Диктис Критский.

Дневник Троянской войны

Вступительная статья, перевод с латинского и комментарии В.Н. Ярхо

Вестник древней истории, № 1-4, 2002; № 4, 2003.

[В.Н. Ярхо. Вступительная статья]

«Дневник Троянской войны», известный под именем Диктиса с о-ва Крит, — мистификация, сочиненная неизвестным автором по-гречески (название ее было, вероятно, «Εφημερις τοΰ Τροικοΰ πολέμον») и переведенная на латинский неким Луцием Септимием. Греческий оригинал датируют либо исходя из отсылок в письме Септимия и в прологе, к временам Нерона, 70-ми годами I в. н.э. (так поступает последний издатель), либо II в. н.э.[1] От него до нас дошли два достаточно испорченных папирусных отрывка, соответствующие главам от начала 9-й до середины 15-й и неполной 18-й из книги четвертой[2]. Из этих отрывков видно, что переводчик достаточно близко следовал оригиналу[3], поэтому перевод их, хотя бы в качестве приложения, не имеет смысла. В датировке латинского текста, удержавшего от оригинала название «Эфемерида» («подневная запись»), исследователи колеблются между III и IV вв. Он сохранился целиком, за исключением конца предшествующего ему письма Септимия некоему Квинту Арадию Руфину. Кем был Септимий, неизвестно; имя Арадия Руфина носили консул 311 г. и городской префект в 376 г., однако отождествление хотя бы одного из них с адресатом Септимия остается ненадежным.

Что «Дневник» является фикцией, ясно не только умозрительно (кому могло прийти в голову во время Троянской войны, если она на самом деле была, вести ее дневник, да еще финикийским письмом?), но и по его содержанию: автор достаточно часто описывает события в Трое, о которых он никак не мог знать. Один раз он, правда, сообщает, что узнал о них от очевидцев (I. 13), но в дальнейшем, вплоть до кн. VI. 10, отбрасывает и эту мотивировку. Впрочем, если признать результатом собственных наблюдений хотя бы греческую часть дневника, то и здесь концы не сходятся с концами: как мог автор, сражавшийся в одной стороне поля, знать, что происходит в другой? Уж и вправду не было ли среди ахейцев специального военного корреспондента, освобожденного от участия в боях?

Смысл же и назначение «Дневника» определяется одной фразой: «Где только возможно, писать все наоборот по сравнению с традицией». Может быть, Диктис (будем условно называть его так) и использовал в этих случаях какие-нибудь неизвестные нам источники, но вероятность этого представляется крайне сомнительной. Скорее всего мы имеем дело с его собственным вымыслом, который придает всему сочинению характер, близкий к популярному в последние века античности мифологическому роману.

Прежде всего, в соответствии с законами жанра отрицается всякая заинтересованность богов в участии сражающихся сторон, и даже, когда допускается такая возможность, она предполагается только как альтернатива случаю (I. 19; 21; II. 30). Неприязнь богов можно разглядеть разве лишь еще в одном эпизоде — отвержении жертв, приносимых троянцами (V. 7-8). В остальном нет ни слова о суде Париса, и не Афродита спасает его в поединке с Менелаем; Аполлон не принимает участия в убийстве Патрокла, а потом и Ахилла. Нет и речи о предсказании, в соответствии с которым Троя не могла быть взята вторично без лука Геракла и привлечения Неоптолема. Афина не побуждает Пандара к провокационному выстрелу; не она вдохновляет греков на сооружение деревянного коня, а Гелен, и к тому же коня этого вводят в Трою пустым; смысл его — в разрушении троянских стен, через которые проникают греки (V. 7, 9, 11). Умалчивается о том, что буря, настигшая греков на пути из Трои, была вызвана Посидоном и Афиной (Од. IV. 492-511; Эсхил. Аг. 650-660; Еврип. Троянки. 69-97). Причина скитаний Улисса — не гнев Посидона, а насилие со стороны Теламона (VI. 55); Афина и не думает помогать в чем-либо своему любимцу.

Но, положим, вера в олимпийских богов ко времени Диктиса и в самом деле сильно потускнела, и он пытается найти событиям чисто человеческую мотивировку. Как обстоит у него дело с героями? Не многим лучше, чем с богами.

Дело не в том, что в традиции подготовка к Троянской войне длится два года, а сама война — восемь лет; у Диктиса же готовятся к войне восемь лет, а длится она немногим больше года. Дело не в том, что Диктис без всякой необходимости заменяет достаточно известные из традиции имена на придуманные им самим (дочь Бриса он называет Гипподамией, дочь Хриса — Астиномой), что некоторых сыновей Приама нарекает именами совсем других персонажей из «Илиады» или создает новые генеалогии (например, родство потомков Даная и Агенора. I. 9; Фетида — дочь Хирона. I. 14; VI. 7), видоизменяет список участников и победителей в погребальных играх в честь Патрокла (III. 17-19) или придумывает еще что-нибудь в деталях — на все такие случаи указано в примечаниях, где учитываются только источники, которыми уже мог пользоваться автор греческого «Дневника».

Гораздо существеннее, что, переиначивая хронологию, опуская одни эпизоды и заменяя их другими, Диктис нарушает логику повествования и поведения персонажей героического эпоса, отвергает все нравственные коллизии, созданные в истории Троянской войны древнегреческой литературой на протяжении по меньшей мере трех столетий, от Гомера до Еврипида.

Так, Ахилл отрекается от гнева, но и греки обращаются к нему с просьбой о примирении не столько по необходимости, сколько из уважения (II. 48), и сам он делает это вне всякой зависимости от гибели Патрокла и убивает Гектора не в открытом бою, а из засады, приуроченной к приходу в Трою Пенфесилеи с войском амазонок (III. 15), т.е. к событию, происходившему, согласно традиции, после гибели Гектора. Таким образом, Ахилл оказывается в этом случае отнюдь не героем без страха и упрека. Ненависть же Ахилла к Гектору объясняется тем, что тот выставил неприемлемые для него условия для брака с Поликсеной (III. 1-3). О том, что вся эта романтическая история, включая страдания влюбленного Ахилла и его смерть в священной роще Аполлона Фимбрейского, где он погибает опять же не в открытом бою, а в результате засады (IV. 10-11), восходит к эллинистическому источнику, не приходится и говорить.

Затем, поведению Ахилла в «Илиаде», как известно, в значительной степени служила параллелью «Эфиопида»: у Гомера Ахилл выходит в бой, одетый в доспехи, изготовленные Гефестом, и убивает Гектора, мстя за Патрокла; в «Эфиопиде» Ахилл убивал Мемнона, одетого в доспехи, выкованные Гефестом, мстя за Антилоха, и их поединок составлял неотъемлемую часть традиции, получившей отражение в таких памятниках изобразительного искусства, как трон Аполлона в Амиклах, ларец Кипсела и групповая статуя в Олимпии (Павс. III. 18, 12; V. 19, 1; 22, 2). У Диктиса Мемнон тоже убивает Антилоха, но сражает вождя эфиопов Аякс, а Ахилл только добивает обреченного на смерть (IV. 4-6): опять не героическое единоборство![4]

Примерно такая же судьба постигла в «Дневнике» самого Аякса, сына Теламона. Его гнев против Атридов вызван присуждением Одиссею не доспехов Ахилла, а Палладия. При сохранении эпической версии, согласно которой именно Одиссей с помощью Диомеда выкрадывал в Трое Палладий, версия Диктиса могла бы иметь под собой какое-то обоснование. Но у него оба названных персонажа вовсе не похищают Палладий: его отбирает, угрожая силой жрице Минервы, троянец Антенор, а Одиссей с Диомедом только украдкой переправляют его к кораблям, находясь в Трое в качестве послов о мире. К тому же Аякс у Диктиса не нападает в припадке безумия на стада ахейцев и не кончает жизнь самоубийством, будучи не в силах вынести позор, а становится жертвой убийства, подстроенного, если не совершенного Атридами и Одиссеем (V. 8, 14-15). Таким образом, и здесь вся нравственная проблематика, связанная с образом Аякса от «Малой Илиады» до Овидия, исключается.

Агамемнон не пользуется излишними симпатиями автора и в «Илиаде», особенно в связи с историей Хрисеиды, но чтобы войско отрешало его от власти и заставляло опасаться за свою жизнь (II. 31; ср. V. 15) — такого у Гомера никто не мог бы себе и представить!

Вопреки преданию изображено отношение греков к Филоктету: они оставляют его на Лемносе не потому, что его рана издает нестерпимое зловоние, а крики мешают совершать жертвоприношение, а потому, что там имеются хорошие врачи, специализировавшиеся на исцелении от укусов змей! Эта трогательная забота подкрепляется еще и тем, что Филоктету отсылают на Лемнос часть добычи, привезенной в лагерь греков Аяксом и Ахиллом, и он вместе с ней возвращается к грекам по собственной воле и принимает участие в погребальных играх по Патроклу (II. 14, 33; III. 18); никого за ним и не посылают, не говоря уже о коллизии с участием Неоптолема, развернутой в трагедии Софокла. Впрочем, и сам Неоптолем является под Трою по своей инициативе и совершенно случайно наталкивается на могилу отца (IV. 15).

Что касается троянцев, то Диктис очень преувеличивает роль сыновей Приама и бессилие его самого. Приамиды отвергают возможность возвращения Елены; с угрозами врываются в совет старейшин, где обсуждается этот вопрос; готовят превентивную войну против греков; не пускают в совет Приама и соглашаются с убийством Полидора (I. 7, 8; II. 8, 20; 24-25). Невысокого мнения о своих сыновьях и сам Приам (III. 21). Антенора, который в «Илиаде» выступает, как благообразный старец, сочувствующий грекам и осуждающий Париса, но не менее того озабоченный судьбой своей родины, стали подозревать в измене, вероятно, только со времен Ликофрона[5], но откровенным предателем, умело маскирующим свои намерения, он становится лишь у Диктиса (IV. 22; V. 1-4). Примерно такая же роль отводится Энею, который в «Дневнике» и не думает покидать сожженную Трою, а остается в ней. Именно за Антенором, а не за Энеем, следуют уцелевшие троянцы, и тот основывает свое царство в Италии (V. 17), а вовсе не Эней в Лации. В остальном вся ситуация с заключением мира и введением в Трою деревянного коня (IV. 22 — V. 11) настолько отличается у Диктиса от общепринятого изложения, что ее почти даже не с чем сравнивать.

Подобных отступлений от традиции можно насчитать еще достаточное число в первых пяти книгах, не говоря уже о разных несуразностях в шестой, в которую Септимий свел четыре последние книги «Дневника», так что в этом случае трудно назвать прямого виновника. Едва ли, однако, можно сомневаться, что все подробности в истории утверждения на царстве Пирра и в смерти Улисса (VI. 5-9, 14-15) принадлежат Диктису.

Чем объяснить этот, вполне осознанный разрыв с традицией? Здесь, наверное, можно назвать не одну причину.

Во-первых, к концу первого века Римской империи авторитет героической мифологии давно поблек в глазах читателей. Уже много столетий делались попытки ее аллегорического толкования, нашедшие завершение во II в. н.э. в так называемых «Гомеровских аллегориях» некоего Гераклита. В эпоху Августа или немного раньше создается пародия на «Илиаду» — «Война мышей и лягушек». Современниками Диктиса являются два мифографа, известные нам по пересказу в «Библиотеке» византийского патриарха Фотия: Конон и Птолемей Гефестион. Если от первого можно узнать что-то новое об известных мифах, то второй дает полную волю фантазии. Публике явно хочется чего-нибудь необычного, как в наше время при софокловской Электре наставником героини делают католического пастора, Бориса Годунова в опере Мусоргского выводят на коронацию в костюме-тройке, а к «Чайке» Чехова дописывают последний акт в шести дублях, который выворачивает наизнанку все взаимоотношения между персонажами, намеченные автором.

Во-вторых, «Дневник» Диктиса, по крайней мере в первой его половине (если иметь в виду полный объем оригинала), имел очевидную политическую направленность, которую можно назвать антиримской. В самом деле, римляне возводили свое происхождение к троянцам и, в частности, род Цезарей — к Энею, а на греков смотрели с известной снисходительностью (Graeculi[6]).

Между тем в сражениях на троянской равнине, которые Диктис представляет себе на современный ему манер, столкновением строя против строя, троянцы, хоть и выстраиваются по распоряжению командиров, наступают, «как обычно, беспорядочно», быстро обращаются в бегство и при этом едва ли не топчут друг друга в свалке у городских ворот, через которые норовят протиснуться все сразу, становясь, конечно, жертвой преследующих (II. 38, 43,46; IV. 7, 9, 12, 17, 20). И Эней, как мы видели, остается в Трое, так что роду Юлиев Августов надо искать себе другого предка.

Разумеется, лицемерное поведение греков при заключении мирного договора не говорит об их благородстве, но здесь можно сослаться на закон войны, при котором воинам, утомленным длительной осадой, разрешалось все: Vae victis!

Переходя к стилю «Дневника», приходится говорить уже не об анонимном греческом авторе, а о латинском переводчике, которого едва ли можно отнести к лучшим стилистам своего времени. Видимо, желая подражать периодам в языке Цицерона и Цезаря[7], Септимий «наворачивает» длиннейшие фразы (эта особенность его стиля сохранена в переводе только в тех случаях, когда она не слишком противоречит нормам русского языка[8]), злоупотребляя причастиями — как согласованными, так и в форме следующих друг за другом abl. absolutus, добавляя туда же инфинитивные обороты, чаще всего с опущенным esse, так что от страдательного инфинитива перфекта и действительного инфинитива будущего времени остаются опять же одни причастия. Часто опускает Септимий вспомогательный глагол и в личных формах страдательного залога перфекта (cognitum mihi, VI. 10)[9]. Не являются редкостью безличные формы (ab omnibus concursum placitumque, IV. 3; disceditur, V. 1) и назывные предложения (De Penelopa eiusque pudicilia praeclara fama, VI. 6). Особое расположение испытывает Септимий к infmitivus historicus, не всегда последовательно соотнося с ним прошедшие времена и перемежая обе формы без особой необходимости.

Трудный вопрос представляют бесконечно повторяющиеся формулы вроде re cognita, quis cognitis, his actis, per idem tempus, ubi tempus visum esi, ad postremum и т.п. Их можно считать и сознательной имитацией безыскусственного дневникового стиля и результатом ограниченности языковых возможностей автора. Но его очевидная беспомощность проявляется в бесконечном нанизывании всяких at, alque, ita, dein, turn, sed, ceterum[10], причем два последних слова отнюдь не всегда имеют исконный противительный смысл, а скорее соответствуют нашему «далее», особенно в начале главы[11].

Рукописная традиция «Дневника» сравнительно обширна: насчитывается около 30 кодексов, хотя до конца XIX в. использовался в основном только один из них — G, codex Sangallensis 197, saec. IX/X, исполненный каролингскими минускулами и списанный с более ранней рукописи.

Только в середине XX в. тщательное исследование 15 важнейших рукописей произвел немецкий филолог Вальтер Эйзенхут, с чьего издания и сделан настоящий перевод[12]. Заново обследовав найденный в 1902 г. около Анконы cod. Aesinas (E) и привлекши еще несколько ранее не использовавшихся издателями рукописей, Эйзенхут пришел к выводу, что Е, составленный, кроме нескольких позже переписанных листов, в начале IX в., и G восходят к одному и тому же оригиналу, что свидетельствует о популярности в Средние века «Дневника», который в оригинале активно использовался в Византии, а в переводе — на Западе Европы, где не знали Гомера и считали Диктиса наиболее достоверным свидетелем Троянской войны.

В то же время выяснилось, что оба эти древнейших кодекса возглавляют две группы рукописей, в чтении которых содержатся известные различия, важные для установления текста. В частности, в одной группе есть письмо Септимия, но нет пролога, в другой есть пролог, но нет письма. Возможно, что пролог внесен в одну из ранних рукописей после того, как был записан основной текст, чем объясняются известные разногласия между ним и письмом: из письма следует, что «Дневник» был написан по-гречески, но финикийскими буквами, в прологе и язык назван финикийским; в письме сообщается, что текст был найден в развалинах гробницы Диктиса, в прологе говорится о землетрясении на Крите, разрушившем могилу автора. Достоверности основному изложению это различие не придает, но имеет известное значение для прослеживания рукописной традиции. Большинство рукописей, кроме двух, вышеназванных, включая и малозначительные в текстологическом отношении, относятся к XV в., в последней трети которого (в 1471 г.) в Кёльне появилось первое печатное издание «Дневника».

За последующие два века, по 1702 г. включительно, вышло еще 10 изданий, не каждый античный автор мог похвастать таким спросом. Затем интерес к этой фальшивке утихает (в XVIII в. «Дневник» не издается ни разу, в XIX насчитывается три издания) и ненадолго возрождается после опубликования в 1907 г. уже упоминавшихся папирусного отрывка, найденного в Тебтунисе, и кодекса Е[13].

Книга I из «Дневника» Диктиса была опубликована в русском переводе в книге: Памятники поздней античной поэзии и прозы II–V в. М., 1964. С. 314-324. Полный перевод печатается здесь впервые. Отсылки в примечаниях к Аполлодору и Гигину приводятся для сравнения с версиями мифа, принятыми (или придуманными) самим Диктисом; пользоваться сочинениями этих авторов он еще не мог.

* * *

(Луций) Септимий приветствует Квинта Арадия Руфина

Диктис Критский, который разделил военную славу с Идоменеем, написал дневник Троянской войны сначала финикийскими буквами, которые употреблялись в Греции под влиянием Кадма и Агенора. Затем, много веков спустя после того, как он от старости умер в Гносе[1] (тогдашнем местопребывании критского царя), пришедшие туда пастухи случайно натолкнулись среди других развалин его гробницы на шкатулку, искусно запаянную оловом. Решив, что это клад, они тут же ее вскрыли, но на свет появились не золото и никакая другая добыча, а книжицы, написанные на дощечках. Поняв, что надежда их обманула, пастухи отнесли находку к владельцу этих мест Праксиду, который преподнес ее римскому императору Цезарю Нерону, заменив финикийское письмо на греческое, ибо язык был греческим. За это он был обильно одарен Нероном.

Когда же эти книжечки случайно попали нам в руки, охватило нас, жадных до истинной истории, страстное желание изложить то, что было, по-латыни, не столько доверяясь нашему таланту, сколько из желания нарушить бездеятельность души. Итак, в первых пяти книгах, где содержится описание военных действий, мы сохранили ту же нумерацию, а остальное, о возвращении греков, свели в одну книгу и в таком виде тебе посылаем. Ты же, мой Руфин, как положено, будь благосклонен к начатому нами и, читая Диктиса... (конец письма в рукописях не сохранился).

Пролог

Диктис, родом с Крита, из города Гноса, жил в одно и то же время с Атридами, был опытен в финикийском языке и письме, которое принес в Ахею Кадм. Он был соратником Идоменея, Девкалионова сына, и Мериона, сына Мола, — эти вожди направились с войском против Трои, а ему приказали вести летопись Троянской войны. Итак, события всей войны он изложил на дощечках из липы в девяти книгах финикийским письмом. Вернувшись уже стариком на Крит, он наказал, умирая, чтобы книги его были похоронены вместе с ним. Поэтому, как он и велел, упомянутые липовые дощечки похоронили в его гробнице, положив в свинцовую шкатулку. Однако по прошествии времени, в тринадцатый год правления Нерона, в городе Гносе произошли неоднократные землетрясения, и могила Диктиса раскрылась таким образом, что прохожие могли видеть шкатулку; проходившие мимо пастухи, увидев ее, унесли из гробницы, приняв за клад. Открыв же ее и найдя дощечки, исписанные неведомыми им буквами, тотчас отнесли ее своему хозяину, некоему Евпраксиду[2]. Тот, не понимая, что это за письмо, отдал таблички Рутилию Руфу, тогдашнему консуляру на Крите. Он же переправил их вместе с Евпраксидом к Нерону, полагая, что в них содержится некая тайна. Когда же Нерон их получил и понял, что это финикийское письмо, то вызвал к себе людей, знающих его. Те, придя, все растолковали. Когда Нерон узнал, что это — труд древнего мужа, находившегося под Троей, он приказал перевести на греческий то сочинение, из которого всем стал известен истинный ход Троянской войны. Евпраксида он отпустил к своим, наградив дарами и римским гражданством, а летопись под именем Диктиса взял в греческую библиотеку, — их-то и содержит по порядку нижеследующее изложение.

Книга первая

1. Все цари, которые, родившись от Миноса[1], были правнуками Юпитера и правили Грецией, съехались на Крит, чтобы поделить между собой богатства Атрея. Ведь Атрей[2], потомок Миноса, оставляя свое последнее распоряжение, велел поделить поровну между внуками от своих дочерей сколько было у него золота, серебра, а также скота, за исключением власти над городами и землями. Ею, естественно, владели по его велению Идоменей с Мерионом, первый — сын Девкалиона, другой — Мола. Итак, прибыли Паламед и Эак, сыновья Климены и Навплия, затем Менелай, родившийся от Аэропы и Плисфена (сестрой его была Анаксибия, в то время замужем за Нестором[3]), его старший брат Агамемнон, чтобы со своей стороны принять участие в дележе.

Впрочем, их называли детьми Плисфена не чаще, чем детьми Атрея, по той причине, что Плисфен, царствуя очень недолго и в ранние годы простившись с жизнью, не оставил по себе какой-то памяти, достойной своего имени, Атрей же из жалости к возрасту детей держал их при себе и воспитал не хуже, чем царских. В этом разделе наследства каждый в соответствии со славой своего имени превосходил других великолепием.

2. Узнав об этом событии, к приехавшим стекаются все, кто вел свое происхождение от Европы[4], — она пользуется в том крае величайшим почитанием; всех благосклонно приветствуют и ведут в храм. Здесь в течение нескольких дней их принимают, славя по обычаю предков жертвоприношениями и щедро выставленным великолепным угощением. Цари Греции, хоть и с радостью принимали то, что им предлагалось, все же гораздо больше были поражены величественной красотой этого храма и его ценнейшим убранством; они многократно рассматривали по отдельности все памятники, которые были доставлены сюда из Сидона Феником, отцом Миноса[5], и знатными матронами и служили ему величайшим украшением.

3. В это самое время фригиец Александр, сын Приама, гостеприимно встреченный вместе с Энеем[6] и другими сопровождавшими его родственниками в Спарте, в доме Менелая, совершил недостойнейший поступок. А именно, заметив отсутствие Менелая, он, охваченный любовью к Елене (она и в самом деле вызывала восхищение своей внешностью среди всех остальных женщин в Греции), увез из дому ее и много сокровищ, а также Эфру и Климену, свойственниц Менелая[7], которые по необходимости последовали за Еленой. После того как на Крит пришло известие и стало известно, что было совершено Александром по отношению к дому Менелая, по всему острову, как бывает в таких случаях, распространяется все больше слухов; рассуждали иные о том, что царский дом-де завоеван, царская власть сокрушена и другое в этом же роде.

4. Узнав об этом, Менелай, хоть в душе его и вздымался гнев из-за похищения супруги, еще больше негодовал[8] на обиду его упомянутым выше свойственницам. И когда Паламед заметил, что царь, ошеломленный гневом и негодованием, не способен принять решение, он сам снаряжает корабли и, оснастив их всеми необходимыми принадлежностями[9], подгоняет к берегу. Затем, слегка утешив за короткое время царя и погрузив на корабль доставшуюся ему при разделе долю наследства, насколько при таких обстоятельствах позволяло время, просит его взойти на корабль и при согласно дующих ветрах за несколько дней достигают Спарты. Узнав о происшедшем, туда уже стеклись Агамемнон, Нестор и все из рода Пелопа[10], царствовавшие в Греции. Видя, что прибыл Менелай, все приходят к одному мнению: хотя жестокость содеянного взывала к негодованию и отмщению за несправедливость, все же принимается решение послать сначала в Трою Паламеда, Улисса и Менелая[11] и поручить им, чтобы они, пожаловавшись на несправедливость, потребовали обратно Елену и то, что было похищено вместе с ней.

5. За несколько дней послы достигают Трои, однако они не застали на месте Александра: он безрассудно пытался ускорить плавание, и ветры пригнали его к Кипру. Взяв несколько кораблей и проскользнув с ними оттуда в Финикию, он ночью коварно убивает Феника, царя сидонян, который его дружелюбно принял, и точно так же, как в Лакедемоне, своей алчностью обращает весь его дом на пользу собственному преступлению. Так, все, что служило демонстрации царского великолепия, велит отнести на корабли, похитив это самым недостойным образом. Когда люди услышали вопли тех, кто, оплакивая долю господина, избежали захвата в качестве добычи, поднялось возмущение, и весь народ сбежался к царскому дому. Здесь, поскольку Александр, похитив все, что хотел, торопился с погрузкой, местные люди, вооружившись по этому случаю, подступают к кораблям, и возникает ожесточенное сражение со многими убитыми с обеих сторон: одни упорно мстят за убийство царя, другие всячески стремятся не упустить захваченную добычу. Под конец, поджегши два свои корабля, троянцы энергично защищают оставшиеся и высвобождают их. Так они уходят от утомленных битвой врагов[12].

6. Между тем в Трое Паламед, один из послов, чей совет особенно ценился при трудных обстоятельствах и в мирное и в военное время, посещает Приама и в завязавшемся разговоре прежде всего жалуется на несправедливость Александра, подчеркивая оскорбление всеобщего права гостеприимства; затем указывает, какую вражду между двумя царствами возбудит это дело, возрождая в памяти споры Ила и Пелопа[13] и прочих, которые по сходным поводам приводили к истреблению народов. Наконец, Паламед добавляет, что он знает, какие преимущества имеет мир перед трудностями войны, говорит, скольким людям внушает негодование такой жестокий поступок: покинутых всеми зачинщиков несправедливости постигнет кара за бесчестье. Хотя Паламед хотел говорить и дальше, Приам прервал его на середине речи: «Прошу, — говорит, — покороче, Паламед. Ведь мне кажется несправедливым обвинять отсутствующего, особенно, если может так случиться, что предъявленные обвинения будут опровергнуты». Выдвигая такие и подобного рода доводы, Приам велит отложить жалобы до прибытия Александра. Ведь Приам видел, как кое-кого из присутствовавших при совещании взволновала речь Паламеда, так что, хоть и молча, но выражением лица осуждали совершенный поступок, ибо в удивительной речи все было изложено одно за другим и в словах греческого царя присутствовала некая сила, смешанная с жалобой. Словом, в этот день совет распускается, а послов ведет к себе домой с их полного согласия Антенор, муж гостеприимный и среди всех особенно почитающий почет и порядочность[14].

7. Между тем несколько дней спустя прибывает Александр с вышеназванной свитой; вместе с ним — Елена. При его появлении часть народа в городе проклинает его беспримерное преступление, другие оплакивают несправедливость, допущенную в отношении Менелая, никто не одобряет поведения Александра, и, наконец, всеобщее негодование выливается в возмущение. Испуганный этим Приам созывает сыновей и советуется с ними о том, что надо делать при таких обстоятельствах. Они в один голос отвечают, что никак не следует возвращать Елену; ведь они видели, какие вместе с ней привезены богатства; все это они по необходимости потеряют, если вернут Елену. Кроме того, взволнованные красотой женщин, которые прибыли вместе с ней, они уже в душе предназначали их себе в жены, потому что, будучи варварами и по языку и по нравам, не терпели никакого раздумья или совета, а действовали, движимые исключительно желанием добычи и похотью.

8. Итак, Приам, отпустив сыновей, созывает старейшин, сообщает им мнение сыновей и потом у каждого спрашивает, что надо делать. Однако, прежде чем они по обычаю начали высказывать свое мнение, царевичи неожиданно врываются в совет и, вопреки обычаям, грозят всем и каждому бедой, если они решат иначе, чем это угодно им самим. Между тем, весь народ, протестуя с негодованием из-за допущенной несправедливости, провозглашает проклятья и брань. Поэтому Александр, влекомый страстной любовью и боясь, как бы против него не восстал кто-нибудь из народа, в сопровождении вооруженных братьев, нападает на толпу и многих убивает. Остальных избавляет вмешательство знати во главе с Антенором, присутствовавшим на совете. Так народ, ничего не добившись, в жалком состоянии и не без потерь расходится по домам[15].

9. На следующий день царь, побуждаемый Гекубой, входит к Елене и, благосклонно ее приветствуя, внушает, чтобы не теряла присутствия духа. Спрашивает, кто она и от кого происходит. Та отвечает, что Александр ей родственник и что она родом ближе к Приаму и Гекубе, чем к сыновьям Плисфена. При этом она воспроизводит всю линию предков: Данай и Агенор — основатели рода и ее, и Приама, потому что от Плесионы[16], дочери Даная, и Атланта родилась Электра; забеременев от Юпитера, она родила Дардана, а от него пошли Трос и вслед за ним — прочие цари Илиона. В свою очередь Агенор родил Тайгету, а та от Юпитера — Лакедемона. От него родился Амикл, от того — Аргал, отец Эбала, который, как известно, является отцом Тиндара, а она сама — его дочь[17]. Настаивала она также на родстве с материнской стороны с Гекубой, так как сын Агенора Феник и Димант, отец Гекубы, и Леда ведут свой род от общей крови[18]. Перечислив все это по памяти, она под конец стала с плачем умолять, чтобы они не вздумали выдавать ту, которую уже приняли под свое покровительство. Она просит не отдавать ничего, кроме ее собственных сокровищ, привезенных из дома Менелая. Было не очень понятно, заботится ли она так о себе из-за безмерной любви Александра или из страха перед наказаниями, которым подвергнет ее супруг за то, что бросила свой дом.

10. И вот Гекуба, узнав о желании Елены и о существующих между ними родственных связях, прилагает все силы, чтобы ее не выдали, в то время как Приам и царевичи больше не заговаривают о том, чтобы отослать послов, и считают нужным не сопротивляться воле народа. Сочувствует Гекубе один только Деифоб, которому томление по Елене, не иначе, чем Александру, мешало принять здравое решение. Итак, поскольку Гекуба настойчиво умоляла то Приама, то сыновей, и не было никакой возможности от нее отделаться, она всех присутствующих подчинила своей воле. Так, в конце концов, общее благо было разрушено материнской любовью. Затем на следующий день Менелай вместе со своими является в народное собрание, требуя возвращения супруги и всего, что было похищено вместе с ней. Тогда Приам, стоя посреди царевичей, при наступившем молчании, предлагает Елене, находившейся по этому случаю на виду у народа, сделать свой выбор: хочется ли ей вернуться к своим домой. Она же, как передают, сказала, что и не против своей воли уплыла в Трою и что не устраивает ее брак с Менелаем[19]. Так царевичи, завладев Еленой, не без ликования уходят из собрания.

11. После того как все это произошло, Одиссей скорее из желания иметь свидетелей, чем в надежде на результат речи, перечислил все, что было совершено недостойного Александром против Греции, и поэтому угрожал скорым отмщением. Затем Менелай, охваченный гневом, с яростным выражением лица, грозя гибелью, распускает собрание. Когда об этом донесли Приамидам, они тайно сговариваются между собой устранить послов коварством; ведь они полагали, что для послов будет правильным выходом, вернувшись на родину без достигнутого результата, побуждать греков в большой войне против Трои. Поэтому Антенор, чей благочестивый нрав мы уже упоминали, приходит к Приаму и сетует, что составлен заговор, поскольку царские сыновья готовят засаду не только против послов, но и против него самого, а этого он не потерпит. Немного позже Антенор открывает правду послам. Итак, произведя необходимую разведку и снабдив послов охраной, он при первом удобном случае отпускает их домой.

12. Пока это происходит в Трое, по всей Греции распространяется молва, и Пелопиды, собравшись все вместе и принеся священную клятву[20], решают пойти войной на Приама, если Елена не будет возвращена вместе с похищенным. Послы возвращаются в Лакедемон, рассказывают о Елене и ее желании, о том, что высказали и сделали против них сыновья Приама, особенно подчеркивая верность посольскому праву со стороны Антенора. Услышав это, решают, чтобы каждый в своей области и в своем царстве готовил средства для войны. Итак, по общему согласию избирается подходящее место для сбора, где пойдет разговор о приготовлении к войне, — Аргос, царство Диомеда.

13. Так, когда наступило подходящее время, первым из всех прибыл Аякс Теламонов, которому сопутствовала слава о его доблести и силе, и вместе с ним его брат Тевкр. Затем вскоре — Идоменей и Мерион, объединенные между собой величайшим согласием. Я же, сопровождал их, сообщил здесь как можно тщательнее то, что узнал от Улисса о происходившем ранее в Трое, а остальное, что наступило потом, изложу со всей возможной достоверностью, так как сам принимал в этом участие. Итак, после вышеупомянутых прибыл Нестор с Антилохом и Фрасимедом, сыновьями от Анаксибии, вслед за ними — Пенелей со своими родственниками Клонием и Аркесилаем, потом Профенор и Леит, беотийские вожди, а также фокейцы Схедий и Эпистроф, Аскалаф и Иалмен из Орхомена, Диор и Мегет, сын Пелея, Фоант из Андремоны, Еврипил, сын Евемона, Ормений и Леонтей.

14. После них прибыл Ахилл, сын Пелея и Фетиды, которую считали дочерью Хирона[21]. Ахилл в самые ранние годы молодости превосходил всех осанкой, красивой внешностью, стремлением к военному делу, а также доблестью и славой; однако были ему свойственны некие безрассудные порывы и дикая необузданность нрава. Вместе с ним были Патрокл и Феник, один — в силу дружеской привязанности, другой — как его наставник и хранитель. Прибыл затем Тлеполем, сын Геркулеса, за ним последовали внуки Геркулеса Фидипп и Антиф, замечательные видом своих доспехов; после них прибыл Протесилай, сын Ификла, с братом Подарком. Был здесь и Евмел из Фер, чей отец Адмет некогда отсрочил собственную смерть, представив заместительницей свою супругу[22]. Были из Трикки Подалирий и Махаон, сыновья Эскулапа, присоединившиеся к этой войне вследствие их исключительного искусства врачевания. Были сын Пеанта Филоктет, соратник Геркулеса, получивший после его ухода к богам его божественные стрелы в награду за свое усердие[23]; красавец Нирей; из Афин — Менесфей и Аякс Оилеев из Локриды, из аргивян — Амфилох и Сфенел, первый — сын Амфиарая, второй — Капанея, вместе с ними Евриал, сын Мекистея. Затем из Этолии — Фессандр[24], сын Полиника; последними из всех прибыли Демофоонт и Акамант. Были все по происхождению из Пелопоннеса[25]. Однако за теми, кого мы упомянули, последовали многие другие из своих владений, отчасти из царских союзников, другие — сами причастные к царской власти. Перечислять каждого из них по именам кажется нам едва ли необходимым.

15. Итак, когда все собрались в Аргосе, Диомед их гостеприимно принимает и предоставляет все необходимое. Затем Агамемнон, привезя из Микен огромное количество золота, наделяет им каждого и делает всех более склонными к войне, которая готовилась. Тогда с общего согласия решили следующим образом совершить клятву об условиях ведения войны: Калхант, сын Фестора, знающий будущее, приказал принести на середину площади самца свиньи, которого он разрубил на две части, разложив их по направлению к востоку и к западу; затем он велел всем пройти по одному между ними, обнажив мечи. Омочив лезвия мечей в крови кабана и добавив также другие, принадлежащие к этому обряды, все торжественно заверяют, что будут врагами Приаму и не прежде прекратят воевать, чем разорят Илион и все царство. Совершив все и чисто омывшись, они призвали в союзники Марса и Конкордию[26], принеся им обильные жертвы.

16. Затем решено было выбрать в храме аргивской Юноны вождя над всеми. Финикийскими буквами все называют имя Агамемнона в табличках, которые каждый получил для выбора угодного ему предводителя похода[27]. Так по общему согласию при шумном одобрении он принимает на себя высшую власть в походе над войском, которая досталась ему и потому, что ради его брата готовилась война, и по заслугам вследствие его огромного могущества, благодаря чему он считался самым великим и знаменитым среди остальных греческих царей. Затем вождями и предводителями кораблей назначают Ахилла, Аякса и Феника. Во главе пехоты ставят Паламеда с Диомедом и Улиссом, так, чтобы они по очереди делили дневное и ночное время. Сделав это, расходятся каждый в свое царство для подготовки средств и орудий войны. Между тем вся Греция пылала желанием войны: в течение двух лет готовятся лошади, корабли, метательное и оборонительное оружие и все прочее, в то время как молодежь отчасти по своей воле, а другие ради славы в состязании с ровесниками ускоряют занятия военным делом. Однако среди всего этого с особой заботой строится множество кораблей, — разумеется, для того, чтобы многие тысячи воинов, собранных вместе, не промедлили из-за беззаботности перед отплытием.

17. Итак, по истечении двух лет каждый царь по возможностям своего царства высылает снаряженный флот к выбранной для этого беотийской Авлиде. Из них первым Агамемнон поставляет 100 кораблей из Микен; во главе других 60-ти, набранных из разных мест, которые были под его властью, ставит Агапенора; Нестор приводит снаряженный флот из 90 кораблей, Менелай со всего Лакедемона — 60, Менесфей из Афин — 50; Эльпенор с Евбеи — 40, Аякс Теламонов с Саламина — 12, Диомед из Аргоса — флот в 80 кораблей, Аскалаф и Иалмен, орхоменцы, — 30 кораблей, Аякс Оилеев — 4, также из всей Беотии Аркесилай, Профенор, Пенелей, Леит, Клоний — 50 кораблей, 40 из Фокиды — Схедий и Эпистроф, затем Талпий и Диор с Антимахом и Поликсеном из Элиды и других областей этого края — 40 кораблей, Фоант из Этолии — 40, Мегет с Дулихия и Эхинадских островов — 40, Идоменей с Мерионом со всего Крита — флот из 80-ти кораблей, с Итаки Улисс — 12; 40 — Профой из Магнесии, Тлеполем с Родоса и других окрестных островов — 9; 11 — Евмел из Феры, Ахилл из пеласгического Аргоса — 50; 3 — Нирей из Симы; Подарк и Протесилай из Филаки и других мест, где царствовали, — 40 кораблей, 30 — Подалирий и Махаон, Филоктет из Метоны и других городов — 7 кораблей, Еврипил Орменский — 42 и 20 — Гуней от перребов; Леонтей и Полипет из своих областей — 40; 30 с островов Коса и Крапафа — Фидипп с Антифоном, Фессандр, как мы выше упомянули, сын Полиника, из Фив — 50 кораблей, Калхант из Акарнании — 20, Мопс из Колофона — 20, Эпий[28] с Кикладских островов — 30[29]. Все корабли были полны огромным количеством зерна и прочей необходимой еды — так было велено Агамемноном, разумеется, для того, чтобы такое огромное войско не страдало от недостатка необходимого.

18. Итак, при подготовке к отплытию было много, по условиям места, лошадей и военных колесниц, но главную силу составляла пехота, потому что бедность пастбищами по всей Греции мешает употреблению конницы. Кроме того, было много народа, обладающего, как полагали, необходимым опытом в морском деле. В то же самое время ликийца Сарпедона +нe соблазнили+ ни дары, ни расположение сидонского царя +Фалида+[30], присоединившегося к нашему воинству против Трои, так как Приам удерживал его при себе как самого верного союзника более богатыми подарками, впоследствии удвоенными. Всего же корабли, собранные, как выше изложено, из различных областей Греции, были снаряжены и приготовлены за пять лет[31]. Таким образом, поскольку больше ничего не задерживало отправления, кроме сбора войска[32], все вожди как бы по данному знаку все вместе и в одно и то же время стекаются в Авлиду.

19. Между тем, в самой спешке при подготовке к отплытию Агамемнон, провозглашенный всеми, как мы выше упоминали, царем над всеми, отдалившись немного от войска, видит случайно близ рощи Дианы пасущуюся козу и пронзает ее копьем, не догадываясь о священном почитании, которым было окружено это место. И прошло немного времени, как из-за божественного ли гнева или из-за перемены климата, на людей, круша их, обрушивается моровая язва. Свирепствуя все больше и больше со дня на день, она валит многие тысячи и без разбора поражает скот и воинов. Нет почти никакой возможности совершить похороны или погребение; где кого беда настигала, там он и оставался. Встревоженным этими обстоятельствами вождям некая жена, одержимая богом, указывает на гнев Дианы[33]: из-за убийства козы, которой она очень любовалась, богиня требует от войска искупления за святотатство и смягчится не раньше, чем виновник такого преступления принесет в качестве замещающей жертвы свою старшую дочь[34]. Когда эти слова дошли до войска, все вожди приходят к Агамемнону и сначала начинают его просить, а видя его отказ, под конец принуждать, чтобы он поторопился встретить беду. Но когда видят, что он по-прежнему сопротивляется и они никак не могут его смягчить, несмотря на громкие упреки, в конце концов лишают его царских почестей. Однако чтобы такое огромное войско не слонялось повсюду без предводителя и без подобия военной службы, ставят во главе его Паламеда, за ним Диомеда и Аякса Теламонова, четвертым — Идоменея. Так войско разбивается поровну на четыре части[35].

20. Между тем, поскольку не видно никакого конца опустошению, а Агамемнон продолжает в гневе упорствовать и настаивать на возвращении домой, Улисс выдумал сильное и неожиданное для всех средство. А именно, отправившись в Микены, ни с кем не посоветовавшись, он доставляет Клитеместре ложное письмо, будто бы от Агамемнона[36], содержание которого было следующее: Ифигения, как старшая, просватана за Ахилла, и тот не прежде отправится под Трою, чем будет исполнено обещание; поэтому он просит прислать поскорее ее и все, что нужно для бракосочетания. Кроме того, наговорив много в пользу этого дела, но умолчав о главной причине, Улисс внушает женщине доверие: услышав это, Клитеместра с радостью вверяет ему Ифигению, — как вследствие дружеского отношения к Елене[37], а главным образом потому, что выдает дочь замуж за столь славного человека. Улисс, сделав это, за несколько дней возвращается к войску и неожиданно объявляется вместе с девушкой в роще Дианы. Узнав об этом, Агамемнон, глубоко потрясенный отцовским благочестием, готовится к бегству, чтобы не принимать участия в столь недопустимо преступном жертвоприношении. Узнавший об этом Нестор удержал его от исполнения намерения, обратившись к нему с длинной речью и пользуясь величайшим даром убеждения, в котором он среди остальных греков был любимым и привлекательным.

21. Между тем Улисс и Менелай с Калхантом, которым это было поручено, удалившись от всех, готовят девушку к жертвоприношению, как вдруг день начинает темнеть и небо покрываться облаками, затем вдруг раздается гром, сверкают молнии, а сверх того со страшной силой содрогаются земля и море, и под конец помраченный воздух лишается света. Немногим позже обрушивается со страшной силой ливень с градом[38]. Во все время, пока бушевала без передышки такая буря, Менелай вместе с теми, которые готовили жертвоприношение, испытывал противоположные чувства — страх и сомнение: он боялся, во-первых, что неожиданная непогода является божественным знамением, во-вторых, что войско понесет урон, если не будет завершено начатое. Между тем среди такого его душевного сомнения из рощи раздался некий голос: божество отвергает такую жертву и поэтому следует отступиться от девушки, которой сострадает богиня; в остальном Агамемнону будет уготована за такое преступление достаточная кара со стороны его супруги после победы над Троей. Пусть-де они позаботятся принести в жертву то, что найдут на замену девушке. Тут ветры и молнии, и все прочее, что обычно возникает при возмущении на небе, начало успокаиваться.

22. Но пока это происходило в роще, Ахилл в свою очередь получил письмо, посланное Клитеместрой, в котором она вверяла ему дочь и весь свой дом. Так как вдобавок к этому раскрылся и замысел Улисса, Ахилл, оставив всех, спешно устремляется к роще, громким голосом взывая к Менелаю и его сообщникам, чтобы воздержались тронуть Ифигению; он грозит им гибелью, если ему не повинуются. Вскоре после того сам он появляется и при возродившемся дне увлекает девушку, в то время как остальные стоят, пораженные, в оцепенении[39]. Пока же они все размышляют о том, где и что найти для приказанного жертвоприношения, предстает им перед самым алтарем без всякого страха лань удивительной красоты. Решив, что она и предназначена волей божества для принесения в жертву, они, схватив ее, вскоре совершают жертвоприношение. По окончании этого моровая язва успокоилась, и прояснившееся небо приняло прежний летний вид. В остальном же Ахилл и те, кто возглавлял жертвоприношение, тайно от всех вручили деву скифскому царю, правившему в то время[40].

23. А вожди, когда увидели, что страшное бедствие утихло, направление ветров благоприятствует отплытию и лик моря приветлив, с радостью приходят к Агамемнону, утешают его, глубоко опечаленного потерей дочери, и со славой возвращают ему царские почести. Такое поведение было одобрено и принято всем войском, поскольку каждый воин почитал Агамемнона наилучшим для себя советчиком, не меньше, чем родного отца. Агамемнон же, потому ли, что достаточно хорошо знал тех, кто возглавил посольство, или, взвесив в уме неизбежность человеческой доли, оказался поэтому очень стойким перед лицом бедствий; изображая забвение происшедшего с ним, он принимает почетную должность и в тот же день собирает всех вождей к себе на пир. Несколькими днями позже войско, распределенное по вождям, с наступлением времени, удобного для отплытия, грузится на корабли, полные множеством ценностей, принесенных обитателями той области. Остальное — зерно, вино и прочую необходимую еду предоставил Аний и его дочери, которые слыли энотропами[41] и жрицами божественного священнодействия. Таким образом, войско отплыло из Авлиды.

Книга вторая

1. После того как ветры пригнали весь флот к области мизийцев, корабли поспешно по данному сигналу пристают к берегу[1]. Однако стража препятствует им при желании высадиться, так как Телеф, который тогда был правителем Мизии, выставил стражу на берегу, чтобы она защищала всю землю от набега врагов с моря. Поэтому, так как грекам мешают сойти с кораблей и не позволяют прикоснуться к земле, прежде чем известят царя, кто они такие, наши сначала пытаются пренебречь запретом и поодиночке высаживаться с кораблей. Стража, однако, ничуть этому не попустительствует, а начинает изо всех сил сопротивляться и мешать. Тогда все вожди, решив отомстить за обиду боем, схватив оружие, устремляются с кораблей и, охваченные гневом, начинают разить стражу, не щадя даже тех, кто обратился в бегство, так что если кого-нибудь из бегущих настигали, то убивали.

2. Между тем к Телефу приходят те, которые первыми спаслись бегством от греков; сообщают, что на них обрушились многие тысячи врагов и, перебив стражу, захватили берег; к этому некоторые со страху добавляют еще много прочего. Узнав о случившемся, Телеф со своей свитой и остальными, которых смог собрать вместе в такой спешке, немедля выступает навстречу грекам, и тотчас, со сплоченными с обеих сторон рядами, завязывается ожесточенная схватка. Если кто одолевает, убивает противника, в то время как с обеих сторон ожесточенно наступают, случайно убивая и там и здесь кого-нибудь из своих. В этом сражении, сойдясь с Телефом и сраженный им, погибает Фессандр (как мы упоминали, сын Полиника), успев до этого перебить много врагов и среди них — упорно сражавшегося соратника Телефа, которого царь по его физической и умственной силе считал среди своих вождей. Возносясь понемногу душой вследствие благоприятного хода войны и напав поэтому на превосходящего силами противника, Фессандр погибает. Его окровавленное тело вздымает на плечи Диомед, так как между ними существовали постоянные узы гостеприимства, завязанные еще их родителями[2]. Он похоронил его по отцовскому обычаю, предав огню то, что оставалось от тела.

3. Когда Ахилл и Аякс Теламонов увидели, что исход битвы оборачивается большим ущербом для прибывших, они делят войско на две части. И подбодрив своих сообразно с обстоятельствами, как бы с возродившимися силами еще настойчивее устремляются на врагов, причем вожди сражаются в первых рядах и то преследуют бегущих, то, со своей стороны, словно стена, противостоят нападающим. Таким образом, воюя первыми или среди первых, уже тогда они снискали себе великую славу своей доблестью и среди врагов и среди своих. Между тем, Тевфраний, сын Тевфранта и Авги, единоутробный брат Телефа[3], заметив, что Аякс с такой славой бьется с мизийцами, поспешно обращается против него и, сражаясь, падает под ударом его копья. Немало потрясенный этим случаем. Телеф, стремясь отомстить за смерть брата, ожесточенно нападает на вражеский строй и. обратив в бегство тех, кто выступал против него, упорно преследует Улисса в винограднике, который находился вблизи места сражения. Здесь он, запутавшись в виноградных лозах, падает. Как только Ахилл издали это заметил, он, метнув копье, пронзает Телефу левое бедро. Но Телеф, бодро поднявшись, извлекает наконечник из тела и под защитой сбежавшихся своих избавляется от неминуемой гибели.

4. Между тем, завершилась уже большая часть дня, когда шедшая с обеих сторон с величайшим напряжением битва, без всякого отдыха в непрерывных сражениях и в схватках вождей друг с другом, стала затихать. Наших, несколько утомленных многодневным плаванием, особенно лишало мужества присутствие Телефа, ибо он, будучи сыном Геркулеса, прекрасный физически и в расцвете сил, приравнял свою собственную славу к божественной отцовской доблести. Итак, с наступлением ночи по общему согласию наступил перерыв в войне. Мизийцы уходят к себе домой, наши — к кораблям. Впрочем, в этом сражении в обоих войсках было много убитых, но и огромное количество раненых, так как не было почти никого, кто бы не принимал участия в этой убийственной войне, разве только очень немногие. На следующий день посылают с обеих сторон послов договориться о погребении павших в битве и, установив перемирие, собирают трупы и хоронят их, предав огню.

5. Между тем, Тлеполем и Фидипп с братом Антифом (выше мы указывали[4], что, происходя от Фессала, они были внуками Геркулеса), узнав, что в этих местах правит Телеф и будучи уверены в своем родстве, приходят к нему и объявляют, кто они такие и вместе с кем плывут. Обменявшись длинными речами, наши под конец жестоко его обвиняют, что он так враждебно относится к своим: ведь войско это собрали Пелопиды Агамемнон и Менелай, не чужие его роду[5]. Затем послы рассказывают о том, что натворил в отношении дома Менелая Александр, похитив Елену. Телефу-де следует как из-за родства, так особенно из-за преступного оскорбления общего для греков закона гостеприимства оказать им со своей стороны помощь, потому что в их высоком положении продолжают жить по всей Греции многочисленные воспоминания о подвигах самого Геркулеса. Телеф, хоть его и безмерно мучила рана, на это благосклонно отвечал, что беда произошла, скорее, по их собственной вине, поскольку он не знал, что к его царству прибило ближайших друзей, связанных с ним узами родства; им следовало сначала выслать людей, от которых он бы узнал об их прибытии и вышел, как должно, с приветом навстречу; он принял бы их гостеприимно и по-дружески и, одарив подарками, отпустил, когда им было бы угодно. В остальном — он отказывается принимать участие в походе против Приама, так как женат на его дочери Астиохе[6] и рожденный ею сын Еврипил мешает этому как вернейший залог родства. Здесь он велит возвестить народу, чтобы отказаться от начатой войны, и дает нашим полную возможность вернуться к кораблям. Тлеполем и сопровождавшие его вверяются Еврипилу и, совершив, что хотели, достигают кораблей, где сообщают Агамемнону и остальным царям о мире и согласии с Телефом.

6. Услышав это, цари с радостью прекращают приготовления к войне. Затем по решению совета Ахилл с Аяксом пришли к Телефу, утешали его, угнетаемого тяжкими страданиями, и настойчиво просили мужественно переносить несчастье. Телеф же, когда иногда наступало отдохновение от мучений, обвиняет греков, что не предварили свое прибытие каким-нибудь известием. Затем расспрашивает, кто именно и сколько Пелопидов участвуют в этом походе, и, узнав, усиленно просит, чтобы все пришли к нему. Тогда наши, пообещав сделать, что он хочет, извещают о желании царя остальных. Итак, все Пелопиды, кроме Агамемнона и Менелая, собравшись вместе, приходят к Телефу и своим присутствием доставляют царю много искренней радости; он радушно их принимает и щедро одаривает подношениями. К тому же из тех воинов, кто оставался у кораблей, никого не минула царская щедрость, ибо по числу кораблей было доставлено достаточно зерна и прочего, что необходимо. В остальном, когда царь заметил отсутствие Агамемнона и его брата, многократно усиленно просит Улисса, чтобы он добился их прихода. Итак, они приходят к Телефу и, по обычаю царей, вручив и получив дары, велят сыновьям Эскулапа Махаону и Подалирию пойти к царю и исцелить рану; те, заботливо осмотрев ее, тотчас налагают подходящие лекарства от боли[7].

7. Когда по прошествии нескольких дней время, подходящее для отплытия, откладывается и море, послушное неблагоприятным ветрам, начинает со дня на день все больше свирепствовать, греки приходят к Телефу и спрашивают у него совета относительно времени, подходящего для отплытия; узнав от него, что время, удобное для плавания из этих мест под Трою — начало весны, а остальное неблагоприятно, по общему желанию возвращаются в Беотию и, вытащив на сушу корабли, расходятся все зимовать в свои царства. Этого свободного времени было достаточно, чтобы из-за преданной смерти Ифигении разгорелась распря между Агамемноном и его братом Менелаем[8], так как его считали виновником и как бы главной причиной этого печального события.

8. В это же время в Трое узнали о союзных действиях всей Греции, причем известие это принесли варвары-скифы, которые ради торговли шныряют взад и вперед по всему Геллеспонту и привыкли обмениваться новостями с местными жителями. В Трое на всех напали страх и ужас, тем более чем некоторые люди, которым с самого начала не понравился дурной поступок Александра, совершенный против Греции, уверяли, что из-за порочности немногих город обречен на всеобщую гибель. В обстановке такого страшного волнения Александр и другие его плохие советчики рассылают многих послов, отобранных из всех сословий, для привлечения помощи из соседних областей, и им поручается возвратиться, выполнив задание как можно скорее. Особенно торопят в этом отношении Приамиды, чтобы, спешно собрав войско, предупредить во времени выступление греков и перенести всю готовящуюся войну в области Греции[9].

9. Пока это происходит в Трое, Диомед, извещенный об их намерении, очень спешно объезжает всю Грецию, посещает всех вождей и, открывая им замысел троянцев, побуждает и внушает, чтобы торопились к отплытию, как можно скорее подготовив все необходимое для войны. Немного погодя все они, узнав, в чем дело, собираются в Аргосе. Здесь Ахилл негодует на царя, что он из-за дочери откладывает выступление, но Улиссу удается склонить его[10] к снисхождению, так как он долго объясняет печальному и объятому скорбью Агамемнону, что произошло с его дочерью[11], и восстанавливает душевное спокойствие царя. Итак, хоть никто из всех собравшихся не пренебрегал воинскими делами, величайшую заботу и попечение о начале войны взяли на себя главным образом Аякс Теламонов и Ахилл с Диомедом; они решили приготовить кроме собранного флота корабли для набегов на вражескую местность. Итак, за несколько дней строят флот из пятидесяти кораблей, оснащенный по всем правилам. В остальном, по прошествии восьми лет от начала этого похода, начинается год девятый.

10. Когда флот был целиком оснащен, спокойное море содействовало плаванию и не было больше никаких препятствий, вожди выбрали за плату проводниками в этом отплытии скифов, которые как раз причалили сюда[12] ради торговли. В то же самое время в Аргос приплывает Телеф, долго мучившийся болью от той раны, которую получил в сражении против греков, и не мог исцелиться никаким средством; наконец, он получил указание от оракула Аполлона обратиться к Ахиллу и сыновьям Эскулапа. Всем собравшимся вождям, удивленным его появлением, он объясняет, что причиной является оракул, и просит, чтобы друзья не отказали ему в предписанном лекарстве. Узнав об этом, Ахилл вместе с Махаоном и Подалирием, проявив заботу о ране, вскоре подтверждают справедливость оракула[13]. Затем греки, совершив многочисленные жертвоприношения и призывая богов в помощники их предприятию, прибывают в Авлиду вместе с названными выше кораблями[14] и оттуда поспешно отплывают, причем проводником им поначалу служит Телеф[15] в благодарность за услугу. Так, погрузившись на корабли, при попутных ветрах, они прибыли под Трою.

11. В это же время ликиец Сарпедон, сын Ксанфа[16] и Лаодамии, побужденный частыми вестниками от Приама, подходил с большим войском к Трое. Когда он видит издали, что к берегу приближается огромный флот, он, приняв решение по ходу дела, спешно строит своих и нападает на греков, начавших высаживаться. Немного позже, узнав о случившемся и схватившись за оружие, прибегают сыновья Приама: а между тем греки, окруженные врагами, наступавшими со всех сторон, не могут ни сойти с кораблей без больших для себя потерь, ни взяться как следует за оружие, так как все сбились в одну кучу и поэтому во всем мешали друг другу. Однако в конце концов те, кто в этой спешке смог вооружиться, подбадривая друг друга, решительно нападают на врагов. И в этой битве в числе первых погибает Протесилай, чей корабль первым из всех пристал к берегу: сражаясь, он в конце концов был убит копьем Энея[17]. Пали также два сына Приама, не миновала смерть и остальных с той и другой стороны.

12. Между тем Ахилл и Аякс, сын Теламона, чья доблесть всегда поддерживала греков, сражались с великой славой, врагам внушили страх, своим же придали уверенности. И враги уже не могли сопротивляться им, так что противник, понемногу отступая, в конце концов обратился в бегство. Так, получив передышку от битвы, греки, вытащив на сушу корабли, располагают их в полном порядке. Затем они избирают командирами[18] Ахилла и Аякса Теламонова, чьей доблести они доверяли в наибольшей степени, и вручают им попечение о флоте и войске, распределив между ними фланги. Когда все было расположено по порядку, уходит домой, сопровождаемый большой благодарностью войска, Телеф, под чьим руководством плыли под Трою. Несколько позже, когда наши были заняты похоронами Протесилая и не ожидали в это время никакой опасности со стороны врагов, Кикн, чье царство находилось недалеко от Трои, узнав о нашем прибытии, неожиданно и из засады напал на греков и вынудил их, перепуганных неожиданной бедой, к бегству без всякого порядка и воинской дисциплины. Тогда остальные, которым не было поручено это погребение, поняв что происходит, и поспешно вооружившись, вышли против Кикна. Среди них Ахилл, сойдясь с царем, убил его, а также множество врагов, освободив таким образом от преследования наших, обратившихся ранее в бегство.

13. И вот, когда вожди были обеспокоены и вследствие убийства многих воинов боялись внезапных нападений врагов, было решено прежде всего двинуться с частью войска на соседние с Троей города и всячески подвергнуть их опустошению. Прежде всего они нападают на страну Кикна и все кругом опустошают, Но когда они вторглись безо всякого сопротивления в город неандрийцев,[19] который как столица царства считался кормилицей сыновей Кикна[20], и начали его поджигать, жители стали со слезами и просьбами умолять их, чтобы они отказались от своего намерения, заклиная всеми богами и людьми и припадая к их коленам, чтобы они не позволили за вину преступнейшего вождя испытать бедствия невинному городу, который немного спустя будет им верным. Так, вызвав к себе сострадание, этот город спасся. Впрочем, по требованию греков неандрийцы выдали царевичей Кобиса и Кориана и сестру их Главку; ее они отдали Аяксу за его храбрые деяния кроме другой причитающейся ему добычи. Немного погодя неандрийцы приходят к грекам с мольбами и с предложением мира и своей дружбы и давая слово, что исполнят все, что им прикажут. Сделав это, греки напали на Киллу и завоевали ее. Однако отстоявшую недалеко Карену не тронули из расположения к неандрийцам, которые давно оставались верны вождю этого города, а к этому времени были нашими друзьями.

14. В это же время до греков доходит Пифийский оракул: все должны уступить Паламеду совершение жертвоприношения Зминфийскому[21] Аполлону. Это указание многим понравилось вследствие усердия этого мужа и любви к нему, выдававшемуся среди всего войска; никому из вождей он не досаждал. В остальном жертвоприношение ста голов скота, как и было предписано, совершалось от имени всего войска под руководством Хриса, жреца этой местности. Между тем, узнав об этом, Александр, собрав вооруженный отряд, явился, чтобы помешать церемонии. Прежде чем он приблизился к храму, два Аякса обратили его в бегство, перебив многих из отряда. Но Хрис (как мы выше сказали, жрец Аполлона Зминфийского), боясь нападения со стороны обоих войск, делал вид, что он союзник тех, кто к нему приходил от той или от другой стороны. Между тем во время этого жертвоприношения Филоктета, стоявшего недалеко от алтаря, ужалила змея. Когда все, кто это увидел, подняли крик, прибежавший Улисс убивает змею; и немногим позже Филоктета вместе с немногими сопровождающими посылают для исцеления на остров Лемнос, так как местные жители говорили, что здесь в святилище бога Вулкана находятся жрецы, умеющие лечить от такого рода ядов[22].

15. В то же время Диомед и Улисс, по свойству человеческой души, принимают решение убить Паламеда, так как человек нехороший по отношению к обидчивости и полный зависти, не может допустить, чтобы впереди него был, пусть даже лучший, человек[23]. И вот, притворившись, будто хотят разделить с ним найденный в глубокой яме клад, удалив всех посторонних, они убеждают, что лучше всего, если он спустится в яму; не боясь никакого коварства, придерживаясь за веревку, он туда спускается; тогда они его туда сбрасывают и, схватив камни, которых много лежало кругом, они заваливают его ими сверху. Так недостойно погиб лучший муж, любимый в войске, чьи совет или доблесть никогда не пропадали даром. Но были люди, говорившие, что Агамемнон плохо прислушивался к советам Паламеда, зная о любви его к войску, и тайно утверждавшие, что поэтому большая часть охотно согласилась бы передать власть от царя Паламеду. Итак, все греки устроили ему сожжение на огне как бы в виде публичных похорон, и прах его был погребен в золотой урне.

16. Между тем Ахилл, считая, что соседние с Троей города являются помощниками и как бы рассадниками войны, нападает с несколькими кораблями на Лесбос, захватывает его без всякого труда и убивает царя Форбанта, замышлявшего много против греков, а дочь его Диомедею уводит с большой добычей[24]. Затем, уступая требованию всех своих, нападает большими силами на города Скир и Гиераполь, наполненные всякими богатствами, и в несколько дней разоряет их без всякого затруднения. На том пути, которым он продолжил идти, поля, богатые ввиду постоянного мира, были разграблены и подвергнуты всяческим мучениям и ничего, что казалось дружественным троянцам, не было оставлено неразрушенным или неопустошенным. Увидев это, соседние народы добровольно обращаются к Ахиллу с предложением мира и, условившись отдавать ему половину урожая, чтобы он не разорял их полей, дают заверения и мире и получают от него такие же. По совершении этого Ахилл возвращается к войску с великой славой и добычей. В то же самое время скифский царь, узнав о прибытии наших, явился со многими дарами.

17. Впрочем, Ахилл, неудовлетворенный своими подвигами, нападает на киликийцев, и здесь он после нескольких дней битвы взял город Лирнес. Убив затем Эетиона, который правил в этих местах, Ахилл наполняет корабли большой добычей и уводит дочь Хриса Астиному, которая в то время была замужем за царем[25]. Вскоре он начал осаждать город лелегов Педас. Их царь Брис, видя, как наши свирепствуют при осаде, и поняв, что не может никакой силой помешать врагам или быть достаточной защитой своим, потеряв надежду на бегство и спасение, вернувшись домой, кончил жизнь, повесившись, в то время как остальные напрягали силы в борьбе с врагом. Вскоре после этого город был взят, много народу перебито, и царская дочь Гипподамия уведена в плен[26].

18. В это же время Аякс, сын Теламона, всячески нападал на Херсонес Фракийский, и когда их царь Полиместор увидел славную доблесть этого мужа, он, не надеясь на свои силы, сдался. Тогда же в качестве платы за мир им был выдан Полидор, младший сын Приама, которого царь втайне от всех отослал к Полиместору на воспитание[27]. Для умиротворения врагов было дано также достаточно золота и других такого же рода приношений. Затем, пообещав зерна для всего войска на целый год, Полиместор наполняет им грузовые суда, которые Аякс держал при себе для этой цели. После того как Полиместор многократно поклялся и отказе от союза с Приамом против греков, ему были дарованы мир и доверие. По свершении этого Аякс обращается против фригийцев и, вторгшись в их область, убивает в поединке их царя Тевфранта[28]; спаливши после нескольких дней осады город, Аякс берет большую добычу и уводит царскую дочь Текмессу.

19. Итак, оба вождя, разорив и завоевав много областей, сами славные в своем великолепии громким именем, возвращаются к войску из разных мест, как будто нарочно, в одно и то же время. Затем, собрав через глашатаев всех вождей и воинов и выйдя на середину, выложили каждый на всеобщее обозрение доказательства своих трудов и стараний. Увидев это, греки одарили их величайшей благодарностью и славой и, как они стояли посередине, так и увенчали их оливковыми ветвями. Затем, начав совет по разделу добычи, наиболее влиятельным считают мнение Нестора и Идоменея. Итак, по общему согласию из всей добычи, которую привез Ахилл, кроме жены Эетиона Астиномы (как мы выше указали, она была дочерью Хриса), предоставили выбор, из почтения к царю, Агамемнону. Сам же Ахилл удержал при себе, кроме дочери Бриса Гипподамии, Диомедею, так как были они ровесницами и одинаково воспитаны; оторвать их одну от другой без больших страданий было невозможно, и поэтому еще ранее, обнимая колени Ахилла, они с величайшими мольбами просили не разлучать их. Остальная добыча была распределена по людям в соответствии с заслугами каждого. Затем по просьбе Аякса Улисс и Диомед вынесли на середину привезенную им добычу. Из нее царю Агамемнону дают золота и серебра, сколько казалось достаточным; Аяксу за его выдающиеся деяния присуждают Текмессу, дочь Тевфранта. Что оставалось сверх того, делят по людям и распределяют по войску зерно.

20. По завершении этого, в соответствии с договором, заключенным с Полиместором, грекам доставляется выданный Полидор; все решают, чтобы Улисс с Диомедом, отправившись к Приаму, заполучили Елену со всем похищенным и за это передали царю Полидора. И вот, когда они готовились это выполнить, наравне с ними берет на себя обязанность посла и Менелай, ради которого затевалось все это дело[29]. Итак, удерживая у себя Полидора, послы являются к троянцам. Но когда народ заметил, что приближаются выдающиеся и славные именем мужи, тотчас собираются все старейшины, которым положено было держать совет, при том, что Приама сыновья удерживают дома. Итак, в присутствии остальных греков Менелай произносит речь: во второй-де раз он пришел по одному и тому же делу. Хоть и много совершено всего прочего против него и его дома, особенно он жалуется с протяжными вздохами на сиротство дочери из-за отсутствия матери — все это произошло от действий его прежнего друга и гостеприимца и вовсе не заслужено со стороны Менелая. Слыша эту безутешную жалобу, сопровождаемую слезами, старейшины соглашаются со всем сказанным, как если бы они были соучастниками этого оскорбления.

21. После него Улисс, став посередине, произнес такого рода речь: «Я думаю, вы, троянские старейшины, достаточно хорошо знаете, что греки обычно не начинают ничего безрассудно, ничего — без предварительного обсуждения, и всегда их предки делали все так предусмотрительно и старательно, что их действиям сопутствовала скорее слава, чем обвинение. Но опущу то, что было хорошо обдумано в прошлом, достаточно напомнить о настоящем. Греция, незадолго ранее оскорбленная обидой и поруганием со стороны Александра, не прибегла к силе оружия, что является обычно прибежищем гнева. Ведь, как вы помните, мы с Менелаем по решению совета вождей пришли послами, чтобы получить обратно Елену. Нам же, кроме угроз словом и тайной засады, ничего не досталось от Приама и его царевичей. Коль скоро мы не достигли цели, то следовало, как я полагаю, взяться за оружие и силой отнять то, чего никак нельзя было добиться по-дружески. Итак, снарядив войско и собрав столько выдающихся и славных вождей, мы все же не замышляли против вас войны, но, соблюдая наш обычный умеренный нрав, пришли к вам снова с просьбой по одному и тому же делу. Пусть дальнейшее зависит от вас, троянцы, и вам не будет стыдно уступить нам[30], если вы находитесь в здравом уме, и исправить принятое раньше дурное решение, заменив его благим.

22. Ради бессмертных богов, взвесьте в уме, какая бойня и как бы зараза охватит весь мир на основании этого примера! Ибо кто после этого в деле, требующем мужества, вспомнив поступок Александра, не будет вынужден бояться козней со стороны друга и подозревать его во всем? Какой брат предоставит брату доступ в свой дом? Кто не станет остерегаться гостя или родственника, как врага? Наконец, если вы, чего я вовсе не ожидаю, это одобрите, то у греков и у варваров лишатся благочестия все договорные права. Поэтому, троянские старейшины, хорошо и полезно было бы грекам, получив обратно все, что отторгнуто силой, по-дружески и как подобает вернуться домой и не дожидаться, пока два самых дружественных между собой царства скрестят оружие. Когда я об этом думаю, то, клянусь Геркулесом, считаю плачевной вашу долю — тех, кто, будучи совершенно непричастен к этой вине, вскоре должен будет понести наказание за чужое преступление, порожденное похотью немногих. Или вы одни не знаете, как повержены соседние и дружественные вам города и что со дня на день готовится остальным? Вам известно[31], что Полидор взят в плен и находится в руках у греков. Если Елена со всем похищенным будет возвращена, то Полидор может быть отдан нетронутым Приаму; в другом случае войны не избежать, и конца ей не будет, пока либо все греческие вожди, из которых каждый в состоянии разорить ваш город, примут смерть, либо, на что я больше надеюсь в будущем, Илион будет захвачен и сожжен, оставив потомкам пример вашего бесчестия. Поэтому, пока дело целиком в ваших руках, подумайте не один раз».

23. По окончании речи Одиссея среди всех воцарилось долгое молчание, как обычно бывает в таких случаях, когда каждый считает себя менее влиятельным советчиком и все ожидают, пока выскажет свое мнение другой. Затем Панф говорит громким голосом: «Перед теми, Улисс, держишь речь, у которых, кроме желания, нет никакой возможности исправить дело». Потом после него Антенор: «Все, что вы упомянули, мы воспринимаем со знанием и пониманием, и нет у нас недостатка в желании обсуждать дело, если бы была дана возможность. Но, как видите, высшей властью владеют другие, для которых любовная страсть важнее пользы». Сказав так, он приказывает тотчас ввести по порядку всех вождей, которые привели войска на помощь Приаму из дружбы с ним или побужденные вознаграждением. Когда они вошли, Улисс произнес вторую речь, называя злейшими врагами и достойными Александра тех, кто, изменивши добру и чести, поддерживают виновника отвратительного преступления. И ведь каждый понимает, что если такая жестокая несправедливость будет поощрена, то дурной пример распространится среди людей, и те, кто находится совсем недалеко, сами последуют ему, совершая нечто подобное или еще более тяжкое. Все молча взвешивают про себя в уме эти жестокие слова, с отвращением думая о такого рода примере и взволнованные недостойными деяниями. Затем, после опроса в обычном порядке мнения старейшин, с общего согласия решают, что Менелай недостойно потерпел оскорбление; только один из всех, Антимах высказывается против всех в защиту Александра. Тотчас из числа старейшин были избраны двое, чтобы послать их с извещением обо всем к Приаму; в том числе им было поручено уведомить его о Полидоре.

24. Когда Приам узнал об этом, он, совершенно потрясенный известием о сыне, на глазах у всех рухнул наземь. Затем, приведенный в сознание окружающими, понемногу поднимается, хочет идти в совет, но царевичи его не пускают. Сами они, оставив отца дома, врываются в совет, в то время как Антимах, наговорив много дерзких слов, оскорбительных для греков, предлагал отпустить Менелая домой, если вернут Полидора; в крайнем случае предусмотреть для обоих послов тот же гибельный исход. Этому при всеобщем молчании возражает Антенор и отчаянно сопротивляется, чтобы не решили чего-нибудь подобного. После того как потратили много слов «за» и «против» и спор перешел в рукопашную, все присутствующие выкинули из курии Антимаха, объявив его беспокойным смутьяном.

25. Когда же вошли Приамиды, Панф начал с мольбой побуждать Гектора (ибо он считался среди царевичей наиболее доблестным и разумным), чтобы Елену в знак дружбы как можно скорее вернули грекам, поскольку они пришли просителями по этому поводу; и незачем вступать в переговоры с Александром об удовлетворении той любви, которую он, возможно, испытывает к Елене. Пусть всем взорам предстанут присутствующие здесь греческие цари, их храбрые деяния и недавно завоеванная слава при разорении самых дружественных Трое городов. По этой причине и Полиместор совершил отвратительный поступок, выдав грекам Полидора. Значит, надо опасаться, как бы эти упомянутые области, ничего не разведав и ничему не доверяя, не возымели губительных замыслов против Трои, которая окажется в осаде перед лицом противостоящего ей коварства. Если все взвесят в уме, как обстоит дело, и не потерпят, чтобы послы были отосланы обратно, а Елена будет милостиво отпущена, между двумя царствами возрастет еще более тесная порука в дружбе. Выслушав это, Гектор опечалился, вспоминая преступление брата, и, заливаясь в горе слезами, все же не помышлял о выдаче Елены, так как она принята в дом как молящая и получила в этом соответствующие заверения[32]. Если же речь идет о том, что похищено вместе с нею, все должно быть возвращено. Вместо Елены замуж за Менелая может быть выдана со славными дарами Кассандра или Поликсена — как будет угодно послам.

26. На это Менелай с гневом и резко ответил: «Клянусь Геркулесом, чудесно со мной обходятся, если я, лишенный собственной жены, должен по произволу моих врагов менять ее на другую». На это ответил Эней: «Даже и на это не согласимся мы. И я, и остальные близкие и друзья Александра, принимающие участие в его деле, будем возражать и противиться этому. Есть и всегда будут люди, которые охранят дом и царство Приама, и, потеряв Полидора, Приам не останется бездетным при столь славных сыновьях. Неужели только тем, кто родом из Греции, позволялось подобного рода похищение? Неужели только для Крита было дозволено похитить Европу из Сидона, а Ганимеда — из этих пределов и этого царства[33]? А Медея? Или вы не знаете, что она из страны Колхов была увезена в пределы Иолка? И чтобы мне не пропустить первого начала похищений, разве Ио, похищенная из царства сидонян, не была привезена в Аргос? Достаточно мы вели с вами разговоров: если вы тотчас не уберетесь со всем флотом из этих мест, вот тогда уж вы узнаете доблесть троянцев: в изобилии у нас и дома молодежи, опытной в военном деле, и со дня на день растет число вспомогательного войска». Когда Эней кончил говорить, Улисс отвечает спокойной речью: «Клянусь Геркулесом, едва ли для вас целесообразно раздувать и дальше вражду. Стало быть, дайте знак к началу войны, чтобы вы были зачинщиками, как нанося обиды, так и начиная сражение. Если вы нападете, мы последуем вашему примеру». Обменявшись такими речами, послы уходят с совета. А как только в народе рассеялся слух о том, что говорил послам Эней, рождается возмущение: из-за него-де будет разрушен дом Приама из ненависти к его царству и в качестве страшнейшего наказания за несговорчивость.

27. Итак, послы, возвратившись к войску, излагают перед всеми вождями, что было сказано и сделано троянцами по отношению к ним. Поэтому принимают решение казнить Полидора на виду у всех перед самыми стенами, и исполнение не откладывается надолго. Выводят Полидора, при том что со стен наблюдает множество врагов, и он под градом камней искупает нечестивость брата. Вскоре посылают одного из глашатаев к троянцам, чтобы они позаботились о погребении Полидора. Посланный для этого из Трои Идей с царскими рабами относят растерзанное и изуродованное камнями тело Полидора его матери Гекубе.

Между тем Аякс, чтобы не давать покоя соседним с Троей и дружественным ей областям, захватывает Питию и Зелею[34], города, славные богатством, напав на них, как на врагов, и, не удовлетворившись ими, с невероятной быстротой разоряет Гаргар, Арисбу, Гергифу, Скепсис, Лариссу. Затем, извещенный жителями, что на горе Иде содержится множество всякого рода скота, он по требованию всех, кто его сопровождал, напав с ходу на гору и перебив находившихся при стадах сторожей, угоняет огромное количество скота. Затем, не встречая никакого сопротивления и обратив в бегство всех, кто пытался ему противостоять, Аякс в удобное для него время возвращается с большой добычей к своим.

28. В это же время Хрис (как мы выше упоминали, жрец Зминфийского Аполлона), узнав, что его дочь Астинома находится у Агамемнона, приходит к кораблям, рассчитывая на уважение к такому божеству, неся перед собой лик бога и кое-что из украшений его храма, чтобы тем легче напоминанием о присутствии божества внушить царям почтение к себе. Затем, предложив много даров в золоте и серебре, молит о выкупе дочери, заклиная, чтобы греки прославили присутствие бога, который пришел вместе с ним просить их за своего жреца. Кроме того напоминает, что со стороны Александра и его родственников со дня на день готовятся против него враждебные действия из-за совершенного им несколько раньше жертвоприношения[35]. Когда вожди услышали это, все решили, что дочь надо вернуть жрецу и не принимать за это награды, так как, будучи нашим верным другом и особенно из почтения к Аполлону, он не заслуживает ничего другого, кроме уважения. Ведь цари на основании многих свидетельств и мнения жителей установили, что Хрис во всем следует воле этого божества.

29. Узнав об этом, Агамемнон идет против всеобщего мнения. С жестоким выражением лица, пригрозив жрецу гибелью, если он не уйдет, Агамемнон изгоняет из войска перепуганного старика, ничего не добившегося и боящегося худшего. Таким образом, собрание царей было распущено, и они поодиночке приходят к Агамемнону и осыпают его упреками, так как он из-за любви к пленнице выказал презрение к ним и, что представляется совершенно недостойным, к столь влиятельному богу. Из-за этого все вскоре с проклятьями покидают его, вспоминая Паламеда, которого-де не без ведома Агамемнона, завлекши обманом, погубили Диомед и Одиссей, хоть и был он очень любим и угоден войску. Впрочем, Ахилл поносил Агамемнона ругательствами при всем народе[36].

30. Итак, Хрис, потерпев оскорбление со стороны Агамемнона, ушел домой, и минуло не много дней, как на войско обрушивается ужаснейшая болезнь, вызванная, как всем кажется, гневом Аполлона или по другой причине. Начав свое нашествие со скота, она понемногу все больше и больше усиливается и распространяется на людей. Множество воинов, истощенных губительной болезнью, под конец умирало в невыразимых мучениях. Но никто из царей не умер и даже не был затронут этой бедой. После того как не оказалось никакого средства против болезни и со дня на день погибало все больше народу, все вожди, подавив в себе некий страх, собираются вместе и требуют от Калханта, знающего, как мы упоминали, будущее[37], чтобы он назвал причину такой беды. Он, однако, сказал, что знает происхождение этой болезни, но не свободен открыть его кому-либо, из чего получалось, что он может вызвать неприязнь самого могущественного царя. После этого Ахилл добивается от всех царей, чтоб они взаимной священной клятвой подтвердили готовность не считать себя задетыми. Таким образом Калхант, снискав всеобщее благоволение, объявляет о гневе Аполлона: это он, настроенный враждебно к грекам из-за оскорбления его жреца, требует от войска искупления. На вопрос Ахилла о средстве от беды Калхант называет возвращение девы[38].

31. Тогда Агамемнон, понимая, что может скоро случиться, покинув молча совет, приказывает своим сопровождающим вооружиться. Когда это замечает Ахилл, то, возмущенный недостойным делом и опасаясь за войско, ослабленное моровой язвой, он велит собрать отовсюду в одно место тела людей, умерших жалким образом, и выставить их на всеобщее обозрение на сходке. Это зрелище так взволновало вождей и весь народ, что все продолжают выступать, под руководством и предводительством Ахилла, против Агамемнона и грозят ему гибелью, если он будет упорствовать. Извещенный об этом царь, то ли из упрямства, то ли из любви к пленнице, готов пойти на крайние меры, лишь бы не отказаться от принятого решения.

32. Когда троянцы узнали о происходившем и в то же время увидели со стен, как непрерывно сжигают трупы и устраивают похороны, и понимая также, что оставшиеся в живых ослаблены этим вредоносным бедствием, они, побуждая друг друга, вооружаются и, тотчас высыпав из ворот вместе со вспомогательным войском, устремляются на врагов. Затем войско делится в поле на две части, и троянцев возглавляет Гектор, вспомогательное войско — Сарпедон. Тут наши, увидев перед собой вооруженного и выстроившегося для схватки противника, располагают воинов в один ряд, поделив фланги между вождями: правый заняли Ахилл с Антилохом, на левом хлопотали Аякс Теламонов с Диомедом, середину взяли себе другой Аякс и наш вождь Идоменей. Построенные таким образом войска устремляются навстречу друг другу, а как дело дошло до рукопашной, оба строя сражаются с ожесточением, и стоящие рядом ободряют друг друга. Битва продолжается некоторое время, причем погибает много народа с обеих сторон: особенно же отличаются у варваров Гектор и Сарпедон, у греков — Диомед с Менелаем. Наконец, ночь прервала сражение, дав обоюдный отдых обеим сторонам. Итак, отведя войско, наши погребают своих, предав тела их огню.

33. По свершении этого греки между собой решают поручить ведение всех дел Ахиллу, который при враждебных для них обстоятельствах выказывал особую обеспокоенность. Но Агамемнон, боясь потери своего царского достоинства, произносит в совете следующую речь: он особенно близко принимает к сердцу беду войска и больше не отказывается от возвращения отцу Астиномы, особенно, если благодаря этому греки избегнут наступившей гибели, и не надо больше ни о чем его просить, если только взамен он получит как дар, возмещающий утерянный почет, Гипподамию, находящуюся при Ахилле. Хотя это требование показалось всем жестоким и недостойным, однако оно было удовлетворено с согласия Ахилла, кому Гипподамия была наградой за многие выдающиеся деяния. Такая любовь к войску и забота о нем владели душой выдающегося юноши[39]. Итак, вопреки всеобщему желанию, хотя никто и не выказывал его открыто, Агамемнон приказывает ликторам забрать у Ахилла Гипподамию, как если бы все были с этим согласны. Между тем Диомед с Улиссом по поручению греков отвели Астиному с большим количеством жертвенных животных к алтарю Аполлона, и, по совершении жертвоприношения, болезнь, как видно, стала понемногу успокаиваться: здоровых она не трогала, а те, кто был ею поражен, стали как бы по воле божества выздоравливать, надеясь на облегчение. Так вскоре во всем войске восстановились обычные силы и здоровье. Также и Филоктету посылают на Лемнос долю добычи, привезенной Аяксом и Ахиллом и распределенной по людям.

34. Впрочем, Ахилл, помня о вышеназванной обиде, решил отказаться от участия во всенародных собраниях главным образом из ненависти к Агамемнону и потери той любви, которой пользовался у греков, — имеется в виду, что из-за их попустительства несправедливо отобрали у него Гипподамию, которую отдали ему в качестве награды за труды после стольких ратных побед и храбрых деяний. И он не допускает до себя пришедших вождей и не прощает никому из друзей, что они покинули его, хотя можно было защитить от поношения со стороны Агамемнона. Итак, оставаясь в палатке, Ахилл удерживал при себе Патрокла, Феника и возницу своего Автомедонта; первого — как послушного долгу дружбы, второго — из уважения к наставнику.

35. В это же время в Трое стало назревать возмущение в войске союзников и среди предводителей вспомогательных отрядов, приведенных за плату; то ли они тяготились, что напрасно тратят столько времени, то ли вспоминали своих, оставшихся дома. Заметив это, Гектор по необходимости приказывает воинам вооружиться и быть готовыми следовать за ним по данному сигналу. Когда время показалось подходящим и ему сообщили, что все вооружились, приказывает выступить; сам он идет как вождь и полководец.

Как видно, требуется назвать царей — тех, кто поддерживал царство Приама как союзники и друзья, а также предводителей наемников, завербованных за плату как вспомогательное войско в различных областях[40]. Первым вырвался за ворота Пандар, сын Ликаона, из Ликии, затем Гиппофой, +сын Пилея+ из пеласгической Лариссы, Акамант +...+, Пир из Фракии, за ними — трезенец Евфем[41], командуя киконами, пафлагонец Пилемен, славный отцом Мелисы, Одой и Эпистоф, сыновья Минуя, цари олизонов, Сарпедон, сын Ксанфа, правитель ликийцев из Солема, Наст и Амфимах, сыновья Номиона, из Карии, Антиф и Месфл, сыновья Талемена, меонийцы; Главк ликиец, сын Гипполоха, которого Сарпедон взял себе в союзники в войне, так как среди всех в его стране он больше всего ценился советом и мужеством; Форкис и Асканий, фригийцы, Хромий и Энном, мигдоны из Мизии, Пирехм, пеониец, сын Аксия, Амфий и Адраст, сыновья Меропа из Адрестии, Асий, сын Гиртака, из Сеста, затем другой Асий, сын Диманта и брат Гекубы, из Фригии. Из всех, кого мы упомянули, сопровождали многие воины с разными нравами, различные по языку, привыкшие вступать в сражение без всякого порядка.

36. Когда наши это[42] заметили, то, выступив по военному обычаю в поле, строят войско под началом и руководством афинянина Менесфея, распределяют же его по народам и отдельным областям, при отсутствии мирмидонского войска во главе с Ахиллом. Ибо он, хотя и не смягчился душой из-за обиды, нанесенной ему Агамемноном и лишения Гипподамии, очень негодовал, что остальных вождей пригласили на пир, а его одного пропустили, выразив тем самым презрение к нему. Между тем, войско было расположено в порядке, но тогда впервые, хоть все отряды стояли против построившегося противника, ни одна сторона не отваживалась завязать сражение; после того как воины, как бы намеренно, немного простояли на месте, с обеих сторон дают сигнал к отступлению.

37. Уже греки, вернувшись к кораблям, начали разоружаться и все, на своих обычных местах, готовиться к еде, как Ахилл, желая отомстить за обиду, пытается тайно напасть на наших, не подозревающих о его замысле и поэтому беспечных[43]. Улисс, узнав от стражи, которая предчувствовала нападение, срочно обегает вождей, громким голосом предупреждает их и призывает, взявшись за оружие, оберегать своих; затем открывает каждому, что задумал Ахилл. Когда об этом становится известно, поднимается страшный крик, все торопятся вооружиться, и каждый оценивает происходящее по-своему. Поскольку известие о намерении Ахилла предварило его исполнение и он видит, что все вооружены и попытка его обречена на неудачу, он, не достигнув цели, возвращается в палатку. Вскоре наши вожди, сообразив, что троянцев мог взволновать донесшийся от нас шум и они снова что-нибудь предпримут, посылают для усиления стражи обоих Аяксов, Диомеда и Улисса. Они распределяют между собой направления, на которых врагам был открыт доступ, и мера эта была не напрасной: в Трое Гектор, желая разузнать причину нашего смятения, посылает сына Евмеда Долона, соблазненного в конце концов многими обещанными наградами, на разведку происходящего у греков, и тот, усиленно стремясь выведать неизвестное недалеко от кораблей и удостовериться в выполнении взятой на себя задачи, попадает в руки Диомеда, который охранял это место вместе с Одиссеем. Схваченный ими, Долон во всем признается и принимает смерть.

38. Затем несколько дней проходит в бездействии, и оба войска готовятся к продолжению боев. Поделив между собой поле, которое лежит посередине между Троей и кораблями, тщательно вооруженные войска, когда сочли время подходящим для сражения, выступают с обеих сторон. Затем, по данному сигналу, сходятся строем на строй плотно сомкнутыми рядами; греки — слаженно и следуя каждый отдельно данным приказам вождей, варвары же обрушиваются на них без всякого подобия порядка. В остальном, в этой битве было много убитых с обеих сторон, так как никто не отступал перед нападавшими и каждый стремился, по примеру стоящего рядом с ним, сравняться с ним славой. Между тем, вынуждены были покинуть поле битвы тяжелораненые из числа вождей со стороны варваров — Эней, Сарпедон, Главк, Гелен, Евфорб, Полидамант, из наших — Улисс, Мерион, Евмел.

39. Затем Менелай, случайно узрев Александра, обрушился на него всей силой; тот, не в состоянии выдержать натиск, избегает его и пускается в бегство. Как только это заметил Гектор, он подбегает к Александру вместе с Деифобом, и они, стыдя брата и понося его бранью и жестокими проклятьями, в конце концов вынуждают вернуться в гущу битвы и вызвать того же Менелая на поединок без всякого участия остальных[44]. Итак, возвращенный в битву Александр выступает перед строем, что представляется признаком вызова. Менелай, как только завидел его издали, полагая, что именно теперь представился самый удобный случай напасть на своего злейшего врага, и уверенный, что он вот-вот смоет его кровью оскорбление, всеми силами устремляется против него. Но тут он видит, что друг против друга направляется вооруженное войско, с обеих сторон готовое к сражению; по данному сигналу все отступают[45].

40. И вот оба, наступая быстрым шагом, сходятся на расстояние броска копья, когда Александр, желая опередить противника и рассчитывая найти место, куда удобно нанести рану копьем, мечет его и слегка задевает щит Менелая; тогда тот с огромной силой бросает копье примерно с таким же результатом: противник уже приготовился остеречься удара и наклонился, и колье вонзается в землю. Вооружившись новыми копьями, противники продолжают сражение. Наконец Александр падает, раненный в бедро, и сражение позорнейшим образом прерывается, чтобы не дать врагу возможности для отмщения с величайшей славой. А именно, когда Менелай, обнажив меч, бросился, чтобы убить врага, он был ранен из потайного места стрелой Пандара[46] и отступил в самый момент нападения. Соответственно с нашей стороны поднимается страшный крик: все негодуют, что поединок неожиданно был позорнейшим образом прерван троянцами, в то время как друг против друга выступили те двое, из-за которых разгорелась война. Со своей стороны, толпа варваров, прорвавшись, уносит Александра.

41. Между тем, пока наши в замешательстве колеблются, Пандар, стоя вдали, поражает много греков стрелами, и конец этому был положен не раньше, чем Диомед, возмущенный жестоким поступком и выйдя вперед, уложил врага наповал ударом копья. Таким образом, Пандар, нарушив условия единоборства и перебив поэтому много народу, наконец искупил вину своего преступнейшего воинского поведения. Тело его, вырученное из ряда сражающихся, Приамиды предают огню, а останки его товарищи отнесли в родную землю Ликии. Между тем, оба войска по данному сигналу вступают в рукопашную и, сражаясь с величайшим напряжением и переменным успехом, продолжают битву до захода солнца. С наступлением ночи с обеих сторон, отведя войско на небольшое расстояние, выставили надежную стражу. Так, выжидая несколько дней подходящее время для военных действий, они часто напрасно держали войско вооруженным. Ибо с приближением зимы, когда частые ливни стали заливать поля, варвары ушли за стены. А наши, так как никакой враг не подступал к кораблям, распределяют обязанности на зиму: разделив надвое ту часть поля, которая не использовалась для сражения, начинают пахоту в обеих половинах, а также заготовку зерна и всего другого, что позволяло время года. Между тем Аякс Теламонов, собрав приведенных с собой воинов и добавив также некоторых из войска Ахилла, напав на области Фригии, многие из них, как враждебные, опустошает, захватывает города и, немного дней спустя, возвращается к войску как победитель, нагруженный добычей.

42. Примерно в те же дни варвары приготовились к вылазке, так как наши из-за зимних условий сохраняли спокойствие и не подозревали ничего со стороны врага; вождем троянцев, вдохновлявшим в них отвагу, стал Гектор. На рассвете он одновременно выводит все вооруженное войско из ворот и велит тотчас на полном бегу достичь кораблей и напасть на врагов. Греки находились тогда не в полном числе и не заботились о том, чтобы вооружаться; они были застигнуты врасплох, и те, на которых первыми напал противник, обратились в бегство. Тем не менее они схватились за оружие, пытаясь противостоять врагам, и много народу погибло. Гектор, прорвав центр наших, подступил к кораблям, стал метать на них огонь и свирепствовать, поджигая их, причем никто из наших не осмеливался ему сопротивляться. Испуганные и изнуренные неожиданным смятением, они обнимали колени Ахилла, хоть он и отклонял их мольбы[47]. Так неожиданно изменилось состояние духа у наших и у врагов.

43. Между тем, вернувшийся Аякс, узнав, что Гектор в великолепном вооружении воюет у кораблей, явился туда же и, тесня врага громадой своего тела, в конце концов с величайшим усилием отбил его от кораблей за пределы вала. Здесь он, ожесточенно надвигаясь на отступающих, повергает на землю ударом огромного щита смело ему противостоящего Гектора. Сбежавшиеся отовсюду во множестве троянцы прикрывают его и выносят из боя, вырывая из рук Аякса. Они уносят его, полуживого, внутрь стен, и, таким образом, вылазка его против врагов оказалась малоуспешной. В остальном Аякс, еще больше рассвирепев, что из рук его вырвали славу, преследует испуганных и рассеянных врагов, присоединив к себе Диомеда с Идоменеем и другим Аяксом, и теперь издали сражает копьем бегущих, либо убивает, захватив их, так что в этой части битвы никто не уцелел. В такой панической обстановке Главк, сын Гипполоха, Сарпедон и Астеропей, отважившись сопротивляться врагу, чтобы хоть немного задержать его, скоро покинули поле боя, будучи ранены. При их отступлении варвары, рассеянные и бродившие безо всякого порядка, поняв, что без предводителей не осталось никакой надежды на спасение, помчались к воротам, и вследствие того, что множество спешивших укрыться затрудняло вход в них, люди падали один на другого, как при обвале, да еще сзади настигал их Аякс с упомянутыми выше вождями. В панической свалке тогда погибло, убивая друг друга, множество варваров, и среди них из сыновей Приама Антиф и Полит, Паммон и Местор, а также трезенец Евфем[48], выдающийся вождь киконов.

44. Так троянцам, бывшим победителями, с приходом Аякса изменило военное счастье, и отступлением вождей они искупили вину безрассудной войны. После того как с наступлением вечера нашим был дан сигнал к отступлению, радостных победителей, вернувшихся к кораблям, приглашают к Агамемнону на пир. Здесь царь славит Аякса и чествует его замечательными дарами. И остальные вожди не обходят молчанием подвиги и деяния этого мужа, превознося его доблесть и вспоминая свидетельства его храбрости: он разорил столько фригийских городов, привез добычу и, наконец, вступив в славную битву с Гектором у самых кораблей, спас флот от пожара. Ни для кого не было сомнения, что в это время, при стольких и столь выдающихся и прекрасных его подвигах, все надежды и силы похода держатся на этом муже. Между тем кормы двух кораблей, которые брошенный на них огонь повредил только частично, Эпей в скором времени поправил. Тогда греки, полагая, что троянцы после той несчастной для них битвы больше уже не осмелятся ничего предпринять, спокойно и без страха проводили время.

45. В это же время Рес, сын Эиона[49], тесно связанный дружбой с Приамом, за условленную плату подошел с большим войском фракийцев. Он пришел уже вечером, немного замедлив у полуострова, который расположен перед городом, соединяясь с его материком[50], и, вступив на Троянскую равнину примерно во вторую ночную стражу[51], остановился и разбил палатки. Когда это издали заметили Диомед с Улиссом, несшие сторожевую службу с этой стороны, они решили, что это — троянцы, посланные Приамом на разведку, и, вооружившись, ступая бесшумно, осматривая все внимательно, они направляются к этому месту. Здесь они убивают утомленных походом и объятых крепким сном стражей и, проникнув вглубь (лагеря), они убивают в палатке самого царя. Затем они уводят к кораблям его колесницу и коней с замечательными украшениями, решив, что не следует дерзать на большее[52]. Итак, остаток ночи они проводят, отдыхая, каждый в своей палатке. На рассвете они собирают остальных вождей, показывая им плод смело выполненного дела. И вскоре, полагая, что варвары, воспламененные убийством царя, пойдут в наступление, вожди приказывают, чтобы все тщательно вооружались, и ожидали врага.

46. Когда немного позже фракийцы, пробудившись ото сна, увидели, что царь убит и позорное дело совершено в палатке, а следы от увезенной колесницы очевидны, они тотчас в полном беспорядке, сбившись, как попало, в кучи, кидаются к кораблям. Увидев их издали, наши, сплотив ряды и подчиняясь приказу, идут навстречу. А два Аякса, выйдя немного вперед, первыми нападают на фракийцев и теснят их. Затем остальные вожди, каждый на своем месте, убивают врагов поодиночке, а там, где они стояли, сплотившись, собравшись по двое и больше стали рассеивать их своим наступлением и быстро рассеявшихся и блуждающих (без порядка) избивать, так что никого не осталось в живых. И тотчас греки, истребив шедших против них, по данному сигналу устремляются к их палаткам. Оставшаяся у лагеря стража, увидев против себя врага и жалким образом перетрусив со страха, бросив все, убегает под защиту стен. Тогда наши, ворвавшись со всех сторон, расхищают оружие, лошадей, царское имущество, — словом, что каждому удалось.

47. Таким образом, греки, уничтожив фракийцев вместе с их полководцем, отягощенные добычей, со славой уходят к кораблям, между тем как троянцы, наблюдая за этим со стен, не осмеливаются предпринять что-нибудь ради союзников, а только в страхе пребывают внутри города. Итак, варвары, сломленные столькими неблагоприятными обстоятельствами, посылают к грекам послов с просьбой о перемирии, и скоро наши, одобрив их условия и совершив жертвоприношение, подтверждают верность миру. Почти в то же время в войско приходит Хрис, которого мы выше упоминали как жреца Зминфийского Аполлона, с благодарностью за то, что наши благосклонно обошлись с возвращенной ему дочерью, и за такое почетное отношение он вручает ее, приведя с собой, Агамемнону, поскольку узнал, что с ней обращались, как со свободной. Немного погодя Филоктет вместе с теми, которые отвезли ему часть добычи, возвращается с Лемноса, хоть и слабый и с недостаточно твердой походкой.

48. Между тем, во время совещания, происходящего у греков, Аякс Теламонов, выйдя на середину, заявляет, что надо отправить к Ахиллу послов, дабы они от имени вождей и войска попросили его отказаться от гнева и вернуться к обычной дружбе со своими; ведь меньше всего следует выказывать пренебрежение такому мужу, и теперь особенно, когда греки, бывшие и раньше победителями, находятся в выгодном положении и просят его не ради пользы, но ради заслуженного им почета. В этой связи просят также Агамемнона, чтобы он приложил усилия и проявил охоту при исполнении этой задачи: ведь в такое время надо обдумывать все сообща, особенно вдали от дома, в чужих и враждебных местах, ибо иначе, как в согласии, они не будут чувствовать себя в безопасности перед лицом таких тяжелых сражений и среди враждебных им повсюду областей[53]. Когда Аякс кончил свою речь, все вожди хвалят его совет и одновременно превозносят его с похвалой до небес, — разумеется, потому, что он превосходит всех как доблестью, так и разумом. После этого Агамемнон заявляет, что он и раньше неоднократно посылал людей к Ахиллу[54] с предложением о перемирии и теперь настроен не иначе. И вскоре просят Улисса и самого Аякса взять на себя это поручение и пойти к Ахиллу от имени всех: казалось вероятным, что он как близкий родственник[55] легче добьется снисхождения. Итак, оба они обещают свое содействие, и с ними по собственному желанию готов пойти и Диомед.

49. По завершении этого Агамемнон велит ликторам привести жертвенное животное, и вот двое по приказу держат его навесу над землей, а Агамемнон извлекает из ножен меч и, разрубив жертву пополам, кладет на виду у всех, как поделил. Затем, держа в руке окровавленный меч, становится посередине между двумя ее половинами. Между тем, Патрокл, узнав, что готовилось, пришел в совет, и царь, вошедший, как мы выше говорили, посередине жертвы, под конец клянется, что до сего дня не прикасался к Гипподамии; он зашел так далеко не из какого-нибудь влечения к ней или страсти, а из-за гнева — в этом состоянии совершается много плохого. К этому Агамемнон добавляет, что он, кроме того, хочет, если самому Ахиллу это угодно, выдать за него замуж ту из дочерей, которая придется ему по душе, и присоединяет к этому десятую часть всего царства и 500 талантов в качестве приданого. Когда члены совета это услышали, они стали восхищаться благородством царя и больше всех — Патрокл, обрадованный получением такого богатства и особенно утверждением, что Гипподамия осталась нетронутой. Он приходит к Ахиллу и передает ему все, что видел и слышал.

50. Пока Ахилл прикидывает в уме и размышляет наедине с собой об услышанном, является Аякс вместе с вышеназванными. Пришедших Ахилл благосклонно приветствует, просит всех садиться, Аякса же — рядом с собой. Тот, выждав подходящее время для разговора, по-семейному и поэтому более вольно начинает обвинять его и упрекать, что при столь серьезной опасности для своих он нисколько не отрекся от гнева и смог допустить избиение войска, хотя многие друзья и свойственники молили, обняв его колени. После Аякса Улисс говорит, что прошедшее — дело богов, их же долг — изложить по порядку, что происходило в совете, что пообещал Агамемнон и в чем он поклялся: под конец Улисс просит, чтобы Ахилл не пренебрег ни всеобщей мольбой, ни предложенным браком; тут же он перечисляет все то, что было доставлено вместе с ним.

51. Тогда Ахилл, начав длинную речь, прежде всего напоминает о совершенных им подвигах, затем указывает, сколько он принял трудов ради всеобщей пользы, сколько захватил городов, напав на них, как с началом войны при всеобщем бездействии дни и ночи проводил в беспокойстве и напряжении и, не щадя ни своих воинов, ни себя самого, тем не менее отдавал обычно войску принесенную добычу. За все это выбрали его одного из всех, чтобы обесчестить столь неслыханным оскорблением; к нему одному отнеслись с таким презрением, что позорно отняли Гипподамию, бывшую наградой за столько трудов; и виноват в этом не один Агамемнон, но особенно остальные греки, которые обошли молчанием это поношение Ахилла, позабыв о его благодеяниях. Когда он кончил говорить, Диомед сказал: «Нужно оставить говорить о том, что прошло, и для благоразумного человека не следует вспоминать о прошлом, раз уж его не вернешь, как бы ты ни хотел». Между тем, Феникс и вместе с ним Патрокл, обступив Ахилла, целуют его щеки, все лицо и руки, касаются колен, чтобы он вернул просящим свое расположение и отказался от гордости как из-за тех, которые пришли просить его, так особенно ради всего остального войска, так (всегда) хорошо относящегося к нему.

52. И вот, наконец, Ахилл, сломленный присутствием таких мужей, просьбами своих близких, состраданием к невинному войску, в конце концов ответил, что он поступит по их желанию. Затем, побужденный Аяксом, впервые после злого своего гнева, присоединившись к остальным грекам, он вступает в совет, где Агамемнон приветствует его по-царски. Кроме того, и другие вожди выказывают ему свое расположение, и все исполнено радости и веселья. Затем Агамемнон, взяв Ахилла за руку, приглашает его и остальных вождей на пир. Немного погодя, среди пира, когда все с радостью угощаются, Агамемнон просит Патрокла отвести Гипподамию с украшениями, которые он ей дал, в палатку Ахилла. Патрокл охотно выполняет это поручение. Между тем, за это время зимы греки и троянцы, отдельно и большими толпами, как доводилось, без всякого страха встречались друг с другом в роще Фимбрейского Аполлона[56].

Книга третья

1. Между тем в течение всей зимы греки, пользуясь по условиям договора передышкой в войне, с величайшим напряжением и стараниями торопились со всем, чего требует при таком отдыхе военное дело. А именно, в пределах вала все воины упражнялись по указанию вождей, каждый по-разному, в своей манере. Одни метали только что изготовленные колья, не уступающие друг другу по размеру и весу; у кого не было обожженных кольев, те целый день состязались между собой в стрельбе из лука, другие пользовались камнями[1]. Среди лучников особенно выделялись Улисс, Тевкр, Мерион, Эпий, Менелай. Однако вне всякого сомнения, всех их превосходил Филоктет, владелец стрел Геркулеса, достойный удивления в меткости стрельбы. А троянцы вместе со вспомогательными отрядами, не слишком приверженные военному делу и не заботясь о состоянии войска, проводили время более беспечно, и часто те и другие, нисколько не опасаясь козней, приносили Фимбрейскому Аполлону молитвы, сопровождаемые обильными жертвами. Примерно в эти же дни приходит известие, что почти все города Азии отложились от Приама и проклинают дружбу с ним, ибо у всех народов и племен после примера, данного преступлением Александра, возникло подозрение в надежности связей гостеприимства с троянцами: вместе с тем стало известно, что из всех сражений греки выходят победителями, и в настроениях многих городов произошли изменения; так, наконец, возникла тяжкая ненависть к сыновьям Приама и его царству[2].

2. Как-то в один из дней, когда Гекуба в Трое приносила моления Аполлону, туда с немногими спутниками пришел Ахилл посмотреть на торжественную церемонию. Вместе с Гекубой было там много матрон, жен старейшин и ее сыновей, часть которых оказывала почет и послушание царице, остальные под благовидным предлогом молились, чтобы испросить что-либо для себя. Поликсена и Кассандра, незамужние дочери Гекубы, возносили мольбы Минерве и Аполлону в качестве жриц, увенчанные незнакомым нам варварским убором, с распущенными волосами, а Поликсена при этом еще и подготовила жертвоприношение. Ахилл, случайно обратив взор на Поликсену, был поражен красотой девы[3]. Он уходит к кораблям с беспокойной душой и с растущим час от часу желанием. Спустя несколько дней, когда любовь все больше усиливалась, он призывает Автомедонта, открывает ему душу и, наконец, просит пойти к Гектору ради девы. Гектор же велит сказать, что выдаст сестру замуж за Ахилла, если тот предаст ему все войско.

3. Вслед за этим Ахилл обещает прекратить войну, если за него отдадут Поликсену. Тогда Гектор: пусть поклянется, что выдаст войско, или убьет сыновей Плисфена и Аякса; иначе он и слышать ничего не хочет об этой сделке. Когда Ахилл узнал это, то, обуянный гневом, восклицает, что убьет Гектора в первом же сражении, как только возобновится война. Затем он, пораженный душевным смятением, бросается туда-сюда, однако, наконец, задумывается, до каких же пор все это может продолжаться. Автомедонт, видя, как он мечется в душе, а страсть со дня на день все больше разгорается, как он проводит ночь вне палатки, и боясь, как бы он не сделал чего-нибудь с собой или с упомянутыми царями, открывает все Патроклу и Аяксу. Они проводят время с Ахиллом, делая вид, что ни о чем не слышали. Он же, через некоторое время опомнившись и призвав Агамемнона и Менелая, открывает им свои чувства. Все советуют ему, чтобы вел себя разумно, поскольку вскоре станет господином той, которой не добился просьбами. Этот довод тем более заслуживал доверия, что у троянцев возникли осложнения: все города Азии, прокляв дружбу с Приамидами, предлагали нам помощь и союзничество в войне. Наши вожди благосклонно отвечали им: у нас достаточно войска и нет нужды в дополнительных отрядах, а предлагаемую дружбу, конечно, принимают сообразно с рвением каждого. Так отвечали, разумеется, потому, что верность непостоянна, намерения азиатов мало испытаны, и такая в них перемена казалась сопряженной с обманом.

4. И вот, по прошествии зимних месяцев, наступает весна, когда греки, велев всем вооружиться, подали сигнал к началу военных действий и скоро выстраивают выведенное в поле войско; то же самое без промедления делали троянцы. Итак, когда построенные с обеих сторон войска стали наступать друг на друга и сблизились меньше, чем на расстояние броска копья, все, подбодряя друг друга, вступили в рукопашную, при том что посередине выставили конных, которые столкнулись первыми. Тогда впервые наши и вражеские цари, взойдя на колесницы, вступили в войну, взяв себе каждый возницу, чтобы правил лошадьми. И первым из всех Диомед, напав на царя пеонов Пирехма, поразил его ударом копья в лоб, а затем, когда остальные, которых царь за их доблесть взял с собой в качестве телохранителей, сплотились и отважились на сопротивление, он часть их издали поверг копьем, других же раздавил, направив на них колесницу[4]. За ним Идоменей, приставив к лошадям Мериона, поверг фракийского царя Акаманта, настиг его при падении копьем и так убил. Когда Гектор, находившийся в другой части поля, увидел, что центр рассыпается, а там, где он воевал, расположены достаточно свежие силы, он примчался на помощь к теснимым, взяв с собой Главка, Деифоба и Полидаманта. Нет сомнения, что эта часть врагов была бы уничтожена упомянутыми царями, если бы Гектор своим появлением не помешал нашим продвинуться вперед, а своим — обратиться в бегство. Так греки, не допущенные до убийства оставшихся, сплотив ряды, стояли против вновь прибывших.

5. Когда всему войску вскоре стало известно о сражении в этой части поля, туда стекаются отовсюду остальные вожди, отважно сражавшиеся там, где стояли. Строй сплачивается с обеих сторон, и битва возобновляется. Гектор, видя, что численностью превосходит противника, поднимает дух воинов. В весь голос обращаясь к каждому из своих, побуждает смелее сражаться с врагами; сам же, выступив вперед, ранит сражавшихся достойно элейцев Диора и Поликсена. Ахилл, завидев его среди врагов, тотчас бросается на помощь противостоящим Гектору и рьяно выступает против него, памятуя о недавнем отказе Поликсены. Вступив в схватку, Ахилл сражает вставшего на его пути пафлагонца Пилемена, родственника Приамидов. Говорили, что он происходил от тех, кто, по преданию, вел свой собственный род от Финея, сына Агенора; дочь же Финея Олизону, когда повзрослела, взял в жены Дардан[5].

6. Впрочем, Гектор, заметив, как Ахилл стремится к нему, чтобы сразиться, и понимая причину его ненависти, не отважился встретить натиск врага и скрылся из боевого строя. Тогда Ахилл, следуя за ним в строю врагов, в конце концов убил ударом копья возницу Гектора, после того как тот бежал на оставленной на краю поля колеснице[6]. Досадуя, что из рук его вырвали злейшего врага, Ахилл начинает свирепствовать еще сильнее; вырвав копье из тела возницы, он уничтожает встречных и нападает на других, повергая их и попирая ногами. В то время как все бежали, объятые страхом, Гелен, найдя потаенное уязвимое место, неожиданно издали пронзает руку Ахилла[7]. Так в этот день перестал сражаться раненный из засады выдающийся воин, при появлении которого бежал перепуганный Гектор, а часть его соратников погибла вместе с вождями.

7. Между тем Агамемнон вместе с двумя Аяксами, перебив в другом месте сражения неведомых им людей, губят многих сыновей Приама: Агамемнон — Эсака, Деиопита, Архемаха, Лавдока и Филенора, а Аякс Оилеев и Аякс Теламонов — Милия, Астиноя, Дорикла, Гиппофоя и Гипподаманта[8]. В следующем месте битвы Патрокл и Сарпедон, удерживающие фланги без подкрепления, выступив по условленному сигналу из строя для единоборства, одновременно мечут копья, которые никому не причиняют вреда. Они отступают к колесницам, хватают мечи и устремляются навстречу друг другу. Так они провели большую часть дня, неоднократно нападая и сталкиваясь, но избегая ранений, когда, наконец, Патрокл, действуя более решительно и прикрываясь щитом, нападает на Сарпедона, обхватив его, и ударяет правой рукой сзади колена; раненого врага Патрокл опрокидывает навзничь и убивает при падении[9].

8. Увидев это, стоявшие рядом троянцы начинают громко кричать и по сигналу всеми оставшимися силами обращают оружие против Патрокла, решив после гибели Сарпедона завязать общую битву. Но Патрокл, предвидя натиск врагов, быстро хватает лежащее на земле копье и, укрывшись щитом, стойко отражает их нападение. Бросавшегося вперед Деифоба он поражает копьем в берцовую кость и вынуждает того покинуть строй, сразив еще ранее его брата Горгифиона. Немного погодя, с приходом Аякса, разбегаются и остальные, когда появляется Гектор, уведомленный о случившемся, и быстро восстанавливает нарушенный строй, браня вождей и возвращая бегущих. При его появлении воины приободряются духом, и сражение разгорается. Сходятся войска, ведомые прославленными вождями, то наступая, то отступая; туда, где строй колеблется, устремляются подкрепления. Между тем, многие воины погибают, а удача в битве не склоняется ни на одну из сторон. После того, как воины, проведя весь день в напряженной схватке, падают от усталости, к вечеру по обоюдному согласию битва прекращается.

9. Тогда все в Трое, особенно женщины, оплакивают тело Сарпедона, наполняя все вокруг воплями и стенаниями, причем горечь утраты настолько глубоко проникает в сердце, что ей даже уступает другая жесточайшая потеря — гибель Приамидов. Столь великой казалась защита этого мужа, что с его гибелью иссякла последняя надежда. Греки же, вернувшись в лагерь, прежде всего навещают Ахилла и, справившись о ране, отмечают с радостью, что она не причиняет боли; затем заводят рассказ о славных деяниях Патрокла, и под конец обходят по очереди всех раненых. Навестив всех, расходятся по своим палаткам. Тем временем Ахилл воздает хвалу вернувшемуся Патроклу[10] и побуждает его к дальнейшим подвигам в ходе войны. На рассвете все собирают тела погибших, предают огню, затем хоронят. Но по прошествии нескольких дней, когда раны затягиваются, возникает стремление подготовить вооружение и вывести войско.

10. Но варвары, согласно мерзкому обычаю действовать без договоренности и не желая ничего иного, как вызвать переполох и устроить засаду, выйдя потихоньку раньше времени, предваряют начало сражения. Рассыпавшись по сторонам, как при обвале, поднимают неслыханный крик и бросают копья в противника, еще безоружного и не занявшего строй. Так они убивают многих из наших, среди которых беотиец Аркесилай и Схедий из криссейцев, оба — славные командиры; некоторых ранят, в их числе Мег и Агапенор, один — владыка на Эхинадах, другой — в Аркадии. При таком позорном повороте дела выступает Патрокл, пытаясь переломить военное счастье; побуждая своих и приблизившись к врагам ближе, чем положено в бою, он падает, поверженный ударом копья Евфорба[11]. Примчавшийся тотчас Гектор прижимает распластанное тело к земле и пронзает его несколько раз подряд, а затем стремится унести с поля боя, чтобы обесславить всевозможным образом, — разумеется, желая надругаться над ним с присущим его племени высокомерием. Лишь только об этом узнает Аякс, он подбегает, оставив место, где сражался, и прогоняет копьем троянца, который уже начал вытаскивать тело. Между тем Евфорб, виновник убийства Патрокла, испытав яростное нападение Менелая и другого Аякса, расплачивается за содеянное собственной смертью. С наступлением вечера сражение, в котором полегло к нашему позору много воинов, прекращается.

11. После того как оба войска были отведены и наши находились в безопасности, все цари приходят к Ахиллу и застают его в слезах с истерзанным печалью лицом[12]. Простершись на земле и обнимая труп, он так взволновал души пришедших, что даже Аякс, стоя вблизи и утешая его, не удержался от скорбного возгласа. Не столько гибель Патрокла вызвала эти стенания, сколько напоминание о ранах, полученных в постыдные части тела; тем самым был дан худший пример, чего прежде у греков не водилось в обычае[13]. Итак, наконец, склонившегося к земле Ахилла цари поднимают уговорами и всякого рода утешениями. Тело Патрокла омывают и заворачивают, чтобы прикрыть, в основном, многочисленные раны, на которые нельзя было смотреть без содрогания.

12. По свершении этого Ахилл предупреждает, чтобы стража заботливо несла службу, дабы не нагрянул никакой враг, пока наши по заведенному обычаю заняты похоронами. Распределив между собой обязанности, все ночевали с оружием у разведенных костров. Рано поутру было решено, что пятеро вождей отправятся на гору Иду рубить лес для погребального костра Патрокла, поскольку единодушно решили устроить ему всенародные похороны. Итак, идут Иалмен, Аскалаф, Эпий и Аякс Оилеид с Мерионом. Сразу же Улисс и Диомед отмеряют место для костра в пять копий длиной и столько же в поперечнике. Из привезенного леса воздвигают костер, на него кладут покойника в дорогих одеждах и сжигают его. О том, чтобы обрядить тело, позаботились Гипподамия и Диомедея, ибо к Диомедее юноша питал самые нежные чувства.

13. Несколько дней спустя, когда вожди отдохнули от трудностей караульной службы, на рассвете выводят войско в поле и держат весь день в боевой готовности, ожидая появления варваров. А те, видя со стен, что наши готовы к бою, в этот день уклоняются от сражения. С заходом солнца наши вернулись к кораблям. Чуть забрезжила заря, как троянцы, рассчитывая застать греков врасплох, нагло и безрассудно, как всегда, высыпают в полном вооружении из ворот и, напирая на вал, наперебой мечут копья — без особого ущерба для наших, научившихся уклоняться от таких бросков. Когда варвары, весь день метавшие копья и из-за этого уставшие, нигде не обнаруживают превосходящего их противника, наши врываются с одной стороны и, набросившись на врагов, обращают в бегство их левое крыло. Немного позже наши без особого труда вынуждают к бегству варваров, отказавшихся от боя, и на другом крыле.

14. В конце концов многие из варваров, обратившихся в бегство, под натиском преследующих с позором подобно безучастным в бою погибают, и в их числе Асий, сын Гиртака, цари ларисейцев Пилей с Гиппофоем и царь Сеста Асий. В этот же день Диомед берет в плен двенадцать, Аякс — сорок человек. Захвачены были также сыновья Приама Пис и Евандр[14]. Из греков в этой битве был убит царь кифийцев Гуней[15], ранен наш вождь Идоменей. В остальном, когда троянцы, укрывшись за стенами, заперли ворота, и предотвратили нападение, наши, помня о варварском бесчестии в отношении Патрокла и совлекши доспехи с вражеских трупов, сносят их вместе и бросают в реку; затем, кто кого взял в плен, всех по очереди представляют Ахиллу. А тот уже собрал останки Патрокла в урну, загасив вином тлеющий пепел, так как решил в душе забрать его с собой в отчую землю или, если судьба распорядится иначе, лечь в одну могилу с самым дорогим для него человеком. Пленников и вместе с ними сыновей Приама велит отвести к костру и заколоть немного поодаль от пепелища, — разумеется, в качестве жертвы манам Патрокла. И тотчас тела царевичей он бросает на растерзание собакам и заявляет, что перестанет спать на земле не ранее, чем отомстит виновнику горя его кровью.

15. Спустя несколько дней вдруг становится известно, что Гектор в сопровождении небольшой охраны отправился встречать Пенфесилею. Эта царица амазонок, от роду воинственная и неукротимая по отношению к соседям, славящаяся пышным доспехом, привлеченная то ли вознаграждением, то ли желанием воевать, прибыла на помощь Приаму. Тогда Ахилл, взяв с собой верных людей, спешно укрылся в засаде и опередил врага, не подозревавшего об опасности; когда тот переправлялся через реку, Ахилл на него напал. Так он убил царевича и всех его спутников, не ожидавших от врага такой хитрости. А одного из схваченных сыновей Приама, отрубив ему тут же руки, отправляет в город сообщить о происшедшем. Сам же, ожесточенный убийством ненавистнейшего врага и терзаемый воспоминанием о своем горе, снимает с него доспех и за ноги привязывает тело к колеснице, всходит на нее и велит Автомедонту погонять коней. Так, пустив колесницу полем, на котором ее было видно отовсюду; Ахилл мчится, волоча по земле тело врага и демонстрируя недостойное наказание.

16. Когда со стен Трои увидели доспехи Гектора, выставленные греками по приказу Ахилла на виду у врагов, и отосланный царем сын Приама рассказал о происшедшем, такие по всему городу раздались горестные вопли, что даже птицы, говорят, падали с небес, сраженные криком, в то время как наши отвечали им шумным глумлением. В Трое со всех сторон запирают ворота. Оскверняется вид царства[16], и лик города покрывается, как положено, горестным трауром. Как обычно бывает при таком известии, люди в страхе собираются в одном месте и сразу же без всякой причины расходятся по сторонам. То слышатся частые рыдания, а то по всему городу воцаряется звенящая тишина. В этой обстановке некоторые выражают опасение, что ночью греки пойдут на штурм и разрушат город, защищаемый только стенами после гибели столь славного вождя; другие твердили, что Ахилл присоединил к своему войско Пенфесилеи, которое шло на помощь Приаму, и таким образом окончательно разгромил и подкрепления; с гибелью Гектора троянцы лишились всякой надежды на спасение, потому что только один он в этом городе победоносно сражался против стольких тысяч полководцев и всевозможных врагов. И хотя он был знаменит в народе воинской славой, никогда, однако, сила не преобладала в нем над здравым умом[17].

17. Между тем, у греков, когда Ахилл вернулся к кораблям и выставил на всеобщее обозрение тело Гектора, печаль, которой люди были охвачены незадолго до этого из-за гибели Патрокла, сменяется радостью после гибели внушавшего страх врага. И тогда все решают в честь того, что прошел страх перед врагом, отпраздновать это событие играми с общепринятым единоборством. Тем не менее народ, собравшийся смотреть на состязания, а не участвовать в них, был вооружен и находился в боевой готовности, — разумеется, чтобы не напали по своему обычаю коварно враги и не испортили праздник. Итак, Ахилл предлагает установить для победителей достойные их награды. После того, как все было использовано, он приглашает вождей занять места, и садится сам, выделяясь среди всех. Победителем в беге колесниц на четверке провозглашается Евмел, на парной запряжке награды удостаивается Диомед, вторым после него — Менелай.

18. Далее, для состязания лучников, в котором выделялись Мерион и Улисс, ставят два шеста; между ними наверху натягивают тончайшую нить, а посредине подвешивают на шнуре голубку. Суть состязания в том и состояла, чтобы попасть в нее. Пока участники понапрасну прилагали старания, Улисс с Мерионом поразили цель, и все стали возносить им хвалу, тогда Филоктет пообещал попасть стрелой не в голубку, а в шнур, на котором она была подвешена. Цари подивились трудности задачи, однако Филоктет сдержал обещание не столько благодаря удаче, сколько искусному мастерству: нить была перебита, и голубка упала при всеобщем восхищении народа. Награды в этом состязании получили Мерион и Улисс, Филоктета же Ахилл награждает в чрезвычайном порядке двойным даром[18].

19. Среди соревнующихся в беге на большой дистанции первенствует Аякс Оилеев, второй после него — Полипет. Победителями выходят в беге на короткое расстояние — Еврипил, на двойное — Махаон, в прыжках — Тлеполем, в метании диска — Антилох. Неприсужденной осталась награда за борьбу, потому что Аякс, схватив Улисса поперек тела, бросает его наземь, но тот, падая, оказывается между его ногами и с силой обхватывает их, так что Аякс стремительно падает на землю, едва не став победителем. В кулачном бою и прочих состязаниях в рукопашную тот же Аякс Теламонов одерживает победу. Наконец, в беге в доспехах всех превзошел Диомед. Затем, когда награды состязавшимся были розданы, Ахилл предлагает один из самых почетных даров Агамемнону, другой Нестору, затем — Идоменею, после них — Подалирию, Махаону и остальным вождям в соответствии с их заслугами, напоследок — соратникам павших в бою. Им он поручает, когда представится случай, отослать дары их близким. С наступлением вечера и завершением состязаний и после раздачи наград все разошлись по своим палаткам[19].

20. А на рассвете Приам, которому скорбь не позволяла надеть ни царскую одежду, ни какую-либо другую, достойную его имени и славы, покрывшись траурным платьем, пришел к Ахиллу, умоляя его жестами и выражением лица; с ним вместе — Андромаха, достойная сочувствия не менее, чем Приам. Всячески себя истерзав[20], в сопровождении двух малолетних сыновей (Астианакта, которого некоторые называли также Скамандрием, и Лаодаманта[21]), она присоединяла свои мольбы к мольбам Приама, который, ослабев от горя и старости, опирался на плечо своей дочери Поликсены[22]. Далее следовали повозки, полные золота, серебра и драгоценных одежд, в то время как троянцы со стен наблюдали за свитой царя. При появлении его среди греков неожиданно воцаряется удивительная тишина и вскоре навстречу ему выходят цари, жаждущие узнать о причине его прихода. Когда Приам видит, что они направляются к нему, тотчас осыпает лицо и голову прахом и всяким сором, а затем просит, чтобы они, сжалившись над его участью, сопроводили его к Ахиллу в качестве просителей. Нестор, помня о возрасте и участи Приама, сострадает ему, Улисс, напротив, нападает с бранью и напоминает, что тот в канун войны говорил на совете в Трое послам[23]. Когда Ахилла известили обо всем, он через Автомедонта велит привести Приама, а сам держит за пазухой урну с останками Патрокла.

21. Итак, когда наши вожди вошли вместе с Приамом, царь, обняв колени Ахилла: «Не ты, — говорит, — являешься причиной такой моей судьбы, а кто-то из богов, который в моем преклонном возрасте, достойном сострадания, довел меня, уже истомленного и ослабленного плачем по сыновьям, до такого несчастья. Ведь они, по молодости уверенные в прочности царской власти, всегда стремясь любым способом удовлетворить желания души, приуготовили гибель себе и мне. Без сомнения, у юных великовозрастные старики вызывают презрение. Поэтому, если с моей гибелью другие узнают меру подобного поведения, я предоставляю себя, если угодно, смертной казни: несчастный, подавленный и истомленный горем из-за бедствий, я явлю людям самое жалкое зрелище, когда ты лишишь меня последнего слабого дыхания. Вот я здесь, ни о чем не прошу, если хочешь, отдай меня под стражу как пленника. Я полностью лишился былого счастья, потому что с гибелью Гектора рухнула основа царства. Но, если я кровью сыновей и своим горем уже уплатил Греции достаточную пеню за злонамеренные помыслы близких, то сжалься над моим возрастом и, вспомнив богов, обрати душу к состраданию: отдай умоляющим детям не живого отца, а хоть его тело. Вспомни своего отца, посвятившего всю заботу и попечение тебе и твоему благу. Пусть хоть у него все свершится по его воле и свою старость он проживет по-иному, чем я».

22. Так говоря, он понемногу слабеет духом, перестает владеть телом и окончательно умолкает; это невыносимо жалкое зрелище порождает боль у всех присутствующих. Затем Андромаха простирает перед Ахиллом малолетних сыновей Гектора и сама с горьким плачем молит, чтобы ей было разрешено хотя бы взглянуть на тело супруга. В этих столь прискорбных обстоятельствах Феник поднимает Приама и побуждает его вернуть себе присутствие духа. Тогда царь, немного придя в себя, преклонив колена и ударяя руками по голове: «Где, — говорит, — то истинное милосердие, которое было присуще грекам? Или оно не простирается только на Приама?»

23. Всех уже охватила скорбь, когда Ахилл сказал, что с самого начала Приаму следовало удерживать сыновей от допущенного ими проступка и самому, попустительствуя им, не становиться соучастником преступления. Десять лет тому назад он, во всяком случае, не был настолько изнурен старостью, чтобы вызвать презрение близких, однако их души охватило стремление завладеть чужим добром, причем не только женщиной, но и богатствами Атрея и Пелопа, что было совершенно недопустимым. В высшей степени справедливо, чтобы они понесли за это тяжкое наказание. Следуя обычаю военного времени, греки отдают тела врагов, сколько бы их не истребила битва, для погребения, но Гектор, нарушив принятый людьми обычай, дерзнул похитить из битвы тело Патрокла — конечно, ради издевательства и осквернения; этот позор необходимо смыть карами и муками, чтобы греки, а после них и другие народы, вспоминая о месте, не нарушали установленный людьми обычай. Отнюдь не ради Елены или Менелая войско, оставив дома и малых детей, проливает свою и вражескую кровь, терпит лишения во время войны; оно желает установить, варвары или греки обладают первенством, хотя причиной начавшейся войны стала женщина. Ведь, насколько сами троянцы радовались чужому добру, настолько горевали те, которые его потеряли. Эти слова Ахилл сопровождает злоречивыми проклятиями и утверждает, что после взятия Илиона он добьется кровавой расплаты от той, ради которой Патрокл, потеряв родину и родителей, лишился даже успокоения в своем одиночестве[24].

24. Затем следует совет с вождями. Все они сходятся в том, чтобы Ахилл, приняв все, что привезено, выдал бездыханное тело. Поскольку все с этим согласились, расходятся по своим палаткам. Вскоре Поликсена, обняв колени вошедшего Ахилла[25], обещает ему отдать себя добровольно в рабство в обмен на выдачу тела. Юноша до такой степени взволнован этим зрелищем, что, хоть он и стал злейшим врагом Приаму и его царству из-за гибели Патрокла, однако при воспоминании о сыне и отце не в состоянии удержать слез. Взяв за руку Поликсену, он поручает заботу о ней Фенику, как это было сделано ранее в отношении Приама. Царь, однако, говорит, что не избавится от печали и теперешних бед. На это Ахилл заявляет, что пойдет навстречу ему не прежде, чем тот, успокоившись духом, отведает вместе с ним пищи. Тогда царь, опасаясь отказом помешать исполнению обещанного, решил со смирением принимать все, что велят.

25. После того как отряхнули прах с волос Приама и омыли, юноша приглашает его со спутниками к столу. Когда все насытились, Ахилл говорит: «Скажи мне теперь, Приам, по какой столь веской причине вы считаете нужным удерживать у себя Елену, а не отвергнете ее, как если бы имели дело с дурным предзнаменованием, при том, что ваши военные запасы со дня на день убывают, а бедствия и несчастья возрастают? Вы ведь знаете, что она предала родину, родителей и высокочтимых братьев[26], что является самым недостойным. Ведь они прокляв ее преступление, не вступили в военный союз, — разумеется, чтобы не содействовать возвращению на родину той, о невиновности которой и слышать не хотят[27]. Так почему же вы, видя, что она вошла в ваш город бедой для всех, не выкинули ее? Почему не выпроводили с проклятьями за городские стены? А те старики, чьих сыновей день изо дня истребляют битвы? Неужели они до сих пор не поняли, что именно она является причиной стольких смертей? Может быть, по воле богов ваш ум повредился настолько, что во всем городе не нашлось никого, кто, печалясь об общей гибели, не связал бы судьбу родины, клонящейся к упадку, с гибелью Елены? Что касается меня, то я из уважения к твоему возрасту и мольбам вождей верну тело и никогда не позволю себе сделать то, что ставится в вину врагам как порок»[28].

26. На это Приам с горестным стоном отвечает, что не без воли богов на людей обрушивается столько несчастий, потому что божество является источником блага и бед для смертного и не столько ему отпущено счастья, сколько насилия и враждебности. Впрочем, из всех царей он считал себя наисчастливейшим отцом пятидесяти сыновей от разных матерей вплоть до самого дня рождения Александра, избежать которого он не мог, несмотря на божественное предсказание. Ибо Гекуба, беременная им, увидела во сне, что родила факел, от которого запылала Ида и скоро пламя, распространившись на храмы богов, подожгло их и, наконец, весь город обратился в пепел, кроме не затронутых огнем и не поврежденных домов Антенора и Анхиса. Когда аруспики[29] получили это известие и предсказали, что весь народ ожидает погибель, решено было убить младенца. Однако Гекуба из присущей женщинам жалости тайно передала его на воспитание пастухам на Иде. Не смогла она погубить его, уже повзрослевшего, когда дело открылось, будь он даже злейшим врагом, — настолько видным и статным он стал. Затем его, уже женатого на Эноне, охватило желание посетить дальние страны и царства. Из своих странствий привез он Елену, при том, что некое божество настойчиво возбуждало настроение всех граждан, а ему она и вовсе была в радость, и никто не решался ее отвергнуть, так как считал, что его лишат сына или кого-нибудь из ближайших родственников[30]. Из всех противился один Антенор, благоразумный муж в мире и на войне, который сразу после возвращения Александра, решил отлучить от пенатов своего сына Главка за то, что он последовал за Александром в его свите. В остальном для Приама, поскольку все рушится, самое желанное, приблизиться к пределу жизни, оставив заботу об управлении царством; терзает его только мысль о Гекубе и дочерях, которые после гибели Трои окажутся пленницами неизвестного и надменного владыки.

27. Затем он велит показать юноше все, что привез для выкупа сына. Из этого Ахилл приказывает забрать золото, серебро и кое-что приглянувшееся из одежды; остальное, собрав вместе, дарит Поликсене и выдает тело. Получив выпрошенное тело сына, царь то ли в благодарность, то ли беспокоясь о дочери на случай, если падет Троя, обняв колени Ахилла, просит, чтобы тот позаботился о Поликсене и взял ее себе. В ответ юноша заметил, что в свое время обдумает и это; а пока велит ей возвращаться с отцом. Так Приам, получив тело Гектора, всходит на колесницу и вместе со свитой возвращается в Трою.

Книга четвертая

1. После того как троянцам стало ясно, что царь возвращается невредимым, исполнив дело, и со всей свитой, они в восхищении возносят до самого неба хвалу благочестию греков, поскольку никто не надеялся на то, что царь добьется выдачи тела, а не будет со свитой задержан греками, помнящими, конечно, что Елена не была выдана. При виде тела Гектора сбежались все граждане, союзники и подняли плач, вырывая волосы и раздирая щеки, и не было ни одного, кто понадеялся бы на собственную доблесть или веру в лучшее, если погиб Гектор, отмеченный на войне подвигами, а в мирное время — благочестием, благодаря которому снискал себе не меньшую славу, чем остальными качествами. Между тем похоронили его недалеко от могилы Ила, бывшего некогда царем. Затем, подняв величайший вопль, воздают покойному последнюю почесть: с одной стороны, его оплакивают женщины с Гекубой, с другой — громко отзываются троянские мужи и племена союзников. В период установленной троянцами десятидневной передышки от военных действий с утра до вечера длилось исполнение траурного обряда.

2. Между тем, в те же самые дни явилась упоминавшаяся ранее Пенфесилея с большим отрядом амазонок и другими людьми из соседних земель. Узнав, что Гектор убит, она, потрясенная его смертью, хочет вернуться домой, но Александр, в конце концов, приманивает ее золотом и серебром, и она остается. Затем, по прошествии нескольких дней, она выстраивает свое войско и затевает битву отдельно от троянцев, полагаясь исключительно на своих воинов: выставив на правом фланге лучников, на противоположном — пехоту, в середине помещает конницу. Наши устремляются навстречу таким образом, что лучникам противостоят Менелай, Улисс и Мерион с Тевкром, пехоте — оба Аякса, Диомед, Агамемнон, Тлеполем и Аскалаф с Иалменом, с конницей сражаются Ахилл и другие вожди. Выстроенные так с обеих сторон войска скрестили оружие, и многие погибают от стрел царицы, но не меньше и от Тевкра. Между тем, Аяксы и те, кто рядом с ними, сражают противостоящих пеших, а оставшихся теснят щитами и, отогнав, убивают, и так до тех пор, пока не уничтожили всю пехоту.

3. Ахилл, настигнув Пенфесилею среди конных турм[1], достает ее копьем и без труда, как всякую женщину, сваливает с лошади, ухватив рукой за волосы и стащив, уже тяжелораненную. Увидев это, ее воины, потеряв всякую надежду на свое вооружение, обращаются в бегство. Так как городские ворота были заперты, наши, настигнув спасшихся из сражения бегством, убивают, отвращая, однако, руки от женщин и щадя их пол[2]. Затем все, как победители, перебившие противника, возвращаются, видят полуживую Пенфесилею и даже теперь дивятся ее отваге. Вскоре все сходятся и решают, поскольку она превысила законы природы и пола, бросить ее в реку, пока еще дышит, или на растерзание псам. Ахилл хочет ее похоронить, Диомед же ему препятствует. Опросив стоящих вокруг, как с ней поступить, он с общего согласия тащит ее за ноги и бросает в Скамандр, — разумеется, в качестве наказания за последнее проявление отчаянья и безумия. Так царица амазонок, потеряв войско, с которым пришла на подмогу Приаму, в конце концов сама представила зрелище, достойное ее нрава[3].

4. А на следующий день явился Мемнон, сын Тифона и Авроры, с огромным войском индусов и эфиопов; его сопровождала громкая слава, так как, собрав воедино много тысяч народу различного происхождения, он надеждой и уверенностью в себе превосходил даже Приама. Все пространство вокруг Трои и далее, которое охватывал взор, было заполнено людьми, конями и сверкало блеском украшений. Мемнон привел всех их в Трою с отрогов горы Кавказ[4], а остальных, числом не меньше, отправил морем, поставив над ними командиром Фала. Когда их прибило к Родосу и они увидели, что этот остров является союзным грекам, то, хоть и опасались, как бы родосцы, узнав, в чем дело, не подожгли корабли, все же там остались. Вскоре они разделились между богатыми городами Камиром и Иалисом. Немного позже родосцы стали обвинять Фала, что он хочет оказать помощь Александру, который незадолго до этого[5] разорил его родину Сидон и тем самым нанес ему оскорбление. Чтобы сильнее взволновать воинов, родосцы утверждают, что им напоминают варваров те, кто оправдывает столь недостойный поступок. Кроме того, говорят много всякого, чтобы распалить народ и расположить его в свою пользу. Усилия эти оказались не напрасными. А именно, финикийцы, которые составляли большую часть войска Фала, возбужденные жалобами родосцев или желанием разграбить богатство, которое привезли с собой, побивают его камнями, раздают упомянутым городам золото, а остальное делят между собой.

5. Между тем, в войске, которое пришло с Мемноном и разбило лагерь на открытом месте (вместить такое множество народа в пределах стен было трудно), разные народы упражнялись каждый на свой лад. Ведь даже один и тот же вид оружия не был совсем одинаковым, а отвечал нраву и привычкам каждой местности; так, в разных краях копья были выкованы иначе, а разнообразие щитов и шлемов создавало устрашающий образ войны. И вот, спустя несколько дней, когда воины жаждали битвы, на рассвете все войско по данному знаку выводят для сражения и вместе с ним — троянцы и находившиеся в городе союзники. Построенные против них греки выжидают подходящее время, несколько смущенные в душе страхом перед многочисленным и неведомым врагом. Но вот, когда сошлись на расстояние броска копья, варвары со страшным и разногласым криком обрушиваются, подобно обвалу, а наши, сплотив ряды, достаточно стойко сдерживают натиск врагов. После же того, как ряды перестраиваются в новом порядке и отовсюду начинают метать копья, погибает много народу из каждого войска, и битва не прекращается до тех пор, пока Мемнон на колеснице не врывается на полном ходу в середину греков, опрокидывая и раня каждого, кто попадается навстречу. Когда много наших погибло, удача отвернулась и не оставалось никакой надежды на спасение, кроме бегства, вожди признают победу Мемнона. В этот день были бы сожжены и уничтожены все корабли, если бы ночь, убежище терпящих бедствие, не помешала наступающим врагам в их намерении. Столько было в Мемноне силы, опыта и возможностей одолеть наших!

6. Итак, греки, разбитые и подавленные, воспользовавшись передышкой, всю ночь хоронили тех, кого потеряли в сражении. Затем они сходятся на совет относительно будущего поединка с Мемноном; решают, чтобы жребий назвал имя вождя, который бы сразился с ним. Здесь Агамемнон исключает Менелая, Улисса, Идоменея; из оставшихся жребий по общему согласию выбирает Аякса Теламонова[6]. Итак, подкрепившись едой, наши спокойно проводят оставшуюся часть ночи[7]. С рассветом они, вооружившись и построившись, выходят на дело. Не ленится и Мемнон, а с ним и все троянцы. Так, построенное и там и здесь войско вступает в сражение. Многие с обеих сторон, как всегда в таком единоборстве, погибают или, тяжелораненые, выходят из боя. В этой битве Мемнон убивает оказавшегося против него Антилоха, сына Нестора[8]. Вскоре Аякс, выбрав удобное время и выступив между обоими войсками, вызывает Мемнона, предупредив заранее Улисса и Идоменея, чтобы оборонялись от остальных. Мемнон, увидев, что Аякс стремится к нему, соскакивает с колесницы и сражается пешим; с обеих сторон следят со страхом и ожиданием, когда наш вождь со всей силой бросает копье в центр его щита, почти пронзает его и, навалясь всей тяжестью, всеми силами направляет копье в бок. Увидев это, сбегаются соратники царя, стремясь отогнать Аякса. Тогда Ахилл, видя вмешательство варваров, выступает против них и пронзает копьем горло врага, оставшегося без щита[9].

7. Так, вопреки ожиданию, после гибели Мемнона состояние духа у врагов меняется, а у греков возрастает уверенность в себе, и уже наши, наступая на обратившихся вспять эфиопов, многих убивают. Тогда Аякс поражает ударом в пах Полидаманта, стремящегося возобновить сражение и окруженного нашими, Агамемнон ударом копья сражает Главка, сына Антенора, наступающего на Диомеда. Видно было, как в одном месте эфиопы с троянцами, бегущие во множестве по полю в спешке и замешательстве, без всякого порядка и не слушаясь приказа, разбредясь, падают на землю и попадают под копыта конницы, в другом — как греки в новом порыве духа преследуют, убивают, рассеивают попавших в трудное положение и, обессиленных, уничтожают. Поле возле городских стен в избытке напитывается кровью, и везде, где ступил враг, полно оружия и трупов. В этой битве из сыновей Приама были убиты Улиссом Арет и Эхеммон, Идоменеем — Дриоп, Биант и +Xopифaн+, Аяксом Оилеевым — Илионей с Филенором, а также Диомедом — Фиест и Телест, другим Аяксом — Антиф, Агав, Агафон и Главк, Ахиллом — Астеропей[10]. И был положен конец истреблению не прежде, чем греков, наконец, охватило утомление и пресыщение.

8. Когда наши вернулись в лагерь, пришли послы от троянцев с просьбой разрешить похоронить убитых в сражении. Собрав своих, все предают их огню и погребают по отеческому обряду; отдельно от других сжигают Мемнона и останки его, заключенные в урну, отправляют через родственников царя на родину[11]. Греки, со своей стороны, омыв тело Антилоха и свершив должным образом обряд, передают его Нестору и просят мужественно перенести случившееся. Так, позаботившись о погибших, ночь напролет славят на пиру и превозносят хвалами до небес Аякса вместе с Ахиллом. А Трою, когда люди отошли от похорон, охватили не только скорбь по Мемнону, но страх перед окончательным поражением и отчаянье, потому что после гибели Сарпедона и вслед за ним гибели Гектора была утеряна значительная доля надежды, а теперь, когда судьба обрушилась на Мемнона, надежды почти совсем не оставалось. Несчастий скопилось столь много, что пропало всякое стремление вновь одержать верх.

9. Несколько дней спустя греки, вооружившись, вышли в поле, вызывая на бой троянцев, если они отважатся. Их вождь Александр вместе с остальными братьями строит войско и устремляется навстречу. Но прежде чем рядам сразиться между собой или начать метать копья, варвары, расстроив боевой порядок, обращаются в бегство. Многие из них были убиты или сброшены в реку, так как со всех сторон наступал враг и повсюду был отрезан путь к бегству. Захвачены были также сыновья Приама Ликаон и Троил[12], которых Ахилл велит вывести на середину и казнить, негодуя, что до сих пор не получил от Приама известия по поводу того, о чем тот с ним говорил[13]. Увидев это, троянцы поднимают вопль и горестно оплакивают участь Троила, сокрушаясь о его юношеском возрасте и вспоминая, как он, любимый с детских лет народом, выделялся почтительностью, скромностью и особенно красотой.

10. Затем по прошествии нескольких дней наступили праздник Фимбрейского Аполлона и передышка в войне вследствие заключенного перемирия. Пока с обеих сторон войска совершали жертвоприношения, Приам, дождавшись подходящего времени, посылает к Ахиллу Идея с поручением по поводу Поликсены. Но когда Ахилл в роще, удалившись от остальных, обсуждает с Идеем принесенное предложение, у кораблей это становится известным, у отстраненных вождей возникает подозрение и под конец негодование. Распространившийся ранее слух о предательстве они потихоньку превратили в глазах войска в истину. Поэтому Аякс с Диомедом и Улиссом, чтобы успокоить возбуждение в войске, направляются в рощу и останавливаются перед храмом[14], дожидаясь выхода Ахилла, чтобы сообщить юноше о происходящем и одновременно предостеречь его от ведения тайных переговоров с врагами.

11. Между тем, Александр, уже устроившись с Деифобом в засаде, выходит, опоясавшись кинжалом, к Ахиллу, как будто с целью подтвердить обещание Приама, и тут же, отвернувшись от вождя, становится у алтаря, чтобы враг не заподозрил обмана. Затем Деифоб, дождавшись благоприятного момента, обнимает безоружного юношу (Ахилл не опасался никаких враждебных действий в святилище Аполлона), целует и поздравляет с соглашением, и до тех пор не выпускает его из объятий, пока Александр не подбегает к врагу с обнаженным мечом и дважды пронзает его с обеих сторон. И когда они видят, что Ахилл совсем ослабел от нанесенных ему ран, выскакивают со стороны, противоположной той, с которой вошли, и возвращаются бегом в город, совершив таким образом, вопреки ожиданиям, величайшее зло. Заметив их, Улисс: «Не напрасно, — говорит, — они вдруг выскочили оттуда в волнении и страхе». Затем, войдя в рощу и осматривая все вокруг, видят простертого на земле едва живого и в крови Ахилла. Тогда Аякс молвил: «Верно полагали, что нет никого на свете, кто мог бы превзойти тебя истинной доблестью, но, как видно, сгубило тебя собственное безрассудство». Тогда Ахилл, в котором еще удерживалась душа: «Обманом и коварством, — говорит, — обошли меня Деифоб с Александром из-за Поликсены». Тут вожди, обняв с громким воплем и целуя умирающего, говорят ему последнее «прости». Наконец, Аякс, взвалив его на плечи, выносит из рощи[15].

12. Увидев это, троянцы скопом вырываются из ворот, норовя выхватить Ахилла и унести внутрь стен, — разумеется, чтобы по своему обычаю с ликованием надругаться над телом. Поняв, в чем дело, греки, схватив оружие, устремляются против них и постепенно выводят все войско, так что вскоре с обеих сторон разгорелось сражение. Аякс, передав тело Ахилла сопровождавшим и напав на Диманта, брата Гекубы, который встретился ему первым, убивает его. Затем он порождает всех в пределах броска копья, и в их числе Наста и Амфимаха, предводителей карийцев. И вот уже присоединившиеся к нему вожди Аякс Оилеев и Сфенел рассеивают и вынуждают к бегству врагов. Поэтому троянцы, потеряв многих, в беспорядке и без всякой надежды на сопротивление в суматохе рвутся к воротам, не веря в спасение, кроме как за стенами. Наши, преследуя их, убивают множество врагов.

13. Когда же троянцы запирают ворота и прекращают бойню, греки относят Ахилла к кораблям[16]. В то время как вожди оплакивают участь столь славного мужа, многие в войске им не сочувствуют и не предаются печали, как требовали обстоятельства, ибо бродила в умах мысль, будто Ахилл вместе с врагами вынашивал план как предать войско. В остальном, с его гибелью война лишилась смысла и потерялась надежда, коль скоро мужа, выдающегося в военном деле, могла настигнуть не почетная смерть, а не иначе, как в потемках. Спешно привозят с Иды огромное количество леса и сооружают костер на том же месте, где раньше сооружали для Патрокла. Затем, возложив тело и поднеся огонь, совершают, как должно, похороны; особенно усердствовал в этом Аякс, который в течение трех суток нес стражу у пепелища, пока собирали останки. Ведь он единственный был потрясен гибелью Ахилла больше, чем это положено мужу, поскольку с особым рвением почитал его и выделял среди всех — как ближайшего друга, кровного родственника и в особенности как намного превосходившего доблестью остальных.

14. В Трое же, напротив, всех охватили радость и торжество из-за гибели врага, которого опасались больше всего; они возносят к небесам хвалу поступку Александра, — разумеется, потому, что он коварством достиг того, на что никто не отважился в бою. Между тем, к Приаму приходит известие, что из Мизии идет сын Телефа Еврипил, которого царь раньше привлекал многими дарами, а под конец твердо пообещал выдать за него замуж Кассандру. А к прочим замечательным дарам, которые он ему послал, добавил виноградную гроздь из золота, достойную восхищения. В остальном Еврипил, известный многим доблестью и явившийся во главе мизийских и кетейских[17] легионов, с величайшей радостью был принят троянцами, и варвары укрепились в своих надеждах.

15. Между тем, греки погребли останки Ахилла, заключенные в урну и соединенные с прахом Патрокла, у Сигея. Воздвигнуть им гробницу Аякс нанимает местных жителей, негодуя на греков, у которых он не заметил проявлений горя в связи с потерей героя. В то же самое время Пирр, которого называли Неоптолемом, сын Ахилла от Деидамии, дочери Ликомеда, подходя к Трое[18], случайно наталкивается на гробницу, по большей части уже построенную. Расспросив об обстоятельствах смерти отца, заявляет, что мирмидонцы принадлежат племени, прославленному военными деяниями, силой оружия и силой духа. Поручив распоряжаться делами Фенику[19], Неоптолем направляется к кораблям и палатке отца. Здесь он видит Гипподамию, стерегущую отцовское добро. Скоро прибытие его становится известным, и все вожди собираются там же; они просят его сохранять присутствие духа. Он с благодарностью им отвечает, что ему известно, — все, происходящее по божественной воле, следует сносить мужественно, и никому не отпущено жить сверх положенного судьбой срока; храбрым позорна и ненавистна старость, приятная слабым. Горе его облегчается тем, что Ахилл погиб не в единоборстве и не в бою при свете дня и что никто не затмит его отвагой ни теперь, ни в прошлом, за исключением лишь Геркулеса[20]. Он добавляет, что в настоящее время славы заслуживает тот, от чьей руки должно погибнуть Трое; он согласен, что отец оставил это дело незавершенным и довести все до конца предстоит ему и собравшимся.

16. По окончании его речи на следующий день объявляется сражение. Когда наступило подходящее время, все вожди по обычаю собираются к Агамемнону на пир, среди них Аякс с Неоптолемом, Диомед, Улисс и Менелай, и на пиру все занимают одинаковое место[21]. Юноше перечисляют на пиру храбрые деяния его отца и вспоминают, вознося хвалу, о его доблести. Немало вдохновленный этим и горящий стремлением к подвигам, Пирр отвечает, что приложит все силы для того, чтобы быть достойным отцовских заслуг. Затем все расходятся на покой по своим палаткам. А на следующий день юноша, выйдя на рассвете из лагеря, встречает Диомеда с Улиссом и, приветствуя их, спрашивает, что у них за дело; те отвечают, что его воинам, которые утомились от долгого пути по морю[22], следует набраться сил, иначе они не смогут воевать с достаточным упорством.

17. По их совету делается двухдневный перерыв, после которого все вожди и цари, отдав распоряжения войскам, строят их в боевой порядок и начинают битву. Среди них Неоптолем в качестве царя становится в центре мирмидонян, а рядом ставит Аякса, которого он по долгу родства почитал как отца. Между тем, и троянцы приходят в сильное волнение, главным образом, потому, что при сокращении со дня на день их вспомогательных отрядов явилось к ним новое войско с достойным упоминания вождем. Тогда, побуждаемые Еврипилом, берутся за оружие; он же, соединив свое войско с царским троянским, выводит его за ворота и располагает в боевом порядке, занимая середину. Тут Эней впервые, когда все готово к бою, остается внутри ворот, проклиная преступление Александра, совершенное против Аполлона, чье святилище он особенно чтил. После сигнала к битве обе стороны с ожесточением скрещивают оружие, и в сражении многие погибают. Между тем, Еврипил, оказавшись лицом к лицу с Пенелеем, пронзает его, повалив ударом копья; затем, напав с еще большей свирепостью на Нирея, и его убивает. И вот уже приведя в замешательство стоявший перед ним строй, нападает на центр, когда Неоптолем, поняв положение дел, тотчас устремляется на врага, совлекает его с колесницы, сам спрыгивает на землю и поражает Еврипила решительным ударом меча[23]. Тело его спешно забирают и по приказу Неоптолема относят к кораблям. Когда это увидели варвары, у которых вся надежда была на Еврипила, они в полном беспорядке и без предводителя бегут, покидая сражение, и устремляются к воротам; многих из них убивают при бегстве.

18. Итак, разбив врагов, греки вернулись к кораблям и, по общему согласию, предав огню Еврипила и сложив останки в урну, отсылают отцу, памятуя, разумеется, о его благодеяниях и дружбе[24]. Сожгли они также Нирея и Пенелея, каждого отдельно. На следующий день через Хриса становится известно, что сын Приама Гелен из-за преступления Александра бежал из Трои и находится в храме Аполлона[25]. Поэтому тотчас послали за ним Диомеда и Улисса, которым он сдался, предварительно выпросив часть какой-нибудь области, где он мог бы, удалившись, провести остаток жизни. Затем его отводят к кораблям и принимают в совете, после того как он долго говорил о том, что покинул родину и родителей не из страха перед смертью, но вынужденный отступничеством от нее богов: осквернения их святынь Александром не смогли вынести ни он, ни Эней, который, боясь гнева греков, скрывается со стариком-отцом у Антенора. Узнав из прорицания о бедах, грозящих Трое, он, Гелен, перебежал в качестве просителя к грекам. Так как наши торопились разведать эти тайны, Хрис знаком показывает, чтобы хранили молчание, и уводит с собой Гелена. Наученный им, сообщает грекам все, что услышал, и кроме того добавляет, что наступит время падения Трои, причем с помощью Энея и Антенора. Тогда, вспомнив о том, что предсказывал Калхант[26], они приходят к выводу, что все совпадает.

19. Затем на следующий день оба войска вступают в сражение, и из троянцев многие гибнут, но большая часть — из союзников. Так как наши наступают более решительно, желая в душе всеми силами закончить войну, по сигналу вождь сходится с вождем и вступают в схватку между собой. Тут Филоктет, выступив против Александра, вызывает его, если тот осмелится, на единоборство с применением лука. С согласия обеих сторон Улисс и Деифоб определяют расстояние для состязания. Итак, Александр, стреляя первым, понапрасну теряет стрелу; вслед затем Филоктет пронзает врагу левую руку и, вопящему от боли, попадает в правый глаз; когда же тот пускается в бегство, третьей стрелой пронзает обе ноги сразу и, в конце концов, убивает обессилевшего врага, поскольку Филоктет использовал пропитанные кровью Гидры стрелы Геркулеса, — вонзаясь, они приносили смерть[27].

20. Увидев это, троянцы наваливаются со страшной силой, стремясь вырвать Александра, и, хотя Филоктет многих убивает, все-таки доводят дело до конца и уносят тело в город. Лишь Аякс Теламонов преследует бегущих, гонит их до самых ворот, где нашли свою смерть большинство врагов, поскольку спешили укрыться, а часть их — прорваться вперед, и, таким образом, их скопление послужило причиной их задержки у самого входа. Между тем, многие из тех, кто раньше вышел из боя, разместившись на стенах, бросали собранные отовсюду камни на щит Аякса и сверх того сыпали снесенную в большие кучи землю, — разумеется, чтобы отразить натиск врага[28]. Когда прославленному вождю становилось нестерпимо от тяжести, он стряхивал землю со щита и продолжал наступать не менее решительно. Наконец, Филоктет издали прогоняет стрелами разместившихся на стенах и многих убивает. Также и остальные греки совершали подвиги в других частях поля[29], и в этот день были бы разрушены вражеские стены, если бы наступившая ночь не заставила наших отказаться от этого намерения. Они отступают к кораблям, вдохновляясь деяниями Филоктета и проникаясь твердостью духа, прославляют вождя наивысшими похвалами и одобрением. На рассвете он, соединившись с остальными вождями, выступил на поле и до того нагнал страха на врагов, что их едва защищали стены.

21. Между тем Неоптолем, после того как месть настигла виновника гибели его отца, начинает оплакивание у могилы Ахилла, вместе с Феником и войском мирмидонян возлагает пряди волос на гробницу и проводит ночи на этом месте. В то же время сыновья Антимаха, о котором упоминалось выше, связанные обстоятельствами с Приамом, приходят к Гелену и умоляют его восстановить дружбу со своими. Когда они, ничего не добившись, возвращаются к своим, посредине обратного пути встречают Диомеда с Аяксом. Те захватывают их и отводят к кораблям; здесь они объясняют, кто они такие и по какому делу пришли. Тогда вожди, вспомнив их отца и то, что он говорил послам и замышлял против них[30], велят передать их народу и вывести на обозрение варварам, а затем побить камнями. Между тем, родственники выносят тело Александра для погребения через другие ворота[31] к Эноне, которая была за ним замужем до похищения Елены. Говорят, однако, что Энона, увидев труп Александра, была до того потрясена, что оцепенела, потеряв рассудок, и умерла от горя, постепенно слабея духом[32]. Стало быть, ее и Александра скрывает одна могила.

22. В остальном, троянские предводители поднимают восстание против Приама и его царевичей, так как жестокий враг все больше свирепствует перед стенами, а у них самих нет ни надежды, ни сил для защиты. Наконец, Эней и привлеченные им сыновья Антенора решают вернуть Елену Менелаю со всем, унесенным вместе с нею. Узнав об этом, Деифоб уводит к себе Елену и женится на ней. Впрочем, Приам, придя в совет, где Энеем было высказано много оскорбительного, наконец, по решению совета велит Антенору пойти к грекам с поручением вести переговоры о прекращении войны. Тот со стен подает знак о приходе посольства и, когда наши отвечают согласием, идет к кораблям. Там его радушно приветствуют и принимают с величайшим доверием из-за благожелательного отношения к Греции, свидетельство чего он получает главным образом от Нестора за то, что советом и с помощью сыновей спас Менелая от засады[33], устроенной троянцами; за это ему обещают великую славу, когда Троя будет повержена, и побуждают совершить нечто достойное памяти друзей против вероломных. В ответ Антенор говорит, что дурные решения старейшин Трои постоянно приводят к божественному наказанию. К этому он прибавляет известное коварство Лаомедонта в отношении Геркулеса и последовавшее затем падение его царства[34]. В то время еще малолетний Приам, не разбирающийся в происходящем, по просьбе Гесионы был поставлен на царство. Но вступив на престол, уже тогда неплохо соображая, он привык преследовать всех кровавыми расправами и злодеяниями, испытывая жадность к своему и домогаясь чужого, а сыновья, впитав пример отца, как наихудшую заразу, не воздерживались ни от священного, ни от светского добра. Сам же Антенор всегда отличался от Приама образом мыслей, поскольку оба связаны с греками, происходя от одного корня. Ведь дочь Даная Гесиона родила Электру, а родившийся от нее Дардан, соединившись с Олизоной[35], дочерью Финея, произвел Эрихфония; его сын — Трос, от того — Ил, Ганимед и Клеоместра, от Клеоместры — Ассарак, а его сын — Капис, отец Анхиса. Ил породил Тифона и Лаомедонта, от Лаомедонта родились Гикетаон, Клитий, Ламп, Фиомоет, Буколион и Приам, а сам Антенор, в свою очередь, родился от Клеоместры и Эсиета[36]. Впрочем, Приам, попирая права родства, стал заходить все дальше в высокомерии и ненависти к своим. Окончив речь, Антенор, как отправленный старейшинами послом о мире, требует, чтобы греки выделили людей, с которыми он мог бы обсудить столь важное дело. И были выбраны Агамемнон, Идоменей, Улисс и Диомед, которые в тайне от других замышляют измену[37]. Кроме того, решают выделить Энею, если он пожелает сохранить им верность, часть добычи и оставить невредимым весь его дом, самому же Антенору уступить половину богатств Приама, а царство — одному из его сыновей, кого он выберет. Когда решили, что достаточно все обсудили, отпускают Антенора домой доложить своим нечто совсем другое, сочиненное ими, — что греки готовят-де дар Минерве и дружески желают, заполучив Елену и золото, прекратить войну и вернуться домой. Так, уладив дело, Антенор приходит в Трою в сопровождении Талфибия, чтобы его присутствие придало доверие рассказу.

Книга пятая

1. Когда Антенор с Талфибием вошли в город, весь народ и союзники, узнав об этом, спешно сбегаются, желая узнать, что произошло у греков. Антенор откладывает донесение им на следующий день, сходка распускается, и все расходятся. За обедом в присутствии Талфибия Антенор внушает своим сыновьям, что им ничего не следует в жизни так оберегать, как соблюдение стариннейшей дружбы с греками; затем он восхищается честностью некоторых из них, упоминая их верность и невиновность. По окончании пира расходятся на покой. А на рассвете, когда все в совете жаждут услышать, будет ли какой-нибудь конец таким бедам, приходят сам Антенор с Талфибием и немного погодя Эней, затем Приам с оставшимися царевичами. Тогда приказывают говорить Антенору, и он следующим образом сообщает, что услышал от греков.

2. «Тяжелая, троянские старейшины и вы, союзники, тяжелая возникла война у нас с греками, а еще тяжелее и много хуже, что из-за женщины стали нам врагами лучшие друзья, которые, происходя от Пелопа, к тому же связаны с нами правом родства[1]. И если должно в самом общем виде коснуться прошлых бед, то разве когда-нибудь наш город, угнетенный несчастьями, воспрянул для отдыха? Разве когда-нибудь не было у нас недостатка в плаче и у союзников — в непрестанных бедствиях? Когда не теряли мы в войне друзей, родителей, родственников, наконец, сыновей? И чтобы на своем примере воспроизвести в памяти скорбь остальных — что перенес я со смертью сына своего Главка? Его гибель, хоть и была для меня горька, не столько послужила причиной печали, сколько то время, когда он сопровождал Александра, присоединившись к нему для похищения Елены. Но довольно о прошлом, надо позаботиться и поразмыслить о будущем. Греки являются стражами верности и истины, первыми в благосклонности и чувстве долга. Свидетель этому — Приам, который в самый разгар вражды испытал, однако, их милосердие; и не прежде начали они некую безрассудную войну, чем изведали вероломство по отношению к своему посольству и коварство с нашей стороны. В этом — я говорю, что чувствую, — виноваты Приам и его сыновья и среди них — Антимах, который, потеряв недавно детей[2], понес кару за свою невоздержанность. Все это было сделано ради Елены, то есть той женщины, которую даже греки не стремятся получить обратно. Да пусть удерживают в нашем городе ту жену, из-за которой ни одно племя, никакие народы не относятся к этому царству дружески или хотя бы не враждебно! Разве по своей воле не будем мы просить, как молящие, чтобы они ее забрали? Неужели не дадим мы всеми способами удовлетворение тем, кого столько раз оскорбляли? Неужели, по крайней мере на будущее, не примиримся с такими мужами? Тогда уж я удалюсь отсюда, уйду подальше и не вернусь, чтобы больше не участвовать в ваших злодеяниях. Было время, когда приятно было жить в этом городе, — тем дням принадлежали друзья, союзники, благополучие близких, наконец, незапятнанная родина. Ныне, напротив, что из этого у нас не уменьшилось или не вовсе уничтожено? Не вынесу я пребывания с теми, чьи все дела обрушились на меня вместе с несчастьями родины. И забыли мы, как только похоронили с разрешения врагов, благодаря их милости тех, кого во время войны похитила судьба (а потом преступно осквернили человеческой кровью алтари богов и святилища), — а ведь нет большей казни после смерти самых дорогих людей, чем подкрадывающееся забвение. Остерегайтесь теперь, чтобы этого не случилось! Родину надо выкупать золотом и другими такого рода дарами. Много в этом городе богатых домов, давайте соберемся и посоветуемся о наших возможностях: пусть, в конце концов, в уплату за жизнь будет отдано врагам то, что вскоре достанется им после нашей гибели. Если будет необходимо, ради спасения родины надо воспользоваться даже украшениями храмов. Пусть Приам один сторожит у себя в доме свои сокровища, пусть он один сочтет, что богатство дороже его граждан, пусть возлежит даже на том, что похищено вместе с Еленой, и пусть увидит ту кончину родины от бедствий, какую считает нужной! Нас уже одолели наши беды».

3. Когда Антенор со слезами говорил это и тому подобное, все тотчас поднимают вопль и, протягивая руки к небу, соглашаются с ним; при столь неблагоприятных обстоятельствах одни заклинают Приама, другие между собой молят о конце всяческих несчастий. В конце концов, с криком единогласно решают, что родину надо выкупить. Среди них Приам, терзая голову, с самым жалостным плачем говорит, что он сам уже не только богам ненавистен, но и своим стал врагом, потому что не найдется никого из старых друзей, ни родственника, ни просто гражданина, который не оплакивал бы свои беды. Он-де не только теперь согласен на переговоры, но желал их начала еще при жизни Александра и Гектора. Но так как никому не дано вернуть прошлое, надо считаться с настоящим и направлять разумную надежду на будущее. Лично он дает все, чем владеет, для выкупа родины и распоряжаться этим позволяет Антенору. Затем он, став ненавистен своим, уходит с их глаз долой, соглашаясь с тем, что бы они ни решили.

4. Когда царь удалился, решают, чтобы Антенор, взяв с собой Энея по его желанию, вернулся к грекам разведать их окончательные намерения. Так, условившись, расходятся. Но почти в полночь Елена приходит к Антенору, подозревая, что ее передают Менелаю, и боясь его гнева за то, что покинула дом. Поэтому она просит Антенора, чтобы среди прочего он упомянул у греков и ее и попросил за нее. В остальном, как известно, после гибели Александра все ей стало в Трое ненавистно, а возвращение к своим — желанно. С рассветом приходят к кораблям те, кому было приказано, сообщают всем решение граждан. Итак, они удаляются с теми же, что и раньше[3], для обсуждения требований времени. Там они много рассуждают о государстве и главных вопросах, извещают также о желании Елены и просят снисхождения к ней и под конец заключают между собой договор об измене. Затем с наступлением подходящего времени послы вместе с Улиссом и Диомедом приходят в Трою, при том, что Эней удерживает от этого Аякса, — разумеется, чтобы не стал жертвой засады такой муж, которого одного варвары боялись не меньше, чем Ахилла. Когда в городе увидели греческих вождей, все граждане ободряются духом в надежде, полагая, что пришел конец войне и раздорам. Итак, срочно собирается сенат, где в присутствии наших решают первым из всех изгнать из всей Фригии Антимаха, разумеется, как виновника такой беды. Затем начинают обсуждать условия мира.

5. В это время с Пергама[4], где был дворец Приама, неожиданно раздаются шум и громкий крик. Взволнованные этим участники совета выскакивают наружу, полагая, что царевичи, как обычно, замыслили какое-нибудь коварство; поэтому все быстро уходят в храм Минервы. А немного позже от тех, кто спустился из кремля, узнают, что под обвалившимся потолком случайно погибли дети Александра, которых он имел от Елены. Это были +Буном+, Кориф[5] и Идей. Поэтому совет был распущен, а наши вожди уходят к Антенору и после обеда остаются там ночевать. Кроме того, они узнают от Антенора прорицание, данное некогда троянцам, что город окончательно погибнет, если за пределы стен будет вынесен Палладий, находящийся в храме Минервы[6]. Это было древнейшее изображение, упавшее с неба в то время, когда Ил, воздвигая храм Минерве и дойдя почти до самого верха, устроил себе здесь жилище там же, где работал, хотя крыша еще не была положена; изображение это было сделано из дерева[7]. Затем наши стали побуждать Антенора, чтобы он добивался всего вместе с ними. Он ответил, что сделает то, чего они хотят, однако предупреждает их, что в совете перед народом будет говорить об их требованиях более решительно, чтобы у варваров не возникло на его счет какого-нибудь подозрения. Так, уладив дело, на рассвете Антенор и другие старейшины направляются вместе к Приаму, наши возвращаются к кораблям.

6. Затем, когда было совершено все должное для детей[8], по истечении трех дней приходит Идей, чтобы пригласить вышеназванных вождей. В их присутствии Панф и остальные, преобладавшие в совете, много говорят и объясняют, что сделанное раньше безрассудно и необдуманно произошло не по их вине; ведь, презираемые и разъединенные царевичами, они действовали по чужому умыслу. В остальном — не по своей воле подняли они оружие против греков; ведь тем, кто действует под властью других, приходится ожидать приказа тех, кто ею владеет, и исполнять его. Поэтому подобает, чтобы греки, оказав снисхождение, советовались с теми людьми, кто всегда выступал в пользу мира. Впрочем, троянцы понесли достаточно кары за плохие решения. Затем, много раз возвратившись в речи то к одному, то к другому, начинают, наконец, говорить о видах отступного. Тогда Диомед требует пять тысяч талантов золота и столько же серебра, а кроме того, пшеницы по сто тысяч[9] в течение десяти лет. Тут среди всех воцарилось молчание, и Антенор говорит, что послы действуют не по греческому обычаю, а по варварскому, так как, требуя невозможного, явно готовят войну под предлогом мира. Далее, столько золота и серебра не было в городе даже до того, как его растратили на содержание вспомогательного войска. Поэтому, если греки хотят оставаться столь алчными, то троянцам остается, заперев ворота, поджечь дома богов и под конец искать для себя такого же исхода, как для родины. На это Диомед: «Мы пришли из Аргоса не созерцать ваш город, а сражаться с вами; поэтому, если вы теперь намерены воевать, то греки готовы; если же, как ты говоришь, вы предадите Илион огню, мы мешать не будем, так как для греков, потерпевших несправедливость, настанет конец отмщения их врагам». Тогда Панф просит дать милостиво день для размышления. Итак, наши уходят к Антенору, а оттуда в храм Минервы.

7. Между тем, при устройстве богослужения является страшное знамение: когда на алтари были возложены обычные жертвоприношения, то поднесенный к ним огонь не охватил их и не истребил, как раньше, а отверг. Взволнованный этим народ стекается к алтарю Аполлона, чтобы удостовериться в смысле предвестия. И когда возложили части жертв и поднесли огонь, вдруг все, что было на алтаре, вываливается в беспорядке на землю. Пока все остаются в удивлении и потрясении от этого зрелища, неожиданно со страшным шумом влетает орел, выхватывает часть жертвоприношения и, взлетев, направляется к греческим кораблям и там сбрасывает похищенное. Это предзнаменование варвары уже считают не незначительным или темным, а прямо-таки губительным[10]. Между тем Диомед с Улиссом, делая вид, что не знают о происходящем, гуляют по форуму, разглядывая и хваля прекрасные произведения, хранящиеся в этом городе. А у кораблей Калхант, получив такое предсказание, внушает всем, чтобы держались в хорошем расположении духа, так как вскоре станут хозяевами того, что находится в Трое.

8. Далее, Гекуба, узнав о происходящем, выходит, чтобы умилостивить богов и главным образом Минерву и Аполлона, которым она подносит много даров, а также пышные жертвы. Когда жертвоприношения возложили на алтари, огонь таким же образом чахнет и вдруг на виду (у всех) гаснет. В это время мудрая Кассандра, одержимая богом, велит перенести жертвоприношения к могиле Гектора, ибо боги уже отвергают их, негодуя на совершенное немного раньше преступление против Аполлона. Так, быков, принесенных в жертву, переносят, как было приказано, к костру на могиле Гектора, и скоро все они истребляются поднесенным огнем. Потом, так как уже вечерело, расходятся по домам. Той же ночью Антенор тайно приходит в храм Минервы. Там он усиленными мольбами, смешанными с применением силы[11], убеждает Феано, бывшую жрицей в этом храме, передать ему Палладий, — она-де получит за это большую награду. Так, справив дело, он идет к нашим и предлагает им, что обещал[12]. Греки, хорошо укутав Палладий, чтобы тот не мог быть кем-нибудь узнан, отправляют его через своих близких и верных людей на повозке в палатку Улисса. А на рассвете, когда собрался сенат и пришли наши, Антенор, как бы боясь гнева греков, просит снисхождения за то, что откровенно говорил против них в защиту родины. Тогда Улисс: «Не этим он их взволновал и привел в негодование, а тем, что конца переговорам не видно, а больше всего тем, что время, удобное для отплытия, скоро пройдет». Тогда снова было много разговоров и, наконец, снижают выкуп до двух тысяч талантов золота и серебра. Чтобы доложить это своим, греки уходят к кораблям. Там на собрании вождей излагают все, что было сказано и сделано. Объясняют, что Палладий унес Антенор. Затем с общего согласия узнает об этом все войско.

9. По этой причине всеми было решено воздать Минерве самый почетный дар. Призванный для этого Гелен излагает по порядку все, что делалось втайне от него, как будто сам при этом присутствовал, и добавляет, что уже пришел конец троянцам, потому что Палладий был тем, чем больше всего поддерживалось величие этого города; коль скоро его унесли, грядет гибель. Далее, в качестве дара Минерве, рокового для троянцев, следует изготовить огромного деревянного коня, чтобы его размерами сокрушить стены с помощью и при поддержке Антенора[13]. Тут Гелен, вспомнив отца Приама и остальных братьев, сокрушенный горем, заливается жалобным плачем и падает без чувств на землю. Тогда Пирр, подняв его и приведя в сознание, отводит к себе и ставит при нем сторожей, опасаясь, как бы он не открыл врагам того, что произошло. Когда Гелен это понял, он убеждает Пирра хранить присутствие духа, не беспокоясь о себе и о секретах, ибо он, Гелен, останется при нем долгое время в Греции после гибели родины. Итак, чтобы угодить Гелену, Эпий и Аякс Оилеев привезли много материала, который казался пригодным для такого рода сооружения.

10. Между тем, для заключения ранее упомянутого мира в Трою отправляются десять выбранных вождей: Диомед, Улисс, Идоменей, Аякс Теламонов, Нестор, Мерион, Фоант, Филоктет, Неоптолем и Евмел. Когда люди в Трое увидели их идущими по открытому месту, от радости ободряются духом, веря в конец несчастий. Итак, поодиночке и толпой, как кто успел, выходят радушно навстречу, приветствуют их, поздравляя, и целуют. Тут Приам в многочисленных мольбах просит греков за Гелена, называя его самым дорогим ему и наиболее любимым из всех за его благоразумие. Затем, когда сочли время подходящим, начинается общественный пир в честь вождей и достигнутого мира, при том что Антенор угождает грекам и всячески любезно им все предлагает. На рассвете в храм Минервы сходятся старейшины, которым Антенор докладывает[14], что греки прислали десять мужей послами об условиях ранее упомянутого мира. Решают ввести их в сенат, обмениваются рукопожатиями и постановляют между собой поставить на следующий день посредине поля и на виду у всех алтари, у которых они клятвенно и благоговейно подтвердят верность миру. По окончании дела Диомед и Улисс принимаются клясться, что будут стоять на том, в чем сошлись с Антенором[15], и свидетелями этому будут Юпитер Величайший, мать Земля, Солнце, Луна и Океан. Затем, разрубив приведенных для этого жертвенных животных так, чтобы одна половина была обращена на восток, другая — к кораблям, проходят посредине. Затем Антенор в тех же словах подтверждает решенное. Так, покончив с делом, все расходятся к своим. Впрочем, варвары возносят Антенору величайшие похвалы, некоторые с почетом приветствуют его приближение, так как считают его, одного из всех, творцом мира и дружбы, достигнутой с греками. Итак, поскольку военные действия с этого времени прекратились, как того пожелали обе стороны, то теперь греки вместе с троянцами по-дружески снова проводят время у кораблей. Между тем, так как вступил в силу договор, все союзники варваров, находившиеся здесь во время войны, уходят к своим, поздравляя с наступлением мира и даже не дожидаясь наград за столькие труды и бедствия; они, конечно, опасались, как бы достигнутое доверие не было нарушено варварами.

11. Между тем, у кораблей Эпий, мастер в этом деле, строит деревянного коня, как то было угодно Гелену. Возведя его до необыкновенного размера[16], Эпий прикрепляет к площадке, бывшей под ногами, колеса, — разумеется, чтобы было легче передвигать его волоком. Из уст в уста передавали, что коня поднесут как величайший из всех даров Минерве. Тем временем в Трое Антенор и Эней с великим усердием сносили в храм Минервы названное выше количество золота и серебра. И греки, узнав, что в Трое отпустили вспомогательные отряды союзников, стали все более старательно соблюдать условия мира и дружбы: ни один из варваров не был с тех пор убит или ранен, чем у врагов еще больше устранялось подозрение в какой-нибудь враждебности. Затем искусно сколоченного и скрепленного коня подводят к стенам, предупредив троянцев, чтобы приняли его с должным почитанием, — он-де посвящен как жертва Минерве. Поэтому множество народа, выйдя из ворот, с радостью и жертвоприношениями принимают дар и подтягивают его ближе к стенам. Но когда они увидели, что величина сооружения не позволяет ввести его через ворота, принимают решение разрушить сверху стены, причем никто не высказывался против такого намерения[17]. Так не тронутые в течение долгого времени стены, созданные, как говорили, Нептуном, и величайший памятник Аполлону, сами граждане разрушают без всякого колебания собственными руками[18]. Когда же большая часть стен была низвергнута, греки нарочно вмешиваются, заявляя, что не допустят введения коня внутрь, прежде чем не получат вышеназванного количества золота и серебра. Так, пока работа была прервана и стены оставались полуразрушенными, Улисс собирает всех ремесленников троянского государства для починки кораблей. После того как весь флот был приведен в порядок, все корабли оснащены и выкуп заплачен, наши велят заканчивать начатое. Итак, троянцы, разрушив остальную часть стен, весело и с шутками ввели коня, причем втащить его торопятся по очереди и мужи и жены.

12. Между тем, греки, нагрузив все корабли, сжигают все палатки, отплывают к Сигею и дожидаются там ночи. Затем, когда варвары, напившись вина, погружаются в сон (и то, и другое случилось с ними от радости и веры в безопасность мира), греки в полной тишине плывут к городу, следя за сигналом, который подал, зажегши факел, тайно назначенный для этого Синон[19]. Вскоре все вступили в пределы стен и поделили между собой места в городе; по данному сигналу со страшной силой убивают тех, кого послал случай, и всюду уничтожают людей в домах и на улицах, в священных местах и вне их и тут же подавляют всякого, кто понял, что творится, прежде чем тот успевает вооружиться или найти другое средство спасения. Одним словом, нет никакой передышки от резни и убийства, и на глазах у родных убивают детей и родителей, взирающих на это с громкими воплями, и вскоре погибают жалким образом те, кто видел трупы самых дорогих людей. Торопливо по всему городу совершают поджоги, выставив заранее защитников у домов Энея и Антенора. Между тем, Приам, узнав о происходящем, ищет убежища у алтаря Юпитера, стоящего перед домом, и многие из его дома — в храмах других богов, среди них Кассандра в храме Минервы. Позорно истребив неотомщенными всех, кто попал в их руки, греки нападают на рассвете на дом, в котором находилась Елена. Здесь Менелай предает смерти в жестоких мучениях изрубленного со всех сторон и обезображенного Деифоба (выше мы указывали, что после гибели Александра он вступил в брак с Еленой): он отсекает ему сначала уши, руки и ноздри[20]. Затем Неоптолем без всякого уважения и почтения к возрасту пронзает горло Приаму, держащемуся обеими руками за алтарь. Далее, Аякс Оилеев вытаскивает из храма Минервы как пленницу Кассандру.[21]

13. Уничтожив таким образом варваров вместе с их городом, стали обсуждать, что делать с теми, кто у алтарей богов молил о помощи в спасении, и было сообща решено казнить их, оторвав силой: такие овладели греками горестная несправедливость и стремление искоренить имя Трои. Так тех, кто избежал мучений в вышеназванную ночь, хватают, дрожащих, и убивают, как скот. Затем по обычаю войны начинаются опустошение храмов и полусожженных домов и в течение многих дней — настойчивый розыск, чтобы не укрылся никто из врагов. Затем назначаются удобные места для сбора изделий из золота и серебра и другие — для ценных одеяний. Итак, когда наступило насыщение троянской кровью и пожары сравняли город с землей, начинают раздел добычи среди воинов и прежде всего — пленных женщин и детей, еще не способных воевать. Итак, первой из них уступают без жребия Елену Менелаю, Поликсену по совету Улисса[22] Неоптолем приносит в жертву Ахиллу, Кассандру отдают Агамемнону, так как он не стал скрывать, что пленен ее красотой, и открыто признавался в своей страсти; Эфру и Климену получили Демофоонт и Акамант. Когда стали решать участь остальных, то вышло так, что Неоптолему из почтения к такому вождю досталась Андромаха с сыновьями, Улиссу — Гекуба. До тех пор рабская служба миновала благородных женщин. Остальные, кому какой выпал жребий, получили добычу или кого-нибудь из пленных, сколько их было распределено по заслугам.

14. Между тем, среди вождей разгорается страшный спор из-за Палладия: Аякс Теламонов требует его себе в дар за то, что он своей доблестью и старанием сделал для всех и каждого. Почти все уступают Палладий Аяксу, как побуждаемые этим доводом, так и не желая оскорбить такого мужа, чьи славные деяния и заботу о войске они хранили в душе; возражают из всех только Диомед и Улисс, напоминая о своих стараниях ради похищения Палладия. Аякс против этого заявляет, что дело было сделано не благодаря их усилиям и доблести, поскольку Антенор унес Палладий из расчета на дружбу с греками. Тогда Диомед, уступая Аяксу из скромности[23] и почтения, покинул совет. Улисс же с Аяксом очень настойчиво спорят между собой, настаивая каждый на своих заслугах и рвении; при этом Менелай и Агамемнон поддерживают Улисса, поскольку незадолго до этого он спас Елену. Ибо после захвата Илиона Аякс, вспоминая о том, что за это время испытали и претерпели греки, первым из всех велел ее убить. И когда уже многие благородные одобрили совет Аякса, Менелай, даже теперь хранящий любовь к супруге, стал обходить их по одиночке и своими мольбами, в конце концов, добился, чтобы благодаря вмешательству Улисса ему вернули Елену невредимой. Итак, оба ожидают решения об их заслугах, а те, в чьих руках теперь победа, перед которыми трепещут многие враждебные племена, не спросив мнения храбрых мужей, пренебрегши выдающимися деяниями Аякса и раздачами всему войску зерна, которое тот привез из Фракии[24], отдают Палладий Улиссу.

15. Поэтому все вожди делятся по пристрастию на две части: одни, помня о доблестях Аякса, считали, что этому нельзя ничего предпочесть; другие нападали на него, приняв сторону Одиссея. Между тем, Аякс, негодуя и одержимый душевной скорбью, открыто и во всеуслышание заявляет, что он отомстит кровью тем, кто его оскорбил. На этом основании Улисс, Агамемнон и Менелай усиливают стражу и всячески заботятся о том, чтобы чувствовать себя в большей безопасности. С наступлением же ночи все, расходясь, в один голос[25] бранят обоих вождей и не удерживаются от проклятий, раз для них страсть и томление по женщине имели большее значение, чем высшие интересы войны. А на рассвете находят Аякса бездыханным посреди лагеря и, выясняя причину смерти, видят, что он убит мечом. Вследствие этого среди вождей и войска возникает страшное возмущение, и вскоре почти созревает мятеж, так как все громко оплакивают обоих вождей, погубленных коварством Атридов: раньше — Паламеда, выдающегося мужа на войне и в мирное время, теперь — Аякса, прославившегося в стольких замечательных битвах. Поэтому вышеназванные цари, боясь применения силы со стороны войска, остаются в палатках, запершись изнутри и поддерживаемые близкими[26]. Между тем, Неоптолем, привезя лес, сжигает Аякса и, поместив останки в золотую урну, заботится о похоронах на Ретейском мысе и вскоре освящает курган, воздвигнутый в честь такого мужа. Если бы такое могло случиться до захвата Илиона[27], то, конечно, положение врагов значительно бы улучшилось и можно было бы сомневаться в исходе дела. Итак, Улисс, опасаясь нападения со стороны оскорбленного войска, тайно бежит в Исмар[28], и Палладий остается у Диомеда.

16. Далее, после отъезда Улисса Гекуба, чтобы смертью спастись от рабства, изрекает многочисленные проклятья[29] и молит о дурных знамениях для войска. Возмущенное этим войско побивает ее камнями, и у Абидоса ей устраивается могила, названная Киноссема[30] — за ее дерзкий язык и бесстыдную брань. В то же самое время одержимая богом Кассандра предвещает много бедствий Агамемнону: тайные козни и убийство, подстроенное дома своими[31], кроме того, всему войску пророчит неблагоприятное возвращение к своим и гибель. При таких обстоятельствах Антенор вместе со своими молит греков, чтобы те не гневались и сообща посоветовались, так как понуждает время для отплытия. Кроме того, отводит всех вождей к себе пировать и там одаряет каждого самыми ценными дарами. Здесь греки советуют Энею плыть с ними в Грецию, ибо там ему будут предоставлены равные с остальными вождями право царствования и та же власть. Неоптолем поручает Гелену сыновей Гектора, а остальные вожди, кроме того, дают ему золота и серебра, сколько каждому угодно. Затем, созвав совет, решают в течение трех дней совершать от лица всех похоронный обряд над Аяксом. Итак, в течение этих дней все цари возлагают на его могилу пряди волос. Затем начинают бранить Агамемнона и его брата и называть их сыновьями не Атрея, а Плисфена и потому незнатными[32]. Вынужденные этими обстоятельствами, и чтобы своим отсутствием смягчить ненависть к ним со стороны войска, они просят позволения удалиться с глаз долой без всякого для них ущерба. Итак, по общему согласию, отплывают первыми, отвергнутые и гонимые вождями. Тем временем Тевкру были отданы сыновья Аякса: Эантид, рожденный Главкой, и Еврисак — от Текмессы.

17. Затем греки, опасаясь, как бы задержка не помешала отплытию с приближением надвигающейся зимы, выведя в море корабли, наполнили их всяким мореходным снаряжением и разместили гребцов. Итак, они отправляются вместе с тем, чего каждый добивался в течение многих лет как добычи. Эней остается в Трое. После ухода греков он обходит всех потомков Дардана и жителей ближайшего острова, просит, чтобы они вместе с ним изгнали Антенора из царства. Когда Антенор был предупрежден об этом вестником, он, вернувшись в Трою и ничего не добившись, не был допущен в город. Так, будучи вынужден, он со всем имуществом[33] отплыл из Трои и прибыл в Адриатическое море, предшествуемый между тем многочисленными варварскими племенами, и основал город, названный Черной Коркирой. Затем, когда в Трое разнесся слух, что Антенор владеет царством, к нему стекаются все, кто уцелел в войне, избегнув ночной резни в городе. Так всеми владели любовь к Антенору и слава о его мудрости. Первым установил с ним дружеские отношения царь кебренов Энидей.

Это написал я, Диктис из Гноса, соратник Идоменея, финикийским письмом, переданным Кадмом и Данаем, на том языке, который я пытался постигнуть и понять как можно лучше среди столь великого множества наречий. Пусть никто не удивляется, что все греки говорят на различных наречиях, так как пользуемся мы не единым даже для каждого острова языком, но разными и смешанными. Итак, что произошло в войне греков с варварами, я, сам зная и испытав, в основном сохранил для памяти. Об Антеноре и его царстве сообщил, что слышал. Теперь хочется рассказать о возвращении наших.

Книга шестая

1. После того как погрузили все, что каждый добыл на войне, сами взошли на корабли и отплывали, снявшись с якорей. Затем при попутном ветре с кормы через несколько дней достигли Эгейского моря[1], где, испытав повсюду много несчастий на море, свирепствующем под ливнями и ветрами, разбредаются, кого куда занес случай. Среди них флот локрийцев, в котором из-за бури смешались и перепутались все обязанности моряков, был под конец разбит или подожжен молнией, и царь локрийцев Аякс, попытавшийся вплавь избежать последствий кораблекрушения, а также и другие, носившиеся всю ночь по волнам на досках или другом средстве, достигнув Евбеи, погибают, прибитые к Хэрадским утесам. Это Навплий, поняв происходящее и желая отомстить за гибель Паламеда, выставив ночью огонь, заставил их повернуть к этому месту как бы к гавани[2].

2. В это же самое время Эак, сын Навплия и брат Паламеда, узнав, что греки возвращаются к своим, является в Аргос, где восстанавливает лживыми известиями Эгиалу и Клитеместру против их мужей[3], предупреждая, что те везут из Трои жен, которых предпочитают своим. Кроме того, добавляет то, чем женский ум, от природы послушный внушению, сильно воспламеняется против своих. Итак, Эгиала с помощью граждан преграждает доступ возвращающемуся Диомеду. Клитеместра, узнав об измене Агамемнона, завлекает его обманом и убивает с помощью Эгисфа. Вскоре, выйдя замуж за своего любовника, рожает от него Эригону. Между тем, Талфибий, вырвав из рук Эгисфа сына Агамемнона Ореста, передает его Идоменею, находившемуся в Коринфе[4]. Туда приходят Диомед, изгнанный из царства, и Тевкр, которого отлучил от Саламина Теламон[5], — разумеется, за то, что он не защитил брата от козней. Между тем, афиняне принимают Менесфея вместе с Эфрой, дочерью Питфея, и ее дочерью Клименой. Демофоонт и Акамант остаются вне города[6]. В остальном, в то время как многие из тех, кто спасся от моря и коварства, находились в Коринфе, люди опасаются, как бы они, объединившись, не напали на свои царства и не захотели путем войны открыть доступ к своим. Этому мешает Нестор, убеждая сначала испытать дух граждан и не допустить, чтобы вся Греция была изнурена мятежом и внутренними распрями[7]. Немного погодя Диомед узнает, что в Этолии всячески притесняют Ойнея те, кто в его отсутствие нападал на его царство[8]. Поэтому, отправившись в те места, он убивает всех, кого счел зачинщиками обид, и, нагнав страха на все местности вокруг, охотно принимается своими[9]. Затем по всей Греции возникает молва, что все принимают своих царей, высоко оценивая доблесть тех, кто воевал под Троей, и понимая, что нет достаточных сил для сопротивления. Так и мы также с царем Идоменеем вернулись на родную землю Крита, приветствуемые гражданами[10].

3. Затем Орест по прошествии детских лет начинает исполнять долг мужа и просит Идоменея послать вместе с ним с этого острова как можно больше людей: он хочет отплыть в Афины. Итак, собрав достаточное число надежных людей, является в Афины, прося у них помощи против Эгисфа. Затем направляется в прорицалище и приносит ответ, что надо убить мать и вместе с ней Эгисфа; таким образом получится, что он вернет отцовское царство. Вооружившись таким знамением, он приходит к Строфию с вышеназванным отрядом. Этот фокеец, чья дочь была замужем за Эгисфом, негодуя, что тот презрел первый брак, соблазнил Клитеместру и из засады убил общего царя Агамемнона, пообещал ему со своей стороны помощь против злейших врагов. Итак, составив между собой заговор, с большим отрядом приходят в Микены и тотчас, пользуясь отсутствием Эгисфа, сначала убивают Клитеместру и многих других, осмелившихся оказать сопротивление. Затем, узнав, что приближается Эгисф, устраивают засаду и его устраняют. Затем во всем народе аргивян возникает раздор, так как люди желают разного и, в конце концов, делятся на партии. В то же самое время Менелай, прибитый морем к Криту, узнает все об Агамемноне и его царстве[11].

4. Между тем, когда стало известно, что туда прибыла Елена, отовсюду по всему острову стекается множество мужчин и женщин, желая увидеть ту, по чьей милости почти весь мир объединился для войны. Здесь, среди остального, Менелай сообщает, что изгнанный из отчизны Тевкр основал на Кипре город под названием Саламин. Он рассказывает также много удивительного о пребывании в Египте и о своем кормчем Канопе[12], который погиб от укуса змей, и ему был воздвигнут величественный памятник. Затем, когда сочли время подходящим, Менелай отплывает в Микены. Здесь он замышляет многое против Ореста, но под конец, принужденный множеством народа, отступается от начатого дела. Затем всеми было решено, чтобы Орест выступил в суде по поводу этого поступка у афинян, чей суд ареопагитов слыл по всей Греции самым суровым. При разборе у них дела юношу оправдывают. Эригона, рожденная от Эгисфа, видя, что брат[13] оправдан, объятая безутешной скорбью, умирает, повесившись. Менесфей отпускает в Микены Ореста, освобожденного от обвинения в матереубийстве[15]. Здесь Орест обвиняет его во многих страшных проступках в отношении брата, а также в том, что Менелай и ему строил козни, подвергая его многими способами испытанию через раздоры среди соотечественников. В конце концов, благодаря вмешательству Идоменея оба примирились, и Орест уехал в Лакедемон. Здесь Менелай, как было условлено раньше, выдает замуж за него Гермиону[16].

5. В то же самое время к Криту прибивает Улисса с двумя нанятыми за плату финикийскими кораблями, ибо все свои со спутниками и со всем, что взял в Трое, он потерял вследствие насилия со стороны Теламона, ставшего его врагом, разумеется, из-за совершенного Улиссом убийства его сына[17]; сам Улисс едва уцелел благодаря своей хитрости[18]. На вопрос Идоменея, по каким причинам он оказался в столь бедственном положении. Одиссей начал рассказывать о своем странствии: как, придя к Исмару и добыв там в войне много добычи[19], поплыл дальше, был прибит к лотофагам и по прихоти враждебной судьбы прибыл в Сицилию, где, испытав много бедствий из-за братьев Киклопа и Лестригона, в конце концов потерял множество спутников по милости их сыновей Антифата и Полифема[20]. Затем, став по милосердию Полифема его другом[21], он попытался похитить дочь царя Арену, влюбившуюся без памяти в его спутника Алфенора. Когда это стало известно, девушка была отбита силой вследствие вмешательства царя, а сам Одиссей, будучи изгнан и миновав остров Эола, явился к Кирке, а оттуда — к Калипсо; обе они были царицами островов, на которых он долго пробыл, и обе обольщениями склоняли души пришельцев к любви. Освободившись от них, Одиссей прибыл к тому месту, в котором после совершения неких жертвоприношений душам умерших узнают будущее. Затем прибило его к утесам Сирен, от которых он избавился хитростью. Наконец, между Сциллой и Харибдой он потерял множество кораблей[22] со спутниками в свирепейшем море, обычно поглощающем свою ношу. Так вместе с оставшимися он попал в руки финикийцев[23], разбойничающих по морям, и уцелел благодаря их состраданию. Итак, получив, как хотел, от нашего царя два корабля и одаренный многими дарами, Улисс отправляется[24] к Алкиною, царю феаков.

6. Приветливо принимаемый здесь в течение многих дней[25] благодаря известности его имени, он узнает, что тридцать знаменитых мужей из разных мест настойчиво склоняют Пенелопу к замужеству; они были с Закинфа, Эхинад, Левкаты, Итаки. Поэтому многими мольбами он убеждает царя отплыть вместе с ним, чтобы отомстить за покушение на право брака. После того как прибыли к тому месту, где посвятили Телемаха в дело, которое готовили (при том, что Улисс некоторое время не открывался), тайно приходят в дом Улисса; здесь они, вторгшись, убивают упившихся вином и объевшихся женихов. Когда народу в городе стало известно, что прибыл Одиссей, его принимают приветливо и благожелательно, а он узнает все, что произошло в доме. По заслугам награждает людей дарами или подвергает казни. Пенелопу сопровождает славная молва о ее целомудренности. Немного погодя, вняв просьбам и побуждению Улисса, Алкиной выдает свою дочь Навсикаю за Телемаха[26]. В то же самое время на Крите умирает наш вождь Идоменей, передав царство по наследству Мериону. И Лаэрт через три года после возвращения сына прощается с жизнью. Сына, родившегося у Телемаха от Навсикаи, Улисс называет Птолипорфом[27].

7. В то время как это происходит на Итаке, Неоптолем у молоссов восстанавливает корабли, поврежденные бурей. Там он, узнав, что Пелей изгнан из царства Акастом[28], и желая отомстить за обиду, нанесенную деду, сначала посылает в Фессалию двух вернейших ему и не известных в тех местах людей, Хрисиппа и Арата, и они разузнают все, что там происходило, от Ассандра, родственника Пелея, — а именно, о засаде, приготовленной для Неоптолема Акастом. Этот Ассандр, избегая несправедливости тирана, сочувствовал Пелею и настолько близок был к его дому, что среди прочего рассказал Хрисиппу и Арату даже о происхождении истории о свадьбе Пелея и Фетиды, дочери Хирона. В то время много царей, приглашенных отовсюду в дом Хирона, среди пира прославляли новобрачную, как богиню, всякими похвалами, называя родителя ее Хирона Нереем, а ее самое — Нереидой; и насколько каждый из царей, принимавших участие в пире, отличался в хоре и сложении песен, настолько часто упоминали Аполлона и Либера, а из женщин — муз. Поэтому в то время и прозвали этот пир пиром богов[29].

8. Итак, когда они узнали все, что хотели, возвращаются к царю и рассказывают все по порядку. Вынужденный этими обстоятельствами, Неоптолем, несмотря на неблагоприятную обстановку на море и препятствия со стороны многих областей, снаряжает флот и сам садится на корабль. Затем, сильно пострадавши от свирепости зимнего моря и прибитый к Сепиадскому берегу, который из-за труднодоступных скал приобрел такое название[30], потерял почти все корабли, и сам еле уцелел вместе с находившимися на том же судне. Здесь он находит деда Пелея, скрывающегося в недоступном тенистом гроте, где старец в постоянной тоске по внуку избегает насилия и коварства Акаста и обычно спрашивает о нем, если кого-нибудь случайно прибивает морем к этому месту. Затем, осведомленный досконально о состоянии дома и имущества, Неоптолем принимает решение напасть на врагов, когда случайно узнает, что сыновья Акаста Меналипп и Плисфен[31] прибыли в эти места, отправившись на охоту. Итак, переодевшись и притворяясь обитателем Иолка, он предстает перед юношами и передает желанное им известие о своей собственной гибели. Присоединившись к ним для охоты, он убивает, настигнув, Меналиппа, когда видит его в отдалении от остальных, а немного позже — его брата. Отправившийся на их розыски некий чрезвычайно преданный раб по имени Кинир попадает в руки юноши и, схваченный, сообщает, что сюда прибудет Акаст; потом его убивают.

9. Итак, Неоптолем, переодевшись в фригийскую одежду, как будто он — взятый в плен сын Приама Местор, приплывший в эти места с Пирром, идет навстречу Акасту и на вопрос, кто он такой, говорит, что утомленный плаванием Неоптолем спит в пещере[32]. Поэтому охваченный страхом Акаст, желая погубить Пирра как злейшего врага, устремляется к пещере, но у самого входа его задерживает Фетида, которая, узнав о происходящем, пришла в эти места, чтобы разыскать Пелея. Затем, перечислив все, что несправедливо и против права совершил Акаст, и выбранив его, юноша своим вмешательством освобождает его по совету деда, чтобы внук не захотел отомстить кровью за то, что произошло раньше. Итак, Акаст, видя, что он, вопреки ожиданию, свободен, тут же по собственной воле отдает Неоптолему все права на царство. Теперь юноша вместе с дедом и Фетидой и с остальными, кто приплыл вместе с ним, приходит в город, овладев высшей властью в царстве. Здесь его приветливо, с поздравлением принимает весь народ и те, кто жил рядом под его властью[33]; вскоре он подтверждает, что достоин любви.

10. Все это, известное мне от Неоптолема, я сохранил в памяти, будучи приглашен им в то время, когда он женился на дочери Менелая Гермионе[34]. От него же стало мне известно об останках Мемнона, а именно, что кости его были переданы в Пафе тем, кто, отправившись с вождем Мемнона Паллантом морем под Трою, после убийства предводителя, забрав добычу[35], находился там же, и что сестра Мемнона Гимера, которую иные называют по имени матери Гемерой[36], пришла туда, разыскивая труп брата. Когда она нашла останки и ей стало ясно, что произошло с захваченной добычей Мемнона, она пожелала получить ее благодаря вмешательству финикийцев, которых было много в его войске; так она обрела право выбора из всех вещей и отдельно — принадлежавших брату, взяла их, а также, отдавая предпочтение зову крови, урну и отплыла в Финикию. Отвезя затем урну в свою область, называвшуюся Фаллиотидой, и похоронив останки брата, Гемера больше нигде не появлялась. По ее поводу есть три мнения: либо она после захода солнца вместе с матерью нимфой исчезает из поля зрения людей, либо, потрясенная сверх меры смертью брата, покончила с собой, либо погубили ее жившие там люди ради похищения того, что было при ней. Это стало мне известно о Мемноне и его сестре от Неоптолема.

11. Прибыв после этого на Крит, я на следующий год иду от имени государства с двумя спутниками к оракулу Аполлона просить избавления от саранчи, ибо неожиданно, без всякой видимой причины на этот остров напало такое ее множество, что были истреблены все плоды в полях. Итак, на многочисленные просьбы и мольбы дается ответ, что с божьей помощью эти животные погибнут и остров вскоре будет изобиловать урожаем плодов. Желая затем отплыть, мы встречаем сопротивление дельфийцев: время для этого неподходящее и опасное. Ликофрон и Иксей[37], которые вместе с нами прибыли к оракулу, пренебрегши предупреждением, сели на корабль, но примерно посредине пути погибли от удара молнии. Между тем, как предсказано было божеством, тем же ударом молнии была обуздана сила зла[38], сброшенного в море, и вся область наполнилась плодами[39].

12. В то же самое время в Дельфы к Аполлону отправляется Неоптолем, уже вступивший в брак с Гермионой, чтобы отблагодарить бога[40] за то, что Александра, виновника убийства его отца, настигло отмщение; дома он оставляет Андромаху с ее сыном Лаодамантом, единственным, уцелевшим из сыновей Гектора[41]. Но после отъезда мужа[42] Гермиона, обуреваемая душевной скорбью и не желая терпеть его сожительства с пленницей, вызывает своего отца Менелая; излившись ему в обильных жалобах на обиды, чинимые ей пленницей, которую предпочел муж, она убеждает его убить сына Гектора. Впрочем, узнав об этом, Андромаха избегает грозящей ей опасности и освобождается с помощью народа, который так сострадал судьбе Андромахи и осыпал бранью Менелая, что едва удалось удержать народ от расправы над этим человеком.

13. Между тем, пришедший Орест узнает о происходящем и побуждает Менелая довести до конца начатое; сам он, горюя о том, что Неоптолем опередил его[43] бракосочетанием с Гермионой, начинает строить козни на случай его появления. Итак, прежде всего посылает в Дельфы самых верных людей из своих сопровождающих подсмотреть за возвращением Неоптолема. Узнав об этом, Менелай, желая избежать подобного преступления[44], уходит в Спарту. Однако посланцы, возвратившись, сообщают, что Неоптолема нет в Дельфах. Побужденный этим, Орест сам отправляется на розыски мужа и на следующий день возвращается, как гласила людская молва, исполнив дело. Через несколько дней разносится молва, что Неоптолем умер, и среди всего народа распространяется мнение, что он погиб, осиленный коварством Ореста. Тут юноша, когда история Пирра раскрывается, взяв с собой обещанную ему раньше в жены Гермиону, удаляется в Микены. Между тем, Пелей с Фетидой, узнав о гибели внука и отправившись на его розыски, узнают, что юноша похоронен в Дельфах. Здесь они, по обычаю, совершают положенный обряд и узнают, что он погиб в тех местах, где, говорят, не видели Ореста. Народ этому плохо верит: до такой степени мнение о коварстве Ореста владело всеми умами. Впрочем, когда Фетида видит, что Гермиона соединилась с Орестом, она отправляет Андромаху, беременную от Неоптолема, к молоссам[45], опасаясь, что Орест и его супруга загубят плод.

14. В то же самое время Улисс, испуганный частыми предзнаменованиями и неблагоприятными сновидениями, собирает отовсюду из своей страны самых опытных людей в толковании снов. Им он рассказывает, что среди прочего часто видится ему, как некий призрак, обличьем средний между человеческим и божественным, необыкновенной красоты, родится неожиданно из того же места, что он сам. Когда Улисс с величайшей страстью желает его обнять и протягивает руки, тот отвечает ему человеческим голосом, что такого рода связь преступна, так как оба они происходят от одной и той же крови; поэтому один из них погибнет старанием другого. Затем, когда он в сильном волнении хочет понять причину этого явления, то видит, что из моря возникает какое-то изображение, которое, в соответствии с полученным приказанием, их разлучает. Все собравшиеся в один голос предсказывают, что этот сон грозит Улиссу гибелью, и добавляют, чтобы он остерегался козней со стороны сына. Так Телемаха, попавшего под подозрение отца, отправляют в поля Кефаллении, приставив к нему самых надежных сторожей[46]. Сверх того, Улисс, уйдя в удаленные и укрытые места, стремится, насколько может, уклониться от власти сновидений.

15. В то же самое время Телегон, которого Кирка, родив от Улисса, растила на острове Ээе, возмужав, отправился на розыски отца и прибывает на Итаку, держа в руках какое-то копье, снабженное навершием из кости морской горлицы[47], то есть приметой острова, на котором он родился. Затем, узнав, где находится Улисс, он приходит к нему. Здесь сторожа[48] отрезают ему доступ к отцу, а когда он все сильнее на этом настаивает и его с разных сторон отгоняют, начинает кричать, что недостойно поступают те, кто мешает ему обнять отца. Тогда стража, решив, что это явился Телемах с намерением учинить насилие над царем, еще ожесточеннее сопротивляется Телегону; никто ведь не знал, что у Улисса есть второй сын[49]. Тогда юноша, видя, что его отгоняют все сильнее и решительнее, обуянный горем, убивает или тяжело ранит многих сторожей; когда об этом стало известно Улиссу, решившему, что юноша послан Телемахом, он, выйдя, бросает в Телегона копье, которое обычно носил для своей безопасности. Но юноша благодаря какой-то случайности уклоняется от этого броска и сам мечет в отца удивительное копье, выбрав самый неудачный повод для нанесения раны[50]. Сраженный этим ударом Улисс поздравляет судьбу и признает, что она поступила с ним наилучшим образом, потому что, убитый чужеземным врагом, он избавил Телемаха, самого дорогого для него, от вины отцеубийства. Затем, удерживая последнее дыхание, спрашивает юношу, кто он такой и кем рожден, если отважился убить сына Лаэрта Улисса, славного на войне и в мирное время. Тогда Телегон, поняв, что это его отец, стал бить себя обеими руками по голове и издавать жалобные вопли, ужасно страдая от того, что убил своего отца. Тут он назвал Улиссу, как тот хотел, имя свое и матери и название острова, где родился, и, наконец, показал копье с приметой. Так Улисс вспомнил значение угрожающих снов и предсказанный толкователями конец жизни, что будет ранен тем, о ком он меньше всего думал. На третий день он умер в преклонном возрасте, не лишившись, однако, сил[51].

+ В журнале — «в отцеубийстве». HF.

1

Так поступает Меркле (Merkle S. Die Ephemeris belli Troiani des Diktys von Kreta. Frankfurt am Main, 1989).

2

The Tebtunis Papyri. P. II.¹ 268. L., 1907; The Oxyrriynchos Papyri. P. XXXI. № 2539. L., 1966.

3

Собственным вкладом Септимия несомненно являются романизмы: матрона (I. 2; IV. 2), аруспики (ΙΙ. 26), курия (II. 24), ликторы (ΙΙ. 33, 49), вторая стража (II. 45), маны (III. 14), турма (IV. 3), легионы (IV. 14), сенат (V. 4, 8,10), Юпитер Величайший (V. 10).

4

В «Илиаде» Ахилл устраивает погребальные игры в честь Патрокла. В «Эфиопиде» греки устраивали такие же игры в честь самого Ахилла.

5

Схолий к «Александре» Ликофрона, 340, объясняет загадочное сочетание χέλυδρος ώμόθριξ как указание на огненный сигнал, который Антенор подал из Трои грекам, приплывшим из укрытия близ Тенедоса. Дионисий Галикарнасский (Римск. древн. I. 46) рассматривает предательство Антенора как одну из возможных причин захвата Трои наряду с деревянным конем или какими-либо еще. У Софокла была трагедия «Антенориды», в которой сообщалось, что в ночь взятия Трои ахейцы пощадили дом Антенора в благодарность за гостеприимство, оказанное Менелаю, приходившему в Трою в качестве посла (Страб. Ι. 53. С. 607). Ни о какой измене Антенора здесь речи, по-видимому, не было.

6

Циц. Туск. I. 86; Об ор. I. 47, 102.

7

В ряде случае реминисценции из языка классических авторов очевидны: turn vero cemeres (IV. 7), parcum in suo atque appetentem alien! (IV. 22) — из Саллюстия (один из исследователей языка Диктиса насчитал в нем свыше 300 случаев подражания Септимия автору «Войны с Югуртой»); cum multa de republica ас summa rerum dissererent (V. 4) — из Цезаря и т.п. Сравнительно удачно подражает Септимий ораторскому стилю Цицерона: II. 21-22; III. 21, 25; V. 2.

8

Сохранены в переводе также нередкие у Септимия примеры тавтологии.

9

В одной из достаточно ранних рукописей (R — cod. Ambrosianus, saec. XI/XII) в ряде случаев даже добавлены est и sunt, чтобы сделать текст понятнее.

10

Возможно, что таким путем Септимий хотел передать многочисленные δέ греческого оригинала? В отрывке из Тебтуниса, сохранившемся не лучшим образом, частица δέ повторяется 20 раз в 105 строках.

11

Например. II. 12, 13. 17, 34, 39; III. 6, 13, 18. То же самое касается igitur: II. 19, 27, 30; III. 21, 25; IV. 6, 18, 22.

12

Dictys Cretensis. Ephemeridos belli Troiani libri a Lucio Septimio ex Graeco in Latinuni sermonem translati. Accedunt papyri Dictis Graeci in Aegypto inventae / Ed. W. Eisenhut. Ed. stereotypa ed. secundae (MCMLXXIII). Stuttgart-Lipsiae, MCMXCIV. Первое издание вышло в 1958 г.

13

Подробнее об истории текста Септимия см. в издании Эйзенхута (с. XI-XLVI). Там же (с. 134-139) перепечатаны папирусные отрывки греческого оригинала. К списку литературы на с. L-LII надо теперь прибавить Appendix С в ст.: Cameron A. Poetae Novelli // HSCP. 1980. 84. P. 172-175; Champlin E. Serenus Samonicus // Ibid. 1981. 85. P. 189-212 (оба автора отождествляют Септимия с поэтом Септимием Сереном Оамоником и относят перевод к III в. н.э.); Merkle. Op. cit. (см. прим. 1 — обширный указатель литературы, в котором Меркле уже не успел включить ст.: Timpanaro S. Sulla composizione e la tecnica narrutiva dell' Ephemeris di Ditti-Settimio // Studi offerti a F. Delia Corte. IV. Urbino, 1987. P. 169-215, с которым он сильно расходится в оценке литературных достоинств «Дневника». В то время как Тимпанаро оценивает их очень невысоко, Меркле готов видеть в первых пяти книгах стройную драматическую структуру с экспозицией, кульминацией и катастрофой, целую сеть аналогий и контрастов и т.д. (см. гл. 11).

1

Название города Кнос все рукописи воспроизводят с начальным G.

2

В письме Септимия — Праксид; может быть, его описка.

1

Родившись от Миноса. — Ко времени Троянской войны традиция относит семь внуков Миноса, но к разделу имущества Катрея (см. прим. 4) имеют отношение только упомянутые в прологе Идоменей и Мерион, а также Агамемнон и Менелай.

2

Атрей. — На самом деле — Катрей, дочерью которого была Аэропа, а внуками — Агамемнон и Менелай, сыновья Атрея. Несколько ниже Диктис, в соответствии с одной из версий, называет мужем Аэропы Плисфена и пытается примирить обе версии. Впрочем, ошибка могла быть допущена и кем-то из ранних переписчиков.

3

Мужем этой Анаксибии считался Строфий, царь Крисы в Фокиде, а женой Нестора называли Анаксибию, дочь Кратиея (Аполлод. I. 9. 9), либо Евридику, дочь Климена (Од. III. 452).

4

Происхождение от Европы вели Минос (см. прим. 3), Сарпедон (не смешивать с Сарпедоном, вождем ликийцев! См. ниже, I. 18), о детях которого ничего неизвестно, и Радаманф (Аполлод. III. 1.1; Гиг. 178); к имени его сына Гортиса возводили название г. Гортины на Крите.

5

Минос — сын Юпитера от Европы, а Феник — ее брат.

6

О том, что Эней сопровождал в поездке Александра, упоминалось в «Киприях».

7

Эфра была не свойственницей Менелая, а его двоюродной сестрой. В Спарту она попала вместе с отбитой Диоскурами у Тесея Еленой. См. Аполлод. III. 10. 7; Эпит. I. 23. Климена как дочь Эфры (см. ниже. VI. 2) упоминается только у Диктиса.

8

Еще больше негодовал. — Мотивировка нелепая и, к счастью, нигде более не повторяемая!

9

О такой роли Паламеда из других источников ничего неизвестно.

10

Из рода Пелопа во время Троянской войны царствовали, кроме Агамемнона и Менелая, Аякс, сын Теламона, Демофоонт и Акамант, сыновья Тесея. Уже стеклись — Сильное преувеличение: по просьбе Менелая Агамемнон разослал послов к бывшим женихам Елены, которые были связаны между собой клятвой встать на защиту супруга Елены, если права его будут кем-нибудь затронуты. См. Гесиод, фр. 75, 40-47 (Эллинские поэты VIII—III вв. до н.э. М., 1999).

11

О посольстве в Трою Улисса и Менелая (без участия Паламеда) см. Ил. III. 205-208; XI. 138-142, однако оно приурочивается ко временя, когда греческий флот уже находился на подступах к Трое.

12

О захвате Александром Сидона говорилось уже в «Киприях», однако подробности надо отнести скорее всего на счет Диктиса.

13

Споры Ила и Пелопа. — Возможно, имеются в виду притеснения, которые Ил чинил Танталу и его сыну Пелопу. См. Диод. Сиц. IV. 74.

14

На роль Антенора в приеме послов указывал уже Гомер: Ил. III. 203-207. Ср. ниже, гл. 8, 11.

15

Ни в каких других источниках сведений о распрях в Трое в связи с похищением Елены нет.

16

От Плесионы. — Правильнее: от Плесионы, дочери Океана, которая стала женой Атланта. Данай к этой ветви героической генеалогии отношения не имеет.

17

Поскольку и Александр (Парис) и Елена могут возвести свое происхождение, хоть и в разных поколениях, к Юпитеру, аргументы Елены имеют под собой основание. Однако никто до Диктиса не пользовался ими для оправдания права Александра на похищение Елены.

18

От общей крови. — Родственных связей между потомками Агенора и Ледой мифологическая генеалогия не устанавливает.

19

Недовольство Елены ее браком с Менелаем, как и вообще обращение к ней за решением вопроса о ее выдаче, — новшества Диктиса.

20

Принеся священную клятву. — Диктис переносит сюда мотив, связанный со сватовством Елены; см. прим. 12.

21

По наиболее распространенной версии, Фетида — дочь Нерея. См. попытку согласовать обе версии ниже, VI. 7. О желании Фетиды скрыть Ахилла среди дочерей Ликомеда на о-ве Скиросе (Аполлод. III. 3. 8; Гиг. 96) Диктис умалчивает.

22

См. трагедию Еврипида «Алкестида».

23

Усердие Филоктета состояло в том, что он согласился поджечь погребальный костер под еще живым Геркулесом. См. Сен. Герк. Эт. 1648-1667; Гиг. 36.

24

Фессандр. — Правильнее: Ферсандр.

25

Были все из Пелопоннеса. — Диктис либо плохо представлял себе географию Греции (Беотия, Фокея, Орхомен, Феры, Трикка, Афины, Этолия никак не могут быть отнесены к Пелопоннесу), либо обозначал этим названием всю Грецию.

26

Конкордия — римское божество, персонификация согласия. В Греции ей соответствовала 'Ομόνοια.

27

Выборы предводителя — как здесь, так и ниже — деталь из общественной практики полисной демократии. В эпосе нет указаний, что вождей выбирали.

28

Эпий — Правильнее: Эпей, будущий строитель Троянского коня (V. 9. М). Однако о возглавлявшемся им контингенте в 30 кораблей из других источников неизвестно.

29

Перечень контингентов у Диктиса совпадает с гомеровским каталогом кораблей (Ил. II. 494-759) вплоть до ополчения с о-ва Кос включительно. Откуда взяты числа при именах Фессандра, Калханта, Мопса и Эпия, неизвестно.

30

Текст здесь испорчен и смысл неясен. Что сидонцы были враждебны Трое после бесчинств, учиненных Александром (выше, гл. 5; ср. IV. 4), вполне понятно. Однако о том, что Сарпедон отверг их предложение присоединиться к грекам, из других источников ничего неизвестно, как нет сведений об участии сидонян в войне на стороне греков. В «Илиаде» Сарпедон — один из самых верных союзников Приама, и не ради подарков, а следуя кодексу чести (Ил. XII. 310-328).

31

За пять лет. — В гл. 17-й было указано, что на оснащение кораблей потребовалось два года.

32

Кроме сбора войска. — Надо ли понимать это место так, что корабли были присланы заранее только с экипажем и лишь потом в Авлиду прибыли вожди со своими войсками?

33

На гнев Дианы, согласно всей традиции, указывает Калхант.

34

О выстреле Агамемнона и жертвоприношении Ифигении знали уже «Киприи». См. «Ифигению в Авлиде» Еврипида, а также Овид. Метам. XII. 24-38; Аполлод. Эпит. III. 21-22; Гиг. 98.

35

На четыре части. — Об отрешении Агамемнона от верховной власти и замене его Паламедом писал Птолемей Гефестион (см. Фотий. 150b). Назначение четырех новых командующих никакого подтверждения в традиции не находит.

36

Письмо, будто бы от Агамемнона. — О вызове Ифигении под предлогом бракосочетания с Ахиллом сообщалось уже в «Киприях». О письме Клитеместре см. Еврип. Иф. А. 97-112, но там его посылает сам Агамемнон и потом пытается отменить свое решение.

37

Вследствие дружеского отношения к Елене. — Видимо, Диктис хотел сказать, что участие Ахилла в войне ускорит возвращение Елены (Клитеместра приходилась ей старшей сестрой), к чему последняя, впрочем, вовсе не стремилась (см. выше, гл. 10).

38

Все это описание почти космической катастрофы, равно как и предсказание будущего Агамемнона, не находит поддержки в традиции до Диктиса.

39

Вмешательство Ахилла в судьбу Ифигении имело место у Еврипида (Иф. А. 919-1035, 1338-1368), но не в столь радикальной форме.

40

Вручили скифскому царю. — Каким образом Ахилл и все прочие нашли в Авлиде скифского царя, остается тайной.

41

Энотропы. — превращающие воду в вино. Они упоминаются в «Киприях» и у Овидия в «Метаморфозах» (XIII 632-674).

1

Краткое упоминание о событиях в Мизии было уже в «Киприях», несколько подробнее — у Аполлодора (Эпит. III. 17), но без всех прикрас, внесенных Диктисом.

2

Узы гостеприимства, завязанные их родителями. — Смелое утверждение, так как Полиник и Тидей, отец Диомеда, встретились впервые в доме Адраста, где они затеяли драку (Еврип. Финик. 415-422), и о дальнейших их взаимоотношениях известно только, что оба погибли под стенами Фив. Иное дело, что Диомед участвовал вместе с Фессандром в походе эпигонов, завершившемся взятием Фив.

3

Телеф был сыном Авги от Геркулеса; попав в Мизию, Авга стала женой местного царя Тевфранта. Ср. Страбон. XIII. I. 69. С. 615: Гиг. 99. 100.

4

Выше мы указывали: I. 14.

5

Не чужие его роду — разве только в том отношении, что Пелоп и Телеф приходились внуками Юпитеру, но от разных отцов.

6

Астиоха обычно считается сестрой Приама, а не дочерью (см. Аполлод. III. 12. 3).

7

Налагают лекарства. — Как видно из гл. 10. недостаточные для исцеления.

8

Распря между Агамемноном и Менелаем — мотив, заимствованный у Еврипида (Иф. А. 303-414).

9

О намерении троянцев начать превентивную войну и об усилиях Диомеда по ее предотвращению (см. следующую главу) из других источников ничего не известно.

10

Склонить его — т.е. Ахилла.

11

См. I. 22.

12

Причалили сюда. — См. прим. 14.

13

Диктис не говорит здесь о том, что, согласно традиции, лекарством для Телефа должна была явиться ржавчина, накопившаяся па копье Ахилла, которым он был ранен (Аполлод. Эпит. III. 20; Гиг. 101). Без этого остается непонятным, почему предыдущее лечение (см. гл. 6), осуществленное теми же врачами, оказалось недостаточным.

14

Вместе с кораблями. — По-видимому, Диктис плохо представлял себе, что Аргос лежит примерно в 10 км от моря и ближайшая от него гавань — Навплий. Иначе надо предположить, что все 50 кораблем волокли от Аргоса до Навплия волоком. Точно так же Телеф должен был приплыть в Навплий, а оттуда добираться до Аргоса по суше. {или имеется в виду государство Аргос. HF}

15

Проводником служит Телеф. — Зачем нужны были упомянутые выше скифы?

16

Сарпедона чаще считали сыном Зевса: Ил. VI. 198 сл.

17

По традиционной версии, Протесилай погиб от руки Гектора: Ил. II. 698-702; Аполлод. Эпит. III. 30: Гиг. 103.

18

Избирают командирами. — См. I. 16 и прим. Диктис везде представляет себе греческую армию как войско, сражающееся по всему фронту под начальством командиров.

19

Неандр — город в Троаде. Однако никто, кроме Диктиса, не сообщает о нападении на него греков. Неясно и местонахождение самой страны Кикна. О его единоборстве с Ахиллом см. Пинд. Од. II. 87-91; Истм. V. 39.

20

Кормилица царских сыновей во главе города — ситуация, возможная только в изложении Диктиса.

21

Зминфийскому — правильнее: Сминфейскому.

22

Весь эпизод, составляющий содержание этой главы, — изобретение Диктиса. При жертвоприношении Аполлону Хрис ни к чьей помощи не нуждался, а Филоктет был укушен змеей еще до высадки греков на троянской земле (см. " Киприи" и трагедию Софокла "Филоктет").

23

О зависти Одиссея к Паламеду писал еще Ксенофонт (Воспом. о Сократе. IV. 2. 33). Одиссей возненавидел Паламеда, когда тот разоблачил его попытку уклониться от участия в Троянской войне, и подстроил его осуждение на смерть, о чем сообщалось уже в «Киприях» и в посвященных Паламеду трагедиях Эсхила, Софокла и Еврипида. Диомед к этому эпизоду никакого отношения не имел. По сообщению Павсания (X. 31. 2), была в «Киприях» и другая версия о гибели Паламеда: его утопили Одиссей и Диомед, когда он шел удить рыбу. Возможно, реминисценцией этого мотива и было изложение Диктиса, в остальном малоправдоподобное: если Паламед был завален камнями в глубокой яме, как узнали об этом в войске?

24

О нападении Ахилла на окрестные города сообщалось уже в "Киприях" и неоднократно — в «Илиаде»: II. 691-694; VI. 414-427; XIX. 60, 291-296; XX. 92, 191-194. Детали принадлежат Диктису.

25

Насчет того, что дочь Хриса была замужем за царем Лирнеса, источники ничего не сообщают, но в схолиях к «Илиаде» встречаются указания, что она была захвачена в плен в гипоплакийских Фивах, либо будучи соотечественницей Андромахи, либо укрывшись там после разорения о-ва Хрисы, либо придя к сестре Эетиона и совершая жертвоприношение Артемиде.

26

По своему обычаю Диктис и здесь выворачивает всю традицию наизнанку: в Лирнесе в плен была взята Брисеида.

27

Об убийстве (а не о выдаче) Полидора. и притом в конце войны, и вовсе не греками, а Полиместором, см. Еврип. Гек. 1-58. 679-720. 1133-1139; Верг. Эн. III. 40-57; Овид. Метам. XIII. 429-438. Как участие в этой истории Аякса, так и все остальное (гл. 20, 22, 27) присочинено Диктисом.

28

Тевфрант ранее (гл. 3) был назван царем мизийцев; Диктис спутал его, видимо, с фригийским царем Телевтом, чьей дочерью считалась Текмесса. Если же принять версию Диктиса, то Текмессу придется считать сводной сестрой Телефа, на что в традиции нет ни малейшего намека.

29

Второму посольству греков в Трою так же нет аналогии в традиции, как и захвату Полидора.

30

Переведено по чтению: vos ... nobis, содержащемуся в трех рукописях XI в. и дающему более удовлетворительный смысл, чем nos ... vobis — в других.

31

Вам известно. — Судя по тексту (II. 20), посольство взяло с собой Полидора.

32

См. выше. I. 9.

33

Похитить Европу или Ганимеда. — Похитителем в обоих случаях был Зевс (Юпитер), так что претензии в этой связи к грекам лишены оснований. {Геродот (I.1.2) приписывает похищение Европы «каким-то эллинам». HF.}

34

Пития, Зелен и упоминаемые далее пункты встречаются в «Илиаде», кроме Гергифы и Скепсиса (при том, что Гаргар — не город, а мыс на южном склоне горы Иды с храмом Зевса), но без всякой связи с походами Аякса, которые также вымышлены Диктисом.

35

См. выше, гл. 14.

36

Ахилл поносил ругательствами. — Реминисценция из «Илиады», I. 223-244. Дальнейшие события (гл. 31) подтверждения в традиции не находят.

37

См. I. 15.

38

Если Астинома была супругой царя Эетиона (II. 19), то едва ли можно считать ее девой.

39

Юноши. — В оригинале adulescens, понятие, предполагавшее возраст от 15 до 30 лет.

40

Следующий затем перечень союзников в целом соответствует каталогу их у Гомера (Ил. II. 816-877), за исключением фракийца Пира и Асия, брата Гекубы, которого Гомер считает троянцем. Ср. также: Аполлод. Эпит. III. 34-35.

41

Командир живших на фракийском побережье киконов Евфем никак не мог быть трезенцем; у Аполлодора он назвал сыном Трезена, что гораздо вероятнее.

42

Это. — Разумеется, не перечисление вождей, а их выход на поле боя.

43

Тайно напасть на наших. — Намерения Ахилла здесь, как и подозрение его в предательстве впоследствии (IV. 10), не имеют никакой поддержки в традиции.

44

Вызвать Менелая на поединок. — Ср. Ил. III. 15-75.

45

Все отступают. — Т.е. освобождают место для единоборства.

46

Выстрел Пандара у Гомера имеет целью не спасение Париса, а нарушение перемирия: Ил. IV. 86-126.

47

Отклонял их мольбы. — Диктис соединяет в обратном порядке два эпизода из «Илиады»: наступление троянцев на корабли (ХIII. 1-75) и посольство к Ахиллу (IX. 182-429).

48

Трезенец Евфем. — См. гл. 35 и прим.

49

Сын Эиона. — Правильнее: Эионея.

50

Не вполне понятное место. Полуостров на пути из Фракии в Трою — южная оконечность Херсонеса Фракийского, отделенного от Трои Геллеспонтом. Таким образом, «соединяться с ее материком» он никак не может. Мог ли не знать этого автор греческого оригинала?

51

Во вторую стражу. — Т.е. между девятью часами вечера и полночью.

52

Рассказ об убийстве Реса восходит к Ил. X. 470-531 и приписываемой Еврипиду трагедии «Рес». См. также Аполлод. Эпит. 4. Контрнаступление фракийцев добавлено Диктисом.

53

Среди враждебных им областей. — Судя по ранее сказанному, большинство окрестных областей уже не было способно на какие-либо враждебные действия против греков. Ср. ниже, III. 1.

54

Неоднократно посылал людей к Ахиллу. — В традиции нет подтверждения такой инициативы Агамемнона.

55

Как близкий родственник. — Аякс и Ахилл — двоюродные братья, внуки Эака.

56

Фимбрейского Аполлона. — названного так по названию реки Фимбрия, при ее впадении в Скамандр, где находился храм Аполлона.

1

Пользовались камнями. — Т.е. упражнялись, бросая в цель камни.

2

Отказ окрестных с Троей городов от союзных с ней отношений не находит подтверждения в традиции.

3

О возникшей в эллинистическое время версии о «романе» Ахилла и Поликсены см. в комментарии Сервия к «Энеиде» Вергилия (III. 321): «Когда Ахилл воевал у стен Трои, он увидел Поликсену, влюбился в нее и условием заключения мира выставил бракосочетание с ней. Другие говорят, что Ахилл полюбил ее, когда она сама явилась к нему с отцом, чтобы выкупить тело Гектора». См. ниже, гл. 20, 24.

4

Гомеровским вождям колесница служит, чтобы доставлять их на поле боя (ср. ниже, гл. 6); у Диктиса, как видно, они могут сражаться, не сходя с колесницы.

5

Взял в жены Дардан. — Женой Дардана обычно считают Бат(и)ею, дочь первого царя Троады Тевкра (не путать с Тевкром, сводным братом Аякса!).

6

Ситуация не вполне понятная: по-видимому, Ахилл настиг колесницу Гектора с оставленным при ней возницей, в то время как сам Гектор воспользовался какой-то другой.

7

О вмешательстве Гелена и ранении Ахилла традиции ничего не известно, кроме упоминания у Птолемея Гефестиона. См. Фотий. 150b. Бегство перепуганного Гектора является реминисценцией из «Илиады» (XXII. 136-201).

8

Из названных здесь имен большинство встречается в перечне сыновей Приама у Аполлодора (III. 12,5). Филенор, возможно, соответствует Филемону; имя Астиноя носит у Аполлодора, как и у Гомера, другой персонаж, не сын Приама.

9

Иначе — в «Илиаде» (XVI. 462-505).

10

Вернувшемуся Патроклу. — Согласно традиции, Патрокл погибает вслед за Сарпедоном, не выходя из боя: Ил. XVI. 684-857; Аполлод. Эпит. IV. 6.

11

Поскольку Патрокл в изображении Диктиса гибнет в обычном бою, опрометчиво выйдя из рядов, автор опускает очень важный момент в эпической традиции: первый удар Патроклу наносит Аполлон, иначе, вопреки судьбе, в этот день была бы взята Троя (Ил. XVI. 786-804).

12

Истерзанным печалью. — Т.е. с разодранными в знак печали щеками.

13

Не водилось в обычае. — Странная логика: и здесь раны в постыдные части тела нанесли не греки, а троянцы, т.е. варвары.

14

Пис и Евандр. — Евандра называет среди сыновей Приама Аполлодор (III. 12. 5), имя Писа носят в традиции совершенно другие персонажи.

15

Гуней был раньше (I. 17) назван предводителем перребов.

16

Оскверняется вид царства. — Т.е. люди осыпают головы прахом, раздирают себе щеки и т.д.

17

Сила не преобладала над здравым умом. — Очевидная полемика с той ситуацией в «Илиаде» (XVIII. 284-313), где Гектор оставляет троянцев в поле вопреки совету Полидаманта и тем обрекает многих на гибель.

18

В «Илиаде» (XXIII. 850-883) Филоктет еще не может принимать участия в состязании, а соревнуются Тевкр и Мерион. Первый стрелой перерезает шнур, второй поражает в воздухе освободившуюся от привязки голубку.

19

Ср. описание погребальных игр в честь Патрокла — Ил. XXIII. 262-897.

20

Себя истерзав. — Ср. прим. 16.

21

В «Илиаде» (VI. 402 сл.) Скамандрием называет своего сына Гектор, а Астианактом — троянцы. Обычно считается, что он и был единственным сыном у Гектора и Андромахи. Лаодамант — фигура неясная, не говоря уже об остальных сыновьях Гектора, которых Диктис упоминает ниже: III. 21: V. 13, 16; VI. 12.

22

Появление Приама в сопровождении двух женщин было, по-видимому, впервые изображено у Птолемея Гефестиона (см. пересказ Фотия, 151b). Совсем иначе у Конона, 46 (там же, 140b).

23

Говорил послам. — См. выше, I. 6, 12. Участие вождей во встрече Приама с Ахиллом не находит поддержки в традиции.

24

Лишился успокоения. — Ахилл, по мнению Диктиса, хочет сказать, что для души Патрокла были бы успокоением почетные похороны, но они, как известно, состоялись, так что всю эту напыщенную риторику надо отнести на счет Диктиса.

25

Вошедшего Ахилла. — Непонятно, куда он вошел, если вся предыдущая сцена происходила в его палатке.

26

Высокочтимых братьев. — Кастора и Полидевка.

27

От приглашении братьев Елены к войне другим источникам неизвестно.

28

Не позволю себе сделать. — Слова эти не совсем согласуются с поведением Ахилла в конце гл. 14.

29

Аруспики. — Правильнее: гаруспики; в Риме — прорицатели, предсказывавшие будущее по внутренностям жертвенных животных.

30

Приам явно искажает картину, нарисованную в I. 7.

1

Турма — отряд из 30-32 всадников в римской кавалерии.

2

Щадя их пол. — В этом бестолковом описании сражения с амазонками остается не ясным, кого убивали греки до сих пор, одних только союзников амазонок? И как они отличали в бою женщин, одетых в доспехи, от мужчин? Благородство греков представляется особенно невероятным в свете последующей расправы с Пенфесилесй.

3

Поединок Ахилла с Пенфесилеей описывался уже в «Эфиопиде», но там он излагался без подробностей в отношении остальных ахейцев, присочиненных Диктисом. Похоронили же Пенфесилею троянцы. Ср. Аполлод. Эпит. V. 1.

4

Горы Кавказ. — Каким образом индусы и эфиопы оказались обитателями Кавказа, осталось тайной Диктиса: надо думать, что в его время место жительства этих народов уже было достаточно хорошо известно.

5

Незадолго до этого. — По версии самого же Диктиса (I. 5), Александр разорил Сидон по пути с Еленой из Спарты, т.е. за 10 лет до описываемых здесь событий.

6

Процедура эта в изображении Диктиса остается весьма неясной: если по общему согласию, то речь должна идти не о жребии, а о тайном голосовании. Непонятно также, почему Диктис исключает Одиссея и Идоменея из числа возможных противников Мемнона, если речь идет о жребии?

7

Опять противоречие: если всю ночь хоронили убитых, то какая же часть греков осталась для отдыха?

8

Согласно традиции, Антилох поспешил на выручку своего отца и спас его, но сам погиб от руки Мемнона, сраженного впоследствии Ахиллом. Об этом сообщалось уже в «Эфиопиде». См. Аполлод. Эпит. V. 3.

9

Диктис плохо представляет себе характер сражения. Если Аякс вонзил копье, пробившее щит, в бок героя, то оно, по-видимому, так и осталось в нем. С другой стороны, автор переносит сюда описание смертельного удара, который в «Илиаде» (XXII. 319-327) Ахилл наносит Гектору, но как раз выбрав место, не защищенное доспехом.

10

Из упоминаемых здесь сыновей Приама у Гомера и Аполлодора (III. 12. 5) отсутствуют Агав и Филенор (последний был уже один раз убит, см. выше, III. 7), а имена Астеропей, Главк, Илионей, Главк и Фиест либо не представлены у одного из них, либо принадлежат другим персонажам, а не сыновьям Приама. Под испорченным именем +Хорифан+ имелся в виду, может быть, Кориф, который был сыном Александра.

11

Согласно традиции, тело Мемнона было отдано его матери Авроре, которая похоронила его в Египте.

12

Судьба Ликаона и Троила представлена в традиции совсем иначе: о Ликаоне см. Ил. XXI. 34-119; о Троиле — Верг. Эн. I.474-478; Аполлод. Эпит. III. 32.

13

О чем говорил, — По-видимому, о Поликсене (III. 27).

14

Перед храмом. — Это указание, судя по греческому оригиналу, привнесено Септимием напрасно: убийство Ахилла происходило явно в роще. Александр с Деифобом ожидают Ахилла в засаде, для которой трудно найти место в храме; греческие вожди ищут его повсюду, войдя в рощу.

15

Согласно традиции, Ахилл был убит в бою у Скейских ворот Аполлоном и Парисом или одним из них: Ил. XIX. 410-417; XXI. 358-360; Овид. Метам. XII. 597-611; Гиг. 107. Поздняя версия об убийстве Ахилла во время переговоров о браке с Поликсеной, принятая Диктисом, нашла отражение у Гигина (110), Филострата (Гер. 51. 1-2), Дарета Фригийского (34), в схолиях к Вергилию и Стацию. Она возникла, вероятно, как закономерное завершение их «романа» (см. выше, III. 2.20.27).

16

Относят к кораблям. — Не ясно, почему они не сделали этого раньше, если Аякс специально передал тело Ахилла Улиссу и Диомеду.

17

Кетейцы — другое название мизийцев или одного из их племен; здесь, скорее всего, имеется в виду последнее. Ср. Од. XI. 521; Страб. XIII. 1,69: кто такие кетейцы, — не ясно. {Есть версия, что хетты. HF}

18

Согласно традиции, за Неоптолемом было отправлено посольство, так как Гелен, взятый в плен уже после гибели Александра, предсказал грекам, что Троя не будет взята без участия сына Ахилла. См.: Од. XI. 506-509; Софокл. Филокт. 343-356; Аполлод. Эпит. V. 11.

19

Поручив Фенику. — Непонятно, где Неоптолем застал Феника, для которого наиболее подходящим местом была бы палатка Ахилла.

20

За исключением Геркулеса. — По-видимому, имеется в виду, что никем не побежденный в бою навеки Ахилл будет считаться образцом храбрости, уступая в славе только Геркулесу.

21

Одинаковое место. — Непонятно, что хотел сказать этим Диктис.

22

От долгого пути по морю. — Пирр прибыл (был доставлен) с о-ва Скироса один; мирмидонские воины, пришедшие с Ахиллом, после его смерти оставались под Троей и никаких морских путешествий не совершали.

23

О поединке Неоптолема с Еврипилом см. Од. XI. 516-521.

24

Ср. II. 7, 10, 12.

25

В греческом оригинале: έτ τώ 'Απόλλωνος ϊερ[ώ], что больше соответствует «святилищу», чем храму. См. прим. 14. Согласно традиции, Гелен бежал из Трои на гору Иду, оскорбленный тем, что Елену после смерти Александра отдали не ему, а Деифобу: Конон. 34; Аполлод. Эпит. V. 9.

26

Никаких предсказаний Калханта о ходе войны в «Дневнике» нет. Возможно, Диктис имеет в виду известное из традиции прорицание, что Троя будет взята на десятом году войны, хотя участие в этом Энея и Антенора отнюдь не предусматривалось.

27

Приносили смерть. — Владея отравленной стрелой Геркулеса, вовсе не требуется увечить противника подобно тому, как поступает с Александром Филоктет.

28

По-видимому, Диктис представлял себе эту сцену таким образом, что Аякс действовал у стены, держа щит над головой.

29

Не ясно, с кем продолжали сражаться остальные греки, если троянцы уже обратились в бегство.

30

Ср. II. 23-24. К Антимаху, наиболее решительно сопротивлявшемуся выдаче Елены, греки относились с особой враждебностью. Ср. Ил. XI. 122-147 — отметим ту лишь разницу, что здесь его сыновья гибнут в бою от руки Агамемнона.

31

Через другие ворота. — Переведено по конъектуре per portam aliam вместо сохранившегося во всех рукописях, но не имеющего никакого смысла чтения per partem aliam portae «через другую часть ворот».

32

Согласно традиции, за Эноной послали, когда Парис был ранен стрелой Филоктета, в надежде, что она сумеет отвратить его смерть. Энона из ревности отказалась прийти, а когда она изменила свое решение, было уже поздно: Александр умер. От горя Энона покончила с собой. См. Овид. Гер. V; Парф. О люб. стр. 4; Конон. 23; Аполлод. III. 12,6.

33

Ср. I. 11-12; II. 24.

34

О коварстве Лаомедонта см.: Ил. V. 640-651; Овид. Мет. XI. 211-215; Диод. Сиц. IV. 42.

35

См. выше, III. 5 и прим.

36

С хронологией здесь не все в порядке: правнук Клеоместры Анхис и ее сын Антенор оказываются принадлежащими к одному поколению.

37

Замышляют измену по отношению к троянцам при посредстве Антенора.

1

... правом родства. — См. кн. I. 9. Ср. кн. IV. 12.

2

... потеряв... детей. — Ср. кн. IV. 21; о его невоздержанности см. кн. II. 23-24. {В журнале 2-24. Исправлено. HF}

3

... с теми же, что и раньше. — Ср. кн. IV. 22.

4

Пергам — троянский кремль, часто отождествляемый с Троей в целом.

5

Кориф обычно считается сыном Париса от Эноны; отец убил его, приревновав к Елене: Парф. О любви. С. 34; Конон. 23.

6

Согласно традиции, прорицание о Палладии исходило от Гелена: Аполлод. Эпит. V. 10. Ср. ниже, гл. 9.

7

К истории Палладия см. Дион. Галик. Римск. древн. I. 69; Конон. 34; Павс. 1. 28. 9; II. 23. 5; Аполлод. III. 143.

8

... для детей. — Т.е. похоронены по обряду сыновья Александра, погибшие при обвале.

9

... по сто тысяч — тех же талантов как меры веса = 26,2 кг.

10

Традиции об описанных здесь предзнаменованиях ничего не известно.

11

... с применением силы. — Маловероятный образ действий по отношению к жрице. В «Илиаде» (V. 70; VI. 298) Феано, будучи жрицей, остается женой Антенора.

12

Об обещании Антенора похитить Палладий до сих пор речи не было. В традиционной версии похищение Палладия — дело рук Одиссея и Диомеда: Верг. Эн. II. 162-170; Овид. Метам. ХIII. 336-345.

13

... при поддержке Антенора. — Если стены уже будут разрушены, какая еще нужна поддержка?

14

Антенор докладывает. — Совершенно абсурдная ситуация: неужели накануне общественного пира старейшины не могли узнать о приходе послов?

15

... на том, в чем сошлись с Антенором. — Двусмысленная клятва, так как троянцы могут подразумевать под ней согласие, достигнутое при переговорах, в то время как Диомед и Улисс имеют в виду тайный сговор (кн. IV. 22).

16

По сообщениям позднеантичных и средневековых схолиастов к Вергилию, длина троянского коня составляла 100 или 120 футов (римский фут равен 29,57 см), ширина — 50 или 30 футов, причем колени и хвост были подвижными, а глаза вращались.

17

... никто не высказывался. — Очередная полемика Диктиса с традицией: в данном случае отвергается версия о вмешательстве Лаокоонта (Верг. Эн. II. 200-231).

18

Здесь, напротив, Диктис следует за Вергилием (Эн. II. 234-237), но далее не может удержаться от нововведения (перерыв в работе, вызванный требованием греков; починка кораблей руками троянцев). О разрушении троянской стены сообщалось уже в «Малой Илиаде».

19

Синон. — См. Верг. Эн. II. 256-259, где, наоборот, он по сигналу, данному с греческого корабля, отворяет ворота. Диктис Синона ранее не упоминал.

20

В изображении надругательств Менелая над Деифобом, может быть, следует видеть реминисценцию из «Малой Илиады»: здесь троянцы отбивали труп Париса, обезображенный Менелаем.

21

Об убийстве Приама, Деифоба и насилии над Кассандрой сообщалось в «Разорении Илиона». См. также Верг. Эн. II. 533-553.

22

... по совету Улисса. — По традиционной версии, восходящей к «Разорению Илиона», Поликсену потребовал себе в жертву дух Ахилла, явившийся над его могилой. Наиболее подробно это событие описано в первой половине «Гекубы» Еврипида. См. также Овид. Метам. XIII. 439-480; Сен. Троян. 178-202, 938-944, 1118, 1164; Гиг. 110.

23

Скромность (verecundia) — свойство, меньше всего присущее Диомеду.

24

См. кн. II. 18.

25

... все... в один голос — Как это согласовать с упомянутым выше разделением вождей на две партии, из которых одна поддерживала Улисса?

26

О распрях (отнюдь не о мятеже и угрозе жизни для Атридов!), возникших в греческом войске после разорения Трои, сообщали «Илиада» (III. 130-143) и поэма «Возвращения», но эти распри не имели никакого отношения к ссоре Одиссея с Аяксом, разгоревшейся не из-за Палладия, а из-за доспехов убитого Ахилла.

27

... до захвата Илиона. — Согласно традиции, гибель Аякса, покончившего самоубийством, произошла как раз до захвата Илиона. Об этом говорилось уже в «Одиссее» (XI. 54-551). «Эфиопиде» и «Малой Илиаде»; см. трагедию Софокла «Аякс», а также Овид. Метам. XIII. 398; Аполлод. Эпит. V. 67; Гиг. 107.

28

... в Исмар. — См. Од. IX. 39-66, где, конечно, нет ни слова об угрозе нападения со стороны ... войска.

29

Гекуба ... изрекает ... проклятья. — Согласно традиции, Гекуба делает это, находясь на корабле Одиссея, которому она была отдана как часть добычи (см. выше, гл. 13), и, превратившись в собаку, сама бросается в море: Еврип. Гек. 1259-1273; Гиг. 111.

30

Киноссема — «Надгробие собаки».

31

Согласно традиции, эти бедствия Кассандра пророчит, уже будучи привезена в дом Агамемнона: Эсхил. Аг. 1090-1254. Впрочем, в описании пророчеств Кассандры еще до отплытия Диктис мог считать своим предшественником Еврипида (Троян. 353-364).

32

...и потому незнатными. — Непостижимая логика: при всей неопределенности фигуры Плисфена его всегда считали потомком Пелопа.

33

... со всем имуществом. — Каким образом Антенор мог забрать свое имущество, если его не пустили в город? Остается только предположить, что употребленному здесь слову patrimonium («наследственное имущество») Диктис придает необычное значение «наследники, родственники».

1

По представлениям древних, Троя находилась на самом берегу Эгейского моря. Зачем грекам понадобилось несколько дней, чтобы до него добраться?

2

Достаточно нелепая контаминация двух версий. По традиционному варианту Навплий в самом деле зажег огонь на Кафарейском мысу Евбеи, и уцелевшие от бури корабли, правя на него, налетели на скалы. См. Од. IV. 499-511; Еврип. Ел. 1126-1131; Сен. Аг. 577-596; Аполлод. Эпит. VI. 7; Гиг. 116. По варианту Септимия выходит, что Навплий заранее знал, куда прибьет бурей спасающихся.

3

В обычной традиции эта роль предоставляется самому Навплию: Аполлод. Эпит. VI. 9. Кроме того, непонятно, почему обе женщины оказались в Аргосе. Аттические трагики иногда заменяли в своих версиях мифа принадлежавшие Агамемнону Микены на Аргос, но тогда там не было места Эгиале.

4

О том, что Идоменей по возвращению из-под Трои был вынужден покинуть Крит, существуют разные версии, но ни одна из них не называет в качестве места его пребывания Коринф и, тем более, не связывает его судьбу с судьбой Ореста, который был укрыт у Строфия в Фокиде, — либо самой Клитеместрой, чтобы он не стал свидетелем убийства Агамемнона (Эсхил. Аг. 876-880), либо Электрой, чтобы спасти его от гибели (Софокл. Эл. 11-14,1346-1353).

5

Диомед действительно был отвергнут Эгиалой, но отправился не в Коринф, а в Италию; об изгнании Тевкра см. Еврип. Ел. 87-104, но и он нашел убежище не в Коринфе, а на Кипре, где основал город Саламин (см. ниже, гл. 4).

6

... принимают Менесфея. — Отношения между Менесфеем и сыновьями Тесея Демофоонтом и Акамантом не вполне ясны из традиции. В «Илиаде» (II. 552) Менесфей командует контингентом афинян, но не назван их царем; Еврипид (Троян. 31) называет Тесеидов вождями афинян, в «Гераклидах» Ксенофо(о)нт без всяких оговорок представлен афинским царем. Плутарх (Тесей. 35) сообщает, что сыновья Тесея отправились под Трою как простые граждане, поскольку престол занимал Менесфей; они стали царствовать после своего возвращения, так как Менесфея к этому времени не было в живых; согласно Павсанию (Геогр. 17. 5-6), Менесфея возвели на трон сыновья Тиндара (Диоскуры), захватившие Афидну; по другим сведениям, передаваемым также Павсанием (Геогр. 3. 3), после смерти Менесфея в Афинах снова (?) воцарился Тесей. Страбон (VI. 1. 10) упоминает афинян, переселившихся в Италию вместе с Менесфеем. По Аполлодору (Эпит. VI. 15), Менесфей после захвата Трои принял царский трон на о-ве Мелос, не думая претендовать на власть в Афинах. Климена и Эфра названы в «Илиаде» (III. 146) служанками Елены, но отсюда не следует, что они были дочерью и матерью. Почему их принимают вместе с Менесфеем, если раньше они были отданы Демофоонту и Акаманту (Od. V. 13), непонятно.

7

Для этих подробностей традиция не дает никаких оснований.

8

Ойней — дед Диомеда; ... на его царство, — т.е. на Этолию, царство Ойнея.

9

Ср. Павс. II. 25. 2; у Аполлодора, следовавшего за эпической поэмой «Алкмеонида», эти события приурочены ко времени до похода эпигонов на Фивы и Троянской войны. По другой версии, Диомед не остается в Этолии, а отправляется в Италию, где основывает город Аргириппу (Верг. Эн. XI. 246 сл.; ср. Антонин Либ. 37).

10

О благополучном возвращении Идоменея на Крит, — правда, сразу же после войны, — см. Диод. Сиц. V. 79. 4; по другой версии, Идоменей был изгнан с Крита и обосновался в Саленте в Южной Италии (Верг. Эн. III. 121 сл., 400). Во всяком случае, нигде нет даже намека на его участие в деле Ореста, о чем речь пойдет ниже в гл. 3.

11

Из всей этой главы некоторую опору в традиции находят прорицание, полученное Орестом, и подстроенное заранее убийство Эгисфа (Эсхил. Хоэ. 269-275, 734-782; Софокл. Эл. 32-38, 1442-1480), а также поздняя осведомленность Менелая о судьбе брата (Од. IV. 512-537 — но не на Крите, а из уст Протея — в Египте). Раздоры среди афинян можно отчасти возвести к ситуации в «Оресте» Еврипида, где матереубийцу приговаривают к избиению камнями, несмотря на протест Земледельца. Обращение Ореста за помощью к Идоменею, Строфию (как и брак его дочери с Эгисфом) и афинянам — вымысел Диктиса.

12

О Каноне (или Канобе) см. Канон. 8.

13

...брат. — Эригона — дочь Клитеместры и Эгисфа (кн. VI. 2); Орест приходится ей сводным братом. По версии, приводимой Гигином (122), Орест пытался убить Эригону, но ее похитила Диана и перенесла в Тавриду.

15

О встрече Менелая с Орестом на Крите других сведений в традиции нет, а прототипом их распрей может служить эпизод из «Ореста» Еврипида (435-440, 630-719).

16

... выдает замуж Гермиону. — Каким образом согласовать это с гл. 10 и 12?

17

... его сына, — т.е. Аякса (см. кн. V. 15), хотя впрямую об участии Улисса там не говорится.

18

Странствия Улисса не находятся ни в какой связи с Менелаем, и самого его на Крит не заносило, хотя он и выдает себя за уроженца этого острова в своем рассказе под видом нищего: Од. XIX. 180-191.

19

Ср. Од. V. 15.

20

В «Одиссее» Киклоп и Полифем — одно и то же лицо, а лестригоны — народ, чьим царем является Антифат (IX. 522; X. 106-120).

21

Милосердие Полифема и его дружба с Одиссеем плохо вяжутся с содержанием IX книги «Одиссеи», а конец фразы — вымысел Диктиса.

22

Множество кораблей Улисс потерял гораздо раньше, как раз во время нападения лестригонов: Од. X. 125-132.

23

Насчет встречи Улисса с финикийцами тоже ничего неизвестно. Видимо, здесь Диктис переиначивает рассказ Евмея (Од. XV. 415-484).

24

... Улисс отправляется. — Диктис изображает дело так, как будто бы Улисс намеренно отплыл к феакам, в то время как в «Одиссее» он попадает к ним, прибитый бурей после многодневного плавания по морю. См. Од. V. 441-493.

25

... в течение многих дней. — Согласно «Одиссее», ее герой пробыл у феаков три дня, на четвертый его отвезли домой.

26

Участие феакийцев и их царя Алкиноя в отомщении женихам Пенелопы — вымысел Диктиса. Женихов же было не 30, а 108, при том, что среди них не было никого с Эхинадских островов и Левкады (а не Левкаты). Что касается обручения Телемаха с Навсикаей, то эта версия, исходящая из отождествления Схерии с Коркирой, была известна уже Гелланику (фр. 156) и Аристотелю (комм. Евстафия к Од. XVI. 118). К Телемаху и Навсикае возводил свой род афинский оратор Андокид.

27

По сообщению Павсания (VIII. 12. 6), о рождении Птолипорфа (имя это означает «разоритель городов», как часто называют в гомеровском эпосе самого Одиссея) говорилось в недошедшей эпической поэме «Феспротия», однако не от Телемаха и Навсикаи, а от Одиссея и Пенелопы. Впрочем, о рождении от Телемаха и Навсикаи сына по имени Персептолис сообщали еще Гелланик и Аристотель. По Гесиоду, Персептолис был рожден Телемаху Поликастой, дочерью Нестора.

28

... Пелей изгнан ... Акастом. — Историю эту обработал Софокл в несохранившейся трагедии «Пелей». По Еврипиду (Троян. 1126-1130), об изгнании Пелея Неоптолем узнал уже под Троей.

29

Очередная попытка толкования мифа вопреки традиции, на этот раз в рационалистическом духе: если, согласно традиции, на свадьбе Пелея и Фетиды присутствовали боги и разгорелся спор между богинями за «яблоко раздора», то Диктису надо изложить все совершенно иначе. И почему гости должны называть Хирона Нереем? Для того чтобы оправдать определение Фетиды как нереиды, данное ей традицией по имени ее отца, морского старца Нерея? См. кн. I, прим. 23.

30

Сепиада — мыс на юго-восточной оконечности горы Пелиона в фессалийской области Магнезии; здесь, по преданию, Пелей впервые овладел Фетидой (ср. Еврип. Андр. 1278).

31

Согласно схолию к Троян. 1128, сыновей Акаста звали Архандр и Архитель.

32

Место, испорченное в рукописях. Почему на вопрос Акаста, кто он такой, незнакомец отвечает, где спит Неоптолем, надо отнести, как и все предыдущие и дальнейшие выдумки, на счет Диктиса или его переводчика.

33

... жил ... под его властью. — На самом деле жители окрестных мест жили под властью Пелея, а не Неоптолема, которого они увидели в первый раз. Вся история, изложенная в гл. 7-9, никакими другими источниками не подтверждается.

34

Диктис уже один раз сообщил о выдаче Гермионы замуж, но за Ореста (кн. VI. 4). На самом деле Гермиона вышла замуж за Ореста только после подстроенного им убийства Неоптолема в Дельфах (см. «Андромаху» Еврипида). Виноват ли в этой несогласованности Диктис или Септимий, проверить невозможно.

35

... отправившись ...с Паллантом морем ... забрав добычу. — Раньше предводителем морских сил Мемнона был назван Фал, погибший в Сидоне, где войско его рассеялось и, стало быть, не могло владеть добычей Мемнона, да и о какой добыче могла идти речь, если Мемнон был убит на второй же день боев (кн. IV. 4-6)? Еще менее объяснимо, откуда мог знать все это Неоптолем.

36

... называют по имени матери Гемерой. — 'Ημέρα — по-гречески «день». Вероятно, Диктис хотел сказать, что дочерью матери-Зари (см. кн. IV. 4) является день, но эта личность здесь — скорее всего вымысел Диктиса, как и вся дальнейшая история. По генеалогии Гесиода (Теог. 124) Гемера была дочерью Эреба и Ночи. Согласно традиции, тело Мемнона было отдано его матери, которая и похоронила его в Эфиопии.

37

Ликофрон и Иксей, — как видно, спутники Диктиса, хотя и непонятно, почему они должны были возвращаться врозь.

38

.. сила зла. — Т.е. стаи саранчи.

39

В других источниках нет подтверждения ситуации, описанной в этой главе.

40

... отблагодарить бога. — Согласно традиции, Неоптолем явился в Дельфы с упреками по адресу Аполлона, сразившего Ахилла, и здесь был убит жрецами за богохульство (Аполлод. Эпит. VI. 14). Диктис, видоизменив изложение, должен был найти другой предлог, чтобы отправить Неоптолема в Дельфы, хотя из IV. 19 вовсе не следует, что Аполлон мстил Александру за Ахилла.

41

См. кн. III, прим. 21.

42

... после отъезда мужа. — Исходная ситуация здесь и в гл. 13 заимствована из «Андромахи» Еврипида, но там речь идет о сыне Андромахи от Неоптолема, и «народ» ко всему этому никакого отношения не имеет: Андромаху с ребенком спасает появление Пелея.

43

... Неоптолем опередил его. — Гермиона была обручена с Орестом еще до начала Троянской войны, а затем Менелай, чтобы заручиться в войне помощью Неоптолема, пообещал выдать Гермиону за него. Таким образом, у Ореста были основания ненавидеть соперника, но его участие в гибели Пирра является, скорее всего, версией, внесенной в миф Еврипидом.

44

... подобного преступления. — Собственно, о замысле Ореста убить Пирра у Диктиса еще ничего сказано не было. Опасения Менелая — преждевременная реминисценция из Еврипида, где Орест появляется уже после убийства Неоптолема.

45

Молоссы в историческое время населяли область в Эпире. В мифологической традиции Неоптолем перед смертью завещал Андромаху вместе с уже родившимися от него сыновьями Гелену; в числе их был и Молосс, от которого пошло название народа. Кстати, у Диктиса Гелен обещает Неоптолему, что он останется при нем и после окончания войны (кн. V. 9). Почему Диктис не вспомнил здесь об этом обещании Гелена?

46

Каким образом связать этот рассказ с женитьбой Телемаха на Навсикае (кн. VI, 6)? Вся предыдущая история со сновидениями — вымысел Диктиса. Согласно традиции, обработанной Софоклом в недошедшей трагедии «Одиссей, пораженный шипом», предсказание о гибели от руки сына Одиссей получил от оракула в Додоне.

47

Морская горлица — скат. Почему скат является приметой Ээи — не ясно.

48

Если верить тексту предыдущей главы, то сторожа были приставлены к Телемаху, а Улисс скрывался в мало кому известном месте. Каким образом мог узнать о нем Телегон?

49

... второй сын. — Этого стража могла не знать, но едва ли она не знала в лицо Телемаха.

50

Встреча Телегона с Улиссом составляла содержание поэмы «Телегония», где все выглядело гораздо естественнее: отправившись на розыски отца, Телегон попал на Итаку и стал ее опустошать; когда против него вышел Одиссей, Телегон в завязавшейся битве убил его, не подозревая, естественно, что это его отец. У Диктиса получается, что Телегон уже знал, что сторожа не допускают его к отцу; кто же мешал ему после неудачного броска копья Улисса объяснить, кто он такой? {Кому-то, кто метнул в него не первое за день копье? Много их тут, каждому представляться... А в лицо Телегон родителя явно не знал. HF.}

51

... не лишившись ... сил. — Как это согласовать со сказанным выше, а именно, что Улисс задал вопрос Телегону, «удерживая последнее дыхание»? Сколько дней может прожить человек, убитый ударом копья? {Смотря куда попадет. Если в живот, то довольно долго. HF.}

Content

Диктис Критский.
Дневник Троянской войны

Пролог

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Книга пятая

Книга шестая

1