку, через стенку с ним жили. Я вагончик не помню, три года было, когда оттуда съехали. А родители отношения с ним продолжали поддерживать. Он вроде в те времена женат был, потому что мать его бабу время от времени добрым матерным словом вспоминала. Чё у них там было — без понятия. У меня подозрение имеется, что матуха любовь крутила с Сергеичем в те годы. В последнее время-то точно — не просто ж так они спустя двадцать лет дружить продолжали. Не просто так он в гости к нам захаживал и после того, как батяня, спившись, копыта откинул.

Куда жена его делась, я не знаю. Сбежала, видно. Ну вот он, типа, с матухой дружбу водил, а она ему по ушам-то и ездила, чтоб он куда-нито меня пристроил. Сергеич — он сам тоже перекати-поля. Фигаро, блин. Сегодня — здесь, завтра — там. Нигде официально не работал, всё по шабашкам мотался. Вот и уговорила она его меня с собой взять.

А, нет… Чё-то я не вполне последовательно передаю. Надо же, наверное, с самого детства начать, юность зацепить. Ну, хотя бы вкратце. Чтобы, так сказать, понимание возникло, что я за фигура. Что за персонаж, если можно так выразиться.

Ну, короче, родился я в семье самой что ни на есть пролетарской. Отец — электрик, мать — формовщица на заводе железобетонных изделий. Батяня — тот раз десять место работы менял. Устроится, поработает год-два, потом забухает — его и увольняют. Он снова устраивается, снова держится какое-то время, а потом шышел вышел — другой кон пошёл. Последние месяцы он в домоуправлении работал. Точнее сказать, числился. Зарплата там копеечная, на работу он через два дня на третий выходил, потому что пил беспробудно, но его всё же терпели, потому что никто другой за такие деньги работать там не желал. А так хоть выйдет человек пару раз в неделю, где лампочку вкрутит, где розетку пришпандорит — всё ж делает что-то.

Умер он то ли от инсульта, то ли от кровоизлияния в мозг. Хотя, вполне возможно, что это одно и то же. Бухал где-то с мужиками, шёл домой, свалился по пути. Был бы день, может и увидел кто, «скорую» бы вызвал. Но папашку угораздило свалиться в то самое время, когда стемнело — он провалялся всю ночь, а утром по нашу душу в дверь уже стучались добрые соседки-самаритянки. Кто-то из них заметила валяющегося в кустах мужика, узнала в нём моего родителя и посчитала своим долгом обрадовать нас радостным известием о его погибели.

Мы и в самом деле почти обрадовались. Отец достал и меня, и матуху. Бестолочь никчемная. Ни сам жизнь не мог нормально прожить, ни близким людям покой обеспечить. Мать в первые-то минуты вроде как тоже вместе со мной некую радость обозначила, но потом прикинула в какую сумму обойдутся похороны и предалась неподдельному и гнетущему отчаянию. Плавно перешедшему в краткосрочный и выразительный траур, сопровождавшийся потоками слёз и надрывными воплями. Чтобы проводить батяню в лучший из миров ей пришлось снимать с книжки половину от накопленных ей то ли десяти, то ли двенадцати тысяч. Можете представить, каким безгранично глубоким было её отчаяние.

Завод железобетонных изделий вот уже почти два года как приказал долго жить, и матуху, так как возраст позволял, отправили на пенсию. Я считал, что ей крупно повезло, потому что более молодые её коллеги остались вообще ни с чем. Пенсию она получала, разумеется, грошовую, но имела дополнительный доход, продавая поштучно школьникам сигареты у продуктового магазина. Так что какие-никакие деньги у неё всё ж водились. На питание да на квартплату хватало.

Кстати говоря, с этими сигаретами она стала практически городской знаменитостью. Менты, которым судя по всему делать было совершенно нечего, устроили как-то раз рейд на предмет выявления неблагонадёжных пенсионерок, впаривающих нерадивым школярам табачную отраву. В рейде участвовала съёмочная группа с местного телевидения. В качестве жертвы эти бездельники выбрали мою мать. Подослали к ней какую-то деваху с бантиками, та купила у матери пару сигарет, и в этот самый момент, когда моя ничего не подозревающая матуха передавала девочке сдачу в сумме один рубль двадцать копеек, вся развесёлая бригада в лице двух ментов, криворотой и шепелявой корреспондентки, а также видеооператора, которым на телевидении трудился отдалённо знакомый мне Витя Моргунов, бывший сантехник, с радостным гиганьем набросилась на бедную женщину. Менты составили протокол, выписали ей штраф — по-моему аж на двести рублей — а зловредная корреспондентка, тыча матери в лицо микрофоном, прокурорским голосом спрашивала её, как мол она до жизни такой докатилась и не стыдно ли ей сбивать школьников с пути истинного.

Мать торжественно послала всех на три буквы, извещением о штрафе пообещала вытереть жопу (чего не сделала, так как несколько минут спустя, когда развесёлая компания отчалила в поисках других нарушительниц, порвала и выкинула его) и прокляла всю российскую власть от первых князей до последних президентов за то, что они поставили народ раком и не дают никому никакого житья. Этот её эмоциональный монолог и был продемонстрирован в выпуске местных новостей. Блин, первый раз в жизни я был горд за свою мать!

Короче, жили мы хреново. То есть попросту перебивались с копейки на копейку. Профессия моя, полученная в бурсе — а по примеру матери я пошёл в формовщики — в связи с закрытием завода оказалась за ненадобностью. Два года, на радость матери, я прокантовался в армии. Служил во внутренних войсках — охранял зеков в одной мордовской колонии. Служба прошла нормально, грех жаловаться. Имею две благодарности от начальства. Даже в отпуск на неделю приезжал.

Мать пару недель, как я из армейки домой возвратился, создавала видимость радости. А потом начала прессовать меня по поводу работы. Как будто я сам не знал, что куда-нито устраиваться надо. Только куда? Ходил я в несколько мест. То образование не такое, то работа напрочь гнилая. Вот, продавец, к примеру. Не знаю, как другие там трудятся, а я бы ни за что не смог. Унизительная профессия. Перед всякими раздолбаями, которые строят из себя кого-то охренительно крутого, прогибаться я не умею. Видел в нашем «Эльдорадо» как-то сцену: стоит такой урод с печатками на пальцах и на продавца, щупленького парнишку в белой рубашке, орёт. Типа, продал он ему бракованный товар. Жалко пацана стало, я даже вмешаться хотел, а потом решил — чё я буду за справедливость, которой в принципе не существует, выступать-то? Да может и пацан тот тоже не прав. Может, на самом деле брак подсунул. Хотя, с другой стороны, если привезли такой, он-то здесь причём? Короче, жопа полная вся эта торговля, от одного вида магазинов блевать тянет. Не моё это.

Был вариант в охранники пойти. Это я бы смог. Но чё-то банковский воротила, который со мной на эту тему беседу вёл, почему-то сразу же невзлюбил меня. Он, видать, приблатнённый какой-то, и сильно не понравилось ему то, что я на зоне братков сторожил.

— Вертухаем, значит, служил? — спрашивает.

Ну, вертухаем, и что с того? Я себе службу не выбирал. Может, и в десантники бы пошёл с удовольствием, так не послали же.

— Гнилое это дело, — продолжает. — Ну да ладно, — подумавши о чём-то, говорит, — люди нам нужны. Поспрашиваю о тебе. Если никаких обид на тебя у народа не осталось, так и быть, возьмём.

Никаких обид, нихера себе! У народа! Это он зэков так поименовал. Какие у них обиды на меня могут быть? Я с пацанами тамошними в конфликты никогда не вступал. Помогал даже, чем мог. Проносил кой-чего. Хотя и рисковал этим.

В общем, отвратил меня чувак этот от работы охранником.

— Да вообще-то с матерью надо посоветоваться, — говорю ему. — С любимой девушкой. Вдруг, они не поддержат мой выбор?

Эти слова чуть вообще его из себя не вывели. Я видел — закипает весь. Ну, я быстренько свалил, чтобы больше морду его не видеть. О трудоустройстве уже речи не шло.

Девушка… С девушками, по чесноку если, дела тоже фигово двигались. Собственно говоря, вообще никак не двигались. Но это между нами, ладно? А то как-то неприлично признаваться, что у меня тогда девушки не было. Что исключительно дрочил в то время. Не подумайте чего, я девственником тогда уже не был. До армейки, как положено, успел отметиться на этом поприще. Бухали как-то с пацанами, двух девах сняли. Разбитные, прожжённые, ну да ладно, с такими и надо начинать. Угостили их водочкой, бабусек развезло, сами начали намёками двусмысленными кидаться. Ну, мы недолго думая, и завалили их. Пятеро нас было, так что одна двум досталась, другая — трём. Как-то так вышло, что я не в двойке, а в тройке оказался. Ну ладно, какая на фиг разница. В парке, на скамейках дело было. Первым Мишка Виноградов палку скинул, одноклассник мой, вторым какой-то парнишка был, я его плохо знаю, имя не запомнил. Он с кем-то из пацанов подвалил. Третьим я. Девка никакая уже была, плохо соображала что к чему, но мне показалось, что я очень неплохо себя показал. Даже вроде как удовлетворил её. По крайней мере, она улыбнулась мне, когда всё закончилось.

В армии пацаны тоже девок снимали, вокруг зоны вертелись некоторые. Но они денег стоили, а я чё-то жалел бабло на них. Да к тому же один пацан, из дедов, шепнул мне, что лучше с ними не надо. Потому что сифилитички конченые. Я ему поверил.

Так что на то время я всего раз с женщиной был. Маловато конечно, ну да что поделаешь. Мне, кстати говоря, всё это блядство вообще не по душе. Я такую найти хотел, чтобы навсегда. Чтобы жениться можно было, детей завести. То ли запросы высокие были, то ли чё, но не видел я таких поблизости. Наши девки — это ещё то зрелище. Одна другой страшней и говнистей. Говорить-то даже неприятно, не то что какие-то отношения начинать.

Вот так и шёл месяц за месяцем, а я всё дома сидел. Тут отец богу душу отдал, мать вообще нервной стала. Каждый день с утра до ночи пилила.

Короче, я рад был, когда возник вариант с шабашкой. Поговорили с Сергеичем, я собрал вещички — и отчалил.

Бригада наша состояла из четверых человек. Кроме меня с Сергеичем был ещё один парнишка моих лет — ну, может постарше года на два — Витьком звали. Я, пока дело до основных событий не дошло, воздержусь от высказываний в его, так сказать, адрес, но не могу смолчать, что человеком он весьма гнилым оказался… Хотя тпррру-у-у, рано, рано я это выдал. Так нельзя. Я ведь не сразу про эту гниль понял. Поначалу-то ничего не подумал — ну, пацан как пацан. Хоть и не очень он мне понравился. Взгляд у него какой-то неприятный. Впрочем, это я сейчас отмечаю, уже опосля, когда могу всё сопоставить и, соответственно, кой-какие глубокомысленные выводы сделать. А тогда, конечно, я ничего такого не думал.

Главным же в бригаде, бугром, был Павел Аркадьевич. Опытный, бывалый такой работяга, где только и по каким только специальностям не работавший. Спокойный мужик, приятный. Никогда не суетился, никогда голос не повышал. В работе, если чего я не понимал, всё объяснял без истерик. Хороший мужик. Его мне по-настоящему жалко. Ладно, дети у него взрослые — а то бы тяжело семье пришлось без такого надёжного кормильца.

Блин, опять я вперёд забегаю! Всё, всё, не буду больше. А то неинтересно потом будет. Ну а вы, если вдруг начну преждевременно информацию выдавать, одёргивайте меня, ладно.

Работать мы подрядились на строительстве дома. Или коттеджа, как сейчас любят говорить. Строил его на берегу Лосихи — это речка такая — некий новорусский буржуин. Фамилия его была Дятлов, звали Валерием.

— Валера, — так он представился, когда знакомились с ним бригадой.

Улыбался, добродушного дядьку из себя строил. Но я с ним общаться не стремился — на фиг нужно. Он, насколько помню, работал заместителем директора филиала какой-то агропромышленной фирмы. Фирма эта оккупировала то ли два, то ли три населённых пункта и выкачивала из земли и проживающих там людей все соки. Это он сам так объяснил. Ну, вроде как пошутил.

Я удивлялся: не директор даже, всего лишь заместитель, а бабла хватает, чтоб коттеджи строить.

Коттедж Дятлов решил возвести довольно стандартный. Такой, какой все начальнички его уровня строили. Двухэтажный кирпичный короб на пять комнат, туалет, ванную и кухню. Они с Павлом Аркадьевичем, видимо, предварительно всё обговорили и сложностей у нашего бугра этот объект не вызвал. Он таких кучу перестроил. Я, признаться, волновался малость, так как по строительной части не особо был силён, хотя будку в огороде в своё время отцу помогал строить. Ну да это ведь в детстве было, а сейчас никто мне скидку давать не будет. Но Сергеич, да и Павел Аркадьевич тоже, поведением своим меня успокаивали. Поможем, поддержим, словно говорили. Да к тому же я вроде как подсобником туда ехал. Раствор месить, да поднеси-принеси. На кладку-то уж меня наверняка не должны были ставить.

Так оно и было, класть кирпичи мне почти не довелось. Так только пробовал, чтобы навык какой-никакой обрести, но только под контролем старших мужиков. Они, если чё, поправляли. Так что с работой сложностей-то не было. Они с другим возникли…

Вот вы правильно сейчас делаете, что тормозите меня. Нельзя вперёд забегать. По порядку буду, по порядку.

Единственную оригинальность Валера Дятлов проявил лишь в том, что выбрал для своего коттеджа несколько необычное место. Необычное — это, пожалуй, громко сказано. Просто на отшибе. Километров на пять, а то и больше, во все стороны не имелось ни одного населённого пункта. Что его побудило к такому выбору — сказать трудно. Но надо признать, что место Дятлов выбрал для коттеджа красивое. Представьте себе: лес стеной стоит, а у самого берега Лосихи милая такая полянка образовалась. Ветерок дует, травка шумит. Солнце взойдёт — красиво так всё смотрится. И коттедж здесь можно поставить, и на другие постройки места с избытком. Да и на огород приличный остаётся. Сергеич, правда, между нами высказал недоумение насчёт близости леса. Мол, комарьё заест будущих жителей этого строения… Но Павел Аркадьевич объяснил, что от леса здесь в скором времени мало что останется. Потому что этот участок уже решено отдать под посёлок элитного жилья. А Дятлов, он просто прознал об этом раньше других и подсуетился. Вот обоснуется здесь первым, магазин потом откроет, ещё какой-нибудь сервис — и будет с новорусских коттеджников постоянную копейку иметь. Может, добавил бугор, и кой-какие другие интересы у него имеются. Ну, типа, землю прикупил себе здесь или ещё чего. Чёрт их там знает, богатых этих, что они задумывают и какими соображениями руководствуются.

К месту строительства через лес вела просека — именно по ней Дятлов и привёз нас на своей машине. Все материалы — и кирпичи, и доски, и мешки с цементом — были привезены заранее. Только и делали, что ждали нас. Поддоны с кирпичом, а также штабеля с досками были укрыты под брезентом, а мешки с цементом стояли под наскоро построенным деревянным навесом. Навес, во избежание протекания воды, тоже был брезентом подёрнут. Всех нас, в особенности Витька, картина эта чрезвычайно порадовала. Дятлова потом мы несколько дней хвалили за то, что для разгрузки строительных материалов он нашёл каких-то батраков (видимо, работников своего филиала), а нас от этой утомительной деятельности избавил, оставив лишь самую, так сказать, творческую часть проекта.

Валера Дятлов пару часов с нами потусовался, в очередной раз объясняя, как он видит свой будущий дом — хотя можно было обойтись и без этого, потому что с Павлом Аркадьевичем они уже всё решили и даже какие-то чертежи у бугра имелись — призвал нас к моральной и прочей ответственности, скромно попросил не бухать («Да не, чё мы, без понятия что ли!» — заверили мы его), оставил несколько пакетов с едой, весьма сносной, кстати сказать, и отчалил, пообещав быть на связи и приезжать раз в три дня. Приезжать обещался не на машине, а по реке — на моторной лодке. Так ему выходило ближе — село, где он жил, как раз располагалось на берегу Лосихи, километрах в семи. Мы не возражали.

Началась работа. В первые дни мы фундамент делали — самое, как сказал Павел Аркадьевич, ответственное занятие. Типа, какой фундамент будет, такой и дом получится.

Фундамент достаточно глубокий предполагался. Само собой, землю рыли. Вот тут, с самых первых мгновений Витёк, парнишка тот, что уже до этого мне не нравился, всю свою гнилую натуру и принялся демонстрировать. Это ему не так, то ему не этак. А почему лопаты такие хлипкие Дятлов оставил? А почему вообще мы это должны делать? Вот такого плана возмущения пошли. Вроде как он приглашённая звезда, мастер на все руки, а кто-то там за него должен всю грязную работу выполнять.

Я ему возражать пытался — ну, а кто ещё кроме нас? Раз мы подрядились, значит, нам и делать. Да нифига, возражал он, это вообще не оговаривали. Нас тут как каменщиков да плотников наняли, а не как землекопов. За это он вообще ни хрена не заплатит.

Павел Аркадьевич с Сергеичем, к моему удивлению, очень спокойно на такие слова реагировали. Попросту говоря, вообще не реагировали. Работают да работают, словно не слышат ничего. Сергеич один раз буркнул, вроде как в ответ, что мол деньги за всё заплатят, за весь, так сказать, цикл, с самого нуля начатый. Но Витёк в бутылку полез, стал незаработанные деньги подсчитывать.

— Ты мне точно скажи, — втирал Сергеичу, — сколько я за фундамент, сколько за стены, сколько за кровлю получу.

Но Сергеич прямых ответов не давал.

— Всё по-честному поделим, — лишь ответил.

Витька такой ответ мало обрадовал, он потом долго ещё продолжал недовольство высказывать. Но, впрочем, дело делал.

— Ты хоть знаешь, — спросил он меня как-то раз, — сколько тебе здесь заплатят?

— Не-а, — отозвался я.

Потому что действительно не знал. Сергеич об этом ничего не сказал, сам же я спрашивать стеснялся. Да и полагал к тому же: чего вообще спрашивать? Мужик свой, надёжный. Сколько положено, столько и заплатят.

Витёк только рассмеялся на мои слова.

— Э-э, лошок! — сплюнул он пренебрежительно. — А что если вообще ни копейки не получишь?

Мне слова его и поведение весьма обидными показались, даже всколыхнулось что-то в душе. Злоба какая-то. Но я постарался сдержаться.

— Получу, не боись, — буркнул в ответ. — Ты за своими деньгами следи, вдруг сам ещё ничего не поимеешь.

Витёк хохотнул, покривлялся, но, видать, задумался о чём-то. По крайней мере, к Павлу Аркадьевичу то и дело стал с какими-то вопросами подходить. Тот лишь на все его вопросы вяло кивал головой и делал успокаивающие движения руками.

Фундамент меньше чем за неделю залили. Дятлов, как и обещался, приезжал раз в три дня, привозил продукты. Работой оставался доволен.

Мне работа эта, честно скажу, очень по душе пришлась. Погода хорошая стояла, самое начало лета, июнь. На свежем воздухе, у реки — милое дело трудиться. Старшие мужики хоть и требовательные, но в усмерть тоже загонять ни нас, ни себя не планировали. Поработаем — устанем, перекурим. На речку сходим, искупнёмся. Удочки ставили, окуней таскали. Вечером костерок разводили, уху готовили. Мужики несколько бутылок водки с собой привезли. Днём никому не позволяли — хотя Витёк, я знаю, и днём к горлышку то и дело прикладывался — а вечером под уху выпить немного не возбранялось.

Витька, кстати, через несколько дней, в деревню за выпивкой послали, когда наши запасы к концу подходили. Он чуть ли не на весь день пропал, вернулся под вечер — заметно пьяный, но и принёс с собой почти полный рюкзак водки. Нам этого ещё почти на три недели хватило.

В свободноё время — а оно обычно наступало после обеда, когда солнце совсем жарким становилось и работать невмоготу было — я тоже выбирался от коттеджа на прогулки. По лесу шлялся, один раз до деревни добрёл. Что за деревня — не знаю. Приближаться не стал — мало ли ещё чего. Выйдут какие-нибудь охламоны, предъявы кидать начнут. На фиг мне это нужно?

Как фундамент сцепился, мы стены класть взялись. Стены у коттеджа довольно быстро росли. Мы с Витьком на растворе стояли, Павел Аркадьевич с Сергеичем — на кладке. Витёк и здесь недовольство демонстрировал. Опять мол одна тяжёлая работа ему досталась. А я, типа, дипломированный каменщик пятого разряда, лучше этих двух выложу, а вот раствор месить приходится. Я к тому времени уже понял, что с ним дискуссии вести бесполезно, потому предпочитал отмалчиваться. Его, по всей видимости, молчание моё злило, и он ещё больше начинал возмущаться, то и дело ко мне за поддержкой обращаясь. Но я на провокации не поддавался, отвечал односложно. Ну да. Да, пожалуй, нет. Вот таким образом. Хотя, если по-честному, Витёк этот меня уже конкретно доставал. Бывают же такие люди, что с каждым словом от них отрицательная энергия отделяется. И на тебя перекидывается. А твою энергию они сами поглощают. Энергетические вампиры, короче говоря. Вот Витёк — он стопроцентный энергетический вампир.

Собственно говоря, сама история, ради которой я весь этот базар затеял, ещё не началась. Всё это так пока, присказка. Сказка будет впереди. И вот-вот готова обозначить своё неожиданное появление.

Всё началось в тот самый вечер, когда к нам на огонёк забрёл окровавленный человек. К тому времени прошло уже полтора месяца, как мы работали на коттедже, кладка подходила к концу, дня через два вроде как со стенами планировали разделаться и взяться за кровлю. Валера Дятлов работой нашей был доволен и, видимо успокоившись, приезжать стал реже — лишь раз в неделю. Продуктов, соответственно, захватывал побольше — чего ему, на моторке-то, хоть на целую роту можно привезти.

Короче, дела как нельзя лучше шли. Все в нашей небольшой бригаде вроде как понимание друг с другом нашли, общий язык. Даже Витёк вроде как успокоился и повеселел, по крайней мере, то и дело рассказывал матерные анекдоты и пикантные случаи из своей жизни, который все сводились к одному и тому же — как он тёлок драл. Сергеич с Павлом Аркадьевичем тоже разговорились, всякими случаями из своей жизни делились. Павел Аркадьевич, как выяснилось, на зоне срок топтал. Правда лет пятнадцать назад и совершенно этим не хвастался, а даже с большим сожалением, как о жизненной ошибке, отзывался. Меня это удивило: я как-то не ожидал в нём бывшего уголовника увидеть, он ни по повадкам, ни по манере разговора никак на них не походил. Уж я-то знаю, как они выглядят, насмотрелся на них. Мне даже подумалось, что как тот банкир, он может какие-то обиды в мой адрес заиметь — я ведь про свою службу на зоне тоже не таился — но Павел Аркадьевич, судя по всему, далёк был от такого примитивного понимания жизни и никоим образом никакого негатива ко мне не выказал. Да его и не было, негатива этого, потому что цельный он мужик был. Цельный и правильный.

И вот, короче, сидим мы вечерком за костром. Стемнело уже, уха поспела, выпили по чуть-чуть. Настроение хорошее, разговор идёт неспешный. И вдруг, слышим: приближается к нам кто-то! Причём, странно как-то движется, словно через силу. Со стороны леса.

— Кто там? — крикнул Сергеич в темноту.

Тишина. Никто не отзывается. А шаги не затихают, всё громче.

— Да кто там, ёпэрэсэтэ?! — занервничал Сергеич.

Нервозность и нам передалась. Как-то почувствовали все — что-то неладное должно произойти.

Прошло несколько секунд, и на поляну к костру вышел мужик, лет этак тридцати пяти. Осунувшийся какой-то, небритый, лицо в синяках и в ссадинах. За живот руками держится. А там — сквозь одежду тёмное пятно проступает. Кровь.

Раненый — чего тут думать. Причём из огнестрельного оружия. Кроме всего прочего у мужика этого в руке — пистолет. И дулом пистолет этот на нас смотрит. Мы сразу смекнули, что этот незваный гость — он совсем не с добрыми намерениями к нам прибыл.

— Кто такие? — выдавил раненый сквозь зубы, чуть помахав пистолетом. Злобно выдавил.

— Шабашники, — отозвался Павел Аркадьевич. — Коттедж строим.

— Бинты есть какие? — снова спросил пришелец.

— Не, откуда? — снова подал голос бугор.

Мужик посмотрел на нас, на каждого по очереди, потом навёл на меня пистолет и говорит:

— Снимай рубашку!

Чёрт, и именно меня ведь выбрал!

Снял — что ещё делать оставалось. Ладно у меня ещё свитер был — я позже его надел. Хотя обидно — в рубашках ещё и Сергеич с Павлом Аркадьевичем сидели, но почему-то не их раздел этот бандюган. Витёк же словно знал, что с нас рубашки снимать будут, и надел в тот вечер ветровку.

Мужик тут же разорвал её на полосы, присел рядом с нами и стал себя перевязывать. Пистолет перед собой положил.

— Что случилось-то? — попытался заговорить с ним Сергеич. — Неладное что? Может, помощь какая нужна?

— Не твоё собачье дело! — огрызнулся мужик, яростно этак блеснув прищуренными глазами.

Мы поняли, что на диалог он не настроен.

Пока перевязывал себя, какой-то пакет из-за пазухи достал. Объёмный пакет, а самое главное — прозрачный. В пакете том — мы все успели заметить — ровные пачки денег. Судя по всему, сумма приличная.

Мы переглянулись, но тут же взоры потупили, чтобы чужак не заметил наш интерес.

— Перекантоваться мне надо, — сказал он нам, когда закончил с перевязкой. А пистолет в руках держит, не убирает. — Отлежаться какое-то время. Есть тут у вас где?

— Мы под навесом спим, — ответил вдруг быстрее всех Витёк. — Удобств никаких особых нет, но погода хорошая стоит, так что ничего, нормально. Я тебе подготовлю место, не волнуйся.

Мужик кивнул ему и вроде как с какой-то симпатией — будто Витёк то, что надо сказал.

— Да тебе поесть ведь надо, брат! — продолжал хитрожопый Витёк развивать отношения с пришельцем. — Давай-ка, поешь ухи. Голодный наверно, устал.

Он сбегал к реке, которая в трёх метрах от нас была, сполоснул свою тарелку с ложкой и, вернувшись, налил чужаку полную тарелку ухи. Передал, отрезал кусок хлеба. Мужик молча принял и навалился на еду. Не жрал, судя по всему, он действительно давно. Ел жадно, молча, откусывая огромные куски хлеба и закидывая в рот ложку за ложкой.

— Добавить? — учтиво поинтересовался Витёк, когда пришелец разделался с ухой.

— Нет, — отозвался тот. — Спать я хочу. Отлежаться мне надо. Проводи-ка меня, пацан.

Витёк помог ему приподняться. Дружески подставил плечо, чтобы тот мог на него опереться.

— Смотрите, мужики! — обернулся к нам незваный гость. — Если вызовите ментов, перестреляю всех на хер. Если поможете — отблагодарю.

— Поможем, поможем! — заверил его Витёк.

— Да поможем, не волнуйся! — подтвердил Сергеич. — Мы ведь не суки какие-то.

Павел Аркадьевич молчал. Я тоже. Я вообще ни звука не издал за всё это время.

Витёк отвёл незнакомца под навес, помог ему улечься. Вскоре вернулся к нам.

— Пистолет так и держит наготове, — шёпотом сообщил он. — Конкретно мы попались. Вот проснётся, да замочит нас всех.

Той ночью мы не спали. Совет держали. Что делать, как быть в такой ситуации. Человек появился лихой, это всем понятно было. Что ждать от него — неизвестно. В общем, очково как-то стало.

— Да ладно, может ничего страшного, — говорил Сергеич. — Отоспится да уйдёт.

— А вдруг утром менты нагрянут, — предположил Витёк. — Да подумают, что мы с ним. Начнут шмалять без разбора. А этот решит, что мы мусоров вызвали. Со всех сторон виноватыми окажемся. Эх, замочат нас! И даже в сортир отводить не станут.

— А может свалить потихоньку, — внёс и я свою лепту. — Доберёмся до деревни, там сообщим куда надо. А можно и не сообщать, можно переждать пару-тройку дней. Может, уедем домой! — мелькнула во мне мысль, показавшаяся наиболее верной. — Отсидимся, помоемся, то да сё. Потом вернёмся. Не будет же он здесь всё время без еды сидеть.

— Да кто его знает? — возразил Сергеич. — Место тихое, такое ему и нужно.

Павел Аркадьевич всё время напряжённо молчал. Нас слушал. Мы то и дело на него поглядывали, да собственно к нему и обращались — всё же он главный. Что скажет? Какое решение примет?

И он сказал.

— Ментов вызывать, конечно, не будем.

Да, согласились мы про себя, правильно.

— И уезжать отсюда не надо.

Тоже правильно, понял я.

Павел Аркадьевич помолчал, взял в руки прутик и пошевелил им в костре дровешки. Мы понимали, что он не всё сказал.

— Задушить его втихаря надо, да и всё, — выдал он наконец.

Какое-то время мы переваривали услышанное.

— Предчувствия плохие у меня насчёт него, — развивал свою мысль бугор. — Это бандит из новых, беспредельщик. А они даже бандитских законов не соблюдают. Попадём к нему на крючок, будет нами помыкать. Чёрт ещё знает, что делать придётся.

— Думаешь, это выход? — поинтересовался осторожно Сергеич.

— Думаю, да.

Сергеич, было видно, сильно сомневался. Зато не сомневался Витёк.

— Точно! — воскликнул он восторженно. — Дело бугор говорит. Все проблемы так решим. Вот только что с деньгами делать? Вы же видели, сколько их там у него!

— Поделим, да и всё! — ответил Павел Аркадьевич.

— Тогда душить без Лёньки надо, — сказал Сергеич. — Я его матери обещал, что с ним всё нормально будет. Отвечаю за него.

— А чего это без Лёньки? — удивился Витёк. — Что он, девочка что ли? Мы грех на себя возьмём, а он чистым останется? Да ещё и бабло получит.

— Не надо мне бабло, — ответил я.

— Витя прав, — спокойно продолжал Павел Аркадьевич. — Или все, или никто. Но если мы его в живых оставим, помяните моё слово, он нам весёленькую жизнь здесь устроит.

В этот момент я почему-то понял, что сейчас всё от меня зависит. Как ни странно, именно от меня. Вот скажу я «Согласен», и так и будет, как бугор предложил. Скажу «Нет» — и по-другому всё пойдёт.

Я, честно говоря, долго не думал. Почему-то мне всё понятно было. Сейчас мне кажется, что вёл меня кто-то. Что ждал от меня кто-то там наверху тех решений, которые необходимы были. Что дорога, идти мне по которой, уже выбрана давным-давно и без моего ведома. Ведь в конечном счёте, я всегда был уверен, что всё со мной будет хорошо. Что на моей стороне все знамения.

— Согласен, — выдохнул я в ночную пустоту.

Распределились так: Павел Аркадьевич за горло хватает, Сергеич за руки держит, а мы с Витьком на ногах и на туловище. Чтобы не дрыгался.

Почти до рассвета просидели — ждали, пока мужик окончательно заснёт. Самих в сон потянуло. Мне даже что-то вроде сновидения привиделось. Словно какая-то очень красивая девушка, блондинка, склоняется ко мне и в губы целует. И смеётся, смеётся, заразительно так.

Сергеич тронул меня за руку и разбудил.

— Пойдём, — шепнул.

Костёр уже потух, лишь тонкий дымок поднимался ввысь от головешек. Небо посветлело. Где-то совсем рядом чирикал сверчок.

Бандюган дрых на полную мощь. Храп стоял — что твоя песня. Пожалуй, комары на лету падали от таких громогласных выдохов.

— На счёт «раз», — одними губами произнёс Павел Аркадьевич.

И тут мужик пошевелился. То ли услышал нас, то ли приснилось ему чего, но шевеление было отчётливое. Не могу ручаться, потому что дальше всё очень быстро происходило, но мне показалось, что он и глаза успел открыть до того, как мы на него кинулись.

— Раз! — выдохнул бугор.

Мы припали к мужику. Я упал на его ноги, рядом рухнул Витёк — растопыривая руки, мы прижимали ими нижнюю половину тела бандита к земле. Павел Аркадьевич с Сергеичем пыхтели сбоку.

Чувствовалось, как ноги бандита сделали попытки согнуться. Я напрягся, мысленно налился свинцом, чтобы придавить все его шевелящиеся конечности, чтобы не дать им ни малейшей свободы, чтобы успокоить его навсегда.

Минут пять всё длилось. Мне этот промежуток времени показался бесконечно долгим — ну когда же, мельтешили мысли, когда же он наконец окочурится. Я слышал, как из горла нашей жертвы исходил не то хрип, не то шипение какое-то — постепенно он становился слабее, но даже после того, как исчез вовсе, мужики всё равно не переставали умерщвлять бандита.

Вдруг я заметил, что напряжение в его ногах исчезло. Какими-то безвольными они стали, дряблыми. Не было в них больше жизни.

И несколько мгновений спустя Павел Аркадьевич разжал руки и приподнялся.

— Всё, готов, — выдал он заключение нашей работе.

Мы поднялись на ноги. Мёртвый мужик, казавшийся ещё несколько часов назад грозным и пугающим, выглядел теперь жалко. Перекошенное испуганное лицо, подбородок в слюнях. Плюнуть на него хотелось, как на лесную падаль.

— Чё, падла, получил! — радостно и нервно крикнул Витёк и со всей дури пнул бандита в бок. — Простых людей раком хотел поставить, да, сука? — продолжал он наносить пинки по безжизненному телу. — Свои бандитские законы на работяг распространить? Вот тебе, гнида! Вот!

Никто его не останавливал. Вдоволь напинавшись, Витёк успокоился. Мы принялись ликвидировать последствия.

Могилку вырыли прямо здесь, на берегу. Была мысля в лесу схоронить, да потом порешили, что лучше не надо. Там дёрн, корни. Возни много. А здесь грунт мягкий, быстренько сладили. Песочком присыпали — и всё.

— Деньги сейчас поделим? — поинтересовался Сергеич. Как бы у всех спросил, но в первую очередь у Павла Аркадьевича.

— Не надо сейчас, — ответил тот. — Нам, чтобы подозрение не вызывать, необходимо коттедж доделать. Если поделим, кой-кому и работать больше не захочется. Зароем пока. Место все знать будут, так что без обмана. Как будем отсюда съезжать, так и разобьём по частям. Никого не обидим.

Разумно звучало. Никто перечить не стал.

Но ради интереса, да и ради справедливости той же, деньги из пакета достали и пересчитали. Оказались они не рублями. Хитрые какие-то, пёстрые, я таких раньше не видел.

— Евро, — объяснил бугор. — Самая твёрдая валюта.

Было там этого евро триста двадцать тысяч. По тогдашнему курсу, как тут же посчитали, выходило, что в рублях это больше одиннадцати миллионов. Неслабые деньжищи! И четверть из них полагалась мне. Я всё время пытался прикинуть, сколько же моя доля составит в рублях, но видно голова была переполнена всякими другими мыслями, потому постоянно сбивался. Но как минимум два с половиной миллиона выходило.

От такой цифры только одурение наступало.

Пакет с деньгами мы закопали у кривого дуба, что рос на самой опушке леса. Хороший ориентир, не обманешься.

После такого нервного напряжения мы выпили по стакану водки и завалились спать. Проспали полдня, поработали только вечерком, да и то — так как-то. Вяло.

На следующий день веселее пошло, как раньше. Закончили кладку и, недолго думая, сразу же взялись за крышу. Вроде как о случившемся предполагалось молчать, как будто и не было ничего, но Витёк то и дело нашёптывал мне:

— Прикинь, вот так на дурака миллионерами стали! Ёкэлэмэнэ, даже и не верится.

— Тише ты! — осаживал я его.

— Как бы нас эти двое не накололи, — недоверчиво посматривал он в сторону бугра и Сергеича. — Не доверяю я им.

Лично я Павлу Аркадьевичу и Сергеичу доверял безгранично. Хотя в словах Витька, как выяснилось позже, зерно здравого смысла всё-таки имелось. Но — всему своё время.

Тем же вечером на нашу поляну заявились новые гости. Мы поначалу сильно напряглись, когда услышали звук работающего мотора — мало ли кто это мог быть — но потом расслабились. Из красивой иномарки, что подвалила через лесную просеку к нам на бережок, вылезла парочка — девушка-блондинка и высокий, стройный парень.

— Ой, Владик, — огласила все окрестности своим звонким голосом блондинка, — как здорово! А давай именно здесь останемся, всё равно лучше места не найдём.

— Да погоди ты, романтичная натура! — потягивался после сидения за рулём ладно сложенный Владик. — Видишь, тут люди работают. Может, мы помешаем им.

— Да чем помешаем-то, чем? — переливался колокольчиками голос девушки. — Мы вон в тот конец поляны уйдём, поставим там палатку и никому не будем мешать.

— Да погоди! — стоял на своём Владик. — Поговорить с людьми надо.

Они направились прямиком к нам.

Красивая пара. Даже удивительно. Сейчас мало таких: если девчонка симпатичная, то парень кривой какой-то, если парень хорош, то девчонка — серая мышь. А эти просто как из кинофильма сбежали. Симпатичные, высокие, хорошо сложенные. И улыбки у них во всю ширь рта. Залюбуешься. Наверняка у меня в голове в то время одна-единственная мысль значилась: и что это я не такой симпатичный красавец с иномаркой, и почему это рядом со мной нет такой броской блондинки? Печальные мысли.

— Здравствуйте, товарищи строители! — подойдя к нам, поздоровался Владик. — Я гляжу, комсомолько-молодёжная стройка ударными темпами движется.

— Здравствуйте! — мило улыбнувшись, поздоровалась девушка.

Мы сидели на верхотуре, сооружали остов для крыши. Пробурчав что-то невнятное, ответили на приветствие.

— Ой, какие вы молодцы! — наблюдала за нами снизу вверх блондинка. — Вы что, с самого начала этот дом строите?

— Ну, вроде того, — отозвался Сергеич. — А вы кто такие будете?

— Да так, — тряхнул головой Владик. — Выбрались из города на природу. Позагорать хотели, покупаться. У вас тут, судя по всему, место замечательное. Не прогоните нас? Мы мешать вам не будем.

— Наоборот, даже дружить с вами собираемся, — смешливо вставила девушка.

Сергеич кинул взгляд на Павла Аркадьевича. Тот ни единым движением своего отношения к новоприбывшим не выдал. Хотя я видел — взирал на них подозрительно.

— Ладно, — вынужден был ответить Сергеич. — Нам-то какое дело. Отдыхайте.

Ну правильно, а то что, запрещать что ли? Это только подозрение вызовет.

— Вот и здорово! — кивнул Владик.

А блондинка даже в ладоши от радости захлопала.

— А что это вы тут, — возвращаясь к машине, кивнула она на вскопанное нами место, где мы похоронили бандита, — картошку сажали?

Ничего себе зоркость! Мы-то думали, не заметно ничего. Хотя с высоты, надо признать, этот прямоугольник, хоть и присыпанный песком, всё равно на фоне берега выделялся.

Все чего-то замешкались, вроде как смутились даже. Только Витёк нашёлся, что ответить.

— Ага, — крикнул он. — Уже два урожая сняли. В гости приходите, накормим.

— Обязательно придём, спасибо, — улыбнулась ему девушка. И прежде чем окончательно удалиться к машине, добавила. — Меня Мариной зовут.

И стартовало для нас шоу, о каком мы не предполагали.

В первый вечер парочка ещё нормально себя вела. Они поставили палатку, развели костерок. Искупались. Марина сходила к нам, спросила щепотку соли. Была одета в оранжевый купальничек, очень небольшой по площади. Сиськи и ягодицы так и норовили из него вывалиться. Мы, от щедрот своих, кроме соли, презентовали ей несколько пойманных рыбёшек. Для ухи. Она расспросила у всех как кого зовут, мило улыбалась, то и дело смеялась.

Короче, внесла в наш мужской коллектив приятное, но совершенно ненужное эротическое ощущение.

У меня, помнится, даже в животе и чуть ниже заметное напряжение возникло. Почему-то подумалось, что теперь работать станет гораздо тяжелее. Видимо, подумалось не мне одному.

— Ну вот, — молвил Павел Аркадьевич, — только стриптиза нам здесь не хватало.

— Да-а, — задумчиво смотрел вслед Марине Витёк. — Вот бы рачком её загнуть.

Следующее утро началось с зажигательного полового акта, который исполнили в палатке новоприбывшие туристы. Мы по утреннему холодку принялись за работу, они — за свою. Палатка ходила ходуном, из неё торчали четыре ноги, которые извивались как бешеные змеи, а в довершение всего утреннюю тишину разрывали сладострастно-импульсивные девичьи вопли. О, как она стонала! Господи, в самых крутых порнофильмах я не слышал, что женщина может так стонать во время секса!

Мы молча взирали на колышущуюся палатку, каждый думал о чём-то своём, по-видимому не шибко приятном. Сергеич с Павлом Аркадьевичем, по всей видимости, вспоминали всех своих жён и любовниц, Витёк — всех своих шлюх и проституток (если были они у него, конечно), ну, а мне-то кого вспоминать? Я чё-то очень одиноким себя в эти минуты почувствовал. Захотелось жениться на какой-нибудь милой девушке, пусть не такой симпатичной, как Марина, но хотя бы частично, полюбить её крепко-крепко, на всю жизнь, завести с ней пару-тройку детей. И каждое утро вот так же неистово заниматься с ней сексом.

Неужели я не заслуживаю такого? Даже со своими миллионами?

Затем Марина с Владиком так же задорно искупались. Не знаю, что там у них ночью произошло и почему она их так раскрепостила, но купались они, в отличие от дня предыдущего, совершенно голые. Владик-то ладно, фиг с ним, голый мужик интереса не вызывает — хотя в таком месте смотрится всё же странно. А вот голая деваха — это как-то уже через край.

Ну, мы типа делали вид, что не замечаем всё это безобразие, что заняты работой, а глаза-то сами по себе скашивались в их сторону.

Чёрт меня побери, такая бабуська была способна и у трупа член поднять! Я ладонью в рукавице то и дело набухшую пипиську поправлял — чтобы она не так сильно через штаны выпячивалась. У мужиков, по ходу, тоже встал.

А Марина-то, Марина, стерва этакая, что выделывала! И прыгала, и нагибалась — так, чтобы нам вся её жопа отчётливо была видна — и сиськами трясла по-всякому. Это они вроде как в догонялки играли. На нас — ноль внимания. Словно мы манекены какие или пугала огородные. Даже у Павла Аркадьевича инструмент из рук стал валиться. Молоток у него выскользнул и на землю грохнулся. Пришлось слезать со стропил, чтобы подобрать.

Накупавшись, парочка легла загорать под ласковые лучи уже вовсю калившего солнца. Загорали, естественно, тоже голыми. Марина чуть-чуть на животе полежала, а потом на спину переместилась. Ноги слегка согнула и раздвинула. Вся чернота междуножья нам с высоты была видна совершенно отчётливо. Мы после этого больше пятнадцати минут работать не смогли — как-то одновременно, все сразу, решили пообедать раньше срока.

После обеда у нас вроде как свободное время. Я за удочки сел, Витёк с какого-то хрена тоже рядом примостился. Мужики под навесом прилегли.

— Ну и редкостную же сучку нам ветер занёс, — начал Витёк, искоса поглядывая в сторону туристов.

Марина, уже в трусах, но всё ещё без лифчика готовила что-то на костре. Владика не было видно — видимо он лежал в палатке. Поймав наши взгляды, блондиночка широко нам улыбнулась и приветливо помахала рукой.

— Ребята! — позвала она нас. — Идите сюда. Перекусим.

— Мы уже поели, — крикнул я.

— А у меня кое-что вкусненькое есть, — не сдавалась Марина, озорно перекатывая при каждом движении упругие мячики грудей.

Мы, разумеется, с места не поднимались.

— Ты бы хотел такую подругу иметь? — спросил меня Витёк.

Я бы хотел, я прекрасно отдавал себе в этом отчёт, хотел бы именно такую, как эта чудная Марина, но гнилому Витьку я моментально ответил отрицательно.

— Конечно нет! Ещё не хватало, чтоб у меня такая шлюха была.

Марина между тем направлялась к нам. В руках она держала по какому-то фрукту.

— Ну что, загораем! — приблизилась она к нам вплотную. Вид обнажённых грудей на таком расстоянии был совершенно убийствинен. — Угощайтесь.

Она протянула нам по груше.

— Спасибо, — бормотнули мы.

— Купаться пойдёте? — поинтересовалась возвышавшаяся над нами блондинка.

— Не знай, — пожал плечами Витёк. — Работать же надо.

— Да вроде вас ещё не зовут, — отозвалась Марина. — Мужички ваши разомлели, отдыхают вон.

Павел Аркадьевич с Сергеичем, лёжа на тряпье, дремали под навесом.

— Пойдёмте! — схватила нас за плечи девушка. — Салатик перехватим и искупаемся. Владик тоже не хочет купаться, а мне скучно.

Чёрт, я уже был готов подняться и пойти вслед за этой распутной нимфой, но Витёк, сукин сын, опередил меня. Он вдруг бодро вскочил, отряхнул шорты от сора и всем свои видом продемонстрировал, что готов дружить с Мариной и дружить крепко. Эта его готовность подействовала на меня отрезвляюще.

— А ты? — смотрела на меня блондинка.

Смотрела пристально, вызывающе, томно. Словно пробуя меня на прочность. Словно что-то решая для себя этим своим предложением и моей на него реакцией. Я тогда и предположить не мог, как прав окажусь в этих мимолётных своих наблюдениях.

— Не хочу, — отозвался хмуро. — За удочками следить надо.

— Ну как хочешь, — махнула ручкой Марина.

И вдруг, вроде бы уже тронувшись в сторону палатки, повернулась, нагнулась ко мне и, приблизив рот к уху, шепнула:

— Ты даже не представляешь, от чего отказываешься…

По спине моей пробежал сладострастный холодок. Что, она готова дать нам? Вот так просто, при живом и бодрствующем парне? В таких необязательных обстоятельствах? Неужели именно это она имела в виду?

Да нет, нет, этого не может быть, тут же отгонял я сладкий морок, глядя на спины удаляющихся Марины и Витька. Это невозможно. С чего бы ей заинтересоваться нами? С чего бы ей нас, тупорылых, возжелать? Тут что не то.

Или я просто совсем не знаю женщин?

Они действительно съели с Витьком какое-то подобие салата, выпили по стакану сока и отправились купаться. Владик, пятки которого торчали из палатки, на свет божий не выбирался.

Догола, слава богу, не разделись, хотя у Витька и смелости бы на это не хватило. Марина трусы снимать не порывалась — хоть за это ей спасибо — но и лифчик надевать не думала. Выудив из машины волейбольный мячик, она запустила им в Витька и ринулась вслед за ними обоими в воду. Начали они играть в развесёлый волейбол. Ну там, подкинут мяч, ударят, в ответ посылают. Озорно этак, со смехом. Витёк, не будь дурак, тоже залежи веселья в себе обнаружил. Хи-хи-хи, Марина заливается. Ха-ха-ха, Витёк ей вторит. Хорошо им вместе, весело.

А Владик наружу не выбирается.

Постепенно расстояние для подач между ними стало сокращаться. Уже как-то ненароком прикасаются друг к другу, мячик начинают отбирать. Марина не отдаёт, визжит, за спину прячет, а Витёк тянется, тянется, типа выхватить его хочет, а между делом так прямо в обнимку с ней и красуется. А она — ничего, не отстраняется. Вроде как нравится ей это.

Блин, неужели она такая сексуальная, что Владик никак её удовлетворить не может? Что ей непременно кто-то ещё нужен?

Я старался не глядеть на них, отворачивался. Да разве можно от такого оторваться? В жар меня кинуло. В липкий, сочный жар. Эта демонстрация женского бесстыдства рушила во мне все представления о долбанном мироустройстве и о роли в нём женщины. Да, я знал, что все они в той или иной степени суки, но показывать это так явно, ничуть не стесняясь, ни от кого не прячась… Для меня это было слишком.

В общем, я проклинал весь женский род и в особенности эту потаскуху Марину.

Накупавшись, озорники вылезли на берег. Принялись загорать. Вроде как и работать давным-давно пора начать, а мужики чего-то не окликали ни меня, ни Витька. Видимо, тоже попали под гадкое очарование момента.

Витёк, по просьбе блондинки, стал натирать её горячее тело каким-то маслицем. Ух, как он усердствовал, обезьяна! Уж так нежно, так ласково по её спине руками водил, так смотрел на неё вожделенно, что я аж сплюнул с досады. В очередной раз пришлось поправлять под штанами набухший член.

После спины он и за ноги взялся. Причём — о-го-го! — Марина даже не колыхнулась, когда его руки стали массировать её ягодицы. А потом он и животик ей пригладил — Марина ради этого на спину перевернулась. Тут уж Витёк понял, что ему всё позволяется и с кривой усмешкой принялся мацать блондинку за сиськи. Ну, как бы натирая маслом и их.

Эта же сучка, озорно посмеиваясь, время от времени на меня глазёнками стреляла. Вот так глянет и вроде как смутится немного. Шепнёт что-то верному Витьку. А тот тоже на меня посмотрит, но злобно, угрожающе — не твоё, мол, не вздумай позариться.

Я в их сторону и не смотрел уже. Поднялся в конце концов на работу и мужиков поднимать начал.

— Ну чего лежим-то?! — пенял я им. — Работа стоит, а мы и в ус не дуем.

— Правильно, правильно, — отвечал Павел Аркадьевич. — Надо работать. Разморило что-то…

Мы наконец залезли на стропила. Сергеич кликнул Витька. Тот неохотно вынужден был возвратиться к работе.

На следующий день романтическая линия отношений между развратной блондинкой и раздолбаем-каменщиком продолжилась. Причём с новой, необычайно жгучей силой.

Утреннего секса в палатке почему-то не последовало, купались Владик с Мариной хоть и одновременно, но как-то порознь. И совсем без развесёлых выкрутасов. Вроде бы какой-то холодок между ними пробежал.

Позавтракали они тоже молча и даже долетали до нас обрывки каких-то упрёков, которые негромко, но всё же явственно, высказывали они друг другу.

Витёк не отрываясь смотрел в их сторону. Судя по выражению его лица, происходящее между нашими соседями-туристами, его радовало. Марина вниманием его не обделяла — то и дело улыбалась ему и раза три приветливо помахала рукой. Раза три, ему одному.

— Действительно, сучка редкостная, — согласился я вслух со вчерашним Витьковым утверждением.

Он вдруг на попятную пошёл.

— Да уж не сучка, — сморщился по-собачьи, — зря ты так. (Как будто это не он такое говорил). — Просто раскрепощённая девушка. Современная, незакомплексованная. Это мы в глухой провинции живём, не знаем, что в мире делается. А люди живут, развлекаются. И ни грамма не парятся на этот счёт.

После обеда Марина вновь позвала Витька купаться. Нашим глазам предстала очередная серия эротического волейбола. На этот раз он оказался гораздо более плотным и интимным. Я, время от времени отрываясь от удочек, которые мне в общем-то на фиг были не нужны, отмечал новые стадии их сближения: вот Витёк, поддерживая Марину за бока, учит её правильно нырять, вот она, взобравшись на его плечи, изображает кавалериста на послушном гнедом коне, а вот они стоят, прижавшись друг к другу. Витёк поглаживает девушку по спине и время от времени опускается ниже. Марина преданно смотрит ему в глаза и что-то шепчет парню.

Через минуту, рука об руку, они шли прямиком в лес. Сердце моё болезненно сжалось — неужели сейчас произойдёт это самое? Неужели Витёк присунет ей? Неужели Марина согласна на это? Неужели она самая что ни на есть блядь?

Через полчаса, так же рука об руку, они возвращались к реке. По их телодвижениям, по их взглядам, этаким рассеянно-блуждающим, я понял — она ему дала.

Я материл Марину последними словами, я никогда и ни к кому не испытывал такую клокочущую ненависть, как в эти минуты к ней. Сука, стерва, потаскуха, шлюха, блядь!!! Нет тебе прощения! Гадина ты. Змея подколодная.

И в то же самое мгновение чувствовал — влюбляюсь в неё. Окончательно, бесповоротно. Как шальная муха в липучке склизкой вязну. Такую хочу. Такая мне нужна. Чтобы огонь внутри, чтобы взглядом выжигала, чтобы мурашки по коже бежали и не думали ни на секунду останавливаться. Блядь, сука, шлюха — вот она и есть моя! Вот он — идеал мой недостижимый.

Недостижимый ли? Ведь на месте этого урода мог быть и я. Мог, знаю, мог. Просто подняться и пойти надо было, просто подняться.

Такие мысли в голове шуршали, такие эмоции на сердце опустились. С отчаянием тогда думал всё это, с самоуничижением. Осознавал, что никогда ей не быть моей, что расстанемся мы на веки вечные и лишь гвоздь ржавый в сердце останется после неё и выходок её непотребных.

Но не знал я тогда, что дороги, уготованные мне, по-другому стелились. Что девушка эта только для меня и создана, что быть нам вместе и быть счастливыми.

Да, только произойти этому не сразу, а через события трагические. Но не торопите меня, не торопите. Всему своё время. И вам сейчас предстоит заценить весь трагизм, в которой мы медленно, но верно погружались.

Впрочем, почему медленно? Той же ночью весь трагизм со всем своим обнажённым рылом и проклюнулся.

Проснулся я от пинков, которыми кто-то щедро меня одаривал. И так плохо спал, с кошмарами, а тут и наяву кто-то по бокам прикладывается — ну что за житуха? Я, впрочем, поначалу это как продолжение сна воспринял. Как самую его высшую стадию, когда всё, что снится, кажется абсолютной и самой что ни на есть конкретной реальностью.

Но не сон это был, не сон. Разодрав глаза и слегка привыкнув к темноте, я обнаружил чрезвычайно странную картину. Чрезвычайно. Объяснение ей придумать мне бы фантазии точно не хватило.

Короче, над нами возвышались три силуэта. Силуэты были злы и готовы на всё. Силуэтами этими, как определилось мне спросонья пару минут спустя, оказались следующие товарищи: Владик, Марина и Витёк.

В руках у Владика покоилось некое оружие. Что-то вроде автомата. Я такой первый раз видел. Мы в армейке только «калаши» разбирали, а этот какой-то хитрый был. Чёрный, короткий, с длинным магазином. На фашистский «шмайсер» похож — я их в кинофильмах про войну видел.

— Подъём! Подъём! — агрессивно пинал нас по бокам Владик.

Витёк самозабвенно ему помогал. Марина стояла, прислонившись к столбу, который подбирал крышу навеса и молча курила.

Недоумённые, напуганные, мы — я, Павел Аркадьевич и Сергеич — проснулись и на карачках сбились в спонтанную кучку. Владик держал нас на мушке. Ночь была светлой, лунной, так что выражения их лиц более-менее хорошо просматривались в темноте. Выражения их теперь были далеки от тех, что мы наблюдали раньше. Жёсткие, холодные взгляды, какая-то едва сдерживаемая злоба. В общем, становилось понятно, что события стали развиваться как-то иначе. Что, проще говоря, попались мы конкретно.

И что — это было ясно как божий день — всё это связано с мужиком, которого мы отправили на тот свет, и его баблом. Владик мои предположения тут же подтвердил.

— Ну что, товарищи строители, — заговорил он, убедившись, что мы вроде как очухались от сна. — Наверно нет нужды вам объяснять, что такое хорошо и что такое плохо. То, что вы сделали, голубчики мои, это очень плохо. Нельзя людей убивать за просто так и чужие деньги себе присваивать.

Он сделал паузу.

— Вы согласны со мной?

Никто не отвечал.

— Неужели не согласны? — усмехнулся он.

— Согласны, согласны, — поспешил я ответить, чтобы не злить его.

— Вот, молодой человек согласен, — продолжал Владик. — А более пожилые товарищи почему отмалчиваются?

— Витьк! — вдруг подал голос Павел Аркадьевич. — А ты-то что с ними делаешь?

Витёк от вопроса поёжился, но смущение тут же прикрыл приступом ярости.

— Закрой пасть, урод! — пнул он бугра в бок. — Пробожник гнилой. Я же знал, что ты наколешь нас всех с бабками. Лёнь! — повернулся он вдруг ко мне. — Помнишь, я говорил, что они обманут нас? Помнишь? Прикинь, так и произошло! Деньги-то они перепрятали! На двоих, видать, поделить решили, гандоны.

— А, понятно, — растянул, словно песню, слова бугор. — Продал нас Витька. За дырку бабскую продал. Оно, конечно, неудивительно. Дырка лучше всяких пыток язык развязывает.

Витёк скривился и с ноги, ступнёй, со всей дури залепил Павлу Аркадьевичу в лицо смачный пендаль. Тот коротко охнул и повалился на спину.

Марина продолжала молча курить и никаких движений не производила. А вот Владика слова бугра заметно повеселили. Он даже рассмеялся вслух, напомнив нам, обладателем какой широкой и позитивной улыбки он является.

— Слышишь? — посмотрел он на блондинку. — Тут в твою честь дифирамбы складывают.

— Помолчи, умник! — огрызнулась Марина. — Не разводи комедию. Деньги забираем да едем.

Картина постепенно складывалась в моей башке. В некую, так сказать, целостность. Стало ясно, что мужик с баблом и эти двое — они как бы вместе были. На каком-то этапе, по крайней мере. Пошли на гоп-стоп или каким-то другим хитрым способом срубили капусту, тот мужичок с какого-то перепугу, или, быть может, от ума большого киданул их и попытался с деньгами ноги нарисовать. Доблестный Владик подстрелил его чуть-чуть, а мы, дураки, это благородное дело мести потом доделали. В принципе, они нам благодарны должны быть, что мы их гнилого подельника остановили.

Только как они вышли на нас? Хотя и это объяснимо. Мужик тот раненый был, может, и след кровавый оставил. А эти-то глазастенькие, в особенности девка. Сразу определила место, где мы его схоронили. Да и вообще, судя по всему, ещё та лиса. Витька-то она именно для этой цели поманила. Чтобы расколоть его. А он, бедолага, тут же и раскололся. Чёрт, а ведь на его месте мог быть и я. Вот охмурила бы меня, ножки бы раздвинула — неужели я бы не захотел её осчастливить, вернув деньги? Ну, наверно, они Витьку какую-то часть пообещали. Видать уже и в тайник слазили.

— Ребята, подождите, не торопитесь! — торопливо заговорил вдруг Сергеич. — Мы того парня не убивали, он сам умер, от ран. Так что напраслину на нас не наводите. А про деньги мы не знали, что они ваши. В реку что ли их выбрасывать? Где они сейчас, лично я не знаю. Мы как закопали их под дубом, так и всё. Кто их перепрятал — я не в курсе.

Владик на эти слова снова хохотнул.

— Да можешь не стараться, батя, — снисходительно посмотрел он на Сергеича, поводив перед ним дулом автомата. — Нам пацан ваш всё уже рассказал. И как душили, и как деньги прятали.

Сергеич стрельнул глазами в Витька, тот глядел себе под ноги.

— Ты про Веника не парься! — продолжал успокаивать Владик Сергеича. — Мы не в претензии насчёт его погибели. Сами бы его четвертовали. Так что спасибо вам за доброе дело.

Ну вот, так оно и есть — благодарность высказывает!

— Нам деньги нужны, понимаешь? Мы много страдали за них, унижались. Нам сама жизнь их задолжала. А вы, кони педальные, палец о палец не ударив, вдруг всё бабло захотели захапать. Нельзя так. Несправедливо.

— В общем, так, — вмешалась в разговор Марина, которую разглагольствования Владика почему-то злили. — Деньги нам отдавайте по-быстренькому, и мы вас отпускаем. Даже по тысяче евро дадим каждому за то, что сохранили их.

— А ему сколько обещали? — кивнув на Витька, спросил Павел Аркадьевич.

— Ему побольше, — терпеливо ответила Марина. — Но он и честнее вас оказался. Признался во всём.

— Да уж, — ухмыльнулся бугор.

— Нет, ты чё катишь-то на меня, гнида! — взорвался вдруг Витёк. Подскочив к Павлу Аркадьевичу, он схватил его за грудки. — Христос долбанный, по кой хер деньги перепрятал?! Сука, себе всё взять хотел? Урка вшивая! И ты меня ещё обвиняешь в чём-то? Да я тебя сейчас на куски порежу, урод!

— А не обосрёшься? — огрызнулся бугор.

Витёк залупил ему кулаком по роже. У Павла Аркадьевича и так кровь из носа текла после первого удара, а этот тоже ничего оказался — даже до меня мелкие капли крови долетели.

— Значит, судя по всему, ситуация здесь такая, — сделал вывод Владик. — Деньги, закопанные под дубом, в означенном месте отсутствуют. Перепрятал их, по какой-то одному ему известной причине, вот этот товарищ, — он указал дулом на бугра. — Причина, впрочем, вполне мне понятная. Имя ей — алчность. Но эту психологию мы опускаем. С ней вы сами разбираться будете, после нашего отъезда. Теперь, уважаемый — как вас там? — к вам имеется один прямой и конкретный вопрос: деньги отдавать будешь?

— Нет у меня никаких денег, — вытирая рукой разбитые губы, ответил Павел Аркадьевич. — У кого они и кто их перепрятал, я не знаю.

— Угу, значит, вот так, — покивал головой Владик. — Значит, полюбовно не получается. Ну что же, тогда придётся предпринять другие меры.

— Мужики! — обращаясь к нам с Сергеичем, почти крикнул бугор. — Они нас расстреляют, если деньги получат. Мы им не нужны тогда будем. Не верьте, что они отпустить нас собираются. Я эту публику знаю. Они из новых, беспредельщики. Они без понятий живут.

Владик задумчиво посмотрел на Марину. Сигарета у неё скурилась до самого фильтра, почти обжигала пальцы. Поморщившись, она отбросила её в сторону.

— Ну что же, — изрекла она трагическим голосом, — придётся применять насилие. Прострели ему плечо.

Владик щёлкнул каким-то затвором на своём автомате, приставил дуло к плечу Павла Аркадьевича и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал один-единственный. Бугор вскрикнул, повалился на землю и тяжело задышал, сдерживая стон.

— Ну как, товарищ бригадир, — участливо склонился над ним Владик. — Продолжим, или вы уже созрели для того, чтобы отдать нам деньги?

— Ничего я тебе не отдам, — процедил сквозь зубы Павел Аркадьевич. — Не заслуживаешь ты таких денег. Вообще ничего не заслуживаешь, потому что кусок говна ты.

— А вот я сейчас выстрелю вам в живот, — улыбнулся ему Владик, — и вы будете медленно, мучительно умирать. Вы даже не представляете, как это больно. Хотите?

— Умру — деньги не получишь, — хрипел бугор.

— Вы слишком переоцениваете мою любовь к деньгам. Я человек импульсивный, неуправляемый, могу и просто так убить, от злости. И деньги никакие не понадобятся.

Павел Аркадьевич молчал. Бежали секунды, Владик ждал. Говорить, судя по всему, бугор ничего не собирался.

— Угу, ясно, — выдал Владик и принялся прицеливаться Павлу Аркадьевичу в живот.

Тот лежал на боку. Чтобы попасть, Владик ногой развернул бугра на спину.

Прицелился.

— Вы всё же подумайте, прежде чем упорствовать, — подала голос Марина. — Жизни ваши нам не нужны. Как деньги получим — отправитесь на все четыре стороны. Слово даю. Хоть вы никому и не верите, но в данный момент лучше поверить. Вы же ещё не старый человек, неужели хочется так быстро умереть?

Владик целился.

— Хорошо, — бормотнул вдруг Павел Аркадьевич. — Отдам вам эти грёбаные деньги.

Чтобы добраться до нового тайника бугра, мы минут десять шли лесом. Шли всей кодлой. Я наскоро перевязал бригадира какими-то тряпками, кровь вроде не текла больше.

— Ты понял, — говорил Витёк на ходу Сергеичу, — нет, ты понял, какой гнилой бугор оказался! Всех надрать хотел! Перепрятал в однёху — и как бы это само собой разумеется. Главное дело — на что рассчитывал-то? Неужели думал, что мы ему так просто всё отдадим?

Сергеич, хоть и не поддерживал разговор, но молчал как-то странно, обиженно я бы сказал. В сторону Павла Аркадьевича молчал. Видимо, в глубине души он тоже был удивлён тем, что наш бригадир ни с того, ни с сего отчублучил вдруг такой номер.

Зато не молчал сам бригадир.

— Я их потому перепрятал, — типа объяснял он нам, а скорее всего и сам себе, — что вот эти туристы подозрительными мне показались. Я ведь сразу понял, что неспроста они тут появились. Не бывает таких совпадений. Да чего-то, дурак, не до конца всю опасность прочувствовал. Вот эта бестия, — кивнул он сторону Марины, — смутила меня. Складно роль сыграла, складно. Большое у тебя будущее, доченька! — выразительно высказал он ей.

— Спасибо, папочка! — отозвалась она.

Меня этот ответ насмешил, как-то очень саркастично он прозвучал. Я даже чуть не хохотнул, но сдержался — ответила-то она на самом деле серьёзно и мрачно.

Дорогу освещали фонарём — у Владика в машине отыскался. У меня почему-то мысль возникла, что Павел Аркадьевич сейчас как Сусанин блуждать по лесу начнёт, чтобы всех запутать, или что-то в этом роде, но он шёл уверенно, не вилял, и вскоре, подойдя к деревцу, которое опознал по какой-то примете, объявил:

— Здесь.

— Где именно? — спросил Владик.

— Вот, — кивнул бугор себе под ноги.

— Копай, — отдал распоряжение Владик Витьку.

Тот нёс лопату.

— Да не надо копать, — сказал Павел Аркадьевич. — Тут неглубоко. Только дёрн поднять, и всё.

Он присел на корточки, разгрёб кучу хвороста, видимо им же и наваленную, и подцепил за уголок кусок дёрна. Отложил травянисто-земляной прямоугольник в сторону, засунул руку в тайник, пошарил там.

— Вот те здрасьте-пожалуйста! — выдал он вдруг озадаченно.

— Что такое? — склонился над ним Владик. — Если ты скажешь, что деньги пропали, я не знаю, что с тобой сделаю.

— Деньги пропали, — сказал Павел Аркадьевич.

Прикладом своего короткого автомата Владик врезал бригадиру по голове.

— Падла гнойная! — выругался он. — Да он и не собирался нам их отдавать!

— Честное слово, — слабо пытался оправдаться бугор. — Я сюда их перепрятал. А их нет. Я не при чём.

— Подожди-ка! — остановила Владика, который собирался снова заехать Павлу Аркадьевичу по голове прикладом, Марина. — Дай я с ним поговорю.

Она присела перед бугром на корточки и направила ему в лицо фонарь.

— Вы действительно сюда деньги переложили? — спросила она.

— Сюда, — пробурчал бригадир. — И пакет с деньгами, и пистолет. Ничего нет. Кто-то забрал их. Перепрятал. Кто-то видел меня.

— Так, — морщила лобик Марина, — допустим это действительно так. Хотя что-то слишком много перепрятываний получается. Если кто-то перепрятал ещё раз, то кто это мог быть? Кто-то из них? — обвела она рукой вокруг. Нас в виду имела. — Или кто-то со стороны, чужой?

— Да откуда я знаю! — совсем уже как-то расстроено отвечал Павел Аркадьевич. — Может и чужой кто.

— Да врёт он всё! — крикнул Владик. — Ты же слышала, что он говорил нам раньше. Он не собирается отдавать нам наши деньги. Он думает, мы хлюпики, слабаки, у нас смелости не хватит завалить его.

— Очень возможно, очень, — кивала Марина. — Но я хочу разобраться — мог ли действительно кто-то перепрятать деньги? Если это был кто-то со стороны, тогда дело плохо — где его искать?

— Да никто не перепрятывал деньги! — стоял на своём Владик. — Этот хрен за нос нас водит. У него деньги, у него.

— Если же это был кто-то из бригады, — огляделась Марина по сторонам, — тогда я восхищаюсь его выдержкой. Ребят, неужели кто-то из вас действительно забрал деньги?

— Да этого трясти надо, этого! — настаивал Владик, указывая на Павла Аркадьевича. — Позволь мне пристрелить его.

— Хорошо, — приподнялась Марина, — выстрели ему в живот. А вы, друзья мои, — обратилась она к нам, причём, как я понял, в число её подозреваемых входил и Витёк, — поглядите на всё это и уясните себе, что будете следующими.

Владик, недолго думая, выстрелил бригадиру в живот. Даже чуть выше, куда-то в солнечное сплетение.

Павел Аркадьевич глухо вскрикнул и принялся порывисто корячиться на земле. Как вкопанные, мы стояли вокруг и смотрели на его страдания. Я видел — ему было очень больно.

— Ну что, — спрашивал бугра Владик, — вспоминаешь, где деньги?

— Не знаю я ничего! — шипел в ответ бригадир. — Нет у меня денег! Я правду говорю! Вытащил их кто-то отсюда.

С губ его слетали кровавые брызги.

— Да, похоже не знает, — сделала заключение Марина. — Ладно, пристрели его, чтоб не мучился, а потом за остальных примемся. Судя по всему, кто-то из этих трёх деньги присвоил.

— Марин, я деньги не брал, — обиженным, испуганным, дрожащим голосом молвил Витёк. — Не подозревай меня, это не я.

— Разберёмся, — бросила она.

Чёрт, я восхищался ей в эти мгновения! Какая женщина! Какой характер! Какая сила воли! Она готова на всё для достижения своей цели, она демон в человеческом обличье. Она прекрасна. Она волшебна. Господи, как я люблю её!

Владик поднёс автомат ко лбу Павла Аркадьевича и выстрелил. Я не успел заметить как пуля проделала во лбу отверстие, но зато явственно видел, как она разорвала затылок бугра на выходе. Он издал последний, тихий и жалостливый вздох и затих.

Я стоял в оцепенении.

— Лёнька!!! — вдруг донёсся до моих ушей истошный вопль. — Дёру!!!

Кричал Сергеич. Он бросился на Владика, ударил его по рукам, оттолкнул. И тут же рванул в темноту.

Смутно помню, что происходило со мной дальше. Темнота, деревья. Я увёртываюсь от стволов, по лицу бьют ветки. Ног не чувствую, слышу лишь ветер, что свистит в ушах от бега. С каждым движением норовлю упасть, но упрямо передвигаюсь вперёд.

Вроде бы вспоминается пара хлопков, что донеслись за спиной. Видимо, это стрелял по нам Владик.

Какое-то время спустя я понял, что от моего бега слишком много шума и меня легко выследить.

Остановился. Припал к земле. Прислушался.

Тихо вроде.

Блин, вот так влип в историю! Жил — не тужил, горя не знал, нет — надо было отправиться на эту шабашку долбанную за длинной копейкой. Дороги — они, гадкие. Дороги, которые нас выбирают. Думаете, сила воли есть или осознание какое-то, чтобы выбрать верную, ту, которая наверняка приведёт к достатку и счастью? Чёрта с два! Нет такой силы и осознания такого. Выбрал тропинку, делаешь шажочки, а что там в конце будет — неизвестно.

Вот что там в конце, на этой самой дороге, куда занесло меня? Разве можно узнать, разве можно догадаться? Всё может быть. Абсолютно всё. Что если голову сложить придётся? Ситуация ведь по-всякому повернуться может. Что делать-то, что? Домой податься? Так ведь найти могут. Узнать в принципе несложно, откуда я. Да и Витёк наверняка разбрехал уже всё. Заявятся на хату братки — здравствуйте, я ваша тётя. Ну как, парнишка, вспоминаешь, как там по лесам стрекача давал?

Что-то вроде овражка нашёл, спустился в него, присел на землю. Темно — ни зги не видать. Вроде, когда в лес отправлялись — светлее было. То ли луна за тучи зашла — а луны действительно не видно — то ли темень с души на глаза переползла.

На склоне ниша в земле. Дерево растёт, а под ним — пространство. Как раз на человека. Прилёг. Долго ли лежал, мало — не помню. Сам не заметил, как заснул.

Хорошо просыпаться после кошмарного сна. Да ещё бы в своей постели. Солнце светит в окна, родная, до боли знакомая обстановка квартиры мгновенно успокаивает, приснившееся сразу же уносится в исчезающую бездну.

Увы, проснулся не в кровати и не у себя дома. Первое, что увидел — рука. Аккуратная, миловидная такая ручка — уперлась в траву ладошкой и уходит куда-то ввысь. Прямо перед лицом. Понимал, что проснулся, но до конца не верилось.

— Как спалось, солнышко? — донёсся звонкий смешливый голосок.

Марина, улыбаясь во все зубы, сидела передо мной и ласково взирала на меня сверху вниз.

Я кинул взгляд по окрестностям — насколько позволял обзор. Кроме неё, вроде, никого.

— Вот как утомился, прямо в лесу заснул, — ворковала Марина. — Напугался, маленький, обессилел. Давай, давай, пробуждайся. Потягушеньки, потягушеньки! — принялась она гладить меня по ногам и туловищу. — Во — и щёку отлежал! Подожди, подожди!

Она склонилась и смахнула со щеки прилипшие к ней травинки.

— И муравьи по тебе ползают, — снисходительно заметила она, смахнув насекомых с волос.

Я переместился в сидячее положение. Тело заметно ломило — ничего удивительного, на голой земле спал.

— Лёнь, вот скажи честно, — спросила вдруг меня обаятельная блондинка. — Я тебе нравлюсь, или как?

Я бросил на неё очередной пристальный взгляд, но отвечать почему-то не решался.

— Ну на самом деле, Лёнь! — скривилась она обидчиво и мило. — Меня очень интересует твоё мнение.

— Ты красивая, — нашёлся я наконец что сказать.

— Красивая — это ладно. А как ты ко мне относишься?

— Ты мне очень нравишься, — накатила вдруг на меня искренность, — но я тебя боюсь.

— Серьёзно? Фу, какой ты глупышка! Чего бояться-то? Может быть, я и произвожу иногда ложное впечатление, какое-то вампирическое, надменное, но поверь мне — это впечатление действительно ложное. Знал бы ты, какая я слабая и беззащитная. Каждый раз, когда я остаюсь в одиночестве, даже на пятнадцать минут, я впадаю в панику. Я жуткая трусиха. Ты после всех этих событий обо мне, должно быть, чёрти знает что думаешь, но ты пойми, что не всё так однозначно. Что есть и другое объяснение. Просто я хочу выжить в этом мире, а мне не дают. Постоянно не дают, с самого рождения. Сначала родители не давали, учителя в школе не давали, преподаватели в институте, коллеги на работе. Все словно ополчились на меня, словно я им какая-то кость в горле. Полное отрицание всех моих поступков, полное непризнание моего права на собственную жизнь, постоянное одёргивание, постоянные унижения — ты думаешь, так можно жить? А я не многого хочу — всего лишь крохотного, идиотского счастья. Неужели я не создана для него? Ты знаешь, все говорят: у вас есть выбор, у вас есть выбор… Выбор делать то, выбор не делать это. Так нет же никакого выбора, понимаешь, нет! Вот как вступил ты на одну из дорог, так и не сойти тебе с ней вовеки. Нет никакой воли и свободы. Порабощён ты с рождения, и только самые последние глупцы не понимают этого. Причём дорогу, заметь, эту самую гадкую дорогу, по которой тебе топать и топать в говне по уши, выбираешь не ты! Это она сама, дорога выбрала тебя! Дороги выбирают нас, а не мы дороги. Ты чувствуешь это?

— Чувствую! — смотрел я на неё влюблёнными глазами.

— Вот взять эти самые деньги, евро эти. Ты хоть видел сколько там в пакете было?

— Ну так, мельком.

— Там триста двадцать тысяч. Ты, наверное, думаешь, что мы бандиты какие-то, налётчики, банк ограбили, людей в капусту порубили и всё такое. А ведь ничего не было этого. Не было никакого налёта! Да, я в банке работала. И вот, представь себе, один-единственный раз в жизни меня выбирает верная, заманчивая дорога. Да их, впрочем, полно было, дорог этих, и раньше, но я тогда ещё не понимала, что они мои. В общем, один состоятельный клиент должен получить у нас триста двадцать тысяч евро наличными. Всё заранее обговорено, он звонил несколько раз и тэдэ, и тэпэ, но в лицо его никто не знает, понимаешь. А деньги я выдаю! Так почему бы мне не выдать эти деньги на полчаса раньше не ему, а какому-нибудь хорошему другу? Почему бы нет? Но только после этого — разрыв. Я имею в виду полный разрыв — с банком, со старой жизнью, со всем, что связывало меня. Нет возврата в прошлое! Я нашла этих двух охламонов — потому что надо двух, потому что состоятельный клиент за такой суммой один не придёт, а обязательно с телохранителем. Двое — значит нет никаких подозрений. И вот, представь, один кидает! Нагло кидает, цинично! Думает, что он крут, как яйца мамонта и сматывается со всей суммой. Мы ищем его, ищем, ищем. Ладно Владик подстрелить его успел, а то бы фиг нашли. Кстати, ты думаешь этот Владик — муж мой, или там любовник какой-то? Да я его едва знаю! Вот как тебя знаю, так и его. Так что нас ничто не связывает. Абсолютно. Ладно, находим. И тут выясняется, что деньги присвоили себе какие-то левые мужики. Работяги. Вот ты представь мою обиду, моё разочарование. Что, они разработали этот план? Что, они дрожали, когда деньги пересчитывали и подставным людям отдавали? Они обоссались, как я обоссалась, когда меня директор в коридоре остановил и стал какие-то тупые вопросы задавать? А я обоссалась, Лёня, я реально обоссалась. Моча по ляжкам текла, чуть лужа не образовалась. Они пережили всё это, что я пережила? Нет! Ну так какое же у них право лишать меня радости жизни? Скажи мне, какое?

— Нет такого права, — вздохнув, согласился я.

— Правильно, нет! Это моя дорога. Она меня выбрала, мне по ней идти! Думаешь, в ней счастье какое-то есть? Нету! Только горечь и боль за то, что пришлось пойти на воровство. И ещё неизвестно, скрасишь ли деньгами, которых на самом деле там совсем немного, эту горечь? Избавишься ли от боли?

— Да уж, — кивал я. — Да уж…

— Ну что, Леонид, — смотрела на меня Марина. — Ты отдашь мне деньги?

Я испуганно стрельнул в неё глазами.

— Какие деньги? — бормотнул.

— Ну это же ты перепрятал их из тайника вашего бригадира! Где ты их оставил? Ведь не мог же далеко. Прямо там, на поляне, рядом с коттеджем? А где именно?

— Марина, — смотрел я на неё, — я не брал эти деньги. Я понятия не имею, что с ними произошло.

Она тоже смотрела на меня. Долго. Пристально. Потом рассмеялась.

— Ну конечно, конечно! — гладила она меня по плечу. — Я думаю, раз я такая хитрожопая, то все вокруг непременно должны лохами оказаться. Куда им до меня, и всё такое. А мир же сложнее, мир гораздо сложнее. И люди в нём несоизмеримо сложные. Знаешь, ты с каждой секундой растёшь в моих глазах. Я понимаю сейчас, что ты очень глубок и неоднозначен. Так интересно, познавательно чувствовать это! Да, да, правильно, у тебя же своя дорога. Своя. Она выбрала тебя и ты понимаешь, что этот выбор односторонний, что он однозначный, что по дороге надо идти до конца. Ну хорошо, а если я предложу тебе взять меня в жёны.

— Ты серьёзно? — выпучил я глаза.

— Совершенно серьёзно. Ты мне очень нравишься. Я понимаю сейчас, что ты больше всех остальных подходишь мне. Я говорю сейчас абсолютно искренне.

— Марина, я не знаю, где твои деньги. Может быть, их перепрятал Сергеич, может быть — Витёк, хоть и ломал потом комедию. А скорее всего бугра увидел кто-то из местных жителей, какие-нибудь деревенские пацаны. Тебе надо поискать по деревням, поспрашивать людей. Такая куча денег не может просто так раствориться.

— Да я не о деньгах сейчас, глупенький! — прервала она меня. — Я о замужестве. Возьмёшь меня? Вот без денег безо всяких, вообще без ничего — голую, босую — возьмёшь?

— Возьму, — выдохнул я, — но…

— Никаких «но», никаких «но», — приложила она к моим губам ладошку. — Все «но» — они от лукавого, они доносятся с других дорог, не с нашей. Значит, возьмёшь! — лучезарно улыбаясь, смотрела она на меня во все глаза. — Значит, возьмёшь! Господи, я такая счастливая!

Она припала ко мне и впилась в рот губами. Такие сочные, пухленькие были они. Такие ласковые.

Такими они остаются и сейчас…

Мы целовались, потом она стала раздевать меня и разделась сама. Ласкала мой член, водила по нему языком, дышала на него нежно и трепетно. Потом встала на четвереньки, и я любил её сзади. Мою дорогую. Мою единственную.

— Ты главное помни, — вырывалось у неё изо рта вместе со стонами — что дорога, которая нас выбрала — она одна. Это важно. Вот потом ещё произойдёт что-то, и ещё, и разные мысли придут к тебе в голову, и разные чувства, но правильным будет только одно решение. Только один ход. Понимаешь? Не ошибись. Не позволь другим дорогам соблазнить тебя. Я твоя навеки. Верь мне.

Ещё какое-то время мы лежали на земле голые и ласкали друг друга.

— А где Владик? — решился я на вопрос.

— Где-то рыщет по лесу, — пожала она плечами. — Ищет вас, беглецов. Что ему ещё остаётся делать? Не уезжать же отсюда не солоно хлебавши. Правда, у него патроны закончились. Думает так вас взять, на понт.

— А Витёк? Он с ним?

— Витёк тоже убежал. Вместе с вами. Чем он руководствовался — понятия не имею. Деньги он явно не перепрятывал — он слишком прост для этого. Просто струсил, подумал, что прикончат и его.

— Ну, подруга, рассмешила! — донёсся до нас чей-то голос.

Мы дёрнулись, попытались подняться на ноги — из переплетения конечностей выбраться было непросто.

На пригорке, метрах в двадцати, на корточках сидел Витёк. Криво ухмылялся.

— Если бы я струсил, овца тупорылая, — продолжал он говорить, — я бы вернулся сюда снова, а? Да ещё вот с этим?

Он приподнял над головой ружьё, вроде как охотничье.

— Мило вы устроились, — продолжал он посмеиваться, наблюдая за тем, как мы одевались. — Мило. Вот ведь суки какие на белом свете водятся! Меня оттрахала, теперь — Лёнчика. Ни перед чем баба не остановится! Редкий экземпляр. Редчайший. Марин, таких, как ты, надо в музее держать и всем за деньги показывать. Потому что, гадом буду, нет тебе равных.

Мы наскоро оделись. Всё говорило о том, что хозяином ситуации является теперь Витёк.

— В общем так, Лень, — посмотрел он на меня внимательно. — Просёк я всю эту историю. Досконально просёк. Сергеич деньги перепрятал, только он. Больше некому. На-ка, держи на всякий пожарный, — достал он из-за пояса большой охотничий нож. — Какое-никакое, а всё же оружие. И пырнуть можно, и горло перерезать. Если эта сука задумает сбежать — режь её смело.

Я взял у него нож и стоял теперь с ним, как последний придурок, непонимающе вращая его в ладони.

Витёк извлёк из кармана обрубок бельевой верёвки.

— Обо всём позаботился, — улыбнулся он. — И о тебе тоже, госпожа удача. Подставляй ручонки!

Это было сказано Марине. Она вытягивать руки не торопилась. Витёк приблизился к ней и со всей дури залепил девушке пощёчину. Марина вскрикнула и инстинктивно подалась назад.

— Руки вперёд! — крикнул он.

Она протянула ему ладони. Зажав между коленей ружьё, в несколько нескладных движений Витёк обмотал их верёвкой.

Марина, пока он делал это, взглянула на меня. Взгляд её был выразительный, я понял, что она хотела сказать мне. «Не позволь другим дорогам соблазнить тебя», — говорили её глаза.

— Значит, так, — объявил Витёк. — План такой: идём сейчас в сторону поляны, встречаем там Владика и отправляем его на тот свет. Патронов, как я слышал, у него нет, так что замочить его — не проблема. Ну, а потом примемся за Сергеича. Он, видимо, уже смотался с бабками, но это ладно. Это ничего. Всё равно найдём, куда он от нас денется. В городе появится, в квартиру себе заглянет — там и встретим. А может и раньше посчастливится.

— Знаешь, — делился со мной Витёк воспоминаниями и ощущениями, — поначалу, когда произошло всё это — бугра убили, Сергеич завопил — меня страх охватил. Реальный, животный страх. Сам не помню, как с места сорвался. Бежал, бежал, часа два бежал не останавливаясь. До деревни добежать успел, только там передохнул. Отдышался и думаю: ну ты и ссыкло, Виктор Александрович. Редчайшее и бесподобнейшее ссыкло! Неужели злости у тебя нет? Неужели нет чувства собственного достоинства? Так есть же, — сам себе говорю, — есть! Но, видишь ли, говорить — это мало. Его ещё и чувствовать надо, ощущать каждым атомом. Прислушался я к себе — да вот же оно, вот! Чувство собственного достоинства. Огромная, беспредельная злость. И неужели я вот так просто, без борьбы, сдамся на милость обстоятельствам? Нет, решил, рано меня со счетов списывать. Я ещё поборюсь. Завалился в первый попавшийся дом, старик какой-то. Я его за грудки. Ружьё, говорю, есть у тебя? Ну, поотпирался он немного, пришлось пару тумаков ему отвесить. Тут же ружьё притащил, тут же куча патронов нашлась. И нож, и верёвка вместе с ними. Да и накормил заодно меня дед! Хорошим человеком оказался — бабло добудем, надо будет дать ему пару тысяч. Заслужил.

Я Витька не перебивал. Пусть выговорится.

— Лёнь, я может говорил тебе раньше что-то не то, обидные слова какие-то, но ты в голову не бери, ладно. Я тоже дураком бываю часто. На самом деле, я тебя искренне уважаю. Цельную в тебе натуру вижу. Сбалансированную. Даже завидую в чём-то.

— Боюсь, он о тебе другое думает, — высказалась шедшая впереди Марина.

— Помолчи, стерва! — крикнул Витёк. — Твоё мнение никого не интересует.

— Ты, видимо, сволочью меня считаешь, — продолжал он. — Что сдал всех, что рассказал всё этой девке. А я не сволочь, Лёнь, нет. Я просто запутавшийся человек. Но это всё в прошлом. Мне за последние дни на многое глаза открылись. Я теперь не такой простофиля, как раньше.

— Сволочь ты и есть, — снова, повернувшись на ходу, бросила Марина. — Именно как о сволочи Лёня о тебе и думает. Оправдывайся — не оправдывайся, другого звания ты уже не получишь. Да ведь, Лёнь?

— Вот смотри, а! — скривился в улыбке Витёк. — Вот смотри что делает, змея подколодная! Это она стравливает нас так. Вот, мол, сцепятся сейчас, один другого порешит, а в это время Владик подоспеет, да второго прикончит. Ошибаешься, сучка! Я сейчас на такие провокации не поддаюсь!

Я так и не нашёл место для ножа. Всё ещё нёс его в руках. Чувствовал себя с ним совершенно несуразно.

— Слушай-ка, Лёнь! — остановился вдруг Витёк. — А куда мы вообще её ведём? Зачем она нам нужна? Для чего? Как заложница? Да у нас и так преимущество в оружии. Она же с языком своим змеиным ещё много бед наделать сможет. Может прикончить её, да и всё?

Я остановился рядом, и вроде как раздумывал над его словами.

— Нет, серьёзно! — загорелся идеей Витёк. — Пристрелить её к чёртовой матери, и все дела. Мне человечество только благодарность за это выскажет, зуб даю. А, как ты думаешь?

Я пожал плечами.

— Всё, решено, — среагировал на моё движение Витёк. — Эй, красавица! Становись на колени! Кончать тебя будем.

Марина недоумённо и испуганно — да, это был испуг — взирала на нас.

— Можно, конечно, прежде и в неё кончить, — шепнул Витёк. — Но я не хочу, мне она теперь противна, а ты, похоже, уже кончил. Так что не будем этим себя затруднять. Эй, ну ты чё! — прикрикнул он на Марину. — Я сказал, на колени!

Он подскочил к девушке, врезал ей пару раз куда-то в живот, схватил за волосы и заставил опуститься на колени.

— Так, — выбирал он позицию, — а как лучше? В затылок или в лицо? Это ж дробь у меня, куча дырок получится, вот даже не знаю, портить ли ей личико, или нет?

— Ладно, лучше в затылок, — решил он. — Не буду симпатичную мордашку поганить. Да и взгляд у неё тяжёлый, сглазит ещё.

— Причёска короткая, это хорошо, — приставил он дуло ружья к затылку Марины. — Дробинки в волосах не запутаются. Все в черепушку войдут.

Марина бросала на меня отчаянные взгляды. Я чувствовал себя потерянно.

Мысли, мысли одолевали. Как сейчас помню эти мысли, все до одной.

Ведь всё само собой должно происходить, думал. Само по себе. Не я выбрал дорогу, она меня. Значит, от моего выбора ничего не зависит. От поступков тоже. Делать или не делать — всё одно. Результат не изменится. Результат уже известен, там, где-то за пределами, там его уже знают. Быть ей со мной или не быть — не мне решать. Всё решено, решено!

Витёк уже взвёл курок, уже сощурил глаз. Я сжимал в руках нож, я готов был сделать выпад, чтобы одним движением перерезать ему горло, но всё ещё ждал сигнала. Я не был уверен. В ней, в себе, в дороге. Он должен быть, сигнал, говорил я себе, от меня ничего не зависит.

Я потом рассказывал Марине об этих своих мыслях, о том противоречии, что опустилось на меня — и она всё поняла. Она согласилась с тем, что на тот момент у меня на руках не было достаточных доказательств её верности, я был в общем-то свободен от обязательств перед ней, я мог делать, что угодно, я мог ничего не делать — она восприняла всё правильно. Нужен был сигнал, сошлись мы к одному, верный знак, что дорога у нас одна и что именно она выбрала нас.

И сигнал последовал.

В буквальном смысле сигнал — зазвонил телефон Марины. Заиграла мелодия вызова — а мелодией на её телефоне стояла старая и чрезвычайно глупая советская песенка «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны эти девчонки» — Марина недоумённо огляделась, а потом полезла в карман джинсов за мобильником. Связанные руки мешали друг другу.

— Дай сюда, дай! — выхватил Витёк телефон из её рук и жадно уставился в дисплей. — Ага, Владик! — объявил он нам.

А потом, приставив мобильник к уху, томно произнёс:

— Отель разбитых сердец.

Это он из какого-то фильма взял. Сам бы ни в жизнь не додумался. Я, вроде бы, тоже этот фильм смотрел — там именно так по телефону отвечали.

— Кто это? — достаточно громко разнеслось из трубки.

— Смерть твоя, — всё так же паясничая, ответил Витёк. С дикой гримасой он взирал на меня, словно ожидая от меня одобрения.

Несколько секунд Владик молчал.

— Так, понятно, — донеслось наконец из трубки. — Как тебя звать, герой?

— Я же говорю, — жутко обрадовался вопросу Витёк, — Смерть меня звать. Смертушка. По твою душу иду, голубчик.

— Ага, Витя! — определил обладателя голоса Владик. — Так вроде тебя зовут. Тот самый дебил, который всё разболтал Марине. Где она сама?

— Марина твоя с жизнью прощается. Через секунду-другую я её на тот свет отправлю.

— Дай мне с ней поговорить.

— А где волшебное слово «пожалуйста»?

— Дай без «пожалуйста», придурок. Мне спросить её кое о чём надо.

Витёк задумался. Давать или нет?

Всё же передал почему-то.

— Алло, — выдохнула в трубку Марина.

— Что там у тебя?

— Мне связали руки, я в плену.

— Поздравляю. Ты зачем от меня убежала?

— Так надо было.

— Кто там с тобой?

— Молодые, оба. Ты нашёл третьего?

— Нет. Никуда он от нас не денется. Ты знаешь, кто перепрятал деньги?

— Да. Но сейчас это не важно. Многое изменилось, Владик. Пожалуй, наш договор сейчас не действует.

— Что ты плетёшь? Они заставляют тебя это говорить?

— Нет, никто не заставляет. Подожди, послушай меня, я хочу тебе сказать нечто важное. Я думаю, ты можешь оставить всё это и отправиться домой. Я тебя отпускаю.

— Что за чушь! Домой? Без денег?

— Да забудь ты про эти деньги! Тебе жизнь дороже или деньги? Владик, тебя убьют, я чувствую это! Уходи отсюда, уезжай! Так будет лучше для всех.

— Подожди, кажется я вижу вас. Да, вижу тебя. Скоро буду, жди!

Связь прервалась. Витёк, да и я вместе с ним, принялись лихорадочно оглядывать окрестности. Долго ждать не пришлось — Владик вскоре появился в поле зрения. Бежал, держа в руках автомат, и что-то делал с ним на ходу, словно переключая режимы стрельбы.

Эге, а вдруг патроны у него не закончились?

Именно этот вопрос отражался на растерянном лице Витька. Я же подспудно приценивался: кто мне лучше, Владик или Витёк? Оба плохо, но Владик всё же хуже. Витьком, по крайней мере, так мне казалось в тот момент, можно управлять.

— Блефует! — крикнул я Витьку. — Нет у него патронов, нет!

Окрик мой подействовал на него ободряюще. Пожалуй, без него, он не решился бы вступить с Владиком в бой.

Витёк присел на корточки, выставил ружьё, прицелился и выстрелил. Никаких последствий на передвижениях Владика этот выстрел не оказал.

— Далеко слишком! — снова заорал я. — Надо подпустить ближе.

Витёк внял, Витёк слушал меня.

Он затолкал новый патрон и выжидал. Владик продолжал бежать и стрелять не думал. Патронов, по ходу, у него действительно не было.

Метров тридцать оставалось до него, когда Витёк нажал на курок. Выстрел напрасным не был: кровавые точки зажглись на теле бегущего — грудь, лицо, живот. Владик остановился, скорчился от боли, тут же залёг и, матерясь, принялся ощупывать своё тело.

Витёк перезарядил. Поднялся и не спеша тронулся в атаку. Лицо его освещало торжество. Владик успел вскочить и побежать в обратную сторону, но дробь от очередного выстрела достигла его, озарив отверстиями белую футболку со спины. Падать Владик не стал, видимо ранения были несерьёзные, он успел отбежать на приличное расстояние, пока Витёк выстрелил ещё.

Догонять его он, по всей видимости, не собирался.

— На поляне добью! — громогласно сообщил он нам, вернувшись. — Ему больше идти некуда. Машина-то на ходу? — спросил он Марину.

Та кивнула.

— Эх, чёрт! Не сообразил я что-то шины проткнуть или ещё чего сделать. Ладно, уехать он сможет только по просеке. Она недалеко, если что — встретим его там. Вправо нам надо вместиться, там просека. Пошли, пошли, — крикнул он нам. — Живей!

Мы побежали за ним.

Много позже Марина рассказала мне одну поучительную историю.

История состояла в следующем. После смерти родного отца, мать Марины снова вышла замуж. Отчимом её оказался пронырливый и похотливый мужичок, работавший инженером в строительной организации.

Он часто засматривался на четырнадцатилетнюю Марину, непременно хотел искупать её в ванной, собственноручно надеть на неё новую футболку или даже трусики.

Однажды мужичок решил изнасиловать девочку.

— Я нисколько не испугалась, — призналась мне Марина. — Ни капельки. Почему-то во мне жила твёрдая и непоколебимая уверенность, что у него ничего не получится. Не потому, что я ему не позволю, или даже не потому, что он сам не сможет совершить акт в силу своей прогрессирующей импотенции. Просто я чётко понимала, что произойдёт нечто в окружающей действительности, в самой природе. Нечто, что помешает ему.

Отчим уже взбирался на послушную девочку, которая молчаливо и терпеливо ждала своей участи, как вдруг в дверь раздался пронзительный звонок. Вполне возможно, что звонок был не такой уж и пронзительный, по крайней мере, самой Марине он показался самым что ни на есть обыкновенным, а вот для похотливого мужичка он прозвучал как адский колокол. Уже готовый приступить к действию, со спущенными штанами, он замер вдруг, словно поражённый громом. А потом с хрипом повалился на Марину.

Это был сердечный приступ.

Она отшвырнула скрюченное тело в сторону и направилась в прихожую открывать дверь.

— Вам телеграмма, — сказала почтальонша, протягивая бланк. — Распишитесь.

Телеграмма была поздравительной. Её прислала мамина сестра. В ней говорилось: «Дорогие Валя и Толя! Поздравляю вас с годовщиной бракосочетания. Счастья. Любви. Зинаида».

— Дорога! — смеялась она, завершая свой рассказ. — Вот как я теперь это называю. Дорога не позволит свершиться тому, чего быть не должно.

Витёк споткнулся на бегу и упал. Нехорошо упал. Неудобно. Прямо на корягу. Витая, длинная, она торчала из земли в самом нужном месте. Она воткнулась ему в горло и вылезла наружу сзади.

Мы подбежали к нему — он хрипел, дрыгался и упирался руками в землю, пытаясь приподняться и освободиться. Кровь струилась по почерневшему дереву и стекала на траву. Витьку хватало сил, чтобы шевелить губами. Видимо, он пытался что-то произнести. Наверное, просил освободить его с этого кола.

Никогда ни до, ни прежде человеческая смерть не вызывала у меня такого безудержного приступа веселья. Я вдруг сел на землю жопой и заржал, как сивый мерин. Отворачивался в сторону, пытался сдержаться, успокоиться, но снова, скосив глаза на Витька, заходился в приступах хохота.

Реакция Марины была такой же. Она уселась напротив и огласила окрестности залихватски звонким смехом. Глядя на неё, я заржал ещё пуще. А когда вытянул руку и просто указал пальцем на издававшего последние предсмертные стоны Витька, этот жест и вовсе погрузил нас в какое-то сумасшедшее и беспробудное веселье.

Мы пребывали в нём минут пятнадцать. А может и больше. Смех вроде бы затихал, но Марина корчила рожу, изображая человека с проткнутым корягой горлом, и от хохота опять было некуда деваться. Мы уже просто по земле катались и думали про себя, как бы у нас чего внутри не порвалось от такой радости.

Всё было понятно. Кристально ясно: всё здесь за нас. Абсолютно всё. Каждая кочка, каждая коряга, каждый сотовый телефон и каждая секунда наших жизней.

Насмеявшись, мы долго целовались.

— Я люблю тебя, — признался я ей, перерезав путы на её руках.

Я никому и никогда не признавался в любви. Я и не верил, что она вообще возможна.

— А я — тебя, — ответила она.

Уверен, Марина признавалась в любви в первый раз, как и я. И так же, как я, не верила прежде в её существование.

У неё вновь зазвонил телефон. На дисплее опять высветилось «Владик».

— Мда, — грустно вздохнула она. — А вот что теперь с этим делать?

— Да, — сказала она в трубку.

— Здравствуй, солнышко ясное! — донёсся из неё голос. Это был не Владик. Тем не менее, голос был мне удивительно знаком. Я непроизвольно напрягся, вспоминая, кто же говорит с такой интонацией и таким тембром, и прежде чем говоривший назвался сам, понял, кто это.

— Лёнчик случайно не с тобой? — спрашивал голос.

— Кто это? — недоумевала Марина.

— Алексей Сергеич это, — пояснил человек.

— Какой Алексей Сергеич? — всё ещё не понимала она.

— Тот самый, — жёстко ответил Сергеич. — Вспомнишь, если захочешь.

Марина наконец поняла, кто это.

— А почему вы по этому телефону говорите? Где Владик?

— Владик мёртв, — объяснил Сергеич. — Набегался парнишка, хватит. Ты лучше передай-ка аппарат Лёне, голос его хочу услышать.

Я взял у неё мобильный.

— Сергеич, ты?

— Я, Лёнь, я! — он обрадовался, услышав меня. — Чёрт, живой! Ух, от сердца отлегло! Знаешь, как я переживал?! Думал, вот случись что с тобой — и как мне объясняться с твоей матерью? Ты как, цел, невредим?

— Всё нормально, цел.

— Не ранен, нет?

— Нет. Ни одной царапины.

— Ну и слава богу! Витьку не встречал там? Будь осторожнее, он опасен!

— Витёк погиб.

— Да что ты!

— Да, случайно. Сам по себе.

— Здорово, Лёнь, здорово! Его бы и так замочить надо было. За все его дела. Гнилой парень.

— Ты-то как, Сергеич? Что там с Владиком?

— Владик в лучшем мире. Приложился я к нему как следует. Да чего объяснять — придёшь, посмотришь. Ты сейчас прямиком на поляну иди. Я здесь, у коттеджа. Нам нельзя терять друг друга. Я за тебя отвечаю. Никуда не сворачивай, прямиком сюда. И фифу эту с собой забирай, её тоже отпускать не следует.

— Сергеич! — мне было многое ещё неясно. — Ты где пропадал всё это время?

— Позже, Лёнь. Позже всё расскажу. Подходи. У меня телефон пиликает, видимо аккумулятор сел. Потом договорим. Ты, главное, не исчезай.

Марина немного погрустнела, узнав о смерти Владика. По крайней мере, мне так показалось.

— Всё же он нравился тебе, — попенял я ей.

— Нет, я не о Владике. Я о другом. О своём.

А чуть позже добавила:

— Не забывай о моих словах! Тех самых. Верь мне.

Владик лежал у автомобиля, в спине его торчал топор.

Сергеич, завидев меня, выказал бурную радость.

— Живой! — мял он мои бока своими, надо сказать, весьма крепкими ручищами. — Живой, чертяка! Ну ладно, не придётся перед матерью твоей краснеть.

— Тебя искал всю ночь, — говорил он. — Вроде за тобой бежал всё время, а не уследил.

— Пол-леса обшарил — нет тебя, — разжигал он костёр. — Что, думаю, делать?

— Когда рассвело, двинулся на поляну, — кидал он в котелок картофелины. — Решил, пусть будет что будет. Пришёл — нет никого.

— Вижу: инструмент раскидан, вещи. Но на меня этот беспорядок отрезвляюще подействовал, — передавал он нам сваренную в мундире картошку. — Я вдруг понял, что в голове моей порядка намного больше, чем на этой поляне. Что я могу бороться и победить.

— Посидел немного — прибегает Владик, — уминал он плохо сваренный картофель. — К машине кинулся, видимо ехать куда-то собрался. Ну, я его тут топориком и встретил. Подрыгался немного парень и затих. Собаке — собачья смерть.

— Ну что, поели хоть немного? — спрашивал он нас, внимательно заглядывая в глаза. — А то почитай целые сутки не жрамши. У меня самого желудок к спине прилип. Думал, ещё немного — и с голода подохну.

— Поели, Сергеич, поели, — благодарил я его. — Спасибо.

— Ну и слава богу, — кивал он. — Сейчас деньги заберём — и домой двинем. Машина на ходу должна быть. К ночи до дома доберёмся.

Он печально смотрел по сторонам. Наверняка ему жалко было оставлять коттедж недостроенным. Сергеич — опытный строитель. Любил всё до конца доделывать.

— Так, значит, деньги ты перепрятал? — со смехом спросил я его.

Губы Сергеича задрожали отчего-то.

— Да нет, милый ты мой, — смотрел он, не моргая, на меня, — деньги перепрятал ты. Ты, и никто другой. Потому что некому больше.

— Сергеич, — я всё ещё улыбался, — я не брал эти деньги. Понятия не имею, кто их перепрятал.

Сергеич опустил глаза и, скрестив руки на коленях, взирал какое-то время себе под ноги.

— Эх, Лёнька, Лёнька! — сплюнул он на землю. — Я ведь и предположить не мог, что ты таким хватким да вёртким окажешься. Смотри-ка, до последнего отпираешься! Я же знаю, я твёрдо знаю, что деньги у тебя. Давай поделим их по-хорошему и расстанемся, если тебе моя морда опротивела. Пойми, Лёнь, я же тоже жить хочу. Мне пятьдесят пять, работать долго не смогу, а на пенсию нашу не проживёшь — ты ведь сам понимаешь. Лёнь, я ведь тебя с рождения знаю, на руках тебя качал, попку целовал, ты на моих глазах вырос. Я тебе словно отец второй был. Неужели ты не отдашь мне то, что мне причитается? По праву, Лёнь, причитается, по праву. Я сильно пострадал, человека вон убил, в аду теперь гореть придётся. Неужели ты не дашь мне последние годы жизни пожить по-человечески?

— Да Сергеич, ё-моё! — пытался я достучаться до него. — Ну как ты не поймёшь, что не знаю я, где эти деньги! Ты думаешь, я такой куркуль, что не поделился бы с тобой половиной? С тобой, который мне как отец родной? Да ведь нету их у меня, нету!

— Лёнь! — глаза у Сергеича сузились и заслезились. — Давай по-хорошему, а? Не хочу я ничего с тобой делать, дорог ты мне. Но если упорствовать будешь, знай — я на всё способен!

— Сергеич! — умолял я его. — Да одумайся ты! Успокойся! Не сходи с ума, ты же умный мужик. Нет у меня этих денег и никогда не было. Наверняка кто-то из местных засёк бугра и перепрятал их. Пацаны какие-нибудь. Мне на эти деньги насрать, я в них счастья не вижу, а ты, если хочешь, по деревням окрестным походи, поспрашивай. Просто так они не могут исчезнуть. Глядишь, что-то да и вернёшь.

Сергеич поднялся на ноги, рывком вытащил из спины безмятежного Владика топор и направился ко мне.

Марина вскрикнула и даже вроде бы сделала движение броситься наперерез, но не сделала это. Теперь была её очередь ждать знамений и убеждаться в истине теорий.

Сначала он повалил меня на землю и от души прикладывался по бокам и голове тощими ногами в старых, но ещё крепких ботинках. Я пытался вскочить, врезать ему в ответ, но Сергеич был в эти минуты необычайно ловок. Он пресекал все мои попытки к бунту.

Когда я ослаб, он схватил меня за волосы и подтащил к деревянному поддону, на котором хранились раньше кирпичи. Подмяв мою спину коленями, он схватил меня за руку и объявил:

— Знай, Лёнька, это ты меня до греха довёл. Будь ты посговорчивей, ничего этого бы не произошло. Не хочется тебя калечить, да придётся. Сейчас я буду отрубать тебе по пальцу — это очень больно, я сам когда-то потерял палец под пилой, смотри, — он помахал перед моим лицом ладонью, на которой отсутствовал безымянный палец, — и чем дольше ты не признаешься, тем больше пальцев потеряешь. Прости меня, господи, но я не виноват.

Он прижал мою ладонь к деревянной поверхности поддона и замахнулся топором.

Ну где же знак, струилось в голове, знак, за которым спасение и победа?

И знак свершился. Верный знак, спасительный.

Где-то за нашими спинами раздался выстрел, Сергеич тут же обмяк и секунду спустя медленно осел на меня. Я тут же стряхнул его со спины и вскочил на ноги.

Передо мной стоял Павел Аркадьевич, в вытянутой руке он держал пистолет. Был он какой-то тёмный, синеватый, на плече и груди одежду украшали кровавые пятна, а ещё одно пятно значилось на лбу. Он стоял, покачиваясь.

— Павел Аркадьевич! — воскликнул я, и удивлению моему не было предела. — Вы живы?

— Вряд ли это можно назвать жизнью, — глухо ответил он. — Я поднялся, чтобы не позволить восторжествовать несправедливости.

— Но я видел, как вас убили! Как вам выстрелили в голову!

— Я мёртв, Лёня, — отвечал замогильным голосом бригадир. — Я не человек, я — зомби. Я ожил лишь на пять минут и лишь для того, чтобы исправить ошибку, которую допустил при жизни. Я был слишком горд и высокомерен, мне казалось я выйду победителем из любой ситуации. Я не верил, что меня могут прикончить, потому и не признался, что деньги на самом деле лежали в другом тайнике. Я повёл всех по ложному следу. Я полагал, что смогу выиграть время. А сейчас я не мог допустить, чтобы самый честный и беззащитный человек во всей этой истории погиб ни за грош. Я восстал, чтобы спасти тебя, Леонид! Через минуту я успокоюсь навеки, но прежде хочу рассказать тебе, где лежат деньги. На опушке растёт ещё один кривой дуб. Он не так крив, как тот, под которым мы спрятали деньги в первый раз, но ты его узнаешь. Да вот он! — медленно показал Павел Аркадьевич в сторону не такого кривого дуба. — Деньги под ним. Будь счастлив, Лёня, и не поминай лихом своего бригадира.

Едва закончив говорить, Павел Аркадьевич рухнул на землю.

Марина бросилась ко мне, мы обнялись, а потом вместе отправились выкапывать бабки…

Ничё финал, да? И мне нравится. Да и Марина говорит, что по приколу. Я к чему его сюда вставил-то? Литературным творчеством хочу заняться. Тянет что-то к нему. Понимаю, что моё. Делать-то сейчас особенно нечего, деньги в бизнесе вертятся, времени свободного полно, вот и займусь писаниной. Романы сочинять буду, повести. Глядишь — известным стану.

Если печатать не захотят — говорят, такое бывает — можно самим издательство основать. Марина, кстати, уже заикалась на эту тему. Она ведь тоже тонкая натура и искусство любит.

Ну, а на самом деле всё было конечно не так.

Сергеич замахнулся топором и опустил его на мои пальцы. Отлетели сразу два — безымянный и мизинец. Ладно, что хоть на левой руке — не так жалко. Мне бы, дураку, надо их было потом найти, в тряпочку завернуть, да в больницу с ними заявиться. Глядишь, и пришили бы. Но чего-то ума не хватило.

— Хорошо! — заорал я дурью. — Отдам я тебе половину, отдам! У меня деньги. Только не делай этого больше.

— Нет уж, Лёня, — рычал за спиной Сергеич, — правила изменились. Победитель получает всё! А победитель — я. Так что ты отдашь мне все деньги, если хочешь остаться в живых. Если хочешь, чтобы в живых осталась эта баба.

Я вроде призадумался, но Сергеич снова замахивался топором, поэтому ответ был быстр.

— Ладно, ладно! Я согласен. Я на всё согласен!

Сергеич поднялся на ноги. Возвышаясь надо мной, ждал.

Я на карачках дополз до лежака. Того самого, что под навесом. Того самого, где мы спали. Под кучей травы, уже успевшей превратиться в сено, — она служила мне матрасом — и была зарыта перепрятанная мной пачка с деньгами. Место лучше этого я не нашёл.

Когда успел перепрятать, спросите? Со всеми этими эротическими и прочими переживаниями. Да вот успел. Я всё же не такой дурак, каким кажусь на первый взгляд. Бугра хоть и уважал, но доверия к нему, как и ко всем, не было.

Здесь же лежал и пистолет.

Я понял вдруг очень многое о дорогах, которые нас выбирают, понял именно в это мгновение. Это очень образное и ёмкое понятие, оно как сфера, оно имеет цвет, запах и вкус, если ты оказался внутри — вот так, усилием воли, напряжением мысли — то оно открывает тебе тайны. Это словно скрытый смысл жизни, словно недоступная истина. Поняв, что такое дороги, становится легче жить.

Самое главное, что я понял тогда: знак — это я сам. Они могут быть разнообразными и совершенно немыслимыми, эти знаки, но однажды, в самый ответственный момент выбора знаком, сигналом становишься ты сам.

Дорога выбрала тебя и хотя бы раз ты должен поблагодарить её за этот выбор.

— Вот твои деньги! — швырнул я Сергеичу пакет.

Он нагнулся над ним, поднял, разорвал целлофан. Достал пачку и, словно убеждаясь, что бабло реально, что он не спит, понюхал её.

В эту секунду я выстрелил. Потом ещё и ещё. Нажимал на курок снова, но в пистолете были лишь три пули. Все они достигли цели.

— Я безумно счастлива, — говорила мне Марина, когда мы усаживались в машину, — что ты понял всё правильно. Это очень непросто — поверить другому человеку. А ещё сложнее поверить себе самому.

— Просто я постарался не забыть твои слова, — улыбнулся я ей.

Она завела двигатель, мы тронулись с места.

Как раз в эту секунду я услышал звук моторной лодки. Видимо, это вёз нам продукты Валера Дятлов. Вот, небось, удивился мужик, когда увидел на месте стройки трупы!

Ну да ладно, там работы немного оставалось. Наверняка, нанял кого-нибудь доделать. К тому же нам он не успел заплатить, так что наверняка должен быть доволен таким развитием событий.

Вскоре мы купили дом. Точнее сказать, коттедж. Очень похож на тот, что мы строили Дятлову. Где именно? Ага, так я вам и сказал. Держите карман шире.

Деньги, как я уже упоминал, вложили в дело. Ничё, крутятся. Грех жаловаться. Матери переслал кой-чего. Но с тех пор не видел её — нельзя. Мало ли кто там поджидать меня может.

Сейчас у нас двое детей. Думаем, что можно и на третьего решиться.

Короче, всё у меня зашибись. Да и у Марины тоже.

Просто нас хорошая дорога выбрала.

Ад и возможность разума

1

Как я представляю себе ад? Как безвоздушное пространство без координат и притяжения. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Словно червь, сдавленный со всех сторон безжалостным вакуумом, ты ползёшь по заранее отмеренной канавке — немного в одну сторону, немного в другую. Дальше не получается, потому что с обеих сторон тупики. И других направлений не существует, только эта короткая дорожка. Ни звуков, ни красок, ни чувств. Ад.

Когда в пятилетнем возрасте я посещал детскую поликлинику и, удивлённо озираясь на больших и крикливых дядь и тёть, обхватив ладошкой мамин указательный палец, стоял у её ноги в очереди в регистратуру, мир ещё не казался мне непонятным и враждебным. Он был шумен, интересен и ярок, в нём имелось немало привлекательного — вот хотя бы та белокурая девочка у стены, что ходила кругами над грязно-красной плиткой, время от времени она приподнимала голову и с робким интересом посматривала на меня — нет, мир определённо нравился мне в этот солнечный весенний день двадцатидвухлетней давности. Очередь продвигалась неимоверно медленно, мама переминалась с ноги на ногу и почему-то начинала нервничать — наконец, бросив на меня тревожный и требующий понимания взгляд, она бормотнула: «Ты постой здесь немного, я быстро. Никуда не уходи, чтобы наше место не заняли. Я успею, мне надо тут». И оставив меня, она засеменила по коридору, повернула за угол и исчезла из видимости — куда? почему? — эти вопросы вряд ли волновали тогда моё хрупкое детское сознание. Некоторое время всё вокруг оставалось таким же солнечным и беззаботным: девочка кружилась вокруг своей плитки, взгляд её был направлен в мою сторону, люди передвигались неторопливо, и лица их выражали равнодушное добродушие — чёрт, как же хорошо, когда лица окружающих тебя людей выражают добродушие, пусть даже и равнодушное!

Но вдруг всё изменилось: воздух пронзили невидимые, но явные колебания тревоги, движения людей сделались быстрее и лихорадочнее, солнечные пятна на полу закрылись набежавшей на небо тучей, белокурая девочка, схваченная чьей-то неумолимой рукой, в мгновение ока испарилась, а очередь, только что являвшаяся такой бесконечно длинной и расслабленно вялой, стала вдруг одного за другим отшвыривать стоящих впереди людей — они подходили к окошечку регистратуры, произносили какие-то слова и тут же отходили, получая пухлые прямоугольные книжицы. Я и сам не заметил как оказался один на один перед вырезанным в стеклянной панели полукругом окна. Окошко располагалось значительно выше моей головы, я не видел, что происходит за ним, не видел и даже представить не мог то могущественное существо, что восседало на той стороне, лишь тревожные раскаты грудного женского голоса донесли до меня шокирующие и непонятные слова: «Следующий!» «Говори, — услышал я чей-то шёпот сбоку. — Говори, мальчик, к тебе обращаются». «Кто там? — новые раскаты пугающих звуков достигли моих ушей. — Почему молчите?» Я пытался встать на цыпочки, дотянуться, посмотреть в глаза тому, кто требовал от меня каких-то действий и слов, но роста не хватало. Беспокойство нарастало с ужасающей силой, я испуганно оглядывался по сторонам в поисках мамы — мама не возвращалась. «Ребёнок, — слышался сочувствующий хрип. — Дотянуться не может». «Эх, парень! — раздался другой голос. — Давай-ка я тебя подсажу». И чьи-то сильные руки, схватив за бока, потащили меня наверх — вот полукруг окошка прямо над головой, вот он перед глазами… Тётенька в очках и в белом халате сурово и пронзительно смотрела на меня. «Ну, — разжались её губы, — говори». «Говори, парень!» — подбодрил меня голос, обладатель которого держал меня на руках. «Говори, мальчик! — вторил им сбоку сочувствующий хрип. — Побыстрее, все ждут». А я испуганно хлопал ресницами, пугливо опускал голову и отчаянно стремился выскользнуть из цепких объятий, что так безапелляционно сжимали меня. «Тебе карточку? — громыхало существо в белом халате за перегородкой. — Фамилия как твоя?» Отчаяние с каждой секундой захватывало меня в огромный и цепкий капкан, я готов был отдать всё на свете за то, чтобы меня отпустили, оставили в покое, забыли. Отдать всё за то, чтобы меня забрала к себе мама. Две большие слезинки выкатились из моих потерянных глаз и, помедлив мгновение, пустились в гонку по худым детским щекам. «Мать-то где? — вопрошал сердобольный хрип. — С мамой ты, мальчик?». «У-у, и слёзы…» — раздался разочарованный голос обладателя сдавивших мои бока железных щупалец. «Пусть мать дождётся, — вынесла свой вердикт страшная женщина за перегородкой. — Говорите, что вам?» — обратилась она к стоявшей в очереди следом за мной женщиной. «Погуляй пока», — наконец опустил меня на землю цепкий дядька со стальной хваткой. И я, освобождённый от необходимости отвечать на вопросы, от этой невыносимой и непонятной ответственности, почти счастливый, отбежал в сторону и стал тревожно оглядываться по сторонам. Мамы не было, не было мамы рядом, и счастья не получилось, и лишь новая порция горючих слёз побежала по щекам — я стоял, забившись в угол и растирал глаза кулачками, и чувство горечи разрасталось в моём маленьком слабом тельце. А мама вскоре пришла — наверное она отсутствовала не больше пяти минут, пришла и была удивлена, что её сын вдруг оказался вне очереди, что он не сумел назвать свою фамилию и год рождения, что он вообще такой жалкий и бестолковый и что теперь дяденьки и тётеньки, лишь несколько минут назад бывшие добродушными и приятными, не хотят подпускать её к окну регистратуры, так как наша очередь прошла, да и вообще не видели они, стояла ли она здесь — а ребёнок… ребёнка этого мы не знаем. И пришлось занимать очередь снова, и рассерженная мама, крепко сжав мою ладонь, вела меня потом к оказавшейся ужасно злой тётеньке-доктору, а после доктора, так же больно сжимая руку, тащила за собой домой. И вот тогда я понял, что окружающий мир, который казался мне придуманным мной самим, казался ручным и управляемым, что этот мир не хочет меня, не принимает меня, он желает высмеять, унизить и уничтожить меня, что этот мир против моего существования.

С этого момента я понял, что не вписываюсь в правильные расклады окружающей действительности.

2

— Кто там?

— Репетитор.

— Сейчас, сейчас.

Засовы железной двери заскрипели, и скрип был долог и протяжен — казалось, засовов этих было множество — прочных, стальных, неприступных. По какой-то неведомой причине я узнал верный пароль и мне позволили пройти сквозь ворота таинственного замка. Замка, в котором меня почему-то ждали.

— Вовремя вы, — старушка, открывшая дверь, отступила назад и позволила мне пройти в квартиру.

— Стараюсь.

— Настя приболела немного, в школу сегодня не ходила.

— Да что вы!

Готовый расстегнуть куртку, я остановился с застывшей в воздухе рукой. Обычно подобные слова мне говорили, когда хотели отменить урок.

— Думали звонить вам, — продолжила бабушка, — но ей к обеду лучше стало. «Ладно, баб, пусть будет английский. Я люблю английский». Ну ладно, говорю, позанимайся.

Я снял куртку и повесил её на вешалку. Ну слава богу. Хоть немного денег ещё накапает.

В детской комнате, где мы занимались, Настя сидела за столом с раскрытым учебником и приготовленными к работе тетрадью и ручкой.

— Здравствуй, Настя, — поздоровался я с ней.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич, — слабым голосом ответила она.

— Как дела? Заболела что ли?

— Да, немного, — кивнула она. — Простудилась где-то.

— Ну ничего. Бывает.

— Я урок не успела сделать, — смотрела она на меня выжидающе, словно я мог отругать её за это.

Что ты, присаживался я рядом с ней, я не учитель, я не ругаю, я только хвалю. Мне платят за это деньги.

— Ну, сейчас сделаем.

Настя училась в четвёртом классе. В той самой школе, где я когда-то в течение года безрадостно и бездушно работал. Было это пять лет назад, и Насти тогда ещё в школе не было — что чрезвычайно радовало меня. Не знаю почему, но я страшно не любил встречать своих бывших учеников. Слава богу, большинство из них стёрлось из моей памяти, но из их памяти я, по всей видимости, не стирался до сих пор. В школе я старался вести себя с ними корректно, ни на кого не повышал голос, как умел, шутил, и понимал, что им в общем-то не за что быть на меня обиженным. Однако, услышав на улице чей-то звонкий детский голос, который кричал мне «Здравствуйте, Иван Алексеевич! А почему вы из школы ушли?», я старался, кивнув в ответ, быстро-быстро удалиться с места неожиданной и нежеланной встречи. Меня пугала возможность каких-либо воспоминаний, ненужных и отягощающих разговоров. Работая разнорабочим на стройке — туда я устроился, покинув школу — я молил небеса, чтобы мимо объекта не прошли мои бывшие коллеги, ученики или их родители. Жестокие небеса конечно же не исполнили моих молитв — складывалось впечатление, что люди, знакомые со мной по школе, специально и осознанно задались целью выследить меня, и подобные встречи происходили регулярно. Способствовал тому и наш небольшой по площади и количеству жителей город. Некоторые здоровались, удивлённо наблюдая за тем, как я таскал вёдра с раствором, некоторые отворачивали головы, а однажды какой-то старшеклассник, который в школе даже и не подумал бы обратиться ко мне на «ты», увидев меня в грязной и ободранной спецовке, подошёл ко мне стрельнуть сигарет. «Я не курю, — ответил я ему». «Понятно, — отошёл он. — Ну трудись тогда, работяга».

Понижение социального статуса, вот как это называется. Мир, который за двадцать семь лет жизни я ни на грамм не научился понимать, мстил мне за непонимание.

— Нет, нет, не так читается, — поправил я Настю. — Повтори за мной.

Она повторила труднопроизносимое слово.

— Хорошо, — кивнул я, — с текстом всё. Теперь сделаем упражнение…

Когда урок закончился, я дал Насте домашнее задание и вышел в коридор. Бабка гремела на кухне посудой.

— Мы за сколько уроков вам должны? — увидев меня в коридоре, вытерла она полотенцем руки.

— За шесть.

— Сейчас вам заплатить или до десяти довести?

Мне было лучше сейчас — я крайне нуждался в деньгах. Но я ответил:

— Как вам удобно.

— Сейчас ведь плохо у нас с деньгами, — качала головой старая женщина. — И то надо, и это, и пятое, и десятое.

— Я не тороплю, — продолжал демонстрировать я благородство.

— Давайте я за четыре вам отдам, а потом уж и остальные. Устроит вас?

— Устроит.

Она сходила в зал за тёмной и поношенной холщовой сумкой, набитой целлофановыми пакетами, долго рылась в ней в поисках кошелька, а затем так же долго искала в кошельке деньги — за это время я успел одеться.

— Вот, пожалуйста. Ничего, что мятые?

— Ничего, ничего. Не беспокойтесь.

— Ой, и рваная одна. И заменить нечем.

— Не страшно, примут.

Я вышел наконец наружу.

Когда я перехожу улицу, из-за угла ближайшего дома тотчас же выскакивает автомобиль и мне приходится бежать через дорогу, чтобы не попасть под его колёса. Можно стоять полчаса у бордюра в ожидании машины, но её не будет; стоит же мне ступить на проезжую часть, невидимый режиссёр тотчас же выпускает её из приготовленного и тщательно скрытого ангара. Я никогда не подхожу к светофору на зелёный — если он и горит, то едва я делаю несколько шагов, сразу зажигается красный, и автомобили моментально срываются с места, я не существую для них. В один прекрасный момент я не успею добежать до противоположной стороны дороги, и они меня раздавят. Я не понимаю дорожное движение, я не понимаю его принципы, я не понимаю, зачем оно вообще нужно.

— Кто там?

— Репетитор.

Бухгалтер Вера двадцати пяти лет, в тёмно-зелёном халате и с мокрой головой, стояла в коридоре и кивком головы приглашала меня войти.

— Привет, не стой в дверях.

— Банный день? — попытался я пошутить, переступая порог.

Да, иногда я был способен на шутки, а порой даже и на смешные.

— Типа того, — усмехнулась она.

Она с прищуром смотрела на меня, пока я раздевался.

— Всегда вовремя, ни разу не опоздал. Какой ты, блин, правильный!

Она была не первой, кого это удивляло. Я даже подозревал, что за этим удивлением скрывалось и некоторое раздражение — необязательным, легковесным людям тяжело смириться с мыслью, что есть и другие, обязательные и дисциплинированные, они воспринимают это как какой-то вызов. Я стал бы ей гораздо ближе, если бы каждый раз минут на десять опаздывал.

— Даже не знаю, — ответил я. — Вообще-то я считал, что если договорились, то нужно приходить точно в срок.

— Ай да молодец!

Вера работала в какой-то частной фирме, а попутно училась на заочном отделении одного из местных институтов, который ютился в помещении бывшего детского сада, ожидая неминуемого решения о своём закрытии. Пару месяцев назад она изъявила желание изучать английский язык. Английский был ей совершенно не нужен — все контрольные для неё делали такие левые люди как я, а на экзаменах она проставлялась преподавателю бутылкой коньяка среднего качества и цены, как делали все студенты её института. Почему она решила заниматься английским я не понимал. Училась она отвратительно, ни разу не сделала ни одного домашнего задания, не знала, несмотря на все мои усилия, ни одного грамматического времени, не могла связать и двух элементарных слов на языке Шекспира, а на занятиях вместо английского предпочитала болтать о какой-то ерунде.

Сосредоточенно Вера могла заниматься делом не больше пятнадцати минут. С шестнадцатой она начала отвлекаться.

— Смотри, — распахнула она халат, под которым оказалась тоненькая маечка и узкие розовые трусики, повернулась ко мне боком и, приспустив трусы, показала мне синяк на бедре. — Видишь какой!

— Вижу, — кивнул я. — Итак, перейдём к следующему заданию…

— Ты знаешь, как я его посадила?

— Нет.

— Приколись, моюсь в душе — и вдруг нога у меня уходит в сторону. Чувствую — падаю! И схватиться не за что. Как-то увернулась, на бок завалилась — херась о чугун! Ладно хоть не спиной.

— Да уж… Повезло.

— И не говори! Башкой ударишься — и убиться можно. Чё там у тебя?..

Несколько минут мы читали текст.

— Вань, подожди-ка! — прервала она вдруг своё чтение. — Я тебе покажу кое-что.

Убежав в соседнюю комнату, Вера пару минут отсутствовала.

— Опля! — вернулась она в чёрных, явно недавно купленных джинсах. — Как тебе?

Я сделал вид, что не понимаю, о чём идёт речь. Я действительно не хочу понимать её в такие мгновения — что это, спрашиваю я себя, что это за глупость такая, что за ненормальные инстинкты, что за отсутствие разума в конце концов: к ней пришёл репетитор, она платит ему деньги, платит за то, чтобы он учил её английскому языку и логично предположить, что раз деньги заплачены, то необходимо за эти деньги что-то получать. Но бестолковость и легковесность заслоняют в ней все проявления здравого смысла — вместо того, чтобы заниматься английским языком, она вертит передо мной задницей в джинсах, которые сам я никогда не носил и вообще не понимаю, почему нельзя ходить в обычных неброских брюках, а девушкам — просто в юбке.

— Сегодня утром купила. Нормально сидят?

На джинсовую ткань под карманами были нанесены витиеватые узоры. Они придавали брюкам совершенно клоунский вид.

— Нормально, — кивнул я.

— А жопа не толстая?

Жопа у Веры была безразмерно толстой и джинсы её не спасали. Хоть и подтягивали немного ягодицы.

— Нет, что ты. Всё просто здорово.

— Ты представляешь, такая история с этой покупкой у меня вышла! Пошла на рынок с подругой она меня к своей знакомой повела та на процентах стоит штанами торгует хотя уже третий год как хочет своё дело начинать да что-то всё никак не начнёт то ли денег не хватает то ли ещё чего а по-моему сама по себе полнейшая дура с ней поговоришь и закачаешься блин думаешь то ли она из деревни приехала то ли вообще в дурдоме детство провела ни одно слово правильно сказать не может да и сама тупая вся какая-то так вот даёт она мне штаны одеваю их смотрю вроде ничего а подруга говорит а ты присядь, вдруг лопнут ненароком и представляешь блин бывает же западло такое сажусь а штаны ка-а-ак треснут по швам да ещё с таким грохотом соседка Катькина торговку эту Катькой зовут кричит ей кто там пердит у тебя а я ей да иди ты в жопу дура штаны лопнули Катька вбегает за полог что за дела что вы с джинсами сделали а мы с подругой какие на хер дела подсунула нам брак первостатейный сучка давай другие ищи а то всем расскажем какой у тебя овцы товар некачественный та повыпендривалась минут пять поорала а потом очко-то на минус сыграло у неё мы же в натуре весь бизнес можем испортить у меня полгорода знакомых а у Ленки подруги другие полгорода так что посговорчивей стала ладно ладно девочки говорит дам другие вам а мы не будь дурами со скидкой давай говорим а та так и быть десять процентов скидку даю вам вот прикинь с десяти процентной скидкой урвала их надо же повезло как. Ну тебе они действительно нравятся?

Я не понимаю, почему я постоянно сталкиваюсь с людьми плечами. Вроде бы соблюдаю все правила движения, ходить стараюсь как автомобили — по правой стороне, за двадцать метров до человека выстраиваю траекторию его обхода, чтобы не дай бог не пересечься с ним каким-то образом — и всё равно не проходит дня, чтобы я с кем-то не столкнулся. Я не понимаю, почему люди, видя, что я выбрал краешек дороги и всем своим видом показываю, что пройду именно по нему, вдруг, чаще всего в последний момент, совершают какое-то неразумное, лихорадочное движение в мою сторону, словно ожидая от меня, что я должен перелететь их по воздуху. На что они, ей-богу, рассчитывают?

— Кто там?

— Репетитор.

— Это Иван?

— Да, это Иван.

— Вы один?

— Да, я один.

— А как будто с вами был кто-то?

— Нет, со мной никого нет.

Робкий и неторопливый поворот дверного замка. В щель выглянула женщина. Испуганно осмотрелась по сторонам.

— Ой, что это я. Показалось, что с вами кто-то есть.

Она распахнула дверь шире.

— Проходите.

В этой семье я занимался с первоклассником Филиппом. О том, что я взялся заниматься с первоклассником, я жалел ещё больше, чем о том, что на голову мне свалилась бухгалтер Вера. Лишь необходимость добывать гроши на пропитание заставляла браться за всё, что появлялось в поле зрения. Филипп был редчайшей бестолочью и ни о каком подобии изучения английского здесь и речи быть не могло. Он ещё и по-русски не умел разговаривать. Час занятий он просто физически был не в состоянии высидеть. Полчаса он просто тупо и молчаливо смотрел на меня, человека, который отчаянно силился объяснять ему правила чтения английских слов, затем, откинувшись на спинку сиденья, тихо засыпал. Это был самый лучший вариант. Когда урок заканчивался, я будил его, ничего не понимающий Филипп просыпался, а я собирался и уходил. Хуже получалось тогда, когда вместо того, чтобы заснуть, он начинал вдруг без объяснений реветь. Его мнительная тётка — а женщина, которая открывала мне дверь, как я недавно выяснил, приходилась ему не матерю, а тёткой — забегала в комнату и начинала испуганно и лихорадочно расспрашивать его, что я ему сделал. «Он тебя бил?» — заглядывала она Филиппу в глаза. «Скажи, никого не бойся, скажи как есть, он тебя бил?» Филипп ревел и растирал кулаками глаза. «А может он трогал тебя?» — делала ужасающее предположение тётка. «Трогал, да? Скажи, трогал? Вот здесь трогал, или вот здесь?» После получасового выяснения обстоятельств она горько и слёзно просила у меня прощения за необоснованные подозрения, жаловалась на тяжёлую жизнь и умоляла не бросать их и приходить на следующий урок, потому что она всеми силами хочет сделать из этого мальчика «нормального человека». И я приходил в следующий раз, что мне ещё оставалось, мне нужны были деньги.

Я стал снимать в коридоре куртку. Женщина смотрела на меня с нескрываемым изумлением.

— А Филиппа нет, — сказала она мне таким тоном, словно это была абсолютно очевидная истина, и я был единственным существом на Земле, кто не знал об этом.

— Нет? — переспросил я. — То есть, он где-то в школе ещё? Или на каком-то кружке?

— Я не знаю, — повела обиженно плечами женщина. — Он не докладывал. Из школы пришёл, посидел дома час, потом куда-то убежал. Ничего не говорил.

— Ну, может он просто забыл, что сегодня урок?

— Вот уж не знаю! — фыркнула женщина. — Забыл он или не забыл — разве мне это известно? Убежал, и всё — никому ничего не сказал.

Я чувствовал себя последним идиотом и от ощущения этого начинал нервничать.

— То есть, урока не будет? — спросил я.

— Как не будет? — широко раскрытыми глазами посмотрела она на меня. — Вы не хотите урок проводить?

— Я хочу урок проводить, но если нет Филиппа, то это значит, что урока не будет.

Женщина обеспокоено поднесла руку к лицу. Приложилась ладошкой ко рту.

— Иван! — шепнула она трагично. — Филиппу необходимо развитие. У него трудное детство, он сам трудный ребёнок, через занятие английским, музыкой, через занятия спортом я хочу приобщить его к другим реалиям жизни. Вы понимаете, я хочу показать ему, что в жизни существует и что-то другое, чем пустая и бессмысленная обыденность. Я вас очень прошу, Иван, не бросайте его! Ради бога, не бросайте! Мальчик воспримет ваш поступок как предательство, как измену, вы даже не представляете, к каким переменам в его психике это может привести.

— Ну хорошо, — сказал я. — Давайте подождём его.

Сорок минут я стоял в коридоре и ждал возвращения мальчика.

Женщина топталась рядом и с опасением на меня поглядывала.

— А вы действительно один пришли? — спрашивала она.

— Я действительно пришёл один, — отвечал я. — Мне не с кем ходить на занятия.

— Всё же мне показалось, что я явственно видела чью-то тень на лестничной площадке.

— Я был один.

— Бедный мальчик, а вдруг его поджидают в подъезде?

— Не думаю.

— Вы знаете, что сейчас масса таких случаев? Детей ловят в подъездах и насилуют. Часто убивают.

— Я не слышал про это.

— Да, господи, все только и говорят об этом! Скажите мне, — приблизилась она ко мне. — Вы хорошо относитесь к Филиппу?

— Я замечательно к нему отношусь.

— В ваших словах я слышу какую-то игривость. А мне бы хотелось, чтобы вы ответили искренно, как на духу, как на исповеди.

— Я отношусь к нему замечательно.

— Хорошо, — буравила меня взглядом женщина. — Я верю вам. Я хочу вам верить. Так сложно в наше время верить людям, но я постараюсь вам поверить. Что ещё остаётся мне, кроме как верить?

Филипп так и не вернулся, в конце концов я ушёл.

На город опустилась ночь, я шагал по весенним хрупким корочкам льда до здания своей малосемейки и мечтал о пол-литровом пакете молока, что лежал на балконе — по причине отсутствия холодильника — и батоне хлеба, который я оставил прямо на столе. В этот момент мне ничего не хотелось так сильно, как молока и хлеба.

3

Аня села на кровать и прислонилась головой к стене. Я резал на табуретке хлеб — кухонный стол уже не держался на ножках, пришлось вынести его на балкон. Последнее время я использовал в качестве стола одну из двух своих табуреток. Что-то подсказывало мне, что их век тоже не долог, обе они дышали на ладан. Кончина стола сместила мою среду обитания почти полностью в зал, на кухню я заходил только для того, чтобы поставить чайник — диспозиция эта мне в принципе нравилась, все дела я делал под работающий телевизор: ел, читал, даже спал под телевизор. Порой я не выключал его, даже уходя на улицу. Работающий телевизор отпугивал потенциальных воров.

Что с меня брать, усмехался я иногда своим мыслям, но тут же осаживал себя — а телевизор? Он у меня старый, раздолбанный, тридцать семь сантиметров его диагональ, но называется он NEC — а где-то я слышал, что это название серьёзной, но малоизвестной у нас японской фирмы. А как же DVD-плеер, снова говорил себе я, чёрт возьми, новенький DVD-плеер культовой китайской фирмы BBK, за который я отдал ни много ни мало две с половиной тысячи рублей? Он куплен не в комиссионном магазине, как телевизор, он куплен в фирменном магазине аудио-видео и бытовой техники, я копил на него два года, два года я откладывал на его покупку грязные и сальные купюры, недоедал и недосыпал, лишь бы он появился у меня, этот чудесный агрегат. На него ещё не истекла гарантия! Поэтому пусть работает телевизор, пусть воры обходят мою комнатёнку стороной, а я буду смотреть на моём плеере замечательные зарубежные фильмы.

— Да ведь? — подмигнул я Ане.

Она взглянула на меня своими открытыми голубыми глазами, в ответ на мой кивок заулыбалась и принялась елозить на месте.

Аня — олигофрен и мой единственный друг. Она жила с матерью в дальней по коридору квартире — через две от меня. Сегодня у матери ночная смена, она как обычно попросила меня посидеть с Аней, как обычно я согласился. Мне нравилась Аня, я чувствовал себя с ней естественно — пожалуй только с ней я и мог чувствовать себя так. Не то чтобы Аня сама не могла провести ночь в одиночестве, она провела их множество, но иногда, когда она оказывалась совершенно одна, с ней происходили небольшие срывы. Её мать, Алевтина Дмитриевна, рассказывала мне, что на Аню в такие часы нападал жуткий страх, и она начинала прыгать на стены. Не знаю, правда ли это, я никогда не видел Аню в таком состоянии, со мной она всегда бывала спокойной и улыбчивой. Может быть Алевтина Дмитриевна и приврала кое-что, она была очень неуравновешенной женщиной и любила поорать на соседей в коридорах малосемейки. А может быть на девушку так успокаивающе действовал я сам — чёрт, мне это льстило немного, а Алевтина Дмитриевна мне так и говорила: «Ваня, Анька всегда радуется, когда тебя видит! Нравишься ты ей».

Внешне Аня совсем не похожа на ненормальную. У неё ясный, вдумчивый и смышлёный взгляд. Ну, может быть с лёгкой раскосинкой. У неё голубые глаза и каштановые волосы. Её рост — примерно метр семьдесят. У неё правильное телосложение. При ходьбе она почти не трясётся и ступает очень плавно — её движения просты и естественны. Ей двадцать три года. Обидно, что она не говорит, а только издаёт нечленораздельные звуки, но чем больше я общаюсь с ней, тем больше понимаю, что никакие это не звуки, а своеобразный язык, которым владеет только она. Иногда, по крайней мере мне так казалось, я понимал то, что она хотела мне сказать.

Я наложил в тарелку макарон и протянул их с куском хлеба Ане. Та взяла тарелку в руки и нехотя стала ковыряться в ней вилкой.

— Сытая что ли? — усмехнулся я. — Ну смотри, если не хочешь, я съем.

Аня что-то пробормотала.

— Хочешь? Ну ешь тогда, нечего их разглядывать.

Я наложил макароны себе и, усевшись на кровать рядом с Аней, принялся сосредоточенно их поглощать. Я был настоящей машиной по уничтожению еды и мог съесть всё, что угодно и в любом количестве. Наверное, количества этого не хватало, потому что моя прожорливость никак не сказывалась на физических кондициях — я оставался щуплым и костлявым.

— Ну, чего посмотрим? — спросил я. — Какие твои предложения?

Аня только мотнула головой — выбирай, мол, сам.

— Раз сам, — потянулся я к плинтусу, возле которого стояла вся моя коллекция дисков, которая насчитывала целых семь штук, — то тогда я выбираю «Апокалипсис сегодня».

Аня одобрительно закивала головой. Я зарядил диск в плеер. Фильм этот я смотрел не меньше пятнадцати раз, но каждый раз меня тянуло посмотреть его снова. Я купил его одним из первых и при покупке неожиданно для себя испытал настоящий восторг — диск оказался режиссёрской версией фильма, которая — кто бы мог подумать! — аж на сорок минут длиннее оригинальной.

— До сих пор поражаюсь тому, — поделился я с Анькой ощущениями, — что вообще в природе существует какая-то режиссёрская версия, в которой целая куча сцен, которых раньше не видел и о существовании которых даже предположить не мог!

— Представляешь, — говорил я ей, — тот фильм, который всем известен, длится где-то два с половиной часа. А этот — три часа четырнадцать минут!

— В том, оригинальном, — объяснял я, — мне всегда чего-то не хватало. Несмотря на большую продолжительность, он был каким-то обрубленным, недосказанным. Только посмотрев этот вариант, я понял, каким должен был быть этот фильм по задумке Копполы.

Фильм начался. Моррисон уже запел свой «Конец», капитан Уиллард уже глушил виски в раскалённом от жары сайгонском отеле. Аня держала в руках тарелку с недоеденными макаронами и смотрела на меня.

— Молока хочешь? — понял я.

Она мотнула головой, вроде бы отрицательно.

— Чай?

Аня произвела движение, похожее на согласие.

— Сейчас, сделаю тебе чай.

Я отправился на кухню.

— Фильм не останавливай, я знаю, что там будет.

Макароны она так и не доела. Пришлось — впрочем, с радостью — сделать это за неё. А вот чая она выдула два стакана подряд, и я не был уверен, что ей не захочется третий.

— Смотри! — обратил я её внимание на экран. — Вот этой сцены не было! Здесь серфингисты катаются под бомбёжкой по волнам, и полковник Килгор уговаривает Лэнса, который звезда серфинга, присоединиться к ним. А капитан Уиллард уводит Лэнса на катер, и они отчаливают. А ещё — вот смотри, смотри — капитан крадёт у полковника доску и тащит её на свой катер. Видишь!

Аня заинтересованно и даже с некоторым удивлением смотрела на экран. Ну, ещё бы, такая неожиданная вставка!

Я выпил своё молоко, а потом, насмотревшись на Аньку, взялся и за чай. Она в свою очередь решилась и на третий стакан.

— А ведь у меня ещё вино есть! — объявил я.

Аня, словно говоря «ну и чего же ты молчал?» хлопала, глядя на меня, ресницами.

— Ну и ладно! — махнул я рукой. — Туалет-то рядом! Не жалко воду!

Я рассмеялся своей шутке, и Аня тотчас же засмеялась вместе со мной. Я видел, что это никакое не подражание, что взгляд её осмысленный и что она прекрасно меня поняла.

Рассерженный полковник Килгор летал над ночными джунглями в поисках катера и кричал в мегафон: «Лэнс, верни мне доску! Ты же знаешь, как здесь трудно найти хорошую доску. Тебе ничего не будет!» Солдаты с катера смеялись вместе с нами.

Я притащил с балкона бутылку вина. Это был дешёвый портвейн, напитки подороже я себе позволить не мог, но не без оснований полагал, что винцо это улетит у нас за милую душу.

Портвейн был разлит по стаканам, мы чокнулись и пригубили бокалы. Девушки из «Плейбоя» под песню «Suzie Q» танцевали стриптиз. Мисс Май, Мисс Август и Девушка Года.

— Ты бы смогла так же? — спросил я у Ани.

Она заулыбалась и заверещала.

— Смогла?! Ни фига себе! Вот так бы прямо вышла и стала бы раздеваться перед людьми?

Запросто, уверяла меня Аня.

— Да ну, зачем тебе это надо?! — сокрушённо качал я головой. — Это только со стороны так весело смотрится. Может, я конечно и закомплексованный человек, но такой образ жизни, как у всяких там стриптизёрш, он толкает в распущенность. С одним, с другим — неужели ты бы хотела этого?

Аня была задумчива и ничего мне не отвечала.

— Вот, видишь, и ты со мной согласна. Красивая жизнь, слов нет, но красивой она кажется только когда смотришь на неё в телевизор. На самом деле там всё гадко и паскудно. Ещё паскуднее, чем в нашей жизни. Ни за что не хотел бы, чтобы моя девушка была стриптизёршей или моделью.

— Что ты говоришь, не было у меня девушки? Ну почему же, была. Даже две. Я с Таней Кориной гулял в институте. Ну да, мало, но с другой стороны, четыре месяца — это не так уж и мало. У других ещё меньше получается. Не понимал я её просто — вот и вся причина.

— И со Светой Беловой встречался… Чего смеёшься? Три недели — думаешь, не срок? Зато у нас с ней секс был. Да, а ты уж небось подумала, что я девственник? Ага, держи карман шире. В двадцать семь лет — и девственник! Нет уж, избежал я этой участи. Хотя таких людей полно, кто ни разу не был с женщиной. Исаак Ньютон, Джонатан Свифт, ещё кто-то. Да и женщин, которые не имели дел с мужчиной, тоже хватало. Эмили Дикинсон хотя бы!.. Непонятной была эта Света — так и не врубился, чего она хотела.

— Э-э-э, а женщин полно у меня было! Я раз в три месяца заказываю девушку. Двинутые они конечно, все эти проститутки, на всю башку двинутые, но что поделаешь — других нет. Коплю, денег жалко, но всё равно заказываю. Потому что надо быть мужчиной, надо. Четыре раза в год — это очень даже неплохо. И не спорь, и руками не размахивай — у многих и столько не бывает. Вот у тебя сколько парней было, ну-ка назови цифру?

— Аня!.. Аня, ты чего? Ну прости меня, я не хотел. Всё, не буду я больше про парней. Сказал не буду, значит не буду. Ну не обижайся, с языка сорвалось. Смотри, смотри! Вот это самая неожиданная сцена! Катер приезжает в какой-то занюханный госпиталь на реке, а там вертолёт с плейбоевскими штучками. Капитан Уиллард меняет две бочки с мазутом на час с ними. Прикинь, эти солдаты сейчас будут трахать моделей! Вот смотри, смотри, уже начинается!

— Ну всё, Ань, всё! Ни про траханье, ни про какой секс вообще ни слова больше не скажу. Знал бы, что ты такая обидчивая на эту тему — вообще бы рот на замке держал. Всё. Забыли и проехали. Только не дуйся ты ради бога, как мне грустно делается, когда ты дуться начинаешь!

Я разлил в стаканы по новой. Вино шло замечательно. С лёгкой усмешкой на губах Аня слушала меня и кроткими движениями головы выражала своё отношение к сказанному. Нет, она была не из тех, кто всегда и со всем соглашается.

— А вот здесь тоже интересный поворот, — смотрел я на экран. — Встреча с французскими колонистами. Сцена минут на двадцать! Катер плывёт по мёртвой реке, вокруг только выжженная земля, и вдруг — райский оазис. Женщины в изящных платьях, мужчины в строгих костюмах, еда на серебряных тарелках. И женщина, которая не прочь лечь с главным героем в постель. Удивляют меня такие повороты с женщинами, ну да ладно, раз так задумали авторы, так тому и быть. В каждом фильме с главным героем готова лечь женщина — причём не имеет значение, где происходят события: в городе, в деревне, на необитаемом острове или в пустыне — женщина находится всегда. Что сказать, хорошо быть главным героем и плохо второстепенным.

— А Клина именно здесь хоронят! Мистера Клина, семнадцатилетнего чёрного пацана. В официальной версии его убивают под обстрелом — и всё, он как бы исчезает. А здесь всё рассказывается подробно — вот хоронят, вот кладут сверху флаг.

Я положил голову Ане на колени, она гладила меня по волосам. В другой руке держала стакан с вином. Вино она пить не умела — опрокидывала стакан и выпивала вино как воду. Вот и теперь, с пустым стаканом в руке она ждала, когда я допью своё вино и разолью снова. Сразу я ей не подливал — она могла выпить огромное количество. Что могло с ней в таком случае произойти я не знал, но чувствовал, что добром это не закончится.

Причём я был уверен, что много пить ей нельзя совсем не по болезни, а оттого, что Анина натура была слишком хрупкой и чувственной. Она потому и понравилась мне, что сразу же подкупила своей открытостью, которую мало кто в ней замечал. Впрочем, замечать кроме матери было некому. Но даже она, её мать, как мне казалось, совсем не пыталась разглядеть в Ане что-то большее, чем просто нездоровую девушку.

— Помнишь комедию «Горячие головы»? — спросил я её. — Да помнишь, мы её смотрели как-то вместе… Так вот, там есть эпизод, где пародируется «Апокалипсис сегодня». Чарли Шин — кстати, сын Мартина Шина, капитана Уилларда — плывёт на военном катере по какой-то азиатской речушке и пишет в своём дневнике: «Ад — это невозможность разума». Там эта фраза подана как прикол, как стёб, как издевательство над тяжёлыми внутренними монологами героя «Апокалипсиса», но — чёрт возьми! — какие же глубокие это слова! Я думаю, Коппола с удовольствием включил бы их в свой фильм, если бы додумался до них в процессе съёмок. Ад — это невозможность разума… Глубина и тяжесть этой мысли просто скручивает меня и прибивает к земле. Ад — это невозможность разума… Невозможность разума.

— Ты знаешь, мне всегда, с самого рождения, не хватает разума. Я чувствую себя слепым щенком, который тыкается в стены в надежде найти выход из конуры, но никак не может его отыскать. И ты тоже?! Вот видишь, бывает же такое! А все вокруг говорят: никакого выхода нет, живи и терпи, все в одинаковых условиях, но я же вижу, что это неправда. Это неправда! Я не в одинаковых условиях со многими, да с большинством условия наших жизней существенно отличаются, и даже не в материальной составляющей, а в каких-то кругозорах, в цвете и ясности картинки, в звуках. А играть нас заставляют одинаковые роли.

— Но в разуме ли дело? В разуме ли? Если недостаточно разума — значит вокруг ад? Или это вопиюще субъективная концепция, и ад не снаружи, а внутри? Хорошо, внутри, но должна же тогда в таком случае быть точка равновесия? Мысль, ощущение, состояние, в котором заложено понимание и объяснение. Спасение, быть может. Ты испытывала это ощущение, переживала это состояние, погружалась в эту мысль? И я нет!

— И хочется воскликнуть «Ложь!», и хочется не поверить случайно брошенной в фильме фразе, но в глубине души понимаешь, что всё именно так и есть. Ведь разум, осознание — в нём выход из тупика, в нём бегство от страха, в нём воспарение над собой и окружающим. Но здесь же и новый тупик — потому что тем количеством разума, что тебе отведено, не постичь, не осознать окружающее. Оно пугает своей чернеющей глыбой — оно не познаваемо в принципе, и значит что, значит всё же страх, всё же отчаяние и безвольное ожидание конца?!

— Причина в рефлексии, я понимаю. Просто это физическое состояние, биологическая склонность — одни имеют способность и тягу погружаться в рассуждения, другие успешно их блокируют. И счастливы? Действительно счастливы? Неужели, остановив процесс мыслительного перемалывания самого себя, можно стать спокойным и счастливым? Я не знаю, не пробовал, точнее мне не удавалось, но хочется, страшно хочется узнать, действительно ли это так. Должен же в конце концов найтись способ, чтобы остановить эту клокочущую и пугающую рефлексию. Причём, очень простой способ. Как ты думаешь?

Аня с гримасой недовольства елозила на кровати, и я понял, что ей необходимо в туалет.

— В туалет хочешь? — спросил я её. — Ну пойдём, чего молчишь-то.

Я взял её за руку и повёл к двери санузла. Алевтина Дмитриевна просила меня в таких случаях сопровождать Аню. «Не стесняйся, — говорила она, — Анька всё равно ничего не понимает. Она сама умеет ходить, сама всё делает, вот только трусы часто забывает снимать». Я открыл дверь, впустил её внутрь и взглядом показал на унитаз.

— Дальше сама, — кивнул я ей.

Она озорно смотрела на меня и не двигалась с места. Словно чего-то задумала, какой-то пошлый эксгибиционизм, какую-то эротическую сценку в мою честь.

— Давай, давай, — я сделал движение на выход. — Сама.

Аня сморщилась и капризно взмахнула руками. Что-то, похожее на плачь, донеслось до моих ушей. Звуки её недовольства усиливались.

— Ладно, ладно, — согласился я. — Если ты настаиваешь, то пожалуйста.

Я задрал подол её халата и спустил до колен трусы. Довольная Аня уселась на унитаз и через секунду пустила в его стенки обильную и шумную струю. На губах её светилась улыбка. Я не смог сдержаться и улыбнулся в ответ.

— Святая простота, — сказал я. — Никакого разума, и полное счастье.

Закончив, Аня приподнялась, сама, без посторонней помощи натянула трусы, тщательно помыла руки с мылом и, обойдя меня, вернулась в зал досматривать фильм.

Мы улеглись на кровать и стали целоваться. До большего мы не доходили. Иногда я задумывался, а знает ли Аня о чём-то большем, чем поцелуи, и ответы давал всегда разные. Если знает, то это плюс её уму — а в уме её я не сомневался, если не знает — то это плюс её непорочной чистоте, к которой я, словно уставший от грязи грешник, всеми силами тянулся.

Она целовалась умеючи и со знанием дела. Многим движениям языка я научился только у неё, хотя опыта у меня было побольше. Я знал, что был первым, с кем она целовалась за всю свою жизнь, но видимо поцелуи были таким делом, в котором главное не опыт, а талант. Таланта к поцелуям в ней таилось предостаточно.

— А вот сейчас Уиллард убьёт полковника Куртца, — оторвался я от Ани и всмотрелся в экран. — Как животное, как быка, большим и кривым ножом. Страшное убийство, страшная смерть. Но полковник встречает её кротко, он смирился с ней, он принимает её как благодарность, как разрешение от мук.

— Поверженный и окровавленный полковник лежит на полу, — шептал я, — а дикари склоняют головы перед новым вождём. Перед новым богом. Ты знаешь, капитан убивает здесь не просто ренегата-полковника, другого непонятного человека, он убивает самого себя. Другую свою половину, тёмную и неподвластную его пониманию. Если учесть, что та половина, которой является он сам и которая хоть как-то подвластна его пониманию, не менее темна и страшна, то исход получается изощрённо пугающим.

— Он живёт в двух ипостасях, — говорил я, — обыкновенный ад и клокочущий ад, и если с одной из них ещё как-то можно мириться, то сразу две выдержать невозможно. Он отрубает одну из них — клокочущий ад, чтобы остаться наедине с обыкновенным и со своей невозможностью постичь его. Наедине со своей невозможностью разума…

— Чёрт, — откинулся я на подушку, — каждый раз, досмотрев этот ужасный фильм до конца, даю себе зарок, что никогда не буду смотреть его снова. И никогда не сдерживаю обещания.

Аня верещала и притягивала меня к себе. Я взял в руки пульт, надавил на кнопку «Стоп» и выключил плеер.

4

Никогда не понимал для чего люди заводят детей. Продление рода — ничтожное оправдание. Дети — это всего лишь бегство от одиночества. Иллюзия тепла и подобие любви. Возможно, просто не существует других способов привязать к себе человека и заставить его испытывать чувство ответственности и заботы о тебе, кроме как произвести его на свет. Но даже это зачастую не срабатывает, привязанности не получается, ответственность и забота растворяются в мировом эфире. Вот для чего меня заводил мой отец? Неужели лишь для того, чтобы пару раз в год презентовать мне мешок подгнившей картошки?

— Ваня, я здесь! — он стоял у центральных ворот вещевого рынка и махал мне рукой.

Неторопливой походкой, глядя себе под ноги, я направился к нему.

— Привет! — протянул ему руку.

— Здорово! — пожал он мою и постарался улыбнуться. — Как дела?

— Ничего, нормально.

— Чего так легко одет?

— Весна…

— Ну, ё-моё, холодно ещё! На голову чего-нито надел бы уж.

Я усмехнулся про себя. Вот только тебе и только сейчас не хватало проявлять внимание к моему здоровью.

— Пройдёмся по рынку? — предложил он.

— Тебе чего-то надо?

— Да, ботинки хотел посмотреть.

— Я думал, сразу в гараж пойдём.

— Да в гараж тут пятнадцать минут идти! Успеем, куда нам торопиться.

Пришлось согласиться. Мы прошли через ворота и двинулись вдоль бесчисленных рядов с товаром.

Отец ушёл из семьи, когда мне было восемь. Четырнадцать лет после этого я его не видел. Он жил где-то в Казахстане, вроде бы женился там, вроде бы завёл детей и вроде бы тоже бросил их. Ещё я знал, что он два или три года сидел за кражу с предприятия технического спирта. Когда мне исполнилось двадцать два, Лёша — а называл я его только так — вдруг навестил нас с матерью. Вероятно, он имел какие-то намерения на воссоединение с ней, но мать его отшила. На пару лет он снова исчез из моей жизни, а года три назад появился опять — причём с семьёй. Семья эта состояла из жены и двоих детей-подростков, мальчика и девочки. Я так до сих пор и не знал, родные ли это его дети — и соответственно мои сводные брат и сестра — или же он взял свою новую жену уже с детьми. Спрашивать его об этом мне не хотелось, да и не особо сильно меня это интересовало.

С тех пор мы встречались один или два раза в год, как правило для того, чтобы Лёша смог порадовать себя отсутствующей — в чём я ни минуты не сомневался — отеческой заботой, дать мне кулёк картошки, пучок лука или стакан клубники с собственного огорода. Иногда щедрость его доходила до того, что он с широкого барского плеча дарил мне рублей сто пятьдесят или двести. Все эти веяния шли не от него, а от его жены, которая видимо стеснялась, что у её мужа есть взрослый сын, на которого её супругу глубоко насрать. Вот и на этот раз она позвонила мне и тихим застенчивым голосом предложила встретиться с Алексеем для того, чтобы он помог мне с продуктами и передал хранящийся в гараже, специально приготовленный для меня мешок картошки. Встречаться с Лёшей мне до ужаса не хотелось, но перспектива сэкономить сотню рублей оказалась при моём нищенском положении чересчур заманчивой — и я согласился.

— Как дела-то у тебя? — не глядя на меня, задавал мне вопрос Лёша. В руках он вертел ботинок.

— Нормально, — ответил я.

— Работаешь?

— Работаю.

— Где?

— На себя работаю.

— Ого! Дело что ль своё открыл?

— Репетиторством занимаюсь.

Лёшины губы расплылись в снисходительной улыбке.

— Репетиторством… И хорошо выходит?

— Так себе. Но концы с концами свести можно.

— Да уж, — глубокомысленно надул он щёки. — Разве только концы с концами.

Ботинки, которые он рассматривал, ему не приглянулись. Мы отошли к другой палатке.

— У тебя как дела? — спросил я, чтобы придать нашим вымученным фразам подобие степенной беседы.

— Да всё по-прежнему. Работаю. Машину вот обновил недавно — «десятку» взял, посмотришь на неё в гараже. Хорошо бегает, я доволен. Ну а так что ещё? Валька девятый класс закончила, Серёга седьмой. Привет тебе передавали. Спрашивали, чего не заходишь.

— Спрашивали, чего не захожу? — удивлённо переспросил я. — Надо же. Неужели действительно спрашивали?

— Ну а что? — нервно и как-то испуганно посмотрел он на меня. — Думаешь, не могут спросить?

Я притоптывал, стоя рядом. Начало апреля стояло прохладным, я замерзал понемногу.

— Да уверен, что не могут! — выдал я ему ответ.

Целую минуту, а то и две Лёша морщился и отчаянно вертел в руках очередной ботинок. Судя по всему, мой выпад оскорбил его до глубины души и вывел из равновесия. То ли с горя, то ли для того, чтобы быстрее закончить наше свидание, он взял и купил эти ботинки.

— Ничего вроде, да? — угрюмо и вроде бы риторически спросил он меня, расплачиваясь за них.

— Говно, — сморщился я. — Два раза надеть.

Лёша от моих слов ещё более погрустнел и разозлился — хотя и старался сдерживать себя — а вот продавщица обуви, толстая краснолицая баба тут же заверещала:

— Что вы такое говорите! Что вы хаете! Вещь хорошая, а сами не знаете и хаете! Все берут и довольны, и минимум год носят.

Мы отошли от палатки и, пройдя несколько метров, в нерешительности остановились в самой гуще толпы. Лёша смотрел по сторонам и раздумывал, что делать дальше.

— Тебе здесь ничего не надо? — глупо спросил он.

— Нет, — мотнул я головой. — А ты ещё чего-то хочешь?

— Нет, я всё.

— Ну, пойдём к гаражу.

Лёша помолчал, словно раздумывая о чём-то, а потом кивнул и сказал:

— Пойдём.

Я не понимаю, для чего мужчина и женщина создают семью. Особенно такую, какая была у моего отца с матерью. Никакой семьи вообще-то и в помине не было. Так, дань традиции — встретился парень с девушкой, любви нет, понимания нет, но есть наследия предков: плодитесь и размножайтесь. В итоге на свет производятся такие неприкаянные раздолбаи, как я. Которые за всю свою жизнь не видели ни капли родительской ласки, не представляют, как правильно строить жизнь с существом противоположного пола, потому что у них перед глазами не было соответствующего примера, и самое главное, не понимают, для чего вообще их нужно было производить из небытия.

— К матери-то сходим на родительский день? — спросил меня Лёша по дороге в гараж.

— Когда он?

— В начале мая.

Мать умерла четыре года назад. С момента её похорон я был на кладбище всего раз. Больше почему-то не хотелось.

— Не, я пас, — покачал я головой.

— Что так? — обеспокоено заглядывал Лёша мне в лицо.

— Не хочу.

В нём отразилась борьба эмоций.

— Ну, мало ли, не хочешь… — бормотнул он и вероятно хотел добавить резкое мужицкое «Надо!», но вдруг скис. — Для себя что ли стараюсь? — так же вяло выдавил он и по тону его голоса стало понятно, что отвечать ему не обязательно.

Мы прошагали пару минут в тишине, а потом со мной произошло что-то странное. Я будто провалился в какое-то полузабытьё — туманная дымка заслонила взор, закружилась голова и в животе прозвучали рвотные импульсы. Глядя на себя как-то сбоку, но почему-то наблюдая не то пятно, не то какой-то сгусток плотности, я видел как мы начали сосредоточенно и зло толкаться с отцом. Он прикладывал ладонь к моему плечу, производил движение рукой, отшвыривал меня от себя, а я, отступив на шаг-другой, совершал те же движения в его адрес.

— Я двести пятьдесят рублей тогда зарабатывал! — кричал он мне в лицо.

— Да что твои двести пятьдесят! — отвечал я тем же криком. — Деньги что ли?

— Деньги! — толкал меня Лёша. — Деньги!

— Да с какого хрена?! — отвечал я толчком, а тот я, кто наблюдал за мной, чувствовал, что этот толкающий, не прочь бы ударить отца в лицо.

— С такого! — орал он. — В Советские времена двести пятьдесят — огромные деньги. Это всё равно, что сейчас десять тысяч.

— Да не видели мы твоих денег! — снова толкал я отца и отчаянно пытался разглядеть своё лицо, но никак не мог — дымка с меня не спадала, я так и продолжал казаться себе размытым пятном.

— Ты забыл всё, бестолочь! — горячился Лёша. — Я знаешь какие серьги матери твоей покупал?! Знаешь, кулоны какие?! Сейчас в таких только жёны богачей ходят.

— Не помню я на ней никаких кулонов! Врёшь ты всё! Я по три года в одних штанах и рубашке ходил — вот это помню.

— Да после меня уже значит!

Мы обхватили друг друга за бока и стали бороться. Тошнота во мне усиливалась, я чувствовал сильную головную боль и одновременно понимал, что голова у меня болеть не может, что я сбоку, что я наблюдатель.

Подмороженная тропинка была скользкой и неприветливой — Лёша поскользнулся и потянул меня за собой. Мы повалились на землю и принялись кататься по почерневшему жёсткому снегу и проглядывающим из-под него островкам смёрзшейся коричневой земли. Я тыкал кулаком отца в живот, он тянулся к моему горлу.

— Сама она виновата! — брызгал он слюной. — Она бы год потерпела — и мне квартиру бы дали.

— Ничего тебе не давали, ты пятьдесят работ сменил! — уворачивался я от его ладони.

— А тогда давали. Всё уже, вот-вот оставалось, немного. Двухкомнатную.

— Ты сам сбежал от нас!

— Неправда! Я от её нервозности ушёл, от давления постоянного, — он подмял меня под себя и возвышался теперь надо мной своим перекошенным лицом и меховой шапкой.

— Ты просто жизни лёгкой хотел. И денег не присылал ни разу.

— А на чьи алименты ты рос, щенок?! На дяди Петины что ли? — Лёша почти сжимал моё горло.

— Да сколько их там было? Пятнадцать рублей, да двадцать, — я извернулся, выскочил из-под отцовского тела и попытался взобраться на него. Опереться было не на что, рука скользила, мне так и не удалось осуществить свой манёвр.

— Ну двадцать пять процентов! Мне потом меньше платили, на других работах.

— Да ты просто сволочь! — с силой бил я Лёшу под дых, но кулак мой втыкался в складки его дублёнки и тонул в них. — Козёл драный, сколько у тебя семей таких было? А детей?

— Сопляк неблагодарный! — громыхал отец. — Я тебя, паразита, на свет произвёл, ты благодарить меня должен.

А затем пелена так же резко спала. Тот я, который сбоку, вдруг исчез — а возможно вжался в меня телесного — я смотрел на свои ноги, а приподняв покрытые цыпками ладони, взглянул и на них. Лёша открывал двери гаража.

— Заходи, — кивнул он мне.

Мы вошли внутрь ржавого, мрачного и запущенного железного бокса. Чтобы было светло, Лёша оставил дверь открытой.

— Вот она, — кивнул он на прикрытый брезентом автомобиль. — Никогда на новых не ездил, всё на подержанных. Первая нулёвая у меня.

Он сдёрнул с автомобиля брезент и любовно погладил корпус. Машина была как машина — обыкновенная, тёмно-синяя. Я не мог разделить его любовных чувств — я не испытывал к автомобилям никакого интереса и вообще не понимал, почему люди относятся к ним с таким пиететом. При слове «автомобиль» перед моими глазами скорее вставала картина сморщенного железа со сгоревшими в нём людьми, а не машины, лихо и элегантно мчащейся по шоссе.

— Сразу поедем, или винца отхлебнём? — спросил меня Лёша.

— Что за вино? — деловито спросил я.

— Настойка. Домашняя.

— Давай, — пожал я плечами в знак того, что не возражаю.

Лёша достал из кучи каких-то банок, стоявших в углу у стены, одну, оттуда же изъял невообразимо грязный стакан и плеснул в него жидкость, более походившую на машинное масло, чем на настойку.

— Подмёрзла немного, — сказал он. — С кусочками льда.

Я взял стакан и отхлебнул из него немного. Вкус у настойки был ужасный. То ли она перебродила, то ли её смешали с чем-то другим, но в горло она проходила с величайшим трудом. Кусочки льда, оказавшиеся весьма приличных размеров, хрустели на зубах.

— Ну как? — спросил Лёша, забирая у меня стакан.

— Пойдёт, — ответил я.

Он налил себе. Пил медленно, небольшими глотками. За это время я немного прошёлся по гаражу. Был он изрядно захламлён: повсюду валялись какие-то масляные свёртки, инструменты, клочки газет и тканей.

— Ну что, поехали? — посмотрел на меня вопрошающе Лёша.

— Поехали, — согласился я.

Мне давно уже не терпелось закончить нашу встречу.

Он разгрёб несколько ветхих фуфаек и освободил из-под них три неполных мешка с картошкой. Мы взяли один и закинули его в багажник. Лёша закидал оставшиеся мешки телогрейками.

Через десять минут мы остановились у подъезда моей малосемейки.

У скамейки соседнего подъезда толпилось несколько пацанов — местная шпана. Им было лет по семнадцать-восемнадцать. Некоторых из них я знал, например Виталика — ах, что за трогательное имечко! — Немова, он был самым опасным и агрессивным из них. У меня были с ним кое-какие недоразумения, не вполне разрешённые и по сей день, но в общем и целом существование этих юных бандитов касалось меня мало, всё же я был уже несколько староват для них.

— Ого, Ванька замочил кого-то! — крикнул Немов, увидев как мы вытаскиваем из багажника мешок с картошкой. — Разчленёнку прячет.

Толпившиеся рядом с ним пацаны заржали.

— Чё, Вань, не здороваешься? — снова подал голос Виталик, словно мы были старыми закадычными друзьями.

— Привет, — кивнул я ему.

Лёша исподлобья смотрел на парней.

— Кто такие? — спросил он меня.

— Пацанва местная, — ответил я.

— У тебя с ними напряги?

— Нет, с чего ты взял?

Лёша захлопнул дверцу багажника.

— Если чё, скажи. Я корешей подтяну, разберёмся.

— Да нет никаких напрягов. Так, понтуются.

Улыбающийся Виталик продолжал буравить меня своим злым взглядом.

— Картошка что ль? — крикнул он.

— Да, — отозвался я.

— Где это вы умудрились в апреле картошку накопать?

— Из погреба.

— А-а-а…

Я поставил мешок на скамейку.

— Вань, чё братву-то забываешь? — не унимался Виталик. — Выходи вечерами. Посидим, поприкалываемся.

— Времени нет.

— Да время всегда найти можно. Выходи, не забывай друзей.

— Ладно.

«Друзей!» — вспыхнуло у меня в груди секундное раздражение. Ничего себя, друзья. Я не понимал такие неумелые шутки.

— Значит, не хочешь к матери ехать? — спросил меня Лёша, когда я взвалил мешок на плечо.

— Нет, — мотнул я головой.

— Ну как знаешь.

Помочь донести мешок я ему не позволил.

Картошка оказалась промёрзшей и большей частью гнилой.

5

— Неразумные люди плодят неразумных детей. По-моему, это даже не я придумал. Ты нигде не слышала такое выражение? Не слышала? А вот мне почему-то кажется, что я слышу его постоянно. Отовсюду, со всех сторон, сутки напролёт. Словно всё вокруг так и просится объяснить человеку его неразумную природу.

— А человеку наплевать. Он ничего не видит вокруг себя, ничего не слышит, ему глубоко всё пофигу. Его завели и он тикает своими ходиками и идёт, идёт, идёт. Жара, холод, дождь, снег, землетрясения, взрывы бомб, а он движется в неведомую даль, о которой не имеет ни малейшего представления, чей образ не вполне может себе представить и придумать.

— Знаешь, Ань, а ведь в этом огромная сила — вот так идти и не подчиняться предупреждениям, игнорировать все прогнозы и знамения, просто идти и идти. Появляются сомневающиеся, рефлексирующие — а ничего, а всё равно истлеют они в своих тщетных сомнениях, всё равно перемелются под топотом этого неумолимого движения. Вот как я. Сижу, злорадствую, негодую — а кто меня замечает? От меня никакого вреда — отвечаю я тут же, в этом высшая польза — но разве это ответ. Бездействие никогда не воспримут за поступок. Только движение, только толчки, только удары — бессмысленные и бестолковые, но сильные, явные — только их сочтут за проявление деятельности, а значит и найдут им оправдание. Все изверги рода человеческого находят себе оправдание, ко всем их действиям можно подвести спасительную нить обоснований и осмыслений. А что тихие онанисты, что в них людям, кроме нежелания принимать общие правила игры, которое никто и никогда не оценит, потому что вспоминать будет некого и некого оценивать — не запоминаются их имена.

— Хорошо, ты советуешь мне действовать. Что-то делать, как-то извиваться, но что, но как? Счастливая семейная жизнь — это действие? Неприметная, никого не волнующая, ни твою избранницу, ни твоих детей жизнь — это действие? Мне хочется, ужасно хочется сказать себе «да», но я не могу это сделать. Потому что не вижу я в ней действия, не вижу я в ней толчков и продвижений, не вижу душевного удовлетворения. Ты можешь возразить, что его и вовсе в природе не существует, но это не так. Может быть и не оно само, не в своей явной сути, не своим ясным образом, а лишь подобием своим, тенью, но оно витает среди людей. Оно живо, оно одаривает запахами, оно рисует силуэты свершений и побед, оно есть, чёрт возьми! И что же, в тишине, размеренности и скуке есть удовлетворение? Ты думаешь? Возможно, возможно…

— Ну хорошо, говоришь себе, да, движение, да энергия, но что в реальности? Как, каким образом? Взрывать бомбы? Убивать людей? А что, это вариант. Убивать неразумных людей, учить их уму-разуму. Вот вам, человечишки, наказание от одного из действующих! Вот вам сладкая и возбуждающая месть от одного из отвергших вашу неразумность! Ты смогла бы? Вот так взять и заложить бомбу. Видеть, как она разрывается в клочья, а вместе с ней разрываются несколько десятков случайных людей — клочки одежды, кусочки мяса, капли крови. Возбуждающе, чёрт возьми! Ты смогла бы? Или втыкать нож в чью-то плоть — одним взмахом, коротким движением — жах, и он уже там, в теле, и прорывается дальше, вглубь. И человек оседает на землю, и смотрит на тебя испуганным и непонимающим взглядом, и ты не пугаешься этого взгляда, он тебе безразличен, ты абсолютно и бесповоротно убеждён в собственной правоте. Смогла бы?

— А вот я знаю, что не смог бы. Потому и сижу, голодный и нищий, в вонючей малосемейке без единого просвета на что-то лучшее. На семью, на любовь, на мало-мальски приемлемую работу, но иллюзию тишины и счастья. Сижу и загниваю. Растекаюсь. Теряю осмысленность и подобие разума.

— Ты знаешь, те, которые ведут за собой других — они уже взорвали свои бомбы, они уже воткнули свои ножи в невинного и случайного человека. Пусть они не совершали это в реальности, пусть на их ладонях нет отпечатков человеческой крови, которые может рассмотреть каждый — в глубине себя, в своих страшных и клокочущих душах они делали это не раз, и делали словно наяву, словно за этими убийствами не могло произойти ничего другого, словно это конец. Они совершали это внутри самих себя и совершенно отчётливо, осознанно переступали черту, которая отделяла их от всех остальных. Наверное, в этом сила, в этом упоение, счастье — сделать этот шаг, отринуть все догмы, которые сдерживают тебя и пуститься в свободное плавание, наедине с самим собой и своей выжигающей нутро идеей, своей манией.

— И сожаление опускается мне на плечи, жалость к самому себе, что не тот я, что не смогу повторить подобное, что не смогу переступить черту — но и радость, Аня, ей-богу радость! Какое-то облегчение чувствую я, некое подобие умиротворения, и понимаю, что глупо это и ничтожно, что признание поражения это, причём признание окончательное и бесповоротное, но от ощущения этого всё же тепло в груди. Странно, да?..

— Может просто есть осознание, понимание, которое спрятано где-то далеко внутри, что есть и другая возможность, другое знание, другой шаг — просто не известен он пока ни мне, ни кому другому. Что, если действительно есть?

— А, Аня?

6

Я не умею общаться с девушками, я всегда чувствую себя с ними последним идиотом. Если всё происходящее в жизни объяснять с позиций физики, то мой внутренний заряд находится в резко отрицательном соотношении с зарядами девушек. Нет, я не женоненавистник и никогда им не был, но двадцать с лишним лет неудачных взаимоотношений с противоположным полом волей-неволей наводят на невесёлые выводы. Какой-нибудь добрый самаритянин наверняка утешил бы меня успокаивающей сентенцией о том, что просто-напросто мне встречались не те девушки и у меня всё ещё впереди. Подобные успокоения на меня давно не действовали, я не верил, что на свете существуют какие-то другие девушки, кроме тех, что я видел вокруг. Все девушки одинаковы и всем им глубоко наплевать на меня. Как, впрочем, и мне на них.

Причём, я бы не сказал, что у меня совсем их не было и что я их не знал. Нет, с самых ранних лет, с детсадовского возраста я активно интересовался девочками и предпринимал немало трепетных шагов к сближению с ними. Увы, почему-то все они заканчивались грандиозными провалами. После расставания со Светой Беловой, которое произошло три года назад (хоть длилась наша дружба невообразимо мало — три недели, и она заявила при расставании мне в лицо, что никогда не считала меня своим парнем), я подруг не заводил и даже не предпринимал к этому попыток. В аду девушки не нужны, говорил я себе.

— Блин, мимо! — артистично расстроилась промаху Вера. Шар ударился в борт на приличном расстоянии от лузы.

— Мазила, — тупо пошутила её подруга Наташа.

— Ваня, ты теперь, — Вера посмотрела на меня.

Я положил кий на ладонь и стал готовиться к удару.

Звонок её стал совершенно неожиданным для меня. Впрочем, «совершенно» — это слишком мягко сказано. Он поверг меня в шоковое состояние. Я только что вернулся домой с утреннего урока, после обеда у меня был ещё один, кроме этого назрела необходимость срочно доделать контрольную, заказчик которой отпустил на неё поначалу чуть не безграничный лимит времени, а потом вдруг попросил максимально мобилизоваться. Я лежал на кровати, переводил предложения и вот тут вдруг раздался звонок, и на другом конце провода оказалась Вера.

— Ты в бильярд играешь? — без предисловий спросила она меня.

— Редко, — отозвался я.

— Пошли с нами в «Спутник», шары погоняем.

Она не выдержала и засмеялась своей шутке.

«Спутник» был кинотеатром, в фойе которого стояли бильярдные столы.

— А с кем ты? — я тут же погрузился в чудовищное напряжение, покрылся потом и задрожал.

— С подругой. Наташка, ты её как-то раз видел у меня.

Ни одна девушка никогда и никуда не приглашала меня. Первой мыслью, пришедшей на ум, было, что это либо розыгрыш, либо провокация. Я облизывал сухим языком губы и лихорадочно искал вежливый вариант для отказа.

— Даже не знаю, — выдал я наконец. — Как-то неожиданно…

— Да чего ты не знаешь? — голос Веры был удивлённым, но весёлым. Мне показалось, что она была чуть-чуть под мухой. — Приходи, и всё. Мы тебя ждём. У меня на тебя виды.

И под смех — свой и кого-то ещё — она положила трубку.

Я слушал гудки и напряжённо решал свалившуюся мне на голову дилемму. Ни о каком походе в «Спутник» конечно же не было речи. У меня вечером урок, а это заработок, а терять заработок я не имею право.

Я походил по комнате из угла в угол, отыскивая в себе ресурсы для оправдания своего решения, но чем больше движений я совершал, тем больше во мне зрело решение противоположное.

«Да что я как идиот последний!» — выдал наконец я себе гневное обличение и стал, вытаскивая из тайника деньги и заранее ужасаясь тому, во сколько мне обойдётся это стихийное мероприятие, собираться в «Спутник».

Урок пришлось отменить, я сделал это в первый раз за всё время, что занимался репетиторством. На другом конце провода мать ребёнка встретила это известие несколько удивлённо, но в целом спокойно. Моя мнительность выдавала мне страшные картины, что меня могут просто не отпустить. Чуть позже, немного успокоившись, я искренне удивился подобным своим предположениям.

Шар после моего удара закатился в боковую лузу.

— Вот так вам! — объявил я девушкам.

Следующий удар тоже оказался удачным. И два за ним. Я выиграл партию.

— А ты хорошо играешь, — смотрела на меня Вера.

Смотрела чересчур нежно. Я к таким взглядам не привык.

— Всё, надоел мне этот бильярд, — бросила на стол кий Наташа. — Пойдёмте за столик.

Мы не возражали.

Я удивлялся себе. Я чувствовал себя сейчас необычайно уверенно. Выиграл три партии подряд, вполне естественно поддерживал разговор и пару раз отпустил по-настоящему смешные шутки. Правда, Наташа на них никак не реагировала, а вот Вера от души смеялась.

Мы уселись за свободный столик. Сейчас, днём, свободных столиков было немало.

— Я поссать, — объявила Наташа. — Возьми нам пиво.

Я направился к барной стойке и взял три бокала пива. На деньги, потраченные на них, я без труда мог прожить два дня.

«Пофигу! — говорил я себе. — Всё пофигу. Сегодня можно. Сегодня Вера ко мне благосклонна. Сегодня что-то происходит. Ад открывает свои ворота и в него врываются лучики света».

Вера отхлебнула из бокала и направила на меня пронзительно-улыбчивый взгляд.

— Иван!

«А она симпатична. Я был несправедлив к ней, считая её страшненькой».

— Можно задать тебе личный вопрос?

«И ямочки на губах, и прищур глаз такой своеобразный».

— У тебя есть девушка?

«Движения её естественны, мимика выразительна, она очень интересная девушка».

— Что, вообще нет? Никакой — никакой?

«Более того, она и не глупа. Далеко не глупа. По сравнению с большинством её можно назвать умной».

— А были?

«Кроме всего прочего, в ней есть какие-то амбиции. Она изучает английский, она к чему-то стремится».

— Что, так всё печально с ней было? Ну, не грусти.

«Это очень важно, чтобы человек к чему-то стремился. Даже я ни к чему уже не стремлюсь, а она — да».

— Значит, она просто тебя недооценила.

«Неужели я ей небезразличен? Чёрт, неужели я могу быть кому-то небезразличен?»

— Слушай, а я тебе нравлюсь?

«Вот так бы взял и поцеловал её. А почему нет? Почему нет?»

— Ты не расстраивайся насчёт своих бывших. Я вот не печалюсь насчёт своих. Не хватало ещё грустить из-за них!

«И непременно поцелую! Пойду провожать домой и буду целоваться с ней взасос».

— Ты парень умный. Воспитанный. С тобой любая дружить захочет.

«Это намёки? Она не прочь быть со мной?»

— Так что не теряйся. Действуй!

«А потом предложу выйти замуж. Прямо так и скажу: выходи за меня замуж!»

— А то упустишь время — и всё.

Наташа вернулась из туалета не одна. В обнимку с ней шёл какой-то парень. Мне он не понравился. Высокий, холёный, наглый. С короткой стрижкой и неприятной улыбкой.

— Паша, — протянул он мне руку.

— Ваня, — пожал я её.

Он уселся за наш столик. С Верой не знакомился — откуда-то она его знала.

— По пиву прикалываетесь? — окинул он стол лукавым взглядом. — А может водочку возьмём?

— Возьми, кто тебе запрещает, — смеялись ему девушки.

— Ну так Иван угостит нас наверное. А, Вань?

— Водкой? — удивлённо смотрел я на него, подсчитывая, сколько денег у меня осталось.

— Ну да. Ты, я гляжу, человек состоятельный.

Вероятно он намекал на мой застиранный свитер. Я вида не подал и пошёл к стойке за водкой. Настроение сразу упало. Я недоумевал — неужели появление этого случайного человека могло так заметно отразиться на моём самочувствии? Ну ладно, успокаивал я себя, посидит немного, выпьем с ним, и он отвалит.

— А у меня яйца свело, — рассказывал Паша историю, когда я вернулся за стол с бутылкой водки, бутылкой сока и рюмками. — Блин, Лысому говорю, идиот долбанный, катись-ка ты со своим моржеванием!

Девушки смеялись.

— А он, козёл, сам синий весь, зуб на зуб не попадает, дрожит как цуцик, и нам впаривает: «Всё нормально, пацаны! Сейчас настоящий кайф придёт».

Я разлил водку по рюмкам.

— Ладно, плаваем дальше, ждём кайфа. «Ну, Лысый, где твой кайф!?» — Серый ему. «У меня хуй отвалился уже, а кайфа нет!»

Девушки упали головами на стол и забились в истерике — хохот стоял на весь бар.

— Лысый нам: «Сейчас, сейчас, пара минут». Я говорю — всё парни, не могу больше. Выскочил на берег, накатил водки, стою, прыгаю. Те охламоны ещё плавают.

Быстро чокнувшись, мы опрокинули рюмки.

— Я гляжу — Витёк признаков жизни не подаёт. Под воду стал уходить. Не шевелится, глаза стеклянные. Я ору: «Тащите Витька! Он дуба даёт!» Вытащили его еле-еле, сами тоже повылазили. Лысому говорим: «Ну тебя на хуй с твои купанием, сам моржом делайся!» А он глазами хлопает: «В прошлый раз лучше было».

Паша взял бутылку и стал разливать по новой.

— А потом в баню завалились. Напарились, согрелись. Позвонили, баб заказали. Скинули по палке, выпили — опять нырять пошли! Вот тогда уже кайф заценили. По трезвянке купаться — отстой.

— Неслабо отдохнули, — смеялась Вера.

— Нас бы взяли, — скалила зубы Наташа.

После третьей рюмки я почувствовал, что опьянел. Предметы и лица стали расплываться, время явственно изменила свой бег — события приняли какой-то волнообразный и не вполне предсказуемый ход.

— А текст из интернета перевести сможешь? — кричал мне в ухо какой-то парень.

Я силился вспомнить его имя, но мне это не удавалось. Он сидел рядом со мной.

— Раз плюнуть, — ворочал я пьяным языком. — На какую тему?

— Что-то про финансы.

— Запросто.

— Это правила пользования одной западной виртуальной системой оплат, а я врубиться не могу, что там к чему.

— Переведу без проблем, — хлопал я его по плечу.

Девушки и Паша всё так же присутствовали за столом. Новый парень вероятно был знакомым кого-то из них. Я помнил, как подходил к стойке за водкой ещё раз. А может и не раз.

Кроме этого в голове остались лишь затемнения.

— Ваня! — тряс меня кто-то. — Ва-ня!

Я огляделся. Мы ехали в машине по городу. Я сидел на заднем сиденье у двери, рядом была Вера.

— Не спи! — смеялась она. — Козлёночком станешь.

В салоне раздался взрыв хохота. Тяжёло шевеля головой, я огляделся. Рядом с Верой у противоположной двери находилась Наташа, на передних сиденьях виднелись Паша и новый парень. Он вёл автомобиль.

— Ты достал уже всех со своим адом, — повернулся ко мне Паша. — Хуйню несёшь беспросветную.

Мне дали бутылку с каким-то напитком, я из неё отхлёбывал.

— Вера! — шептал я на ухо своей соседке. — Выходи за меня замуж!

— О-о, напился! — смотрела она на меня смеющимися глазами.

— Я серьёзно, — тянулся я губами к её щеке. — Я тебя люблю. Выходи за меня замуж.

— Отстань! — отталкивала меня Вера.

— Я хочу, чтобы ты была моей женой! Будь моей женой!

— Ну, Иван, блин, задолбал уже!

Я опять слышал смех. Мне протягивали бутылку, я жадно лакал из неё жидкость. Потом опять случилось затемнение.

— Ты живой? — спрашивал меня кто-то.

Я сидел у колеса, прислонившись к автомобилю. Мы находились в лесу — по крайней мере я видел вокруг только деревья.

— Живой, — кивнул я.

В салоне происходило какое-то движение, слышался смех и визг.

— Трахаться будешь? — спрашивал меня человек.

— Буду, — твёрдо сказал я.

— Ну так вставай, а то тебе не достанется.

Я с трудом поднялся на ноги. Они держали плохо, ужасно плохо держали они меня. Голая Вера стояла прислонившись руками к багажнику и недовольно смотрела на меня.

— Да он пьяный в жопу! — долетели до меня звуки её голоса. — Ещё заблюёт меня.

— Да ладно ты, Вер, брось! — сказал человек, будивший меня, и я понял, что им был тот парень, сидевший за рулём, чьё имя я так и не мог вспомнить. — Дай уж пацану, жалко тебе что ли.

Вера напряжённо молчала.

— Давай, давай, — подтолкнул меня парень в спину.

Я сделал несколько шагов к Вере. На заднем сиденье автомобиля между разведённых ног вздымалась чья-то голая задница — я догадался, что задница принадлежала Паше.

— По быстрому, — бормотнула Вера и нагнулась.

Передо мной маячили её ягодицы, расставленные ноги — протянув руку и проведя по коже, я убедился, что всё происходит на самом деле. Я схватился за ремень и лихорадочно принялся его расстёгивать.

— Не стоит у него! — смотрела на меня через плечо Вера.

— Сейчас, сейчас! — говорил я. — Сейчас всё получится.

Ноги всё же не выдержали, и я осел на землю. Подняться сил не было.

— Вера! — шептал я, отрубаясь. — Выходи за меня замуж!..

7

Огород Самойловых находился на самом крайнем массиве, у реки. Почти час приходилось добираться на автобусе до конечной остановки, а после этого ещё минут двадцать пилить по грунтовой дороге до небольшой и уже слегка покосившейся будки. Огороды у нас называли будками и в этом состояла немалая доля правды — в конце семидесятых и начале восьмидесятых, когда участки под огороды выдавали работникам местных предприятий, никто и не мечтал о строительстве больших благоустроенных коттеджей, все строились на скорую руку, лишь была бы крыша над головой, потому подавляющее большинство домов оказались крошечными и невзрачными. Прихожая, она же кухня, комнатёнка сбоку и ещё одна на втором этаже — стандарт, которому свято следовало всё население города вплоть до девяностых годов. Вот тогда, в эти мутные, но лично для меня вполне счастливые и беззаботные годы студенчества, стали находиться люди, которые замахивались на более шикарные сооружения. Появлялись трёхэтажные особняки с каменным забором и собакой на цепи, но в общей массе серых пролетарских будок большим количеством они не отличались, и общую картину не портили.

Когда-то огороды являлись серьёзным подспорьем домашнему бюджету — овощей и фруктов, выращенных на этих клочках земли, хватало на всю зиму. Люди приезжали семьями, по улицам огородных массивов бегали дети, отовсюду доносились голоса и смех. За все эти годы домишки горожан серели, оседали, давали трещины в кладке и начинали протекать, их наскоро латали, но без особого усердия — всё же к огородам никто не относился как к постоянному месту жительства. Постепенно культ огородничества приходил в упадок. Материальное благополучие горожан росло, необходимость горбатиться на земле ради пары вёдер клубники отпадала. Недорогие фрукты и овощи вполне можно было приобрести в магазинах. Народ просто устал от своих огородов. Сейчас, в середине нулевых годов, многие просто-напросто продали свои участки, чтобы не тратить на них силы и здоровье. Молодёжь практически не появлялась здесь, разве только для эпизодических пьянок, на земле устало и машинально копошились одни пенсионеры.

Был и у нас когда-то свой огород. Мать относилась к нему трепетно — ездила чуть ли не каждый день, в выходные и после работы в будние дни, тащила с собой и меня. Я никогда не любил его. Все дела выполнял неохотно, побыстрее стремился закончить их и уехать домой — к книгам и телевизору. Матери он со временем тоже надоел. Может, не столько и надоел, просто не стало хватать сил на его обслуживание — после долгого и слёзного с её стороны горевания, мы решились огород продать. В городе, где огороды имела практически каждая семья, стоили они сущие гроши — деньги, полученные за него, мы истратили буквально за несколько дней, большей частью на одежду. Через полгода после продажи участка мать умерла.

— Всё, слава богу, пришли!

Алевтина Дмитриевна сняла с петель замок и распахнула деревянные ворота.

— Ну, как ты поживаешь, огород наш? — осматривала женщина территорию. — Стёкла не повыбивали?

Она обошла будку кругом. Стёкла были на месте.

— Ты смотри-ка! — обрадовалась она. — Всё целёхонько! Никак, первая зима без гостей прошла. В доме ещё посмотреть надо.

Поездка наша, несмотря на начало мая, оказалась первой после зимнего перерыва. Раньше у Алевтины Дмитриевны приехать не получалось. Да и погода не особо благоприятствовала — почти ни одного солнечного дня не видели мы за всю весну. Только второй день, как стало выходить из-за туч солнце. Не сошёл ещё полностью снег. Алевтина Дмитриевна пришла ко мне накануне и стала уговаривать поехать с ними в огород. Как и в свой собственный, в огород Самойловых я ездить не любил, хотя они и звали меня туда регулярно. Но отказать на этот раз не решился — всё же первая поездка за полгода, как-то и самому хотелось проветриться, к тому же родители моей ученицы Насти, урок с которой был запланирован на сегодня, позвонили и сообщили, что заниматься в этом учебном году больше не хотят. Май месяц — конец учебного года, вот-вот каникулы, так что спасибо и может быть встретимся осенью. Вероятно то же самое сообщат мне в самое ближайшее время и двое других моих учеников-школьников. Приближалась голодная для меня пора — лето. День оказался свободным, настроение как всегда было скверным — и я поехал в огород.

Причина, по которой Алевтина Дмитриевна так настойчиво звала меня, была вполне понятной — ей требовались мужские руки для копки и прочих дел. За работу она кормила меня, давала ягоды и овощи, так что я в накладе не оставался.

— И в доме ничего не украли, — вышла она на крыльцо. — Какие сознательные люди пошли! А впрочем, у нас и красть-то нечего. Аня, Ваня пойдёмте в дом, переоденетесь.

Мы с Анькой, которая всё это время держала меня за руку, зашагали к дверному проёму.

— Вот так, Анюта, — говорил я ей некоторое время спустя, махая лопатой. — Не любят меня девушки.

Аня что-то бормотнула.

— Ну, кроме тебя только! — улыбнулся я. — Прихожу потом к ней на урок, самому стрёмно, всё-таки странные события произошли у нас с ней, но думаю, это же не повод лишать себя заработка. А с другой стороны, замуж ей предлагал за себя выйти — да и женился бы, если б она согласилась, несмотря ни на что. Нажал на звонок, жду. Слышу, подошёл кто-то к двери. Отчётливо слышу. В глазок смотрит. И — ничего, дверь не открывается. Я ещё раз нажал — снова тишина. Постоял, постоял, и ушёл, что ещё делать оставалось.

Аня подняла на меня глаза и покачала головой.

— Да, вот так-то. То ли застеснялась, то ли ещё что. Не хочет больше со мной заниматься. Ещё одного клиента потерял.

Земля была мокрой и тяжёлой. Пласты её переворачивались с уханьем, комья не желали разбиваться. Я продвигался медленно.

— Да знаю я, знаю, чего ты скажешь, — говорил я. — По бабам пошёл, захотел стать как все — сидеть в кафе в обнимку с тёлкой и ржать над чьими-то тупыми шутками. Знаю. Но хочется же общения, тепла в конце концов хочется. Думается — вот он, шанс. А итог один и тот же.

Аня снова что-то произнесла.

— Ты сама, подъедь к тебе какой-нибудь парень, забыла бы обо всём на свете и бросилась наудачу за приключениями. Что, скажешь не так?

Аня сыпала землю на дождевого червя, который настойчиво продирался сквозь искусственно создаваемые ею завалы на поверхность. Она брала ком и давила его в ладошке, червь скрывался под землёй, но через несколько мгновений снова выползал наружу. Меня позабавил этот поединок, я порадовался неумолимости неразумного червя, который вместо того, чтобы спрятаться и переждать опасность, стремился выбраться наверх. Ане надоело это противостояние, она схватила червя, разорвала на две части и отбросила в сторону. Оба новых червяка с прежней настойчивостью принялись ползти к одним им известной цели.

— С одной стороны понимания недостаточно, — говорю я Ане. Мы идём по улице к реке. — С другой — его слишком много.

Она улыбается и неотрывно смотрит на меня. Я опять раздвоился: я смотрю на себя со стороны, я задумчив, тих и невидим, и я произношу бессмысленные слова. Я вижу себя, идущего по дороге, и вижу себя же, стоящего в стороне. Порхающего, зыбкого, прозрачного.

— Его недостаточно, чтобы установить прочный и явный контакт, и его с избытком, чтобы заставить тебя чувствовать опасность и испытывать страх.

— Всё, что умеют люди — это бояться. И ничего больше. Они боятся, боятся, боятся, все их действия подчинены страху, все их поступки совершаются по причине страха и являются его следствием. Я встречаю человека, говорю ему «здравствуй», я приветлив и открыт, он отвечает мне «здравствуй», он улыбается, он жмёт мою руку, но внутри нас обоих — страх. Страх быть непонятыми, страх прослыть чужими, страх обидеть и быть обиженными — от него никуда не скрыться, не спрятаться.

— Так надо — скажут умные люди. Страх оберегает и позволяет сохранять жизнь. Продолжать её в потомках. Страх — требование природы.

На реке половодье. Мы стоим у самого края воды, она плещется у наших ног, она мутная и грязная, в ней плавает мусор.

— Где логика? — бормочу я. — Объясните мне логику, нарисуйте схемы, покажите варианты развития. Они должны быть, они где-то существуют, кто-то знает о них.

— Почему меня ввели в действие, а памятку с правилами не положили в карман? Вот, я трогаю карман, вот другой, там ничего нет, я не знаю правил. Все их знают, любая неграмотная баба, любой алкоголик, чёрт возьми, их знает любая обезьяна кроме меня!

— Я не в компьютерной игре. Ошибки здесь не исправишь, сброс и перезагрузка отсутствуют. Значит я безответственен, с меня нет спроса, я ни за что не отвечаю, никому не подчинён, я сам по себе. Я радуюсь и страшусь этого.

— Природа не знает стыда, почему его должен знать я? Должен, шепчет мне маленький гнусный надсмотрщик, что постоянно сидит внутри, ты должен знать стыд. Стыд, страх, разочарования — ты обязан изведать их сполна, утонуть в их приторных ласках, захлебнуться их безвкусной горечью, ты обязан.

Я расстёгиваю ширинку и пускаю струю мочи в воду. Она ударяется о поверхность, расходятся круги, она не смешивается с водой — жёлтый цвет вполне заметен на мутной водяной глади. Аня скалит зубы, пытается смеяться и прыгать — ей необычайно радостно от моего поступка. Я начинаю смеяться в ответ, смех прорывается неожиданно, сам по себе, ещё мгновение назад я был не в настроении для смеха, но сейчас он сыплется из меня тугими гроздьями. Я вожу членом из стороны в сторону, и струя рисует на поверхности воды зигзагообразные узоры.

— Смотри, смотри! — кричу я Ане. — Это знак Зорро! Зорро вернулся! Защитник обездоленных снова с нами!

Я порхающий кружусь рядом и мне тоже весело — удивительно, я бестелесен и нем, но и мне хочется смеяться.

— Всё просто, — говорю я. — Всё ужасно просто, но за простоту эту никак не удаётся ухватиться. Она возникает на миг, может быть на минуту, но затем куда-то растворяется.

— Ты знакома с ней? Знакома? Я знал, что ты знакома, тебе не ведомы сложности этого мира. Они не беспокоят тебя.

— Какие вообще могут быть сложности, кто их выдумал? Жизнь проста и бессмысленна, преступление искать в ней смысл. Нам даны неверные установки, задан неправильный ориентир.

Мы валяемся по земле и кусаем друг друга. Аня норовит укусить меня за ухо, я же ловлю её нос. Нам смешно. Я смотрю на нас сверху, ветер относит меня вдаль — я делаю усилие, чтобы оставаться рядом со своей половиной. Она единственное, что у меня есть, я не могу потерять её.

Аня шепчет мне что-то, она произносит звуки необычайно быстро, я даже не успеваю распознать их на слух. Звук её голоса необычный, отрывистый, в чём-то надрывный.

— Что? — переспрашиваю я.

— Что ты хочешь сказать? — недоумеваю я.

— Чёрт, всё же мне не хватает понимания, — говорю я с сожалением.

Аня, словно отчаявшись сообщить мне свою мысль, замолкает. Она льнёт ко мне губами, мы целуемся. Нам хорошо, нам необычайно хорошо.

Потом мы сидим на берегу и кидаем в воду камни. Я смотрю на нас с высоты, я умиротворён и тих. Мне невесомому тоже хорошо.

— Ну что, поедем мы наверное, — сказал я Алевтине Дмитриевне.

— Поедете? — переспросила она.

— Ну да, что тут ещё делать?

— И Аня?

— Да, она тоже хочет.

— Ну ладно, — согласилась она, — езжайте. Я ещё останусь на часок, морковь посажу и редиску. Деньги есть у тебя?

— Есть, — кивнул я.

— Подожди, подожди, — засуетилась она, — что ты свои будешь тратить. Раз привезла тебя сюда, надо и на обратную дорогу дать.

— Да ладно, — отмахнулся я, но как-то неубедительно. Тратить свои деньги всё же не хотелось.

Алевтина Дмитриевна достала из кошелька двадцать рублей и протянула мне.

— Вот. С Аней поосторожнее там. Много народа будет — не лезьте, дождитесь следующего автобуса. Чтобы она сидя ехала.

— Хорошо.

Мы вышли за ворота и зашагали по направлению к автобусной остановке. Разбитая бетонная дорога покрылась лужами и колдобинами. То и дело приходилось огибать их. Изредка нас обгоняли легковые автомобили.

Держась за руки, мы дошли до остановки. Очередь оказалась небольшой, в ней стояли всего две пенсионерки — видимо автобус ушёл совсем недавно.

— Болеет? — отвратительно-деликатным тоном спросила меня одна из женщин, когда я, усадив Аню на скамейку под навесом, вернулся в очередь.

Я поражался этой способности людей постоянно лезть в чью-то жизнь, поражался и не понимал, какие мотивы ими руководят. Неужели тебе не всё равно, смотрел я с негодованием на пожилую женщину, неужели ты не можешь сделать вид, что всё нормально? Неужели у тебя не хватает силы воли для этого?

— Нет, — ответил я сдержанно и недовольно. — С чего вы взяли?

— Да как уж нет?! — с визгливыми нотками в голосе отреагировала она. — Вон ведь она какая, смотреть больно!

— Да уж, — подала голос и другая женщина, что подняло моё раздражение ещё на несколько градусов. — Жалко девчонку. С рождения такая?

Если бы была возможность просто уйти, не сказав ни слова, я бы так и сделал. Но возможности такой не было, пришлось отвечать.

— Что за болезнь, о чём вы говорите? — выразил я своё удивление. — Обыкновенная девушка, такая как все.

— Обыкновенная! — хмыкнула возмущённо пенсионерка, спросившая меня первой, и взглядом обратилась за помощью к своей соседке.

Помощь не преминула придти. В течение пятнадцати минут пенсионерки доказывали мне и друг другу, что Аня дурочка и приводили в добавление к своим доводам примеры соседей и знакомых, у которых в семьях имелись такие же дети. В разговор активно включались подходившие к остановке люди.

— Бедненькая! — качали они головами, рассматривая улыбающуюся Аню. — Горе-то какое родителям!

— Её же по больницам возить надо, по врачам. А каждому плати, а каждого упрашивай. И толку никакого.

— Лучше б уж при родах умирали. Или умерщвляли бы их безболезненно. А то ради чего живут?! Это же не жизнь, а мука.

Я отчаянно пытался сдерживаться. Мне хотелось броситься на этих пенсионеров и разорвать их на части. В груди кипело.

— В туалет не сходит сама, поесть не может. Всегда при себе держать надо.

— И не работает, и отдать её некуда. Всю жизнь свою на неё изводить приходится.

— Да чего уж говорить — кошмар! Самый настоящий кошмар! И близким тяжело, а для неё-то сущий ад! Господи, хоть бы в нашем роду такого не было.

— Это ты в аду живёшь, карга старая! — не выдержал я наконец и крикнул в лицо одной из пенсионерок. — Это у тебя жизнь кошмарная, а она счастливая. Она вот смотрит на вас, придурков, и смеётся.

Оставшееся до прихода автобуса время обиженные пенсионеры цокали языками, злобно на меня посматривали, изрыгали короткие и чрезвычайно возмущённые фразы в мой адрес, но обсуждать Аню прекратили. Когда автобус подошёл, нас с ней демонстративно пропустили вперёд. Мы уселись на переднее сиденье, спинами ко всем пассажирам, и уставились в окно.

На первой же остановке в городе мы сошли. По дороге домой я зашёл в магазин, купил молока и хлеба. Настроение было неважным. Я понял, что сегодня нехороший день и что надо побыстрее довести Аню до дома, пока не произошло чего хуже.

Опасения мои оказались обоснованными, потому что это был не конец приключений.

Последний участок пути пролегал через пустырь, на котором вот уже несколько лет собирались возвести новое здание — котлован был вырыт, сваи вбиты, но строительство не начиналось. Этот долгострой и прилегающие к нему кусты стали традиционным местом сбора местных алкашей и гопников. Ещё по доносившимся до нас из кустов голосам, я понял, что встреча с кем-то из них неизбежна — я предпочёл бы алкашей, но навстречу нам, как из засады, словно двое суток ожидая нашего появления, вышла дворовая пацанва в количестве шести человек под руководством Виталика Немова.

— О-о-о! — радостно загудели они. — Сладкая парочка. Ванька и Анька, любовь до гроба.

Я облизал губы и постарался придать лицу невозмутимый вид.

— Привет, Иван! — криво улыбался Виталик. — Сколько лет, сколько зим! Чё, с подругой на прогулку вышел?

Дружки словно по команде загоготали. Я тоже попытался улыбнуться.

— Да, — кивнул. — Типа того.

Аня шла чуть впереди, я держал её за локоть — не останавливаясь, я попытался пройти мимо них. Пацаны перегруппировались и перекрыли нам дорогу.

— Да стой ты! — потянул меня за одежду Немов. — Куда торопишься? Не рад что ли встрече?

— Рад, — ответил я, — но домой пора. Ане надо лекарства принимать.

— Подождут лекарства пять минут, — смотрел на меня Виталик. — Ну что ты за человек — со своими, дворовыми пацанами поболтать не хочешь! Чё ты недружелюбный какой? Я вот подружиться с тобой хочу всеми силами, а ты меня избегаешь. Я тебе что-то плохое сделал?

— Нет, — ответил я.

Ничего плохого он мне пока действительно не сделал.

— Вот видишь! — улыбнулся Немов. — Давай покурим лучше.

Я не курил, но понял, что сейчас придётся.

— У меня нет с собой.

— Да угостим, хули ты! — рявкнул кто-то сбоку.

Мне протянули пачку сигарет и зажигалку. Я вытащил одну, запалил и затянулся. Напряжение сковало тело — сердце стучало часто и громко. Хоть бы не услышали, подумалось мне.

— Она понимает, что мы говорим? — выдохнул изо рта дым тоже закуривший Немов.

— Нет, — покачал я головой.

— Такая тупая?

— Это не тупость, это… врождённое такое. Другое восприятие мира.

— Ну, это тупостью и называется, — улыбнулся Немов.

Пацаны дружно заржали.

— Поёбываешь её? — кивнул он мне.

Я тяжело вздохнул.

— Нет, — ответил.

— А чё так? — удивился Виталик. — Она же твоя подруга.

Пацанва отреагировала очередной вспышкой веселья.

— Вот я свою поёбываю, — продолжал он. — А для чего нужна подруга, если её не ебать?

Пацаны ржали.

— Ну, видишь ли, — ответил я. — Она не совсем обычная подруга. Она не знает ни о чём таком.

— Ну так узнает, какие дела! Пизда-то у неё есть!

Я затягивался глубже, чтобы огонёк побыстрее спалил эту ненавистную сигарету.

— Слушай! — хлопнул меня по плечу Немов. — А давай мы ей сейчас по быстренькому вставим, а?

Пацаны воодушевились.

— Точно, точно! — кивали они. — По палке на брата — и нормалёк.

— А, Вань! — смотрел на меня Виталик. Глаза его светились. — Тут есть где. Вон в кусточках — милое дело. Раз, два — и готово.

Я старался казаться невозмутимым. Даже улыбнулся.

— Неудачное предложение, — ответил ему.

— А чего неудачное? — недоумевал он. — Она же дура, и не поймёт ничего. Да ей и самой наверняка хочется! Дура дурой — а всё равно баба!

— Нет, — качнул я головой.

— Да брось, ей понравится! И пацаны застоялись. Развлечься хочется.

— Ну так ты сходи к своей подруге, — отвечал я. — И пацаны пусть к своим сбегают.

Чёрт, я ещё пытался с ними разговаривать!

— Далеко сейчас подруги. Разъехались все. Ванька, чё ты закомплексованный такой! Расслабься, не будь застёгнутым. Тебе самому понравится. Наверняка и тебе хочется, а то от онанизма крыша уже едет. А?

Новый взрыв хохота сопровождал его слова. Сигарета наконец догорела до той отметины, когда её можно было выкинуть.

— Ладно, — улыбнулся я, отбрасывая бычок. — Прикольные вы ребята, весело с вами. Но пора. Дела ждут.

Я взял Аню за руку — она, словно чувствуя моё напряжение, была сейчас необычайно серьёзна — и сделал настойчивое движение на прорыв из окружающих нас тел.

— Давай, Виталь, — кивнул я Немову. — Счастливо.

Пацаны стояли кругом, секунда была напряжённой, я уже сжимал кулак, чтобы врезать в одно из лиц — но они вдруг расступились. Не оглядываясь, я вёл Аню к заветному подъезду, маячившему вдали. Немов почему-то молчал, и лишь когда мы отошли на приличное расстояние, крикнул нам в спину:

— Зря ты так. Обижаешь пацанов.

Голос его был раздосадованным и злым.

Подъезд совсем близко, вот ступеньки крыльца, вот дверь — наконец мы скрылись в его затхлой темноте. Я вызвал лифт — он ехал медленно, чудовищно медленно, я оглядывался и ждал, что сейчас нас догонят. Лифт тяжело, со скрипом и стоном, поднял нас на нужный этаж и через несколько мгновений мы скрылись за дверью квартиры Самойловых. Аня смотрела на меня жалостливо, испуганно — я видел, что она всё понимает.

— Всё нормально, — подмигнул я ей. — Мы дома.

8

Город высасывал меня, обгладывал как кость. Я отчётливо ощущал, что каждый божий день он питается крупинками моей силы, частицами моей радости, пылинками моей энергии. Я понимал, что это дань за возможность просыпаться и продолжать существование под его куполом.

Когда-то раньше я думал, что дело только в этом городе, в этом конкретном городишке, где мне довелось проживать. Это город упадка, говорил я себе, город застоя и остановившегося времени, все жители его — несчастные люди, не понимающие своего несчастья и совершенно не пытающиеся с ним бороться. Есть другие города, верил я, большие, светлые и счастливые, города, в которых тебе позволяется дышать полной грудью и не стесняться выражать свои чувства. Они есть, где-то вдали, за дымкой, я видел их названия на карте мира, порой мне даже показывали улицы, здания и людей, живущих в этих городах — в телевизионных репортажах не все люди казались счастливыми, но большинство из них безусловно таковыми являлись. Ждите, говорил я им, скоро буду.

Дожив до двадцати семи лет, я ни разу не выезжал за пределы своего города больше чем на сутки и дальше чем на двести километров. Лишь в паре соседних населённых пунктов ступала моя нога, но визиты эти в свой актив записать я не мог — эти городишки были такими же бестолковыми и унылыми, каким являлся мой город. Я ходил в нём в детский сад, ходил в школу, ходил в институт и сейчас продолжал отхаживать куда-то в пустоту отпущенные мне часы и уже в общем-то не роптал. Мечты, а точнее иллюзии о других городах растаяли, я отчётливо осознавал, что до последнего издыхания мне придётся провести свою жизнь здесь, провести безвыездно, потому что никаких сил, способных изменить течение моей жизни не наблюдалось. Я оказался неприметной статистической единицей в бескрайней людской массе, единицей, которой никто не интересуется, единицей, которая никому не нужна, единицей, утрату которой никто не заметит и не почувствует. Я был единицей, которая не интересовала сама себя.

Я выходил в город, бессмысленно блуждал по грязным улицам и без сопротивления отдавал себя на растерзание городу-вампиру. Бери, дружище, не жалко. Быть может, тебе это нужнее, чем мне.

— Не подскажите, как пройти до милиции?

Мужчина средних лет, немного потёртый. Что же, я благодарен тебе за внимание.

— Вы уже прошли.

— Как так? Я не видел здания милиции.

— Вы по Молодёжной шли?

— Ну да.

— Там повернуть надо было, у автобусной остановки.

— Ах, вот оно что!

— Да. Метров триста от поворота, и увидите.

— Значит, возвращаться?

— Да.

— Ну спасибо.

Город был тих, вял, почти симпатичен в своей весенней никчемности — представить только, он даже позволил солнцу выйти из-за туч! Солнце вовсе не радовало. Пусть лучше сумрак, думалось мне, пусть лучше тоска. Не хочу я этого солнца. Потому что все человеческие существа радуются пришедшему теплу и выражают свою радость нескромным смехом. Все, кроме меня.

Я шёл, а они смеялись — компании молодых и не очень молодых людей. Стояли на остановках, сидели на скамейках у подъездов, двигались мне навстречу. Смеялись. Быть может, им так же тяжело и пустынно как мне, говорил я себе, просто они научились избавляться от своей печали, хотя бы на время, — они отпугивают её смехом. Они молодцы. А я даже смеяться не научился, я отчётливо помнил, что за всю жизнь смеялся всего несколько раз, да и то не совсем удачно — после каждой такой вспышки смеха меня одёргивали или же изумлённо косились на меня, как на ненормального. Я не понимал, что в моём смехе было такого, отчего он навевал на окружающих неприязнь и желание удалиться от него — наверное, он просто-напросто не походил на смех.

— Парень, на секунду можно тебя.

Испитое лицо, всклокоченная щетина — бомж. Будет просить деньги. Ну что же, пусть просит. И тебе благодарен я за внимание.

— Что вам?

— Слушай, помоги. Два рубля не хватает.

— Всего два?

— Всего два. Ну… или больше можно.

Обычно я не давал денег.

— Дам вам три. Хотите три?

— Три здорово! Дай уж пять тогда.

— Пять? Ну держите.

— Во-от, выручил.

— Да ладно.

— Благодарю, не забуду.

От одного конца города до другого можно дойти за сорок минут. Ну, за сорок пять. Нет, есть один отдалённый микрорайон, туда добираться час. Но не больше. Всего час! Пешком! Разве это расстояние? Город маленький, но вредный. Наверное, все маленькие города такие. Маленькие, гадкие, вредные. Они мстят своим жителям за то, что их не создали другими.

— Вера!

Не слышала. Или делала вид, что не слышала. С ней какой-то парень. Надо ли вообще кричать ей вот так?

— Вера! Привет!

— А-а, ты…

— Как дела? Куда путь держишь?

— Да так… Гуляем.

— Ты чего не звонишь? Английский бросила что ли?

— Да. Сейчас не до него.

— Жаль. Ты была хорошей ученицей.

Вера смотрела в сторону. Была смущена и недовольна встречей. Парень с ней казался знакомым. Впрочем, здесь многие кажутся знакомыми. Кивнул мне вдруг устало.

— Привет.

— Привет. Иван.

— Игорь.

Вера встрепенулась.

— Мой будущий муж!

Она сказала это нервно, громко, словно я собирался что-то возразить. А парня я вспомнил вдруг.

— Подожди, ты же с нами тогда был!

— А-а. Тогда. Ну да.

— За рулём сидел. Когда в лес ездили.

— Ну да, ну да.

— Как дела-то?

— Ничего, нормально… Вера, ты в магазин хотела зайти.

— Да, да, пойдём.

Отдохновение от рефлексии и раздирающих сомнений. Переключение фаз. Погружение в реальность. Просто выйти в город и пройтись по его улицам. Ни с кем не разговаривая, ни на кого не глядя. Зашоренная цельность раскрывается, и нутро пронизывает прохладный ветерок. Действует освежающе. И порой действительно освежает. Наедине с самим собой теряешь ощущение времени, его дыхание, мир кажется застывшим, и ты становишься абсолютным и неоспоримым центром. Но вдруг центр смещается и уже неопределим. Здесь ты один из множества, задавленный, жалкий — кто ты такой вообще, чтобы претендовать на что-либо? Не на что-то большее, а вообще на что-либо? Тебе чётко отмерили твоё положение, ясно определили нишу — разве ты способен на что-то иное? Способен? Ну конечно же нет. Каждый выбирает свою собственную жизнь, ты выбрал эту. Она тебе нравится, ты её обожаешь, как бы не воображал себе, что хочешь перемен. Ты ничего не хочешь, ты всем доволен, ты со всем смирился. Вот ходи теперь по этому маленькому гадкому городу, дыши полной грудью и наслаждайся видами.

— Иван?

Смотрел долго, узнавал. Еле-еле вспомнил. Одноклассник. То ли Серёга, то ли Вадим. А может и вообще не так. Ну да ладно.

— А-а, ты! Вот так встреча! Давно не виделись.

Узнал же! Я вот никого не узнаю.

— Да, давненько. Что делаешь, чем занимаешься?

— Работаю.

— Работаешь? Где?

— Да везде помаленьку. То там, то здесь.

— Понятно.

Понятно? На самом деле понятно?

— Ну а ты где?

— На заводе, слесарем.

— Нормально выходит?

— Да не жалуюсь. Ты как, женат?

— Да, четвёртый раз.

— Ого!

— Вот так, Женился, развёлся, снова женился. Вот сейчас опять разводиться думаю. А потом снова женюсь.

— Молодец.

— Сам-то как?

— Тоже женат. Двое детей.

— Рад за тебя.

Прощай, друг, прощай! Прощай, одноклассник, имени которого я не помню! Вы мне неинтересны, одноклассники, одногруппники, случайные попутчики и просто знакомые. Мне с вами скучно. Вам со мной? Ну, быть может, только разве я набиваюсь вам в компанию? Вы правильные, вы знаете, как жить и что делать, а я нет. Я не понимаю жизнь, я не научился её понимать, я не могу разглядеть рядом с собой рычагов, за которые необходимо дёргать, чтобы привести нужные механизмы в действие. Мне почему-то кажется, что их просто нет, но вы-то со мной явно не согласны. Вы точно знаете их расположение и названия, заучили назубок динамику совершения движений, прекрасно осведомлены о времени, в которых следует эти движения совершать и абсолютно точно представляете себе последствия этих нажатий. Я не создан для этого искусства. Оно непонятно мне, я знаю, что мне никогда не освоить его. Идите своей дорогой!

— Ну здравствуй, друг ситный!

— Лёша?!

— Он самый. Куда путь держишь?

— К тебе!

— Ко мне?

Отец усмехался. А рядом с ним жена и дети. Семейный поход по городским достопримечательностям.

— Да. Дай, думаю, к папашке зайду!

— Весёлый, я гляжу. Как дела-то?

— Зашибись дела! Чего мне печалиться.

— К матери не ездил?

— Нет, а ты?

— Не до этого было. Ну и потом, раз ты не ездил… Куда идёшь-то?

— Надо тут.

— Может, действительно к нам сходим? Мы до дома сейчас.

— В другой раз.

— Чего так?

— Дела.

— Ну смотри. А то бы посидели, перекусили. Выпили бы немного, в шахматы поиграли.

— Заманчиво. Но не могу.

— Ну, как знаешь.

— Бывай.

Люди. Наивные, жалкие, несчастные. Живут, смеются. И никак без них нельзя. Или с ними, или никак. Печально. Впрочем, печально ли? Можно выбирать дистанцию, ритм взаимодействий — можно, почти уверен, что можно. Просто не принимать близко к сердцу, не брать в голову, всё по плану, всё по отмеренности, всё по замыслу — а замысел-то прекрасен! Ведь прекрасен, разве не так? Люди. Живут, смеются, грустят… Пусть, пусть, так и должно, так и надо. Так и будет. Потому что замысел гораздо грандиознее, чем чьи-то сомнения и раздумья. Их не принимают в расчёт.

9

— Ты знаешь, а быть может и не надо выходить за очерченные рамки? Желание? Ну что желание. Хочется, понимаю. Но оно для того и придумано, желание, чтобы испытать прочность и целостность. Прошедший испытание получает приз, не прошедший теряет всё, в том числе надежду, в том числе иллюзии.

— Это безопасность, это ограждение от неприятностей. Потому и очертили, чтобы не позволить тебе разрушиться на открытом пространстве, где среда враждебна. Это забота. Неприятная, но забота. Потому что так надо, потому что для иного ты не готов. Кажется, что готов, хочется казаться, но сосуды тонки, кости хрупки, а сердце мало. И нечего стремиться, ибо не позволено.

— А ты стремишься. Жизнь представляется бессмысленным кошмаром и абсурдом, окружающие люди неразумными роботами, события, происходящие с тобой, ввергают лишь в уныние, потому что ни единого просвета в осмысленность и цельность не проглядывает за их плотной пеленой, потому что ничтожность их ни на йоту не смахивает на отражения тех образов, что рисуются сознанием.

— Вот ты спокойна, ты естественна. Тебя не тревожат сомнения и душевные смуты. Это цель? Это выход за очерченные рамки? Неужели именно здесь умиротворение?

— Почему они вообще мерещатся, эти выходы? Куда, во что, их нет, я наверняка уверен, что никуда прорваться невозможно, ни в иные состояния материи, ни в иные состояния духа, их просто нет. Есть только то, что есть. Но они приходят, они терзают своей заманчивостью, они кажутся вполне достижимыми и зовут, зовут, зовут за собой.

— И вот ты уже недоволен, вот уже грусть и отчаяние опускаются на плечи, вот уже хочется выть на полную луну и бежать, нестись, мчаться в поисках чего-то иного, неясного и заманчивого состояния, в котором никто и никогда не пребывал.

— Ты не согласна со мной? Вижу, что нет. Ну правильно, твоё спокойствие, невозмутимость и сосредоточенность по сравнению с моей неуверенностью и рефлексией выглядят гранитной скалой рядом с растекающейся жидкой грязью. Нет? Нет никакого спокойствия и невозмутимости? Да ну что ты, брось, я же вижу. По крайней мере, мне хочется это видеть, потому что должно быть что-то вокруг, чему хочется восхищаться и завидовать.

— Я знаю, всё дело в восприятии, в точке зрения. Я смотрю из своего угла, а он тёмный, грязный и вонючий. Потому и видится всё таким же. Сменить угол, и восприятие изменится. Смена точки зрения — это и есть прорыв в иное, открытие запредельности и осознание иных форм возможного, о которых раньше и подозревать бы не мог. Знаю, но скажи мне, как это сделать? Как сделать так, чтобы угол твой стал чистым, опрятным и благоухающим? Почему-то за всю свою жизнь мне пока не удалось совершить этот подвиг.

— Всё же дело в иллюзиях. Они проникают в тебя с рождения и начинают свою демоническую работу. Их множество, их легион и все они алчны, все горячи, все ненасытны. Какая-нибудь да подчинит, какая-то непременно возьмёт в плен. Хочешь сказать, я попал в плен к самой гадкой и зловредной? Нет, ничего не говоришь. Говори, не стесняйся, твоё мнение для меня всегда имело значение, я приму его с благодарностью. Вполне возможно, что и попал. То есть попал наверняка, и очень вероятно, что к самой гадкой. Очень уж она глубоко засела и высасывает всё, что есть.

— Это испытание, я знаю — это испытание. Обидно, что неизвестны его условия и результат, который будет признан незримыми судьями победным, но итоги его обязательно будут подведены. Ещё одна иллюзия, скажешь ты? Возможно, но только перескакивая от одной к другой и возможно совершать подобия движений в этой удушающей плотности. Ты не согласна со мной? Не согласна?

10

Третий день я пребывал в глубочайшей депрессии. Стояли первые числа июня, все мои клиенты дали мне отбой. Никто не обращался ни с контрольными, ни с переводами. На последнее объявление в газете, которые я давал регулярно и благодаря которым находил работу, не отозвался ни один человек. Ни одного звонка за целую неделю. Такое произошло со мной впервые, хоть кто-то да звонил, пусть просто для того, чтобы узнать расценки. Я раз за разом открывал газету — убедиться, что объявление действительно опубликовано. Оно смотрело на меня, оно было явным, в нём значился мой телефонный номер, но звонков не раздавалось.

— Просто наступило лето, — давал я себе объяснения. — Английский никому не нужен.

Самоуспокоение не действовало. Отсутствие звонков производило тягостное впечатление, мне чудилось, что вокруг меня организован заговор — весь мир, все люди Земли объединились с одной-единственной, коварной и злобной целью: уничтожить меня. Лишить меня моего крохотного заработка, заморить голодом и умертвить.

Деньги почти закончились, никаких сбережений у меня не осталось, я понимал, что через несколько дней не смогу купить и буханки хлеба.

— Надо искать работу, — говорил я себе. — Искать работу.

Третий день я валялся в кровати. Не хотелось ни есть, ни пить, ни двигаться. Время от времени я погружался в липкий и тревожный сон, в котором все тревоги многократно усиливались, принимали демонические масштабы и душили своей неразрешимостью.

Из этого коматозного состояния меня вывел стук в дверь. Я встрепенулся, услышав его, но подниматься не собирался. Стук лишь родил во мне волну раздражения. Я ждал момента, когда наглый посетитель, осмелившийся тревожить меня своими ничтожными проблемами, поймёт, что ему нечего здесь делать и отвалит восвояси. Но посетитель не сдавался. Раз за разом он прикладывался к деревянной двери кулаком, и с каждой секундой стук делался всё более громким, частым и истеричным.

Наконец я сдался. Поднявшись с кровати, я сделал несколько нетвёрдых шагов к двери и посмотрел в глазок. Человеком, потревожившим меня, оказалась Алевтина Дмитриевна. Я повернул ручку замка и распахнул дверь.

— Чего не открываешь? — громко и нервно спросила она. — Спал что ли?

— Спал, — кивнул я. — Проходите.

Она вошла в квартиру и осмотрелась. Взгляд её был тревожен и пытлив. Увидев, что я один, она сделалась ещё более напряжённой.

— Анька не у тебя? — спросила она надтреснутым голосом.

— Нет, — мотнул я головой.

— И не заходила?

— Не заходила. Я её уже несколько дней не видел.

— Ай, плохо дело! — расстроилась Алевтина Дмитриевна.

— А что такое? — спросил я. — Потерялась?

— Потерялась, — кивнула она. — На рынок с ней ходили, юбку купили, блузку. Я на обратном пути в магазин зашла, её у входа оставила — стой, говорю, жди меня. Возвращаюсь — её нет.

— Домой пошла, наверное.

— Да нет её дома! — почти крикнула мне в лицо женщина. — И на лавочке у подъезда нет. Да и не ушла бы она без меня.

Я стал одеваться.

— Искать надо, — сказал ей. — Сейчас я, соберусь. Подождите две минуты.

— Искать, да, искать, — нервно переминалась с ноги на ногу женщина.

Я наскоро оделся.

— Я бы не волновалась так, — говорила Алевтина Дмитриевна, — с ней бывало такое — забывалась, уходила. Но мне одна женщина у магазина сказала, что к ней два парня подошли и увели её.

— Может, это не Аня была?

— Нет, она мне её описала. Аня, она самая. Ой, сердце как болит у меня! — Алевтина Дмитриевна схватилась за левую грудь и отчаянно принялась её массировать. — Господи, неужели случилось что!?

Мы вышли из квартиры, я запер дверь.

— Ничего не случилось, — попытался я её успокоить. — Сейчас пройдёмся по микрорайону, где-нибудь да найдётся.

Мы спустились на лифте на первый этаж и вышли из подъезда.

— Наверное, надо разделиться, — предложил я. — Больше шансов найти. Вы к детскому саду идите, а я в сторону школы.

— Ладно, — согласилась она. — Вань, как найдёшь её, сразу домой веди! Господи, лишь бы всё нормально было!

Скорым шагом я направился к школьному стадиону. Он находился примерно в километре от нашего дома. Почему я шёл туда, мне было неясно. Что могла забыть там Аня, я не представлял. По пути я подумал, что надо бы было обзвонить больницы, но тут же понял, что больницы — это, пожалуй, крайний вариант. Может всё не так уж и страшно: Аня забылась, отошла от магазина, потом не смогла вспомнить обратной дороги и бродит сейчас, забытая, потерянная и неприкаянная по дворам нашего микрорайона.

На стадионе её разумеется не оказалось. Я даже разозлился на себя за то, что мне в голову пришла такая идея — искать Аню здесь. На всякий случай я обошёл школу кругом и заглянул под все кусты, росшие поблизости.

— Вы здесь девушку не видели? — спрашивал я встречавшихся людей. — Она нездоровая, сразу в глаза бросается.

— Нет, — отвечали мне.

— Не обратил внимания.

— Здесь полно девушек шастает, за всеми не углядишь.

Так, рассуждал я, куда она могла пойти? Куда вообще она обычно ходила? Никаких вариантов не возникало. Я не помнил, чтобы Аня ходила куда-то одна. Мать не отпускала её одну даже во двор. Только со мной, да и то не всегда.

Я принялся обходить все дома, встречавшиеся на пути. Смотрел на каждую скамейку у подъездов — мне казалось, что Аня могла присесть на одну из них. Долго находиться на ногах ей было не по силам. У подъездов в этот тёплый летний вечер сидело много людей, одиноких и в компании, но не один из них на Аню не походил.

Я жалел, что не расспросил у Алевтины Дмитриевны во что она была одета. Приходилось только говорить о её болезни и тёмных волосах.

— Девушка, нездоровая она. Трясётся немного. А волосы тёмные такие.

— Нет, — отвечали люди.

— Не припоминаю.

— Не видел.

— А что случилось-то? — спрашивали некоторые.

— Да потерялась, — нехотя отвечал я. — Она больная, домой сама дойти не может.

— Э-э, что же ты за ней не смотрел! — смеялись люди. — Взял, и подругу потерял.

Надо искать там, где её видели в последний раз, решил я. Последний раз Аню видели у магазина. Я представил пешую дорогу с рынка, по которой шли Алевтина Дмитриева с дочерью и вспомнил все магазины, которые могли встретиться им на пути. Получалось не меньше пяти штук.

Ну что же, пять так пять, решил я, и направил свои стопы в сторону рынка.

Людей, заходивших в магазины и выходивших из них, спрашивать было бесполезно, они являлись здесь минутными посетителями. А вот бабушки, торгующие сигаретами и семечками могли кое-что видеть. Два первых магазина, возникших на пути, были придорожными коробушками, бабушки возле них не значились. Там вообще некого было спрашивать. Третий назывался супермаркетом, правда с провинциальными закосами — достаточно небольшой для настоящего супермаркета, но достаточно крупный, чтобы производить этим гордым словом трепет на местных жителей. Я в очередной раз пожалел, что не расспросил толком Алевтину Дмитриевну, не узнал у неё даже магазин, в который она заходила. Бабушек здесь оказалось предостаточно, и на мои расспросы они отвечали охотно.

— Видела, — сказала мне одна, маленькая морщинистая старушонка, несмотря на лето одетая в куртку. — Больная, трясётся. Видела. Два парня её увели.

— Точно, точно, — заверила меня другая, помоложе и в более традиционном для летних месяцев наряде — мужском пиджаке. — Знаю я эту девчонку, Анька её зовут, часто её вижу. И мать её знаю. Как их фамилия… — она наморщила лоб. — Самойловы, — вспомнила она, — Самойловы фамилия.

— Самойловы, — подтвердил я. — А куда они пошли, не заметили?

— Заметили. Вот мимо того дома прямо к почте. Ну а от неё куда, не знаем.

— А что за парни? Может, вы и парней знаете?

— Видела я одного раньше, — подумав, ответила женщина в пиджаке. — Толпой они всё время ходят. На пустыре за аптекой обычно околачиваются.

— На пустыре?

Я забеспокоился всерьёз. Сердце защемило, дышать стало трудно — я начал догадываться, что дело действительно нешуточное. До пустыря я домчался в мгновение ока. Ни голосов, ни звуков не доносилось с его просторов. Я спустился в котлован со сваями, полазил по кустам — никого. Несколько минут я в растерянности постоял на месте, оглядываясь по сторонам и решая, что же делать дальше. Мой серый, невзрачный дом уныло смотрел на меня тоскливыми окнами. Мне подумалось, что может быть надо сбегать к Самойловым домой, может быть Аня уже нашлась, но что-то неприятное и колючее в груди говорило, что это не так.

У одного из подъездов соседнего дома на скамейке сидел пацан, лицо которого было мне знакомо. Имени я его не знал, но не раз встречал его на улице. Он неторопливо покуривал сигарету и артистично сплёвывал на асфальт.

— Привет, — подошёл я к нему. — Закурить есть?

Пацан взглянул на меня и, ни слова не говоря, полез в карман за сигаретами. Я прикурил от предложенной им зажигалки и затянулся, едва не закашлявшись.

— Немов где сегодня тусуется? — спросил я, стараясь придать голосу твёрдость.

Пацан пожал плечами.

— Не знаешь?

— Не-а.

Я снова затянулся.

— Нужен он мне, — не затягиваясь, выпускал я дым. — Дело есть.

Пацан на мои слова не реагировал.

— Большое дело, важное.

Он продолжал равнодушно смотреть вдаль.

— Ты вообще Немова-то знаешь? Или ты так тут, тузик просто.

Пацан на мои слова обиделся.

— Знаю я Немова! — исподлобья взглянул он на меня. — Хорошо знаю.

— Ну, значит должен знать, где он сейчас.

— Да почему это я должен знать?

— Ну, раз дружбан его.

— Он мне не докладывает. Слышал я чё-то тут, типа в подвале они сидят.

— Каком?

— Каком обычно.

— В двадцать четвёртом доме?

— Нет, в двадцатом.

— В двадцатом, говоришь…

Я выбросил сигарету ему под ноги и зашагал к указанному дому.

Вход в подвал у этого одноподъездного двенадцатиэтажного дома был единственный — сбоку. Дверь оказалась закрытой, по всей видимости изнутри. Это меня немного смутило, но на всякий случай я постучал в неё. Мне показалось, что за ней раздалось какое-то шевеление. Я постучал громче, а потом, по какому-то наитию крикнул:

— Открывайте, пацаны! Свои!

На другой стороне раздались шаги, скрежет замка, и дверь приоткрылась. В проёме стоял коротко стриженый парень в майке.

— Салют! — постарался я улыбнуться. — Витёк ещё не ушёл?

Парень пребывал в некотором недоумении.

— Да нет, — ответил он наконец. — А ты что ли…

Я открыл дверь шире и, нагнувшись, пролез в небольшой дверной проём.

— Дела у нас с ним, — бросил я через плечо парню. — Он звонил мне, просил придти.

Сделав два шага, я оказался в совершенной темноте — лишь в нескольких метрах впереди значилось пятно света. Оттуда доносились голоса и смех.

Я зашагал на свет. Нагнувшись ещё раз, пролез по узкому и низкому коридорчику в соседнее освещённое помещение.

Распрямившись, у стены напротив я увидел Аню.

Она лежала на земле, голова её прислонилась к стене, глаза были закрыты, она словно спала. Мне так и показалось поначалу: Аня спит. Кроткое усталое лицо, прядь тёмных волос, сбившаяся на лоб. Ноги её были раздвинуты, на ней лежал парень. Он совершал резкие, торопливые движения бёдрами, и задница его, покрытая потом, блестела под светом единственной лампочки. Свет отражался от неё терпкими бликами. В воздухе витали густые клубы дыма, явно не табачного.

— Давай, Кислый! — смехом подгоняли парня сидевшие на батареях пацаны. — На рекорд идёшь!

Их было человек восемь.

Увидев меня, все замолчали. Моментально, сразу. Двигавший бёдрами парень остановился, повернул голову и тут же вскочил на ноги. В одном из лиц я узнал физиономию Виталика Немова — он стоял с винной бутылкой у стены, в ней едва плескалось на донышке, лицо его было пьяным. Он первый оправился от удивления.

— Ого, какие люди! — крикнул он, приподнимая бутылку, словно приветствуя меня этим жестом. — Проходи, Вань, проходи, гостем будешь. Молодец, что пришёл! А то как Аньку без тебя ебать, ты же главный специалист. Вино будешь?

Пацанва дружно оскалилась, но весьма настороженно. Все смотрели на меня и ждали моей реакции.

— Буду, — кивнул я, подходя к нему. — Давно начали?

— Давно, — улыбаясь, Немов передал мне бутылку. — По второму кругу пошли.

Я взял портвейн — а был это он — в руки и отхлебнул из горла. Меня мутило, состояние было странным, что-то колючее и болезненное разорвалось в голове.

Я увидел себя сверху. Я кружился под потолком этого грязного подвала и смотрел на себя стоящего с бутылкой. Я видел своё напряжённое, растерянное лицо, видел отсутствующее выражение глаз, видел свою сутулую фигуру, такую нескладную, жалкую. Я кружился под потолком, мне хотелось улететь, но улететь сейчас было невозможно.

— Вот видите, — кивнул в мою сторону Немов, — я же говорил, что Ванька нормальный пацан. Сейчас и сам палку кинет. Да ведь, Вань?

Я вскинул руку и ударил его бутылкой по голове. Удар прошёл вскользь, бутылка отскочила от черепа и вырвалась из руки.

Мы оба — я, стоящий на земле, и я, порхающий под низким потолком, — видели, как парни приходят в движение — один, другой, третий. Кулаки их сжимаются, плечи разводятся, глаза сужаются. Прежде чем я почувствовал на себе удары, я успел врезать Немову в лицо — удар пришёлся в нос, он отпрянул назад, едва удержавшись на ногах. Из ноздрей потекла кровь.

— Мрази! — выдохнул я.

Почти тотчас же на меня обрушился град ударов. Тот я, что стоял и махал кулаками вдруг потерял способность воспринимать происходящее. Витающий под потолком, я видел, как меня сбивают с ног, как я падаю на грязный подвальный пол, как меня бьют ногами. Аня продолжала сидеть у стены, ноги её были раздвинуты, подол платья задран, а вот глаза её были сейчас открытыми — она смотрела на меня, на меня, зависшего в воздухе, взгляд её был осознанным, напряжённым и внимательным.

«Не пугайся! — услышал я её голос. — Никакого ада нет».

Я видел, как я вскакиваю с пола, размахиваю кулаками, как удары мои опускаются на лица окруживших меня парней, я слышал свой крик.

— Все сдохните! — орал я. — Всем горло перегрызу!

Потом меня снова сбили с ног. В руках у парней появились железные прутья, меня били ими по голове. Я шевелился и порывался встать.

Я смотрел на себя сверху, смотрел на бьющих меня людей, смотрел на лежащую у стены Аню и был печален, был тих, был задумчив.

Затем пришла темнота.

11

Свет гораздо ярче и чище, звуки сочнее, эмоции искренней. Я смотрю на свою ладонь, за ней рисунок окна, линии дрожат, извиваются. Я поражаюсь красоте и неповторимости таких естественных и простых форм. Я очень активен. Мне не хочется лежать, сейчас мне никогда не хочется лежать, я не могу находиться на одном месте, я двигаюсь, всё время двигаюсь, потому что энергия так и бьёт из меня, её невыносимо много, я не знаю, что с ней делать. Никогда бы не подумал, что во мне может таиться столько энергии.

— Скрытые резервы, — говорит Аня. — Ты не подозревал о них, пока судьба не преподнесла тебе шанс измениться. Ты не знал об этой стороне жизни и не мог подумать, что в ней может найтись нечто подобное.

— Ты права, — соглашаюсь я. — То, что казалось мне изнанкой, на поверку вышло обретением себя. Пелена спала, я смотрю на мир во все глаза и не могу насмотреться.

— Такова парадоксальная диалектика существования, — с улыбкой смотрит она в мои глаза. — Не в силах выйти за пределы своих ограниченных сущностей, люди оценивают окружающие их явления лишь в двоичной системе: плюс и минус. Чаще им видится минус, потому что они слишком слабы, чтобы поверить в великолепие замысла и его осуществления — замысла, имя которому жизнь.

— Раньше и я, — делюсь я с ней своими мыслями, — в своей высокомерной глупости считал жизнь проклятием, адом, бессмысленным приближением к концу. И только сейчас мне открылась светлая сторона мироздания — осмысленность, цельность, значимость. Я не верю своему счастью и безмерно радуюсь, что мне удалось дожить до этого момента.

— Просто ты стремился к нему.

— Ты думаешь?

— Я уверена в этом. Я замечала это стремление, когда ты был ещё за пеленой, оно было неоформленным, неясным, но оно вело тебя за собой. Я это явно чувствовала — недаром я полюбила тебя ещё тогда.

— Мне отрадно слышать такие слова. Отрадно понимать, что душевная неуспокоенность, которую я воспринимал не иначе, как тяжкий гнёт, являлась дорогой к нынешнему просветлению.

— Главное, что ты не сдался, — гладит мне лицо Аня. — Ты терпел, ты верил. Ты не терял надежду. И судьба отблагодарила тебя.

— Я и не рассчитывал на такую благодарность! — отвечаю я ей.

Мы сближаем губы и целуемся. Аня втягивает мой язык в свой красивый рот, облизывает его и слегка покусывает. Мне хочется визжать от восторга. Мне так хорошо, что сердце заходится в груди и норовит выскочить наружу. Любимая девушка целует меня! Она красавица, она идеал, я обожаю её! Я трогаю её грудь — Аня не против, мои прикосновения приятны ей. Мы ложимся на пол. Мои руки скользят по её телу.

— Ну хватит, хватит! — Алевтина Дмитриевна встаёт с дивана и разнимает нас. — Не хватало, чтобы вы мне ещё идиотов наделали!

Идиотов… Мы с Аней смотрим друг на друга, и смех распространяется во все атомы наших тел. Мы больше не в состоянии сдерживать его — он прорывается наружу, мы сидим в разных углах комнаты, куда развела нас Алевтина Дмитриевна, и смеёмся. Смех просто душит нас, мы чувствуем, что можем лопнуть от неосторожного движения. Я падаю на спину и дрыгаю ногами, Аня старается сдерживаться и даже закрывает рукой рот.

— Идиоты! — хохочу я. — Ты слышала, она назвала нас идиотами!

— Она недалёкая женщина, — пытается оправдать Аня свою мать, — она не подозревает о других возможностях разума. Ей предложили простую трактовку жизни, в ней всё отмерено и вычислено, и она с ней согласна.

— Да, — понемногу успокаиваюсь я, — наверное, для неё так лучше. Немногие смогут справиться с пониманием других возможностей. Но согласись, забавно слышать такое. Если бы она могла посмотреть на мир моими глазами, как сильно она удивилась бы!

Алевтина Дмитриевна принимается кормить нас. Она думает, что мы промахиваемся мимо рта потому, что у нас не хватает ума донести до него ложку, но разве понять ей, что мы делаем это потому, что нам безразлична еда. Нам безразлично, будем ли мы сытыми, будем ли мы жить или же завтра умрём — да разве может задумываться о таких глупостях человек, который избавился от страха? Мы живём настоящим, нам всё равно, что будет потом, а поэтому мы счастливы.

Впрочем, мы позволяем ей проявлять о нас заботу. Алевтина Дмитриевна подносит ложку к моему рту, я проглатываю суп и улыбаюсь ей. Она отводит глаза и смахивает рукой слёзы.

— Ванька, Ванька! — бормочет она. — И за что тебе такое наказание?! Анька-то с рождения такая, а ты… Господи, ужас какой смотреть на тебя! Как я с вами жить буду? Как?

Наказание… Я перевожу взгляд на Аню, и мы снова готовы рассмеяться. Она подносит палец к губам и мотает головой. Я сдерживаю себя, раскатов смеха не получается, но не хохотнуть пару раз я всё же не могу. Суп течёт по подбородку, Алевтина Дмитриева торопливо вытирает моё лицо полотенцем и грозит мне пальцем.

— Ну-ка, успокоился! Успокоился, я говорю! А то гулять тебя не поведу.

Она достаёт из холодильника таблетки, давит их в чайной ложке и подсыпает порошок в стаканы с молоком.

— Надо прекращать это безобразие с лекарствами, — говорю я Ане. — Глупая женщина, она не понимают, что лекарства не оказывают никакого воздействия.

— Маме лучше, когда она даёт их нам, — отвечает Аня. — Она думает, что успокаивает нас, а на самом деле успокаивается сама. Не надо лишать её этой иллюзии.

— Не надо, но хочется. Хотя ладно, чёрт с ней.

Ужин заканчивается. Алевтина Дмитриевна моет посуду, мы с Аней перебираемся в зал.

— Давно хотел сделать одно дело, — подмигиваю я Ане и открываю дверцу серванта.

Там стоят мои диски. Я беру «Апокалипсис сегодня» и выхожу на балкон. Ане любопытно, что я собираюсь делать, она спешит вслед за мной. Я смотрю на неё с усмешкой, изо рта валит пар — сегодня морозно. Зима.

— Ну? — говорит она мне.

Я открываю коробку, достаю диск и запускаю его в небо. Он летит как снаряд древних дискоболов, солнце дарит ему свои искры, он удаляется от нас.

— Лети к чёртовой матери, зловредное кино! — кричу я ему вслед. — Я избавился от болезней, которыми ты хотел заразить меня!

Диск исчезает в снежном сугробе.

— Летите к чёртовой матери, сомнения и страхи! — кидаю я вслед за ним коробку.

Мне этого мало, я вытаскиваю на балкон все свои диски, и мы с Аней забрасываем их в небо.

— Лети к чёртовой матери, мир разумных идиотов! — кричим мы.

Я выбрасываю свой магнитофон, DVD-плеер, затем берусь за телевизор. Алевтина Дмитриевна, прибежавшая на балкон, ловит мои руки и пытается отнять его у меня. Поздно. Телевизор летит и гулко разбивается о припорошенную снегом асфальтовую дорожку.

Восторг переполняет нас, мы прыгаем по квартире и смеёмся. Мы кувыркаемся и стоим на головах — нам никогда ещё не было так весело. Это радость, это счастье, это свобода!

Алевтина Дмитриевна садится на стул, обхватывает голову руками и плачет.

Каждый ублюдок достоин счастья

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Ссукабля, бесит меня это! Злоба кипит. Горю, плавлюсь, сил нет, ничего нет, жить не хочется. Рвать! Рвать на куски и кровью захлёбываться!

Что я, последний лох, что надо мной можно так издеваться? А, лох? Я вас спрашиваю, уроды, я лох, да?

Нет, это вы лохи. Это вы, твари позорные, будете ползать передо мной на коленях и молить о прощении. Но только печальная новость у меня для вас: не прощаю я. Никого и никогда. Не про-ща-ю! Я не Иисус, я обидчивый, я мщу.

А тебя, сука гнойная, я убивать буду долго и медленно. Да, мразь, долго и медленно. И насрать мне, что ты мне сестра. Лучше б ножом в спину ударила, чем такое гадство. Мало того, что я сидел из-за тебя, из-за твоей сучности мерзкой, ты мне и сейчас палки в колёса вставляешь. Где я теперь жить буду, на какие шишы? Мне что, ложиться и умирать?

Люди уже оглядывались на меня. А я того и ждал. Думал: ну-ка, кто смелый, сказани словечко! Замочу на месте! Но они же хитрые, гады, они чувствуют, когда ты опасен и в это время затихают. Они только исподтишка бить могут, когда ты не готов, когда не ждёшь удара.

Зашёл в магазин на остановке, пацан стоит и тётка у самого прилавка.

— Отойди-ка, — отшвырнул её в сторону.

— Что такое?.. — заверещала. — Что вы позволяете?..

— Пасть заткни, уродина! — крикнул.

Сжалась, задрожала. Побледнела. Пацан молчал. Ну правильно, ещё бы он чего-нибудь вякнул.

— Мужчина, вы тут… — подала голосок продавщица.

— Пива! — кинул я один из последних полтинников на стол.

Замялась чё-то. Всё мнутся, всё жеманные, всем вдалбливать надо. Человечишки гнилые.

— Резче, бля! — крикнул. — Отрастила жопу, блядина. Шевели булками.

— Я сейчас охрану…

— Кнопку нажмёшь, — прохрипел, — хребет сломаю.

Побежала за пивом. Тётка, крестясь и причитая, уже выметалась из магазина. Пацан тоже слинял. Сообразительный какой.

— Одну? — губы у девки играют, трясётся.

— Одну.

Дрожащими руками отсчитала сдачу. Молодчина, вот так мне уже больше нравится. Кинул ей пятак.

— Тебе, на мороженое.

В городе ни одной скамейки. Идёшь, ищешь глазами — ни одной. Ну вот как это назвать, а? Областной центр, людишек дохера, а скамеек нет. Мне что, прямо в сугроб садиться? Да я могу, я не гордый, только умирать из-за вас, уродов, от простуды не хочется. Козлы, насрать им на простого человека. Ссукабля, вырезал бы всех!

Пришлось сесть на железную оградку у дороги.

Сел, открыл банку, отхлебнул пивасика. Оглядываюсь.

Город как был кучей говна, так и остался. Ничего не изменилось за десять лет. Так, несколько новых зданий, и всё. А так всё та же грязь, та же срань.

Что-то не ласково ты меня встречаешь, город. А, что такой неласковый-то? Боишься, сука? Бойся, бойся, правильно делаешь. Я сейчас нереально злой. Я сейчас на всё готов. Я всех твоих жителей раком поставлю, а тебя с землёй сравняю. Не веришь? Погодь чуток, ещё узнаешь, на что я способен.

— А, бабусь! — крикнул проходившей мимо старухе. — Что вы все такие неласковые? Злобные такие. Город что ли виноват?

— Что? — повернулась она на голос. — Злые?

И приободрилась.

— Ой, злые, сынок, злые. Давеча в магазин пошла, кефир выбираю…

— Всё, старая, всё, — осадил её. — Понятно всё с тобой. Ступай, куда шла.

— Что? — вопрошала старуха. — Злые?

— Ну-ка брысь отсюда! — привстал и заорал на неё.

Бабушка испуганно заковыляла дальше.

Вот ведь, люди. Дашь им палец, они всю руку откусят. Лишь бы кто пожалел, лишь бы кто надежду вернул на благополучный итог. Нет надежд, идиоты! Сдохните все до одного! В муках сдохните! А кое-кому я помогу.

Выбросил пустую банку, настроение не улучшилось. Ну правильно, когда это с пива настроение повышается. Надо водку выжрать — может, полегчает. Ох, как тяжко мне, ох, как тяжко! Может и вправду в сугроб свалиться, да тихо копыта откинуть? Не дадут. Они же гуманисты, они же поднимут и спасут. Да и сам не дамся! Нельзя сейчас умирать, не время. Вот сестрёнке брюхо вспорю, тогда можно подумать. А пока её на пику не посажу, нет мне покоя в этом мире.

— Эй, мужик! Чирик подгони!

— Нет денег.

— Стой, урод!

Деньги есть вообще-то. Но что я буду последние тратить, если с лохов сбить можно.

— Охуел, гандон?

— Что тебе надо? Сказали, нет денег.

— Нет, я не понял, ты реально охуел? Я тебя сейчас урою, фуфел.

— Иди на хуй!

Ага, ссукабля, вот оно! Нашёлся смельчак. Ну, сейчас можно. Сейчас отведу душу. Спасибо, братан.

Правой в самый челяк приложился. Что-то хруснуло, мне хруст этот отрада сущая, обожаю, когда от моих ударов у кого-то хрустят кости. А ещё лучше — когда ломаются.

— На тебе, чёрт! На, сука! На, падла!

Он типа сопротивляться пытался. Кулаки выставил, что-то вроде боксёрской позы изобразил. Да и кулаки здоровые, намного больше моих. Но не боец. Так, козье племя, рабочий класс. На жопу его быстро посадил.

А затем ногами начал. О, кайф какой ногами пиздить! Блаженство. Сказка. Поэзия, бля! Он руками закрывается, с боку на бок перекатывается, а я топчу его, топчу.

Люди, вши чесоточные, охают, крестятся. Про милицию что-то шепчут. Мне с ментами конечно не резон встречаться, срок нарисуют быстро. Мне на воле задержаться необходимо, хоть самую малость. Дела есть. Да и не вернусь я на зону, хватит. Лучше бритвой по вене. Эх, мужичок, не удовлетворю я тебя сегодня.

— Вот на этом мир стоит! — кричал, добивая мужика и балдея от того, как кончик ботинка погружался в кровавое месиво его лица. — На этом всё держится. На злобе! На ярости! Ты правильный, ты сильнее, но топчу тебя я. Потому что меня ведёт ярость. Понял?!

Жопой почувствовал: пора линять. Слишком много народа собралось, кое-кто даже мучительно перебарывал в себе страх и готов был выступить. Они решаются, они иногда решаются. С толпой ничего не поделаешь, толпа — сила.

Пнул в последний раз, зашагал в дома. Скрылся за углом ближайшего. Пробежался чуток — а вдруг наряд пустят вдогонку. Но вроде всё нормально, хвостов нет.

Ссукабля, как дыхание сбилось! Минуту бежал, а дышу как шавка загнанная. Ну а хули, здоровый образ жизни вёл? Какая ещё дыхалка после туберкулёзной зоны? Ладно хоть не сгнили лёгкие, вдыхать-выдыхать получается.

Нагнулся, зачерпнул горсть снега, растёр ей капли крови на ботинках.

— Ничё! — улыбнулся сам себе. — Веселее стало. Теперь можно и по водочке.

Поллитровку брать жаба сдавила. Без закусона не хотелось целым штырём закидываться. Да и вообще её не хотелось, я ведь не больно любитель. Так уж, разрядиться.

Взял чекушку. В один мах жахнул, рукавом занюхал. Так чё-то пошло, жиденько. То ли сорока градусов нет, то ли ещё чего. Куда-то в пропасть улетело, ни хера не закосел. Ладно хоть теплее стало.

Догнаться? Да ну нахер! Погожу пока чуток.

На улицах темно уже. Иду, говно пинаю. А люди так и норовят плечом зацепить, так и норовят. Ссукабля, где таких уродов растят? Иду по краю тротуара, никого не трогаю, нет, какая-нибудь блядина с наглой мордой обязательно прямо на тебя прёт. И абсолютно уверена, что я отскочу в сторону, уступлю ей дорогу. Я что, пиздюк последний, чтобы всем дорогу уступать?

— Посторонись, сука! — отшвырнул одну.

Заскулила. Ты смотри, паскуда, я ведь сейчас обернусь и догоню.

Бабьё охуевшее. Все несчастные, все жизнью обижены, идут по улицам и всем своё недовольство демонстрируют. Еле живящие, еле шевелящиеся. Умирающие. Всё умирают, умирают, а сдохнуть никак не могут. Еле ползают, мандавошки! Вот обгоняешь её, делаешь шаг вправо — так нет, она тоже вправо сворачивает. А влево шагнёшь — она туда же колыхнётся. Дорогу переходишь, красный уже зажёгся, машины стартуют — нет, какая-нибудь сука, растопырив сумки тебе переход загородила. И делает по шагу в минуту. Эти овцы живут так, будто вся вселенная им принадлежит, для них одних создана. Вот собьют меня — ей похуй.

— Шевелись, тварь! — пнул ногой её в жопу.

Баба кувыркнулась вперёд, распласталась всем центнером на автобусной остановке. Перепрыгнул через неё, наступил на руку. Не нарочно, но так даже лучше. Пусть знает, корова, как мне путь преграждать.

Людишки за спиной снова про милицию заголосили. А агрессивные-то какие! Так бы и разорвали. Вот как с ними покладистым быть, как вежливым, как интеллигентным? Они как взгромоздятся на плечи, как влезут в душу, так и будут на тебе ездить, пока в гроб не соскочишь. Нет, с ними жёстко надо. Жестоко. Только так свою свободу отстоишь.

Кстати, ни хера никакой свободы не чувствую. Десять лет ждал, как на волю выйду. Мечтал, фантазировал. Дрочил на этот день. Лежишь на нарах ночью, тоска душит, отчаяние, считаешь, сколько тебе до откида осталось. Десять лет, девять, восемь. А дни тянутся медленно, словно застыли, за день столько передумаешь! Господи, как я вообще дотерпеть смог! Мне казалось, что этот день вообще никогда не наступит. Дождался — и что? И ничего. Как сидел, так вроде и продолжаю сидеть. Нет того чувства, которое волей зовут. Безволие гнусное, словно в клетке на прутья кидаюсь. Только одно ощущение — тоска.

И куда же мне теперь податься? На скамейке ночевать?

Сестра-вражина подложила свинью. Как я вообще без дома, без прописки? Мне и паспорт не выдадут. А без паспорта никуда. Ни на работу не устроиться, ни вообще по жизни топать.

Работа… Кто возьмёт меня после червонца отсидки? Грузчиком если только. Не, в грузчики не пойду. У меня позвонок сдвинутый. На зоне своё наразгружал, хватит. Пусть сдохну лучше, но не грузчиком. Людей буду грабить. Убивать если надо. Мне сейчас всё похеру, веры никакой не осталось. Да и не было никогда. Черту переступил.

В домах зажигались окна, в домах гнездился уют, тепло и сытная пища. Люди возвращались с работы, целовали жён, обнимали детей. Гнусные, смердящие люди по какому-то непонятному раскладу получили в награду покой и своё тихое идиотское счастье.

Я хочу такого же? Да, не надо себя обманывать. Я хочу. Я устал, я запыхался, я попросту выдыхаюсь. Я загнанная кобыла, которую пороли дюжиной плетей, а когда она покрылась пеной, её отпустили вроде как на волю. На что они рассчитывали, эти добрые знающие люди? Что я стану хорошим, что смогу зажить той же жизнью, что жили они? Я сел в двадцать лет, сейчас мне тридцатник. Я забыл, что такое нормальная жизнь, я не представляю как можно жить без гнёта и злобы. Во мне ничего не осталось, кроме злобы. Я ничего не могу предложить миру, кроме злобы. Кипящей, булькающей злобы — только она осталась во мне, только она заставляет меня шевелиться…

Ссукабля, разжалобил сам себя. Давай, Киря, давай, поплачь ещё. Уткнись какому-нибудь лоху в плечо и соплями его покрой. А он тебя пожалеет, по спине похлопает. Такой заботы хочешь? Такого внимания? Да ты слабак просто! Сла-бак! Я те отвечаю. Зуб даю. Ты в натуре слабак. Ходишь, стонешь, жалобишься. Радуйся, что ты никому не нужен! Радуйся, что никому до тебя дела нет! А то бы включили в систему, наложили обязанностей, привили чувство вины. Ты чувство вины хочешь, да? Ну, пожалуйста, хватай. Его вокруг сколько угодно, хоть жопой жри. В момент виноватым сделают. Ты от него всю жизнь избавляешься, всю жизнь уничтожаешь и снова к нему вернуться хочешь? Ну, давай, туз тебе в пасть.

Стою, прикалываюсь над собой. Повеселее стало. Не жалеть себя! Ни себя, ни других! Только так жить можно.

Стоп! А что это я брожу как шавка? Что не выясняю, куда сестра умотала? За два часа квартиру не продашь. Кто-то должен быть в курсах о её планах. Ведь есть же люди, которые её знают. Они должны что-то сказать. Так, а кого же я из них помню?

Вспоминал, вспоминал — пара морд в памяти всплыла. Подруга её самая близкая на Строителей жила вроде. Хотя какая подруга, у Гальки подруг не было. Как и у меня друзей. Так, тусовались они, вместе на блядки ходили. Такая же проблядь, как и сеструха. Как же её звали? Вера ли, Варя ли, хер проссышь… Ладно, спрошу на месте.

До Строителей недалеко, добрался пешком. Общественный транспорт не уважаю. За проезд платить — это лоховство полное. Потом люди вокруг со своими сифилитичными бактериями. Брр… передёргивает!

Вот этот вроде дом. Или тот? Не узнаю. Так. По проспекту вот так шли, потом сюда заворачивали. Ну этот, этот.

— Эй, кореш! Верку знаешь? Здесь живёт.

— Верку? — нахмурился парняга.

— Да. То ли Верка, то ли Варька.

— В каком подъезде?

— А я ебу? Найти её надо.

— Что-то не помню такую. Молодая что ль?

— Лет тридцать пять.

— С детьми?

— Да хер её знает! Наверное.

— Не, не знаю.

— Э, бля! Чё ты ваще знаешь? Скройся, пока я не разозлился.

Пенсионеров надо трясти. Они всю жизнь здесь живут, всех знают. Вон идёт тётка какая-то.

— Бабулька, ты давно здесь живёшь?

— Господи! — заморгала она часто-часто. — Что такое?

— Вопросы я задаю. Говори быстро, давно живёшь?

— Давно, давно.

— Всех в своём доме знаешь?

— Всех, сынок. Всех знаю.

— Верка здесь жила. А может Варька. Найти её нужно.

— Верка… Ой, даже и не знаю…

— Ну есть такая, нет?

— Ой, дай бог памяти… Не помню. Нет, вроде.

— Да как нет! Здесь она жила. Ну, про проблядь местная, все её знали.

— Ой, не знаю, не знаю…

— Не зна-а-аю. Иди на хуй, овца тупорылая!

Плохо дело. Может, и вправду не здесь? Да как не здесь? Что я, шизанулся? Этот дом, этот. Просто люди гнилые, не хотят помогать. Хотят, чтобы только им с неба счастье падало, а помочь если — соси вялого.

Потоптался ещё минут пятнадцать, поспрашивал. Глухо. Люди тупые, упёртые. Ничего не видели, ничего не знают. Понял, что надо догоняться.

Взял ещё чекушку, не радостно с деньгами расставался. Ещё чуть-чуть и на полную, обширную мель сяду. Сидеть буду, ручонками махать и кричать проезжающим кораблям: «SOS, вашу мать, SOS!»

Выжрал. Опять не то. Опять куда-то в пустоту. Да что ты будешь делать, водка не торкает! Докатился.

Правда мысль пришла в тему. Съездить на Галькину работу, в магазин. Там наверняка должны знать, куда она смоталась. Хоть кто-то да должен. Правда, это далеко, на другом конце города. Не на автобусе же добираться.

Минут через десять поймал такси. Шофёр, мудила, меньше чем за сто пятьдесят вести не захотел. Я согласился. Я бы и за десять тысяч согласился, всё равно отдавать не собирался.

Сел, едем. Этот ухарь строит из себя кого-то, наколкой на ладони сверкает. Блатняк врубил. Типа срок топтал, типа в авторах ходил. Терпеть не могу блатняк! И вообще все зоновские понятия ненавижу! Сажают зачем-то этих уродов в тюрьму, деньги на них тратят. Расстреливать их сразу, и точка. Меня? Ну, пусть бы и меня расстреляли. Не парился бы сейчас. Бакланы, типа этого водилы, только на воле блатовать начинают. А на зоне сидят как дрессированные медвежата и благодарности от начальника отряда завоёвывают, чтобы он им лишнюю свиданку разрешил. Гнилые, суки.

Я? Я на зоне был ниже травы, тише воды. С плохими дядями не общался. Нахер мне нужно шестёркой под авторитетами ходить?! Я сам по себе. Шестёрки подыхают под забором.

И я так сдохну? Ну, не знай, не знай, мы ещё поцарапаемся. Поборемся ещё за жизнь эту мерзкую.

— Приехали, — тормознул ухарь.

— Спасибо, братан! — кинул я через плечо и вылез.

— Браток! — это он мне в спину. Стоит у машины, весь такой из себя. — Ничего не забыл?

Ухмыльнулся ему. Ах, какие мы непростые, ах, какие мы серьёзные.

— Да неужели?

— Может, деньги на базу подгонишь?

— А может лучше выебать тебя?

— Чё?!

Я достал пику. Вот она, красавица! Вот как в ладошке ей хорошо! Вот как блестит она лезвием своим острым! Нравится, фуфел?

Он дрогнул. Я видел, дрогнул. Хоть и пытался казаться стойким, как скала.

— Блатной что ли?

— Нет, интеллигент.

— Отвечаешь за свои поступки?

— У тебя разрешения спросить?

Он постоял, сплюнул на снег. Я вижу — очко играет.

— Ладно, — типа небрежно, — встретимся ещё. Морду твою запомнил.

— Зря запомнил. Спать плохо будешь.

Он сел в машину, тронулся. Я харкнул ему вслед.

Магазин электротоваров. Так и называется: «Электротовары». Светильники, розетки, лампочки. Такой тупорылой суке, как Галька, никогда ничего большего не светило. Долго она здесь работала. Удивительно, что он и через десять лет сохранился. Ну а хули, лампочки нужны.

Посетителей нет, три затрапезного вида продавщицы, скучковавшись, скучали в зале. Типичные стервы. Нелюбимые мужья, случайные дети, паскудная жизнь.

— Привет, девчонки! — оскалился я им. — Как жизнь молодая?

— Живём, — глухо отозвалась одна.

— Это… — начал я, — тут девушка одна работала некоторое время назад. Может, знаете. Галей звали.

— Я Галя, — пробасила другая.

Все трое заржали.

— Да нет, ты не то, что мне нужно. Другая Галя требуется.

— Как фамилия-то? Здесь полно Галь работало.

— Кобякова.

Реакция оказалась какой-то странной. Бабы напряжённо переглянулись, словно говоря: «Эге, чувачок, да ты вон куда клонишь!» И в следующую секунду попытались своими некрасивыми мордами изобразить, что они не при делах. Что про Галю слыхом не слыхивали.

— А чё надо-то? — выдавила одна. — Ты кто ей?

— Брат, — я решил не блефовать.

— Брат? — удивилась она. — Кирилл?

— Он самый.

— Освободился что ль?

Ссукабля, приехали! Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой. Цыганская почта в действии.

— Знаешь меня?

— А то!

Вгляделся в рыхлые линии её лица, но память ответов не давала.

— Марина. Я Галю хорошо знала. Ой, а она ведь уволилась…

— Да знаю я. Мне её нынешний адрес нужен, она мне не сообщила.

Марина оглядела пустой зал.

— Пойдём-ка, — кивнула мне.

И повела меня в подсобку. С таким видом, словно мы от снайперов прятались. Что за дела такие?

— Ну что там с Галькой-то? Куда съебалась?

— Я тебя часто в магазине видела, — заговорила Марина. — И домой к вам как-то приходила. Мы с тобой танцевали даже, не помнишь?

— Нет.

— Ой, Киря, вся эта история… Я ведь знаю, что ты ни в чём ни виноват. В смысле, ничего поделать не мог. Мне же Галя всё рассказывала, я же в курсах была про то, как она с этим Борисом крутила. Борис же его звали, да? Ты главное, не сломайся после всего этого. Жизнь на этом не заканчивается. Вот вышел же, а все говорили, что всё, сдохнешь на зоне. Мол, не создан ты для неё, сломает она тебя. Ты же не блатной был, умненький, с пацанами не шлялся. И тут вдруг такое…

— Слушай, — я заводиться начал. Неприятная баба. Все они неприятные, но эта кроме всего прочего куда-то не туда клонила. — Ты мне просто скажи: куда она уехала? Мне жить негде, денег не осталось. Возвращаюсь, а она квартиру продала, что за скотство! Найти её нужно!

— Продала? Ах да, продала, продала… В область она уехала.

— В область? Куда именно?

— Не знаю. К родственнице какой-то.

К родственнице?!

— А подробней не знаешь?

— Не, Кирь. Она ведь уже пару месяцев как смоталась. Вместе с дочкой. Ты знаешь, что у неё дочка?

— Слышал. Подцепила где-то, ебучка… Сладкая моя, мне точно надо знать. Куда она сорвалась?

— Вот ей-богу не знаю! Знаю, что в область, а куда именно — нет.

— Ну, в область-то хоть куда? В город, в деревню?

Марина смотрела на меня несколько секунд.

— В город!

— Точно?

— Точно! — кивнула она решительно. — В город к родственнице, так говорила.

Мысли бурлили. Правда, тупые какие-то. Неконкретные. Родственница, город в области… Легче не стало. Теперь мне по всей области колесить, чтобы эту тварь отыскать? И что за родственница, ёкэлэмэнэ?

— Ой, тут знаешь ведь что было! — хлопнула Марина меня ладонью по груди. — Такие напряги с ней начались, ты не поверишь! Приходили к ней сюда мужики какие-то, чего-то она разбиралась с ними. То ли деньги требовали, то ли ещё чего. Били её не раз. Она так с фингалами на работу и ходила. Короче, прессовали её по-чёрному.

— Кто?

— Без понятия.

— Чего хотели?

— Откуда я знаю! Думаешь, она рассказывала?

— Говоришь, пару месяцев… А кто может конкретнее знать об этом?

— Вот уж не знаю. Галька последнее время обособленно держалась, мы даже поругались с ней крепко. С кем там она общалась, где тусовалась — я не в курсах. А вы чего не списались-то?

— Получилось так. Не люблю я писем.

В башке сумбур. Вроде бы выяснил кое-что, а что с этим делать — не представляю. Ладно, по крайней мере, знаю, что она не в городе.

— Киря! — крикнула вдогонку Марина. — Ты к родителям на могилы не ходил?

Ссукабля, откуда она знает, что родители умерли? А, эти бабы всё знают. Да, взяли и окочурились, один за другим. Спились, бедолаги. Мать ещё успела пару раз ко мне в колонию съездить, а этот, который как бы отец, и не собирался. Как и сестра. Про настоящего моего отца мать не говорила, но её муж знал, что я не от него. За это ненавидел меня. Мне их не жалко.

— Чтобы поссать на них? — усмехнулся.

Так-так, думал. Так-так.

Ну а хули размышлять-то! Только к одному человеку в области могла поехать сеструха. Тётка, сестра матери. Город Горлихин, триста км отседова. Тётя Маргарита. Сколько мужей она сменила? Троих? Четверых? Ну, не меньше троих. И детей у ней немеренно. То ли двоих, то ли троих сама растила, ещё сколько-то в детский дом сдала. Между прочим, все мои двоюродные братья и сёстры. Вот так вот! Вот сколько у меня любящих родственников! Вот сколько верных сердец! Выблядки, всех бы перевешал!

Ссукабля, а как же мне туда добираться? На автобусе, как же ещё! Интересно, прямо сейчас можно уехать?

Подумал и сам удивился мысли своей идиотской. Кто сейчас, на ночь глядя, пускает автобус в Горлихин?! В лучшем случае завтра с утра, если он вообще туда каждый день ходит. Блин, паспорт ведь нужен, чтобы билет купить! Или это только на поезде? Ну да, на автобусах не нужен. По крайней мере, раньше так было.

Но на вокзал надо ехать по любому. Расписание узнать, да и вообще прошвырнуться. Где-то надо ночевать. Лучше вокзала места не придумать.

Вокзал, слава богу, не так далеко располагался — три остановки на автобусе. Удачно к остановке подошёл — автобус как раз двери раскрывал. Зашёл, сел. Людей немного, а всё равно давят они своим присутствием. Козлы. Билетёрша подскочила, сука.

— Билетик покупаем.

— Да что ты!

— Молодой человек, билет берём!

— Иди с лохов тряси бабки. У меня нет денег.

— Ну, блин, — эге, разозлилась, — ты не понимаешь что ли?! Высадить тебя?

— Ступай, — оттолкнул её, — гнойная промежность! Пока в окно не выкинул.

Отошла. Обиженно в окошко смотрит, рябой носик морщит. Поплачь ещё, сучка.

В Горлихине лет в четырнадцать последний раз был. Срань, а не город. Да какой на хер город, так, одно название. Посёлок с единственной улицей каменных домов. Остальные — избы деревенские. Народ соответствующий — тупые жлобы. Сидят на скамейках, грызут семечки и хитренько на тебя посматривают. Кто таков? Чей-чей? А, Кобякобых. Ну, понятно. Деньжат подгони, пацан. Нет? А ну-ка за гараж пошли! На тебе, на!

Ладно, я сейчас другой. И разговариваю по-другому. На ином языке.

Тётку? Да помню я её морду, помню. Ну, изменилась, ну, годы прошли. Но не настолько, чтобы я её не узнал. Её кривое личико из миллиона отличу. Адрес тоже помню. Ну так, визуально. Такая-то улица, такой-то дом. Найду. А уж если там и сестрёнку зацеплю…

Вот он, автовокзал. Вышел из автобуса, добрёл до здания. Пусто в нём, и такое ощущение, будто закрывается. Нет, ребята, я так не играю! Мне ночку надо перекантоваться.

Взглянул на расписание, нашёл Горлихин. Так и есть, сегодня уже ничего туда не движется. Зато будет завтра, в восемь тридцать. Вот и отлично! Вот и ладушки! Кстати, автобусы ходят туда каждый день. Чудеса, да и только!

Сел в креслице, неизвестно каким идиотом названное креслом. Это не кресло, это садистское приспособление для пыток. Железное! И в мелких дырочках, чтобы когда обоссышься от удовольствия, моча бы вся вниз стекала, вниз. Здорово придумано!

— Ждёте кого-то? — подошёл ко мне человек в униформе.

— Нет, — выпрямился я в кресле.

— Вокзал закрывается.

— Как закрывается? — встрепенулся с досадой.

— Вот так. На ночь вокзал закрывается.

— А, ну да. Знаю.

Направился к выходу.

— А железнодорожный ночью работает, не знаешь? — обернулся на ходу.

— Железнодорожный работает, — кивнул мне чувак в униформе.

Знаю, знаю, обыкновенный охранник. Лох в форме. Всё знаю. Одним ударом его на жопу посажу. Но форма, сука, напрягает. Конкретно напрягает. Начнёшь тут с ним махаться, а он по рации вызовет подмогу. Скрутят, ментов позовут. А я такой тёпленький, со справкой об освобождение. Хоба, и новый срок! Запомнил я твою морду, хорошо запомнил. Ответишь ты мне за то, что так непочтительно со мной разговаривал. Ой, ответишь. Я обид не прощаю. Никому и никогда.

Железнодорожный вокзал через дорогу от автобусного. Ладно хоть здесь о людях чуть-чуть позаботились. Можно ночку провести.

В зале ожидания человек двенадцать. Ну правильно, поезда всю ночь ходят. Вот и я здесь под шумок покемарю.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Пришлось покупать билет. Денег жалко, но ничего не поделаешь. Хотел стрясти с какого-нибудь лоха, но постремался. Охранников полно, менты рисуются — нельзя рисковать. Двести пятьдесят рублей — ебать мой хуй! Вот это цены! В область выбраться — и такие бабки с человека срубают. Изверги, чтоб вы сдохли!

Автобус забит битком. Все места заняты. Ладно стоячих не берут. Я залезаю, подхожу к своему месту — там какая-то овца сидит. Место семнадцатое, у окна. Моё.

— Что, радость моя, — говорю, — с бодуна что ли?

Она смотрит, глазёнками моргает, типа не врубается.

— Считать разучилась?

Гляжу, вроде бы начинает соображать. Процесс пошёл.

— Это моё место! — взвизгнула омерзительно. С тем самым бабским истеричным вывертом, который я терпеть не могу.

— Да с хуёв ли твоё! — буравлю. — Ты на семнадцатом сидишь!

— Я на восемнадцатом! — визжит.

— Нечётные у окна, овца тупорылая!

Схватил её за плечо и за собой тащу.

— Что творишь! — брыкается. — Щас пацанам позвоню!

— Да я всех твоих пацанов раком загну, проститутка.

И тут девушка одна, в очочках, вежливо так откашлявшись, говорит:

— Девушка, вообще-то семнадцатое действительно у окна.

Вот, иногда и интеллигенты могут быть полезны. Хоть одна умная тёлка нашлась.

— У окна семнадцатое, у окна, — подал голос водила.

Мужики сразу чуют откуда опасность исходит. Очком. Сообразил шоферюга, что будь сейчас не по-моему, я здесь всем ад устрою. Это бабы тупые, в розовых очках живут, всю жизнь считают, что им промежность лизать должны.

Села овца рядом, сидит беспокойно, крутится вся, сучка. Угрозы какие-то бормочет, пацанов каких-то вспоминает. Тварь, сама за себя не отвечает, думает, что приблатнённые пиздюки ей заслон организуют. Хуеньки, сладенькая! Мне сейчас никакие блатари не страшны, я сам страшнее ядерной войны.

— Пизда с ушами! — говорю. — Или ты заткнёшься сейчас, или я тебе горло перегрызу.

Сопит, сучка, рычит. Но уже не вслух.

— А давайте, — вдруг баба в очочках снова голос подаёт, — я с вами местами поменяюсь.

Ей говорит, соседке.

— А то, — добавляет, — мужчина сильно на вас рассердился, а нам четыре часа ехать.

Я хотел было вякнуть что-то, но сдержался. Поменялись они местами, соседка моя стервозная радостно слиняла, села эта, в очках. Подозрительная какая-то. Странная. В глаза прямо смотрела, открыто. И взгляд такой открытый, искренний. Искрится, с улыбочкой.

— Не побеспокою вас? — смотрит на меня.

— Нет, — буркнул в ответ.

Отвернулся. Смешливая, зараза! Чуть не улыбнулся на её взгляд. Держаться надо, не поддаваться.

— А сумку не поможете наверх закинуть? — просит меня.

Хотел её на хуй послать, но опять поддался. Встал молча, молча сумку на полку закинул. Ладно, один раз можно уступить. Вроде ничё баба. Не раздражает.

— Оксана, — улыбнулась она, присаживаясь. — Вы до самого конца едете?

Опешил я немного. Что это за нежности подозрительные?

— А тебе зачем это знать? — спрашиваю. — В ментовке что ли трудишься?

— Не хотите говорить — не надо, — снова одаривает она меня своими искринками. — Я думала, мы разговор в дороге будем поддерживать.

— Нет, не будем.

Сказал, и что-то защемило в груди. Слабость, знаю. Она, паскудная, она, трепетная. Мне не нужна женщина, я терпеть их не могу, не надо, ангелы, демоны, кто там управляет моей судьбой, не соблазняйте меня, всё равно мне не достигнуть счастливых гаваней. Я мразь человеческая, я выблядок, я ошибка природы. Меня надо было уничтожить сразу после рождения, я не достоин жизни. Для чего вы снова соблазняете меня, для чего ввергаете в сомнения? Я твёрд, я определился с направлениями, я знаю, что мне нужно. Мне никогда и ничего не получить от жизни, я не живу вовсе, я медленно подыхаю. Зачем снова эти иллюзии нормальных отношений и возможности простого, естественного существования? Его нет, а если и есть, то придумано оно не для меня. Оставьте меня в покое, верните мне мою злобу, мою ненависть, мою ярость! Мне только с ними хорошо и спокойно.

Эх, Оксана, Оксана, ну для чего ты такая чистая и неиспорченная возникла передо мной?!

— К матери еду, — говорила она. — Она у меня уже старенькая, на пенсии. Вот слив купила, три килограмма. Она в письме просила: дочка привези слив. Как вы думаете, не испортятся?

— Нет, не испортятся, — пробубнил я.

— Попробуете? — предлагала она горсть. — Пробуйте, пробуйте, у меня много. Я кулёк в карман положила. Чтобы в дороге поесть. Остальное в сумке. Они помялись немного. Ничего?

Слив не хотелось. Ничего не хотелось.

Взял.

— А вы к родственникам едете? — продолжала она.

— Угу.

— К родителям?

— Нет, к дальним.

— Наверно, к тёте.

Ишь ты, догадливая!

— К ней, родимой.

— Наверно, на день рождения.

— Типа того.

Ели сливы. Оксана достала из кармана газету, оторвала от неё клок и свернула ещё один кулёк — для косточек.

— У вас, должно быть, тяжёлый период в жизни, — смотрела она на меня. — Глаза грустные, лицо осунувшееся. Неспокойный вы какой-то.

Я криво усмехнулся.

— Пожалеть меня хочешь? А может, отсосёшь?

— Вот зря вы так, — ничуть не смутилась она. — Я же не против вас. Надо различать, когда человек против, а когда нет. Просто я вижу, что вас что-то гнетёт.

— Ну и помалкивай, раз видишь.

— Да я понимаю, что лучше не лезть человеку в душу, когда ему плохо.

— Вот и не лезь.

— Хорошо, не буду. Хотя мне кажется, что если вас разговорить, вы окажетесь очень интересным собеседником.

Ну перестань, прекрати! Ничего нет хуже жалости. Презирай меня, ненавидь, розгами бей, но только ни грамма жалости не впрыскивай. Она убивает быстрее яда.

Или ты не жалеешь?

— Да, я охуеть до чего интересный.

— Вот видите! Вы что заканчивали?

— Университет.

— Ого! А какой?

— Строгого режима.

Она с безбоязненным удивлением взирала на меня из-под толстых линз.

— Из тюрьмы что ли?

— Молодец! Пять за догадливость.

— И что, озлобились на всех? Человечество проклинаете?

Ну всё, за это надо по морде.

— Мокрощёлка, ты бы не воняла здесь! А то я на всякое способен.

— А я считаю, — как ни в чём не бывало, тараторила она, — что нет таких трудностей, которые нельзя преодолеть.

— Трудности… — хмыкнул я. — Что ты знаешь о трудностях, одуванчик? Какие у тебя трудности были кроме покупки слив?

— Ага, типичная позиция. Моя жизнь тяжелее всех… Уверяю вас, моя тоже не сахар. Я почти слепая, у меня с сердцем проблемы.

— Это не трудности, — злился я. — Это пиздотень бабская. Трудности — это когда ты жить не можешь. Вообще не можешь. И жить, и умереть не можешь.

Она смотрела мне прямо в глаза. И не отводила взгляд. Стало неуютно, я отвернулся.

— Тяжело понять другого человека, — произнесла она, — не спорю. Наверняка я до конца не понимаю вас. Но, знаете, есть такая вещь… Точнее, это не вещь, это понятие… И не понятие даже, это принцип какой-то, стержень, за который всегда и везде надо держаться. Называется он просто — добро.

Меня передёрнуло.

— Подставь пакетик, я поблюю в него.

— Да, да, да. Нежность, гармония с окружающим миром, счастье.

— Как же достичь этого счастья, придурочная? Где оно? Для кого?

— Оно для всех, просто надо его найти. Каждый человек создан для счастья.

— Нет. Некоторые ублюдки счастья не достойны.

— Вы не правы. Каждый ублюдок достоин счастья. От счастья никому не уйти. Всё равно, рано или поздно, оно настигнет всех. Вот не верьте мне, говорите, что я дура, но в один прекрасный момент вы вспомните мои слова. Потому что поймёте: я была права.

Километров за пять до Горлихина автобус сломался. Уже окраинные дома виднелись. Стояли какое-то время, чего-то ждали. Водила ковырялся в моторе, люди негодовали, а мне всё это по кайфу вдруг обернулось. Вскочил, вылез наружу, поглядел на пыхтящего шоферюгу, а затем взял и побрёл к городу пёхом.

Ох, облегчение какое!

Ссукабля. Мерзкая очкастая тварь, наизнанку меня вывернула. Нащупала, гадина, струнку, и дзынь по ней, дзынь. Сука, уродина, курва! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла со всей твоей философией, со всей твоей мерзкой жалостью, паскуда!

Морозно, а солнце за тучами. Когда мороз должно быть солнечно! Что-то как освободился, ни одного солнечного дня не было. И в колонии за все десять лет ни одного не вспоминается. Там всегда полумрак какой-то. Даже если на небе солнце, даже если всё утопает в зелени, на зоне всё равно пасмурно.

Уроды, испортили климат. И лето — не лето, и зима — не зима. И так жизнь собачья, да ещё погода западло своё подкидывает. А, я знаю почему пасмурно! Потому что я дело не выполнил. Природа чувствует, что передо мной стоит задача, она внимает моим поступкам, она затаилась. Вот посажу сестрёнку на кол, посмотрю в глаза её, кровью залитые, вот в тот момент солнце и засияет. Бля буду, засияет! Я же не хуй собачий, я вершитель судеб.

Шагал скоро. Дома — вот они уже, рукой подать. Тётка, кстати, где-то на окраине и живёт. С этого конца ли? Обернулся — что там с автобусом?

Скрылся из вида, пока не догоняет. Значит, стоит сломанный. Вот так оно. Всегда надо инициативу брать в свои руки. Охламоны всё ещё сидят в нём, на что-то надеются. Типа заведётся. Или какой другой автобус их посадит. А не бывает в жизни других автобусов. Всегда он один. Сел в него — и едешь, едешь. А сломался — иди пешком. Другие автобусы, другие направления, другие возможности — всё это гнусные иллюзии. Нет ничего другого! Есть только вот это вонючее уродство, только оно вокруг, и в нём барахтаешься. Пока не сдохнешь — в нём пребывать.

Вот он, город Горлихин! Трижды проклятый ещё до своего сотворения. Кем? Да хрен знает кем, но кто-то точно его проклял. Разве можно в такой срани жить и быть не проклятым? Унылые дома, противные морды. Проклятие — в небе над ним.

Шёл по улице, смотрел по сторонам. Местность не узнавал. Да и чего тут узнавать? Обыкновенные покосившиеся избы, каких миллионы. Кто вообще эту деревню городом назвал? Разве это город? А, вон пара каменных домов виднеется. Двухэтажные, грязные, словно бараки. Ну всё, город, базара нет.

Как там улица называлась? Ну-ка думай, думай, помнил же… Лейтенантов! Точно: Лейтенантов… Я же помню, что какое-то неприятное название. Ещё в детстве оно мне не нравилось.

— Эй, бабусь! — крикнул проходившей мимо старухе. — Улица Лейтенантов далеко отсюда?

— Туда, — махнула старуха рукой в каком-то неопределённом направлении. — За парком.

— Недалеко пешком?

— Близко, близко, — закивала она.

Двинул. Парк, или то, что им называлось, действительно вскоре обнаружился. Помню, было, было здесь нечто подобное. Пустырь не застроили, посадили кучку деревьев, поставили пару скамеек, окрестили парком.

На одной из скамеек чувак сидел с мольбертом. И типа рисовал. Бородатый, морщинистый, спившийся — типичный алик. Но видать с претензией. Папаню мне напомнил. Не биологического, которого я не знал, а того, кто значился отцом номинально. Тот тоже, бывало, с бодуна, брался вдруг за кисть и с невъебенным видом несколько часов кочевряжился над ватманом. Что-то рисовал, бездарь. Один раз выпросил выставить свою недоразвутую мазню в ближайшей библиотеке. Называл это выставкой, урод. Я видел, как над этими картинами люди ржали. Мне тогда ещё его жалко было, материл про себя всех, а сейчас понимаю, что смеяться над ним — это мало. Его четвертовать надо было за своё художество. Художники хуевы.

Ей-богу, я трогать этого юродивого не хотел!

— Молодой человек! — окликнул он меня, и уже сама интонация голоса — высокомерная, противная, визгливая — вывела меня из себя. — Не желаете свой портрэт получить?

Гандон, он так и сказал: портрэт!

— Скока? — спросил я. Не сразу же его мочить.

— Сто рублей, — развёл он руки с величайшим недоумением, словно демонстрируя, что каждое человеческое существо, да и нечеловеческое тоже, знает его расценки.

Кроме тебя, Киря. Ты понял, что он хотел тебе сказать? Понял, нет? Что ты чмо, раз не знаешь, сколько стоит его мазня. Что ты низшее существо. Что ты крыса вшивая. Ты это переживёшь?

Я въебал ему с ноги. Прямо подошвой в харю. Прямо без лишних вступлений. О чём тут ещё разговаривать, чего выяснять? И так всё ясно.

О-о, кайф-то какой!

— Падаль! — топтал я его ногами. — Хочешь легко жизнь прожить? Рисовать хочешь, а другие на заводе горбатиться должны? Не получится, выродок!

Лицо его быстро кровушкой залило. Он руки выставлял, пытался закрыться. «На помощь!» — хрипел. Ссукабля, даже на помощь позвать нормально не может. Гордо, шёпотом. Чтобы потом, в горьком одиночестве, проклинать людской род за то, что он не протянул ему руку помощи.

— На те, гнида! — пиздил я его. — Не отделяйся от человеческого коллектива. Исусёнок чему тебя учил? Смири гордыню, тварь! А ты возгордился, над толпой возвыситься захотел. Художника из себя изображаешь. Какой ты к ёбаной матери художник? Ты бездарь!

Он корчился на земле. Я прошвырнулся по его карманам. На большой улов рассчитывать не приходилось, с алкоголиков нечего взять, но рублей двести с мелочью набралось. Неужели нарисовал кого-то?

— Думаешь, я несправедлив? — добавил я пиздюлей перед расставанием. — Ошибаешься, мне позволено. Я вершитель судеб. Я соль земли. Я совесть народная. А ты — мерзкая человеческая падаль.

От последнего удара он застонал особенно надрывно. Я сломал его мольберт, разбросал из пенала мелки. Думал из одежды чего-нито снять, но на этом бомже одно барахло висело.

Всё оттого, бурлило внутри, что миром правит долбанный гуманизм. Всё поэтому. По этой причине такие уроды, как этот клоун, и существуют. Общество само себя уничтожает. У нас культ слабости. Каждая слабая, безвольная вошь — уважаемый гражданин. А сильный человек, который молча свою лямку тянет — всеми презираемое быдло. Расплодили актёров, музыкантов, режиссёров всяких, писателей ёбаных — а кому они нужны?! Вот и получайте за свою слабость вымирающее человечество! Одни инвалиды в нём, одни душевнобольные, одни извращенцы.

Я? Да, и я в этом же списке. Я тоже продукт слабости. Это моя участь. Борюсь, но, похоже, всё тщетно. Всю силу приходится применять, чтобы удержаться на плаву, всю энергию, но их уже не хватает. Кто из людей выдержал бы то, что выдержал я? А, вы выдержите десяток годков на строгаче, задроты? Да куда вам! Единицы если только. Хоть эта сука очкастая и свистела, что всем трудно, но, видит бог, это неправда. Кому-то просто трудно, а кому-то ой как трудно. Где же справедливость, я вас спрашиваю? Я выкупаю своими страданиями десяток счастливых человеческих туш? Да, Господи? Ты так это трактуешь? Тогда отрицаю я тебя. Отрицаю полностью! Нет тебя, никогда не было и быть не может! Все равны на этой земле, значит и страданий у каждого должно быть поровну. А если у кого-то меньше, то я поделюсь с ним.

— Ну, здравствуй, сучка! — скалился я, глядя на тётку.

Улица имени доблестных недоумков-лейтенантов нашлась, дом я вспомнил. Точнее, вычислил. Он мне почему-то другим представлялся. Колонка водная помогла — он как раз напротив. Помню — каждый урод у окон дома останавливался и скрипел механизмом рычага. Текла вода, прохожий тянул губы к струе, утолял жажду. За день мимо окон проходила сотня ублюдков, желающих напиться. Кошмар.

Кстати, я тоже напился, прежде чем к тётке ткнуться.

— Кто это? — всматривалась она подслеповатыми глазами в меня.

И уже дрожала — не привыкла тётенька к нехорошим словам. Отступала по коридору и дрожала. Ой, то ли ещё будет!

— Дед Пихто, — мне веселее становилось, — собственной персоной.

— У меня здесь телефон стоит, — бормотала она нервными губами, — я сейчас позвоню куда надо…

Мне радостно тётку было видеть. Бля буду, радостно! Всё-таки первая родственница в поле зрения. Даже обнять её захотелось.

— Ты чего, Маргарита Петровна, не узнаёшь родственничка? Совсем припухла?

— Какого родственничка? — шептала тётка. — Ступай отсюда по добру…

— Ах ты, гадина! — хохотнул я. — Не признаёшь родную кровинушку?

Тётка ещё попялилась, отступила на пару шажков, а потом выдала свистящий горловой звук, неожиданно сложившийся в звуки моего имени:

— Кирилл!..

— Во, вернулась память! Молодчина!

Мы оказались на кухне. Кухонька производила приятное впечатление. Красивая газовая плита, светло-коричневый гарнитур, ласкающий глаз голубоватый кафель — когда я садился, таких милых кухонек ещё не делали. Только бельё её портило — сушилось на верёвке, растянутой через всю кухню.

— Хорошо живёшь, Петровна! — воскликнул, оглядываясь по сторонам.

Она упёрлась в табуретку и, бросив на неё мимолётный взгляд, села. Я пребывал в некоторой нерешительности. В принципе, мне мстить ей не за что. Я тут по другому поводу.

— Ну, что, женщина, будем говорить или молчать будем? — подмигнул ей.

— Кирилл, — хлопала она ресницами, — освободился что ли? Давно?

— Мне от тебя только одно надо, — присел я на свободную табуретку. — Узнать, где Галина. Если скажешь, я тебе ничего не сделаю. Если нет — пеняй на себя.

— Кирилл, солнышко, да что ж ты мне сделать хочешь?

Подожди, голубушка, ещё не придумал.

— Вопросы здесь задаю я. Итак, повторяю: где Галина?

— Кирилл, господи боже мой, разве ж я знаю, где Галька. Я почитай столько же, сколько тебя её не видела. Вы же нелюдимые, тётку не навещали, откуда я знать могу?

— Понятно, — поднялся я с табуретки.

Вот так вот, ссукабля… Хочешь с ними по-хорошему, а они…

Сорвал верёвку, скинул с неё бельё и стал связывать тётку. Она посопротивлялась, повыла, но потом, после того, как я заткнул ей рот полувысохшими трусами и немного побил, затихла.

Я достал пику и провёл лезвием по её лбу. Потекла кровь. Маргарита Петровна вздрогнула, натужилась, чтобы закричать, но издала лишь истеричное мычание, сопровождавшееся сонмом мелких слюнных брызг, не сдерживаемых кляпом.

Я смотрел на неё любовно. Подожди, подожди, радость моя. Сейчас кровь начнёт стекать в глаза, заливать их — знаешь, какое классное ощущение!

На табуретке ей не сиделось, тётка тряслась и норовила сползти на пол. Я ей не препятствовал.

— Ну что, — смотрел на неё сверху вниз, — поделишься со мной тайнами мадридского двора?

Тётка замычала. Я оттянул верёвку с её рта и вытащил кляп.

— Где Галька? — склонился над ней.

— Ка-ра-ул!!! — завопила тётка. — Люди добрые, убивают! На помощь!

— Ах, ты так! — возмутился я.

Пришлось врезать ей по бокам. Тётка захрипела, закашлялась. Я вернул кляп на место.

Ручейки крови преодолели препятствия бровей и устремились к глазам. Тётка заморгала, затряслась, завыла как-то особенно надрывно, полностью рухнула на пол и очень нехорошо задёргалась. Я взирал на неё с любопытством.

Неожиданно она затихла.

— Эй, ты чего? — вскочил с табуретки. — Не вздумай умирать!

Постучал ладонью по щекам. Подёргал за плечи. Вытащил кляп. Прислонился ухом ко рту, чтобы услышать дыхание. Дыхание присутствовало.

Фу ты, сознание потеряла. Ну ладно, это нормально. Лишь бы копыта не отбросила. Ладно, полежи чуток, отдохни, сил наберись. И памяти. А я пока по дому прошвырнусь.

Кроме кухни в доме оказалось ещё три комнаты. Это на первом этаже. Плюс две на втором — туда я тоже слазил. По моим детским воспоминаниям дом был значительно меньше. Каким это образом он вдруг разросся? Пристрой сделали? Или вообще перестроились заново? С улицы никаких пристроек я не заметил. Видимо, верной являлась вторая версия.

С чего это она вдруг так разжилась? Богатого мужа нашла?

Дом не походил на обиталище одинокой женщины. В шкафу висела мужская одежда: пиджаки, брюки, рубашки. Хорошая мебель, очень хорошая аппаратура. А где же муж, на работе? Дети, насколько я догадывался, с ней сейчас не жили. Ещё могла родить? Да вряд ли, какие уж ей роды. Климакс, наверно, пережила. А вот муженёк, похоже, новенький. Как бы он сейчас не заявился. Впрочем, это для него хуже, не для меня.

Включил телевизор — он у неё такой навороченный, с плоским экраном. «Тошиба». Хотя вроде бы сейчас у всех такие. Я же отстал от жизни.

Пощёлкал по каналам. Как телевизор ни включишь — сразу же блевать тянет. Сборище мудаков и моральных уродов. Насилуют сознание, насилуют. И каждый глубже норовит, по самые яйца. Не верится, что такая мразь может рождаться естественным путём. Наверно, на фабрике при правительстве выводят. Методом клонирования.

Может, спорт есть.

Спорт нашёл, но показывали биатлон. Я не поклонник биатлона. Бежать-стрелять — это не спорт, это глупость какая-то. Футбол бы лучше показали. Хотя какой сейчас футбол, зимой.

Выключил. Прошвырнулся по ящичкам, по шкафчикам. Ничего, ни копейки.

Что же ты, Маргарита Петровна? Такой домище отгрохала, так всё обставила, а живых денег дома нет. Может, на кухне посмотреть?

Тётка в себя не приходила. Я открыл все дверцы, заглянул во все банки. Тоже нет. Блин, ну должны же в доме быть хоть какие-то деньги! Не за ними, конечно, явился, но расходы ещё предстоят немалые, деньги понадобятся.

Вдруг, вижу: прямо на холодильнике лежит, на меня смотрит — кошелёк. Ну вот, блин, а я по закоулкам рыскаю. Ну-ка, посмотрим, что здесь.

Ба, а в кошелёчке денежки! И сколько же нам ниспослала добрая фея? Пятьсот, штука, полторы… Сто, двести, триста… Пятьдесят, червончик, червончик, и ещё один… И мелочь. Итого тысяча восемьсот восемьдесят с копейками.

Чё-то жидковато. А, ткнул тётку в бок ногой, ты так не думаешь? Ну да ладно, сколько господь послал, и тому рады. Обо мне ещё пока высшие силы заботятся, деньжат подкидывают. Так что нельзя их гневить. А то забудут совсем и придётся хуй сосать моржовый.

Захотелось жрать. Ну правильно, утром только пирожок зажевал. В холодильнике кой-чего имелось. Поставил на плиту кастрюльку с супом, сковороду с картошкой, чайник. Присел, жду.

Тётка в отключке. Я её ещё ногой потеребил — нет реакции. Лежит, как последняя проблядь — ноги раскинуты, халат распахнулся. Проблядь и есть. Как-то слышал в детстве, за стенкой, когда на каникулах у неё гостил, как её какой-то мужик драл. Гады, спать мне не давали. Я тогда, наверно, психологическую травму получил. Чистый, непорочный мальчик, а они пихалочку устроили. И стонут, и повизгивают. Вот, радость моя Маргарита Петровна, превратила меня в преступника своей еблей. Да, да, не отрицай, именно ты. Отец, мать, ты, сестра докучи — все вы приложили руку к тому, чтобы я стал изгоем. Думаешь, я изначально плохой был? Думаешь, добра от зла не отличаю? Всё отличаю, всё понимаю, но только и другое понимание пришло, более веское. Что нельзя с вами, извергами, иначе, нельзя. Только топтать, уничтожать вас нужно, нечисть, мразь безответственную. Чтоб другим неповадно было.

Еда вскоре разогрелась. Налил тарелку супа, навернул за шесть секунд. Съел всю картошку, что была на сковороде. Принялся за чаёк. Ну-ка, ну-ка, где-то в холодильнике варенье имелось. Так и есть. Баночка клубничного. Вкуснятина! Хорошо вот так посидеть в тишине, на чаёк подуть, мыслишками пораскинуть. Хотя нет, мыслишками не надо. Как ими пораскинешь, сразу тоска наваливается.

Ну ладно, ладно, не надо о печальном. Вон как всё хорошо: отдыхаю, чай пью, вареньем лакомлюсь. Жизнь прекрасна. А я её ещё прекрасней сделаю. Всем назло.

Тётка зашевелилась. Повернул к ней голову, окинул взглядом. Она исподлобья взирала на меня. Лицо было залито кровью, она успела засохнуть, такое личико у неё было — не приведи господь! Аж страшно стало.

— Если кричать будешь, Маргарита Петровна, — молвил, — снова придётся тебя бить. Понятно?

Она молчала. Только глаза прикрыла трагически. Я выдернул кляп.

— Мне от тебя только одно надо, — отхлебнул из чашки, — узнать, где прячется Галина. Ты должна это знать. Потому что вы, бабское племя, всё и обо всём знаете.

— Кирилл, солнышко, — захрипела тётка надтреснутым голосом, — не знаю я. Если б знала, неужели я племяннику не сказала?!

Усмехнулся.

— Сказала бы, сказала. Только по-моему ты забыла кое-что. А я помогу тебе вспомнить.

— Ой ты, господи, — заворочалась на полу тётка. — За что ж мне такое наказание!? Что я сделала, чтобы на меня беда такая свалилась? Ты не убить ли меня задумал?

Снова отхлебнул.

— Ты пойми, сердешная, — отозвался. — Я ведь сейчас словно солдат, словно на войне. У меня есть задание, есть миссия, приказ есть. И я должен его выполнить. А чтобы его выполнить, средства не выбирают. Так что всякое возможно.

— Ах ты, господи! Кирилл, ты уж не убивай меня! Это же грех, ты всю жизнь мучиться будешь.

— У меня уже есть такой грех. Ничего, живу, не мучаюсь.

— Кирилл, так я же не знаю ничего. Не знаю! Я бы и рада… Не видела я её чёрти знает сколько лет!

Допил чай, поставил чашку на стол. По телу жар разлился, на пот пробило. Обдумывал, что делать.

— Ну, хорошо, — сказал, — а может, она тебе звонила? Может, письма писала? Вспомни-ка.

Постанывая, тётка вспоминала.

— Было! — радостно воскликнула вдруг. — Было письмо!

— Вот видишь! — приободрил её. — Можешь же, когда захочешь. Давно было?

— Ой, не помню. Сынок, ты бы развязал мне руки, я бы посмотрела.

— Я тебе не сынок, — поморщился я. — Ещё раз назовёшь меня так — придушу, — раздражение вспыхнуло разом. — Где письма у тебя лежат?

— В шкафу, в шкафу, — она попыталась встать, но снова повалилась на бок.

— В стенке?

— Нет, в шкафу с одеждой. Глянь, там полочки есть выдвигающиеся. Вот в одной из них пакет с письмами. В спальне.

Метнулся в спальню, открыл все ящики, нашёл пакет. Я ведь смотрел уже здесь. И письма эти видел. Только не сообразил, что от Гальки может быть.

Так, не это, не это, не это.

— Она своим именем-то подписывалась? — крикнул.

— Своим, своим, — донёсся голосок тётки.

Не то, не то. Вот! Галина Кобякова. А откуда? Ну, это наш адрес, городской. Значит, ещё до продажи квартиры писала. Что она тогда могла написать?

Письмо оказалось коротким. На полторы тетрадные страницы размашистым почерком. Сестра писала, что дела у неё идут плохо, что совсем жизни никакой не стало, что дочка болеет всё время, да и вообще навалились большие проблемы.

Эге, вона как!

Что даже придётся, возможно, уезжать. По крайней мере, писала она, одна подруга из Чистой Заводи, с которой она в техникуме училась, зовёт к себе и обещает помочь с жильём.

Чистая Заводь, стоял я, раздумывая. Это что же такое, посёлок какой или деревня?

— Маргарита Петровна, — вернулся в кухню. — Чистая Заводь — это где?

— Райцентр это, — залитыми кровью глазами пялилась она на меня. — Бывала я там. Посёлочек такой небольшой.

— Далеко отсюда?

— Километров сто. Может, больше.

Ладно, всё ясно. Надо ехать в эту ёбаную Чистую Заводь.

— Чего же ты меня обманула? — пнул я тётку в бок с досады.

— Не обманывала, Кирилл, не обманывала! — завизжала она.

— Да как не обманывала. В письме ясно сказано, что Галина в Чистую Заводь собирается.

— Забыла! Забыла я, прости меня, дуру!

Чистая Заводь, как ещё туда добраться? Вдруг, автобусы не ходят. Ладно, мотор поймаю.

— Ты что ли снова замуж вышла? — спросил тётку.

Обессиленная, напуганная до смерти, едва шевелящаяся, она кивнула.

— Богатый?

— Нет, нет, — замотала она головой.

— Не ври! — прикрикнул. — Чем занимается?

— Да так он… Предприниматель. Но мелкий, совсем мелкий.

— Предприниматель, говоришь? А чего денег в доме нет?

— Нет денег, плохо сейчас с ними, — скороговоркой ответила она.

Какое-то время я раздумывал, что делать с этой бабой.

— Ну ладно, — нагнулся к ней. — Живи, тётушка.

Развязал ей руки.

— Как придёт муж, не вздумай ему что сказать. Иначе вернусь и всех вас четвертую. Ясно тебе?

— Ясно, ясно, — закивала она, уливаясь слезами.

Уже у дверей остановился и вернулся в зал. Выдернул из разъемов телевизора шнуры, которыми к нему был подключён DVD-плеер. Нашёл пакет, засунул аппарат туда. Ну а чё? Давно себе хотел такой. Не всю же жизнь по городам да посёлкам шарахаться. Как-нибудь осяду, фильмы смотреть стану. Телевизор бы ещё унести, но не таскаться же с ним. Пока плеером обойдусь.

Лёгкий морозец, тихий снежок, почти нет ветра. Красота! Ещё бы небо прояснилось. Вот так оно — когда дело задуманное выполняешь, и погода становится ласковой. По крайней мере, кажется такой.

Куда сейчас, на вокзал? На вокзал, а куда же ещё!

Дивидишник под мышкой, желудок наполнен, мысли ясные — иду, и в ус не дую. Всё возможно, всё от тебя самого зависит! Легко ничего не даётся, просто так жизнь под тебя не прогнётся. Её продавливать надо, жёстко, беспощадно. Я раньше слишком иллюзорно мир воспринимал. Да, думал, есть сволочи, но есть и хорошие люди. Нет хороших! Все сволочи, все до одного! Я сам сволочь, а потому мне сейчас лучше и лучше будет. Не верьте, смейтесь надо мной, а всё равно мне хорошо станет. Да вы ещё позавидуете мне и слюну ладошкой поддерживать будете, оттого что она у вас до пупка свисать начнёт. Я рождён для побед!

Через улицу, на перекрёстке, группа пацанов с деловым видом вертелась у мотоцикла. Тот на вид вполне новенький. Глянул, дальше думал двигаться, но тут мыслишка одна черепок посетила.

Для начала пацанов пересчитал — на тот случай если махла завяжется. Четверо. Лет по шестнадцать — семнадцать. Крепенькие. Могут и вломить. А, ладно, я их базаром на жопу посажу.

— Ты чё-то сказал? — подвалил к одному.

— Чего? — выпучил он глаза.

Большеглазый, сладенький. Другие такие же. А, лохи. Я с ними быстренько.

— На меня рукой показывал.

— Не показывал.

— Нет, я не понял, ты чем-то недоволен?

— Да не показывал я! — горячо отстаивал правоту парень.

— Не показывал он, не показывал! — подали голоса остальные. — Мы вообще тебя не видели.

Сейчас пауза нужна. Раздумья, сомненья.

— Да? — осматривал их, как бы недоумевающе. — Ну ладно. Показалось, наверно.

Пацаны напряжённо молчали.

— А то смотрите, — отеческим тоном говорил, — я только что со строгача откинулся. Всех знаю, меня знают. В законе хожу. Не советую со мной ссориться.

Байда полная, но для них сойдёт. Подростковое сознание надо покорять в зародыше.

— Да не, кто ссорится-то, — буркнул один.

— Где сидел-то? — уважительно спросил другой.

— «Белый лебедь», слышал?

Конечно, не в «Белом лебеде», но если врать, так до конца.

— О-о-о!!! — уважительно выдохнули они. — Ну и чё, как там?

— Как там? — усмехнулся. — Ну так сядьте, посмотрите!

Пацаны потупили очи.

— Да нормально там, — типа сжалился над ними. — Жить можно.

Господи, мразь-то какая! Едва жить начали, уже перед блатными поклоняются. Что угодно с ними можно делать. Ни протеста, ни сомнений. Покорное стадо. Нет, я таким не был. Уркаганов с детства не любил. Наверно, в наказание за это меня судьба самого уркой сделала. Но мы с ней разберёмся.

— Чей мотик? — кивнул на мотоцикл.

— Мой, — нехотя отозвался один, тёмненький.

— Давно взял?

— Только что.

— Хорошая вещь! Знаешь толк. Ничего, если я присяду на него? Десять лет на мотоцикле не сидел.

— Садись.

— Можно? Ай, спасибо. Будь другом, подержи, — передал большеглазому пакет с дивидишником.

Тот взял. Я уселся на мотоцикл, обхватил ладонями руль.

— У-у, классно! Сколько даёт?

— Сотню — запросто.

— Вещь! Бензин-то есть?

— Угу.

— Слушай-ка, дай прокачусь!

— Мне отец не разрешает.

— Отец?! — удивлению нет предела. — Ну ты разочаровал меня. Я думал, это твой мотик.

— Это мой, но отец деньги давал.

— Да ладно, не ссы! Я кружок только. Дай-ка пакет, — повернулся к тому, что держал дивидишник.

Стояли, смотрели, молчали. Ну правильно, а что они сделают.

— У меня кореш через две улицы живёт, — объяснял типа. — Отвезу ему гостинец, и вернусь. Пять минут.

Закрепил пакет сзади. Завёл, тронулся. Ссукабля, только бы не рухнуть!

Вроде еду. Не торопясь, не торопясь. Не газовать и резко не поворачивать.

Пацаны скрылись из вида. Остановился у магазина, там пара пенсионеров-разложенцев стену подпирала. Спросил, какая дорога идёт на Чистую Заводь. На удивление, сразу же показали, даже материться не пришлось.

Надо бы взять в дорогу какую-нибудь жратву. А, ладно, класть её некуда. Будут по пути тошниловки. Да и ехать недолго. Вроде бы.

Настроение — замечательное! Ветер в лицо, поля, деревья. Вот она где, свобода настоящая! Что ни говори, движение — это жизнь. Последний раз лет в пятнадцать на мотоцикле ездил. Но тело помнит, чувствует. Пошатывает немного, но в целом нормально. Раскочегарюсь.

Была ночь, когда я добрался до Чистой Заводи. Пришлось поплутать, прежде чем она обнаружилась. Поднялся ветер, закружил снег. Ни черта не видно. Что из себя представляет посёлок — не понять. Замёрзший, голодный, злой.

Бензин практически на нуле. Да что практически, совсем на нуле. Это чудо, что его до самого конца хватило.

Пошарахался немного, наткнулся на бойлерку. Стоит, гудит. Не долго думая, сломал замок, загнал внутрь мотоцикл, прикрыл дверь и, разместившись на полу, прикорнул.

Усталость оказалась сильнее неудобств, а потому вскоре заснул.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

— Неместный, — звучал откуда-то сверху женский голос.

— Нет, — отвечал я, в то же мгновение понимая, что отвечать не обязательно, что это не вопрос, а утверждение.

Глаза открывались тяжело. На самом деле они вообще не открывались. Я силился, я отчетливо осознавал, что силился открыть их, но на расстояние больше узких щёлочек веки не раздвигались. Я даже не был уверен, приоткрылись ли они вообще, и вижу ли я этот тёмный силуэт на самом деле.

— Давно я такого не видела, — продолжал звучать голос. — И чего только можно искать в этой дыре?

— Я ищу человека, — складывал я губы в слова.

— Да нет здесь твоего человека, — говорила женщина. — И не может быть. Видано ли это, чтобы у нас кого найти можно?!

— Он здесь, у меня наводка, — бормотал я опять.

— Да нет её здесь, — колыхался между щёлок женский силуэт и вроде бы махал рукой. — Так она и будет тебя ждать. У неё без тебя проблем куча, ещё ты.

Я успел отметить про себя, что голос знал о том, что говорю я о женщине.

— Я не проблема, — шипел я, радуясь тому, какое классное окончание я придумал к этой фразе, радуясь, что я его сейчас произнесу. — Я её решение.

Силуэт покачивался из стороны в сторону.

— Да уехала она. Огонь отовсюду прогонит. Огонь да злые люди.

— Я добрый, — расплылся я в улыбке.

— Я знаю, — ответил женский голос.

Вставать, говорил я себе, вставать.

И встал.

Тёмная бойлерка, бетонный пол. В полоске света угадывался мотоцикл. Полоска исходила от приоткрытой двери. Вместе со светом внутрь проникал холод.

Я выглянул наружу. Была ещё ночь. Одинокий фонарь, горевший на столбе напротив, отбрасывал на заметавшийся в змейки снег тревожные и нервные лучи. Люди в поле зрения не попадались. Вероятно, их вообще не было в этот час на улицах.

Посёлок словно вымер. Ни одного зажжённого окна. Я обошёл бойлерку вокруг, чтобы успеть ухватить взглядом удалявшийся женский силуэт, но ни единой живой души на километры вокруг не значилось.

Я выкатил наружу мотоцикл и повёл его по наметённым за ночь сугробам. Меня колотило от холода. Поймал эту холодную волну я как-то неожиданно и совершенно случайно. Во сне мне не было холодно, я отлично помнил это. Холод пробрался в меня неожиданно, в уже проснувшегося, удивлённого. Скорее всего, именно с удивлением он в меня и проник. Я даже не понял, чему удивлён, я уже забыл, как это делается, но холодные покалывания под кожей свидетельствовали однозначно: чему-то я удивился.

С удивлением я справился быстро. Когда впереди возник низенький тёмный домик, окружённый забором, оно почти угасало во мне. Холод отступал. Ногой я принялся буздать в ворота.

Через пару минут на другой стороне послышались шаги. Обладатель их вдавливал в землю свежий снег. Снег скрипел.

— Чего надо?! — гаркнул сиплый мужской голос.

— Свои, — отозвался я.

— А, свои, — вдруг миролюбиво и смиренно произнёс мужик.

Ворота открылись. Передо мной стоял дед, с бородой, в рваном пальто и с всклокоченными на голове волосами.

— Я мотоцикл у тебя отставлю, ясно, — сказал я тоном, не допускающим возражений. — Пусть постоит.

— А… — хотел что-то произнести дед.

— Скоро заберу, — перебил я его. — Есть куда поставить?

Дед открыл ворота шире.

— Да есть, — буркнул он и повёл меня к сараю.

Я закатил в него мотоцикл, он как раз поместился между наваленными на полу поломанными черенками лопат, треснутыми банками и гнилыми мешками, неизвестно чем наполненными.

— Новые люди в посёлке не появлялись? — спросил я деда.

Он закрывал дверь сарая.

— Да кто ж его знает, — ответил. — Разве за всеми углядишь.

Я направился к воротам.

— Если кто тронет мотоцикл, — повернулся, — хребет ему и тебе сломаю.

Как-то вдруг накатили душевные сожаления. Какое-то непонятное и противное чувство вины. Чувство, от которого я избавлялся всю жизнь. Что-то вроде раскаяния за содеянное. А скорее, острое и гнетущее чувство безвозвратности прошлого. Мне в очередной раз подумалось, с мерзкой клокочущей тоской, что всё могло быть иначе. Всё, абсолютно всё. Если бы в тот злополучный день я не поддался на провокацию сестры, не стал строить из себя крутого и не пошёл разбираться с Борькой. И сейчас, хоть прошло уже десять лет, время от времени пробуждается гнёт, паническое сожаление о том, что случилось. Ведь понял всё, осмыслил, испытал. И вроде кажется, что за все твои мысли и переживания тебя должны простить. Вернуть в прошлое, в тот самый момент, когда всё происходило, готовилось произойти. Чтобы ты мог всё исправить, изменить, повернуть в другое русло. Но хрен тебе! Ничего не исправить.

Первые года два Борис мне часто снился. Именно в тот момент, когда я был готов ударить его ножом. В тех снах я ронял нож, говорил какие-то оправдательные слова, мы даже обнимались. Но потом сны исчезли. Потому что я понял другое: я ни в чём не виноват!

Я не просил, чтобы меня рожали, мне было хорошо за пределами бытия. Меня просто не было, а потому я был чист и свят. Но потом меня для развлечения произвели на свет, и тут же на меня свалился Грех. Так вот, твари, я отказываюсь принимать на себя грех вашего общества, я отказываюсь от чувства вины, которое вы пытаетесь на меня навесить. Убил? Вы сами довели меня до этого. Я не мог не убить, потому что все вы, все до одного, всё ёбаное человечество, пуская слюни, ждало от меня этого поступка. Я убил, потому что это было заложено в моей природе. Вините не меня, вините моего создателя. Всё, что происходит в мире людей, происходит по его замыслу. Наивно, да просто глупо думать, что есть какое-то добро и какое-то зло. И якобы кто-то выбирает одно, а кто-то другое. В мире есть только зло, он сам зло, потому что сущее не может не быть злом. Добро, если оно и есть, то только там — за гранью жизни, где все равны. Добро только у мёртвых. А живые злы. Живые скрипят зубами, вгрызаются ими друг другу в глотки, и разрывают противника в клочья. Вот что такое жизнь, а не то, что вы возомнили себе в ваших умных книгах.

Отсутствие людей злило. Присутствие — несравнимо больше, но и без них делалось неуютно. Словно я какой-то лох, шестёра какая-то, с которой играют в забавную игру. Игр я не любил. По крайней мере тех, у которых не знал правил и в которых не выигрывал. Люди мне необходимы, чтобы доказать им свою правоту и их низость.

Просто ещё очень рано. Все спят. Скоро, скоро станут людишки выползать на работу. Если они здесь вообще работают.

На дороге появилась старуха. Я почти обрадовался ей. Дорожка не то, чтобы широкая, но разойтись — без проблем. Мы сближались.

Ни малейшего движения с её стороны. Прёт как танк. Причём видит меня, видит. На что ты рассчитываешь, убогая? На то, что я, как послушная собачонка, уступлю тебе дорогу? Интересно, а с какого хрена я должен тебе уступать? Ты имеешь представления о сущности человеческого общежития? Немного ты в сторону, немного я. Вот так люди и живут, вот так и на дороге расходятся. Нахера же ты движешься прямо на меня, старая курва?!

Когда она уткнулась в меня, я отшвырнул её грудью. Старуха отлетела и повалилась на обледенелую дорожку. Эмоции захлёстывали.

— Что, падла! — нагнувшись, заорал я на неё. — Словила? Нравится?

Старуха забормотала и стала закрывать лицо ладошками в чёрных варежках.

— Уродина, ты знаешь правила дорожного движения?! — орал я. — Ты знаешь, что в России правосторонне движение? Почему же ты идёшь по левой стороне? Сука морщинистая, мы в Японии что ли? Или в Австралии?

— Хосподи, — слышался старушичий шёпот, — хосподи боже мой!

— Ты вообще людей уважаешь? Ты уважаешь простого человека, у которого нет дома и гроша за душой? Которого всего лишили, чтобы тебе, курве, на пенсию наскрести. Ты знаешь, что пенсию тебе обеспечивают такие, как я?

Старуха медленно отползала на обочину. Когда тушка её освободила дорогу, я двинулся дальше.

Произошедшее заметно меня взбодрило. Прежний, прежний. Не надо размякать. Не надо поддаваться гнусным эмоциям. Дело делается, процесс идёт. Отмщение близко. Ни жалости, ни пощады. Ни к кому. Только так я их всех обыграю, только так раком поставлю. Главное — не расслабляться. Никакой слабости, иначе они меня уничтожат. Внемлите моему восхождению, уроды.

Почему-то стало казаться, что в этой Чистой Заводи никогда не рассветёт. Я приехал сюда в темноте, провёл ночь, и снова меня окружает темнота. Вдруг здесь всегда так?

Из подворотни вышла собака. Шелудивая, ободранная дворняга. Увидев меня, остановилась и с выражением не то отчаяния, не то беспокойного внимания, уставилась на меня своими влажными глазами. Я напрягся.

С детства не люблю собак. Вонючее отродье. Сколько их меня кусало, сколько на меня кидалось. На зоне от собачьего воя и вовсе начинает выворачивать наизнанку. Грязное, трусливое животное. Ну, полай на меня! Рискни! Я сейчас сам хуже всякого пса. Разорву зубами. Голодный? Жрать хочешь? А мне какое дело! Если не можешь себя прокормить, подыхай — вот что я тебе скажу. Будет спокойнее ходить по улицам.

Пёс взирал исподлобья на приближающегося к нему человека. Я твёрдо решил, что обходить эту кучу вшей не собираюсь. Пусть уступает дорогу. Я сильнее и яростней.

— Хоп, — дёрнулся телом, хлопнув в ладоши.

Пёс вздрогнул и сорвался с места. Я улыбнулся.

Вот так, и нечего здесь доказывать. Тот, кто сильнее, побеждает. Сильнее духом. Вот залай ты на меня, я бы не убежал, а тебе одного хлопка хватило, чтобы дать стрекача. Трусливая шавка.

Никакой возможности узнать время. Часов с собой нет, на улице тоже никак не определишь. В приличных городах электронные табло расставлены, время показывают, температуру воздуха. Но этот посёлок неприличный. Впрочем, вроде бы светает. Расслабься, Киря, расслабься, не в ад ты спустился. Пока не в ад.

Пару минут спустя я почувствовал запах. Какой-нибудь умник в своей книжонке написал бы, что «услышал запах» — я читал эти отстойные книги. Пожалуй, да, умники правы, этот запах я именно услышал. Прелестный запах провинциальной столовки с перловым супом и по десятку раз разогреваемыми котлетами. Я пошёл на него.

Вскоре, на перекрёстке дорог, на первом этаже ободранного двухэтажного строения обнаружил её — заветную, вожделенную столовую. На табличке, прикреплённой к дверям, значилось, что работает она с семи часов утра. Дверь была открыта.

Я вошёл внутрь.

— Работаете? — гаркнул в осветленный конец помещения, где мельтешили поварихи.

— Работаем, — отозвался грудной женский голос. — Только не готово ничего.

— Как так? — возмутился. — Раз открылись, обязаны приготовить.

— Вчерашнее разогреем, будете?

Ну что, выбирать не приходится.

— Буду, — ответил.

— Подождите пять минут.

Снял перевернутый и водруженный на стол стул и уселся. Место у стены. И в зоновской рыгаловке всегда у стены садился. Не люблю быть на виду.

— Готово! — раздался вскоре голос одной из поварих. — Подходите.

Хрупкая тёлка с осветленными волосами налила тарелку зелёного, не в меру жирного супа. Вслед за ней передала макароны с котлетой. Макароны были толстыми, пережаренными, настоящими столовскими. Переместив тарелки с едой за стол, я вернулся за чаем и хлебом. Девка прошмыгнула мимо раздаточного стола за кассу. Та была ещё не включена.

— Ну, живее, живее давай! — поторопил я её. — Жрать хочется.

Она насчитала мне двадцать рублей с копейками.

— Ни хера сее! — возмутился я. — Ну и цены у тебя!

— Не у меня, — типа огрызнулась она. — Разве это цены. Вы с луны что ли свалились, в других столовых не были? У нас самая дешёвая во всей области.

Да, с луны свалился. Мне ведь, радость моя, похеру, сколько в других местах за хавчик дерут. Двадцать — это дорого. И точка. Скажи спасибо, что я ещё деньги тебе за этот понос плачу.

— Пиво, водку? — спросила она меня.

Я поморщился.

— Нет.

В два присеста опрокинул всю жрачку вовнутрь. Еда заполнила желудок, тот забурлил, стало теплее. Короче, в общем и целом настроение улучшилось.

В столовку вошли посетители — три мужика, работяги. На меня даже не посмотрели. Вот и молодцы. Терпеть не могу, когда меня разглядывают.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

— Мужчина! — трясли меня за плечо. — Мужчина! Да блин, умер что ли?!

Глаза почему-то оказались закрытыми. От нахлынувшего непонятно откуда страха тело передёрнулось. Я разомкнул очи.

— Мужчина, — смотрела на меня кривоватая деваха в поварском халате, — вы уже полдня здесь спите. Что за дела, в конце концов! Совесть иметь надо! Давайте-ка домой ступайте.

За окнами значился день. Тусклый, затянутый тучами. В помещении столовой за столами сидели люди. Кое-кто на меня косился. Покошусь я вам сейчас! Что, задремать нельзя?

Состояние тупое и безразличное. Ну правильно, на привокзальных креслах да бетонных полах ночую. Безразличие страшит. Мне нельзя быть безразличным, я должен гореть, пылать должен. Много дел несделанных.

Снаружи день показался неплохим. Морозец, но лёгкий, потому приятный. Правда, снова пасмурно. Дышится легко, думается вот не очень. Ну а чего думать? Просто захотеть надо и всё прояснится, раскроется всё. Разве я не хочу?

Повернув за угол, я увидел перед собой четырехэтажное панельное здание, на втором этаже которого на меня смотрел покрытый копотью балкон. Пожар выжег квартиру дотла — в оконном проёме не осталось ни окон, ни даже рам. Чернота уходила в глубь квартиры.

Почему-то вид этой сгоревшей квартиры напряг меня. Словно он имел какое-то отношение ко мне лично. Словно моя хата пылала.

Тут же одна мысль посетила. Не то чтобы мысль, так, мимолётная идейка. Наверняка мимо, думаю, но проверить стоило бы. Всякое бывает. Тем более, зная проблемную натуру сеструхи…

Я обошёл дом с другой стороны и прикинул, что сгоревшая квартира должна располагаться во втором подъезде. Первый этаж, второй. Оба, даже двери нет!

Дверь в сгоревшей хате, как и окна, отсутствовала. Покрытый копотью прямоугольный проём — заходи, пожалуйста.

Зашёл.

Внутри всё покрыто чернотой. Пол, стены, потолок — всё. Одна сплошная копоть. Чёрная-пречёрная. По ходу неслабо здесь полыхало. И вроде бы недавно.

Когда выходил наружу, из соседней квартиры на лестничную клетку выбралась девка. Не то чтобы девка, тётка уж пожалуй, но молодящаяся типа.

— Давно пожар был? — я ей.

— Нет, — кинула на меня взгляд. — Три дня назад.

— А кто здесь жил?

— Кто жил? — она окинула меня более внимательно. — Вы откуда?

Ну вот, ещё я тебе, овце, не объяснял кто я такой.

— Вопросы я задаю. Понятно, сучка?

Испуг, недоумение — всё как обычно.

— Ещё раз спрашиваю: кто здесь жил. Считаю до трёх…

— Женщина жила. Квартиру снимала.

Вот, молодчина, так и надо.

— С ребёнком?

— С ребёнком.

— Девочка?

— Девочка.

Вот оно, вот! Бля буду — она!

— Фамилия какая?

— Фамилия… — замялась.

Я взял её за локоток.

— Прямо здесь, прямо сейчас напополам тебя сломаю, если не скажешь.

В глазах испуг. О, этот сладостный испуг в глазах людей!

— Кобякина. Вроде бы.

— А не Кобякова?

— Да, Кобякова. Точно.

— Галя?

— Галя.

Ага! Я же знал, что найду её! Я же чувствовал! Меня звёзды ведут.

— Что с ней? — задышал я бабе в лицо.

— Не знаю, честно не знаю, — отвечала она скороговоркой. — Она исчезла несколько дней назад и сразу же квартира загорелась.

Без неё горела. Ну правильно, что этой проститутке будет. Она заговорённая.

— Почему загорелась?

— Сжёг кто-то.

— Кто?

— Ой, да не знаю я. Отпустите меня, пожалуйста! Я с ней не общалась совсем.

— Кто сжёг?!

— Люди какие-то. Искали её, расспрашивали. Они не с вами разве?

В шаге, буквально в шаге от неё. Где теперь искать?

Схватил бабу за загривок.

— Куда уехали, говори живо!

— Ой, да не знаю я! — завизжала та. Заплакала.

Так ничего и не сказала. Видимо, действительно не знала. Пришлось её оставить.

— Забираю мотоцикл, — говорил я деду. — Открывай сарай.

Тот пропустил меня во двор. Стал открывать замок.

— Забираешь? — бормотал. — Вот и слава богу. И мне, и тебе спокойнее.

Где искать её теперь, где? Куда могла поехать? Назад? Нет, там жить негде. Куда ещё, куда?

Ни память, ни воображение ответов не давали.

Дед выкатил из сарая мотоцикл.

А нужен ли мне он? Что с ним делать?

— Слушай-ка! — говорю. — Может, купишь его. Я же вижу: тебе позарез мотоцикл нужен.

— Нет, — выпучив глаза, бормотнул он. — Не нужен.

— Да ладно, брось! Детям подаришь, внукам. Всего за пять тысяч отдам.

Дед закрывал сарай.

— Нет у меня пяти тысяч. А если хочешь продать — тут недалеко барахолка есть автомобильная. Там его у тебя с руками оторвут.

— Это где, в посёлке?

— Нет, за посёлком. Километра три по трассе. Полянка там, вот и стоят. Кто с машиной, кто с мотоциклом, кто с велосипедом.

Злишь ты чё-то меня, дед. До глубины души злишь. А не побить ли тебя?

— На меня не злись, — словно читая мои мысли, ответил он. — Я тебе зла не желаю.

Ладно, решил я, он мне помог, надо его отблагодарить.

— Держи дивидишник, — протянул старику пакет с плеером.

Нахер я его вообще брал?

— Что это? — удивился он.

— Плеер. Фильмы будешь смотреть на дисках.

Типа ни хрена не понимающий, но всё же довольный, старик принял пакет.

Я выкатил мотоцикл за ворота. У последнего дома на самом краю посёлка стояла тётка в длинном чёрном плаще. Смотрела на меня и щурилась, не то улыбаясь, не то морщась.

— Уезжаешь? — спросила, когда поравнялся с ней.

— Уезжаю, пугало, уезжаю.

Странная, я напрягся слегка. Типа знает обо мне что-то.

— Скатертью дорожка! Хорошо, что быстро обернулся.

— И тебе не морщиться, тварь божья.

— Я же знала, что ничего у нас не найти, — молвила она и тронулась вдоль дороги в посёлок.

Стоял, вглядывался. Мысли какие-то, эмоции. Не стал в них разбираться. Иди вы на три больших хуя, совпадения и знамения! И носители их туда же!

До барахолки я добрался часа через два. Дорогу дед верно указал, а вот с расстоянием ошибся. Хотя не ошибся, а специально соврал. Чтобы мне насолить. Полянка с торгующими на ней людьми располагалась километрах в пяти, а то и в шести от посёлка. Я топал живенько, но с мотоциклом под уздой спринтерской скорости не разовьёшь. Пытался завести его — может, думаю, бензина хоть чуток на донышке осталось. Хер там! Ни грамма. Так и вёл его за рога.

По дороге нарисовалась автозаправка, но туда не стал заруливать. Во-первых, нахера я буду бак заливать, если сейчас же толкну мотик. А во-вторых там какое-то крутое мужичьё тусовалось. В количестве пяти штук. Ну, крутое — это так, для поселковых шмар. Молодые, тупые. Одни дешёвые выебоны за ними, и ничего больше. Но эти лохи без понятий ещё опаснее, чем зоновская братва. С теми-то я всегда перетру, а эти в другой реальности обитают.

Смотрели на меня, любовались, даже поржали вроде. Типа, вон лох, мотик пёхом ведёт. Хотя, может, и не на меня ржали. Так, типа про себя что. Но всё равно горько как-то стало, надо бы поприветствовать их самым радушным образом, но с пикой против пятерых кабанов без крайней надобности буравить не рекомендуется.

Барахолка, к моему удивлению, оказалась довольно многолюдной. Большей частью по запчастям народ тусуется, но и тачки стоят. Сразу видно — левые какие-то. С вмятинами, поцарапанные. Мужичьё бродит — набыченное, напряжённое, готовое в любое мгновение сорваться врассыпную. Шашлыки, пиво. Кое-кто по водочке прикалывается.

С мотиками вроде никого. Куда пристроиться, где примоститься? Вот, вроде ничё местечко. На виду, и в сторонке.

Встал, мотоцикл рядом поставил. Людишки прохаживаются, косятся.

Ссукабля, таким лохом себя чувствую! Никогда бы продавцом работать не смог. Всегда в магазины заходил и поражался, как там люди работают. Весь день на ногах, каждого урода выслушать надо, перед каждым прогнуться. Брр… Сеструха работала как-то.

— Почём сдаёшь? — подвалил чувак. С виду серьёзный.

Сколько за мотоцикл попросить можно?

— Десять штук, — говорю.

— Что так дёшево?

Эге, десять — это дёшево! Бля, лоханулся.

— Да так. Сдать надо быстро.

— А-а…

Постоял, позырил. Ну, бери резче, дёшево раз.

— Ладно, подумаю, — и отвалил.

Ебать мой хуй! Не взял! Это что за издевательство такое? Что за унижение? Ну ты чмо, мужик. Ты не просто чмо, ты петух конченный. Не будет тебе в жизни счастья, помяни моё слово.

— Скока?

Ещё один урод нарисовался. Пиздюк, лыбится. Сразу морду разбить ему захотелось. Если так дело пойдёт, брошу нахуй этот мотоцикл. Одни проблемы с ним. Уроню лучше какого-нибудь лоха — больше денег возьму.

— Десять.

Стоять на своём буду. Хоть десять и дёшево, но мотик левый. Его и за десять по ходу дела не сдашь.

— Десять, говоришь… — вроде как думает. — Ладно, щас пацанов приведу.

Ох ты, блин, ещё и пацанов он приведёт! Нихуя себе струя! Вы смотрите у меня, молодёжь, я стою, смотрю, слушаю, а потом нервничать начинаю. Хотите, чтобы я нервничать начал?

Парень ещё двоих привёл. Таких же недорослей. Те опять спросили цену, опять многозначительно стоять начали, смотреть.

— На ходу хоть? — спросил один.

— На ходу. Только бензина нет.

— Ну, — руками разводят, — раз бензина нет, скидывать надо. Давай за семь.

Типа я вообще тупой. Бак заправить — стольник, а я на три штуки скидывать должен. А, хер с вами!

— Бери за семь!

Опять думают. Да что за дела, ёпэрэсэтэ?!

И за семь не взяли. Отошли, поблуждали, потом вернулись минут через пять.

— Слушай, мужик! — мнутся, топчутся. — Семи нет у нас, только пять набрали. Отдавай за пять.

Теперь моя очередь подумать. Или хотя бы сделать глубокомысленный вид. Я вообще-то проклял уже всю эту барахолку, и задаром отдал бы этот мотоцикл, но надо же показать, что мне тяжело с ним расставаться.

— Да хороший же мотоцикл, пацаны! — восклицаю. — Совершенно нулячий. Муха не срала. Просто деньги позарез нужны, в семье трагедия, продавать приходится.

— Да понимаем, — кивают они. — Но ты нас тоже пойми. Когда есть бабло — оно есть, а когда нет — его нет.

— А, ладно, — типа, решился от сердца оторвать. — Забирайте!

Молодняк обрадовался, в карманы полез. Торжественно отсчитали мне пять штукарей. Я не менее торжественно передал им мотоцикл.

— Пользуйтесь! — и ручкой широкий жест сделал.

Ну что, Киря, идут дела потихоньку. Кто ты был неделю назад? Зэк вонючий. А теперь свободный человек, и лавэ на кармане имеется. Нет, дела делать можно! И жить можно! Всё возможно в этом мире, всё. Главное найти точку равновесия. Главное, выработать правильное отношение к жизни.

После столь удачной сделки в душе моей алым пламенем запылало умиротворение. Как-то всё не так уж надрывно показалось, проще. Захотелось выпить. Причём не пойла, а чего-нибудь хорошего. Коньячка захотелось.

В палатке, где готовили шашлык, отыскался и коньяк. В малюсенькой бутылочке, сто пятьдесят грамм всего. Я когда садился, таких ещё не продавали. Ну что, не просто же так коньяк лакать. Взял шашлык.

Только отошёл к столику, только первый кусок мяса на клык закинул, как меня вдруг кто-то по плечу хлопает. Я оборачиваюсь — мужик. Улыбается, за столик встаёт, глазами искрит радушно. Я к пике потянулся.

— Ну что, коммерсант, — говорит, — с удачной сделкой тебя.

Всё ясно. Щемануть хотят. Не, ребзя, не на того напали.

— Что, Киря, — недоумевает тот. — Не узнаёшь что ли?

Я опешил немного. Кто тут меня знать может? Смотрю в глаза этому ухарю, долго смотрю, пристально, и вижу — что-то знакомое в них, но узнать нет сил. Хотя понял, что как-то эта морда с зоной связана.

— Да Славка я! — воскликнул недоумевающий мужик. — Славка Топорев. Топор.

Потихоньку светлый образ этого Славки стал ко мне возвращаться. Был такой в колонии, был. Года на два раньше меня освободился. Сидел, насколько помню, за разбойное нападение. В больших авторитетах не ходил, но где-то там в свите вертелся. Так, обыкновенная зоновская мразь. Я за всё время на зоне и парой слов с ним не перекинулся, а тут вдруг такая тёплая встреча. Я не люблю, когда меня прошлое настигает. Да ещё таким неожиданным образом. И с чего это он подвалил ко мне?

Сходив к палатке, Топор вернулся с порцией шашлыка и бутылкой водки. Я от водки отказывался, но за встречу пятьдесят грамм всё же пришлось выпить. На меня опустилось напряжение — подозрительно всё это. Мы хоть и вместе сроки топтали, но у этой публики друзей не бывает. Ради денег любого на перо посадят. Я осторожно оглядывался по сторонам — нет ли с ним кого.

— Просто удача, что ты мне попался, — говорил улыбающийся раскрасневшийся Топор, когда его бутылка наполовину опустела. — Ты не поверишь, какая удача! Я тут дельце одно проворачиваю, и человека не хватает. Надёжный нужен, проверенный. А тут ты! Идеальная кандидатура.

Я по граммам тянул свой коньяк. Почему-то прислушивался к болтовне Топора.

— Что за дело? — спрашивал.

— Да-а, ерунда. Попросить человека, чтобы баблом поделился.

Я поморщился.

— Да знаешь ли… — говорю. — Я после зоны правильным стал. К тому же в деньгах особо не нуждаюсь.

Топор на мои слова минут пять ржал.

— Правильным? — сотрясал он плечами. — Хочешь сказать, ты этот мотоцикл честным трудом заработал? Ой, Кирюха, юморист ты!

Я молчал.

— Ты на эти пять штук всю жизнь прожить собрался? — продолжал он. — Не смеши. У тебя же кроме них нет ничего. Правильно?

Ну, кое-что есть. Хотя, конечно, немного.

— А здесь реальные деньги поднимешь. Ну, как реальные. Не миллионы конечно, но на первое время хватит.

— Сколько мне отойдёт?

— Сто. Не меньше.

— Лёгкое дело, говоришь?

— Да вообще плёвое. Я тут с одним корешем скоординировался. Третий нам нужен. Ты в самый раз годишься.

И я задумался.

Думал, думал, а потом взял и согласился.

Ближе к вечеру на грязнющей, разбитой «копейке», которую Топор купил здесь же, на барахолке, за какие-то гроши, мы причалили к некой лыжной базе под поэтическим названием «Дубки». Там Топор снял один из домиков, и мы завалились в этом холодном и крохотном срубе спать.

Дело намечалось на следующий день.

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

— Солнце красит майским светом, — голосил Топор, расхаживая в пятидесятисантиметровой зоне между кроватями, — стены древнего Кремля.

Я не спал давно, но, открыв глаза, потянулся и зевнул, как будто только очухался.

— Просыпается с рассветом, — взглянул он на меня и сделал одобрительную гримасу, — вся советская земля.

— Сколько времени? — спросил я, перемещаясь в сидячее положение.

— Пол-восьмого, — отозвался Топор. — Надо за час собраться, перекусить. Скоро человек приедет, тронемся.

— Что за человек хоть?

— Нормальный человек. Уважаемый. В общем-то, это он меня подтянул, так что он как бы за главного. Если крутого будет из себя лепить, внимания не обращай. У нас с тобой здесь свой интерес. Бабки срубим и попрощаемся с ним.

Так, что-то мало обнадёживающе звучит. Когда слышу такие предупреждения, надо ждать напряги.

— Киря, ты случаем не националист? — спрашивал Топор, причёсываясь у зеркала.

— А что? — отозвался.

— Я к чему это: ты к азербайджанцам как относишься?

— Твой человек — азербайджанец?

— Да. Это проблема?

Только азера на мою голову не хватало! Хотя какая мне нахер разница?

— Нет, — ответил. — Мне пофигу.

— Вот и отлично!

Я стал одеваться.

— Где тут столовка-то? — спросил.

— Здесь нет столовки, — ответил Топор, — так перекусим. Я захватил кое-что.

За утренней трапезой, состоявшей из батона, палки колбасы и баллона пива Топор вкратце поведал мне детали предстоящего дела. Поедет по трассе человек, объяснял он, вредный человек, гнилой человек. Не человек, а говно. Но как часто бывает в несправедливом подлунном мире у этого говна немеренно бабок. И вот сегодня он, говённый этот человек, нарыв на теле трудового российского народа, повезёт на тачке кучу денег. Прозорливый Топор вместе со своим уважаемым и не менее прозорливым азером, который пас этого нехорошего нувориша вот уже почитай год, узнали маршрут продвижения человека-говна и определили точку на трассе, где просто пиздец как удобно устроить на него облаву. Денег обсиженный мухами и опарышами кусок говна повезёт ориентировочно (в этом месте Топор задумался) тысяч триста (это типа по сто на троих, типа по-честному, снимаю с ушей лапшу), поэтому просто грех не экспроприировать данную сумму на нужды простых и не избалованных земными радостями ребят.

— В однёху что ли бабки повезёт? — поинтересовался я.

Нет, объяснял прозорливый Топор, повезёт с шофёром. Который может быть вооружён. (Мне это очень не понравилось). Но ведь и мы не из палки струганы! Мы ведь тоже ого-го какие хитрые да ловкие!

— Что, стволы будут?

Ну конечно, ёпэрэсэтэ. Мы лохи что ли без стволов на кабана ходить? Будут стволы, верещал Топор, причём надёжные, незасвеченные. Анвар их уже везёт. Тормознём человека-говно, попросим у него денег — если не захочет отдавать, немного пошмаляем. Так надо, братан, так надо. Мы тоже люди, мы тоже любим. Что мы, счастья не достойны?

— Да уж, — мрачно бормотнул я. — Каждый ублюдок достоин счастья.

Вот, правильно, Киря! Верная сентенция, точный взгляд на жизнь. Эх, братела, как я рад, растрогался Топорёнок, что ты нам встретился, умный такой да красивый! И чего бы только без тебя мы делали, неучи тупорылые. Ты вообще-то особо не волнуйся, стрельбы не будет. Потому что говённый тот человек — редкостное ссыкло, а шофёр его, у которого вроде бы может быть ствол, а вроде бы может и не быть, он ссыкло ещё более редкое. Потому что сладкий мальчик, потому что жизни не знает, да просто потому что он наши рожи увидит и обосрётся. Ну что, убедительно?

— Слов нет, — кивал я. — Успокоил, утешил.

— Вот и ладно, — хлопнул меня по плечу Топор. — Слышу, машина подъезжает. Это не Анвар ли прибыл?

Он выскочил из домика, я продолжал сидеть на кровати. Вот так впёрся ты, Киря, по самые помидоры! Дело-то оказывается с мокрыми разводами! Ай-яй. Не съебаться ли пока не поздно?

За дверью слышался разговор, раздались шаги. Топор в сопровождении гладко выбритого черноволосого мужчины в очках вошёл в комнатёнку. Внешность Анвара меня удивила: он был одет в хорошее зимнее пальто, из-под которого пробивался тёмно-синий галстук в алую крапинку, кепку из дорогого меха, приличную обувь. Лицо Анвара поражало своей интеллигентностью. Самым неожиданным оказалось то, что он вовсе не стал бычиться, а, широко улыбнувшись, радушно приветствовал меня.

— Кирилл, насколько я понимаю, — протянул он руку. — Очень приятно.

Я ответил на рукопожатие.

— За него ручаюсь, — бормотнул Анвару Топор. — Срок вместе топтали. Он за убийство парился.

— Хорошо, хорошо, — поспешно закивал головой азербайджанец, словно ему было не совсем приятно слышать про зону и сроки. — Ну что же, господа, если вы готовы, то прошу на выход. Дело не ждёт.

Машина у Анвара оказалась поприличнее, чем у Топора — «Шкода», хотя и не новая. Он уселся за руль и без дальнейших объяснений тронул. Я полез в «копейку».

Ладно, не надо себя пугать раньше времени. Может, ничего страшного и не будет. Тормознём человека, собъём бабки, поделим. Вот только если мне меньше ста штук достанется, тогда, ребята, я за себя не ручаюсь. Тогда вы меня обидите крепко.

А может, чувак тот вообще по другой дороге поедет…

Я косился на Топора, ожидая каких-то комментариев к происходящему, но тот вёл машину молча и напряжённо. Был бледным, суетливым и на меня старался не глядеть. Ну, хули, кто же знает, в какой момент очко сыграет. Гляди-ка, бодрился, хорохорился, а сам конкретный напряг словил.

Я вдруг о сестре подумал. Где же ты теперь, Сулико, в каких далях? В каких конурах и помойных ямах хоронишься? Что же тебя, суку этакую, заставило родного брата кинуть? Мало того, что из-за тебя он сел, так ты его ещё и после зоны не дождалась, продала квартиру. Разве так родные люди поступают друг с другом? Дура ты безмозглая, что же тебе не жилось нормально?

Образ сестры почему-то размягчил, я попытался отогнать его. Нельзя сейчас делаться мягким, не тот момент. Что за стволы хоть, почему не показали? Они есть вообще? В рабочем ли состоянии? А может, мне и не дадут ствол? Может, всучат рогатину и скажут: иди, тормози легковушку с бизнесменом.

Ссукабля, в оба смотреть надо! Дело сделаем, а напарнички меня грохнут. Всё возможно, всё. Лишь бы ствол получить, лишь бы ствол. Там уж я ни тем, ни другим просто так не дамся.

Ехали около часа. На абсолютно пустом участке трассы Анвар съехал на обочину в разраставшийся лесок и остановился на небольшой полянке. Топор тормознул рядом.

Человека мы ждали уже часа два. Анвар топтался на обочине и на каждую появлявшуюся на горизонте машину с суровым видом наводил небольшой, такой же элегантный как он сам, бинокль. Машины появлялись нечасто, видимо дорога эта особой популярностью у водил не пользовалась. Несколько раз он кому-то звонил, но, судя по нежному голосу, отношения к нашему делу эти разговоры не имели.

Мы с Топором болтались у «копейки», время от времени залезая в неё погреться, — было морозно. В такие моменты Анвар нехорошо косился на нас: посидев пару минут, мы снова выползали на воздух.

Стволов оказалось три штуки: видавший виды «калаш» с покрытым трещинами прикладом и единственным магазином, причём, как я понял, неполным — его вручили Топору; элегантный чёрный пистолет неизвестного названия, который переместил себе в карман Анвар; и одноствольный обрез, которым одарили меня. Обрезу этому наверняка исполнилось пара десятков лет, незасвеченным он явно не был. Не снимая перчаток, я повертел его в руках и зарядил одним из самодельных патронов, горстку которых презентовал мне всемогущий азер. Патроны доверия не внушали.

Либо осечку дадут, либо ствол раскорячат, перебирал я их. Стоим, топчемся как лохи позорные. Раз время есть, надо бы пристреляться. Хер его знает, как себя стволы поведут. Они ведь, суки, капризные.

— Анвар! — крикнул я азеру. — Пристреляться бы надо. Что за стволы-то непонятно.

— Не надо, — устало отозвался азербайджанец. — Оружие пристрелянное, проверял лично. Не тратьте патроны, их и так мало.

Держался он солидно. В смысле спокойно. Как будто не к нападению готовился, а к торжественному приёму. Собранный такой, одухотворённый. И чего это он сам пошёл? Судя по буржуйским замашкам, мог бы нанять человека, если не хватало. Нет, тут всё проще по ходу. Никакой он не крутой, а только лепит из себя. Так, обыкновенная лошара, только очки нацепил и галстук. Наверняка в палатке торговал.

— По местам! — как командарм Будённый выдал вдруг Анвар. — Едут!

В дальнем участке дороги, едва угадывавшемся за редким, но довольно крупным снегом, неторопливо опускавшимся на землю, замаячила тачка. Она приближалась к нам.

Все пришли в движение. Вмиг утративший спокойствие Анвар заходил по заснеженной трассе из стороны в сторону, засверкал глазами на Топора и подрагивающими руками достал из кармана пальто пистолет. Топор кинулся к «копейке», нервно завёл её и судорожно, в несколько скачков выкатил поперёк дороги. Я огляделся по сторонам.

Пока нам, похоже, везло. Тачка приближалась в единственном экземпляре, ни с одной из сторон дороги других машин не значилось. Я встал за «копейкой» и выставил вперёд обрез.

Топор выскочил из машины, на бегу снял «калаш» с предохранителя и как-то суетливо стал выбирать позицию для возможной стрельбы. В итоге он разместился рядом со мной. К нам, под защиту «копейки», присоединился и Анвар. Всё-таки все боялись ответных пуль. Азер пистолет не выставлял, держал его стволом вниз. Интеллигент ёбаный.

Тачка, которую мы с нетерпением ожидали, по виду — какая-то иномарка чёрного цвета — была уже совсем рядом. Метров за сто до нашей засады она резко сбросила скорость и как-то странно завиляла.

А что если сейчас повернёт и уедет? Перегораживать дорогу надо с двух сторон!

По ходу водитель иномарки прочёл мои мысли. Не доезжая метров пятнадцати до нас, машина стала разворачиваться.

— Стреляйте по колёсам! — крикнул Анвар и, выставив пистолет, сделал выстрел.

Пуля, судя по всему, в машину не попала.

Мы выскочили из-за «копейки» и ринулись вперёд. Иномарка, заехав на обочину, завершала разворот и готовилась набрать скорость. Топор пустил по машине очередь. Я тоже выстрелил. Пуля вышла нормально, ствол не разнесло. Звук ударяющихся о металл пуль свидетельствовал о нашем попадании.

Иномарка вдруг дёрнулась и остановилась. Я не понял причину этой остановки — то ли от попаданий лопнули колёса, то ли мы зацепили шофёра. Всё стало происходить как-то сумбурно, бредово. Ещё очередь пустил Топор, стрелял Анвар, я перезаряжал обрез и вдруг из «Мерседеса» — я успел разглядеть, что это был «Мерс» — раздались выстрелы. Топор с какого-то хрена закружился как юла вокруг своей оси, подбежавший к машине Анвар стрелял в окна. Я выстрелил во второй раз в тонированное заднее стекло, где по моим ощущениям должен был сидеть человек.

Стрельба прекратилась. Топор оседал на дорогу, Анвар, прыгая на месте, делал что-то со своим пистолетом. Боковая задняя дверь «Мерса» распахнулась, из неё вывалился человек с чемоданчиком в руке и побежал в сторону леса.

Я перезаряжал обрез.

— Догони его! — донёсся крик Анвара.

Бегущий человек обернулся, в руке его блеснул пистолет, он сделал два выстрела. Анвар на эти выстрелы красиво вскрикнул. Бежать за человеком, у которого в руке ствол, не хотелось.

Однако я побежал.

Чувак передвигался тяжёло, грузно — первым же рывком я значительно сократил расстояние.

Знаю, знаю, что у тебя в чемодане, нехороший дядя! Убежать думаешь? Изменить судьбу пытаешься? Нет, чувырло, судьбу не изменишь. Потому что за тобой движется сам вершитель судеб. Не бойся, я тебя не больно замочу.

Мужик снова обернулся и снова выстрелил. Стрелять, как было видно, он вообще не умел, к тому же на бегу, с ходившей ходуном рукой — пуля куда-то в небо улетела. Однако сам факт, что кто-то в меня стреляет и по идее может попасть, произвёл на мой желудочно-кишечный тракт определённое впечатление. Захотелось срать.

Ничё, ничё, свет мой ясный! Перетерплю. Да и вообще обосраться не стрёмно, когда принцип на кону. У меня пока лишь урчит, а у тебя определённо говно по ляжкам стекает. А всё отчего? А всё от жизни неправедной. Трудился бы на заводе в три смены, слесарем или токарем, вот и прожил бы до старости. А теперь за грехи свои тяжкие выбора ты нам не оставляешь.

По лесным сугробам обладатель чемоданчика ещё тяжелее пошёл. Больше не оборачивался и пестик на меня не наводил. То ли кончились патроны, то ли выдохся. Молодец. Нехуй с судьбой тягаться.

Я пока не стрелял.

Наконец он сдал окончательно. Споткнулся, плюхнулся лицом в снег, но ещё пытался ползти. Чемодан из рук не выпускал.

Ссукабля, а дыхание как сбилось! Как карась на сковороде ртом воздух втягиваю. И в боку заболело. Не спортсмен. Ладно лишь метры какие-то пришлось бежать, а не марафонскую дистанция. Ну что, клоун, набегался?!

— Петух! — пизданул я мужика в бок. — На что надеялся, мразь? От меня не уйдёшь.

Человек-говно перевалился на спину и затравленно вперился в меня заплывшими глазками. Мужичок оказался кругленьким, упитанным, заплывшим жирком. Короче, симпатий не вызывал. Я доходяга ещё тот, кожа да кости, ни грамма лишнего веса, жирдяев не люблю. Только за это мочкануть можно.

— Ты русский? — выдал вдруг дрожащими губами, покрытыми налипшим снегом, толстячок.

Ого, вот это поворот! А впрочем, понятно куда он гнуть решил.

— Да побольше русский, чем ты, гнида. Давай чемодан!

— Да я ведь тоже русский, парень! — с дрожью в голосе сообщил он. — Мы же держаться друг за друга должны! Зачем ты с этим азером связался?

Я навёл ствол обреза на его мерзкую морду.

— Ты веришь в судьбу? — спросил.

— Он же кинет тебя. Бля буду, кинет!

Вот так, Борька. Забылись те ощущения, когда я тебя на тот свет отправлял, но видимо они такие же были. Могу ли я остановиться? Нет. И тогда не мог, и сейчас не могу. Это бездна — она тянет. Страшно хочется сделать шаг. И нет сил сопротивляться. Да и желания нет. И делаешь этот шаг. Ну что, примешь к себе в компанию ещё одну душу?

— Значит, не веришь…

— Да верю, я, верю! Как тебя звать, парень? А?

— Вершитель судеб. Я родился для того, чтобы ты сдох.

— Сколько он тебе дал? Копейки какие-нибудь. Я больше дам.

Я выстрелил.

Ничё патроны-то. Бронебойные. Вон как в глаз вошло! Дырища знатная. Блин, прикольно смотрится!

Вот и закончилась жизнь человеческая. Для чего ты жил, выродок? Зачем тебя вообще на свет рожали? Ты думаешь, я зло сотворил? А вот и нет. Я добро принёс этому миру. Свет. У тебя на лбу было написано, что ты падаль. От тебя воняло мерзостью. За тебя мне люди только спасибо скажут.

Я поднял чемоданчик и попытался открыть. Неожиданно легко он распахнулся. В нём, как и ожидалось, разметались пачки денег. Купюры по пятьсот и тысяче рублей. Сумму на глаз не определишь, но сразу видно, что несколько сотен. Может, и за миллион. Сто тысяч моей доли — это мало.

Невдалеке раздались шаги. Я встрепенулся. Меж голых деревьев нарисовался Анвар. Он держался за бок.

— Деньги взял? — крикнул.

— Взял, — отозвался я.

— Что с эти уродом?

— Готовенький.

Азер удовлетворённо кивнул головой.

— Выбирайся, — позвал он. — Надо дёргать отсюда.

Когда я поравнялся с ним, первым делом он протянул руку к чемодану.

Может не отдавать?

— Здесь больше триста тысяч, — сказал я.

— Ну и что?

— Топор говорил, что делить будем поровну, на троих.

Анвар состроил гримасу.

— Топор сдох, — ответил. — Что он там говорил, меня не колышит. Поровну я не подписывался. Но его долю получишь.

Я передал чемодан. Принимая его, азер скривился от боли. У него был прострелен бок.

Мы заторопились к «Шкоде».

Картина, представшая моим грешным глазам, реально веселила. За рулем «Мерса», откинувшись на сиденье, застыл водила с покрытой кровью мордой. Рядом на дороге валялся Топор. Разглядывать его я не стал, времени не было, да и вообще нахер надо, но вроде бы пуля вошла ему куда-то в горло.

Но самое прикольное было не это. Самое прикольное состояло в том, что с обеих сторон от сцены побоища на дороге стояли машины — две с одной стороны и одна с другой — и люди, ехавшие в них, кто внутри, кто выбравшись наружу, внимательно и этак задумчиво-мечтательно разглядывали поле боя.

Я вскинул было обрез, но тут же тормознулся. Не мочить же их всех. Анвар по ходу тоже пребывал в недоумении.

— Едем, едем! — поторопил он меня. — Садись за руль!

Блин, я последний раз за рулем сидел больше десяти лет назад. Да и то под присмотром. Права так и не успел получить.

— Да бросай ты свой обрез! — гаркнул азер.

Бросать? Хорошая вещь, ещё пригодится. Ладно, ладно, бросаю. Тем более что моих пальцев там нет. Интересно, а свой пистоль ты выкинул?

Мы залезли в «Шкоду» — я за руль, Анвар сзади. Несколько минут — по крайней мере, так показалось — я жал на педали и дёргал рычаг, прежде чем разобрался, как управлять этой незнакомой колымагой. Всё это время азер матерился, а люди с интересом наблюдали за нами.

Наконец «Шкода» тронулась с места, и я с грехом пополам повёл её по трассе. Шла она хреново. За эти годы я забыл всё, что знал о вождении, автомобиль нехило вилял и ехал исключительно на чьём-то честном слове. Меня охватила злость на азера.

Чурка сраная! Гандон дырявый! Поори ещё на меня, рискни здоровьем! Укантамлю как цуцика!

Тот корячился на заднем сиденье и бинтом из аптечки — блин, даже аптечка у него есть! — пытался себя перевязать. Руки его дрожали, вся смуглость сошла с лица — он был бледный и жалкий. Бинт выпрыгивал из рук и не желал опоясывать басурманские бока. С пятого раза ему всё же удалось себя перевязать.

Что, вся элегантность сошла? Вот так-то оно! Судя по всему, чмо ты редкостное.

— Плохо всё, плохо! — взялся он канючить. — Лица наши видели, машину запомнили. Быстро вычислят. Мы на первом же посту спалимся.

— Ну и что ты предлагаешь, умник? — со злостью крикнул я.

— Надо бросать автомобиль.

— И что дальше?

— Дальше — пешком.

— Куда?

— Куда-нибудь. Отсидимся, я свяжусь с людьми, нас заберут.

Гениальный план! Охуительно гениальный! Ссукабля, и нахуя связался я с этими бакланами?

Снег в поле оказался неглубоким, земля смёрзшейся. Так что передвигались довольно живо. Начинало темнеть. На горизонте маячило какое-то строение — Анвар утверждал, что это заброшенная животноводческая ферма. Очень может быть. Я шёл впереди, азер волочился за мной. Рана его, по моим прикидам, была так себе — сквозная, но он, похоже, придерживался другого мнения. По ходу он словил конкретный испуг и уже готовился к смерти. Я тоже чувствовал себя неуютно.

Жаль, что ствол выкинул, жаль. Хоть бы попугал народец, ментов там, если нарисуются, а теперь что? Ножичком что ли кидаться?

Тачку мы бросили в лесу. Анвар заметил какую-то просеку, поехали по ней. Ехали, ехали, потом остановились. Этот чмырь хотел, чтобы я машину ветками закидал. Типа он за ней ещё вернётся, типа она ему дорога. Ага, накось, выкуси! Потом он звонил по нескольким номерам и бестолково договаривался с кем-то о том, чтобы нас забрали. Судя по всему, все кореша посылали его на большой азербайджанский хуй. Ну правильно, кому хочется мотаться по области и отыскивать двух уродов, которые и сами не понимают, где находятся. Но с одним вроде бы получилось.

— Слушай-ка, ковбой, — остановился я. — А что мы деньги до сих пор не поделили? Ты вообще собираешься мою долю отдавать?

— До места дойдём, поделим.

— Да хер знает, дойдём ли. Отсчитай-ка сейчас.

— А почему это не дойдём? — испуганно смотрел Анвар.

— Ну, мало ли. Вертолёты появятся, или ещё что.

— Вертолёты?.. — поморщился он и стал рассматривать небо над головой.

Я достал из кармана замызганный целлофановый пакет. Азер тяжко вздохнул, положил чемоданчик на снег и устало, недовольно стал отсчитывать бабки.

— Двести тысяч! — передал мне несколько пачек.

— Где расписаться?

Шутка не прошла. Анвар изобразил лицом брезгливое выражение, закрыл чемодан и побрёл дальше. Я засунул пакет с деньгами за пояс.

Вот так, Киря, вот так! Ты им всем ещё покажешь! Тебе ещё завидовать будут. Просто надо забирать от жизни всё, что хочешь. Силой.

Потихоньку строение в чистом поле приближалось. Никакого движения рядом с ним я не замечал, видимо оно действительно было заброшенным. Только что там делать? Деньги при мне, надо дёргать в однёху. Азер стонет, что надо ночь где-нибудь перекантоваться. Он испуг словил и меня заражает.

Умом понимал, что шляться опасно. И то, что машину бросили, — это правильно. Если нас целая кодла успела разглядеть, далеко на ней не уедешь. Ну могли бы конечно в какую-нибудь деревню податься. Хотя деревня — это люди, разговоры. Может быть и хорошо, что здесь схорониться решили. Может, не додумаются здесь искать.

Несмотря на все правильные соображения, чувствовал какой-то косяк во всей своей ситуации. Оно, может, и ничего, странно было бы, если вообще без косяков журчало, но события развивались не по моей воле, а я этого не люблю. Я терпеть этого не могу, хотя и не припомню момента за всю свою жизнь, когда события развивались бы так, как было нужно. Самое неприятное заключалось в том факте, что был я сейчас не один. Я одиночка по жизни, я общаюсь только с собой, мне никто не нужен рядом. Тем более такое уродливое чмо, как этот Анвар.

Ферма и вправду оказалась заброшенной. Пустое, ветхое, покосившееся строение, от которого значились одни стены. Внутренние перегородки для скота были либо поломаны, либо вообще отсутствовали. К нашему счастью нашлась кучка гнилого сена, на которое можно было хотя бы усесться.

— Врач мне нужен, — принялся плакаться Анвар, едва разместившись на сене.

— Эх ты! — возмутился я. — Я где его возьму?

— Мне всё хуже и хуже. Я до утра не доживу.

Не доживёшь? Это было бы даже неплохо.

— Да с какого хрена ты не доживёшь? Рана сквозная, как на собаке затянется.

— Нет, я чувствую, там что-то задето. Какой-то жизненно важный орган.

Жизненно важный орган! Ой, мать моя-грешница, пафоса-то сколько!

— Да ничё тебе не будет. Не скули, а то на нервы действуешь.

Анвар грозно сверкнул своими очками и замолчал. Но как-то многозначительно, со смыслом. Я в очередной раз стал вспоминать, выкинул ли он свой пистолет.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Пожрать всего один раз за день батоном с колбасой, причём день этот был вчерашним — это, я вам скажу, стрёмное испытание для желудка и хрупких клеток головного мозга. Наверно, именно от голода я и проснулся. Жрать хотелось неимоверно!

Стояла глубокая ночь. Анвар не спал. Его лицо освещалось дисплеем сотового телефона — азер монотонно бубнил в него. Может быть, причиной моего пробуждения стал и не голод, а паскудный голос этого ночного соловья. Голод, морда азербайджанца, продуваемая ветрами халупа в чистом поле — реалии эти напрягли конкретно. С ними я засыпал, но просыпаться с ними явно не желал. Да и вообще, нехорошо, что я сплю, а азер бодрствует. Как бы он чего не удумал.

— За нами едут, — сообщил он, закончив телефонный разговор.

Видать, увидел, что я проснулся.

Слова эти почему-то обнадёживающе не звучали. Новых людей встречать не хотелось. Тревожно делалось за деньги. Я вообще не понимал, почему я до сих пор не дал стрекача на все четыре стороны и жду каких-то спасителей. Видимо потому, что внутренний голос к этому не побуждал. Внутреннему голосу я верил.

— Как они нас найдут? — засомневался я. — Они представляют, где мы находимся?

— В общих чертах. По крайней мере, ориентиры есть. Найдут, не ссы.

— В темноте не найдут, — стоял я на своём.

— Ну, утром, — пожал плечами Анвар.

Не знай, не знай. Ладно, в любом случае надо сидеть до утра. Куда я сейчас пойду?

Снова закрыл глаза. Перед глазами — вот западло! — замельтешила морда замоченного мной в лесу мытаря. Никаких эмоций эти вспышки с собой не несли, но между ними заискрили сцены другие — с мёртвым Борькой. От них во мне ещё что-то шевелилось, хотя как-то тускло, призрачно. Да и сами они представлялись какими-то призрачными, нереальными, будто бы не сценами из воспоминаний, а каким-то бредом. Всё равно неприятно. Он был моим другом, в конце концов.

— Много крови потерял, — вякнул вдруг Анвар. — Голова кружится.

Сказано это было жалким-прежалким тоном, типа он у меня сочувствие хочет вызвать. Зря стараешься, горец, нет у меня к тебе сочувствия.

Но я чё-то отозвался.

— Поспи, хули.

— Не, — мотнул он головой. — Умру во сне.

Я хмыкнул. Этот чувак начинал меня забавлять.

— Да и не хочется, — добавил азер.

— Ну сиди тогда, карауль.

Какое-то время молчали. Но Анвар по всей видимости пребывал в сентиментальном настроении и жаждал потрепаться.

— Давно освободился? — спросил он.

— Неделю, — ответил я с неудовольствием.

— Всего неделю?! Ну ты даёшь! Сколько сидел?

— Червонец.

— Ровно?

— Ага.

— Кого грохнул?

— Кого надо.

— Ну, не хочешь — не говори. Я тоже по молодости отсидел. Дали три, вышел через два.

— Примерное поведение?

— Что-то вроде того.

За что он сидел спрашивать я не стал. Слишком много чести. Да и за что можно сидеть два года? Шапку снял с пенсионерки?

— С тех пор веду себя хорошо, — это он типа пошутил.

— Чего же тебя занесло в нашу глушь? — спросил я. — В родном Азербайджане дел нет?

— В родном Азербайджане я всего два года жил.

— Ну и дальше бы продолжал.

— По деревням мотаться мне и самому не в кайф. Просто дела были, человека одного искал. Ну, тут и вариант денежный возник. Совершенно случайно.

— Нашёл человека?

— Нет, смоталась она.

— Баба что ли?

— Да, бывшая подруга. Жили вместе.

— Любил значит плохо.

— Хорошо любил. Как надо любил. Подарки покупал — ей, дочери её. Но она гнилая, кинула меня. Деньги увела, сука! Я было настиг её — тут, неподалёку, в одном из посёлков — но она снова вывернулась. Вёрткая. Хитрая. Ладно, обратно не вернётся, я квартиру подпалил. Пусть теперь как цыганка скитается. А я её рано или поздно всё равно найду.

Я приподнялся на локте.

— Это не в Чистой Заводи она обитала?

— В Чистой, — подтвердил азер. — Бывал там?

— Только оттуда, — мысль, ощущение захлёстывали и давили к земле. Так вот, оказывается, что и как. — И квартиру сгоревшую видел. Это рядом со столовкой?

Анвар криво улыбнулся.

— Она.

Так, так, главное — спокойствие. Ничего, кроме спокойствия.

— Ну правильно, — кивнул. — С бабами жёстко надо. Восточная что ль какая?

— Не, русская. Восточная на такое не способна.

Вот так, только русская способна.

— Как звать-то?

Анвар взглянул на меня внимательнее. Или это показалось?

— Тебе зачем?

Я скорчил недоумённую рожу.

— Да так.

Азер отвёл взгляд.

— Галя её звали. Галина.

Всё! Тебе не жить, гандон!

— Нравилась она мне поначалу, — на смуглую морду азербайджанца снизошло нечто вроде просветлённого воспоминания. — А потом скурвилась. Найду — убью, суку.

Эти слова словно гнойный плевок врезались мне в лицо. Мерзко и отвратительно стало, и не мог понять отчего? То ли потому, что мою родную сестру разыскивает какое-то мерзкое чмо, причём разыскивает для того, чтобы убить, и этот плевок на лице был горькой обидой и страхом за родную кровь. То ли отвращение снизошло по той причине, что не я тот единственный, кто хочет отправить сеструху в лучший мир, а отыскался ещё один абрек, и плевок этот был оскорблением за вмешательство в мою личную месть. С некоторым неудовольствием для себя я понимал, что злобы в данный конкретный момент гнездилось во мне несоизмеримо больше к этому мерзкому чурке, чем к десяти кинувшим меня сёстрам, будь они у меня в таком количестве.

Волна накатывала за волной. Хорошо, что в халупе было темно, иначе азер наверняка заметил бы моё состояние. Сука, паскуда, проблядь, нашла с кем жить! Тебе нормальных парней было мало, подстилка?! Меня передёрнуло, когда я представил, как этот урод залезает на сестру и всаживает в неё свой смуглый, волосатый хуй. Господи, я просто заплакал, когда эта сцена, словно вживую встала передо мной!

Ты всё предала, мразь! Всё, что можно и нельзя. Ладно квартира, ладно деньги, есть кое-что превыше них. Ты забыла, курва, да? Ты всё забыла? Ты забыла это или осознанно убила в себе воспоминания и мысли? Если это так, то тебе воистину нет прощения.

Сдерживаться не было сил. Нащупал перо, обхватил рукоятку, приготовился.

Привстал.

— Колотун какой, — переминаюсь с ноги на ногу.

А голос дрожит, предательский голос так и норовит выдать состояние и намерения. Он понял?

Шаг, другой. Сидит, невнимательный взгляд, полуприкрытые веки. Всё нормально, всё нормально.

— Выгляну наружу, — бормочу. — Посмотрю, что там.

Ещё два шага. Ну ещё пару, и-и-и…

Когда понял, что можно, что удобно, что пройдёт, тело сработало само. Помутнение вязкой дымкой опустилось на мгновение, заволокло взор, а когда рассеялось, дело было сделано.

Нож вошёл по рукоятку и торчал из шеи. Перекошенный Анвар тянул к нему руки, но почему-то не мог дотянуться. Блин, прямо как тогда! Прямо как с Борькой. Тогда я всаживал в него раз за разом, а он к каждому удару тянул руки и к каждому опаздывал. И не дотягивался. Будто что-то мешало ему. Тогда я с головы до ног покрылся кровью, я дышал её, я глотал её, она обняла меня всего. Все десять долбанных лет меня перекашивало от ощущения, что эта густая горячая кровь всё ещё на мне. Я просыпался во сне и принимался растирать руки, ноги и грудь, лишь бы содрать с себя последние капли крови. Мне больше не хотелось купаться в ней.

Пику я не вытаскивал. Врезал азеру ногой в лицо, тот повалился спиной на землю. Разбитые очки юркнули в сено.

Не слышно ни звука. Он молчит или мне заложило уши?

Анвар дёргался, пытался перекатиться на бок, но, упираясь рукояткой ножа в землю, перекашивался от боли. До пики так и не дотягивался. По ней струилась кровь. Какое-то время я наблюдал за ним. На меня азер не смотрел. Я был зол на него за это — мне хотелось одарить его настоящим прощальным взглядом.

Когда он стал затихать, я прошёлся по карманам его пальто. Ствол оказался при нём, никуда он его не выбрасывал. Вытащил магазин, пересчитал патроны. Три штуки. Одним, для быстрейшего завершения, можно пожертвовать.

Прислонил дуло ко лбу, нажал на спуск. Выстрел услышал, а вот последний выдох Анвара нет. Неужели он не издал ни звука?

Аккуратно вытащил пику. Вышел наружу, почистил её, а заодно и руки, снегом. Вернулся. Вот так, тварь ублюдочная! Это лучшее, что ты заслуживал.

На земле валялся чемоданчик с деньгами. Я был уже и не рад им. Оставлять, разумеется, не собирался, но переполняющего душу восторга от их приобретения в себе не обнаруживал. Ладно, позже восторг придёт.

Сам чемодан забирать нельзя. Сколько там денег? Тысяч восемьсот? Нормально, хороший улов. Отосплюсь, отъемся, а там, может, и порадуюсь.

Деньги затолкал в пакет. Его за пояс. Прямо как беременный. Ну да ладно, куртка скрывает.

Ночь, поле, ветер. В лицо били мелкие крохотные снежинки, ноги то и дело проваливались в наст. Шёл медленно. Без малейшего представления о направлении. Вглядывался в горизонт в надежде увидеть хоть один огонёк человеческого жилища — чтобы определить, куда двигаться — но огни не возникали. Брёл наугад.

Желудок урчал и бесновался. Я неосмотрительно закинул в рот несколько горстей снега, пытаясь заглушить им голод, но эффект получился обратный. Желудок, вроде бы присохший к позвоночнику и почти переставший подавать признаки жизни, забурлил яростно и зло. Сильно забурлил, гадёныш. Я злился на себя, потому что всегда был предусмотрительным человеком и корку хлеба на чёрный день запасал. А тут вдруг лоханулся, понадеялся на каких-то долбоёбов и в итоге завывал от голодухи.

Неприятно было ещё и то, что на сердце опустилась жалость. Жалость к сестре. Она ведь тоже хлебнула горя, гнусавил где-то в глубине какой-то маленький мерзкий уродец-человеколюб. Вон чего ей пережить пришлось — мотается по городам и деревням, ребёнка за собой таскает. Охотятся за ней всякие пидары, разве легко это?

Но другое, сильное и злое существо, которое и было мной настоящим, мной беспощадным, мной реальным всё же пробивалось сквозь пелену гадливой жалости. Нет, сжимались зубы, нет и ещё раз нет! Проблемы она создала себе сама. Вот только решать их принялась за мой счёт. За весь срок отсидки она не прислала мне ни одного письма, не говоря уже о том, чтобы приехать. Я понимаю, что были определённые обстоятельства, которые мешали ей в этом, но не все же десять лет? Она всё равно сдохнет. Даже если я вдруг остановлюсь, найдётся другой Анвар, с которым она снова спутается, но обмануть которого уже не получится. И размозжит он, в конце концов, её тупую черепушку. Для всех будет лучше, если башку ей вскрою я.

Вот только где её искать?

— Эй, мужик! — услышал я вдруг из темноты голос.

Я не очковый, испугать меня не просто, но здесь от неожиданности очко сыграло на минус. Ни одну живую душу встретить я не планировал.

— Ты местный? — вопрошал голос.

Разглядел тачку. Она стояла в поле с потушенными фарами. Рядом топтался человек. Сколько сидело внутри, не разглядеть. Я потянулся к стволу.

— Местный, — отозвался. — Что хотел?

— Чего ночью гуляешь? — продолжал задавать вопросы голос. Какой-то слишком спокойный, слишком заторможенный — слыша его, я понимал, что стрелять видимо придётся.

Ссукабля, идиот, зачем на азера пулю потратил?! Он бы и так сдох.

— По делам, — пробубнил в ответ. — Работа время не выбирает.

Голос немного помолчал.

— Где тут заброшенная ферма? — задал новый вопрос. — Где-то неподалёку должна быть.

— Ферма? — переспросил я машинально.

Блядский рот, что делать? Шмалять? Два патрона всего, ими и в этого не попадёшь, темно. Вдруг внутри ещё трое-четверо? Да с «калашами»?

— Есть ферма, — ответил, — километрах в пяти.

— В пяти? — с неудовольствием выдохнул человек.

— Да. Примерно в той стороне, — махнул рукой.

Вдруг, на сарай и показываю? Сам заплутал, откуда знаю, в каком она направлении?

— Слушай-ка, — говорил голос, — садись в машину. Дорогу покажешь.

Вот и всё… Ну, Киря, шмаляй!

— В темноте бестолку ехать, — ответил. — Я и сам не совсем представляю где она. Давно там не был. Да на машине вы по полю и не доедете. Рассвет дождитесь.

Сказал и жду. Уже рукоятку ствола обнимаю, уже вскинуть готов. Ну, ухари, понеслась душа в рай?

— Ладно, — отозвался вдруг миролюбиво голос. — Где говоришь она?

— Примерно вон там, — показал. — Точнее сказать не могу, не видно ничего.

— Ну спасибо, — буркнул человек, открыл дверцу машины и залез внутрь.

Я потопал. Топал, топал, топал, потом пробежался немного. А может и много. Очкун, ругал себя, ссыкло. Бежишь от какой-то шушеры как шестак последний. Ссукабля, докатился.

Ладно, успокаивал себя, на кону большие бабки. Ради них можно и побегать.

Уже рассвело, когда каким-то чудом я вышел на трассу. Дорога вроде бы не левая, не просека лесная — асфальт добротный. Но ни одной машины. То ли час ранний, то ли ещё что. В какую сторону идти, не представляю. Двинул в ту, что показалась дальше от этой сраной фермы.

Иду, а мысли бурлят. Нахера, думаю, по дороге шагаю? Надо бы лесом, звериными тропами. А то нарисуйся сейчас менты, тормозни меня — и всё, тёпленький со всеми причиндалами. Под белы ручки да на новый червонец. Если ещё червонцем отделаюсь. За всю хуйню, что сотворить пришлось, и на пожизненный упекут. Сейчас это любят.

А, ладно, нехуй грузиться. Кору что ли глодать в лесу? Сусликов по норам отыскивать? Жрать-то надо что-то. Ещё полдня, и копыта откину. Ссукабля, хоть бы какая колымага нарисовалась, до первой тошниловки доехать и пожрать. Денег немеренно, а купить не могу даже пирожок.

Автомобили на трассе не появлялись. Я шёл по обочине и проклинал всю шоферскую касту.

Где-то через полчаса пути, по крайней мере, так показалось, за спиной услышал долгожданное урчание. Ехал, пердя и чихая, красный замызганный «жигуль», в машине сидели двое.

Я выставил руку и почему-то в душе был уверен, что тачка тормознёт. Когда она, ни на секунду не сбавляя скорость, промчалась мимо, поразился своим наивным мыслям. Как ребёнок, ё-моё, всё верю в человеческую добродетель. В то, что где-то живут добрые люди, которые остановятся, выйдут из машины, вытрут сопли, накормят и напоят. Хватит уже в волшебников верить. Сам ублюдок, значит и все вокруг такие же. Бог же всех по одному лекалу строгал. Нечему удивляться.

Впереди за леском поворот. Завернул по дорожной дуге, смотрю — а мой красный «жигуль» стоит! Оба чувака застыли на обочине и офигенные струи мочи в снег пускают. Мужичьё, лет за сорок. Сморщенные работяги. Блин, а всё же бог существует! Хотя нет, не бог, этого мудака явно придумали, но какое-то провидение, логика какая-то точно. Сейчас, сейчас, лохи. Сейчас я вас раком поставлю.

Они уже закруглялись, к тачке двинулись, я побежал. Ствол выхватил, закричал. Мужики встрепенулись, застыли и, раскрыв рты, смотрели на мой элегантный проникновенный бег. Потом вроде торкнулись, усекли, что я не добрый гномик с рождественскими гостинцами и ринулись к машине. Пришлось пульнуть. Куда-то в задок попало, над бампер. Ссукабля, вот и ещё пуля ушла. Всего одна осталась. Для того чтоб застрелиться?

— Стоять! — орал я, подбегая к машине. — Замочу на месте!

Встали, испуганно косятся, разве что ручонки не подняли.

— Петухи топтаные! — негодовал. — Хорьки гнойные! Не видели, как я руку поднимал?!

— Не, — выдал один. — Не видели.

Въебал ему в челяк рукояткой пистолета. Он схватился за нос и громко сказал «а-а-а». Я ещё ногой добавил. Лох на землю прилёг и скорбно затрясся.

— Ты тоже не видел? — подскочил ко второму.

— Да не заметил как-то, — буркнул тот.

Я руку занёс, но он застремался, отскочил назад.

— Ключи где? — вопил я.

— Какие? — вопрошал тот, почти обосравшись.

— От тачки!

— В машине.

Я кинул взгляд в салон, ключи торчали в гнезде.

— Кто такие? — продолжал я разборки. — Откуда?

Мужичок чего-то забурчал в ответ, я ни хера не понял. Да на фиг мне надо знать, кто они такие? Тачка есть, садись да едь.

— Сейчас берёшь своего кореша, — говорю мужику. — И ведёшь его в лес. И там, уроды конченные, сидите до завтрашнего утра. Ты понял?

Тот типа не понял. Тупой какой-то. Мочкануть его может?

— Понял? — прикрикнул я.

— Понял, понял, — закивал он.

— Я ваши гнусные морды запомнил, — объяснил им. — Козлов по следу пустите — найду, бля буду, и каждого ржавой рельсой в жопу выебу. Расклад понятен?

Тот кивком подтвердил. Всё равно сообщат, но я недалеко ехать собрался. Не успеют найти.

Сел за руль, мотор работал, надавил на газ. Поехал.

Ехал вроде бы увереннее вчерашнего. Тачка уже не так сильно виляла, да и вообще по приколу как-то. На одном из указателей на обочине дороги мелькнул щит с надписью «Москва». Эге, вон в какую сторону выносит! Сколько километров до столицы разглядеть не успел. Во всём теле только одно желание — жрать. Жрать, жрать, жрать. Иначе отлетит моя душа в самое небушко. Разве могу я допустить такое?

К большому счастью этого трижды клятого мира долго ехать не пришлось. Гнусный мир понял, что иметь дело со мной чревато для него серьёзными и крайне нежелательными последствиями, тут же произвёл перегруппировку атомов и родил на пути моего следования обшарпанную рыгаловку под проникновенным названием «Незабудка». Господи, как я рад тебе, «Незабудка»!

На площадке перед столовкой пара легковушек и «Газель». Едва не врезавшись в них, припарковался рядом. Прежде чем выйти, пошарил рукой на заднем сиденье, там какие-то сумки стояли. Вытряхнул из одной барахло — свитер, трико, трусы — закинул туда пакет с баблом. Одну пачку переместил в карман куртки. Сумку в машине оставлять, разумеется, не стал, взял с собой.

Помещение в «Незабудке» оказалось небольшим, но места хватало. Три столика были заняты тупорылыми водилами, ещё три свободны. Вкусные запахи сбивали с ног.

Милая бабенция за стойкой, просто нереально приятно улыбнувшись, стала принимать заказ. Заказ грозился стать большим. Я решил ни в чём себе не отказывать. И суп взял, и второе, и три салата, и выпечку какую-то, и кофе, и чай, и ещё что-то.

— Коньяк есть? — спросил.

— Есть, — кивнула девка.

У, ссукабля, хорошенькая какая! Вот бы впердолить в тебя.

— Чей?

— Дагестанский.

Думал брать, но, присмотревшись, заметил на полку хитрую бутылку.

— А вот это что?

— С краю? Это джин.

— Давай-ка джин лучше.

Подсчитала. Около четырёхсот вышло. Раньше я бы удавился за такие деньги. И всех вокруг удавил. А сейчас без всякого сожаления кинул пятихатник, да ещё тёлке улыбнулся. Как смог, конечно.

— Сдачи не надо.

Она из себя праведницу строить не стала, «да не надо, чего уж вы» не говорила. Взяла, и всё. Хорошая баба. В столовке вот придорожной работает, мужичью уродливому улыбается. Явно не её место. Эх, и куда человечество катится!

Пир получился коротким, но ярким и незабываемым. Я жрал, я шевелил челюстями как прожорливый суслик, я поглотил всё, что стояло на столе, не оставив ни единой крошки. Закинувшись рюмкой джина, откинулся на спинку стула.

Ссукабля, благодать-то какая! Нега, горячая, пульсирующая нега. Тепло, сытость, кайф. Не, жизнь отрицать нельзя. Сама по себе жизнь хороша. Её некоторые уроды портят, а так-то что не жить? Можно жить! Ты давай, Киря, позитивный настрой приобретай. Лавэ есть, а всё остальное приложится. Счастье можно купить, это какие-то продажные философы придумали, что оно не продаётся. Продаётся, да ещё как! Причём выбирает того, кто больше платит.

Только бы не заснуть. А то от сытости да тепла разморит. Закемарю, а сумку у меня хоп — и уведут. И придётся тогда снова по-волчьи выть на полную и неполную луну.

Ещё рюмку опрокинул. А после третьей решил подвалить к девахе.

— Слушай-ка, — поманил её интимно. — Пойдём прогуляемся в лесок.

— Зачем? — спросила она с величайшим недоумением.

— Выебать тебя хочу.

Я же простой. Говорю что думаю.

А девка испугалась. Обиделась. Надула губки, скорчила гримаску. Фу, а я думал ты наша, без этих условностей.

— А больше ничего не хочешь? — огрызнулась.

— Пока ничего.

— Иди отсюда. Пока охрану не позвала.

Я хмыкнул.

— Какая охрана! Здесь её сроду не было. Да пойдём, не ломайся. Я же вижу, что тебе хочется.

— А мужу моему не объяснишь, что мне хочется?

— Что ты паришь, нет у тебя мужа. И друга нет. И вообще ёбаря никакого нет. Ты одинокая и несчастная. И всю жизнь такой будешь. А я тебе подарю маленькое, но яркое приключение. Которое останется с тобой навсегда. Причём, наверняка, это будет одно из лучших твоих воспоминаний.

Девка отвернулась и ушла в глубь кухни. Типа гордая, типа игнорирует.

— Слышь, — крикнул, — я тебе денег дам. Пять тыщ хочешь? А десять?

Она стояла спиной и не поворачивалась.

— Ладно, понятно, — говорил я. — Сильная, честная. Уважаю. Да только всё равно сучье это поведение. Ты не даёшь мне не потому, что не хочешь, а потому, что считаешь меня недостойным. Ты переступи черту, решись броситься в омут, и знаешь, какую мы с тобой любовь закрутим! О, это будет фантастическая любовь! У Ромео с Джульетой такой не было. Один шаг, и ты в раю.

Она молчала, лишь оскорблённо передёргивала плечиками. Я тащился от ситуации.

— Радость моя, ты знаешь, как бабу хочется? Я бы не просил, если б не хотелось. Я присуну по-быстренькому и всё. Договорились?

В рыгаловку завалилась толпа народа. Мужичьё, бабьё, ни одной приятной морды. Заголосили, принялись выкрикивать заказы. Моя новая подруга с облегчением и не дюжей готовностью бросилась их обслуживать.

Сука ты гнойная. Обыкновенная скользкая сука. Почему ты мне не поверила? Да, я груб, но ты разгляди во мне нежный и пушистый комочек. Он есть, бля буду. Ты поверь, протяни руку, отдайся — и я воскресну. Я жизнь новую начну. Я хорошим стану. Думаешь, не начну, не стану? Типа такая умная, что человека насквозь видишь? Ну, кто знает, может так оно и есть. Может, я действительно перешагнул пункт, за которым нет возврата. Чёрт, да я же вынужден был всё это делать! Меня забросили в эту жизнь как щенка, и надо было выплывать. Ты хотела, чтобы я сдох? А, ты хотела… Я знаю, вы все хотите, чтобы я сдох. Чтобы меня не было на свете, чтобы даже воспоминания обо мне не осталось. Я с самого рождения это чувствую. А вот хуй вам в рот, уроды! Вы меня породили, вы и будете меня терпеть. Я вам, тварям, ещё много крови попорчу.

Подхватив сумку и недопитую бутылку, я вышел наружу. У рыгаловки стоял автобус, из него и тянулись в «Незабудку» людишки. В тачку садиться не торопился.

— Куда автобус едет? — спросил у проходящей мимо бабы.

— В Москву! — вылупила она зенки. — Куда ещё?

Вот пиздец, бля! Куда ещё… Что, больше направлений не существует?

Хотя в чём-то ты права, кобыла. Куда ещё можно ехать человеку с деньгами как не в Москву?

Люди из автобуса по всей видимости были челноками. Да даже не по всей видимости, челноки и есть. Вон морды какие предпринимательские, кирпича просят. А не рвануть ли с ними в Москву? Меня, небось, уже ищут вместе с этой тачкой.

Водила топтался у автобуса и дымил сигаретой.

— Угости штучкой, — подошёл я к нему.

Тот достал из кармана пачку. Я вытащил штуку, подкурил.

— Братан, — выпустил дым, — в Москву надо. Сколько стоить будет?

Водила пожал плечами.

— Нельзя леваков в дороге брать.

— Да ладно, чё ты. Места-то есть наверняка?

— Почти нет.

— Почти — значит есть.

— Да нельзя мне людей сажать! — выдохнул он. — Сопровождающая в салоне едет. Следит.

Ссукабля, ну что ты за мудила такой!?

— Да заплачу я тебе, что ты жмёшься.

— Ей тоже надо.

— Ну, и ей заплачу.

— Дорого выйдет.

— Братела, ты моих денег не считай! Сажай, и всё.

Водила прикинул в уме цифры.

— Тысячу мне и пятьсот ей.

Я отсчитал полторы штуки.

— Держи.

— Сейчас, — буркнул он, — договорюсь.

Сопровождающая, по всей видимости, находилась внутри рыгаловки — шофер двинулся туда. Меня вся эта церемония напрягала. Надо было просто сесть и никому не платить. Дуло бы достал, и все б обоссались. Но опасно это, опасно. Сейчас себя тихо надо вести.

— Садись, — вернулся водила. — В конец куда-нибудь, чтоб в глаза не бросаться.

Ну, а мне туда и надо. Я забрался в салон, уселся. Люди потихоньку подтягивались.

Вскоре автобус тронулся. Я отхлебнул из горла джин.

— Когда в Москве будем? — спросил у соседки, квадратной бабы с квадратной мордой.

— Завтра, — отозвалась та, — утром.

Завтра утром?! Ёкэлэмэнэ!

Ну, а впрочем, ладно. Мне это с руки. Отоспаться надо.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Толкотня, шевеление, крики — проснулся от них. Люди копошились в салоне и тянулись к выходу. За замерзшими окнами автобуса было уже светло. По ходу приехали.

Я кинул взгляд на сумку. Здесь. Расстегнул молнию, обозрел содержимое. Вроде то же количество. Пересчитать бы надо с точностью до рубля. А то как узнаешь, всё ли на месте?

Москва, она, родная! Узнаю её, курву. Был здесь хрен знает когда, лет в двенадцать, и, в общем-то, не очень рад тебя видеть. Говорят, капризная ты, недружелюбная, злая. Говорят, слезам не веришь. А, разве можно так — люди плачут, а ты им не веришь? Нехорошо, подруга. Я плакать не собираюсь и верить себе не прошу. Ты мне просто не мешай, и всё. Ладно?

— Конечная что ли? — бросил водиле на выходе.

— Ага, — отозвался тот, — поезд дальше не идёт.

Эх, мудак! Типа шутишь, да? Твоё счастье, что я сейчас добрый, а не то…

Место, куда нас доставили, совершенно однозначно походило на рынок. Рынком оно и оказалось — куда ещё могут доставить долбанных челноков. Черкизовский — вот как он назывался. Не знаю такой, раньше здесь не был. Мне бы куда сумку припрятать. В камеру хранения.

Камеры должны быть на вокзалах. Из Московских вокзалов я помнил только один — тот, куда и приезжал в Москву в детстве. Казанский. Надо дуть туда.

Где находится Казанский вокзал подсказали быстро — отзывчивая бабуська сообщила как на допросе: станция метро «Комсомольская». Я прошвырнулся слегонца по рынку, но обилие народа напрягало. Больше нескольких минут выдержать эту толкотню физически не получилось. Хотя, надо признаться, особой ярости люди не вызывали. Как-то снисходительно, даже — чёрт возьми! — понимающе взирал я на них.

Над Москвой расстилалось голубое небо, в котором ослепительно ярко сияло солнце. Солнце я видел впервые со дня освобождения. Солнце меня не по-детски радовало. Я выпил бутылку пива, съел шаурмы — этого хитрого блюда, о котором до этого только слышал — и, к моему удивлению, она мне понравилась. Ничё, ничё. Москва — такая же тварь, как и я. Она меня примет.

Отсутствие автоматических камер хранения на Казанском вокзале меня немного расстроило. Я даже и предположить не мог, что те чудные камеры-саркофаги моей юности, которые надо было закрывать с помощью кода и пятнадцатикопеечной монеты, больше не существуют. Сколько же всё-таки лет я был оторван от жизни!

Пришлось сдавать сумку в отделение ручной клади усатому мужичку в синей спецовке. Ссукабля, стрёмно. Ненадёжно. Мало ли чего. У меня в сумке не подшивка «Пионерской правды», у меня там куча бабок. И ствол. Вдруг кто заглянет?

Ствол я хотел оставить при себе, но благоразумно передумал. От одной пули толку мало, зато засветиться с ним проще простого. Подойдёт мент, постукает по бокам — и хоба, вот он я, снайпер. Ментов беречься надо, я без паспорта.

Людей на Казанском не меньше, чем на рынке. Господи, как в Москве народ живёт в таком количестве!? Наверно, богатые все, а потому спокойные. Я вот тоже по ходу спокойным делаюсь со своим нежданным богатством. Хули, деньги лечат.

И тут же чуть не врезал какому-то наступившему мне на ногу ухарю.

— Алло, гараж! — оттолкнул его вежливо.

Тот бросил на меня мимолётный взгляд и дальше почесал. Ну, твоё счастье, что ты такой скорый.

В газетном ларьке бросилась в глаза газетёнка под названием «Недвижимость». Так, так, ну-ка гляну, почём здесь квартиры.

Купил. Развернул, посмотрел. Мне какую надо: двух, трёх комнатную? Да, бля, и одной хватит! Нашёл страницу с вариантами по однокомнатным квартирам. Прихуел. Моих бабок даже на такую не хватает. Я ебу, и куда только мир катится!

— Уважаемая, — говорю продавщице газет, — чё-то я от жизни отстал малость. Объясни-ка мне, тупому, это что, все квартиры сейчас столько стоят, или это газета какая-то не такая, не на простых людей рассчитана?

— Газета? — переспрашивает. — Обыкновенная газета, для всех. А квартиры действительно столько стоят.

Вот так, обломись.

— Ну спасибо тебе, радость, утешила. Дай бог тебе мужа красивого.

А снимать?

Цены за съём вроде божеские. Ну как божеские… Пару дней назад я бы от них не меньше напрягся, а сейчас, с баблом на кармане, вроде бы уже выбирать можно. Ладно, это позже. Пока город надо рассмотреть, надышаться пьянящим столичным воздухом.

Солнце светило, снег хрустел под ногами, настроение, к моему великому удивлению, было очень даже ничего. Я шёл по улице куда-то вдаль от Казанского вокзала и рассматривал всё, что попадалось по пути. Магазины, магазины, магазины — они тянулись бесконечной чередой, почти во все я заходил. Сначала попались с какой-то белибердой — игрушки, женское бельё, аксессуары из кожи, на хуй никому не нужные. Потом подвернулся с мужской одеждой. Я зашёл, кинул взгляд на рубашки, брюки, пиджаки и тотчас понял, что мне необходимо здесь задержаться. Тело, с самой макушки по самые ступни отозвалось нехорошим зудом на облегавшую меня одежонку, которую я не снимал вот уже несколько дней. Тело запросило свежести и комфорта.

В магазине рассекали пространство штуки четыре продавщицы, но ко мне почему-то ни одна не подходила. Мельком я увидел в зеркале свою физиономию. Щетина, почти превратившаяся в бороду, обветренная красно-тёмная морда, круги вокруг глаз, пронзительно-тяжёлое выражение глаз. Даже самого себя пригрузило это выражение. Надо поменьше в зеркало смотреться.

— Подруга! — позвал я одну. — Подь-ка сюда!

Она недоумевающе, но резво подвалила. Вот скажи я волшебное слово «пожалуйста», и пришлось бы ждать полчаса. Не, как ни крути, а люди вежливость не понимают. Их в напряжении держать надо.

— Чем интересуетесь? — спросила жеманно.

— Знаешь чего, радость моя, — говорю с неимоверным обаянием, — я только что с золотых приисков вернулся. Мне деньги ляжку жгут. Давай-ка устроим маленькое бордельеро!

Печально помолчав и трагически закатив свои блядские глазки, продавщица выдала:

— Что-нибудь посмотреть желаете?

То ли на самом деле не врубилась в мой тонкий юмор, то ли сделала вид. Хотя какой вид, разве эта тупорылая овца смотрела «Калину красную»? Мда, а нас на зоне ей чуть ли не каждый месяц грузили. Я уже и не помню, сколько раз эту «Калину» смотрел. Наизусть её знаю.

— Желаю, — ответил. — Костюмчик бы мне, пару рубашек. Что ещё… А, галстук! Обязательно галстук!

— Какой размер у вас?

— Понятия не имею.

Она — это же надо! — достала из кармана метр и, брезгливо отводя нос, обмерила меня.

— Светлый костюм, тёмный?

— Потемнее.

— Взгляните на эти.

Овца овцою, но костюмчики предложила неплохие. Я выбрал тёмно синий, сходил в примерочную. Переодевшись, взглянул на себя в зеркало и… был тронут до глубины души. Тёлка и пару рубашек подогнала: белую и синюю. Галстук я выбрал красный — как-то вдруг почувствовал в себе вкус к ярким вещам.

— Беру, — сказал решительно.

Продавщичка выписала счёт. Сумма — охуительная! Полгода можно на эти деньги жить. Но сейчас мне пофиг. Один раз живём. Хоть в приличной одежде похожу.

Вещи мне загрузили в большую яркую сумку. Я шёл с ней по улице, и люди на меня оглядывались. Наверно думали: вот чмо какое идёт с такой неслабой сумкой. Спиздил наверняка, урод.

После магазина одежды встретился магазин обуви. Пришлось зайти. Не в этих же раздолбанных, покрытых слоем грязи ботах шастать при новом костюмчике?

Обувь шикарная. Блестящая такая, пахучая. Дорогущая — умереть и не встать! Продавщица подвалила ко мне сразу. Видимо, по моей яркой сумке поняла, что посетитель платежеспособен. Ну, обирай меня, шалава! Сегодня можно.

Выбрал итальянские зимние ботиночки. Лёгкие, удобные, тёплые. По крайней мере, продавщица так по ушам поездила. Ладно, поверим. Одевать не стал, решил, что как-то сразу надо будет переодеться. В один момент перевоплотиться. К сумке с одеждой добавилась сумка с обувью.

Передвигал ластами с двумя яркими сумками по морозному московскому воздуху и чувствовал себя как нашкодивший пионер. Вроде и неудобно, а в душе приятно.

Если пошла такая гулянка, то магазин верхней одежды, разумеется, не попасться мне не мог. Я так и подумал: костюм купил, обувь купил, надо и зимнюю куртку менять. Только подумал, глядь: а передо мной уже и магазинчик нарисовался. Ну что делать — надо заходить.

У-у, тут меня, красивого небритого мужчину с двумя яркими сумками встретили как дорогого гостя. И улыбались, и пальто демонстрировали охотно. Я выбрал длинное, чёрное. Стильное, ссукабля.

— Стильное, — так продавщица и сказала.

Ну, хули, если они каждый день товар толкают, надо думать, соображают кой-чего.

К пальтишку я подцепил меховую кепку. Серенькая такая, симпатичненькая. Деньжищ за эти вещички выложил немеренно! От пачки какой-то пшик остался. И жалко вроде денег, и понимаю, что с умом потрачены.

Одеть тоже не решился. К двум ярким сумкам добавилась третья, побольше.

Ну куда я одевать всё это буду на грязное зудящее тело? Помыться надо срочно. Где тут это возможно?

Подвалил к первому попавшемуся таксёру и велел везти меня в баню. Тот вёз недолго, подкатил к какому-то малопонятному строению, денег запросил семьсот рублей. И я, щедрый, и я, добродушный, ни слова не говоря, отстегнул эму эти бабки.

Ссукабля, и чего это со мной? Главное, никакого внутреннего протеста.

В баню ввалился на понтах, с тремя сумками. Банька цивильная: сидит девка за стойкой, как в офисе, ненавязчиво грузит, предлагает всякие банные услуги.

— Помыться желаете? — взглянула она на меня.

— Угу. Только я с вещами, как бы не спиздили.

Девка заверила меня, что здесь шмотки не пиздят. Камера хранения, охрана и все дела. Элитная баня, понимать надо.

— Вам отдельную кабинку или в общем зале?

— Конечно, отдельную.

— Массаж?

— Кто делает?

— Мужчинам делает девушка. После массажа она может остаться.

— Для чего?

— Для других, — сделала она ударение, — услуг.

— Давай массажистку.

Девка развела меня на веник, напитки и закусон. Пива взял и ещё какой-то экзотический коктейль. Плюс салаты.

Вышел чувачок в костюме, хотел принять от меня сумки, но я ему не позволил.

— С собой возьму, — сказал. — Больших бабок вещи стоят.

— Да у нас камера хранения… — попытался он меня переубедить.

— Не, с собой.

Чувачок проводил меня до кабинки, пожелал приятной помывки и скрылся. Какое-то время я тупо сидел и ждал, пока мне принесут выпивку с закуской. Разозлиться не успел, принесли скоро. Я выпил бокал пива, закинулся салатом и стал раздеваться.

За предбанником открывалась дверь в комнатёнку-сауну. Там уже было напарено, я лёг на скамейку, закрыл глаза и принялся неторопливо потеть. Потом чуток помахал веничком. Баня была цивильная, тёплая, без сквозняков, не то что дырявая зоновская. Постепенно я словил кайф.

Счастье есть, счастье возможно. Просто я с детства был лишён его, просто мне не показали примеров. Сейчас я с великим недоумением понимаю, что существуют люди, которые всю жизнь живут вот так: в спокойной, размеренной обстановке, у которых все проблемы ограничиваются лишь выбором страны для летнего и зимнего отдыха. Кто придумал такую несправедливость?

Ну да ладно, может быть смысл и состоит в том, чтобы пострадать, прежде чем достигнуть заветных рубежей. Бля буду, а я их достигну! Каждый ублюдок достоин счастья, но никто не достоин его так, как я! Никто! Я центр мироздания, я пересечение всех путей. Я вершитель судеб, в конце концов!

Пришла массажистка — деваха лет двадцати. Набыченная какая-то, но сейчас мне всё равно. Я вышел к ней как был — голый. Она удивления не выказала. Ну ещё бы.

— Ложитесь, — сказала тоном зоновской врачихи, собирающейся захерачить в жопу укол.

Я лёг.

— Только понежнее, подруга, — высказал пожелание. — А то я дёрганный. И щекотки боюсь.

Она положила ладони на мои плечи и принялась массировать мою усталую спину. От прикосновения женских рук по телу пробежала странная судорога, я даже выдохнул лихорадочно. Не помню, когда последний раз ко мне прикасалась женщина. Тёлка опускалась по спине ниже, мяла, гладила, щипала кожу — бренное моё тело захлестнула невиданная волна ощущений. И приятность, и стыд, и неосознанное отторжение — всё было в них. Закружилась голова.

Когда она бегло прошлась пальчиками по ягодицам, я больше не мог сдерживаться. Хуй готов был разорвать скамью наполовину, перед глазами плясали пятна. Я вскочил на ноги, загнул массажистку раком, сорвал с неё юбочку и всадил свой дрожащий член в её сухое влагалище.

— Презерватив! — застонала она.

— В презервативе не умею, — прохрипел в ответ.

— Так нельзя! — вырывалась она. — Это не входит в услуги!

— Входит! — рычал я, удерживая её бёдра. — Заткни пасть, сука, я приплачу!

Пасть она не заткнула — вскрикивала, бормотала возмущения, дёргалась. Меня это возбуждало. Вырывайся, блядина, стони, кричи. Всё равно ты моя. Я твой повелитель.

— Только не в меня, — стонала девка.

Возбуждение длилось недолго. Через пару минут подкатило, я успел выдернуть член и исторгся. Сперма стекала на пол, было её много, на какое-то мгновение в глазах потемнело. Я чуть не упал. По телу волнами ходили болезненные судороги удовольствия.

Блядская массажистка сидела на скамейке и ёжилась.

— Это насилие, — сказала она смешную фразу. — Я на тебя в суд подам.

Я достал из кармана брюк несколько пятисотенных купюр и засунул ей за блузку между грудей.

— Не ври мне, — посмотрел на неё сверху вниз, — тебе понравилось.

Она достала деньги, придала им вид аккуратной пачечки и положила в кармашек на юбочке.

— Время ещё не вышло, — приподнялась со скамьи. — Продолжить массаж?

— Не надо, — бросил я. — Свободна.

При бане имелась парикмахерская. Основательно напарившись и помывшись, я позволил постричь себя и побрить. Переоделся в свежие вещи. Старьё затолкал в красивые блестящие сумки.

В зеркале, что висело в приёмной, на меня смотрел совсем другой человек. Таким я себя ещё не видел. Вот так, Киря, поворачивался я то одним, то другим боком, хочешь верь, а хочешь нет, но ты перевоплотился. Ты уважаемый и почтенный член общества, у тебя приятный вид, ты не вызываешь подозрений. Ты поймал удачу за титьки.

Новые ботинки похрустывали, а костюм и пальто производили при движении элегантное шелестение. Некоторое неудобство доставил лишь меховой кепончик. Сидел он удобно, но открытыми остались уши. Как-то это было непривычно, хотя они вроде и не мёрзли. Я привык ходить в гандончике, натягивал его на самый нос, и легкость, опустившаяся вдруг на голову, смущала.

Сумки со старьём выкинул в первую же объемную урну. Нахер надо с ними таскаться. Жалко было чуток шмотки, да что уж чуток, реально жалко, но ничего не поделаешь. От такого вонючего тряпья надо избавляться, всё равно я его никогда больше не надену.

Тяжелей всего далось расставание с курткой. Она была ещё куда ни шло, вполне бы носилась пару-тройку лет, но таскать её под мышкой по Москве — это зихер. Тяжёлая, сука, не развернёшься с ней. Прощай, верная труженица, претензий к тебе не имею. Может, бомж какой доносит.

— В Большой театр есть билеты? — спросил у бабы в билетном ларьке.

Думал нет, а тётушка за стеклом вдруг выдаёт радостно:

— Есть.

— На сегодня?

— Да.

— А что показывают?

— «Щелкунчик».

Ебать мой хуй, сам «Щелкунчик»! Это же шедевр, надо брать. Билет оказался дорогущим. Ладно, ладно, новая жизнь по новым расценкам. По всем прикидам до конца дня пачки хватит.

Большой театр нашёлся довольно быстро. На билете, конечно, была указана станция метро, но мне казалось, что придётся поплутать. Оказывается, в самом центре Москвы, недалеко от Красной площади. Туда я тоже заглянул, прошвырнулся. Мавзолей не работал, а больше там делать нечего. Жалко, ссукабля, на Володьку хотелось посмотреть. Уважаю его.

В здание театра люди входили степенные, хорошо одетые. И я тоже такой — хорошо одетый, охренеть какой степенный, хрущу по снегу новыми итальянскими ботинками, рассекаю воздух рукавами строгого чёрного пальто, сверкаю красным галстуком. Я свой, ребята!

В фоей перед началом балета присмотрелся к мордам повнимательнее. Неприятные, слов нет. Кругленькие такие, розовенькие, беспечные. Сразу видно, грузчиками и подсобниками не трудились. Всколыхнулось в груди желание глотки им всем резать — за их неправедное счастье, но я попытался укротить такие порывы. Укрощались они тяжело.

Если есть деньги, нужно быть именно таким? Это обязательно?

Не надо себя дезориентировать, я в их сытую кодлу входить не собираюсь. Я сам по себе, они сами. Я всегда был сам по себе, а сейчас и подавно буду. Я здесь так, на экскурсии, с рабочим визитом, осматриваю достопримечательности, изучаю нравы. Надо же не только босяцкого опыта набираться.

Раздался последний звонок. Я сидел в партере, но в задних рядах. Начался балет, заиграла музыка, выскочил народец в смешных прикидах. Пошли пляски. В принципе, смотрелось по приколу.

— Смотрите, смотрите, — шептала сидящая рядом седовласая пенсионерка в вечернем платье, то ли мне, то ли самой себе, — какие изысканные движения! Это молодая танцовщица, племянница моих знакомых, всего первый год в Большом. Но определённо у неё есть будущее.

— Без пизды, — согласился я.

Старушка взглянула на меня и расплылась в гримаске беззвучного смеха.

— Вы часто здесь бываете? — дружелюбно приблизилась она ко мне.

— Регулярно.

— Что думаете о сегодняшнем представлении?

— В целом нехуёво, но бывало и получше.

— Вы циник, — положила она свою сморщенную ладонь мне на рукав, — но поразительно точно определили происходящее. Сегодня всё не столь ярко, как обычно.

Высидеть представление оказалось непросто, но я мужественно перенёс все лишения. Ничего, натренируюсь, пообвыкну, глядишь — и не замечу, как балет будет пролетать. А там и за оперу можно браться.

В Москве ночь. На улицах толпы народа, освещение, реклама — глаз слепит. Падал лёгкий-лёгкий снежок, ни единого дуновения ветра, совсем не холодно. Люди такие беспечные, шли по улицам, пили пиво, смеялись, даже целовались. В основном молодые.

Неужели так всегда можно — пить пиво, смеяться, пребывать в беспечности? Мне дико это, непонятно. Это какой-то иной уровень действительности, пока что скрытый от меня. Но вроде бы в него приоткрывается щёлка. Что, святые-праведные, пустите туда убийцу и форменную мразь? Что говорите, не слышу? Подумаете… Ну, думайте, думайте, только я долго ждать не собираюсь. Предупреждаю: если сами не пустите, я силой к вам прорвусь. Такую кузькину мать вам покажу, что на всю оставшуюся бесконечность запомните.

А вот и менты. Один в тачке, другой у машины. Я напрягся, но на меня они даже не посмотрели. Ну правильно, я же уважаемый член общества.

Народец заворачивал в какую-то цивильную подворотню. Я подвалил посмотреть. Вход в некое заведение, прищурился, разглядел — ночной клуб. В фойе два ёбанца стоят в костюмах, металлоискателем людей шерстят. Я зашёл.

— Поднимите руки, — они мне.

Поднял.

— А где за вход платить? — спрашиваю.

— Касса слева, — пробубнил ухарь.

— Чистый? — попытался я пошутить.

Они ничего не ответили. Серьёзные такие, напряжённые. Ответственно к делу подходят. Молодцы. А то вдруг шпана какая пролезет, хулиганьё малолетнее.

Купил билет. Сдал пальто с кепончиком в гардероб. Программа ночного клуба называлась «Японский кошмар». Хе, что тут может быть такого кошмарного? Вот этот клоун?

Самурай с саблей при моём приближении сабельку свою вскинул и громко крикнул что-то ругательное по-японски. Я чуть не врезал ему от неожиданности. Напугал, дурак.

В зале некоторые людишки тоже в японских прикидах. Маски какие-то изуверские, кимоно. Официантки все под гейш одеты. Музон крутился неимоверно громкий, мозги сразу жилибиться принялись, техно какое-то, но с восточными вкраплениями. На экранах — а их здесь штук восемь, большие, ссукабля — кадры из японских фильмов. То самураи друг другу животы вспарывают, то какие-то синие мальчики из-под стола вылезают, то баба с зачёсанными на лицо волосами ползает.

Народ совершал хаотичные телодвижения на переливающемся разноцветными огнями полу и время от времени начинал хором скандировать:

— Давай-давай! Давай-давай!

Занятно. В общем и целом мне здесь нравилось.

Я сел за свободный столик, тут же подвалила гейша. Оказывается, за столик надо платить. Ну, держи, блядина японская, раз надо.

Она мне меню сунула, там блюда тоже с японским уклоном. Я взял кое-что наугад. Попробую, что хоть за японская кухня такая.

— Выпить есть чего?

— Саке.

А, знаю. Это водка японская.

— Неси.

Припёрла поднос с чашками. Хер проссышь, что такое. Ложек нет, только палочки. Ссукабля, вот ведь условности! Ну ладно, если только раз, по приколу.

Поковырялся. Съел конечно всё, я всегда был членом общества чистых тарелок, но особого удовольствия не словил. Сухо как-то, пресно. Хлебнул саке. Тоже не восторг, но вроде пить можно.

Вокруг бабуськи шуршали. Сладенькие такие, в джинсиках, в футболочках. Попки кругленькие, налитые — так и хочется зубами впиться. Ну да палку я уже скинул. Сколько лет прошло в гордом онанизме, думал, что не смогу. Правда, надолго всё же не хватило. Но ничё так потрахался, пойдёт. Будет, что на свалке вспомнить.

Вскоре и сам танцевать попёрся. В костюмах и галстуках здесь народа было мало, но всё же кое-кто имелся. Метрах в пяти от меня как раз мужичок в костюме зажигал. То ли пьяный в жопу, то ли наркотой накачанный. Глаза навыкате, ничего не соображает.

Я цивильно старался дрыгаться. Пятка, носик, топ-топ-топ. Я же не какой-то босяк подзаборный, я приличный чувак. Мне по статусу дикие пляски не положены.

Ничё, попёрло в кайф. Ещё несколько раз догонялся саке и какими-то другими напитками. Расслабился.

Только жаль, что ни одного медляка не поставили. Я бы не прочь с тёлкой потанцевать.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Кружится, дрожит. Вошёл в реку без берегов и плыву по тысяче течений. Они свиваются, закручиваются в водовороты и стремятся унестись вглубь, в самые истоки темноты. Вот влага, вот разделение сущностей: предел один, недостижим, невесом, нереален. Заключен в сомнения и скорбь, шествую. Тишина завлекает и притягивает.

Понимание? Отрешение? Быть может. Четыре такта, в каждом раздвоение, звук вязнет где-то в отдалении — в мягкости горизонтов. Черчу круг в круге, затем ещё. От линии до линии всего шаг. Зов разносится по всей гулкости, наполнен кроткой яростью и вызовом. Принимаю, принимаю.

Отвлеки, запутай. Я хочу, я попался в силки, я не помню начала, а предстоящее представить не в силах. Камень врос, брошен крохотным, но время неумолимо. Прикоснулся, толкнул — нет ни сил, ни возможностей, ни позволения. Отброшен, проклят, готов жить в волчьих норах и выть по волчьи. Небо вблизи, луна огромна, её можно лизнуть, если хочешь. Подуем, произведём колыхание — где-то там, на поперечных срезах, получатель почувствует ветер.

Производное от арифметических действий. Ты не знал, что миром правит математика? Прибавь единицу к единице — единственный возможный вариант. Всегда верен, не разочаровывает. Получить допуск и выйти в открытое пространство. Шагать по выступам и впадинам, петь песни и дышать загустевшим кислородом. Кровь бурлит, дыхание учащённое, настроение превышает пределы радости. Возможность даётся каждому.

В сомнениях и тревогах, честен. Открыт, зол, конечен. Каждое поползновение будет отмечено наблюдателями, занесено в записные книжки и предано осуждению. Так всегда, если превышаешь границы дозволенного. Что тебе, что? Не хватает ровной целеустремленности, цепкой осознанности? Каждый выкручивается сам и долго благодарит за понимание. При проигрыше тоже благодарит. Благодарность — непременное условие. За данность надо расплачиваться, хотя бы искренним «спасибо». Ну скажи, просто скажи, это не страшно.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил детский голос.

Я открыл глаза. Был день, я сидел на скамейке в каком-то парке. Прямо передо мной стояла девочка, повязанная огромным пуховым платком. Она смотрела на меня пристально, вдумчиво, и взгляд её почему-то удивил меня. То ли нечто знакомое увидел я в нём, то ли был он странен сам по себе, но девочка эта, возникшая вот так неожиданно, не могла не удивить.

Последнее, что сохранилось в памяти — уход из ночного клуба. К тому времени я был уже изрядно пьян, плясал как чёрт, кричал от переполнявшего меня восторга, и вроде бы меня попросили уйти. Точно судить не могу, но кажется, ко мне подходил кто-то из охраны клуба. По крайней мере, меня поддерживали за локоток, когда я двигался к выходу.

Ещё помню ночные огни реклам и чёрное небо над Москвой. И вот — заснеженная скамейка. Хорошо, что не сугроб.

Кости ломило от холода, голова трещала от похмелья. Ночь, по всей видимости, выдалась не шибко холодной, потому что последствия её были вполне терпимые. Руки и ноги шевелились.

— Дядя, дайте денежку, — продолжая неотрывно смотреть на меня, попросила девочка.

Я взглянул на неё пристальнее и снова удивился необыкновенной похожести этой уличной побирушки на кого-то, таившегося в подсознании. Правда, ответов, что это за похожесть и с кем она связана, голова не выдавала. Было девчонке на вид лет десять, но косила она под пятилетнюю дурочку.

Уличных попрошаек я терпеть не мог.

— Деточка, — пробурчал хриплым голосом, — иди к своему папе и проси у него столько денег, сколько влезет. А ещё врежь ему от меня. Мудаки, блин, нарожают детей!

— У меня нет папы, — отозвалась девчушка. — У меня только мама. Помогите, пожалуйста, мы попали в тяжёлое положение, срочно нуждаемся в деньгах. Кушать нечего.

— Иди отсюда, — махнул я рукой. — Не зли меня, а то за последствия не ручаюсь.

Девчонка продолжала топтаться у моей скамейки. Я закрыл глаза и откинулся назад.

— Лена! — донёсся откуда-то издалека женский окрик. — Иди сюда!

От голоса этого меня передёрнуло. Эти фибры — эти ли? — жили во мне с рождения. Вот это басовитое начало, превращавшееся в звенящую переливчатость и заканчивающееся свистящей истеричностью — я определил бы этот голос из миллиарда других.

Тотчас открыл глаза и выпрямился.

Кричала женщина, сидевшая на скамейке метрах в пятидесяти. Она была укутана шарфом до самого носа, плюс расстояние — лицо мне не удалось разглядеть.

Девочка дёрнулась на крик.

— Подожди! — остановил я её. — Подожди, красавица! Я тебе денег дам.

Полез в карман и достал первую попавшуюся бумажку.

— Держи.

Девочка бумажке обрадовалась.

— Это мама тебя зовёт? — спросил девчушку.

— Угу, — кивнула она.

— А маму твою случайно не Галя зовут?

Девчонка удивилась.

— А вы откуда знаете?

Торжество! В этот миг я испытывал настоящее торжество!

— Да ведь я её старый знакомый, — подмигнул я девочке. — Представляешь, встретиться за тысячи километров от дома! Вот так радость. Дай-ка руку, пойдём, обрадуем маму.

Лена доверчиво протянула мне ладошку. Я взял её за руку и направился к сидевшей в отдалении матери. Видит бог, в этот миг во мне было больше радости, чем злобы! Злобной радости? Быть может. От судьбы не уйдёшь, вот что стало мне ясно со всей очевидностью. Пряталась, скрывалась от меня сестра, но судьба — это такая штука, которая обязательно сведёт два сердца, жаждущих встречи.

Галина сидела и настороженно смотрела на нас. Ей явно не нравилось, что какой-то дядя ведёт за руку её дочь. С каждым шагом я убеждался, что это именно она. Изменившаяся за десять лет, но всё же она. Меня, похоже, она не узнавала.

Мы подошли почти вплотную, когда она заподозрила что-то серьёзное. Её прищуренные глаза рыскали по моему лицу и вот-вот были готовы проявить в нём истину.

— Привет, сестрёнка! — крикнул я и, улыбнувшись, помахал рукой.

Галина вскочила со скамейки и побежала.

Ну куда же ты, дурочка? Куда ты без дочери? Или хочешь сказать, что даже единственного ребёнка бросишь, лишь бы не встречаться со мной?

Я не бежал. Я стоял на месте, держал девочку за руку и смотрел убегающей Галине вслед. Я знал, что она вернётся.

— Мама, ты куда?! — позвала её Лена.

— Не переживай, — кивнул я ей. — Мама просто опешила от неожиданности. Сейчас она вернётся.

Пробежав несколько метров, Галина остановилась. Устало, скорбно обернувшись, метнула в меня отчаянный взгляд и послушно побрела в обратную сторону.

— Если ты что-то сделаешь ей, — крикнула она с яростью, — я тебя на кусочки разрежу!

— На кусочки? — бил я её ногами в какой-то тёмной подворотне. — Ну-ка, изобрази!

— Урод! — закрывала лицо руками Галька. — Чтоб ты сдох, падаль!

— Я сдох? — ярость переливалась через край. — Я падаль?

Новые итальянские ботинки с остервенением врезались в её бока. Галина пыталась вскочить и вцепиться мне в лицо ногтями. Я сбивал её с ног.

— Мразь подзаборная! — шипел я. — Ты вообще понимаешь вину свою, курва?!

— Какую вину? Перед тобой я ни в чём не виновата!

— Не виновата? А сел я по чьей вине? Кто натравил меня на Борьку, блядина?

Закрывалась она умело, словно её били всю жизнь. Впрочем, почти так оно и было — били её часто.

— Он изнасиловал меня! Я попросила помощи у брата.

— Какое изнасилование, сука?! Ты была его подругой. Ты всем подряд давала. В микрорайоне мужика не было, кто тебя не ебал.

— Включая тебя!

В глазах потемнело. Тварь, задела самое дальнее, самое скрытое. За все эти годы я не позволял себе даже вспоминать это.

— Гадина, ты же сама меня затащила!..

Я вдруг понял, что кричу это с какой-то плаксивой интонацией. Машинально прикоснулся тыльной стороной ладони к глазу — влага. Чёрт, я плачу! Стыд какой.

— На тебе! На тебе! На тебе! — заработал я ногами чаще и злее.

— Мама, — раздался под сводами арки, ведшей в подворотню, детский голос, — ты где?

На мгновение я остановился.

— Стой, дочка! — завопила Галька. — Не заходи! Ни в коем случае не заходи! Я с дядей поговорю и вернусь.

— Мне холодно, — канючила девочка.

— Леночка, доченька, попрыгай! В снежки поиграй. Я сейчас. Только не подходи к нам.

Сейчас… Она рассчитывает выйти из всего этого живой? Неужели я позволю ей?

— Ладно, — отозвалась Лена. — Только побыстрее возвращайся.

Галька убрала лицо от рук и смотрела в темноту арки, из которой так и не вышла девочка. Такая отрешённая, словно у нас уже всё закончилась. Не надейся, это только начало!

Я снова врезал ей.

— Блядина гнойная! Я тебя бить буду до тех пор, пока ты не растечёшься.

Она уткнулась лицом в снег и закрыла голову руками.

— Где я жить буду, ты думала? — крикнул я. — Думала, когда квартиру продавала? Думала, что у тебя брат есть, которому надо где-то спать? Думала?

— Мне пришлось её продать! У меня начались проблемы, понадобились деньги.

— Да не было у тебя проблем, тварь! Не было. Ты с первой попавшейся мразью путалась, перед каждым уродом ноги раздвигала, всех наебать хотела, да только тебя все имели.

— Ты не знаешь, что мне пережить пришлось! Я познакомилась с человеком, думала, он будет нам опорой, нам с дочкой, но он редкостный урод. Он ищет меня, он сжёг квартиру, которую мы снимали, он хочет убить нас.

— Сдох твой азер, радуйся!

Галька кинула в меня мимолётный недоумевающий взгляд. Лицо её было в крови.

— И не вздумай мне заливать, что это он тебя с пути сбил. Ты от природы мразь, тебя ещё в детстве надо было задушить.

— Кирилл, я не верила, что ты вернёшься живым! Ты такой слабенький был, постоять за себя не мог. Мне все говорили, что десять лет на строгаче ты не протянешь.

— И ты слушала всякий сброд вместо того, чтобы хотя бы раз навестить меня?! Ты хоть раз прислала мне апельсин или конфету? А, сестра!

— Я хотела быть сильной. Я хотела оказаться от прошлого. Я думала, жизнь пошла не так, надо зачеркнуть всё, что было раньше и начать по-новому. Ты был человеком из того гадкого прошлого, я думала, что откажусь от тебя, и несчастья отступят.

— Отступили? А, сука, отступили? — лупил я её.

— Нет, — шевелила она кровавым ртом, — их стало больше.

— Ах, больше стало! Значит, я не исчадие ада. Значит, не я беды приношу. Значит, меня не прокляли. Ну, где же твоё счастье? Побираешься на улицах как последняя прошмандовка. И дочь заставляешь побираться. Это и есть твоё счастье? Ты к нему стремилась, когда из-за твоей гадкой дурости я человека убил и в тюрьму сел? Это из-за неё ты меня кинула?

— Ты человека по собственной дурости убил! Я тебя не просила. Ты сам мразь, ты сам выбрал свою жизнь, я здесь не причём. Ублюдок!

Стало не хватать воздуха. Я остановился, сделал два шага в сторону, опёрся рукой о стену. Дыхание сбилось, защемило в сердце, я вдыхал всей грудью воздух и не мог надышаться.

Галина вытирала снегом лицо. Весь снег на пятачке подворотни был забрызган кровью.

— Лена твоя дочь, — прошамкала разбитыми губами сестра. — Заметил, как она на тебя похожа?

Мы стояли у какой-то уличной рыгаловки. Галька с дочерью жадно ели пирожки. Запивали непрожаренное тесто дешевым кофе в пластиковых стаканчиках. Сестра подносила к губам стакан и болезненно морщилась. Она натянула свою шапчонку на самый нос и прятала лицо в шарф, чтобы не было видно последствий моей работы. Мы с Галькой стояли у стола, Лена вертелась в паре метров от нас. Я не ел.

— Ты всё врёшь, — говорил сестре, сдерживая ярость.

— Не вру, — не глядя на меня, бурчала она.

— Как можно тебе верить? Ты столько врала, что потеряла моё доверие.

— Она твоя дочь, богом клянусь!

— В бога поверила? Давно?

— Она твоя дочь. Она родилась через несколько месяцев, как тебе срок дали.

— Ну и что? Мало ли с кем ты валялась!

— Всё сходится. Это произошло как раз в ту ночь, когда ты убил Борю. Помнишь?

— В ту ночь?!

— Да, ты припёрся домой в крови, плакал, на стены кидался. Я решила тебя утешить. Да вот только ты взял и кончил в меня.

— Я не помню ту ночь.

— Ну ещё бы! Ты был очень расстроен.

— Ты всё врёшь. Ты говоришь это для того, чтобы я не убил тебя.

— Посмотри на неё внимательно. Одно лицо с тобой!

— Она похожа на тебя, а не на меня.

— Она похожа на тебя!

Лена допила кофе, выкинула в урну стаканчик и подскочила ко мне.

— Дядя Кирилл, а купите мне мороженое!

— Зимой нельзя есть мороженое.

— Ну я очень хочу!

— Ты заболеешь.

— Не-а. Не заболею.

Я достал из кармана купюру.

— Лена, а кто твой папа?

— Папа? — удивилась девочка. — Понятия не имею! Я его никогда не видела.

— Мама тебе не говорила?

— Нет, никогда.

— Лена, — заговорила Галина. — Дядя Кирилл и есть твой папа.

Сука, что она делает?!

— Да? — изумилась Лена. — На самом деле? Вы действительно мой папа?

Я был неимоверно смущён.

— Возьми деньги, — передал девочке бумажку. — Купи мороженое.

Лена потянулась к окошечку уличного кафе. Я схватил Гальку за локоть.

— Ты чего творишь?!

— Что? — смотрела она нагло в мои глаза. — Стыдно стало?

— Я тебя сейчас четвертую, овца!

— А её тоже?

— И её тоже. Думаешь, ребёнка пожалею?

— Ну, если ты и свою дочь убьёшь…

— Да не дочь она мне! Ты врёшь.

— Она твоя дочь. И ты это чувствуешь. Ну, а если хочешь, можно проверить официально. Сейчас отцовство легко определить. У тебя хватит денег на это? Хватит, ты же вон каким крутым стал. Не пойму только, с чего бы это. Ограбил кого-то?

Она моя дочь? Эта девочка действительно моя дочь? Она возникла из моей спермы?

— Если ты врёшь, тебя ждёт мучительная смерть. Ты можешь представить себе мучительную смерть?

— Нет. Никакой смерти не будет, она твоя.

Лена купила большое мороженое в яркой обёртке и, разорвав упаковку, облизывала его.

— Лена! — позвал я её. — Подойди сюда.

Девочка подбежала ко мне, я присел на корточки и вгляделся в её лицо. Лена удивлённо, непонимающе смотрела на меня. Я смутился и поднялся.

— Может, лимонад какой хочешь? — спросил её.

— Ну прости меня, — бормотала Галина, прижимаясь ко мне и пытаясь дотронуться губами до щеки. — Прости.

Я поёживался от её прикосновений. От неё разило вином — она в одиночку выпила не меньше бутылки. Я устало тянул второй бокал. Лена сидела напротив нас за тарелкой с шашлыком и со смущённой улыбкой косилась в нашу сторону. Видимо, всё происходящее казалось ей забавным.

— Нет тебе прощения, — ответил я, но сделал это — неосознанно или сознательно — с каким-то смехотворным пафосом. Галина фыркнула.

Запела певичка. Время по ресторанным меркам было раннее, народу за столиками сидело немного, пока ещё она не старалась. Песня была нудной, исполняла её баба небрежно и бездарно. Лучше бы уж молчала.

— Я знаю, что виновата, — говорила Галя, гладя меня по волосам. — Знаю. Просто мне хочется, чтобы ты понял, каково мне было. Когда один за другим умерли родители, когда я осталась совершенно одна.

— Не надо этого соплежуйства.

— Это не соплежуйство. Я просто хочу объясниться с тобой.

— Мне и так всё ясно.

— Тебе ничего не ясно. Ты приглушил на мгновение злобу, но полностью с ней не расстался. А я не хочу, чтобы она жила в тебе.

— Как трогательно!

— Как я могла жить иначе, что могла делать при той нашей жизни? Меня бросили как щенка в воду, и я должна была выплывать.

— Это ты сама придумала? — удивился я. Удивился, потому что увидел в этих словах отражение собственных мыслей.

— Да нечего здесь придумывать! Всё и так было ясно. Меня прокляли ещё при рождении и пытались вообще уничтожить. Но назло всем я выжила.

— Гладко стелешь, — чёрт, именно так думал о себе и я!

— И вот теперь, когда прошлое вроде бы отступило, вдруг появляешься ты со своей страшной местью.

— Страшная, верное слово.

— Но только ты не тем мстишь. Тебя направили против меня, и тебе кажется, что ты поступаешь верно. Но это не так. Потому что это переход за грань, за пределы. Мстить надо другим.

— Я давно уже за пределами.

Раскрыться? Впустить иное колебание, чужое дыхание? Неужели это так просто, что нужно лишь решиться — и всё? Тёплая женщина под боком, уютный дом, ласковый ребёнок — вот так раз, и готово? Вот всего лишь так — по желанию? Как я желал тебя, сестра. Как я стремился к тебе. Не было никого, кого бы я так обожал, как тебя. Я готов был любого разорвать на куски, лишь бы было хорошо тебе. Ты была единственным существом, кого я любил.

— Прости, — положила она голову на моё плечо. Голос её был надтреснутый, дрожащий. Она плакала. — Ты же брат мне. Я люблю тебя.

Я повернулся к ней, она приподняла лицо, по щекам бежали слёзы. Незаметно для себя я ткнулся ртом в её влажные губы.

Лена спала. Мы с Галькой, голые, сидели на полу и трогали друг друга. Такого удовольствия от прикосновения к женщине я не испытывал никогда.

Часа два мы яростно трахались. Мы сплетались как две кобры, обвивали друг друга всеми имеющимися конечностями и, безуспешно сдерживаясь, выли от переполнявшего нас удовольствия.

— Ничего, ничего, — водила сестра пальчиками по моей груди. — Теперь заживём нормально. Теперь все несчастья позади.

Слова эти звучали для меня небесной музыкой. Я знал: счастье возможно, оно снизошло ко мне, я его заслужил.

— Ты знаешь, — бормотал я, — никогда не мог себе вообразить, что заживу по-человечески. Мне казалось, что в жизни не будет ничего, кроме страданий и злобы. Так и утону в них, погибну.

— Всё будет хорошо, — прикасалась Галя к груди губами. — Всё будет хорошо.

Квартиру мы сняли на одну ночь. На Казанском вокзале стояла тётка с листком бумаги, который призывал обращаться к ней всем жаждущим переночевать в комфортабельных условиях. Мы подвалили. Тётка повезла нас на метро куда-то на окраину Москвы, взяла деньги и отчалила.

Предварительно я забрал из камеры хранения сумку с деньгами и стволом. Она валялась рядом с нами.

— Сколько здесь? — запускала в деньги ладони Галя.

— Осталось тысяч семьсот.

— Надо пересчитать. Деньги любят счёт.

— Пересчитаем как-нибудь.

— Надо сейчас.

Она начинала загибать купюры и складывать цифры, но я тянулся к ней губами, заваливал на пол и, хохочущие, мы снова принимались ласкаться.

— Пистолет-то заряжен? — отхлебнула Галя из бутылки, кивнув на прятавшийся в купюрах ствол.

— Один патрон.

— Всего один?

— На самый крайний случай.

— Пусть он не наступит, — сказала она.

Цикл пройден, испытания завершаются. Я понял, я был должен пройти их, чтобы заслужить радость жизни. Мне казалось, что её вовсе не существует в природе. Иногда думалось, что она возможна, но в каких-то иных сферах, с какими-то особыми людьми. А разгадка проста. Радость есть, счастье возможно, причём с той, кого я знаю всю жизнь, со своей сестрой. Своей любимой женщиной.

Разве не всё равно, что она моя сестра? Кому до этого есть дело?! Да и кто вообще узнает о том, что мы родственники?

— Можно на эти деньги купить дом?

— Пожалуй, можно, — ответила Галя. — Но не в Московской области.

— Да хрен с ней, с Московской! Уедем куда-нибудь подальше, купим домик в глухой деревне.

— Заведём хозяйство, — отозвалась она с улыбкой.

— Правильно, заведём хозяйство. Корову, поросёнка, кур. Я каким-нибудь лесником устроюсь. Будем жить в гармонии с природой.

— И сами с собой.

— Да, это главное. И чтобы никакой злобы, никакой мерзости. Только тихая, счастливая жизнь.

— Ты так красочно её рисуешь.

— А она такой и будет. Бля буду, такой! Неужели мы за все наши страдания не заслужили немного тишины и покоя?

— Заслужили, заслужили. Только Лене надо в школу ходить. Будет в твоей глухомани школа?

— Ну конечно будет! Школы везде есть. Школа — это не проблема, найдём. Будем баню топить, самовар ставить.

— Ух, какая у тебя деревенская душа!

— Да, деревенская. Я сейчас понимаю, что надо жить вдали от больших городов, от паскудных людей, надо создать своё маленькое, тихое счастье. В конце концов, счастья достойны все, даже самые последние ублюдки.

— Да, — смотрела на меня Галя, — нам необходимо счастье.

Мы обнялись и повалились на пол.

— Может быть, — шепнула она мне на ухо, — заведём и второго ребёнка?

— Точно! — воскликнул я. — Второго, а быть может и третьего!

— Тише ты, тише, — положила Галя ладошку на мои губы. — Лену не разбуди.

Мне снилось что-то тёплое и светлое. Именно так, без объяснений и определений: тёплое и светлое. Кажется, я летал во сне. Первый раз в жизни.

Боль ворвалась в тело мгновенно. Был звук — глухой, короткий. Я передёрнулся, захрипел и схватился руками за грудь. Что-то мокрое, горячее, вязкое. Ничего не видно, чёрт возьми, почему ничего не видно? Я сплю?

Потом я увидел свет. Он был тусклый, отдалённый, он был лампочкой в коридоре. Я зарычал от боли, раздирающей грудь, опёрся скользкими руками о кровать и поднялся на ноги.

Всё расплывалось перед глазами. Я в комнате? Да, я в комнате, она тёмная. Вдали свет и человеческий силуэт. Галя?

Галя сжимала в руке пистолет и пятилась от меня.

— Не подходи! — орала она. — У меня ещё нож!

Я сумел сделать к ней два шага. Она вертела передо мной пикой и замахивалась стволом. Что это? Что это всё означает?

За её спиной я увидел Лену. Она подпирала стенку и сжимала в руках сумку, в которой были деньги.

— Лена! — крикнула ей Галина. — Выходи из квартиры! Быстро выходи.

Я сделал ещё шаг. Сил больше не было. Ты подстрелила меня? Ты на самом деле подстрелила меня?

Тело перестало слушаться, я почувствовал как оседаю на пол и врезаюсь в него лицом.

— Ссука… — смог издать я губами шёпот.

В коридоре раздались торопливые шаги, входная дверь захлопнулась.

Кровь вытекала из груди обильным ручьём, я почувствовал губами, что лужа достигла лица. Я сумел просунуть руки под тело и закрыл ладонями рану.

Я умираю? Меня не будет сейчас?

Ничего. Сейчас полежу, приду в себя, оклемаюсь. Вызову «скорую». Здесь есть телефон? Да, здесь есть телефон! В каждой сраной московской квартире есть телефон. Он в коридоре. Сейчас я доползу до него, наберу две цифры, и добрые врачи спасут меня. Сейчас, сейчас. Вот я уже ползу. Сантиметров двадцать, нет? Всего десять? Ну ничего, десять тоже хорошо. Надо полежать, отдохнуть и снова ползти. Несколько рывков, и я у цели. Я же везучий, я выкарабкаюсь. Я обязательно выкарабкаюсь. Я ещё поживу, ещё похожу по земле, ещё вспорю брюхо сестрёнке. Я ещё не достиг заветного счастья, я достоин его. Я достоин!

Только бы в глазах не темнело… Только бы не темнело… Ну пожалуйста, не надо темноты!..

Content

Бандитские повести
Олег Лукошин

Дороги, которые нас выбирают

Ад и возможность разума

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Каждый ублюдок достоин счастья

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ