Сергей Юрьевич Сапрыкин

Понтийское царство

МОСКВА «НАУКА» 1996

ВВЕДЕНИЕ

Понтийское царство, расположенное в Восточной Малой Азии, - одно из эллинистических государств, сыгравших выдающуюся роль в истории античности. Оно оказало не только большое влияние на соседние страны, но имело первостепенное значение для исторических судеб обширного региона Причерноморья, в особенности древних государств на территории нашей страны. Непреходящее историческое значение царства еще и в том, что его длительное противоборство с Римом сказалось на расстановке политических сил в Республике, способствуя углублению ее политического кризиса и быстрейшему переходу к диктатуре, а затем принципату.

Основу владений царей Понта составили земли так называемой Северной или Понтийской Каппадокии, непосредственно прилегающие к юго-восточному побережью Понта Эвксинского, отчего государство и получило название Понтийского. Выгодное географическое положение царства наложило отпечаток на его историю. Находясь на пересечении важных торговых путей из Передней и Центральной Азии на Балканы и в Причерноморье, имея связи с богатыми странами Северной Месопотамии, Закавказья и Иранского нагорья, а также в Причерноморье, Понтийское государство представляло собой в социально-экономическом и этно-культурном отношениях пеструю смесь местных малоазийско-анатолийских, иранских и эллинских традиций. Северная граница Понта как этно-географического понятия проходила вдоль южного побережья Черного моря от устья р. Галис (совр. Кизил-Ирмак) до устья р. Офис (совр. Иштала-Дере). Река Офис представляла собой восточную границу Понта и Колхиды, а также области города Трапезунта. Далее граница шла южнее Северо-Анатолийского горного кряжа до р. Лик (совр. Келкит-Чайи). Эта река, которая течет из Малой Армении, являлась границей Понта и Малой Армении до Никополя (совр. Ешиль-яйла), основанного Помпеем. Далее граница тянулась через р. Лик и проходила восточнее истоков р. Ирис (совр. Ешиль-Ирмак), пересекая истоки р. Галис. Затем линия границы шла параллельно Галису на запад к горным отрогам Тавра. Это южная граница между Понтом и Каппадокией, проходившая параллельно Тавру, горному массиву, который тянулся от каппадокийской Хаманены до восточных районов другой области Каппадокии - Лавиансены. Точкой отсчета здесь служит гора Дасменда, предположительно отождествляемая с горой Ак-Даглар, расположенной на горном кряже, тянущемся параллельно среднему Тавру с юго-востока на северо-восток. На юге граница Понта простиралась от Ак-Дага (2272 м над уровнем моря) до Гюрлевик-Дага (2676 м), далее на юго-западе Понт граничил с Великой Каппадокией в том районе, где жило галатское племя трокмов, причем граница проходила северо-восточнее их города Тауиона, отделяя их область от Понта. Далее линия границы упиралась в устье р. Капиадокс (совр. Деличе Ирмак), впадавшей в Галис. Отсюда граница проходила прямо по реке Галис до моря, отделяя на западе Понт от Пафлагонии. К Понтийскому царству относилась также часть Паф-лагонии (область Кимиатена) у отрогов Ольгасских гор. С течением времени граница изменялась в зависимости от экспансии понтийских царей.

Понтийская Канпадокия представляла собой гористую страну, перерезанную многочисленными речными долинами. Она богата полезными ископаемыми, в античности очень ценились железные и медные руды, добываемые на востоке Понта в области халибов. Сельское хозяйство активно развивалось в поймах и долинах рек, а также в центральных и западных районах в междуречье Ириса и Галиса, в прибрежной полосе на отрогах Париадра и на границе с Пафлагонией. Экономические и торговые связи осуществлялись по рекам и дорогам, проложенным по ущельям между ведущими городскими центрами и крепостями Понта.

Территорию Понта населяли многочисленные племена и народы, которые вели сельский образ жизни. Городов в Понте было мало, в основном это были расположенные на побережье греческие полисы. Основное население составляли левко-сиры (каппадокийцы), тибарсны, макроны, моссинойки, пафлагонцы, халибы, колхи, катаонцы. Среди них были потомки местного хетто-лувийского населения и пришлые фрако-фригийские и менгрело-чанские племена. Значительный процент составляло ираноязычное население. Центральные, восточные и южные области Понта были эллинизованы слабо, а прибрежная территория, где находились греческие города, подверглась значительному эллинскому влиянию. Более или менее высокая степень эллинизации наблюдалась в центральных районах только в окрестностях весьма редких здесь городов или городских центров, которые продолжали существовать еще со времен хеттов и греческой архаики.

Пристальный интерес к истории Понта не случаен: он объясняется большой ролью, которую сыграло это государство в античности. Первое из исторических сочинений о Понтийском царстве относится еще к XVI в. и принадлежит Р. Ринецию, который оставил описание царских династий Понта и Боспора[1]. В 1728 г. появилась работа Ж. Рой-Вэллана, в которой освещалась династическая история Понта, Боспора и Вифинии в основном по данным нумизматики[2]. Если в XVI-XVIII вв. ученые лишь спорадически обращались к истории Понтийского царства, что объяснялось слабой источниковедческой базой и недоступностью в те времена для европейцев Восточной Анатолии, то в XIX в. по мере накопления материала в результате участившихся поездок в Малую Азию и коллекционирования предметов античной истории и культуры количество работ о Понтийском царстве заметно прибавилось. Многие ученые и путешественники совершали поездки в Восточную Анатолию для ознакомления с древностями и проверки на месте сведений античных писателей о Понтийском царстве и его царях. Заметки об этих поездках, описания местности, памятников и обычаев населения являются ценным источником по исторической географии Понтийской Каппадокии, Пафлагонии, Малой Армении и близлежащих областей. Особенно важны описания путешествий Кер-Поргера, Дж. Киннье, В, Фонтанье, В. Ф. Айнсворта, В. Дж. Хэмилтона, Х. Барта и др.[3] Благодаря им до нас дошли сведения о памятниках и поселениях севера Малой Азии, прорисовках надписей и керамики, многое из которых к настоящему времени утеряно. В первой половине XIX в. появились работы Я. Вольтерсдорфа, П. Франдсена, а в 1851 г. Х. Клинтона о понтийских царях и наиболее ярком их представителе Митридате VI Евпаторе[4], позднее написаны сочинения Ф. Вольперта и фон Суриаса, в которых излагалась история Понта до Митридата VI, описывались его жизнь и деятельность[5]. Эти работы в настоящее время устарели, особенно в том, что касается истории Понта до Митридата Евпатора. Они основываются исключительно на письменных источниках и отличаются тенденциозностью: их авторов интересует династийная борьба и военная деятельность царей.

Новый этан в изучении Понтийского царства начинается с выходом в свет в 1879 г. монографии Эд. Мейера. Этот труд затрагивает политические, экономические и культурологические проблемы. В нем впервые был поставлен вопрос о внутриполитическом и государственном устройстве Понта, сделан критический разбор источников, отсутствие которого невыгодно отличало предшественников Эд. Мейера. Однако изложение истории царства доводится им только до Митридатовых войн. К сожалению, и эта работа не лишена известной доли гиперкритики[6].

Важное значение для ранней истории Понта, а также таких сложных вопросов, как происхождение Митридатидов и их взаимоотношения с другими государствами, имеет работа А. фон Гутшмидта. Ее отличает скрупулезное изучение всех сведений древних авторов о понтийских царях, однако совершенно игнорируются социально-экономические проблемы. Как и Эд. Мейер, А. фон Гутшмидт не учитывает роли местного населения и его культуры в формировании государственных и политических институтов Понтийского царства[7]. Несмотря на то, что в названных работах немецких ученых сделана попытка привлечь нумизматический и даже крайне скудный археологический материал, что в большей мере касается книги Эд. Мейера, оба автора все же находятся в плену античной литературной традиции и во многом испытывают влияние своих предшественников, сконцентрировав внимание преимущественно на династической истории.

Качественно новым шагом в изучении Понтийского царства стали работы Т. Рейнака. В многочисленных статьях и двух монографиях, широко привлекая данные нумизматики и эпиграфики, он не только существенно уточнил династическую историю Понта при Митридатидах и Полемонидах, но и сделал глубочайший анализ политической истории царства, взаимоотношений с Римом и соседними эллинистическими государствами, раскрыл особенности его государственного устройства и внутренней политики. Однако исследования Рейнака касались в основном деятельности Митридата Евпатора, а его экскурсы в предшествующий период рассматривались сквозь призму политики этого государственного деятеля и потому отрывочны и кратки. Практически не затронуты Рейнаком социально-экономические отношения в Понте. Тем не менее его монография о Митридате Евпаторе и по сей день остается ведущей в зарубежной историографии о Понтийском царстве и не утратила своего значения несмотря на то, что многие ее положения уточнены и трактуются в настоящее время иначе[8].

Понтийскому царству отводилось значительное место в обобщающих трудах но истории Древней Греции и Рима (Б. Низе, К. Белох, Т. Моммзен, Г. Ферреро и др.), во множестве изданий справочного характера, однако они затрагивали, главным образом, военно-политическую и династическую историю, а внутренней политике и социально-экономической проблематике уделялось меньше внимания[9]. В различных статьях (Б. Низе, П. Фукар. Х. Бернхард, У. Виламовиц-Меллендорф) освещались отдельные стороны политики Митридата Евпатора в Причерноморье и Восточном Средиземноморье преимущественно в связи с обнаружением новых надписей или монет, давались оригинальные трактовки противоречивых сообщений древних авторов[10].

Что касается Понта при Полемонидах, то здесь в XIX в. успехов у науки было значительно меньше. Можно выделить лишь работы В. Ваддингтона, А. фон Заллета, Т. Моммзена, которые касались династической истории и отношений с Римской империей исключительно по данным монет и надписей. Практически ими ничего не сделано в изучении внутренней политики Полемонидов, государственного устройства и социально-экономических отношений.

Серьезный вклад в исследование Понта и смежных областей был внесен в начале XX в. Дж. Андерсоном, Ф. Кюмоном и Х. Грегуаром. Вследствие их поездок в эти районы появились отчеты и статьи, а чуть позднее - подробное описание маршрутов и памятников, собранное в специальном издании. Ученые-путешественники исследовали памятники материальной культуры, подробно изучили множество различных надписей, строительных остатков, надгробий и т. д., локализовали древние городские центры и укрепления, названия которых встречаются в письменных источниках. Их публикации и заметки послужили научной базой для серии статей о Понтийском царстве[11].

В первой половине XX в. заметно повысился интерес к социально-экономической и политической истории Понта. В работах М. И. Ростовцева, В. Рамсея, А. Джоунса, Дж. Андерсона, Т. Броутона и др. затрагивались вопросы полисного и царского землевладения, роль храмово-гражданских коллективов в Понте и Каппадокии. Однако эти проблемы рассматривались в контексте социально-экономических отношений в Малой Азии в эллинистическую и римскую эпохи без детального изучения конкретных проблем, связанных с Понтийским царством[12].

Важным этаном в изучении Понтийского царства стал выход в свет книги Д. Меджи о римском правлении в Малой Азии, где собран и проанализирован весь материал о Митридатидах и Полемонидах, накопленный за предыдущие годы[13]. Автор рассматривает политическую историю Понта, его географическое положение, экономику и культуру. Однако это исследование анализирует проблемы региона в аспекте римской гегемонии и влияния эллинистических устоев на римские, поэтому для автора Понт лишь часть обширной системы эллинистических государств и потому его история исчерпывающим образом не освещается. Если суммировать достижения науки в области социально-экономических отношений и внутреннего устройства Понтийского царства, то большинство исследователей ограничивается констатацией слабой эллинизации внутренних районов Понта и сохранения здесь на протяжении длительного времени сильных пережитков не только общинно-племенных отношений, но и крупной земельной собственности греко-восточного (эллинистического) образца. Поэтому вплоть до III в. н. э. римляне не смогли внедрить здесь свою культуру и порядки, но способствовали закреплению крупного землевладения эллинистического типа, ставшего императорской, а затем латифундиальной земельной собственностью.

Сравнительно с социально-экономической проблематикой в историографии о Понте интерес к его политической истории, главным образом, взаимоотношениям с Римом и войнам Митридата Евпатора в Азии превалировал. В работах М. Кастанья, А. Кальдерини, А. Дуггана, П. Занкан, Х. Бенгтсона, Ф. Гейера, посвященных исключительно Митридату Евпатору, повторялись положения монографии Т. Рейнака, а предшествующая история царства освещалась поверхностно[14]. То же касается общих работ по политической истории эллинизма (Э. Билль, У. Уолбэнк, В. Тарн, М. Олло), исследований, посвященных смежным с Понтом эллинистическим государствам Пергаму, Вифинии, Галатии (Эд. Мейер, Г. Витуччи, Р. Макшейн, Р. Аллен), римской политике (К. Булин, А. Шервин-Уайт, Э. Бадиан и др.). В Германии за последние годы издан ряд работ, в которых освещаются проблемы исторической географии Понта (Э. Ольсхаузен, Й. Биллер), влияния природного ландшафта на развитие его экономики и торговли (А. Мель, Х. Ваймерт), придворного окружения Митридатидов, взаимоотношений Понта с эллинистическими государствами и Римом при Митридате VI и Полемонидах. Здесь особенно следует выделить работы Э. Ольсхаузена, признанного главы школы по изучению Понтийского царства в ФРГ[15].

За последнее время появился ряд исследований о понтийско-римских отношениях накануне Митридатовых войн (Д. Глю, Э. Бадиан, Т. Льюс и др.), однако особенно большой интерес представляют работы Э. Гаджеро и Б. Макгинга, в которых исследуются внешняя политика Митридата VI Евпатора, её изменения в зависимости от поддержки различными слоями населения покоренных областей Малой Азии и Балканской Греции[16]. Пристальное внимание уделено также взаимоотношениям Митридата Евпатора с Афинами, Делосом и другими средиземноморскими странами[17].

Что касается отечественной науки, то большое место в ней занимали и продолжают занимать отношения Митридата Евпатора и Причерноморья. Уже В. В. Латышевым, М. И. Ростовцевым, Р. Х. Лепсром и С. А. Жебелевым отмечены обширные и многообразные связи Понтийского царства и античных городов Причерноморья, проанализирован их характер. Заслугой русской и советской науки является выявление экономических и политических предпосылок объединения Причерноморья под властью Понта, а также выгод, которые получили греческие города от вхождения в Причерноморскую державу Митридата VI. В многочисленных работах советских исследователей, перечислять которые здесь нет возможности за недостатком места, подчеркивается разорительный характер поборов и податей, которые платили понтийскому царю греческие города Северного Причерноморья. Это, по мнению исследователей (В. Д. Блаватский, В. Ф. Гайдукевич, В. Н. Карасев, Е. А. Молев и др.), явилось одной из причин серьезного кризиса ремесла и сельского хозяйства, обусловившего вместе с неудачами Митридата в войнах с Римом отход эллинов Северного Причерноморья от поддержки царя Понта. Другие ученые (Д. П. Каллистов) называли главной причиной отпадения городов от Митридата его переориентацию на местные варварские племена. Серьезные споры велись в науке и по вопросу о переходе Боспорского царства под власть Митридата VI, в связи с чем возникла дискуссия о восстании Савмака. Однако новые данные показывают, что концепция о кризисе боспорского общества при Митридате нуждается в серьезной корректировке, а трактовка восстания Савмака как рабского, неправомерна. Д. Б. Шелов в ряде работ о положении городов при Митридате Евнаторе убедительно доказал, что они поддерживали понтийского царя вплоть до его окончательного поражения, а ужесточение власти царя в отношении эллинов вовсе не результат его тесных связей с варварами, а всего лишь отход от филэллинской политики[18].

Заслугой советских ученых (А. Н. Зограф, К. В. Голенко, Д. Б. Шелов, П. О. Карышковский, В. А. Анохин, Н. А. Фролова) является классификация и датировка монет греческих городов Причерноморья времени Митридата VI Евпатора, его преемников на боспорском престоле и Полемона I. К. В. Голенко принадлежит ведущая роль в фиксации и установлении объема поступления понтийской монеты в Причерноморье[19].

Что касается Восточного Причерноморья, то приоритет в изучении его связей с Понтом остается за грузинскими исследователями. Ими показано важное значение Колхиды и Иберии в политике Митридата VI и его преемников, отмечается подъем экономики Западной Грузии во время вхождения в Причерноморскую державу Евпатора как результат использования Колхиды в качестве важнейшего сырьевого придатка Понтийского царства (М. П. Инадзе, Г. А. Лордкипанидзе, Т. Т. Тодуа). Однако некоторые вопросы политической истории Колхиды при Митридате VI, обстоятельства ее вхождения в состав владений понтийских царей трактуются в грузинской науке несколько тенденциозно, и это получило справедливую дозу критики в работах Д. Б. Шелова и Н. Ю. Ломоури. Для выяснения характера отношений с Митридатом Евпатором огромное значение имеет изучение Г. Ф. Дундуа и Г. А. Лордкипанидзе монетных находок из раскопок Ванского городища, среди которых преобладают выпуски Понтийского царства. Роль Закавказья во взаимоотношениях Митридата Евпатора и Рима подробно проанализирована Я. А. Манандяном[20].

История собственно Понта при Митридатидах и Полемонидах также вызывала интерес в советской науке: положению крупнейших городов Понта и Пафлагонии Амиса, Синопы и Трапезунда в составе Понтийского царства посвящено исследование М. И. Максимовой, а политике Фарнака I - К. М. Колобовой. В грузинской историографии пристальное внимание Понтийскому царству уделено в монографии Л. Д. Саникидзе, где излагается политическая история Понта при Митридате VI, а в работе Г. К. Гозалишвили этно-культурная проблематика. Последняя работа крайне тенденциозна, поскольку автор преувеличивает значение колхских племен в истории царства[21]. Наиболее важными, однако, являются исследования Н. Ю. Ломоури о грузино-римских взаимоотношениях и истории Понтийского царства, в первую очередь политической истории Понта до Митридата VI и при этом царе. Его интерес привлекают установление власти Митридата VI, Фарнака II и Полемонидов, этническая история Понта и Колхиды. Однако вне поля зрения историка остались важные вопросы социально-экономической истории Понта, характер его торговых связей, положение городов и крепостей в царстве Митридата VI. Монография Ломоури, посвященная истории Понтийского царства при Митридатидах, грешит неточностями, опечатками и имеет во многом описательный характер[22].

Храмовым общинам Понта и Каппадокии уделено внимание в монографии А. Г. Периханян о храмово-гражданских коллективах Малой Азии, однако специального исследования храмового землевладения в Понте в советской науке до сих пор не сделано. Отношения Понта и Западного Причерноморья привлекали внимание отечественной (Т. В. Блаватская, Е. А. Молев) и зарубежной (Х. Данов, Э. Гаджеро, Д. Дечев, Д. Пиппиди) науки, однако это касалось в основном греческих полисов, а взаимоотношения Митридата VI с местным населением выпадали из поля зрения исследователей.

К сожалению, в советской и зарубежной науке Понтийскому царству Полемонидов повезло меньше. Историков интересовали династийная борьба, выявление многочисленных родственников основателей династии, очередность правления царей, определение их наследственного домена (Р. Салливан, Х. Дессау, Т. Моммзен, А. Барретт), а вопросы внутренней организации, преемственности власти Митридатидов и Зенонидов, сравнения всего многообразия политики, се сходства и различия не разбирались. Это объясняется тем, что исследователи, как правило, ограничивались в изучении истории Понта 63 г. до н. э. - годом смерти Митридата Евпатора, а всё, что происходило после, оттенялось рассмотрением широкого спектра проблем римской восточной политики. При таком одностороннем подходе многие важные аспекты внутренней политики и административно-государственного устройства оставались в тени. В советской историографии изучение правления Полемонидов не выходило за рамки их деятельности в Боспорском царстве и Колхиде[23]. Вот почему назрела необходимость объединить историю Понтийского царства при Митридатидах и Полемонидах в одном исследовании с упором на сравнение государственно-правовых структур, их внутренней и внешней политики. Это будет способствовать лучшему пониманию исторических процессов, которые имели место в Понтийском царстве на протяжении всего периода его существования.

Из приведенного выше краткого обзора истории изучения Понтийского царства вырисовываются следующие спорные, малоисследованные или вовсе не исследовавшиеся вопросы, вокруг которых мы хотим сконцентрировать внимание на страницах данной работы: 1) история Понта в непрерывном развитии с IV в. до н. э. до превращения его в римскую провинцию в 64 г. н. э.[24]; 2) понтийские эры и причины их изменения, проблема происхождения династии Митридатидов; 3) подоплека агрессивной политики Митридатидов в Малой Азии, причины ее смягчения и перехода к филэллинству и проримской линии во внешних делах; 4) причины смерти Митридата V Эвергета и история Понта в первые годы царствования Митридата VI Евпатора; 5) сущность политики Митридата VI до Митридатовых войн и причины его уступчивости Риму; 6) характер наследственной власти Митридата VI в Причерноморье и Малой Армении, законность его притязаний на римские владения в Азии, взаимоотношения Митридата VI и фракийских племен; 7) царское и полисное землевладение в Панпонтийской державе Евпатора, положение греческих городов и храмовых центров, отношение к ним царской власти; 8) причины строительства укрепленных поселений на всех наследственных землях Митридата VI, объявленных царскими, сущность и результаты этой политики для интересов Рима на Востоке; 9) реформы Помпея и их значение для царского землевладения в Понте; 10) возвышение и падение царя Дария, восстание Аршака и причины устранения Митридатидов с исторической арены в Понте; 11) попытки возрождения Панпонтийской державы и нежелание Рима мириться с существованием наследственных доменов Митридатидов в Понте и на Боспоре; 12) приход к власти Полемонидов как результат политики, направленной на ликвидацию системы митридатовских укреплений в Понте и на. Боспоре, ее провал и значение для последующей истории Понтийского царства; 13) особенности внутреннего устройства Понта при Полемонидах; 14) организация власти в Понте после смерти Пифодориды и в первые годы правления Полемона II.

Мы сознательно оставляем за бортом исследования наиболее изученные, с нашей точки зрения, вопросы внешней политики Митридата VI и ход его войн с Римом, чтобы сконцентрировать внимание на вышеперечисленных проблемах, не получивших подробного освещения в литературе и потому не удостоившихся своего места в общей концепции развития Понтийского государства.

* * *

Источники, которыми мы располагаем, позволяют решить поставленные задачи. Тщательный анализ литературной традиции о Понтийском царстве и его властителях сделан Т. Рейнаком и рядом других исследователей[25], что избавляет нас от необходимости углубляться в источниковедческие вопросы. Следует лишь отметить, что многочисленные письменные источники распадаются на две категории: одни, главным образом, греческие, освещают историю царства с промитридатовских позиций, ибо восходят преимущественно к придворной историографии Митридата Евпатора, другие, латинские, описывают римско-нонтийские отношения и в связи с этим освещают историю царства, трактуя события с римской официальной точки зрения. Наибольшую важность имеют сочинения Апниана, Помпея Трога в изложении Юстина, Мемнона, Плутарха, Диона Кассия, Ливия и др. Для ранней истории Понта большую помощь оказывают труды Полибия, Диодора, Аннея Флора. В произведениях Цицерона, Саллюстия, Орозия, Евтропия и других излагаются римско-понтийские отношения. Для исторической географии и социально-экономических отношений незаменимую помощь оказывают достовернейшие свидетельства Страбона и Плиния Старшего, поскольку Страбон сам был уроженцем Понта и прекрасно знал эту страну и се историю, а Плиний использовал сведения выходцев из этих мест и сочинения греческих географов. Большая часть сведений в дошедшей до нас античной литературной традиции восходит к утраченным сочинениям Посидония, Артемидора Эфесского, Иеронима из Кардии, Диофанта, Гипсикрата Амисского и других авторов и могут считаться надежными. К тому же отдельные противоречия в письменной традиции критически рассмотрены и должным образом оценены современными исследователями и в настоящее время могут быть использованы в работе.

В нашем распоряжении имеется также весьма богатый эпиграфический материал, собранный в монументальных корпусах надписей, подготовленных крупнейшими эпиграфистами мира, различных статьях и публикациях в периодических изданиях. Огромную помощь оказывают нумизматические источники, тщательно собранные и классифицированные Ф. Имхоф-Блумером, В. Ваддингтоном, Э. Бабелоном, Т. Рейнаком, Е. Кляйнером, У. Кляйном, В. Ротом, Б. Хэдом и др. Они помогают в изучении политической истории, социально-экономических отношений и торговых связей. Важное место занимает археологический материал. Особенно это касается Северного и Восточного Причерноморья, где ведутся систематические раскопки городов и поселений, связанных с деятельностью понтийских царей. В меньшей степени это относится к собственно территории Понта и Пафлагонии, где до сего времени велись лишь спорадические исследования, а археологический материал отрывочен и плохо систематизирован. Лучше всего здесь изучены памятники погребального культа, отдельные строительные остатки, архитектура, предметы религиозного культа. Тем не менее этот материал позволяет судить об уровне эллинизации, развитии ремесла и сельского хозяйства у населения Пафлагонии и Понтийской Каппадокии. А это важно для правильного представления о социально-экономической истории Понтийского государства.

Считаю своим долгом выразить признательность профессору Э. Ольсхаузену (Университет г. Штутгарта, Германия), доктору Дэвиду Френчу (Британский археологический институт в Анкаре, Турция), профессору Маргарите Тачевой (Университет Клемент Охридски, София), моим российским коллегам Ю. Г. Виноградову, Ю. М. Десятчикову, В. П. Яйленко, А. А. Масленникову за ценные советы и помощь в работе над книгой. С особой благодарностью я хотел бы вспомнить ныне покойного Николая Ивановича Сокольского, под руководством которого во время работы в Таманской археологической экспедиции я впервые прикоснулся к древностям, связанным с историей Понтийского царства на юге нашей страны.

Часть I. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО ДО КОНЦА II в. до н. э.

Глава 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИТРИДАТИДОВ

Вопрос о происхождении понтийских Митридатидов имеет большое значение для истории царства Понт. Несмотря на то, что в науке он дискутировался неоднократно, его изучение затруднено противоречивостью античной традиции и подчас совершенно противоположными выводами исследователей.

Самое раннее свидетельство о происхождении Митридатидов приводит Полибий, который говорит, что царь Митридат III (220-185 гг. до н. э.) утверждал, будто ведет родословную от одного из "семи персов", убивших в Персии в VI в. Лжесмердиса (Гаумату), а владычество над землями, примыкавшими к Понту, он получил в непрерывном наследовании от предков, которым оно впервые даровано было Дарием I Гистаспом (Polyb. V. 43). В другом месте Полибий говорит, что Митридатиды происходили от одного из персидских царей. Наиболее подробные сведения передает Диодор, по которым можно составить представление о предках царей Понта. Он повествует, что во время восстания сатрапов против царя Артаксеркса II Мнемона в 362 г. наиболее известным среди восставших был сатрап Фригии Ариобарзан, который после смерти Митридата завладел его царством (Diod XV.90.3). Под 337 г. у Диодора имеется сообщение, что после двадцати шести лет правления умер Ариобарзан, которому наследовал Митридат и правил тридцать пять лет (Diod. XVI.90.2). Рассказывая о событиях 317 г., Диодор передает, что во время столкновения Евмена из Кардии и Антигона Одноглазого на стороне первого сражался Митридат, сын Ариобарзана, потомок одного из семи персов, убивших мага Смердиса, известный своей храбростью и воинскими доблестями (Diod. XIX.40.2). Автор "Исторической библиотеки" утверждает, что около 302 г. Митридат, который был подвластен Антигону, но намеревался перейти в стан его противника Кассандра, был убит в Киосе после того, как проп-равил в этом городе и в Мирлее (Μυρλείας, в некоторых рукописях Ἀρρίνης которую Диндорф исправляет в Καρίνης в Мисии, или Μαρίνης·) тридцать пять лет. Царство наследовал Митридат, который добавил много новых подданных и являлся царем Каппадокии и Пафлагонии в течение тридцати шести лет (Diod. XX. 111,4).

Очень важными являются показания Аипиана: после того как Антигон стал владыкой Сирии, что произошло в 315 г.[1], в его свите находился Митридат, перс царского рода. Антигон во сне увидел, что Митридат готовится изменить ему, и принял решение арестовать его и казнить. Однако Митридату удалось бежать в Каппадокию, где, согласно Страбону (XII.3.41), он укрепился в крепости Кимиата у подножия Ольгасских гор на границе с Пафлагонией. Используя междоусобную войну диадохов, Митридат быстро усилился, захватил Каппадокию и прибрежные территории по Понту, сплотив вокруг себя много подданных (App. Mithr. 9). В другом месте Аппиан характеризует Митридата VI Евпатора как представителя шестнадцатого поколения потомков Дария I и восьмого поколения Митридата Ктисга (Ibid. 112).

С сообщением Аппиана перекликаются сведения Плутарха. По его версии, Митридат, заподозренный Антигоном в измене, о чем ему стало известно благодаря вещему сну, был сыном Ариобарзана, другом и ровесником Деметрия Полиоркета. Антигон прослышал, что Митридат будто бы уехал в свои владения в Понте, где замышлял против царя. Решив убить изменника, Антигон поведал обо всем сыну, взяв с того клятву молчать. Но Деметрий предупредил Митридата, что тот должен бежать. Ночью Митридат бежал в Каппадокию, где овладел богатой страной, став основателем династии понтийских царей, угасшей в восьмом поколении (Plut. Dem. 4).

С указанными источниками об основателе династии увязывается и заметка Псевдо-Лукиана, в которой говорится, что царь Понта Митридат, прозванный Ктистом, бежал от Антигона Одноглазого в Понт, где и умер, прожив 84 года. При этом Псевдо-Лукиан ссылается непосредственно на Иеронима из Кардии (Ps. - Luc. Macrob. 13).

Названные авторы единодушно свидетельствуют, что, во-первых, род понтийских царей вел генеалогию от одного из семи персов, убивших мага Гаумату при Дарии I Гистаспе, который, как известно, сам был одним из семи. Во-вторых, непосредственные предки основателя династии правили в Киосе и Мирлее (или Аррине-Карине) в Мисии, возводя род к сатрапу Ариобарзану, правителю Геллеспонтской Фригии и Даскилея. В-третьих, правитель Киоса Митридат служил Евмену из Кардии, а затем Антигону, но в 302 г. был убит но подозрению в измене в пользу Кассандра. В четвертых: какой-то Митридат, по Диодору и Аппиану, без отчества, а по Плутарху - сын Ариобарзана, стал основателем царства и династии понтийских царей. На этом кончаются единогласные показания источников и начинаются несоответствия, которые неоднократно ставили исследователей в тупик.

Сведения Полибия, Диодора, Аппиана, Плутарха и Псевдо-Лукиана считаются надежными[2], так как восходят к одному источнику - Иерониму из Кардии, который лично знал Митридата из Киоса, друга Евмена, Антигона и Деметрия. Тем не менее у Диодора Митридат Киосский, заподозренный Антигоном в измене, был убит в 302 г., а его преемник (Диодор не называет его сыном, а только наследником), тоже Митридат, становится создателем Понтийского царства. У Плутарха основатель царства - Митридат, сын Ариобарзана, одногодок Деметрия. Он был под подозрением у Антигона и должен, таким образом, соответствовать Митридату, наследнику Митридата Киосского у Диодора. Этому еще более противоречит версия Псевдо-Лукиана, согласно которой этот Митридат умер в Понте, прожив 84 года, что не дает основания считать его ровесником и сотоварищем Полиоркета, родившегося в 337/336 гг.[3] К тому же от Антигона в Понт бежал молодой Митридат, а в Киосе был убит Митридат, который правил там 35 лет; а по Псевдо-Лукиану, от Антигона в Понт как раз бежал тот из Митридатов, который, по версии Диодора, должен был править в Мисии и был убит в Киосе. Вот почему в науке получила распространение точка зрения, что Плутарх и Псевдо-Лукиан спутали сына и отца, приписав события, относящиеся к деятельности сына правителя Киоса самому этому правителю[4].

Что до Аппиана, то его рассказ делает Митридатом Ктистом - основателем царства и династии - того Митридата, который, согласно Диодору, правил в Киосе и был там убит. Отсюда следует, что в тексте Иеронима основателем царства считался, вероятно, молодой Митридат, друг Деметрия, бежавший в Каппадокию от преследований Антигона после убийства Митридата из Киоса, правившего 35 лет и дожившего до 84-летнего возраста. Только в передаче какого-то более позднего автора, послужившего источником для Аппиана, Плутарха и Псевдо-Лукиана, создание государства было поставлено в заслугу сыну сатрапа Ариобарзана, отцу молодого царя. Следует все же оговорить, что Плутарх в целом верно понял свой источник, приписав, правда, патронимик отца молодому Ктисту, что дало возможность отнести к нему и вещий сон Антигона, тогда как версии Аппиана и Псевдо-Лукиана в общем совпадают. Из этого следует, что Диодор скорее всего пользовался непосредственно текстом Иеронима[5], тогда как Плутарх, Аппиан и псевдо-Лукиан использовали его в передаче другого автора.

В нашем распоряжении имеется еще группа латинских источников, которая повествует о происхождении династии. В сочинении Саллюстия говорится, что основателем царского дома Митридатидов был Артабаз, который вел происхождение от Дария I (Sallust. Fr. 11.53 Kritz). А Анней Флор утверждает, что среди первых царей Понтийской Каппадокии был Артабаз, который происходил от одного из упомянутых "семи персов" (Flor. 1.40.3; 5). К одному из семи персидских магов, убивших Гаумату, возводит родословную Митридата VI Евпатора и Аврелий Виктор (Aur. Vict. LXXVI.1). Тацит, повествуя о событиях на Боспоре во второй четверти I в. н. э., вкладывает в уста Митридата VIII, праправнука Митридата Евпатора, утверждение, что он был потомком великого Ахемена (Tac. Ann. XII. 18), т. е. предка Кира или Дария I Гистаспа. На такое родство намекал и Митридат Евпатор, который утверждал, что по отцовской линии он потомок Кира и Дария I, а по материнской - Александра Великого и Селевка I Никатора (Justin. XXXVIII.7). Последнее понятно, ибо, начиная с царя Митридата II (255-220 гг.), понтийские владыки по обыкновению брали в жены селевкидских принцесс[6].

Таким образом, античная традиция сохранила известия о происхождении Митридатидов от одного из "семи персов" и великих персидских царей династии Ахеменидов Кира и Дария I. Среди их предков упоминается сатрап Артабаз, правивший Понтийской Каппадокией. В то же время античные историки практически единодушны, что предки основателя державы правили в Киосе и состояли в прямом родстве с сатрапами Ариобарзаном и Митридатом. Однако, кто из Митридатов был истинным создателем Понтийского государства, мнения древних писателей расходятся вследствие путаницы у Иеронима и его интерпретаторов.

Первый, кто попытался осмыслить противоречивость дошедшей традиции, был Эд. Мейер. Он указал, что возведение рода к Ахеменидам - официальная версия, призванная обосновать господство Митридатидов в Каппадокии, поэтому к ней надо относиться с осторожностью. Во главе генеалогического древа Митридатидов он помещает Митридата, упомянутого у Диодора (XV.90.3), считая его тождественным Митридату, сатрапу Каппадокии и Ликаонии, другу Кира Младшего у Ксенофонта (Anab. II.5.35; III.3.1; 4.2; VII.8.25). Этого же человека он отождествляет с Митридатом, сыном сатрапа Ариобарзана, врагом Гераклеи Понтийской, которого в 364/363 гг. тиран Клеарх лишил власти над городом (Justin. XVI.4; Suid. s.v. Κλέαρχος), а также с учеником Афинской Академии Митридатом, сыном Родобата (Diog. Laert. III.25). Митридатом Ктистом Мейер считает того Митридата, который был сыном Ариобарзана, однако, за истинного основателя державы принимает все-таки его сына Митридата[7]. Такая непоследовательность объясняется неправомерностью отождествления сатрапа Геллеспонтской Фригии Ариобарзана, умершего в 362 г., с Ариобарзаном у Диодора, который умер в 337 г. после 26 лет правления (XVI.90.2). Также неправомерно отождествлять сатрапа Каппадокии и Ликаонии Митридата, друга Кира Младшего, и Митридата, сына сатрапа Ариобарзана, поскольку первый умер незадолго до 362 г. и сыном Ариобарзана никогда не был.

Вот почему уже К. Ю. Белох предложил считать сатрапов Митридата и Ариобарзана братьями, у которых имелись сыновья соответственно Ариобарзан, правивший в Киосе и Аррине в 362-337 гг. до н. э., и Митридат - соперник гераклейского тирана Клеарха. У правителя Киоса и Аррины Ариобарзана, в свою очередь, был сын Митридат, который правил в Киосе в течение 35 лет. Таким образом, Митридат, сын фригийского сатрапа Ариобарзана, по Белоху, никакого отношения к правителям Киоса и Аррины не имел[8]. Стемму, предложенную Белохом, развил Ф. Гейер, полагавший, что Ктист - это сын Ариобарзана и брат Митридата, правителя Киоса с 337 г.[9]

Т. Рейнак писал, что основателем династии был Митридат, сатрап Каппадокии и Ликаонии, друг Кира Младшего (Xen. Anab. II.5.35; III.3-4; VII.8.25). Сыном Митридата был сатрап Фригии и Даскилея Ариобарзан, участник восстания против Артаксеркса II Мнемона. У Ариобарзана был сын Митридат, который правил в Киосе после него. Пытаясь объяснить противоречие между свидетельством Диодора (XVI.90) о правлении Ариобарзана в Киосе в 362-337 гг. и известиями о смерти сатрапа в 362 г., Рейнак выдвинул предположение, что продление его пребывания у власти до 337 г. есть результат выдумки поздней понтийской генеалогической традиции. Митридатом I Ктистом Рейнак считал сына вышеозначенного Митридата, традиционно предполагая, что Плутарх и Псевдо-Лукиан спутали сына и отца[10]. Мнение Рейнака принято в науке[11], в советской историографии его разделяет Н. Ю. Ломоури[12].

Стремясь согласовать сведения Плутарха и Диодора, Т. Фишер предположил, что Митридат I Ктист (-III Киосский) был сыном Ариобарзана, брата Митридата II Киосского, сына Ариобарзана, сатрапа Геллеспонтской Фригии и Даскилея[13]. Это предположение было поддержано Э. Ольсхаузеном, который, однако, возражает против отождествления Митридата, правителя Киоса и Аррины с 337/336 г., с Митридатом, сыном сатрапа Ариобарзана, возвращаясь в этом вопросе на позиции Белоха и Гейера. Отцом Митридата II Киосского (337-302 гг.), но его мнению, был некий Ариобарзан, правивший в Киосе в 362-337 гг. и находившийся в родстве с одноименным сатрапом Фригии[14].

Р. Х. Лепер и М. И. Ростовцев в связи с находкой договора Херсонеса и Фарнака I, датированного по понтийской эре, начинавшейся с 336 г. до н. э., предложили усматривать Ктиста в правителе Киоса и Аррины Митридате, сыне Ариобарзана. Этот правитель, по убеждению Лепера, бежал от Антигона и основал Понтийское царство. После убийства в 302 г. ему наследовал сын Митридат И, которого Лепср не считает сверстником Деметрия[15]. О том, что Лепер не следует показаниям источников, свидетельствует хотя бы то, что у Диодора Митридат II Киосский, принимаемый Лепером за Ктиста, убит не в Понте, как того хочет исследователь, а в Киосе и Мирлее (Аррине-Карине). По надежным сведениям Иеронима, его сын являлся ровесником Деметрия Полиоркста (см. выше), что Лепер не может не принять во внимание. Для этого он и домысливает источник, утверждая, что Митридат II Киосский бежал в горы Ольгассия вместе с сыном.

К сожалению, означенная точка зрения нашла поддержку у Е. А. Молева. Исходя из того, что Киос после походов Александра не мог, якобы, находиться под властью персидских правителей, а при Антигоне пользовался свободой и автономией, он считает, что Митридат Ктист не мог унаследовать власть от отца в Киосе и Аррине. Поэтому он предлагает "дополнить" Диодора и предположить, что Митридат Ктист был убит не в Киосе, а в родовых владениях в Кимиате. Отсюда следует вывод, что Митридатом Ктистом надо считать Митридата, сына сатрапа Ариобарзана. Это утверждение основано на бездоказательном предположении, что Митридат II Киосский около 315 г. покинул Антигона и укрепился в Каппадокии[16]. Между тем Аппиан ничего подобного не говорит: согласно его данным, в 316-315 гг., когда Антигон стал владыкой Переднего Востока, у него в свите находился Митридат - "перс царского рода". Измену последнего Анпиан относит к более позднему времени, как, впрочем, и Диодор, Плутарх и псевдо-Лукиан. К тому же из сообщений Плутарха и Диодора недвусмысленно вытекает, что создателем Понтийского царства был именно молодой Митридат, друг Деметрия.

Что касается утверждения об отсутствии митридатовского господства в Киосе, то ко времени правления сына Ариобарзана можно отнести серию медных монет с головой Митры, которая свидетельствует о персидском влиянии в этом полисе и подчинении его сатрапам[17]. Не случайно Т. Рейнак считал Митридатидов сатрапами Мисии[18]. К тому же Антигон, хотя и провозгласил свободу греческих городов, тем не менее оставил внутриполитическое устройство без изменений, заключив с ними союзы - симмахии. Следовательно, власть наместников, которая довлела над Киосом ранее, могла сохраняться и при Антигоне, независимо от того, пользовался полис относительной свободой или нет[19]. Тем более что Митридат как наместник Мисии и прилегающих областей состоял в свите верховного правителя Антигона.

Совсем недавно Б. Макгинг и П. Паничек вновь вернулись к проблеме происхождения Митридатидов. Как и их предшественники, они склонны полагать, что возведение родословной понтийских царей к одному из семи персов и Ахеменидам есть проявление царской пропаганды Митридата VI Евпатора и потому, дескать, не может быть воспринято со всей серьезностью. Исследователи допускают, что во главе генеалогии должен стоять Митридат I, который одновременно являлся правителем Киоса и наместником Ликаонии и Каппадокии. Ему наследовал Ариобарзан, сатрап Фригии, который после смерти Митридата I Киосского незадолго до 362 г. принял власть в Киосе. После его казни в 362 г. во главе династии встал другой Ариобарзан, который мог быть сыном одноименного сатрапа. Он правил до 337 г., а сменил его брат Митридат II Киосский, другой сын сатрапа. После смерти Митридата II в 302 г. ему наследовал его сын Митридат III Киосский, который при содействии Деметрия бежал от преследований Антигона в Каппадокию и Пафлагонию, где и основал Понтийское царство, став, таким образом, первым его правителем, вошедшим в историю под именем Митридата I Ктиста.

Паничек отмечает, что легенда о происхождении понтийских и каппадокийских царей от семи персов восходит ко времени персидских сатрапов, а в"IV в. ее использовали Митридатиды для укрепления своего могущества в Киосе и при основании царства в Каппадокии. Что до Ариаратидов, то их вариант легенды делает эту династию наследницей местных каппадокийских правителей, а не Ахеменидов. Искать конкретного представителя, ставшего основателем рода понтийских и каппадокийских правителей, по мнению исследователя, нецелесообразно, поскольку эти легенды призваны оправдать правление Митридатидов и Ариаратидов в Каппадокии и потому наиболее широко использовались Митридатом Евпатором для обоснования экспансии в Малой Азии[20].

Итак, на сегодняшний день родословная понтийских царей выглядит следующим образом:

Из вышеизложенных точек зрения так и осталось неясным, кто из семи персидских магов мог быть предком царей Понта, каким образом они оказались потомками персидских царей Дария I и Кира Великого, почему античные писатели называют среди их предков сатрапа Артабаза. Нет единства и в том, кого считать единственным создателем Понтийского царства и династии. В связи с этим встает вопрос, в чем заключались причины введения в Понте в III-II вв. эры, которая вела отсчет годов с 337/336 г., а впоследствии замены ее новой вифино-понтийской эрой, начинавшейся осенью 297 г.

Ответы на поставленные вопросы во многом зависят от того, каковы были истинные мотивы введения в Понте эры, начинавшейся с 337/336 г. до н. э.

В херсонесском договоре с Фарнаком I, который традиционно датируется 179 г. до н. э., когда в Малой Азии закончилась война Пергама, Каппадокии и Вифинии с Понтом, говорится: "Клятва сия совершена в 157 году, месяца Даисия, как считает царь Фарнак" (ИАК. 1912. 45. С. 23-25 = IosPE I². 402 = SEG. XXX. 962). Р. Х. Лепер допускал, что начало эры Фарнака может падать либо на октябрь 326 г., если договор был заключен не позднее мая 169 г., когда умер Фарнак, либо на октябрь 313 г., если он вступил в силу не позднее мая 156 г., когда на престоле находился уже другой царь. В конечном итоге Лепер датировал договор маем 179 г. по македонскому календарю, принятому в Понтийском царстве. Это дало ему возможность определить первый год эры Фарнака как октябрь 336 г.[21] Датировка означенного договора 179 г. до н. э. принята большинством исследователей[22]. Причину отсчета годов с 336 г. Лепер видел в том, что по Диодору в этом году Митридат II Киосский сменил у власти в Киосе Ариобарзана (см. выше). Данное положение было поддержано М. И. Ростовцевым, X. Ормеродом и Э. Ольсхаузеном, которые также принимали за начало эры Фарнака год воцарения на престоле в Киосе Митридата, которого считали Ктистом[23].

Однако С. Берстейн попытался оспорить это положение, высказав мысль, что договор Фарнака с Херсонесом датирован по селевкидской эре, начальный год которой соответствует 312 г. В этой связи он отнес договор к 155 г. до н. э.[24], что в последнее время приняли некоторые исследователи[25].

Данное предложение представляется крайне сомнительным. Еще Т. Рейнак высказал идею, что известная капитолийская надпись, в которой упоминается царь Митридат IV Филопатор Филадельф (CIL I².2.730 = CIL. VI.30922 = OGIS. 375 = IGR. I.62 = IG. XIV.987), должна датироваться 168 г. до н. э.[26], что заставляет предполагать смерть Фарнака I около 171/170 г. В подтверждение приводят так называемый laudatio Полибия (XXVII. 17 Loeb.), что Фарнак был самым беззаконным из правивших до него царей. Этому, однако, противоречит постановление афинского Народного собрания в год архонтства Тихандра, обнаруженное на Делосе, в котором Фарнаку и его жене Нисе воздаются почести (IG. XI.4, 1056 = OGIS. 771 = ID. 1497 bis = Durrbach F. Choix... 73). Год архонтства Тихандра в Афинах в настоящее время относят к 160/159 гг.[27], что дало возможность некоторым исследователям определить год смерти Фарнака I как 159 г.[28] Как бы ни решился вопрос о дате его смерти, для нас важно, что в 155 г. до н. э. этого царя уже не было в живых.

Известно, что в войне Пергама и Вифинии в 159-154 гг.[29] принимал участие царь Понта Митридат IV Филопатор Филадельф, поддержавший зимой 155 г. до н. э. пергамского царя Аттала II (Polyb. XXIII. 12, 1). Относительно датировки войны и данного эпизода ведутся споры; часть ученых считает, что эта война началась в 156 г.[30] Если это так, то Фарнак I никак не мог заключить договор с Херсонесом весной 155 г. до н. э. Не мог он этого сделать и в том случае, если помощь Митридата IV была оказана зимой 155 г. до н. э.[31] Во-первых, вряд ли в войне принимали участие оба царя Фарнак и Митридат IV. Ведь Полибий говорит только о Митридате. Во-вторых, при Фарнаке I в Понтийском царстве употреблялся македонский календарь, согласно которому год начинался в октябре[32]. Месяц Даисий, упомянутый в договоре херсонесцев с Фарнаком I, мог соответствовать одному из четырех месяцев между маем и августом. С. Берстейн и Б. Макгинг датируют договор весной 155 г. Если, вслед за обоими авторами, принять предположение, что в Понте во II в. до н. э. использовалась селевкидская эра, то в таком случае война Псргама и Вифинии, а соответственно и правление Митридата IV, приходятся на время, когда Фарнак I должен был находиться на понтийском престоле. Но этого быть не могло, как и соправительства Фарнака I и его брата Митридата IV, ибо это не подтверждается античной традицией. Следовательно, зимой 155 г. до н. э. Фарнака I уже не было в живых. А это означает, что он физически не мог заключить договор с Херсонесом весной или летом 155 г. Значит, нет оснований принимать предложенную Берстейном и Макгингом дату договора, а равно и предположение, что Фарнак и Митридат V Эвергет пользовались селевкидской эрой. В настоящее время мы не видим причин отказываться от традиционной даты договора, т. е. 179 г.

По тем же причинам нельзя допустить использование Фарнаком вифино-понтийской эры, первый год которой относится к 297 г. Ведь в таком случае херсонесско-понтийский договор будет вообще датироваться маем 140 г., что соответствует уже времени правления Митридата V Эвергета.

Если же допустить, что эра Фарнака совпадает с эрой, приводимой в "Хронографии" Георгия Синкелла, то договор Фарнака с Херсонесом тогда следовало бы отнести к 124 г., что совсем уже нереально. Хроника Синкелла содержит крайне противоречивые сведения, в частности, относительно начальной (239/231 гг.) и конечной (22/14 гг.) даты правления понтийских царей, а также их числа (10 - по Синкеллу; 8 -по Аппиану и Плутарху) и взаимоотношений с Августом. Поэтому многие исследователи Понта не доверяют Синкеллу[33], хотя и предпринимались попытки согласовать его противоречивые показания. Наиболее убедительная из них состояла в предложении увязать конечную дату правления понтийских царей с 63 г., когда со смертью Митридата Евпатора окончилась Третья Митридатова война. Тогда начало их правления в качестве царей Понта будет датироваться 281/280 г. до н. э.[34], когда, по мнению Б. Низе, правители Понтийской Каппадокии приняли царский титул[35]. Однако эти мнения не менее гипотетичны, чем данные Синкелла, ибо основываются на искусственных предположениях. А это заставляет и нас скептически относиться к такой хронологии. Так что ничто не препятствует принять заключение Лепера о начале эры Фарнака в 336 г.

Следующий вопрос заключается в том, какое событие могло послужить действительной причиной принятия первыми понтийскими царями эры, берущей начало в октябре 336 г. Существует распространенное мнение, что отправной точкой стало воцарение в Киосе и Аррине Митридата II Киосского (см. выше примеч. 23). Однако в этой связи встает справедливый вопрос, почему именно утверждение у власти в Киосе Митридата II оказалось первопричиной введения в Понтийском царстве царской эры Фарнака. Ведь сатрапы Киоса и Аррины - это далеко не цари Понтийской Каппадокии, которая находилась от Мисии на весьма значительном расстоянии. К тому же ненонятно, почему в качестве основы был выбран Митридат II Киосский, а не Митридат I или Ариобарзан, которые правили в Киосе ранее. К тому же у первого из названных сатрапов было больше, чем у Митридата II, прав на то, чтобы цари Понтийской Каппадокии именно с него начинали отсчет годов своей эры; ведь помимо власти в Киосе, он являлся и сатрапом Каппадокии - родовой вотчины всех последующих царей Понта. Если следовать логике тех ученых, которые склонны видеть Ктиста в Митридате II Киосском, то тогда отправной точкой эры надо бы считать 315 или 302 г., когда правитель Киоса бежал от Антигона в родовые владения предков и приступил там к созданию царства, но никак не 336 г., когда он находился в Мисии. Поэтому, если взвесить все pro и contra, перевес явно окажется на стороне последних. Все это заставляет искать другое событие, датируемое 336 г., которое могло стать основой для отсчета годов понтийской эры Фарнака I.

Как известно, в 336 г. в Пелле был убит царь Македонии Филипп II, и во главе государства встал его сын Александр. Известно и то, что цари Понта из династии Митридатидов возводили родословную к Александру Великому. Начиная с Митридата II (255-220 гг.), понтийские цари брали в жены представительниц царского дома Селевкидов[36], считавшихся потомками династии Филиппа II и Александра Македонского[37]. Однако утверждение на троне Александра в качестве вероятной исходной даты понтийской царской эры невозможно по следующим причинам.

Во-первых, 157 год эры Фарнака предусматривает длительность царской эры, уходящей к тем временам, когда первые цари Понта еще не состояли в родстве с Селевкидами. Наоборот, их разрыв с Антигоном и столкновения с Селевком I говорят против заимствования как селевкидской эры вообще, так и македонской царской генеалогии. Она создана позднее и использовалась только последними Митридатидами в политических целях. Для Митридата II из Киоса и его сына Митридата I Ктиста это было невозможно.

Во-вторых, на Переднем Востоке еще с III тыс. до н. э. господствовал вавилонский календарь, который был заимствован вначале ахеменидскими царями Персии, а после них Селевкидами, заменившими названия месяцев на македонские. Эра Селевкидов начиналась не с года воцарения Александра Македонского, а с 312 г., когда Селевк I завладел Вавилоном и начал считать годы своего наместничества. Согласно вавилонскому календарю, седьмой год Александра IV начинался с 311 г. - второго года правления Селевка I. Это произошло потому, что годы правления Александра IV исчислялись с осени 317 г. - года смерти Филиппа Арридея. Обычно последний год царствования Александра Македонского (323 г., смерть наступила 10 июня) считали за первый год правления Арридея, но в некоторых вавилонских списках весь год приписывался Александру. Любопытно, что Вавилонский список отводит Александру только семь лет правления (329-323), так как годы его правления непосредственно следовали за правлением Дария III, закончившемся в 330 г. В вавилонских астрономических списках годы правления Александра III Великого исчисляются с 336 г.[38] Так что с этого года никаких эр, связанных с македонянами, нет, а есть только списки годов правления, составленные на основании вавилонского календаря и хронологии. Самой ранней эрой, связанной с вавилонской хроникой и календарем, была селевкидская, берущая начало с правления не Александра Македонского, а Селевка в 312 г. Но поскольку ее заимствование Фарнаком I мы исключили, то можно, вероятно, отвергнуть как несостоятельное и предположение об отсчете годов самой ранней понтийской эры с года воцарения Александра Македонского.

Любопытно, что Вавилонский список дает годы правления Александра Македонского после царствования Дария III Кодомана, делая Александра и Селевкидов непосредственными преемниками Ахеменидов в Передней Азии. Действительно, воцарение Дария III на престоле произошло в 336 г. до н. э. - в год начала эры царей Понта. Как известно, ахеменидские корни митридатовской династии, согласно античным писателям, значительно глубже, нежели греко-македонские. Поэтому небезынтересно выяснить, могла ли существовать связь понтийской царской династии с Дарием III Кодоманом.

Этот царь, представитель побочной линии Ахеменидов, был сыном Арсама и Сисигамбы, брата и сестры, которые являлись детьми Остана (или Отана), брата Артаксеркса II Мнемона (Diod. XVII.5.5.; 37.3; Curtius. III.3.22; 11.24; Plut. Alex. 21; Arrian. II. 12.3-8)[39]. Остан и Артаксеркс II - сыновья Дария II Оха и Парисатиды (Plut. Artax. I), Дарий II - незаконнорожденный сын Артаксеркса I, который, в свою очередь, был рожден от брака Ксеркса и Аместриды, дочери Отана (Herod. VII.40; 61). Следовательно, Дарий III возводил свою родословную к роду Отана - одного из семи персов, убивших мага псевдо-Смердиса. Об этом может свидетельствовать имя его деда, которое у Диодора и Плутарха передано в форме Ὀστάνης, но созвучно Ὀτάνης Φαρνάσπεω у Геродота: Ὀ<σ>τάνης > Ὀτάνης с включением Σ более поздними авторами. Этот Отан назван в Бехистунской надписи Дария I (IV.80-88) среди тех, кто убил мага Гаумату, но в отличие от Геродотова списка "Семи" там он сын Тухры, а не Фарнаспа. Отан происходил из рода Ахеменидов, поскольку, согласно Геродоту, его отец Фарнасп являлся дедом Камбиза (III.2). Отан играл выдающуюся роль в "заговоре Семи", за что Дарий I наградил его и его род обширными владениями в Каппадокии. Их резиденцией была Газиура, вошедшая впоследствии в состав Понтийского царства[40]. Сестра Отана была замужем за Киром II, а его дочери вышли замуж - одна за Дария I (Herod. III.88), другая за Ксеркса (VII.61). Каждый год потомки Отана получали от царя мидийские одежды; формально род считался независимым от царя персов, хотя на деле подчинялся ему (III.68-88). Отан и его родные были приближены к персидским царям, о чем свидетельствует надпись на кирпиче с акрополя в Сузах, которая упоминает имя Отана[41].

То, что род Отана имел владения в Каппадокии, подтверждается генеалогией царей Каппадокийского государства. Отец Кира Камбиз, - сообщает Диодор (XXXI. 19), - имел сестру Атоссу, которая состояла в браке с царем Каппадокии Фарнаком. От этого брака был рожден сын Галл, его сыном был Смердис, а от Смердиса происходил Артамн, к которому, в свою очередь, возводил происхождение Анафас - один из семи персов. Несмотря на то, что он не упоминается среди заговорщиков у Геродота, Ктесий (Ctes. Persica. 14: FGrH. 688 F13, 14) называет среди них Онофаса, которого отождествляют с геродотовым Отаном (Herod. III.83, 84). Их тождество косвенно подтверждается тем, что Отан Геродота имел сына Анафа, предводителя киссиев (VII.62). Анафа, предок каппадокийских царей, получил в награду за доблесть Каппадокийскую сатрапию с тем условием, что не будет платить дань персам. Это совпадает с тем, что говорит Геродот о роде Отана (III.83). После смерти его сына Анафа царство перешло к Датаму, а затем к Ариамну (Ариарамну), которому наследовал старший сын Ариарат I, правивший с 331 г. в Каппадокии и сделавший столицей Газиуру. Ему подчинялись также северные области Каппадокии и Синопа[42]. Впоследствии его владения отошли к Евмену из Кардии, а затем к Антигону (Plut. Eum. 3).

Таким образом, род Митридатидов, царей Каппадокии, традиция возводит к одному из семи персидских магов Отану (Анафу, Онофасу), который также считался предком персидского царя Дария III. Поскольку Митридатиды, правители Киоса и Аррины, вели происхождение от сатрапов Каппадокии, имеются веские основания считать, что и они причисляли себя к потомкам Отана.

Как указывалось, во главе династии царей Понта стоял Митридат, сатрап Ликаонии и Каппадокии (Xen. Anab. VII.8.25). Он был союзником Кира Младшего в борьбе за престол (II.5.35), а затем выступил против "10 тысяч" (III.3.2-6; 4.2-4)[43]. Умер он незадолго до 362 г. до н. э., поскольку Диодор говорит, что его царство (βασιλεία) оказалось в руках Ариобарзана, сатрапа Фригии, правившего в Киосе и Аррине (Diod. XV.90.3). На этом основании считается, что незадолго до своей кончины Митридат был лишен владений в Каппадокии и стал править в Киосе[44], где ему также наследовал Ариобарзан. Этот Ариобарзан, сын Митридата[45], известен достаточно хорошо. В 407 г. он находился под началом Фарнабаза, сатрапа Даскилея и Фригии, и выполнил его поручение, выделив сопровождающих для афинских послов, которые отвели их в Киос (Xen. Hell. 1.4, 7). Этот факт может указывать на господство Митридатидов над этим городом в Мисии[46]. В 387 г. Ариобарзан стал сатрапом Фригии и Даскилея, поскольку бывший сатрап Фарнабаз был отозван в Сузы для женитьбы на дочери Артаксеркса II Апаме (Xen. Hell. V.1.28; Plut. Artax. XXVII.4). Ариобарзан активно вмешивался в дела Балканской Греции, снабдив Анталкида отрядом кораблей в 378 г., а в 368 г. послав в Элладу Филиска для переговоров о мире между фиванцами и лакедемонянами (Xen. Hell. VII. 1.27), действуя при этом в интересах Артаксеркса II (Diod. XV.70.1-2). Ариобарзан установил тесные отношения с Афинами и Спартой. Когда он восстал против Артаксеркса II, Агесилай, царь спартанцев, оказывал ему помощь в борьбе с Автофрадатом, полководцем царя (Xen. Ages. 11.26; Nep. Ages. VII.2), а афиняне ему на помощь послали флот под командованием Тимофея (Dem. De Lib. Rhod. 9; Nep. Tim. 1.3). В благодарность Афины получили от сатрапа фракийские города Критот и Сеет, а спартанцы большую сумму денег. За это Ариобарзан и три его сына были удостоены афинского гражданства (Dem. In Aristocr. 141; 202). Когда сатрап Киликии Датам воевал с пафлагонским царьком Тием, потомком знаменитого царя Пилемена, Ариобарзан, желая, очевидно, увеличить свои владения, вступил с Датамом в союз, но вскоре предал его. Непот называет Ариобарзана сатрапом Лидии, Ионии и всей Фригии (Nep. Dat. II.5). Вероятно, в это время Ариобарзан еще не получил владений в Каппадокии от своего отца Митридата, который мог еще быть жив, хотя Киос, очевидно, уже принадлежал Ариобарзану (см. выше). Поскольку под 362 г. у Диодора (XV.90.3) стоит сообщение о том, что сатрап Фригии унаследовал βασιλεία Митридата, то принимая во внимание, что ранее Ксенофонт именовал сатрапа Каппадокии правителем (ἄρχων) (Xen. Anab. VIII.8.25), следует заключить, что Ариобарзан в год восстания сатрапов против Артаксеркса II завладел Каппадокией, имея уже в руках Киос, перешедший к нему ранее при Фарнабазе. Таким образом, этот город, скорее всего, не принадлежал Митридату, сатрапу Каппадокии, а Диодор в своем сообщении имел в виду лишь βασιλεία как наследство в Каппадокии.

В том же году Ариобарзан был предан своим сыном Митридатом, который двумя годами ранее безуспешно пытался завладеть Гераклсей Понтийской (Justin. XVI.4.7; Suid. s.v. Κλέαρχος), доставлен к царю и распят (Harpocr. s.v. Ariobarzanes; Xen. Cyr. VIII.8.4; Arist. Pol. VIII.1312a; Diod. XVII.17; Val. Max. IX.11.7). Митридат, очевидно рассчитывал, что получит в награду владения отца и деда, однако они оказались в руках Датама, как недвусмысленно свидетельствует Диодор (XV.9.1-2): в 359 г. Артабаз, сын Фарнабаза и Апамы (Plut. Alex. XXI.4)[47], вторгся в Каппадокию с целью свергнуть сатрапа этой страны (ταύτης της χώρας αστράπης) Датама. Но тот в том же году пал от руки Митридата, сына Ариобарзана (Polyaen. VII.29.1; Nep. Dat. 10-11), который опять не добился своего, поскольку, как повествует Диодор (XVI.90.2), в Киосе и Аррине с 362 по 337 г. правил Ариобарзан - брат Митридата, старший сын сатрапа Ариобарзана[48], а в Каппадокии - потомки Датама[49]. Только после смерти брата Митридат, наконец, наследовал власть в Киосе, где правил в течение 35 лет.

Таким образом, Каппадокия - родовое владение Митридатидов - была потеряна для них примерно на 60 лет. Лишь в 302 г. сюда бежал от Антигона Митридат, сын Митридата, правителя Киоса. Все это время здесь правили потомки Отана, Ариаратиды. Мы не знаем, кто был отцом Митридата, сатрапа Каппадокии и Ликаонии, отца Ариобарзана. У Диогена Лаэртского со ссылкой на Фаворина (Diog. Laert. III.25 = Fav. Fr. 7) имеется сообщение, что Митридат персидский, сын Родобата (ὁ Ῥοδοβάτου = Όροντοβάτου) воздвиг в Академии статую Платона работы скульптора Силаниона, посвятив ее Музам. На основании данного сообщения нельзя сказать, был ли этот дар сделан при жизни или после смерти философа в 348 г. Не исключено, что это произошло при его жизни, если следовать контексту Диогена Лаэртского. Платон начал учить в Афинской Академии в 388 г. до н. э., а Митридат, сатрап Каппадокии, умер ок. 362 г., так что у него было время в течение 388-362 гг. преподнести Академии свой подарок. Это тем более вероятно, что сын его, сатрап Ариобарзан, имел с Афинами очень тесные связи.

Еще Т. Рейнак отметил, что отчество Митридата Ῥοδοβάτης скорее всего искаженное от Νορονδοβάτης у Ктесия Книдского (Persica. 14); Ῥοδοβάτης = Νορονδοβώτης мог быть отцом Митридата, почитателя Платона[50]. Ктесий Книдский, приводя список семи персов, убивших мага, включил в него в основном представителей родов, которые состояли при дворе Артаксеркса II. Следовательно, Норондобат у Ктесия мог быть представителем рода Отана при дворе царя царей. Это предположение подтверждается следующим: среди потомков Датама, которые управляли Каппадокией и частью Пафлагонии вместе с Синопой, встречается имя... (...) nantapata............. (...) νονδοβάτης, заключенное в арамейскую легенду на серебряной монете Синопы середины IV в., которая по времени предшествует монетам полиса с легендой Ариарата I[51] из рода потомков Отана. Исследователи уже давно обратили внимание на сходство имени на монете с именем Норондобата - одного из семи персидских магов у Ктесия[52]. Поскольку на монете Синопы данное имя определенно принадлежало одному из предков Ариаратидов, потомков Отана, следует полагать, что и Норондобат, вероятный отец сатрапа Каппадокии и Ликаонии Митридата[53] (если Митридат у Ксенофонта и Диогена Лаэртского одно лицо), мог возводить себя к потомкам мага Отана, получившим от Дария I наследственные владения в Каппадокии. А это значит, что Митридатиды, как и каппадокийские Ариаратиды, считали себя представителями Отанидов. Последнее косвенно подтверждается свидетельством Полибия, что Митридатиды получили земли у Понта в непрерывном наследовании от предков, которым они были дарованы Дарием I за то, что один из семи персов принимал вместе с ним участие в заговоре против Смердиса (V.43). Не случайно, поэтому, первые Митридатиды, согласно Аппиану (Mithr. 9) и Страбону (XII. 1.4), правили почти всей Каппадокией и близлежащими областями, разделив впоследствии страну с Ариаратидами, как до македонского завоевания, когда она была поделена на две сатрапии - Понтийскую и Великую Каппадокии.

Таким образом, Митридат, сатрап Каппадокии и Ликаонии, отец Ариобарзана, сатрапа Фригии и Каппадокии, дед Митридата и Ариобарзана, правителей Киоса и Аррины в Мисии, прадед Митридата I Ктиста, создателя царства Понтийского, вполне вероятно является сыном некоего Норондобата из рода потомков Отана, участника убийства Гауматы. Все последующие цари Понта, естественно, также причисляли себя к означенному роду. Поскольку этот род восходил к Ахеменидам Киру и Дарию I, то совершенно справедливы заявления Митридатидов об их родстве с этими великими царями. Прямым потомком Отанидов на престоле Персии в 336 г. до н. э. стал Дарий III Кодоманн, поэтому первые понтийcкие цари имели все основания считать себя его прямыми наследниками и отсчитывать годы правления со дня его воцарения. Принятие этой эры первыми царями Понта можно считать политическим актом, говорящим о том, что они провозглашали себя преемниками Ахеменидов. В тех условиях это было вызовом македонянам в лице Селевкидов, Лисимаха и Кассандра, выдвижением на первый план иранских традиций, что вполне объяснимо, учитывая враждебные отношения Митридата II Киосского и его сына Митридата I Ктиста с Антигоном, Селевком I Никатором и, вероятно, Лисимахом.

Однако среди предков понтийских царей источники называют и Артабаза. О том, кто из трех персидских сатрапов этого имени имеется в виду, могут свидетельствовать Флор и Саллюстий; согласно первому, Артабаз правил в припонтийских областях до Митридата VI и являлся потомком одного из семи персов, а второй из названных авторов связывает его с династией Митридатидов и Дарием I. Речь должна идти в таком случае, об Артабазе, сатрапе Даскилея с 362 г., правителе части Каппадокии, полководце Артаксеркса II, воевавшем с Датамом в 359 г. (см. выше). Он был сыном дочери Артаксеркса II Апамы и сатрапа Фарнабаза. Невозможно точно определить, каковы были его родственные связи с Митридатидами. Юдейх считал, что Ариобарзан, сын сатрапа Каппадокии Митридата, находился в каком-то родстве с Фарнабазом, отцом Артабаза, под началом которого он стал сатрапом Геллеспонтской Фригии и Даскилея, а затем и Киоса[54]. То обстоятельство, что Артабаз имел сыновей, имена которых, Ариобарзан и Арсам, весьма популярны в роду потомков Отана, как и имя Фарнак, которое носили его дед и прапрадед, а также и то, что он был приближен к Дарию III, заставляют думать о возможном родстве с Отанидами.

Осталось уяснить, что стало причиной перехода от эры Фарнака с 336 г. до н. э. к вифино-понтийской эре, которая начиналась с октября 297 г. Эта эра отчетливо прослеживается по монетам Митридата VI, на которых стоят годы 202-231 гг. п. э. = 96/95-66/65 гг. до н. э., по монетам и надписям Боспорского царства, где ею пользовались со времени вхождения в состав державы Митридата Евпатора, а также на одной монете Митридата V Эвергета 173 г. п. э. = 125/124 г. до н. э. и в надписи из Абонутейха, датированной 161 г. п. э. = 137/136 г. до н. э.[55] Поскольку впервые вифино-понтийская эра засвидетельствована при Митридате V Эвергете[56], Г. Перл отметил, что она полностью отвечала задачам политики его самого и его сына Митридата VI Евпатора[57]. Думается, что Митридат VI только воспринял эру, которая была введена до его прихода к власти, поскольку царские статеры, драхмы и тетрадрахмы продолжают эру с 202 г. п. э. = 96/95 г. до н. э. Следовательно, означенная эра уже была в ходу ранее, в противном случае Митридат VI при возобновлении царской чеканки ввел бы счет годов своего правления или ограничился бы одним порядковым номером выпуска, а не продолжал бы эру, которой пользовался еще его отец. Отказ от эры с начальным годом 336 г. был связан с внешнеполитическими соображениями. Во-первых, к середине II в. серьезно улучшились отношения понтийских царей с Селевкидами, что притупило антимакедонскую направленность ахеменидских традиций первых Митридатидов. Во-вторых, открытое провозглашение себя преемниками Отанидов стимулировало агрессивные устремления царей Понта в отношении своих соседей, в первую очередь Каппадокии и Пафлагонии, которые, как родовые владения Отана и его потомков, могли быть объявлены сферой интересов царей Понта. Но в результате неудачной для Фарнака войны с соседями, ему, но мирному договору 179 г. до н. э., пришлось отказаться от всех притязаний и стать одним из первых понтийских царей, кто установил дружбу с Римом (IosPE. I², 402). В-третьих, преемники Фарнака - Митридат IV и Митридат V проводили политику открытой дружбы с Римом. Поэтому, когда в 30-е годы II в. до н. э. Митридат V задумал установить свой контроль над Каппадокией, он побоялся возобновить агрессивную политику своего отца Фарнака I, предпочтя выдать дочь за наследника каппадокийского престола и осуществлять протекторат над страной[58]. Для этого ему следовало отказаться от лозунгов своих предшественников, которые считали, что только они имеют преимущество на власть над Каппадокией как прямые и главные потомки Отана. Тем самым он официально признал законность притязаний Ариарата VI на каппадокийский престол, что вынудило его в конечном итоге отказаться от эры Отанидов (Фарнака I и Дария III), которая делала его в глазах других, и, прежде всего, римлян, претендентом на Каппадокийское царство. В таких условиях принятие вифинской эры, берущей начало в 297 г. до н. э., могло быть наилучшим выходом из положения. Интересно с этой точки зрения замечание Паничека, что царская генеалогия Ариаратидов, которая вела их происхождение от местных царей доахеменидской эпохи, призвана была обосновать их легитимное право на власть в своей стране, а царская родословная Митридатидов, восходящая к Ахе-мснидам, должна была засвидетельствовать право на власть в чужой стране и отодвинуть в тень легенду о неахеменидских корнях династии. Эти различия особенно широко постулировались во время соперничества за власть в Каппадокии[59], поэтому официальная версия о происхождении царей Понта предназначалась для провозглашения их единственными и законными правителями Каппадокии в качестве преемников Ахеменидов и более близких к ним по родству властителей, нежели Ариаратиды. Следовательно, уже в самой генеалогии обеих династий была заложена причина для постоянного соперничества друг с другом.

Как известно, в 297 г. до н. э. одновременно вифинский правитель Зипойт и понтийский властитель Митридат объявили о принятии царского титула[60]. Поскольку эра Митридата V и его сына Митридата VI начинается с указанного события и года, то тогда понтийская официальная традиция считала Митридата, сына Митридата II Киосского, создателем царства Понт. А это означает, что первым официальным царем династии Митридатидов был молодой Митридат I Ктист, который после убийства отца в Киосе бежал в Кимиату, откуда и начал возвращать себе родовые владения как законный преемник и потомок Отана и Дария III. Таким образом, эра 336 г. никакого отношения к определению первого царя династии не имеет: для этого надежным и единственным критерием является официальная вифино-понтийская эра с начальным годом 297-м.

В заключение приведем окончательный список царей из династии Митридатидов:

Означенная стемма согласуется с указаниями Аппиана и Плутарха, что Митридат VI Евпатор был в восьмом поколении потомком Митридата, который изменил македонянам и основал Понтийское царство. Она также отвечает и другому замечанию историка Митридатовых войн, что Митридат Ктист передал царство детям, которые правили от первого до шестого Митридата (App. Mithr. 9.112; Plut. Dem. 4). Эти указания в настоящее время понимают в том плане, что в Понте правили шесть Митридатов и два царя, имевших другие имена[61]. Что до свидетельства Аппиана, будто Митридат VI Евпатор "был шестнадцатым поколением после Дария, сына Гистаспа, царя персов", то принимая во внимание все вышеизложенное, генеалогическая таблица Митридатидов будет выглядеть так:

Предлагаемая генеалогическая схема не претендует на исчерпывающую точность, особенно в той части, которая касается Ариаратидов. Это вызвано тем, что родословная царей Каппадокии, даваемая Диодором, выработана значительно позднее во II в. и носит во многом полумифологический характер. В ней не отражены наместники, правившие между Датамом и Ариаратом I, имена которых известны из арамейских легенд на монетах подвластной им Синопы, неточно указаны родственные связи Датама. Ни в коем случае не считаем бесспорным предлагаемое здесь родство Митридата, правителя Киоса и Аррины 337-302 гг. с царем Дарием III благодаря браку с дочерью последнего. Гейер отличает его от киосского правителя, хотя и считает выходцем из Каппадокийско-понтийского аристократического дома[62]. Митридат храбро сражался при Гранике (Arr. I. 15.7; 16.3), по некоторым сведениям был убит в этой битве (Plut. De fort. Al. I. 2. P. 326), но, вероятно, был только ранен, так как принимал участие в званом обеде у Дария III после битвы при Иссе (Ps. - Call. II. 14). Если он тождествен Митридату из Киоса, убитому в 302 г., то в таком случае у его потомков были все основания вести род от Отана и отсчитывать годы эры от Дария III. К тому же, в том виде, в каком это следует из нашей схемы, Митридат VI Евпатор действительно оказывается потомком Дария I Гистаспа в шестнадцатом колене, как сообщается у Аппиана.

Таким образом, античная традиция о происхождении царей Понта не выдумка последних царей династии. В своей основе она верно отражала действительное положение вещей и призвана была обосновать притязания царей Понта на власть в своем царстве и на их господство над соседними территориями. Несмотря на то, что генеалогия Митридатидов и Ариаратидов составлялась уже во II-I вв. до н. э. и подчас грешит неточностями, ее выведение от Ахеменидов и Отана не могло быть вымышлено, так как население Малой Азии хорошо знало персидских царей и их сатрапов и вряд ли поверило бы в вымыслы царской пропаганды.

Глава 2. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО В III в. до н. э.

Образование Понтийского царства, как уже сказано, восходит к 302 г. до н. э., когда по подозрению в измене был убит сатрап Киоса и Аррины Митридат, сын Ариобарзана, а ему наследовал его сын - Митридат I Ктист и ставший основателем Понтийского государства. Скрываясь от преследований македонского диадоха Антигона, он нашел убежище в родовых владениях своих предков в Пафлагонии. Диодор передает (XX. 111.4), что Митридат I Ктист добавил много новых подданных и был царем Каппадокии и Пафлагонии на протяжении тридцати шести лет. Согласно данным Плутарха (Dem. 4), Митридат овладел большой и богатой страной, став основателем династии понтийских царей, а Каипадокия была тем местом, куда он скрылся из Киоса. Аппиан повествует, что Митридат бежал в Каппадокию с шестью всадниками и укрепился там в каком-то местечке. Поскольку македоняне были заняты междоусобицами, то к Митридату притекло много народу и это позволило ему быстро завладеть не только Каппадокией, но и соседними территориями и племенами, жившими у Понта Эвксинского. Власть Митридата в этих районах была очень прочной, что способствовало закреплению на престоле его детей. Далее Аппиан недвусмысленно намекает на то, что первые цари из династии Митридатидов правили над всей Понтийской Каппадокией, Пафлагонией и Великой Каппадокией, поскольку впоследствии "...они разделили страну; одни из них захватили власть над Понтом (т. е. Понтийской Каппадокией. - С. С.), другие - над Каппадокией (т. е. Великой Каппадокией - будущим Каппадокийским царством. - С. С.)" (App. Mithr. 9). Псевдо-Лукиан же называет Ктиста царем Понта, который бежал туда от Антигона Одноглазого (Ps. - Luc. Mac. 13).

Основной их источник - Иероним из Кардии, который, очевидно, подробно излагал историю Понта в раннем III в., сделав упор на большую популярность среди местного населения Митридата I Ктиста, что и обусловило быстрый рост его владений. Страбон говорит, что после того, как македоняне захватили у персов Каппадокию, разделенную на две сатрапии, то допустили превращение их в царства частью добровольно, частью против воли (XII. 1.4). А царства эти, уточняет далее географ, - Каппадокия и Понт. Страбон также указывает на природное укрепление Кимиату, расположенное у подножья горы Ольгассия, куда бежал от Антигона Митридат и откуда он распространил власть на соседние области (XII. 3.41). Так что сведения Иеронима подтверждаются Страбоном, уроженцем Понта.

О том, что владения Ктиста стремительно росли, а власть быстро укреплялась, свидетельствует принятие им в 297 г. одновременно с царем соседнего Вифинского царства Зипойтом царского титула[1]. Вифинский царь принял титул в результате роста подвластной территории в борьбе с Лисимахом, владевшим северо-западной частью Малой Азии[2]. Следовательно, эта акция Зипойта была антимакедонской, а это значит, что и действия Митридата преследовали те же цели и были направлены на привлечение еще большего количества подданных, противников Лисимаха. Объявление себя царем через пять лет после появления в Кимиате должно показывать, что Митридат I Ктист стал наиболее популярной фигурой среди каппадокийцев и пафлагонцсв. В нем видели хранителя исконных иранских традиций в противовес греко-македонским[3], человека, имевшего законные права на эти области как представителя рода Отана, который получил власть в этих местах от самого Дария I Гистаспа. Царя Митридата воспринимали и как непосредственного наследника Дария III, последнего царя Персии, боровшегося с Александром Македонским, в лице которого всех македонян рассматривали как противников. Это проистекало оттого, что среди населения Каппадокии очень сильны были антимакедонские настроения.

В свое время каппадокийское, катаонское и пафлагонское население активно поддерживало Дария III в борьбе с Александром Македонским (Curt. IV. 1.34; 12.12; Arr. 1.16.3; III.8.5;11.7; Diod. XVII.21). После поражения Дария в Каппадокии укрепился Ариарат I, резиденция которого находилась в Газиуре. Он подчинил все побережье от Синопы до Трапезунда и обширные районы северо-восточной Пафлагонии и Понтийской Каппадокии (см. гл. 1). Как непосредственный преемник Отанидов, Ариарат имел много сторонников в этих краях, поэтому ему удалось собрать большое войско из 30 тыс. пехоты и 15 тыс. конницы. Это свидетельствует, что население Пафлагонии и Каппадокии только на словах выражало покорность греко-македонским завоевателям, а на деле пользовалось малейшей возможностью отпасть от Александра и его наместников. После победы при Гранике в 334 г. жители Пафлагонии прислали Александру, находившемуся в Галатии в Анкире, посольство с выражением покорности и просьбой не взимать подать, от которой они были освобождены при Ахеменидах в знак уважения заслуг Отана, сподвижника Дария I. Александр назначил над ними сатрапом Каласа, а сам отправился в Каппадокию и далее в Киликию. Власть Александра в Пафлагонии оказалась непрочной, поэтому Каласу пришлось совершить ряд военных экспедиций в глубь страны (Arr. 1.17.8; II.4; Curt. III.1.22-24; IV.5.13; Memn. XX: FGrH.434 F 12). Такое положение сложилось потому, что Александр прошел по ней быстрым маршем, поручив защиту Пафлагонии и Каппадокии представителям местной аристократии (Curt. III.4.1; Arr. II.4.1)[4]. В этих условиях любые выступления под знаменем защиты древних традиций и культуры, нарушенных греко-македонским завоеванием, получали у населения поддержку. Этим объясняется популярность и авторитет Ариарата I.

После смерти Александра Пердикка поручил Каппадокию и Пафлагонию Евмену из Кардии. Ему вменялось в обязанность вести войну с Ариаратом I, поскольку большая часть владений Евмена находилась в руках Ариарата. Пердикка и Евмен разбили мятежного сатрапа, взяли его в плен и казнили в 322 г. до н. э. После этого Евмен стал сатрапом данных областей и командиром всех войск, стоявших в Каппадокии и Армении (Plut. Eum. 3-4; App. Mithr. 8; Curt. X. 10.3; Diod. XVIII. 16.22; XXXI. 19; Justin. XIII.6.1 ; Luc. Macr. 13). Племянник казненного правителя Ариарат II бежал в Армению, а страна стала македонской сатрапией. В 316 г. Евмен был побежден Антигоном и убит, а в Каппадокию назначен новый правитель Никанор.

Эти события показывают, что и после смерти Александра греко-македонское господство в Каппадокии и Пафлагонии оставалось непрочным. Этому способствовали длительные распри македонских стратегов, удерживавших власть лишь с помощью военной силы. Местное население фактически находилось в противоположном лагере и относилось к македонянам враждебно. Греческая культура в Восточной Анатолии в это время еще не пустила глубоких корней. Поэтому, когда Митридат, сын Митридата из Киоса, в 302 г. до н. э. бежал от Антигона в эти районы, он тотчас обрел здесь много сторонников, а его политика приобрела резко антимакедонские черты. Личность этого правителя стала популярной у населения данных районов благодаря тому, что он явился перед ними как изгнанник македонского властелина Азии Антигона.

В том же году Ариарат II, воспользовавшись помощью армянского царя Ардоата[5], разбил македонского полководца Аминту, изгнал македонские войска и восстановил отцовские владения в верховьях Галиса. Известно, что каппадокийские цари приняли царский титул около 255 г., когда Ариарат III женился на дочери Антиоха II Теоса Стратонике (Diod. XXXI, 19). С этого времени в Каппадокийском царстве начался отсчет годов особой царской эры, завершившейся в начале I в. до н. э.[6] Следовательно, с 302 приблизительно по 255 г. ни Ариарат II, ни Ариарамн не титуловались царями[7], тогда как их родственник Митридат I Ктист владел царским титулом скорее всего с 297 г.

Мы не знаем, как строили между собой отношения два представителя рода Отанидов, но невольно напрашивается предположение, что до официального образования Каппадокийского царства при Ариарате III его дед и отец признавали верховный суверенитет Митридата I Ктиста, хотя формально их государство, видимо, было независимым. Косвенно это подтверждается тем, что царь Понта владел титулом царя и господствовал над большей частью территории Понтийской Каппадокии, которая до этого находилась у Ариарага I. Как будет указано ниже, Митридат I выпускал золотую монету с царской легендой, тогда как Ариаратиды стали бить серебряную монету только при Ариарате III не раньше середины III в., а золото вообще не чеканили[8]. Наконец, имеется прямое свидетельство Аппиана, что Митридатиды и Ариаратиды с течением времени разделили страну и стали править самостоятельно (см. выше). Здесь, очевидно, подразумевается образование самостоятельного Каппадокийского государства в середине III в. Если наше предположение верно, го Митридата I и Ариарата II сплачивала угроза македонского вторжения и общие антимакедонские настроения.

С 302/301 по 297 г. Митридат I не имел титула царя, хотя в эти годы осуществил обширные территориальные приобретения. Страбон говорит, что укрепившийся в Кимиате Митридат был "владыкой Понта" (ό κύριος του Πόντου) (XII.3.41). В Понтийском и Селевкидском государствах термин ό κύριος обозначал наместника-правителя области царства, который хотя и подчинялся царю[9], но на деле пользовался большой долей самостоятельности. Очевидно, до получения царской титулатуры Ктист по юридическому статусу приравнивался к сатрапу, правителю Понтийской Каппадокии при Ахеменидах и македонянах. После провозглашения Митридата царем, сатрапом продолжал себя считать какое-то время, вероятно, один Ариарат II, а потому он занимал более низкое положение, чем Митридат I.

Вопрос о принятии Ктисгом царского титула решается в науке неоднозначно. Одни полагают, что это событие надо датировать 281/280 г., когда вследствие победы над Лисимахом при Корупедионе и отражения нашествия Селевка I на северо-востоке Анатолии создались условия для самостоятельного развития зародившихся здесь чуть ранее царств[10]. При этом обычно ссылаются на Синкелла, который, опираясь на Аноллодора и Дионисия, говорит, будто в Понте было десять царей, правивших 218 лет (Synkellos. P. 523.5). В другом месте его "Хронографии" конец Вифинского и Понтийского царства датируется 22/14 г. до н. э., а начало Вифинского царства - 234/226 г. (P. 593.7 Bonn). Эти даты совершенно неверны как для Вифинии, так и для Понта, поскольку по другим более надежным источникам понтийских царей было восемь, а 22/14 г. никак не соотносится с окончанием правления Митридатидов и Зенонидов. К тому же, 218 лет эры Понта, если отсчитывать их от окончания в 22/14 г., приводят к 239/231 г. как началу царства, что также является явным противоречием. Все эти факты уже отмечались в науке[11], поэтому в качестве компромисса предложено исходить из другого сообщения Синкелла (P. 566.4), что Митридат VI Евпатор умер в 63 г. до н. э. Отсчитывая от этой даты 218 лет эры Синкелла, исследователи получали 281/280 г. как начальный год правления понтийских царей. Означенное построение искусственно, ибо основывается на различных сообщениях хроники, совершенно не связанных между собой. Если даже 218 лет правления царей Понта у Синкелла соответствуют действительности, то это совершенно не увязывается с числом 10 царей. С 281/280 но 63 г. на престоле находилось восемь царей из династии Митридатидов[12]. Непонятно и то, почему при счете годов с 281 по 63 г. Митридат V и Митридат VI отказались от него и начали датировать правление с 297/296 г., хотя эра Синкелла, как предполагают Рейнак и другие, включает годы правления обоих вышеозначенных царей. Вот почему уже Эд. Мейер полностью отверг сведения Синкелла и принял 297/296 г. как исходный для вифино-понтийской эры, когда Митридат I Ктист получил титул царя[13]. Поскольку счет годов по этой эре велся последними Митридатидами, то 297/296 г. можно рассматривать как официальную дату появления Понтийского царства в качестве самостоятельного политического образования. Иначе трудно объяснить, почему Митридат VI и его отец, отказавшись от эры с 336 г., т. е. эры Дария III и Отанидов, перешли на счет годов по вифинской эре, никакого отношения к Понту не имеющей.

Антимакедонские настроения Митридата I послужили причиной обострения отношений с Селевком I Никатором. Царь Вифинии Зинойт находился в плохих отношениях с Селевком I (Memn. X; Diod. XIX. 60), а до того и с Лисимахом (Memn. X). Поскольку царь Понта проводил резко антимакедонскую политику, резонно предполагать, что на этой почве у него могли сложиться отношения с Вифинией. За это косвенно говорит принятие царского титула одновременно и Зинойтом и Митридатом Понтийским. Хорошие отношения с Вифинией и соседним властителем Каппадокии Ариаратом II способствовали быстрому росту владений Митридата.

Победив Лисимаха в 281/280 г., Селевк I приступил к завоеванию северных районов Малой Азии. Не желая усиления Митридата I, сирийский царь послал в Каппадокию войска во главе с полководцем Диодором (Trog. Prol. 17), который был разбит и вернулся ни с чем[14]. Экспансия Селевка I не ограничивалась северо-восточными районами Анатолии. Почти одновременно с экспедицией Диодора на северо-запад Малой Азии был направлен другой полководец Афродисий, который сообщил царю, что тамошние эллины не желают признавать его власть (Memn. XI). Опасаясь возможного нападения Селевка, Гераклея Понтийская, ведущий полис региона, стала собирать союзников, отправив послов в Византий, Калхедон и к Митридату I Понтийскому (XI. 1-2). Это стало началом так называемой Северной Лиги - союза греческих городов севера Малой Азии и некоторых эллинистических монархов, основной целью которого было противостоять экспансии Селевкидов. Понтийское царство фигурировало в числе его создателей, поскольку незадолго до этого противостояло нападению Селевка I. Основные исторические вехи союза следующие: 280 г. до н. э. - война Северной Лиги на стороне Птолемея Керавна против Антигона Гоната (XII.2), а затем поддержка Гоната против Антиоха I; 278 г. - заключение договора между Никомедом I Вифинским, членом Лиги, и галатами о переходе их в Малую Азию, в котором перечисляются все члены союза - Византий, Гераклея, Калхедон, Тий, Киер и некоторые другие (XIX.2)[15]. Поскольку перевод галатов в Азию имел задачу использовать их против Антиоха I, следовало ожидать в этом списке и царя Понта. Однако его там нет, как нет его и в так называемом "завещании Никомеда I", который ок. 255 г. назначил союзников по Лиге - Византий, Гераклею, Киос, Антиоха II и Птолемея II Филадельфа -- опекунами своих детей (XXII. 1). Антиселевкидовская политика членов Северной Лиги привлекала царей Птолемеевского Египта, главных соперников Селевкидов в Передней Азии. Хотя Митридат I Ктист входил в состав Северной Лиги[16], высказывалась точка зрения, что его участие в нем было чисто номинальным, поскольку он претендовал на Амастрию, на которую имели виды и гераклеоты, главные вдохновители Северной Лиги[17].

Между 280 и 278 гг. Митридат I мог выйти из ее состава, что произошло, вероятно, после заключения в 279 г. до н. э. мира и союза Антиоха I и Антигона Гоната и в связи с усилением в Малой Азии пергамского правителя Филетера, сторонника Селевкидов[18]. В науке подмечено, что прочные связи, установившиеся между сирийскими царями и Митридатидами во второй половине III в. до н. э., восходят ко времени Митридата I[19]. Понтийский царь, очевидно, следовал тактике Антигона Гоната, царя Македонии, который в 279 г. порвал с Северной Лигой, хотя и сохранил дружественные отношения с рядом ее членов.

От III в. до н. э. дошла золотая монета Понта типа: голова Афины в шлеме вправо - стоящая крылатая Ника, в полуобороте влево, в правой вытянутой руке венок, ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΙΘΡΑΔΑΤΟΥ, по сторонам фигуры монограммы . На статере из коллекции Аулока монограммы (рис. I.1)[20]. Считается, что это золотой статер Митридата I Ктиста[21], однако Б. Хэд относил его ко второй половине III в.[22] Думается, что такая датировка завышена, так как его типология связана с золотыми статерами Александра Македонского прижизненного чекана 336-323 гг. до н. э. и заимствованным с них изображением Афины на золоте Антигона Гоната (276-239 гг.). Как отмечал Г. Кляйнер, эта понтийская монета по стилю явно предшествует золотому статеру Антигона Гоната, а это означает, что она относится к Митридату I Ктисту, который умер в 266 г. после 36 лет правления (Diod. XX.111.4). Следовательно, время выпуска означенных сгатеров царем Понта можно сузить до 297-277 гг. Скорее всего, эти монеты отчеканены в скором времени после прихода к власти в Македонии Деметрия Полиоркета, с которым был очень дружен первый царь Понта. Следует также принять во внимание замечание Г. Кляйнера, что выпуск золота Ктистом означал попытку представить себя независимым и равноправным с другими великими эллинистическими правителями династом[23]. Кроме того, в начале 70-х годов III в. Антиох I и его союзник Филетер Пергамский начали проводить активную внешнюю политику в Малой Азии, поэтому с учетом всех этих обстоятельств следует полагать, что в то же время царь Понта смягчил антимакедонскую политику и стал сближаться с Антигонидами и Селевки-дами. Поэтому его членство в Северной Лиге, по-прежнему придерживавшейся антимакедонской позиции, становилось для него политически невыгодным.

Другой причиной разрыва с Лигой было то, что Митридат Ктист не достиг стоявших перед ним задач. В те годы Понтийское царство не имело выхода к морю, поэтому, наладив связи с греческими городами побережья Черного моря, понтийский царь рассчитывал, что сумеет укрепить позиции на малоазийском берегу Черного моря[24]. Однако после образования Северной Лиги стало ясно, что Гераклея Понтийская сама стремится использовать симмахию для приобретения территорий по побережью, в частности Тия и Амастрии. Это могло привести к столкновению с Понтом, царь которого предпочел в этой связи не портить отношения с членами Лиги, но переориентироваться на достижение согласия с Селевкидами и их союзниками, постепенно выводя государство из не интересовавшего его более союза.

Типология упомянутого статера Митридата I, его редкость (известны всего два экземпляра), свидетельствуют, что он был отчеканен в ознаменование какой-то военной победы[25]. Экономическая потребность в этой эмиссии была минимальной, так как все финансовые нужды удовлетворялись за счет статеров посмертной александровской и лисимаховской чеканки, широко обращавшихся в Малой Азии и Причерноморье в III в.[26] И все же при Митридатe Ктисте царство получило выход к морю. На драхмах Амиса родосского веса, датировка которых, к сожалению, весьма широка, но укладывается в пределы III в. до н. э., встречаются сокращения имен монетных магистратов, аналогичные тем, которые засвидетельствованы на золотых статерах Митридата Ктиста[27]: ΜΕ-ΓΑ, Σ-ΚΟ, Σ-ΚΟ ΜΕ-ΓΑ, Σ-..., Μ-Ε. А. Маллой отнес драхмы с сокращениями ко времени митридатовского господства над городом[28], следовательно означенные статеры были отчеканены на монетном дворе Амиса, а полис входил в состав Понта[29]. К периоду до 250 г. до н. э. относятся драхмы родосского веса с монограммами , выпущенные после монет с аббревиатурами, тождественными тем, которые стоят на золоте Ктиста[30]. Это свидетельствует, что серия с сокращениями выпущена в первой половине III в. до н. э., вероятно, при Ктисте.

Интерес представляют серебряные монеты Амастрии (рис. 1,2): голова Амастрис вправо в шлеме-митре с отворотами, перехваченными лавровым венком - ΑΜΑΣΤΡΙΕΩΝ, богиня в пеплосе, калафе и хитоне, стянутом поясом, восседает влево на троне с высокой спинкой; в правой вытянутой руке Ника, держащая венок, скипетр, увенчанный розеткой, в левом углу бутон мирта. Известно четыре выпуска этой серии, которая датируется ок. 285 г.[31] Первый выпуск типологически и стилистически связан с серией монет Амастрии с легендой ΒΑΣΙΛΙΣΣΗΣ ΑΜΑΣΤΡΙΟΣ 300-285 гг., выпущенных при жизни Амастрис, супруги Дионисия Гераклейского, а затем Лисимаха. После ее убийства в 284 г. город отошел к Лисимаху и его второй жене Арсиное. В 281 г. до н. э. он стал независимым, что нашло отражение в легенде ΑΜΑΣΤΡΙΕΩΝ на монетах. К этому времени относится первый выпуск названной выше серии.

На монетах второго выпуска на шлеме Амастрис восьмиконечная звезда - отличительный признак ахеменидских правителей, символ солярных богов, элемент герба персидских царей и их потомков Митридатидов. Амастрис была племянницей царя Дария III и, стало быть, родственницей Отанидов, а также их преемников Митридатидов (Diod. XX. 109; Ps. - Scymn. 962). Как будет показано ниже, Амастрия стала владением понтийских царей после 362 г., следовательно, помещением звезды на шлеме царицы Митридатиды стремились доказать свое право владеть этим городом. На последних выпусках серии помимо традиционной звезды появляются монограммы, , или аналогичные тем, которые засвидетельствованы на серебряных драхмах Амиса, битых до 250 г., но после серии монет с сокращениями Σ-ΚΟ и т. д. Вероятно, мы имеем дело с сокращением одного и того же имени или двух имен царских монетных магистратов, следивших за выпуском монет в Понте в 70-х - начале 50-х годов III в., как золотых царской чеканки Митридата Ктиста, так и полисного серебра Амиса и Амастрии, битых, в первом случае, при Ктисте(сокращения Σ-ΚΟ, ΜΕΤΑ), а во втором - при царериобарзане (266-255) (монограммы на серебре Амиса и Амастрии, возможно, тождественны аббревиатуре Σ-ΚΟ). Это показывает, что в первой половине III в. Понтийское царство получило выход к морю благодаря обладанию такими гаванями, как Амис и Амастрия.

Если Амис стал владением понтийских царей при Митридате I Ктисте, то Амастрия, вероятно, при его сыне Ариобарзане. Сообщение об этом находим у Мемнона (XVI): "Так как Антиох решил вследствие этого (разгрома в 280-279 гг. войска Гермогена, полководца Антиоха I. - С. С.) выступить против вифинян, их царь Никомед отправляет в Гераклею послов, ища союза, и добивается успеха, пообещав отплатить им при подобных критических обстоятельствах. В то же время гераклеоты вернули себе Киер, Тиос, Тинидскую землю, истратив на это много денег. Между тем Амастрию (ибо она была утеряна вместе с другими городами) не удалось возвратить ни войной, ни деньгами, ни силой, так как владевший ею Евмен предпочел передать ее Ариобарзану, сыну Митридата, даром, чем гераклеотам за деньги, вследствие неразумного на них гнева".

Исследователи единодушно полагают, что захват Амастрии Ариобарзаном имел место в 280-279 гг., а Евмен был братом Филетера, основателя Пергамского царства. Этого Евмена Арсиноя и Лисимах, якобы, оставили правителем в Амастрии, подобно тому, как Филетера назначили фрурархом в Пергаме. После передачи города Понту Евмен появился в Пергаме, где стал править с 263/262 г.[32] В свое время и мы разделяли это мнение и относили передачу города Ариобарзану к 278 г. до н. э. или чуть позднее, поскольку это событие в хронике Мемнона упоминается после присоединения к Гераклее Тия, Тинийской Фракии и Киера, отданных Никомедом I гераклеотам в обмен на помощь в войне с Зипойтом Вифином после перехода в Азию галатов в 278 г.[33] Однако внимательное чтение текста Мемнона позволяет заметить ряд деталей, которые заставляют усомниться в верности датировки этого события первой четвертью III в.

Хроника Мемнона сохранилась в эксцерптах Фотия, поэтому порядок книг и перечисление событий в ней не всегда соответствуют их последовательности, как, например, глава 3 в кн. XXXVIII, которая должна предшествовать главам 1-2 этой же книги[34]. При изложении событий в кн. XVI-XVIII также нарушен хронологический принцип: в ответ на просьбу Никомеда I о помощи против Антиоха I, о чем упоминается в кн. XVI, Гераклея Понтийская направила ему 13 триер, о чем говорится в кн. XVIII[35], следовательно, эти факты взаимосвязаны. Однако в кн. XVII повествуется о войне гераклеотов и Никомеда с Зипойтом, которая происходила в 279-278 гг. уже после столкновения вифинского царя с Антиохом I. К тому же в конце 280 - начале 279 г. произошел конфликт Антиоха I с Антигоном Гонатом, о чем говорится в начале кн. XVIII перед рассказом о помощи Гераклеи Никомеду кораблями, которая, как мы указали, связана с событиями из кн. XVI и предшествует войне Антиоха с Антигоном. Присоединение к Гераклее Понтийской Тинийской Фракии стало возможно после перехода галатов в Азию в 278 г. и разгрома Зипойта Вифина Никомедом I и союзными войсками Гераклеи и других членов Северной Лиги как следствие компенсации за помощь. Об этом речь идет в кн. XIX.5, что должно, таким образом, стоять после событий из кн. XVI-XVIII. Все это показывает, что порядок изложения в кн. XVI-XIX хроники Мемнона не соответствует действительной хронологии событий. На это намекает и договор Никомеда I с галатами от 278 г., в котором фигурируют как независимые города Тий и Киер (Memn. XIX.2). Отсутствие их названий в завещании Никомеда I 255 г. свидетельствует об их присоединении к Гераклее между 278 и 255 гг. А это означает, что перечень событий у Мемнона в кн. XVI является перечислением территориальных захватов гераклеотов в течение нескольких лет, а не одного 279 г. Поскольку попытка захвата Амастрии упоминается последней в цепи этих событий, то она имела место после того, как Тий, Киер и Тинийская Фракия отошли к Гераклее. Следовательно, это событие может быть датировано 60-ми годами III в. до н. э.

Означенная датировка подтверждается следующим. У Мемнона говорится, что гераклеоты не могли вернуть Амастрию "ни войной, ни деньгами, ни военной силой", что подразумевает длительный период борьбы за город. В 280-278 гг. Гераклея не имела еще значительных финансовых возможностей для выкупа города, так как совсем недавно освободилась от македонян и затратила немало сил и средств на помощь вифинскому царю, Византию, Антигону Гонату и Птолемею Керавну. К тому же много денег ушло на оплату галатских наемников и приобретение утраченных земель.

В 280-279 гг. на престоле Понта находился Митридат I Ктист, умерший в 266 г., тогда как в заметке Мемнона фигурирует Ариобарзан, сын Митридата I, который правил в 266-256/255 гг. Желая примирить эти разногласия, ученые предполагают, что Митридат Ктист управлял вместе с сыном-соправителем. В доказательство приводят заметку Аполлония из Афродисия о совместных действиях Митридата и Ариобарзана с галатами против египтян (см. ниже). Однако это сообщение не может относиться к правлению Митридата Ктиста. Ведь ни данные Мемнона о Северной Лиге, ни вышеупомянутый золотой статер Митридата I не дают основания говорить о соправительстве Ктиста и Ариобарзана[36]. Такое разделение власти в Понте на протяжении 14 лет невозможно, поскольку соправительство обычно вводилось в первые и последние годы правления властителя. Что до фигуры Евмена у Мемнона, то сейчас получила распространение точка зрения, что это брат Филетера, а царем Пергама Евменом I в 263-241 гг. после смерти Филетера был его сын Евмен[37].

Следовательно, не исключено, что Амастрия была передана Понту при царе Ариобарзане, когда Евмен начал править в Пергаме, а город находился далеко от его царства и не был связан с ним общими границами. Это могло произойти в конце 60 - начале 50-х годов, а не в начале 70-х годов III в. до н. э.

Таким образом, к середине III в. до н. э. территория Понтийского государства простиралась на Востоке до р. Фермодонт, возможно, до мыса Ясония (Генет), на юге до р. Ирис и Галис, включая города Коману и Зелу, Амасию и Газиуру, на западе охватывала побережье Пафлагонии до мыса Карамбис и Амастрии, а также восточную ее часть - Кимиатену, Доманитиду, Пимолисену. Только Синопа и прилегавшая к ней небольшая полоска земли не вошли в состав Понта[38]. На востоке царство граничило с областью халибов, тибаренов, колхов, макронов, моссинойков, на юге - с владениями Ариарата II, признававшего, очевидно, господство Митридатидов, но фактически правившего самостоятельно. На Западе Митридатиды соседствовали с Гераклеей и местными пафлагонскими вождями.

В конце жизни Ариобарзан поссорился с галатскими племенами, очевидно, толистобогиями, поэтому они всячески вредили его сыну и наследнику Митридату II, вступившему на царство в середине III в. (Memn. XXIV). Точная датировка этих событий не установлена, считается, что они произошли либо в 256 г.[39], либо ок. 250 г.[40] Последняя дата предпочтительнее, поскольку Мемнон рассказывает о них после сообщения о войне Византия и Антиоха II в 255 г.[41] В это время на севере Малой Азии произошли важные события. В середине III в. до н. э. (256 г. ?) умер Никомед I, завещавший царство своим малолетним детям от второго брака. Гарантами наследников он объявил союзников по Северной Лиге, среди которых фигурировали Гераклея Понтийская и Птолемей II. Сын царя от первого брака Зиэла нашел убежище у царя Армении. Однако вскоре он вернулся с войском галатов-толистобогиев и начал войну за наследство отца. В ней приняли участие и гераклеоты, выступившие противниками галатов и Зиэлы, за что подверглись их нашествию (Memn. XXII).

Интерес вызывает сообщение о поддержке Зиэлы армянским царем (неясно только, Малой или Великой Армении). В свое время армянский царь Ардоат поддержал Ариарата II, содействуя его укреплению в Капиадокии (см. выше). Бегство Зиэлы из Вифинии в Армению и возвращение с войском не могли не коснуться Понтийского царства. К тому же активность армянских царей, поддерживавших Ариаратидов и Вифинию, создавали потенциальную угрозу интересам Ариобарзана. Это послужило, вероятно, причиной ухудшения отношений с Зиэлой и, как следствие, союзными ему галатами-толистобогиями. Поэтому Гераклея Понтийская, которая вела войну с Зиэлой и пострадала от нашествия его союзников-галатов, оказала Митридату II помощь против галатских племен. Она посылала в Амис хлеб, что позволило жителям Понта выйти из затруднений и преодолеть нужду (Memn. XXIV). За это гераклеоты опять подверглись нападению галатов. Однако в результате посольства, которое возглавлял историк Нимфид, Гераклее удалось уладить отношения с галатами. Во время этого посольства, как полагает Э. Ольсхаузен, был улажен и конфликт между ними и Митридатом II[42].

Около 255 г. до н. э. Ариарат III Каипадокийский получил царский титул и с этой даты в течение 160 лет каппадокийские цари отсчитывали годы своего правления по особой эре. Самостоятельное Каппадокийское царство было признано Антиохом II, который отдал дочь Стратонику замуж за Ариарата III (Diod. XXXI. 19)[43]. Образование независимого царства стало возможно потому, что в середине III в. ослабло могущество Митридатидов, которые, столкнувшись с внешними трудностями, испытывали и внутренние лишения (ср. Memn. XXIV).

Только активная внешняя политика могла способствовать укреплению престижа понтийских царей в Малой Азии. После смерти Антиоха II Теоса в 247 г. в царстве Селевкидов начались междоусобицы. После окончания Второй Сирийской войны в качестве залога мира Антиох II женился на дочери Птолемея II Беренике, разведясь с первой женой Лаодикой, от которой имел двух сыновей. Береника также родила ему сына, поэтому после смерти Антиоха между женами началась борьба, кому из детей быть наследником царя. Лаодике удалось убить Беренику и ее ребенка. Под предлогом мести за сестру вступивший в 247 г. на царство Птолемей III Эвергет начал войну со старшим сыном Лаодики Селевком II, наследником престола. Эта война вошла в историю как Третья Сирийская война или "Война Лаодики" (246-241).

К этому периоду относятся несколько известий о Понтийском царстве. Это сообщения Евсевия о женитьбе Митридата II на сестре Селевка II Каллиника (Porphyr.//FGrH. 260, F 32,6 =Euseb. Chron. I. 251 Schoene=118 Kaerst), разгроме войска Селевка II объединенными силами галатов, Митридата II и Антиоха Гиеракса в битве при Анкире (Porphyr.//FGrH. 260. F. 32,8 =Euseb. Chron. I. 251 Schoene) и экспедиции Гиеракса с целью получить дань с населения Великой Фригии (Euseb. o.e.). Имеется еще известие Помпея Трога (Юстина), вложенное им в уста Митридата Евпатора, о том, что область Великой Фригии была дана, якобы, Селевком II Каллиником Митридату II в качестве приданого (Justin. XXXVIII. 5,3). В нашем распоряжении есть, наконец, заметка Аполлония из Афродисия (Steph. Byz. s.v. Ἄγκυρα =Αρ. Aph. Fr. 13: FHG. IV. 312), которая дословно читается следующим образом:

"Анкира - город (ή. πόλις) в Галатии... Аполлоний в 17 книге "Карийской истории" сообщает, что недавно прибывшие к Митридату и Ариобарзану галаты, действуя совместно, прогнали египтян, посланных Птолемеем, до моря и захватили якоря их судов; употребив добычу с победы на строительство города (εις πολισμόν λαβόντας), заселили страну и назвали таким образом. Три города они основали: Анкиру вследствие одержанной в войне победы, другой город - по имени архонта названный Пессинунтом, третий город - Тавии по имени другого архонта".

Ученые почти единодушны в том, что в описываемых событиях принимали участие Митридат I Ктист и его сын Ариобарзан, соправитель отца, однако, имеются расхождения, к какому времени их следует относить и в каком месте они происходили. Одна точка зрения сводится к тому, что события имели место в годы I Сирийской войны в Карии (274-271)[44], другая - в те же годы, но в Понте[45]. Есть предположения, что война галатов и царей Понта с Птолемеем II случилась до I Сирийской войны: фон Гутшмидт относит ее к 276[46], Белох - к 278[47], Э. Билль - к 280/279 г. до н. э.[48] Однако Х. Хабихт и Э. Ольсхаузен справедливо указали, что пассаж Аполлония не может относиться к периоду до 278 г. - года появления галатов в Азии, так как датируется временем чуть более поздним[49]. Мы ранее также отнесли указанные события ко времени после 278 г., но до I Сирийской войны. Недавно К. Шгробель высказал мнение, что события имели место в 274/273 или 273/271 гг. в прибрежной области Понта в ходе конфликта Понта и Гераклеи из-за обладания Амастрией. В благодарность за помощь против Птолемея Митридатиды, по мнению Штробеля, предоставили галатам в качестве платы часть еврей территории восточнее р. Галис, где впоследствии находилась территория расселения трокмов. В результате галаты стали как бы буфером между царством Понт и враждебным ему государством Селевкидов, а также мятежными каппадокийскими правителями[50].

Выше указывалось, что передача Амастрии Понту произошла не в 70-х, а в 60-х годах III в. К тому же говорить о соправительстве Митридата I и Ариобарзана в столь ранний период нет оснований. Новейшие исследователи, которые допускают соправительство, являются сторонниками гипотезы о принятии Ктистом в 281 г. титула царя Понта. Резонно спросить, как увязать соправительство Митридата I и Ариобарзана в 280-266 гг. с провозглашением одного Митридата за год до этого единодержавным правителем царства? Наконец, наличие золотого статера Митридата Ктиста с царской легендой полностью исключает какое бы то ни было разделение власти в 70-х годах III в. По расчетам фон Гутшмидта, сын Ариобарзана, Митридат II, родился в год смерти деда в 266 г., следовательно, в указанном году Ариобарзан был уже совершеннолетним и законно наследовал трон. Это обстоятельство исключает его соправительство или сорегентство с отцом в предшествующий период - последние годы правления Ктиста. А посему мы полагаем, что в Понтийском царстве ни в 70-х, ни в начале 60-х годов III в. не было ни соправительств, ни регентства.

Эд. Мейер справедливо указал, что в своей основе пассаж Аполлония поздний, поскольку перечисленные города были основаны задолго до описываемых в нем событий[51]. По характеру - это этиологическая легенда, призванная объяснить древнее название города Анкира в более позднее время в связи с его новым заселением галатами. Вот почему достоверность легенды подчас ставится под сомнение[52]. Однако сам по себе факт, передаваемый Аполлонием, верен, ибо там фигурируют реальные исторические лица. Если обратиться к тексту заметки, то бросается в глаза деление ее на три части: первая - пояснение самого Стефана, что Анкира - город в Галатии; вторая - пассаж из сочинения Аполлония для объяснения названия города; третья - упоминание, что в Галатии основано три города: Анкира, Пессинунт, Тавия. При этом ссылка на Аполлония вплетена в контекст искусственно и заимствована из совершенно другого источника, в котором не говорилось об основании галатами трех городов. На это намекает употребление во второй части заметки Стефана существительного ό πολισμός, что значит "строительство города" (ср. Dion. Halyc. I. 57; 59), а в первой и третьей частях об Анкире говорится как о полисе. К тому же в пассаже Аполлония речь идет о заселении страны или области (ή χώρα), а не города (ή πόλις) Анкиры.

У Мемнона об основании этих галатских городов (Memn. XIX.5) говорится, что Никомед, переправив в Малую Азию галатов, использовал их в борьбе с мятежным братом; затем галаты, захватившие в этой войне большую добычу, прошли обширную страну. Вернувшись, они из захваченной земли отрезали то, что называется Галатией, разделили ее на три части, назвали жителей одной части трогмами, другой - толистобогиями, третьей - тектосагами, построили города: трогмы - Анкиру, толистобогии - Табию, тектосаги - Пессинунт. Из этого сообщения ясно, что основанию городов предшествовала борьба Никомеда I за вифинский престол. Следовательно, основание Анкиры, Тавии и Пессинунта произошло на рубеже первой-второй четвертой III в. в результате совсем других событий, нежели в сообщении Аполлония из Афродисия. А это значит, что пассаж Аполлония, скорее всего, не связан с основанием Анкиры в Галатии, которая, по Мемнону, была заселена галатами-трогмами после войны за вифинское наследство, а не военных действий против египетского войска. На этом основании мы можем выдвинуть предположение, что у Аполлония из Афродисия речь, вероятно, шла о другой Анкире - городке во Фригии Эпиктет на границе с Лидией и Мисией (Strabo. XII.5.2; 8.11).

Данный вывод подкрепляется тем, что описываемые Аполлонием события связаны с военными действиями в Карии на побережье Эгеиды, а не Понта Эвксинского, а означенный городок расположен гораздо ближе к Карии, чем к Понту. Как известно, главным аргументом Дройзена для локализации событий на черноморском побережье служило указание Стефана Византийского о переименовании Тия в Беренику по имени матери Птолемея II Филадельфа (Steph. Byz. s.v. Βερενικαι)[53]. Однако это свидетельство относится не к Тию, а к Хиосу[54]. Так что есть основания помещать события, изложенные у Аполлония, на западное побережье Малой Азии.

Против датировки событий в заметке Стефана 70-ми годами III в. до н. э. свидетельствуют и другие аргументы. Выступая в союзе с галатами против Птолемея, понтийские властители объективно помогали Селевкидам, способствуя их успеху в длительном конфликте с Лагидами. Не случайно это вызвало предположение о союзных отношениях Понта и Селевкидов[55]. Выступления галатов на стороне Антиоха I в 70-х годах III в. до н. э. были невозможны, так как они в это время действовали на стороне Никомеда I и Северной Лиги, которые призвали их против Селевкидов. Никомед, заключив в 278 г. соглашение с галатами о переводе их в Азию, поставил условие, что они всегда будут в дружбе с Вифинией и ее союзниками и без разрешения Никомеда не вступят в союз с другими государствами (Memn. XIX.2). Поскольку до самой смерти в 256 г. Никомед имел отношения с Лагидами значительно более теплые, нежели с Селевкидами, то это исключает какую-либо возможность совместного выступления галатов и Понта в интересах Селевкидов как минимум до кончины Никомеда и распада Северной Лиги в середине III в.

Как выше указывалось, с середины 70-х годов III в. политика Ктиста становилась все более проселевкидовской, воплощением чего явилась передача Понту Амастрии. А условия договора с Вифинией и Лигой препятствовали галатам вступать в союз с Понтом и Сирией. Более того, в 70-60-е годы III в. враждебность галатов и Антиоха I была постоянной. В. Тарн отмечает, что галаты не были связаны мирным договором с сирийским царем, поэтому и угрожали ему в 277- 275 гг.[56] Только после разгрома галатов в 275 г. в так называемой "битве слонов" угроза галатского нападения несколько смягчилась, хотя отдельные военные действия вспыхивали и в 60-х годах III в. В настоящее время дату окончательной победы Антиоха I над галатами отодвигают на основании нумизматического материала к 267-265 гг. до н. э., что подтверждается и эпиграфическими находками[57]. А это показывает, что Митридат I, умерший в 266 г., не мог в союзе с галатскими племенами выступать на стороне Антиоха I против Птолемея II.

Ариобарзан, сменивший на престоле отца, также не мог быть соучастником рейда галатов на западное побережье Малой Азии, поскольку, согласно Мемнону (см. выше), поссорился с ними, по одним предположениям, из-за размера оплаты за службу в качестве наемников[58], по другим - вследствие вмешательства Антиоха II Теоса[59]. К тому же в пассаже Аполлония на первом месте упомянут Митридат, а не Ариобарзан. Данное предприятие царей Понта и галатов вряд ли могло иметь место в середине-конце 50-х годов III в., поскольку Митридату II, как и его отцу, пришлось вести военные действия с галатскими отрядами, которые в это время выступали союзниками царя Вифиния Зиэлы, и Понт в этой войне был очень ослаблен. Только в результате посредничества Гераклеи отношения Понтийского царства и галатов наладились.

Таким образом, все изложенное заставляет отнести упомянутую Аполлонием из Афродисия акцию галатов ко времени после 250 г. до н. э. Самой подходящей для этого ситуацией могла быть III Сирийская война, во время которой войска Птолемея III осуществляли операции на Западном побережье Малой Азии. Коснемся теперь аргументов contra данного предположения.

Во-первых - выражение νεήλυδας τους Γαλάτας συμμαχήσαντας. Принято считать, что отглагольное прилагательное νεήλυς - "недавно пришедшие" обозначает прибывших в Азию галатов. Это произошло в 278 г., поэтому свидетельство Аполлония, как полагают, должно датироваться годом, близким к этой дате. Однако из отрывка никак не следует, что прилагательное νεήλυδας· обозначает "прибывшие в Азию", поскольку подразумеваемое дополнение ές Ἀσίαν в контексте фразы отсутствует, а место, куда прибыли галаты, можно домысливать как угодно. Прилагательное νεήλυς, - υδος двух окончаний образовано из Aor. II ήλθόν от глагола ἔρχομαι, одно из основных значений которого "приходить" требует управления в дательном падеже. В контексте Стефана Византийского фраза Аполлония - Acc. cum Inf., в котором логическое подлежащее τους Γαλάτας. Если бы νεήλυδας воспринималось как атрибутивное определение логического подлежащего, то в тексте стояло бы τους νεήλυδας Γαλάτας или τους Γαλάτας· τους νεήλυδας. Мы, однако, имеем Μιθριδάτη καὶ Άριοβαρζάνῃ νεήλυδας τους Γαλάτας, т. е. предикативное определение, являющееся логическим сказуемым к слову "галаты". Поэтому данное предложение можно понять как "пришедшие недавно к Митридату и Ариобарзану (дательный падеж!) галаты, действуя совместно (с ними или друг с другом) прогнали...".

Во-вторых: имя Ариобарзан, упоминаемое в заметке. Считается, что у Аполлония речь должна идти о Митридате и Ариобарзане не по отдельности, а вместе. В связи с предлагаемой датировкой событий трудно говорить о соправительстве, хотя это и не исключено. Ведь очень мало известно о ранних годах правления Митридата II, которому в начале III Сирийской войны было всего двадцать лет, а в год вступления на престол - восемь. Возможно, что Ариобарзан - опекун молодого царя или его военачальник. Не исключено, что это один из местных династов, родственных Митридатидам, предки которых правили в Мисии и носили такое имя.

Несмотря на последний контраргумент, мы не видим препятствий считать, что активность Митридатидов в середине III в. до н. э. была связана с попыткой укрепиться в Великой Фригии, а может быть и в соседней Мисии. Ведь их предки владели Геллеспонтской Фригией, а затем Киосом и Арриной в Мисии. Поэтому притязания в этом районе царей Понта в политическом плане были оправданы. После объявления самостоятельности Каппадокийского царства это могло рассматриваться как возможность восстановить пошатнувшийся престол.

Военная и политическая активность на западе Малой Азии привела Митридатидов к контактам с царством Селевкидов, которые имели в этом регионе традиционное влияние. В первые годы "войны Лаодики" Селевк I Каллиник испытал жестокое поражение от Птолемея III Эвергета и вынужден был бежать в Малую Азию. Здесь в результате посредничества матери Лаодики в 242 г. он согласился признать соправителем своего младшего брата Антиоха, прозванного Гиераксом. Последний еще в 245 г. имел во владении малоазийские сатрапии Селевкидов, поэтому заключение соглашения двух братьев способствовало быстрому окончанию войны вследствие консолидации сил Селевка II и последующего затем вытеснения Лагидов из Месопотамии и Сирии. В ходе войны Птолемей III укрепился в Киликии Трахее, Памфилии, Ионии и Ликии, влияние египетского царя ощущалось и в Карии[60]. Вот почему в годы неудач Селевка II Митридат Понтийский, стремясь закрепиться во Фригии, пошел на сближение с Гиераксом, фактически хозяином положения в Западной Анатолии. Именно с этих позиций следует рассматривать рейд галатов совместно с понтийцами против вторгшихся туда войск Эвергета.

М. И. Максимова, обосновывая возможность военного столкновения Митридата, галатов и египтян в Понте, высказала мнение, что если бы дело происходило в Карии, то в означенных событиях принимал участие царь Вифинии[61]. У Стефана Византийского (s.v. Κρῆσα) сохранилось известие, что пафлагонский город Креса был захвачен Зиэлой, сыном Никомеда. В другом месте Стефан утверждает, что в Каппадокии есть город Зиэлий, основанный, якобы, Зиэлой, сыном Никомеда (s.v. Ζῆλα). Плиний Старший упоминает в Понте город Зеилу (VI.3.10) и Зелу в Каппадокии (VI.3.8), путая при этом первый со вторым, когда говорит, что Цезарь разбил Фарнака II в битве при Зеиле, хотя на самом деле это произошло в битве при Зеле. На основании этих свидетельств высказывалось предположение о войне царя Вифинии Зиэлы (ок. 255 - ок. 227 гг. до н. э.) с Понтийским царством[62]. Называлась даже дата войны - 240-235 гг.[63], так как у Трога (Trog. Prol. 27) говорится о смерти Зиэлы после войны Селевка II и Антиоха Гиеракса и последующей затем победы Пергама над галатами. Поскольку экспансия Понта на запад затрагивала непосредственно интересы Вифинии, возможно допустить, следуя visa versa М. И. Максимовой, что война Вифинии с Митридатидами - результат их политики в отношении Великой Фригии. Такой поворот событий тем более вероятен, что Зиэла имел тесные связи с Египтом[64].

Принято считать, что упоминавшаяся Евсебием женитьба Митридата II на сестре Селевка II Каллиника (см, выше) имела место еще в годы III Сирийской войны, так как сирийский царь хотел этим браком обеспечить себе тыл в лице Понтийского и Каппадокийского царств для борьбы с Птолемеем III. Однако затем, как полагают, Митридат переметнулся к Гиераксу, когда в 241 г. до н. э. началась его междоусобная война с Селевком И. Целью Митридата, считают стремление ослабить власть Селевкидов в Малой Азии[65]. Однако еще Т. Рейнак показал, что порядок событий в хронике Евсебия должен быть иным: в 241 г. Митридат II в союзе с Гиераксом и галатами разбил войска Каллиника в битве при Анкире. Но затем Селевку II удалось переманить понтийского царя на свою сторону, скрепив дружбу браком своей сестры Лаодики и Митридата II. В качестве приданого Селевк отдал новому союзнику Великую Фригию, чего упорно добивался понтийский властитель[66]. Этим актом ему удалось расколоть опасную коалицию Митридата и Гиеракса, что дало преимущество в войне с братом. В отместку Гиеракс совершил рейд по Великой Фригии и собрал дань с ее жителей (Euseb. Chron. I. P. 118 Karst-251 Schoene). Это говорит о том, что Великая Фригия лишь очень короткое время находилась у понтийского царя.

Согласно Полибию (Polyb. IV.74.5), некто Логбасис из Селга, друг и соратник Антиоха Гиеракса, воспитал Лаодику, дочь Митридата II, которая была у него под опекой (έν παρακαταθήκη). Принято считать, что Лаодику отдали Гиераксу в качестве невесты или заложницы, чтобы скрепить союз с Понтом[67]. Из текста Полибия, однако, не следует, что Лаодика была обещана в жены Гиераксу. Ведь она была еще совсем юная и о браке не могло быть и речи. Это, вероятно, дочь Лаодики, сестры Селевка II, и Митридата II Понтийского, которая родилась от их брака в 240/239 г. уже после того, как Митридат порвал с Антиохом. Выражение Полибия εν παρακαταθήκη заставляет думать, как считает Ф. Уолбэнк, что девочка находилась у Гиеракса как заложница[68], а затем воспитывалась у Логбасиса. В таком случае она могла попасть к Гиераксу еще до того, как тот возвратил себе Великую Фригию, отданную Митридату. Удерживая в своих руках девочку, Гиеракс, очевидно, рассчитывал восстановить прежние отношения с Митридатом для окончательной победы над Селевком Каллиником. Ему не удалось достичь желаемого, так как могущество Селевка возросло и Митридат теперь прочно ориентировался на своего деверя. Ведь инициатива в войне братьев была в руках Селевка; более того, против Гиеракса выступил пергамский царь Аттал I, влияние которого в Малой Азии быстро росло, особенно после победы над галатами при Каике в начале 230-х годов. В конце 30-х годов III в. Аттал разгромил Гиеракса в битве при Афродисии, после чего тот бежал во Фракию, где погиб в 227 г. до н. э.

Таким образом, мы не можем согласиться с теми, кто считает династическую политику Митридата II средством добиться раскола и ослабления Селевкидов. Скорее всего, она преследовала задачи обеспечить лояльность этого царства, не допустить новых его попыток расширить малоазийские владения за счет соседей на северо-востоке, в частности Понта. В то же время главным объектом устремлений Митридатидов стала Великая Фригия, которая находилась под властью Селевкидов и выступала не менее лакомой приманкой для крепнущего Пергамского государства. В такой ситуации дружба и союз с Сирийским царством были крайне желательны для Понта, обеспечивая его международный авторитет и способствуя захватнической политике в Анатолии с далеко идущими целями - восстановить в былом объеме обширные владения Отанидов. Поэтому отныне ориентация на Селев-кидов стала краеугольным камнем внешней политики Понта в III в. до н. э. и оставалась доминирующей до конца столетия.

Новый этап внешнеполитической активности Митридата II относится ко времени после смерти Селевка II Каллиника. В 230-223 гг. Атталиды приступили к экспансионистской политике в западных районах Малой Азии, Лидии, Карии и Геллеспонтской Фригии, что вызывало беспокойство Селевка III, сына умершего в 226 г. Селевка II Каллиника. Мы не знаем, какой статус имела в это время Великая Фригия, но думается, она не входила в состав владений понтийского царя, а подчинялась либо местным династам, либо находилась под влиянием Пергама и Селевкидов[69]. Даже если Понт и не владел этой территорией, его престиж в Восточном Средиземноморье был достаточно высок: в 227 г. Митридат II вместе с другими монархами Азйи оказал бескорыстную помощь Родосу, пострадавшему от землетрясения (Polyb. V.90.1). В этом можно усматривать и дипломатический расчет. Родос имел большое влияние в Эгеиде и на Западе Малой Азии, особенно в Карии, Писидии и Памфилии. В то же время у него были прочные связи в Причерноморье, а в расчеты Митридата II входило подчинить Синопу и окончательно закрепиться на черноморском побережье. Осуществляя экспансию на запад и север, Митридату важно было заручиться если не поддержкой, то хотя бы нейтральной позицией родосцев.

В 223 г. Аттал I и союзные ему галаты разбили вторгшиеся в его владения войска Селевка III, в результате чего Пергам завладел почти всей территорией Селевкидов к северу от Тавра. Под угрозой вновь, как и при Гиераксе, оказались виды Понтийского царства на Великую Фригию и прилегающие области, подвластные некогда предкам его царей - сатрапу Геллеспонтской Фригии Ариобарзану и его сыновьям - правителям Киоса и Аррины. Тем более, что в ходе войны с Селевкидами Аттал в конце 220-х годов занял Мисию, Ликию, Геллеспонтскую Фригию, подчинил часть городов Ионии, Эолиды, Троады[70]. Успехи Пергама делали Селевкидов естественным союзником царя Понта, который решил прибегнуть к уже апробированной брачно-династийной политике с тонким дипломатическим подтекстом.

По свидетельству Полибия (Polyb. V.43.1-4) во время пребывания в Селевкии на Евфрате Антиоха III, к нему прибыл из Понта наварх Диогнет вместе с Лаодикой, дочерью Митридата II. Она предназначалась в жены сирийскому царю. Антиох принял Лаодику с большой радостью и немедленно отпраздновал свадьбу. После этого в Антиохии он провозгласил ее царицей. Это произошло в 222 г., когда Антиох III готовился к войне с Птолемеем IV и к возвращению утраченных в борьбе с Пергамом территорий. Отсюда понятны радость и поспешность, с которой сирийский царь сыграл свадьбу. Совершенно прав Я. Зайберт, полагавший, что сирийскому царю был выгоден союз с Понтом в свете его приготовлений к войне[71]. Митридат II был заинтересован в дружбе с Антиохом III не меньше, поскольку в случае успеха войны с Атталом I появлялась надежда на возврат Фригии, отданной ему ранее Селевком II. У Полибия имеется сообщение, что Ахей, сын Андромаха, взял в жены другую дочь Митридата II, также по имени Лаодика. Она ранее была заложницей Гиеракса и воспитывалась у Логбасиса в Селге (Polyb. V. 74.4-5; VIII. 19.7; 20.11)[72]. Точная дата этого брака неизвестна. Установлено только, что уже в 218 г., когда его впервые упоминает Полибий, Лаодика была женой Ахея[73].

В 221 г. Ахей в результате войны с Пергамом вернул владения Селевкидов к северу от Тавра, за что Антиох объявил его наместником своих малоазийских земель. Когда Антиох III был занят подавлением мятежей в восточных сатрапиях и неудачно воевал с Египтом, Ахей официально в 220 г. объявил себя царем[74]. Если справедливы предположения, что в 220/219 г. на престол Понтийского царства взошел другой царь Митридат III, то брак Ахея и Лаодики мог быть заключен между 222-220 гг. Скорее всего это произошло уже после свадьбы Антиоха III и Лаодики, поскольку вряд ли наместник царя мог породниться с Митридатидами раньше своего покровителя. Следовательно, Митридат II выдал дочь за Ахея в то время, когда тот отвоевал у Пергама владения Селевкидов, в том числе Фригию, и думал об отделении от Антиоха или уже от него отделился. Так что означенное событие могло иметь место в 221/220 г. до н. э.[75] Поскольку Великая Фригия в этот момент находилась под властью Ахея, то брак Лаодики и селевкидского царевича мог рассматриваться понтийским царем как дипломатический ход в целях получить столь вожделенную область. Считая, что брачно-династическая политика Митридата II была направлена на ослабление Селевкидов, исследователи отчасти правы, но все же главным для него было стремление овладеть Фригией и Галатией.

Другой целью царя Понта было обеспечить поддержку нового мало-азийского властителя Ахея в замышлявшейся им акции по захвату Синопы. Свидетельство об этом сохранилось в чрезвычайно лаконичном изложении Полибия (Polyb. IV.56). Когда в 220 г. Митридат объявил синопейцам войну, они отправили посольство на Родос, прося о помощи. Родосцы прислали Синопе на ведение войны 140 тыс. драхм, кроме того доставили 10 тыс. бочек вина, 300 талантов волоса для канатов и веревок, 100 талантов жил, 1 тыс. боевых комплектов вооружений, 3 тыс. золотых монет и 4 камнеметательных орудия вместе с обслуживающим персоналом. Со своей стороны, опасаясь нападения с суши и с моря, граждане города стали укреплять перешеек и полуостров, где были удобные для высадки неприятеля места, рыли окопы, рвы и возводили всевозможные укрепления, на которые помещали метательные орудия и войска. Помощь Синопе поступала и с Коса, о чем свидетельствует копия декрета синопейцев от 220 г., найденная в 1903 г. в Асклепейоне на Косе. В нем выражается благодарность косским послам за помощь в войне против Митридата. Участие родосцев и жителей Коса в судьбе Синопы вполне объяснимо, учитывая их огромную заинтересованность в черноморской торговле со второй половины III в.[76] Особенно наглядно это проявилось в том же 220 г., когда Родос развязал войну с Византием за отмену высоких таможенных пошлин за провоз товаров через Боспор (Polyb. 50. 2-4)[77].

Из сообщения Полибия не ясно, отважился ли царь на военные действия против Синопы или ограничился угрозой. Большинство исследователей полагают, что он все-таки начал войну, но неудачно, поскольку город вторично был осажден и взят Фарнаком I в 183 г. до н. э.[78] Для нас важно свидетельство Полибия, что понтийский царь располагал военным флотом для осады города с моря. Очевидно, его основу составляли корабли Амиса и Амастрии, двух городов, входивших в состав Понта.

Не ясно также, какой из Митридатов угрожал Синопе. Общепринято, что у Полибия речь идет о Митридате II, сыне Ариобарзана[79], однако некоторые не без основания утверждают, что это мог быть и Митридат III, сын и преемник Митридата II (220-190)[80]. Последнее предположение мы также не исключаем по следующим соображениям. О правлении Митридата III почти ничего не известно, если не считать двух серий его серебряных монет: 1) тетрадрахмы: голова царя в диадеме вправо - Зевс Этафор, восседающий на троне влево, в левой руке скипетр, в правой - орел, под ним звезда и полумесяц, ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΙΘΡΙΔΑΤΟΥ, монограммы под троном и справа от Зевса; 2) драхма аттического веса: изображение то же, монограмма (рис. I. 3-4) [81] · Это первые монеты с портретным изображением царя Понта. Особый интерес вызывает появление на них Зевса и звезды с полумесяцем. Известно, что Зевс в Понте почитался наряду с Ахуро-Маздой как верховный бог царства и династии, а его культ считался официальным[82]. Следовательно, монеты с портретом царя и Зевсом могут свидетельствовать о влиянии царской пропаганды в результате внутренней стабилизации в государстве и усиления позиций царской династии. На это же указывает и изображение царя, представленного в реалистической манере в виде целеустремленного волевого человека, исполненного внутреннего достоинства. С отмеченными особенностями чеканки вполне согласуется и помещение на монету звезды и полумесяца. Эта символика воспринималась либо как герб Понтийского царства[83], либо как династическая эмблема Митридатидов[84], восходящая в обоих случаях к иранским религиозным представлениям, связанным с почитанием Ахуро-Мазды, Митры, Ма-Беллоны, Мена и других персидских божеств, в которых нашла отражение идея борьбы и победы светлого над темным[85]. Если это герб или царская эмблема, то мы вправе говорить о росте значения царской власти в Понте при Митридате III.

Интересно, что в монетном деле этого царя отразились как сугубо иранские черты (герб-эмблема, облик властителя), так и греческие (Зевс, легенда). Особо надо отметить, что реверс означенных монет восходит к широко распространенному в греческом мире типу серебряных монет Александра Македонского[86]. Эта монета служит указанием на филэллинские тенденции в политике Митридата III, что было результатом тесных связей его отца с Селевкидами.

Т. Рейнак заметил, что на некоторых драхмах Амиса III в. и серебряных монетах Митридата III монограммы тождественны. Это монограммы засвидетельствованные вместе с монограммами ΒΑ-ΛΑ, которые Рейнак расшифровывает βα(σίλισσα) Λα(οδίκη) и делает вывод, что Митридат III мог быть женат на Лаодике, поставленной жителями Амиса главным монетным магистратом города[87]. Если это так, то можно констатировать, что Митридат III продолжал политику отца по отношению к Селевкидам, стремясь связать себя с ними брачно-династическими узами.

Знаменательно совпадение монограмм монетных чиновников на царских монетах Митридата III и на полисной монете Амиса. Это показывает, что в какой-то период при этом царе царские монетные магистраты контролировали монетное дело этого полиса, входившего в состав Понта еще с первой половины III в. М. И. Максимова указывала, что это должно свидетельствовать не о включении Амиса в состав Понта, а о протекторате или контроле над городом со стороны царей[88]. Представляется, однако, что контроль был чрезвычайно жестким и являлся прямым результатом включения города в состав царства. На это указывает, во-первых, отсутствие названия города на монетах Амиса на протяжении III в., хотя городская символика на них присутствует; во-вторых, подчинение монетного дела царским монетариям или чекан городских монет на монетном дворе, принадлежавшем царской династии; в-третьих, ситуация в соседнем полисе Амастрии. Здесь после серии серебряных монет с легендой ΑΜΑΣΤΡΙΕΩΝ и монограммами , выпущенной во второй четверти III в. до н. э. (см. выше), наступает перерыв в чекане городской монеты. На смену серебряным выпускам приходят бронзовые типа: "Афина в шлеме - сова на молнии", ΑΜΑΣΤΡΙΕΩΝ, монограммы [89]. Эти монограммы чрезвычайно близки монограммам на царском серебре как Митридата III, так и его сына и преемника Фарнака I[90]. Это показывает, что здесь, как и в Амисе, за чеканкой монеты следили царские магистраты. А поскольку монограммы амастрийских монет находят близкие параллели в чекане Фарнака I, а те, в свою очередь, повторяют монограммы на монетах Митридата III, то можно сделать вывод, что все означенные монеты, как Амастрии, так и Митридата III и Фарнака I, выпущены в первой четверти II в. Следовательно, между выпуском серебряной монеты в Амастрии во второй четверти III в. при Митридате I и Ариобарзане, и последующей серией медных монет города второй четверти II в. прошел период времени примерно в 50-70 лет, когда полис вообще не чеканил монету. Это совпадает по времени с правлением понтийских царей Митридата II и его преемника Митридата III и означает, что при Митридате III монету бил только один Амис при том, что его нрава самоуправления, политии и монетной политики были существенно ограничены царской властью. Это показывает, что Митридат III пытался активно вмешиваться в дела эллинских полисов южнопонтийского побережья, желая установить свой контроль над ними. Так что стремление овладеть Синопой и ее колониями органично вписывалось в русло проводимой Митридатом III политики в отношении греческих полисов Центральной и Восточной Анатолии, направленной на почти полное их подчинение царской власти. Вот почему военная угроза Синопе в 220 г. могла исходить скорее от Митридата III, чем от его предшественника, тем более, что последний имел очень хорошие отношения с Родосом, покровителем синопейцев. Агрессивность Митридата III по отношению к эллинским полисам - прямое следствие усиления правящей династии в конце III в. до н. э. и внутренней стабилизации в царстве Понт. К тому же в Синопе, как известно, правили некогда потомки Отанидов в лице Датама, Ариарата I, Норондобата (Родобата?) и их ставленники (см. гл. 1), так что у Митридата III имелись веские причины требовать подчинения Синопы царям, возводившим себя к Отану и стремившимся сконцентрировать под своей властью все бывшие владения мага и его потомков.

Таким образом, на протяжении III в. значительно окрепли внутри- и внешнеполитические позиции Понтийского государства. Оно стремилось расширить границы как на юго-запад в сторону Фригии и Галатии, гак и на север, в сторону понтийского побережья. Во многом цари Понта добились своей цели, обеспечив себе выход к Черному морю. Однако они не добились главного: им не удалось закрепиться во Фригии, которая оказалась в руках Пергама и Селевкидов. С наступлением нового столетия их попытки обрести могущество как наследников Отана и Дария I в пределах Малой Азии были продолжены с новой силой.

Монеты Понтийского царства Митридатидов

2 - Амастрия. Первая половина III до н. э. Серебро.

3 - Митридат III. 220-185 гг. до н. э. Серебро. Тетрадрахма.

5 - Фарнак I. Ок. 185 - ок. 155 гг. до н. э. Тетрадрахма. Серебро.

10 - Митридат IV. Золото. Статер;

11 - Лаодика, сестра-супруга Митридата IV

14 - Митридат VI Евпатор. 89 г. до н. э. Тетрадрахма. Серебро

19 - Фарнак II. 63-48 гг. до н. э. Золото.

Глава 3. ОТ ФАРНАКА I ДО МИТРИДАТА V ЭВЕРГЕТА: ЭКСПАНСИЯ И ПРИМИРЕНИЕ

После неудачной попытки овладеть Синопой, Понтийское царство вновь возникает в источниках только во II в. до н. э., когда у власти в нем находился Фарнак I. Несомненно, задачи, которые стояли перед Понтом в III в., оставались главными и в следующем столетии. Вот почему мы рассмотрим характер политики Понтийского царства в новых внешнеполитических условиях, когда на политическую арену Восточного Средиземноморья вышел Рим, проследим взаимоотношения Понта и соседних государств, принципы, на которых основывались эти взаимоотношения, цели, которые при этом преследовались, а также внешнеполитическую ориентацию Понта.

В конце III - начале II в. до н. э. резко изменилась ситуация в Малой Азии, возросли могущество Антиоха III, агрессивность Вифинии и Пергама. Ситуация усугублялась постоянным вмешательством Македонии. В 216 г. в результате успешных действий против Ахея Антиох III вернул себе Великую Фригию, которая была объектом пристального внимания царей Понта. Возможно, это событие послужило поводом к возобновлению брачно-династийной политики в отношении Селевкидов, которую стал проводить Митридат III. Однако Антиох III, желая привлечь на свою сторону Пергам, в ходе борьбы с Ахеем передал Атталу I Фригию Эпиктет. Это стало одной из причин активизации вифинского царя Прусия I, стремившегося заполучить эту территорию. На рубеже III-II вв. Прусий I выступил вместе с галатами на стороне Сирии и Македонии против Пергамского царства. В результате Фригия Эпиктет или Малая Фригия отошла к Вифинии, границы которой к 190 г. достигли Эзан, Кады и Мисии Олимиены. Антиох III, желая обеспечить себе союзника в лице Прусия I в предстоящей войне с Римом, санкционировал расширение вифинской территории. Однако в ходе войны Рима с Антиохом III (192-188 гг.) Прусий I остался нейтральным. Такая позиция объяснялась тем, что римские полководцы, высадившиеся в Малой Азии в 190 г., обещали Прусию сохранить за ним его владения и даже увеличить их (Polyb. XXI. 1)[1]. Однако обещание римляне не выполнили, так как по Апамейскому мирному договору 188 г. вся Ликаония, Мисия, Иония, Великая и Малая Фригии были переданы ими Пергаму[2].

Недовольный таким решением, вифинский царь оккупировал спорные земли, что привело к вифино-пергамской войне 186-183 гг. до н. э. (Polyb. XXIII. 1,4; 3,1; Liv. XXXIX.4,6,9; Justin XXXII.4,23). На стороне Прусия I выступали царь Македонии Филипп V, галатский тетрарх Ортиагон, понтийский царь Фарнак I и карфагенский полководец Ганнибал (Trog. Prol. 32). Фарнак I был сыном и преемником Митридата III[3], однако, время его прихода к власти неизвестно. На серебряных монетах Фарнака встречаются те же монограммы, что и на монетах Митридата III[4], что свидетельствует о преемственности их власти. Несмотря на то, что ряд исследователей отрицал реальность Митридата III[5], выдвинутые в свое время Эд. Мейером, Т. Рейнаком и другими учеными аргументы в пользу историчности этой фигуры вполне убедительны. Среди них фигурировали, между прочим, ссылки на пять гробниц, вырубленных в скале в окрестностях древней царской столицы Понта Амасии. Из них последняя пятая гробница недостроена. Это обстоятельство принято связывать с тем, что Фарнак I, для которого она предназначалась, перенес в 183 г. до н. э. столицу в Синопу, где был устроен новый царский некрополь[6]. Следовательно, пять гробниц в Амасии принадлежали последовательно сменявшим друг друга пяти понтийским царям от Митридата I Ктиста до Фарнака I, что делает в высшей степени вероятным правление Митридата III, предшественника Фарнака.

Родство Фарнака и Митридата III подтверждается чрезвычайно близким сходством их портретных изображений на царских монетах, что может выдавать сына и отца. Однако, понимая условность портретного сходства, можно привести и другие аргументы в пользу этого предположения. Во-первых, указание Помпея Трога (Юстина) о том, что Митридат VI Евпатор называл Митридата II, который получил от Селевка Великую Фригию, своим proavus - "прадед", "прапрадед", "предок" (Justin. XXVIII.5). Учитывая, что в Понте власть передавалась, как правило, от отца к сыну (App. Mithr. 9) (за небольшим исключением, о чем ниже), а Фарнак был дедом Митридата VI (Justin. XXVIII.6.2), можно заключить, что Митридат V Эвергет, отец Евпатора, был внуком Митридата III, сыном Фарнака I. Следовательно, Фарнак являлся сыном Митридата III.

Во-вторых, известно, что Фарнак I и Митридат IV являлись родными братьями Лаодики, которая была женой Митридата IV Филопатора Филадельфа, своего брата. На их совместной монете, выпущенной в 50-х годах II в., царице не более тридцати лет от роду. Следовательно, как отмечали Т. Рейнак и Н. Ю. Ломоури[7], Лаодика никак не могла быть дочерью Митридата II, умершего приблизительно в последней четверти III в. (см. выше). Она могла быть только дочерью Митридата III, а это значит, что и ее брат Фарнак I также являлся сыном последнего.

Для вступления на престол Фарнака I может быть выбрано два критерия. Первый - война Пергама и Вифинии, которая, согласно последним датировкам, началась в 186 г., если принимать во внимание политическую ситуацию в Азии в то время[8]. Второй критерий - известная надпись из Телмесса, датированная 14 годом царствования Евмена 11=184 г. до н. э. В ней царь Евмен, спаситель и благодетель телмесцев, назван победителем Прусия, Ортиагона, галатов и их союзников, среди которых был и понтийский царь Фарнак I[9]. Во время войны 186-184 гг., в которой Пергам разбил вифинские войска, царь Понта поддерживал Прусия I с самого начала кампании, поскольку в то время, когда к вифинскому царю на помощь прибыл карфагенский полководец Ганнибал, Прусий находился в Понте у своего союзника Фарнака и готовился к началу военных действий (Justin. XXXII.4.2-8; Nepos. Han. 10). Так что в начале - середине 80-х годов II в. Фарнак уже царствовал в Понте, поэтому его вступление на престол должно датироваться рубежом 90-80-х годов столетия.

Союз Понта и Вифинии можно объяснить тем, что Вифиния была в плохих отношениях с Пергамом, который, по воле́ римлян, владел Великой Фригией, а Прусий I захватил Малую Фригию, поэтому пон-тийскому царю, не смирившемуся с потерей владений своих предков во Фригии, было выгодно в подобной ситуации вступить в дружбу и союз с вифинским правителем, стремившимся отторгнуть у Атталидов большую часть их владений. Только таким путем можно было сохранить надежду на приобретение всех фригийских земель.

Однако вскоре союз Вифинии и Понта распался. Как установил Э. Вилль, спорная территория должна была отойти к Пергаму, а Пру-сию вменялось в обязанность отдать ему еще часть исконно вифинских земель. Одновременно Евмен II приобрел Галатию[10]. В результате посольства Т. Квинкция Фламинина в Вифинию, Риму удалось вернуть это государство в разряд дружественных царств (Nepos. Han. XII. 1-5; Liv. XXXIX.51; Plut. Flam. 20; App. Syr. 11). В обстановке существенного улучшения отношений Вифинии и Пергама, за спиной которых стоял Рим, Фарнак I терял все надежды на возврат Фригии и Галатии дипломатическим путем. Дело усугублялось еще и сближением Пергама и Каппадокии. Ариарат IV, скомпрометировавший себя в глазах Рима союзом с Антиохом III, стремился во что бы то ни стало реабилитироваться, поэтому с готовностью откликнулся на предложение отдать свою дочь Стратонику за пергамского царя Евмена II, верного союзника Республики[11]. Это укрепляло позиции Пергама в Малой Азии и позволяло ему, а через него и Риму со всех сторон окружить Понт своими владениями и союзниками.

Подобный ход событий не устраивал Фарнака I, поскольку все области, на которые претендовали его предки и он сам, оказались в руках противников. А Каппадокия, родовая вотчина Отанидов, на которую, согласно расчетам Митридатидов, в первую очередь должна была распространяться их гегемония как законных и единственных наследников славы рода Отана и Дария I Гистаспа, вообще оказалась в союзе с врагами Понта и имела дерзость угрожать стабильности их государства. Этого тщеславный и коварный Фарнак уже не мог снести. Ему оставалось только попытаться вооруженным путем восстановить свои права на Фригию и Каппадокию, а затем и на другие области, некогда входившие в домен Отанидов и их преемников - ахеменидских сатрапов, коих Митридатиды как истинные хранители иранских традиций почитали выше всякой меры. Вот почему справедливо считать войну 183-179 гг. до н. э. между Фарнаком и коалицией Пергама, Каппадокии и Вифинии в некотором роде продолжением конфликта 186-183 гг.[12], хотя это по-своему уникальное явлением в политической жизни тогдашнего мира.

Причины войны 183-179 гг. заключались в стремлении Фарнака не допустить расширения владений Пергама и Вифинии за счет земель, которые, как он полагал, по праву должны принадлежать Понту. Речь идет, в первую очередь, о территориях на западе - Фригии и Галатии[13], а на восточных границах аннексия земель рассматривалась как дело второстепенное, к которому собирались приступить после укрепления позиций на западе. Мы полагаем, что захват Синопы не связан прямо с задачами, которые ставил Фарнак на западе. Овладение ею только хронологически вписалось в контекст событий войны с Пергамом и его союзниками. Если бы план захвата Синопы был составной частью территориальных амбиций Фарнака на западе, то город фигурировал бы в мирном договоре 179 г. А поскольку его там нет и он был признан владением Понта, то его захват следует рассматривать как продолжение политики, которую начал Митридат III.

Захват Синопы в 183 г. (Strabo. XII.3.11; Polyb. XXIII.9) вызвал недовольство Родоса, отправившего по этому поводу посольство в Рим. Любопытно, что миссия родосцев и посольства Евмена и Фарнака прибыли в сенат по разным причинам. Если родосцев беспокоила только судьба Синопы, то послы царей отправились в связи с обострением их отношений. О том, что захват Синопы и конфликт Пергама и Понта не связаны между собой, свидетельствует и решение сената, постановившего отправить комиссию для рассмотрения дела синонейцев и родосцев независимо от расследования конфликта царей (Polyb. XXIII.9). Между Родосом и Пергамом были серьезные разногласия по вопросу о территориях за западном побережье Малой Азии. Это сослужило добрую службу Фарнаку, сумевшему удержать Синопу, которая не интересовала Пергам, жаждавший ослабления родосцев. Вот почему мы полагаем, что захват Синопы напрямую не связан с задачами войны с Пергамом, а потому неправомерны утверждения тех, кто усматривал в этой войне стремление Фарнака создать общепричерноморскую державу[14].

На следующий год (182/181 г.) в Рим опять прибыли послы от Евмена, Фарнака и Ариарата IV Евсебия, союзника Пергама. Вопрос о Синопе уже не стоял на повестке дня. Поскольку незадолго до этого на месте событий побывала римская комиссия во главе с Марком (Polyb. XXIII. 9; XXIV. I)[15], следует полагать, что она посчитала не заслуживающим особого внимания захват Фарнаком Синопы и отклонила протест родосцев. Что до конфликта Понта с Пергамом, то в ответе послам трех царей было заявлено, что Евмен действует правильно, а Фарнак проявляет наглость и корыстолюбие. Ввиду того, что в ответе римского сената речь шла только о военных действиях между Фарнаком и Евменом, можно заключить, что в первый год войны Каппадокия не была ею затронута. Очевидно, тотчас после успеха в Синопе Фарнак приступил к захвату Галатии и Фригии, а также Пафлагонии. Это и обеспокоило Каппадокию, которая примкнула к посольству Евмена в Рим. Поэтому вряд ли следует согласиться с утверждениями, будто война началась с захвата Фарнаком Каппадокии[16]. Участие послов Ариарата объясняется еще и тем, что Каппадокию связывал с Пергамом договор о союзе. В Риме не могли не видеть, что ситуация в Малой Азии складывалась не в пользу союзников, однако сенат объявил, что в скором времени пошлет новое посольство для расследования распри между царями (Polyb. XXIV. 1).

Из описания Полибием хода переговоров Рима с послами воюющих сторон создается впечатление, что действия Рима были направлены на затягивание войны[17], а Фарнак пытался этим воспользоваться. Это проявилось, в частности, в захвате Фарнаком на втором году войны небольшого городка Тия, расположенного на побережье Черного моря. Леокрит, полководец Фарнака, принудил к сдаче удерживавший город гарнизон наемников, обещав им свободу. Однако, как только город был сдан, понтийцы перебили весь гарнизон под предлогом мести за ранее нанесенные наемниками обиды Фарнаку (Diod. XXIX.23). В чем заключались эти "обиды", неизвестно.

Городок, который некогда принадлежал Гераклес Понтийской, в 301 г. вошел в составе четырех полисов в Амастрию, но в скором времени вышел из нее, став на время владением Вифинии, потом Гераклеи, а затем снова Вифинии[18]. Так как это важный стратегический пункт на побережье, его захват мог привлечь к войне Гераклею Понтийскую, тщетно добивавшуюся от вифинского царя его возврата. Однако, в тот момент эта акция была направлена против Вифинии, которой уже в течение 20 лет принадлежал Тий[19]. Иногда полагают, что взятие Тия вовлекло в войну вифинского царя Прусия II, вступившего на престол в 183 г.[20], но К. Хабихт справедливо указал, что нападение Фарнака на Тий - следствие, а не причина вступления Прусия II в войну на стороне Пергама и Каппадокии[21]. Следовательно, жестокая расправа Фарнака с гарнизоном городка - месть за измену Вифинии, которая ранее была союзницей Понта. Очевидно, вифинский царь не доверял Фарнаку, открыто выказывавшему притязания на земли, которые были объектом вожделения Вифинии. К тому же по мирному договору с Пергамом Вифиния имела добрые отношения с Римом и его союзником Евменом II, что и обусловило присоединение ее к антипонтийской коалиции.

Есть и другая причина взятия Тия. Поскольку Фарнак начал войну под лозунгом воссоединения земель, принадлежавших его предкам, то захват Тия вполне вписывался в эти задачи. Город некогда подчинялся родственнице Митридатидов Амастрис, племяннице Дария III. Домен Амастрис - город Амастрия уже входил в состав Понта, так что для окончательного закрепления за Митридатидами ее владений не хватало только Тия, который и был взят в 182 г. В этой связи знаменательно, что Леокрит не пощадил гарнизон, но оставил в неприкосновенности сам городок, так как Понт был крайне заинтересован в его приобретении.

Через два года после начала войны было заключено перемирие, одним из главных условий которого был отвод войск. Со стороны Пергама перемирие заключил Аттал, брат Евмена II, который заболел и нс мог руководить войсками. Воспользовавшись передышкой, пергамский царь решил отправить в Рим посольство во главе с Атталом и другими своими братьями, желая положить конец войне. Столь внушительное посольство и надежды, которые возлагал не него Евмсн II, показывают, что царь чувствовал перемену в отношении к нему Рима, чем и объяснялась его пассивность на переговорах с Фарнаком и явная затяжка конфликта. С другой стороны, этот факт свидетельствует, что в течение двух лет войны Фарнак добился определенных успехов в реализации своих планов, и Пергаму было невыгодно продолжать военные действия из опасения потерять все то, что им было получено по Анамейскому миру и договору с Вифинией. Аттал убеждал сенат принять меры против Фарнака, однако ему было заявлено, что для прекращения войны вновь будет направлено посольство (Polyb. XXIV.5).

Фарнак, чувствуя заинтересованность римлян в ослаблении Пергама и их стремление затянуть конфликт, пошел на передышку с целью консолидации сил для решающего наступления. Еще до окончания зимы он послал войско во главе с Лсокритом в Галатию, а сам решил вторгнуться в Каппадокию (XXIV.8). Мы полностью разделяем мнение тех, кто полагает, что вторжение в Каппадокию произошло после перемирия на третий год войны, а не в самом ее начале, так как это подтверждается сообщением Полибия[22]. Нападение на Ариарата стало возможным только после того, как Фарнак склонил к союзу царя Малой Армении Митридата (XXV.2). Этот Митридат, родственник Фарнака и побочный представитель рода Митридатидов, был, по одной версии, сыном, по другой - племянником, т. е. сыном сестры Антиоха III, которого тот еще в 212 г. хотел поставить царем Малой Армении, а в 197 г. назначил стратегом войска, посланного в Малую Азию для завоевания Ликии[23]. Митридат мог быть верным союзником царя Понта не только вследствие своего происхождения, но и общего подхода к статусу территорий, подвластных каппадокийскому царю.

Решение напасть на Каппадокию было осуществлено только после успеха на западных границах. Синопа, Тий и Пафлагония находились в руках Фарнака, Галатия также присоединилась к Понту, поскольку галатские тетрархи Гайзаторикс и Карсигнат признали себя вассалами Фарнака (XXIV.8). Есть основания полагать, что и часть фригийских владений Атталидов попала под протекторат Понта, поскольку одним из требований мирного договора 179 г. было "признать все прежние договоры понтийских царей с галатами недействительными" (XXV.2). Предшествующая история Понта показывает, что договоры понтийских царей с галатами были связаны, как правило, с устремлением прибрать к рукам Великую Фригию. Очевидно, заручившись союзом с Гайзаториксом и Карсигнатом, Фарнак поставил вопрос о возобновлении прежних договоров Понта с галатами, которые давали ему юридические права требовать фригийские земли. Так что кампания против Каппадокии была следствием успеха политики Фарнака на западе. Это обстоятельство толкало Евмена II к скорейшему заключению мира, дабы Фарнак не воспользовался своим преимуществом.

На стороне Фарнака готовился выступить Селевк IV, но не решился, опасаясь гнева Рима (Diod. XXIX. 23). Это подтверждает успехи Фарнака на западе, поскольку склонить Сирию к союзу можно было только при условии, что дела Пергама были плохи. Ослабленные по Апамейскому миру Селевкиды конечно же желали вернуть утраченные позиции за счет Пергама и Родоса.

Аттал и Евмен выступили в Галатию навстречу Леокриту, но не застали его там. Однако союзники - вассалы Понта Карсигнат и Гайзаторикс - при приближении пергамских войск перешли на сторону Евмена. Это могло быть следствием вероломного захвата Фарнаком Тия и уничтожения гарнизона из галатов-наемников. Евмен и Аттал начали преследовать понтийцев и, пройдя за 11 дней путь от Кальнита до Парнасса, соединились с войском Ариарата IV. Перевес явно стал клониться на сторону союзников, когда прибыли римские легаты "для замирения воюющих". Римские послы просили Евмена и Ариарата прекратить войну и отвести войска из захваченной страны (Polyb. XXIV.8-9). Согласно Полибию, Евмен и Аттал прошли от Галатии до р. Галис, откуда в течение 6 дней добирались до Парнасса в северо-западной Каппадокии. Оттуда они вместе с Ариаратом вступили в "страну мокиссов" (εἰς την Μωκισσέων χώραν), где стали лагерем. Однако эта конъектура текста Полибия, сделанная Райшке, была подвергнута сомнению Б. Низе[24], поскольку в оригинальном тексте стояло εἰς την Κάμησον (Κάμησιν) χώραν. Если эта поправка верна, то союзники пытались с юга угрожать Понтийскому царству, так как Камиса расположена на юге Понтийской Каппадокии. Поэтому следует полагать, что Фарнак оккупировал северо-западные или северные районы Каппадокии. Стремясь выбить его оттуда, союзники заняли часть южных областей Понта, за что и получили укор от римских послов, потребовавших уйти из пределов Понта. Ариарат и Евмен согласились, однако Евмен был недоволен позицией римлян и, по словам Полибия, удвоил число своих войск, "чтобы дать понять римлянам, что он и сам в силах отразить Фарнака и одолеть его" (Polyb. XXIV.8.11). Даже на этом этане войны действия Рима были прежними и заключались в стремлении не допустить перевеса ни одной из сторон. Сам факт прибытия посольства, как и странное требование к Евмену и Ариарату оставить пределы Понта в тот момент, когда успех начал клониться на сторону союзников Рима, говорят о желании Рима не допустить разгрома Фарнака и свести к минимуму победы его противников.

По просьбе Евмсна и Ариарата римские легаты склонили Фарнака на переговоры. В описании их проведения, которое оставил Полибий, недвусмысленно показано откровенно наглое и дерзкое поведение понтийского царя, который возбуждал споры по каждому вопросу, выдвигал совершенно неприемлемые условия и отказывался от своих прежних решений. Такая позиция Фарнака объясняется тем, что он чувствовал косвенное содействие со стороны Рима. Если бы царь Понта, как иногда полагают, проводил антиримскую политику[25], он вряд ли бы пошел на срыв переговоров о мире в пору относительных военных неудач. Его двукратное посольство в Рим говорит о том, что Фарнак считался с позицией римлян и с ее учетом строил собственную политику. К тому же Фарнак не выполнил поставленной задачи - подчинить Каппадокию - и это также могло быть одной из причин срыва мирных переговоров. Чувствуя потворство римлян, Фарнак хотел добиться своих целей, несмотря на то, что союзники готовы были на любые его условия, дабы во что бы то ни стало заключить мир (Polyb. XXIV.9).

В первой половине II в. до н. э. римская восточная политика была направлена в основном против Македонии, чем и объясняется покровительство Пергаму и Родосу. В то же время после 188 г. позиция Рима по отношению к Пергаму и другим восточным союзникам стала более жесткой[26], поскольку римляне опасались усиления пергамских царей, которые по Анамейскому миру добились значительного роста своих территорий. Агрессивность против Пергама была, таким образом, только выгодна Риму. Несмотря на то, что увеличение владений Понтийского царства также не входило в круг римских интересов, ослабление Пергама было более важной задачей. Нежелание допустить сближения Понта и Македонии толкало римскую дипломатию на потворство агрессивным намерениям Фарнака, а это выливалось в стремление предотвратить его военное поражение. Как только вырисовывалась угроза неудачи понтийского царя, римляне тотчас спешили организовать мирные переговоры, которые объективно играли на руку Фарнаку. Все это делалось, однако, под видом покровительства Пергаму и его союзникам. Вот почему мы вряд ли ошибемся, если охарактеризуем позиции Фарнака и Рима в означенной войне как проявление политического двурушничества или как "негласный союз".

Когда после срыва переговоров война возобновилась, то союзники без помощи римлян сумели разбить Фарнака. Поскольку окончание войны проходило без участия римлян, то это можно расценить как их недовольство действиями воюющих. Понтийский царь был застигнут врасплох, понес жестокие потери и вынужден был подписать в 179 г. до н. э. мирный договор, который обязывал его "ни под каким предлогом не ходить на Галатию, а все прежние договоры с галатами признать недействительными". Он должен был возвратить Пафлагонию вместе с выселенными оттуда жителями, а также захваченную часть Каппадокии, выплатить противникам 900 талантов контрибуции и еще 300 талантов Евмену на покрытие военных издержек. Союзник Фарнака Митридат, царь Малой Армении, обязался выплатить Ариарату IV 300 талантов. Кроме того, Фарнак вынужден был вернуть заложников и передать Евмену II город Тий, который пергамский царь возвратил Прусию II. "В договор включены были из владык азиатских Артаксия, правитель большей части Армении, и Акусилох, а из владык Европы сармат Гатал, из народов свободных гераклеоты, месембрияне и херсонесцы, наконец, кизикенцы" (Polyb. XXV.2).

Наибольший интерес представляет упоминание в мирном договоре свободных греческих городов и царей Артаксия (Арташеса), Акусилоха и Гатала. Большая часть исследователей считает, что включенные в договор греческие города принимали участие в войне[27], ориентируясь на противников Фарнака. Другие полагали, что свободные города были нейтральными[28]. Серьезным доводом в пользу дружественных отношений городов к Фарнаку было обнаружение текста его двустороннего договора с Херсонесом (IosPE. I².402) и надписи из Одесса об установлении отношений с Фарнаком[29]. В качестве доказательства этой дружбы приводят нередко пункт мирного договора, где говорится о признании недействительными всех прежних соглашений Фарнака с галатами, и делают предположение, что у понтийского царя могли быть такие же договоры с греческими городами, и частности с Херсонесом и Одессом, которые были возобновлены после их отмены но миру 179 г.[30] Однако отмена договоров с галатами имела цель прежде всего ослабить понтийское войско, формировавшееся из наемников-галатов; наличие же договоров Фарнака со свободными городами до войны могло быть только выгодно противникам понтийского царя[31] и не выгодно Фарнаку, ибо требовало от него оказания им помощи вследствие постоянной угрозы нападения скифов на Херсонес и галатов на Гераклею. Основные задачи, стоявшие перед Фарнаком, вынуждали его мобилизовать все силы на арену военных действий в Малой Азии. Если договор Херсонеса с Фарнаком был возобновлением договора, заключенного до войны, то тогда Фарнак вынужден был бы вести войну на два фронта: в Галатии и Скифии. Однако война 183-179 гг. до н. э. происходила исключительно в Малой Азии, поэтому совершенно нереально, будто в планы Фарнака входило перенесение военных действий в Крым для захвата Херсонеса и привлечения в союзники скифов[32]. Что касается упоминания в тексте двустороннего договора Херсонеса с Фарнаком обещания последнего не замышлять зла, не идти походом и не поднимать оружия против Херсонеса, то это всего лишь традиционные договорные формулировки, исключающие существование враждебных отношений, ибо Херсонес не начинал войны и ничем не угрожал Фарнаку. С другой стороны, заключение Фарнаком договоров с галатами можно вызвать тревогу у гераклеотов, так как галаты постоянно угрожали Гераклее. В подобной ситуации она должна была бы принять меры против опасного для нее союза Понта с галатами. И, наконец, Полибий ничего не сообщает о свободных городах в ходе войны[33]. Если бы союзные договоры греческих городов с Фарнаком существовали, то это не ускользнуло бы от его внимания. Вот почему нет оснований считать, что включение в мирный договор 179 г. греческих полисов объясняется либо враждебными, либо дружественными отношениями к Фарнаку, а скорее свидетельствует об их нейтралитете в ходе войны[34].

Выражение συμπεριλαμβάνειν ταῖς συνθήκαις, которое употребляет Полибий в отношении упомянутых в договоре греческих городов и царей, означает не только подтверждение договора включенными в него государствами, но ставит эти, доселе нейтральные государства на один уровень с теми, кто подписал его как участник войны. Греческий мирный договор, как правило, являлся официальным пактом о безопасности, по которому подписавшая его держава, обязывалась идти войной против нарушителя мира совместно с другими, фигурировавшими в нем государствами[35].

Расчет Рима при составлении мирного договора 179 г. заключался в том, что, если бы какое-либо государство из числа бывших воюющих установило дружественные отношения с Македонией и выступило на ее стороне в войне с Римом, которая была неизбежна, то это расценивалось бы как нарушение κοινὴ εἰρήνη 179 г. и повлекло участие в войне на стороне Рима остальных включенных в мирный договор государств. Поскольку такое опасение у Рима вызывал каждый из воевавших династов, а в особенности Фарнак как наиболее пострадавший из-за наложенных на него обязательств, то привлечение к этому договору государств нейтральных, но заинтересованных в том, чтобы быть в него внесенным, рассматривалось как обретение новых союзников в борьбе с Македонией. Это было тем более важно, ввиду роста в Греции недовольства политикой римлян, чем умело пользовались Филипп V и его наследник Персей[36].

Фарнаку было выгодно привлечь к мирному договору греческие города. Он понимал, что, если не ввязываться в антиримскую борьбу на стороне Македонии, то можно переманить города на свою сторону, ибо римское влияние еще не охватило Западное и Северное Причерноморье. Это помогло бы ему побыстрее восстановить подорванные войной и огромной контрибуцией ресурсы Понтийского государства. Таким образом, заключение мира в 179 г. между Фарнаком и коалицией малоазийских царей явилось важным дипломатическим успехом Рима в борьбе с Македонией, обеспечившим надежность его восточных союзников. По договору свободные греческие города рассматривались как потенциальные союзники Рима, а это было возможно только при их нейтралитете в ходе войны с Понтом.

Включение в мирный договор 179 г. Гераклеи Понтийской явилось результатом ее тесных связей с Римом и гарантировало ей безопасность от галатов и соседних эллинистических правителей, в том числе и право требовать возврата отнятых у нее Вифинией территорий. Поскольку ее в первую очередь интересовал Тий, а он попал в руки Фарнака, а затем Евмена II, то участие в договоре давало Гераклее основание настаивать на возвращении ее владений.

В тексте двустороннего договора Херсонеса с Фарнаком говорится об обещании понтийского царя помогать херсонесцам, "если соседние варвары выступят походом на Херсонес или на подвластную херсонесцам страну, или будут обижать херсонесцев, и сии призовут меня". Упомянутые в договоре "варвары" - скифы, нападавшие на херсонесские владения в Северо-Западном Крыму.

В ходе войны со скифами сарматы помогли херсонесцам вернуть отнятую у них скифами территорию {Polyaen. V 11.56). Данные события происходили до 179 г., так как по двустороннему договору с Фарнаком эти земли находились уже у Херсонеса. Включение Херсонеса и сарматского царя Гатала в текст мирного договора 179 г. юридически и политически укрепляло союз Херсонеса и сарматов перед лицом нового скифского вторжения, а также закрепляло возвращенные с сарматской помощью земли в качестве неотъемлемой части херсонесского государства. Херсонеситы также понимали, что союз с сарматами не мог быть прочным и долговременным. Это подтвердили последующие события (IosPE. I².352). Поэтому свое участие в мирном договоре 179 г. херсонеситы старались использовать как гарантию от нового нападения скифов и возможность привлечь новых союзников[37]. Херсонес воспользовался политической ситуацией в Восточном Средиземноморье, когда он вместе с другими греческими городами поддержал римлян против Македонии[38], а Рим не препятствовал этому, потому что вынашивал планы создать большую антимакедонскую коалицию. Херсонеситы не надеялись, что занятые подготовкой к войне с Македонией римляне окажут им помощь в случае нового нападения скифов. Однако участие в мирном договоре давало возможность сблизиться с Понтийским царством, помощь которого могла быть более своевременной. Ориентация Херсонеса на Понт объяснялась его тесными связями с Синопой, ставшей столицей этого царства (ср. IosPE. I².351)[39].

Со своей стороны стремившийся к дружбе с греческими городами Фарнак не встретил в этом противодействия римлян, ибо она, по их мнению, отвлекала его от союза с Македонией. Поэтому показательно включение в союзный договор Херсонеса с Фарнаком взаимного обязательства соблюдать дружбу с римлянами. Такое обещание Херсонеса объясняется тем, что он был включен в мирный договор в качестве союзника римлян, что позволяло ему установить близкие отношения с Фарнаком. А у понтийского царя оно связано с желанием подчеркнуть отсутствие стремления проводить антиримскую политику и присоединиться к сторонникам Македонии[40]. Таким образом, упоминание о римлянах в двустороннем договоре Херсонеса с Фарнаком было прямым результатом политики Рима в ходе войны 183-179 гг. и участия Херсонеса в мирном договоре 179 г., знаменовавшем окончание этой войны. Поэтому заключение союзного договора Херсонеса с понтийским царем - следствие включения города в мирное соглашение 179 г. и результат антимакедонской политики римлян.

Что касается Месембрии, то ее упоминание в мирном договоре 179 г. могло быть результатом стремления заручиться поддержкой Рима или одной из воюющих сторон против бастарнов и Македонии, так как в 179 г. Филипп V заключил с ними соглашение, вследствие чего над Аполлонией и Месембрией нависла угроза нападения. Римская дипломатия могла воспользоваться этим и включить Месембрию в мирный договор как своего союзника[41]. Фарнак заключил соглашение и с Одессом[42], которое не было направлено против Рима[43]. Уже в ходе войны 183-179 гг. Рим не был заинтересован во вражде с Понтом, поэтому его политика по отношению к Фарнаку после войны существенно не изменилась. Стремление Фарнака к добрым отношениям с прибрежными греческими городами могло быть санкционировано римлянами для его вовлечения в орбиту своей политики. Отсюда взаимное обещание соблюдать дружбу с Римом в договоре Херсонеса и Фарнака. Включив некоторые из греческих полисов в мирное соглашение Пергама, Каппадокии и Вифинии с Фарнаком I, римляне признали их независимые права в качестве союзников по отношению к одной из бывших воюющих сторон. Для свободных городов этот статус был возможен только в случае проведения угодной Риму политики. Поскольку Рим в войне 183-179 гг. сохранял нейтралитет, с одной стороны, поддерживая Пергам и его союзников, а с другой - не давая им развить свой успех против Фарнака, то и позиция городов соответственно была нейтральной.

По-другому обстояло дело с включением в договор армянского царя Артаксия и некоего Акусилоха. А. И. Нсмировский выдвинул гипотезу, что имя Άκουσίλοχος тождественно имени колхского царя Ἄκης, которому принадлежат два золотых статера, найденные - один в Трапезуйте, а другой в с. Кинчха на территории Грузии[44]. Принадлежность этих монет Колхидскому царству установлена давно[45], а время их выпуска датируется 90-80-ми годами II в. до н. э.[46], что увязывается с годами жизни неизвестного Акусилоха. Этим статерам близки некоторые из местных колхских подражаний статерам Лисимаха II в. до н. э.[47] Если Акусилох у Полибия тождественен царю Аку[48], то можно предполагать, что в мирный договор 179 г. был включен царь Колхиды. Следовательно, Артаксий и Акусилох (Ака) стали гарантами договора в связи с тем, что опасались Фарнака, который мог посягнуть на их самостоятельность. Эти опасения были небезосновательными, так как понтийский царь заключил союз с царем Малой Армении и вторгся в пределы Каппадокии, явно давая понять, что стремится существенно раздвинуть границы своего царства на Восток. Поскольку лозунгом Митридатидов вообще и Фарнака I в особенности было восстановить Понтийское царство в границах владений Отанидов и ахеменидских сатрапов из рода потомков Отана, то притязания Фарнака на Колхиду и Армению становились отнюдь не призрачными. Ведь Дарий III Кодоманн, потомок Отана и потому дальний родственник Митридатидов, особенно почитаемый ими, до вступления на престол Персии был наместником в Армении. Так что в планы Фарнака могло входить и подчинение земель к востоку от Каппадокии. Присоединившись к мирному договору, тамошние правители хотели гарантировать международную защиту от попыток агрессивных последователей Ахеменидов завладеть их землями.

Так неудачно для Понта закончилась война 183-179 гг. Однако она имела огромное значение для его последующей истории. Политическую ориентацию царства при Фарнаке можно разделить на два периода - до и после 179 г. Если раньше понтийские цари при решении территориальных споров имели дело лишь со своими непосредственными соседями и Селевкидами, то после Апамейского мира им пришлось столкнуться с интересами Рима, который сумел привлечь в качестве союзников государства, к которым Митридатиды предъявляли территориальные притязания. Поскольку Понтийское царство еще не имело возможности соперничать с Римом вооруженным путем, то оно вынуждено было считаться с его могуществом и Митридатидам приходилось теперь больше действовать дипломатическими методами и с оглядкой на отношение римлян к той или иной их акции. Данное обстоятельство, обусловленное военным поражением, разорительной для Понта контрибуцией, диктовало коренное изменение со второй четверти II в. до н. э. политики понтийских царей.

При Фарнаке в обращение были выпущены серебряные тетрадрахмы аттического веса и драхмы типа: "портрет царя Фарнака в диадеме - стоящая фигура синкретического мужского божества, вероятно, Гермеса-Митры с чертами Диониса или Мена в коротком хитоне и плаще, кадуцеем и рогом изобилия в левой и виноградной лозой в правой руке, с оленем у ног, легендой ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΦΑΡΝΑΚΟΥ". На некоторых экземплярах над головой Мена или Митры-Гермеса - пучок молний, который указывает, что это верховное божество (рис. I.5-6)[49]. Как выше говорилось, монеты Фарнака имеют монограммы, которые встречаются на царском серебре его отца Митридата III. Некоторые монограммы на монетах Фарнака (,) повторяются иногда с незначительными изменениями на серебре Амиса без этникона ( ) и меди Амастрии ( ) с легендой ΑΜΑΣΤΡΙΕΩΝ, молниями или совой на пучке молний (рис. I.7)[50]. Любопытно, что молнии появляются и на царском серебре Фарнака и на городской меди Амастрии. Есть еще группа синопских монет конца III - начала II в. до н. э. с монограммами, близкими тем, которые помещали на свои монеты Фарнак и монетарии Амиса (ср.

, , , , , - Синопа; , , , , - Фарнак и Митридат III; , , , - Амис)[51]. Близость монограмм на полисных и царских монетах говорит о том, что Фарнак I пытался продолжить политику своего предшественника по отношению к греческим городам, насаждал своих чиновников для контроля за выпуском монеты, чтобы прочнее привязать города к царской власти. Это следствие усиления позиций царской власти и централизаторских тенденций во внутренней политике. Мы имеем основания думать, что при Фарнаке в первый период его правления (до 179 г.) означенные тенденции получили особое развитие. Ведь Фарнак начал с агрессивных акций против Тия, Синопы и ее колоний Котиоры и Керасунта, жителей которых выселил в новооснованный полис Фарнакию (Strabo. XII.17,18; Arr. Per. 23-24; Anonym. Per. 33-36).

Terminus post quem основания этого полиса - захват Синопы в 183 г. Перед нападением на Каппадокию Фарнак привлек к союзу Малую Армению; согласно Страбону (XII.3.1), при вступлении на царство Митридата VI Евпатора его владения распространялись не далее области тибаренов и Малой Армении, которая была независимой. В другом месте Страбон сообщает, что тибарены и халибы подчинялись царям Малой Армении, "власть которых простиралась до Трапезунта и Фарнакии" (Strab. XII.3.28). На этом основании полагают, что Тра-пезунт не входил в состав Понта ни при Фарнаке, ни при его преемниках. И только ставший "господином" Малой Армении Митридат Евпатор получил в управление Трапезунт. Поэтому существует мнение, что при захвате Котиоры и Керасунта Трапезунт также перешел к Фарнаку, который в ознаменование союза с Малой Арменией передал город ее царю Митридату[52].

Но данный вывод основан на неверном истолковании текста Страбона. Когда географ говорит, что власть правителей Малой Армении простиралась до Фарнакии и Трапезунта, это не означает, будто Трапезунт принадлежал Малой Армении, так как упоминаемая вместе с ним Фарнакия царям Малой Армении не подчинялась. А это значит, что и Трапезунт не мог им принадлежать, а фигурировал в сообщении Страбона только для обозначения границы Малой Армении и расселения тибаренов и халибов. Основываясь на находке в Трапезунте статера колхского царя Аки (Акусилоха) и принимая во внимание, что город находился в стране колхов, можно предполагать, что при Фарнаке он подчинялся царям Колхиды. Очевидная угроза его захвата понтийским царем заставила Акусилоха стать гарантом мирного договора 179 г.

Основание Фарнакии создавало плацдарм для вторжения в Каппадокию, Армению и Колхиду. Поэтому как terminus ante quem ее возникновения следует рассматривать 181/180 г., когда Фарнак начал военные действия на восточных границах. При Фарнаке позиции царской власти усилились, началось создание системы укрепленных военно-хозяйственных поселений на царских землях, о чем косвенно свидетельствует переселение жителей Пафлагонии во внутренние районы Понта. Временем правления Фарнака датируется надпись из Амасии, где впервые упоминается фрурарх - командир гарнизона в царской столице (SP. III.94). Страбон (Xll.3,38;41) применяет к столицам военно-административных округов Понтийского царства в числе прочих и термин то φρούριον вследствие чего можно сделать вывод, что и там находились царские военные гарнизоны во главе с фрурархами (см. Часть III, гл. 1). При Фарнаке в окрестностях Кабиры было построено святилище лунного бога Мена, где цари давали традиционную клятву: "Клянусь счастьем царя и Меном Фарнака", отчего и святилище стало именоваться в честь бога Μην Φαρνακου (Sirabo. XII.3.31).

Посредством почитания Мена-Фарнака и принятия клятвы последующие правители пытались создать представление о царе, который, как показывает сочетание Μην Φαρνακου, являлся основателем святилища[53], как о прекрасном и добром повелителе. Жители Понтийской Каппадокии отождествляли его с популярным лунно-хтоническим богом Меном, воплощением светлого начала. Это говорит о государственном характере культа Мена, который носил в Понте полное имя Мена-Фарнака. Следовательно, при Фарнаке стал складываться культ справедливого богоизбранного правителя, что является характерной чертой религиозного мировоззрения в эллинистическую эпоху. А это означает, что при этом царе упрочились позиции царской династии в политическом и идеологическом отношениях. Сказанное подтверждается изображением Мена или близкого ему Митры-Гермеса на царских монетах Фарнака и полисной монете основанной им Фарнакии[54].

После войны 183-179 гг. Фарнак от жесткой политики перешел к дружественным связям с греческими городами. Это явилось следствием переноса столицы в Синопу, которая имела обширные контакты с эллинскими полисами Причерноморья и Восточного Средиземноморья, а также поражения Фарнака в войне. С помощью городов царь рассчитывал восстановить свой престиж, подорванную войной экономику и торговлю. Немаловажно и то, что в указанное время греческие полисы имели добрые отношения с Римом - решающей силой во всех малоазийских делах. Поскольку Фарнак убедился, что без санкции римлян Понту не удастся выполнить свою "священную" задачу - восстановить владения предков под эгидой Митридатидов, наследников Отана, то он стремился поскорее перейти к филэллинской политике, демонстрируя Риму свои симпатии, которые пробудились под влиянием связей с греками.

О переходе Фарнака к филэллинской политике свидетельствует афинский декрет, поставленный на Делосе при архонте Тихандре (ID. 1497b=IG. XI. 1056=OGIS.771). Эта надпись датируется 160/159 г. до н. э.[55] и заставляет отказаться от выдвигавшихся ранее предположений, что Фарнак умер в 170/169 г.[56] В ней говорится, что предки Фарнака являлись друзьями афинян, в чем можно видеть намек на сатрапа Каппадокии Митридата, сына Родобата (или Норондобата) и сатрапа Геллеспонтской Фригии Ариобарзана (см. выше, гл. 1). Подобно им Фарнак поступил справедливо, когда в ответ на просьбы афинских послов обещал в будущем передать необходимые им денежные суммы, поскольку в данный момент не смог их предоставить по причине того, что дела его были не в порядке. Последнее было связано с финансовыми трудностями Понта после войны 183-179 гг. в результате наложенной на него контрибуции. Как справедливо указывал Ф. Дюррбак, речь шла о ежегодных дарах на проведение в Афинах жертвоприношений, празднеств и возрождение гимнасиев по примеру того, как поступали другие эллинистические монархи, признавшие Афины общеэллинским культурным центром[57]. Существует убедительное предположение, что выплата денег Фарнаком связана со строительством так называемой Средней Стои на агоре Афин. В конце концов афинские послы добились своего, поэтому декрет предписывал увенчать Фарнака золотым венком, поставить ему медную статую на Делосе и отправить новое посольство для демонстрации прежнего расположения к нему афинского народа и принять от него то, что он сочтет нужным сделать для Афин.

Из декрета мы узнаем, что в 160/159 г. Фарнак I взял в жены Нису, которой вменялось оказывать те же почести, что и Фарнаку. Она была сестрой или племянницей Антиоха IV Эпифана, дочерью Антиоха, сына Антиоха III Великого, женатого на своей сестре Лаодике[58]. Истинные причины этого брака кроются в стремлении Фарнака выйти из политической изоляции путем укрепления традиционных связей с Селевкидами. Последние же пытались продемонстрировать свою лояльность Риму, ибо Фарнак в это время выступал уже в роли римского союзника. О том, что царь Понта стал проводником филэллинской и филороманской политики, свидетельствуют отмеченная выше афинская надпись, декрет из Одесса и двусторонний договор Фарнака с Херсонесом, который предписывал соблюдать дружбу с Римом. Корни столь дружественных отношений с Римом уходят во времена войны в Малой Азии, когда римляне пытались подыгрывать Фарнаку из желания ослабить пергамского царя Евмена.

Таким образом, во второй четверти II в. до н. э. политика Понта существенно изменилась и стала более лояльной Риму. Это выразилось в отходе от прежней жесткости по отношению к греческим полисам и в переходе к филэллинской политике, которую еще активнее претворяли в жизнь Митридат IV Филопатор Филадельф и Митридат V Эвергет, преемники Фарнака на понтийском престоле.

Дата смерти Фарнака I вычисляется лишь приблизительно. Она произошла между 160/159 г., когда был принят декрет афинян в его честь, и 156/155 г., когда в войне между Пергамом и Вифинией принял участие как царь Понта его брат Митридат IV Филопатор Филадельф (Polyb. XXXIII. 12.1). Последний был женат на своей сестре Лаодике, о чем свидетельствует тетрадрахма (рис. 1.8) с парным изображением царя Митридата IV и Лаодики на лицевой стороне и Зевсом и Герой, легендой ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΙΘΡΑΔΑΤΟΥ ΚΑΙ ΒΑΣΙΛΙΣΣΗΣ ΛΑΟΔΙΚΗΣ ΦΙΛΑΔΕΛΦΩΝ на оборотной[59].

На Делосе этой Лаодике была поставлена статуя, которую возвели Асклепиодор и Гермоген, сыновья Асклепиодора, и родосец Агатанакс, сын Эпигеная (ID. 1555). Они сделали посвящение еще в царствование Фарнака I и до того, как Лаодика вышла замуж за брата, поскольку в надписи не говорится, что она царица и жена Митридата. Отсюда следует, что брак Лаодики и Митридата IV был заключен по политическим и династийным мотивам. Он должен был закрепить права Митридата IV на престол после смерти Фарнака I, который оставил малолетнего сына-наследника, будущего царя Митридата V Эвергета. А это означает, что Митридат IV первоначально являлся регентом малолетнего царевича, но после брака с Лаодикой получил царский титул и трон, который делил вместе с супругой, ставшей царицей Понтийского государства[60]. В такой ситуации у малолетнего Митридата Эвергета, наследника Фарнака, практически не оставалось возможности влиять на государственное управление, так как он фактически был устранен с престола.

От правления Митридата IV Филопатора Филадельфа дошел интересный эпиграфический документ, который, по некоторым предположениям, был посвящением в капитолийский храм Юпитера Наилучшего и Величайшего статуи народа римского, а по другим - частью большого монумента возле означенного храма. Он представлял собой билингву - написанный на латинском и греческом языках документ, в котором говорилось буквально следующее: "[Царь Митридат Фил]опатор и Филадельф [сын царя Митридата], статую [Народа Римского], своего [друга и] союзника, за [благоволение] по отношению к себе [посвящает] [через послов Найма]на, сына Наймана, [и Махеса, сына Махеса]" (CIL. I²2.730=CIL. VI.30922a=IG. XIV. Add.986a=IGUR. I.9= OGIS.375).

Латинский вариант имеет приблизительно такой же смысл: "[Царь Митридат Филопатор и Фил]адельф, сын царя Митридата, [статую Римского Народа ради дружбы] и союза, которые отныне олицетворяет [между ним и римлянами?] Позаботились послы..."

Поскольку вместе с этим документом находились посвящения других царей и государств - Ликийского Союза, Лаодикеи на Лике, Эфеса, Табеи, каппадокийского царя Ариобарзана I, то было высказано предположение, что надпись Митридата должна датироваться I в. до н. э. и ее следует относить к Митридату, сыну Митридата VI Евпатора[61]. Однако Рейнак, обратив внимание на соседство посвящения Митридата с посвящением ликийцев в благодарность за возвращение им свободы от власти Родоса в 168/167 г., отнес к тому же времени и Митридатову надпись, приписав ее Митридату IV и сославшись на отсутствие у Евпатора сына с эпитетами Филопатор и Филадельф[62]. Датировка Рейнака опровергается тем, что еще в 160 г. до н. э. у власти в Понте стоял Фарнак I. Поэтому совершенно справедливы замечания Ж. и Л. Роберов, а также Дж. Ларсена, которые датировали посвящение Митридата IV 160-155 гг.[63] В последнее время Р. Меллор убедительно показал, что посвящение Митридата действительно относится к середине II в. до н. э., но в I в. при Сулле его заново вырезали на камне вместе с другими посвятительными надписями II-I вв.[64] Так что в настоящее время ничто не препятствует отнесению надписи к царю Митридату IV Филопатору Филадельфу.

Надпись показывает, что царь имел титул друга и союзника Рима. Мы не знаем, какие события предшествовали получению этого титула, но из посвящения, в особенности, латинского варианта, как будто бы следует, что причиной могло быть заключение договора о дружбе и союзе с Римом. В этой связи надо отметить, что уже Фарнак I установил дружественные связи с Римской республикой (см. выше), но в союз с нею не вступил. В нашем распоряжении имеется также сообщение Аппиана, что Митридат V Эвергет был первым понтийским царем, который завязал дружбу с римлянами (Mithr. 10). Принято считать, что Аппиан в данном случае не совсем точен, поскольку Фарнак I и Митридат IV водили дружбу с Римом[65]. Тем не менее у нас нет причин полностью отвергать версию римского историка, который описывал события довольно точно, освещая их с проримских позиций[66], так что он наверняка знал о взаимоотношениях Рима с Понтом и до Эвергета. Однако, он ясно даст понять, что именно Эвергет, благодаря дружбе с Римом, помог Республике во время III Пунической войны (см. ниже). Очевидно, ему важно было подчеркнуть, как Митридат V использовал дружбу с Римом и что именно он первым из понтийских царей оказал ему реальную военную помощь в качестве истинного союзника. Источник Аппиана или сам автор истории Митридатовых войн имел, вероятно, в виду прежде всего тот факт, что Эвергет возобновил дружбу и союз с Римом, оказав ему помощь кораблями и войском. Поэтому можно выдвинуть предположение, что Митридат IV Филопатор Филадельф пытался засвидетельствовать свою дружбу к Риму в связи с тем, что был во многом обязан Республике своим утверждением на троне. Вероятно, в Риме не склонны были особенно доверять Фарнаку и опасались, что его сын и наследник может продолжить агрессивный курс отца. Вот почему Сенат мог поддержать притязания на престол брата умершего царя и регента его сына, разглядев в нем человека, который сможет углубить наметившуюся еще при Фарнаке тенденцию к филэллинской и филороманской политике. Взойдя на престол, Митридат IV отплатил Риму за поддержку, заключив с ним договор о дружбе и союзе. Это обстоятельство и могло побудить Митридата отправить в Сенат посольство для постановки статуи Римского народа на Капитолийском холме. Данный вывод косвенно подтверждается тем, что почти аналогичное посвящение царя Ариобарзана I на этом же памятнике появилось после содействия римлян в возвращении его на престол, откуда он был изгнан Митридатом Евпатором.

Капитолийское посвящение Митридата IV - показатель изменения политики Понта со времени Фарнака I в сторону большей проримской и прогреческой ориентации[67]. Этим царь пытался воздать Риму за поддержку и способствовать выходу своего царства из тяжелого экономического и финансового положения после войны 183-179 гг. и суровой контрибуции. В этом видится преемственность с политикой Фарнака I, которую он проводил после поражения в войне с соседями, но преемственность с более глубоким проримским оттенком.

Как мы пытались показать выше, выход Понтийского царства на восточно-средиземноморскую арену при Фарнаке был тесно связан с захватом Синопы, превращением ее в столицу, опорой на другие греческие полисы причерноморского побережья. Есть основания полагать, что и брат Фарнака старался следовать той же политике. Как убедительно доказал Л. Робер, имена послов царя, содействовавших его миссии в Рим, наиболее часто встречаются в греческих полисах Северной Паф-лагонии, особенно в районе Синопы и Амиса. Поскольку имена Μάης (Mahes), Ναιμάνης (Nemanes) принадлежат, несомненно, лицам из разряда высших должностных особ царского двора, то их материальное и социальное положение должно было соответствовать их высокому государственному рангу[68]. А это означает, что Митридат IV мог ориентироваться на зажиточные круги населения как эллинских полисов, так и всей Северной Пафлагонии, которые имели тесные связи с эллинским миром Причерноморья и Эгеиды. Через из посредничество Фарнак, а затем Митридат IV пытались заигрывать с греками и римлянами, желая предстать филэллинами. С их же помощью они старались выйти и из финансовых трудностей.

Как доказательство преемственности власти при Митридате IV следует рассматривать его эпитет ΦΙΛΑΔΕΛΦΟΣ, что означает "любящий брата" или "любящий сестру". Вполне вероятно, что этот эпитет был принят Митридатом IV после женитьбы на сестре Лаодике[69], поскольку на их "супружеской" тетрадрахме с парным изображением имеется надпись Βασιλέως Μιθραδάτον και βασιλίσσης Λαοδίκης φιλαδελφων (рис. 1.8). Однако эпитет присутствует и на тетрадрахме с портретом одного царя (рис. 1.9)[70]. Поэтому для Лаодики и ее брата Митридата IV он мог означать еще и любовь к их брату Фарнаку, законными преемниками которого они хотели себя подать. Принятие этого эпитета должно было показать подданным и союзникам Понта справедливость их прихода к власти в обход династийных традиций Понтийского царства, когда, согласно установившемуся правилу, власть по закону должен был наследовать сын Фарнака I будущий царь Митридат V Эвергет, а каждый понтийский царь, взойдя на престол, обязан был брать в жены представительницу селевкидского дома, а не единокровную сестру. Данное предположение можно подтвердить ссылкой на другие монеты, связанные с Митридатом IV: уникальный золотой статер из коллекции Аулок типа: "портрет царя в лавровом венке вправо - стоящая Гера, опирающаяся правой рукой на копьё, звезда под полумесяцем, легенда ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΙΘΡΑΔΑΤΟΥ" (рис. 1.10)[71]; тетрадрахмы из собрания Ваддингтона типа "голова царицы в диадеме и покрывало вправо - стоящая Гера с копьём в правой руке, легенда ΒΑΣΙΛΙΣΣΗΣ ΛΑΟΔΙΚΗΣ" (рис. 1.11)[72]. Т. Рейнак неопределенно высказывался по поводу атрибуции тетрадрахмы, полагая, что она относится к царице Лаодике, вдове Митридата V Эвергета и матери-регентше Митридата VI Евпатора, дочери Антиоха Эпифана. Это, по его мнению, стало причиной отсутствия династической эмблемы понтийских царей и эпитета "Филадельфы" на означенной монете[73]. Впоследствии он же отнес тетрадрахму к Лаодике, супруге Митридата IV[74]. Г. Кляйнер полагал, что обе монеты чеканены после смерти царя Митридата IV, когда его вдова стала регентшей своего племянника Митридата V[75]. Аргумент Рейнака, что Лаодика, изображенная на тетрадрахме, не принадлежит к династии Митридатидов, так как являлась селевкидской царевной, поскольку на монете отсутствует понтийская царская эмблема, не может быть принят, ибо и на "супружеской" тетрадрахме нет такого знака, а запечатленная на ней чета бесспорно к этой династии принадлежала. Так что отнесение этой монеты к Лаодике, вдове Митридата, вполне вероятно, поскольку она имеет общий тип - фигуру Геры - с "супружеской" тетрадрахмой и посмертным статером её мужа. Если это так, то мы вправе говорить, что после смерти Митридата IV отпала необходимость в эпитетах "Филадельф" и "Филадельфа" применительно к обоим супругам, дабы подчеркивать преемственность власти и политики, а тем более законный характер правления.

Типы монет Митридата IV и Лаодики убедительно свидетельствуют о сближении Понта с греко-римским миром Эгеиды и Причерноморья. Если при Фарнаке I на монету помещалось изображение местного божества Мена - Фарнака с чертами Митры, то при его преемнике появляются изображения сугубо греческих божеств олимпийского круга Зевса и Геры, а также Персея. Божественная пара олимпийских владык должна была подчеркнуть прочность царской власти Митридата и Лаодики, а фигура Персея определенно отражала заигрывание как с греками и римлянами, так и с местным иранским населением. Этот греческий герой почитался у Ахеменидов в качестве родоначальника персов (Herod. VI. 54; VII. 61; 150). В то же время он имел отношение и к династии македонских царей, что указывало на грекомакедонские корни Митридатидов. Персея почитали и в Риме, поскольку он, по преданию, вместе с Данаей прибыл в Италию, где стал родственником царя Пилумна и рутульского царя Турна[76]. Так что в типологии царских монет отразились филэллинские и филороманские симпатии Митридата IV, который пытался подражать Фарнаку. Так как большинство в Понте составляло слабо эллинизированное иранское и каппадокийское население, то культы Зевса и Персея должны были напоминать об иранских истоках правящей династии, ассоциировавшейся в их представлении с Ахуро-Маздой и Персеем, родоначальником персов и ассирийцев. В этом проявляется тонкая пропаганда греческого и иранского начал, чем впоследствии умело пользовался Митридат Евпатор.

Было бы, однако, неверно полагать, что Митридат IV отрекся от дела предшественников - восстановления в полном объеме владений Отана и его преемников под эгидой митридатовской династии Понта. Но по сравнению с ними новый царь прибег к иной тактике, отказавшись от вооруженной борьбы. Во время войны Аттала II и Прусия II в 156-154 гг. Митридат IV поддержал Аттала, с которым имел договор о союзе (συμμαχία) (Polyb. XXXIII. 12.1). Существует предположение, что этот союз был установлен по миру 179 г.[77] Однако в том тексте мирного договора ни слова не говорится о союзе между Понтом и Пергамом. К тому же мирный договор был подписан между Фарнаком I и Евменом II, тогда как Полибий говорит о союзе Митридата IV и Аттала II. Поэтому союз был заключен, скорее всего, либо при Фарнаке после мира 179 г., либо при Митридате IV. Правильнее, наверное говорить о союзе Понта и Пергама в результате изменения общего направления понтийской политики в последние годы Фарнака и при Митридате IV. Договор о союзе между Понтом и Атталидами стал возможен только после того, как Митридат IV был объявлен "другом и союзником" римского народа. Сближение с Римом способствовало установлению прочных добрососедских отношений с Пергамом, являвшимся верным римским союзником. А это было приемлемо только при коренном изменении всей внешней политики Понта, связанной с отказом от попыток вооруженным путем прибрать к рукам владения Пергама во Фригии и Галатии. Поскольку война 156-154 гг. началась со вторжения Прусия II в пределы Пергамского царства и захвата его владений в Галатии, Мисии и Фригии, т. е. тех областей, из-за которых в прошлом не раз разгорались споры с понтийскими царями, она не могла не оставить равнодушными соседние государства и прежде всего Понт и Каппадокию. Под угрозой поражения и отторжения большей части территории Аттал II обратился за помощью к союзникам. Её оказали цари Ариарат V Каппадокийский и Митридат IV Понтийский. Их войска выступили совместно под командованием сына Ариарата V Деметрия. Знаменательно, что под одними знаменами выступили непримиримые соперники за наследство Отанидов, что служит показателем изменения подхода понтийского царя к территориальному вопросу. Очевидно, Митридат IV признал де-факто права каппадокийского царя на власть и владения в Каппадокии, что стало причиной улучшения отношений между ними. Несомненно, что Понт пошел на это под давлением поражения Фарнака I в войне с Каппадокией и Пергамом.

Однако заинтересованность Митридата IV в результате войны Аттала II и Прусия II, его готовность немедленно оказать помощь Пергаму свидетельствуют, что Понт по-прежнему пристально следил за положением во Фригии и Галатии. Это значит, что Митридатиды не отказались от притязаний на эти земли, но решили добиться права на них мирными дипломатическими средствами. Они рассчитывали при этом на дружбу и союз с Римом, а также с его союзником Пергамом. Тс же подходы применялись и в отношении Каппадокии. Следовательно, можно сделать вывод, что основные цели политики Понта оставались прежними, изменились только средства их достижения. Отныне союз и дружба с Римом и его союзниками призваны были стать той основой, на которой строилась политика возврата наследственных земель в Малой Азии.

Время и обстоятельства смерти Митридата IV неизвестны, однако выпуск его посмертного статера, равно как и чекан его вдовой тетрадрахмы от своего имени позволяют говорить о том, что еще какое-то время молодой царь Митридат V Эвергет продолжал делить власть со своей теткой-регентшей Лаодикой. Когда и при каких обстоятельствах он получил, наконец, единоличную власть, мы не знаем. Первой самостоятельной акцией молодого царя была отправка в 149 г. до н. э. на помощь римлянам нескольких военных кораблей и небольшого вспомогательного отряда против карфагенян (App. Mithr. 10). Аппиан тут же поясняет, что Эвергет был первым из понтийских царей, кто вступил в дружбу с Римом, что как указывалось выше, на самом деле, неверно. Но так как это утверждение римского историка связано с фактом посылки кораблей и войска в ходе III Пунической войны, следовательно, можно рассматривать эту акцию как продолжение политики дружбы и союза с римлянами, проводимой Митридатом IV Филопатором Филадельфом. Можно предположить в этой связи, что первая внешнеполитическая акция нового царя была обусловлена договором о дружбе и союзом с Римом, заключенным его предшественником[78].

Вся последующая деятельность Митридата V Эвергета была направлена на упрочение связей с Римом и проведение проримской политики. По примеру своего предшественника он пытался максимально использовать для этого связи Понтийского царства с греческими полисами Восточного Средиземноморья, прежде всего, Афинами и Делосом, по-прежнему считавшимися общеэллинскими святынями. Митридат V регулярно делал посвящения в святилище Аполлона Делосского и оказывал покровительство в организации делосского гимнасия и гимнических состязаний на Делосе и, вероятно, в Афинах. В этом он пытался следовать примеру своего отца Фарнака I, который вносил для этого немалые суммы денег (см. выше). Как и другие эллинистические цари, Митридат, очевидно, выделял средства для образования специального фонда от своего имени, деньги из которого пускались в оборот для получения процентов, из которых оплачивались религиозные и праздничные церемонии, поездки к царю, восстановительные и иные работы на культовых сооружениях и т. п.[79] Не случайно, поэтому, что с Делоса происходит довольно много надписей в честь Митридата V Эвергета. В 129 г. гимнасиарх Селевк из Марафона возвел статую Митридата V Эвергета в ознаменование его благодеяний по отношению к гимнасию (CIG. 2276 = OGIS. 366 = ID. 1558 = Durrbach F. Choix... N 99). Около 120 г. амисенец Гермоген, сын Харея посвятил Аполлону, Артемиде и Латоне статую афинянина Дионисия, сына Боэта, одного из τῶν τιμωμένων φίλων Митридата Эвергета, за справедливость и благодеяние по отношению к себе (BCH. 1908. Р. 431. N44 = ID, 1559 = Durrbach F. Choix... P. 170. N 100). Эта надпись выявляет филэллинские наклонности царя в полном виде. Среди ближайшего окружения Митридата находились представители знатной верхушки Афин, которые оказывали покровительство гражданам Понта за его пределами. На Делосе же неким Эсхилом, сыном Зопира, было сделано посвящение скульптуры царя Митридата V, сына Фарнака (ID. 1557). Не исключено, что многие из посвятителей были осыпаны милостями царя за организацию празднеств в его честь.

Покровительство ведущим греческим полисам и святыням было возведено в Понте в ранг государственной политики. Об этом свидетельствуют монеты - две тетрадрахмы Эвергета с изображением (по мнению Л. Робера) древней культовой статуи VI в. Аполлона Делосского работы скульпторов Тсктея и Ангелиона. Исследователь предположил, что первая монета была чеканена в 129-128 г. и связана с посвящением гимнасиарха Селевка как отражение большого благодеяния царя острову и святилищу Аполлона (рис. 1.12). По версии Робера, тип монет олицетворял благодеяния Митридата Афинам, Делосу и вообще Элладе. Другая монета из коллекции Ж. Рой-Вейлана датирована 125/124 г. и подтверждает, но его убеждению, факт донации храму со стороны царя Понта[80]. Можно поэтому сделать вывод, что чекан тетрадрахм Митридатом V имел донативное значение и олицетворял какое-то значительное событие в жизни острова и храма, связанное с культовой статуей Аполлона. Принимая во внимание большое число благодарственных надписей с Делоса в честь Митридата V, можно предполагать, что его прозвище Эвергет, т. е. "благодетель", имело прямое отношение к филэллинской политике и благодеяниям греческим центрам Эгеиды. Поскольку Делос находился в это время под контролем Афин, доброе отношение царя Понта к эллинам непосредственно касалось и этого полиса[81]. Об этом свидетельствует пребывание афинянина Дионисия при царском дворе в Понте.

Филэллинство Митридата проявлялось и во внутрипонтийских делах. Митридат Эвергет использовал в своих интересах связи Синопы, Амиса, Амастрии с греческими полисами Причерноморья. Некоторые боспорские медные монеты второй половины II в. до н. э. чеканены из желтой или светлой меди, появление которой на Боспоре связано с Понтом, где вся медная чеканка осуществлялась из металла именно такого цвета[82]. Ряд медных эмиссий поздних Спартокидов, в частности, выпуски типа: "Аполлон-лук в горите, ΠΑΝ" и "бородатый сатир- лук, стрела вправо, ΦΑ", а также монеты с заимствованными из понтийской нумизматики типами (рог изобилия, звезды, шапки Диоскуров), выпущенные около 120 г., чеканены из понтийской меди. Это позволило исследователям сделать вывод о возможности контактов боспорской правящей верхушки и царя Митридата V задолго до присоединения Боспора к Понту при Митридате VI Евпаторе[83]. Однако эти контакты, если и имели место, то скорее всего между северо-причерноморскими государствами и крупнейшими эллинскими полисами Понтийского царства. Об этом свидетельствуют перечеканки амисского мелкого серебра на Боспоре во второй половине II в. до н. э. штемпелями пантикапейских монет типа "Аполлон-лук в горите" и "восьмиконечная звезда-треножник"[84]. Наблюдения за импортом синопской продукции в Северное Причерноморье показывают, что во второй половине II в. происходит его резкий подъем. При этом количество керамических клейм Синопы VI хронологической группы Б. Н. Гракова, найденных в Северном Причерноморье, превосходит уровень наивысшего расцвета синопской торговли во второй половине III в. до н. э. (III гр. Б. Н. Гракова)[85]. На Азиатском Боспоре, например, число клейм IV-VI гр. более чем в три раза превышает клейма I-III гр.[86] Углубление херсонесско-синопских торговых отношений во II в. также прослеживается по амфорным клеймам, которые свидетельствуют, что они оставались стабильными и интенсивными. Концом II в. датируется херсонесский декрет в честь синопейца Менофила, сына Менофила, оказывавшего услуги гражданам Херсонеса, приезжавшим в Синопу по торговым делам (IosPE. I². 351)[87].

Межполисные отношения Северного и Южного Причерноморья стали налаживаться после того, как понтийскис цари перешли от конфронтации к дружественным связям с греками. Митридат V Эвергет, который во многом пытался следовать политике своего отца Фарнака I, также выступал за расширение торгово-экономических контактов, видя в этом средство укрепления благосостояния не только полисов, но и всего царства. Эпиграфические памятники, связанные с метеками и ксенами из Синопы, Амастрии и Амиса в Причерноморье, в абсолютном большинстве, правда, относятся либо к V-III вв., либо к концу II в.; тогда как надписи интересующего нас периода практически отсутствуют или единичны. Но это никак не означает, тю отношения греческих полисов Понтийского царства с другими городами Причерноморья при Митридате Эвергете были сведены к минимуму. Возможно, что выходцы из Амиса и Синопы, похороненные на Боспоре в конце II-начале I в. до н. э., прибыли туда еще до официального включения царства в состав державы Митридата VI Евпатора (ср. CIRB. 124; 530 (Амис); 129, 131? (Синопа)). Что касается переговоров о переходе Боспора под протекторат Митридата V, то это вряд ли было возможно, поскольку в противном случае исключало бы необходимость для Диофанта вести переговоры с Перисадом V о передаче власти над Боспором Митридату Евпатору (см. ниже). Скорее всего отношения Боспора и Понта при Эвергете не пошли дальше торговых и политических контактов.

Стремление царя к филэллинской политике, его покровительство греческим полисам царства и ориентация на восточно-средиземноморский мир способствовали активным связям Амиса и Синопы с Делосом и Афинами. Вопрос этот изучен в литературе подробно, поэтому мы ограничимся лишь указанием на то, что регулярные контакты Амиса и Синопы с восточносредиземноморским миром значительно усилились со второй половины II в. Так, в Аттике с III в. до н. э. по III в. н. э. засвидетельствовано 28 амисских торговцев, шесть амисенцев известно в Северном Причерноморье, три в Милете, по одному на Крите, Родосе, Астипалайс, Оропе, Тарсе. Во второй половине II в. до н. э. на Делосе возникли постоянные торговые представительства Амиса и Синопы. Уроженцы этих городов прибывали туда либо временно как торговцы, либо навклеры, либо постоянно там жили, осуществляя торговые операции в интересах полисов и понтийской знати, заинтересованной в торговле. При этом их потомки воспитывались в делосском гимнасии и жили на Делосе после смерти родителей, продолжая их дело[88].

Таким образом, при Митридате V Эвергете явно наметился подъем экономики крупнейших городов Понтийского царства, где возродились даже некоторые древние полисные институты. Согласно одной надписи из Абонутейха, в этой древней милетской колонии, вошедшей в состав Понта еще в III в., повысилось при Митридате Эвергете значение фратрий - некогда важных административно-политических институтов полисного строя, ставших в эпоху позднего эллинизма гентильными или религиозно-культовыми объединениями. В состав этих объединений входили представители царской администрации на местах, что свидетельствует о покровительстве греческим полисам со стороны царской власти[89]. Причину столь сильного грекофильства понтийской знати следует видеть в стремлении получить выгоды от торговой деятельности эллинских эмпоров в Средиземноморье и Причерноморье. С другой стороны, поощрение греческой культуры должно было неизбежно повлечь за собой поддержку царской власти со стороны зажиточных кругов греческих городов. А это, в свою очередь, вело к более прочным связям с римлянами, игравшими всё возрастающую роль в Восточном Средиземноморье. Вот почему тесные отношения Понта с Афинами и Делосом способствовали сближению Митридата V с Римом, установлению личных связей с влиятельными политическими деятелями Римской Республики.

Подобное развитие событий не могло не отразиться на внешнеполитическом курсе правящей династии, в частности, на вопросе о приобретении для Понта территорий, которые Митридатиды считали исконно наследственными. Митридат V пытался через дружбу и союз с Римом добиться прав на эти земли, в особенности, на Великую Фригию.

После того, как в 133 г. Аттал III, царь Пергама, в состав которого входила эта область, завещал свое царство Риму, его брат Аристоник поднял восстание. К нему примкнули широкие массы бедноты и рабов, что создало угрозу римской власти в этой части Азии. Поражения римлян и гибель консула Публия Лициния Красса заставили соседних эллинистических правителей, дружественных Риму, послать свои войска для подавления восстания. Среди них были царь Никомед II Вифинский, Ариарат V, царь Каппадокии, Пилемен II, царь Пафлагонии, и МитридатУ Эвергет (Strabo. XIV. 1.38; Justin. XXXVII. 1.2; Eutrop. IV. 20; Oros. V. 1.2)[90]. В ходе этих событий цари Понта и Каппадокии, как и в годы вифино-пергамской войны 156-154 гг., выступали совместно. Это говорит об отказе Митридата V от попыток насильственного свержения Ариаратидов в Каппадокии и переходу к союзу с ними, что, впрочем, не означает отказа от притязаний на власть в их царстве. Это доказали уже последующие события.

В 130 г. до н. э. восстание Аристоника было подавлено, но во время этой войны погиб Ариарат V. В 129 г. в Азию прибыл новый консул Маний Аквилий и тотчас занялся организацией новой римской провинции на Востоке. В том же году по решению римского сената за участие в подавлении восстания Аристоника Митридат получил Великую Фригию, а малолетние дети Ариарата V - Ликаонию и Киликию (Justin. XXXVII. 1.2.; XXXVIII. 5.3; App. Mithr. 12; 57). Любопытно, что римский сенат наградил только царей Понта и Каппадокии, тогда как цари Вифинии и Пафлагонии, также принимавшие участие в войне с Аристоником, никаких приобретений не получили. Исследователи объясняют это обстоятельство тем, что Митридат V, как утверждают некоторые римские историки, дал взятку консулу Манию Аквилию и получил за это Фригию (App. Mithr. 12; 13; 57; App. Bel. Civ. I. 22; Liv. LXX; Cic. Pro Flacco. 98; De Oratore. II. 124; 188; 194-196)[91]. Другая группа исследователей не склонна доверять свидетельству о взятке, поскольку решение о передаче Фригии исходило не от консула, а от сената, и сообщения об этом изложены в речах Суллы и Пелопида, посла Митридата VI, где могли быть искажены исторические факты[92]. Однако Б. Макгинг недавно убедительно доказал, что сообщения Аппиана о передаче Великой Фригии за взятку отцу Митридата Евпатора относятся к деятельности консула 129 г. и эти действия вполне могли иметь место[93]. К тому же предложенная выше гипотеза лишь частично объясняет факт отсутствия в senatus consultum 129 г. среди награжденных царей Никомеда II и Пилемена II.

Передача Понту в 129 г. Великой Фригии могла оказаться возможной только, если Митридат уже владел к тому времени Пифлагонией и Галатией, ибо в противном случае между Понтийским царством и Фригией не было бы общей границы[94]. Известно, что Митридат V получил в наследство от умершего пафлагонского царя Пилемена II Пафлагонию после того, как был усыновлен покойным царем (Justin. XXXVII. 4.3-5; XXXVIII. 5.4-7; 7.10). Поскольку Пилемен II участвовал в подавлении восстания Аристоника, а в 129 г. Великая Фригия была присоединена к Понту, то предположительно Пилемен II скончался где-то между 133 и 129 гг. и в указанный промежуток времени Митридат Эвергет вступил во владение Пафлагонией и Галатией. Римляне благосклонно смотрели на это приобретение царя, который в то время являлся их союзником и оказывал помощь в борьбе с Аристоником. Это и дало возможность впоследствии Митридату Евпатору говорить, что он удивляется, почему у него оспаривают наследственное право на Пафлагонию, которое не оспаривали у его отца (Justin. XXXVII. 4.3-5).

Предшествующая история Понта показывает, что на Великую Фригию претендовали и цари Вифинии, что вызывало у них как вспышки враждебности, так и приливы дружбы к Понту. Вполне вероятно, что Никомед II, оказывая помощь Риму против инсургентов в провинции Азии, втайне надеялся получить за это какую-то часть Фригии[95]. Однако римский сенат и консул Маний Аквилий решили передать эту область Митридату V. Поэтому вифинский царь и оказался среди тех, кто не получил ничего от деления бывшего царства Атталидов. Возможно, решающую роль в этом сыграло то обстоятельство, что понтийский царь сумел обратить в свою пользу те обширные связи в Риме, которые ему удалось наладить своей филэллинской политикой. Сказалось, вероятно, и обладание им почетным титулом "друга и союзника" Рима, унаследованным от своего предшественника. Но решающим, видимо, было традиционное правило римской дипломатии - присуждать спорные территории своим союзникам в полном объеме, лишая их соперников оного, дабы впоследствии между ними возникали новые конфликты, которые позволяли бы Риму править по принципу divide et impera.

Дальнейший ход событий подтверждает правильность наших заключений. Маний Аквилий был оправдан в Риме и его решение оставалось в силе по крайней мере до избрания Гая Семпрония Гракха народным трибуном в 123-122 гг. Это показывает, что устройство дел в Азии в том виде, в каком это сделал Аквилий, устраивало сенат. Однако все эти годы Никомед II оспаривал правомерность действий консула на Востоке. Это видно из речи, которую произнес в сенате Гай Гракх против так называемого lex Aufeia. В ней говорится, что часть сенаторов, выступавшая против принятия закона, была подкуплена Никомедом II, другая же группа, стоявшая за закон, получала деньги от Митридата V. Относительно колеблющихся говорится, что оба царя стремились склонить их в свою пользу всевозможными подачками, направляя для этого в Рим послов (Gellius. XI. 10 = ORF. II. XIII. 41.1- 15). Поскольку обвинения Гракха были выдвинуты в 123/122 г., т. е. во время его кампании за введение новой системы налогообложения в провинции Азии, то вполне справедливы попытки историков увязывать борьбу за отмену "закона Авфея" с передачей Великой Фригии Митридату за взятку[96]. Вместе с тем из сохранившегося фрагмента речи Гракха со всей очевидностью следует, что в сенате была влиятельная группа, заинтересованная в дружбе с Митридатом V и потому оправдавшая консула, несмотря на выдвигавшиеся против него обвинения. Тяжба царей Понта и Вифинии из-за Великой Фригии тянулась, таким образом, не менее шести лет - с 129 по 123/122 гг.

Выступления Гракха показывают, что в последние годы правления Митридата Эвергета в Риме росло недовольство этим царем, в особенности его значительными территориальными захватами. После того, как Понт завладел Пафлагонией, Галатией и Великой Фригией, настал черед Каппадокии. Если до того царь действовал исключительно дипломатическими методами, прикрываясь союзом с Римом, то после 130 г. его политика стала более наглой. Стремясь усилить войско, на Крит был отправлен один из ближайших друзей царя Дорилай Старший, прадед географа Страбона с материнской стороны, прозванный Тактиком за большое искусство в военных делах. Ему часто поручалось набирать наемников во Фракии и Греции. Страбон сообщает, что незадолго до убийства в Синопе его покровителя Митридата Эвергета, Дорилай принял участие в войне двух критских городов Кносса и Гортины в качестве военачальника кноссцев. Когда до него дошли сведения об убийстве царя, Дорилай остался в Кноссе, так как власть в Понте захватили его политические противники (Strabo. X. 4.10; XII. 3.33). Это свидетельствует, что Митридат V активно набирал наемников в Греции, в частности, на Крите, поскольку его позиции в Эгеиде были весьма высокими. Он даже вмешивался в военные действия между отдельными полисами[97], что позволяет говорить о возможности союза между царем Понта и Кноссом. Деятельность Дорилая в Греции происходила уже после 130 г., поскольку в скором времени, как говорит Страбон, его покровитель Эвергет нал в результате заговора, что произошло, как известно, около 120 г. Поэтому укреплять собственное войско Митридат начал незадолго до территориальных приобретений около 130 г., но особенно активно развернул эту деятельность после захвата Каппадокии.

Как известно, после того, как каппадокийский царь Ариарат V пал в войне с Аристоником, власть в Каппадокийском царстве в 130-129 г. оказалась в руках его вдовы Лаодики и шестерых малолетних сыновей. Желая сохранить за собой трон, Лаодика коварно убила пятерых сыновей, однако, шестого, самого младшего, родственникам удалось уберечь от матери. Когда народ расправился с ненавистной правительницей, младший сын стал править под именем Ариарата VI (Justin. XXXVII. 1.4). Принято считать, что Митридат V Эвергет воспользовался ситуацией и вторгся в Каппадокию с помощью военной силы, желая поддержать Ариарата VI. Поскольку царь был еще малолетним, Митридат V, женив его на своей дочери Лаодике, фактически превратился в правителя соседнего государства, присоединив его к Понту (Justin. XXXVIII. 1.1; Memn. XXX. I)[98]. Факт вторжения в Каппадокию подтверждает и Аппиан (Mithr. 10; 12; 15). Перед нами знакомая картина времен Фарнака, когда, укрепив позиции на западе, понтийский царь вторгается в Каппадокию и присоединяет ее в качестве наследственного владения. Однако, если Фарнак I пытался это сделать путем свержения Ариаратидов, то его сын решил оставить их у власти в качестве своих ставленников, дабы не предстать в глазах Рима откровенным захватчиком. Очевидно, именно для такого рода военных акций Митридату V требовалась сильная и боеспособная армия, ради создания которой и был использован опыт Дорилая Тактика.

В Риме не могли не заметить военных приготовлений и опасных операций понтического царя. Это вызывало там раздражение, поскольку под личиной союзника и друга римского народа царь Понта фактически присоединил все наследственные владения своих предков Отанидов: Великую Фригию, Галатию, Пафлагонию и Каппадокию, т. е. всё то, ради чего направляли всю политику предшествующие цари Понтийского государства. Это был явный успех политического курса, который начал Фарнак I после 179 г., продолжил Митридат IV Филопатор Филадельф и столь блестяще завершил Митридат V Эвергет. Надо было срочно предпринимать меры для того, чтобы остановить нежелательный для Римской державы рост могущества Понтийского царства. Для этого выбрали момент, связанный с кампанией за реформу откупной системы налогообложения в азиатских владениях Римской Республики, поднятой народным трибуном Гаем Семпронием Гракхом в 123/122 г. Это позволило поставить вопрос о правомерности передачи Митридату V Великой Фригии как части бывшего Пергамского царства, завещанного Риму, а в конечном итоге и всего того, что Понт приобрел на западе.

В 123/122 г. Гай Гракх добился отмены lex Aufeia-Aquillia, что неминуемо должно было повлечь за собой переговоры с Митридатом V об уходе его из Великой Фригии. В нашем распоряжении имеется очень фрагментарная надпись с текстом senatus consultum 119 или 116 г. об отмене понтийского протектората над Фригией[99]. В первой части документа говорилось, очевидно, о прежнем статусе этой области (έγένετο πρότερον), затем об установлении какой-то новой формы управления (ταῦτα κυρία μένειν), а далее шло изложение решения Сената. Оно было выработано на основании выступлений с изложением дела консулов 116 г. Квинта Фабия Максима и Г. Лициния Геты, который являлся претором в 119 г. В нем говорилось, что Митридат не хотел уступать власть над Фригией, ссылаясь на то, что его предки владели ею еще в отдаленные времена (это, вероятно, намек на передачу Великой Фригии в дар Митридату II Селевком Каллиником - см. выше) и потому он правил ею законно. Далее речь шла о послах в Азию, вероятно, связанных с деятельностью Мания Аквилия, когда усилиями консула и десяти легатов Фригия оказалась иод властью Понта (Strabo. XIV. 1.38). К сожалению, это всё, что сохранил документ. Выражение βασιλεύς· Μιθραδάτης ἔγραψεν ἤ ἔδωκεν τισιν ἤ άφεῖκεν показывает, что царь неоднократно ссылался на исконный характер власти Понта во Фригии в результате многократных посольств по этому поводу к нему римлян. Поскольку конфликт начался в 123-122 г., а Великая Фригия была в конце концов отобрана у Понта уже после убийства Эвергета, когда на престоле находились его вдова и два сына, следует полагать, что он тянулся в течение нескольких лет вследствие неуступчивости царя. В означенной надписи, несомненно, фигурирует Митридат V Эвергет, гак как в 119-116 гг., когда Фригия была изъята из-под контроля царей Понта, Митридат VI Евпатор еще не получил единоличной власти и, быть может, вообще находился за пределами страны (см. ниже). Тот факт, что римляне отобрали Фригию тотчас после убийства непокорного царя, говорит за то, что вопрос о Великой Фригии мог быть одной из основных причин заговора и вероломного убийства Эвергета. Другой не менее важной причиной была настороженность римлян перед ростом могущества Понтийского царства и их опасением возврата к агрессивной политике Фарнака I и его предшественников. В связи с тем, что заговор составили "друзья" (φίλοι) царя (Strabo. X.4.10; Justin. XXXVII. 1.6), следует предполагать, что в нем принимали участие высшие представители понтийской аристократии - придворные круги. Поскольку в состав "друзей" царя входило значительное число греков[100], не исключено, что именно с их помощью римской дипломатии удалось убрать неуступчивого царя. Предположение Т. Рейнака, что в этом заговоре не последнюю роль играла супруга Митридата V Эвергета Лаодика, дочь Антиоха Эпифана, остается недоказанным[101], хотя и имеет право на существование, если принять во внимание её желание расправиться с его прямым наследником будущим царем Митридатом VI Евпатором. Впрочем, мы не знаем, была ли вообще Лаодика женой Митридата V[102].

Как нам представляется, решающим должно быть совпадение сроков смерти Эвергета и римско-понтийский спор вокруг Фригии. Год смерти царя вычисляется на основании времени правления его сына Митридата VI Евпатора, который, но одним свидетельствам, правил 56 (Plin. NH. XXV. 6) или 57 лет (App. Mithr. 112; Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 7.1), по другим- 60 лет (Eutrop. VI. 12; Oros. IV. 5.7), при том, что год его смерти датируется точно по консульству Цицерона в 63 г. до н. э. (Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 6.1). По сообщению Страбона (X. 4.10) ему было 11 лет, когда он взошел на престол, а согласно Мемнону (XXII. 2) это произошло в 13-летнем возрасте. Следовательно, он мог родиться в 133 или 131 г., если предположить, что Митридат I был убит в 120 г. По сообщению Юстина (XXXVII. 2), в год рождения и в год вступления на престол Евпатора появились кометы, что по вычислениям астрономов имело место в 134 и 120 г.[103] Поэтому получается, что, если в год инаугурации Митридату VI исполнилось 13 лет, то он мог быть зачат в 134 г., а родиться в 133 г., а в том случае, если ему было 11 лет, он должен был появиться на свет в 131 г. По сообщениям одних античных историков в год смерти ему было 68-69 лет (App. Mithr. 112), а согласно другим свидетельствам - свыше 70 лет (Eutrop. VI. 12; Oros. VI. 5.7; Cass. Dio. XXXVI. 9.4; Sall. Hist. V. 5 - 72 года). Это означает, что царь родился в 135/134 г., что в общем совпадает с данными Юстина о кометах и зачатии Евпатора. Если прав Страбон, а его показания надежнее Мемнона, ибо амасиец сам был уроженцем Понта и имел родственников из числа приближенных к Митридату Евпатору, то одиннадцатилетний возраст царя падает на 124/123 г. Ведь 56-57 лет царствования могли быть получены в результате его правления в Понте до 65 г. без учета трех лет пребывания на Боспоре в конце жизни; с включением же последних общая продолжительность царствования составит 60 лет. А это означает, что отец мог пасть от руки убийцы именно в 123 году, который знаменателен обострением отношений с Римом из-за Великой Фригии. Следовательно, повышаются шансы считать одной из главных причин смерти Эвергета его неуступчивость в вопросе о приобретенных территориях.

Понтийское царство при Митридате V Эвергете достигло большого политического, экономического и культурного расцвета. Тем удивительнее факт отсутствия регулярной царской чеканки монет в период правления этого царя. Те редкие монеты, о которых говорилось выше, выпущены с донативными целями и в последней декаде его правления. Этот феномен не получил должного научного объяснения. Представляется, что разгадку надо искать в общем направлении понтийской политики в указанное время. Если монетные выпуски Митридата III Фарнака I призваны были обеспечить большие расходы, связанные с завоевательной политикой, а чекан Митридата IV должен был способствовать преодолению финансового и экономического кризиса после поражения в войне 183-179 гг., то при Эвергете не существовало особой необходимости, по крайней мере до вторжения в Каппадокию, производить большие траты на военные нужды. Потребности внутреннего рынка покрывались за счет мелкого серебра и меди Амиса и Синопы, достигших большого экономического благосостояния. Была и политическая причина нежелания иметь собственную царскую регулярную чеканку, так как официально был провозглашен отказ от агрессивных устремлений в отношении бывших владений предков Митридатов, а выпуск монеты мог стать в глазах соседей и Рима символом притязаний на соседние территории, противореча курсу царя на добровольную передачу ему власти по завещанию или управлению через местных ставленников. Только после того, как царю потребовались средства для создания войска с целью удержать завоеванное, в обращение поступили первые царские тетрадрахмы. Вот почему эти монеты были выпущены только после захвата Каппадокии.

С соображениями политико-дипломатического характера связан и вопрос об "эре Митридата V". Как уже отмечалось, он мог использовать только вифино-понтийскую царскую эпоху с начальным 297 г. (см. гл. 1), иначе 161 год эры Митридата V, взятый по селевкидской эре, в надписи из Абонутейха, дал бы нам 152/151 г. для правления этого царя. Однако деятельность Эвергета ранее 149 г. не засвидетельствована источниками, к тому же использование селевкидской эры его предшественником Фарнаком I невозможно (см. выше). Поэтому мы считаем, что новое летоисчисление ввели в Понте Митридаты либо IV, либо V, которые хотели создать видимость отказа от притязаний на наследственные земли Отанидов. Новая эра должна была иметь в качестве исходной даты такое событие, которое ничем не напоминало бы происхождение Митридатидов от Отана, а являлось сугубо понтийским явлением и не затрагивало суверенитет соседей[104]. Таковым могло быть только провозглашение в 297 г. до н. э. Митридата I Ктиста царем Понтийской Каппадокии. А поскольку в тот период Каппадокия, вероятно, подчинялась Понту (см. гл. 2), то означенная эра должна была подспудно подразумевать законность притязаний Митридатидов на Каппадокию, но не столь откровенно, как предыдущая эра Отанидов и Дария III.

Таким образом, на протяжении II в. до н. э. политика понтийских царей прошла в своем развитии два этапа, связанных с задачей расширения наследственных владений. Вначале она имела ярко выраженный агрессивный характер, но после поражения в войне 183- 179 гг. стала более сдержанной. Отныне дружба и союз с Римом и его вассалами призваны были стать основой для возрастания могущества Понта. Отказавшись от насильственного захвата соседних территорий и свержения тамошних правителей, незаконных с точки зрения Митридатидов, Митридат IV и его племянник Митридат V Эвергет перешли к политике наследственных приобретений этих земель путем завещаний и управления через ставленников из числа местных династов. Тем самым создавалась иллюзия соблюдения установленного римлянами порядка в Азии, а власть понтийских владык укреплялась под видом их союза с Римом.

Часть II. ПРЕВРАЩЕНИЕ ПОНТИЙСКОГО ЦАРСТВА В МИРОВУЮ ДЕРЖАВУ ПРИ МИТРИДАТЕ VI ЕВПАТОРЕ

Глава 1. ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ МИТРИДАТА VI ЕВПАТОРА

Юность и начало правления Митридата VI - это сложный и малоизученный период в истории Понтийского царства, слабо освещенный источниками, сведения которых окружены полулегендарными подробностями. В науке существуют диаметрально противоположные подходы к трактовке ряда важнейших событий в Понте в этот отрезок времени. Поэтому сопоставляя все свидетельства письменных источников и особенно показательные данные нумизматики, попытаемся прояснить ситуацию в государстве в период прихода к власти молодого царя. Начнем с исследования монет, которые помогут лучше понять события этого "темного" периода понтийской истории.

В историографии давно приобрели известность многочисленные медные монеты без точной атрибутики, которые получили название "понтийской анонимной меди". Они распределяются на четыре группы и имеют общий тип оборотной стороны (о. е.) - восьмилучевую звезду. Аверс этих монет различный, но изображения, как правило, тематически связаны друг с другом: цветок розы, кожаный шлем - кирбасия, мужская голова в кирбасии, лук в горите, два полумесяца. Эти монеты объединяет серия разнообразных надчеканок (WBR. I². 1. Pl. suppl. M. № 10- 24) (рис. II). Впервые они были изучены Ф. Имхоф-Блумером, который считал их чеканкой наместников Митридата VI Евпатора на Боспоре и Колхиде[1]. Эту точку зрения поддержал А. Н. Зограф[2]. А. Болдуин полагала, что монеты выпущены при Митридате Евпаторе в его родовом царстве и их следует разделить на четыре группы: группа I - л. с. мужская голова в кожаном шлеме влево (в поступательном возрастном развитии от юноши до мужчины) - о. е. восьмилучевая звезда, лук в качестве основного типа, монограммы, надчеканки: горгонейон, шлем, молния, номинал - обол (рис. II. 10-15); группа II - л. с. лук в горите - о. е. восьмилучевая звезда, лук в качестве основного типа, надчеканки: шлем, трезубец, номинал - обол (рис. Я. 16, 22); группа III - л. с. кожаный шлем - о. е. восьмилучевая звезда, иногда с двумя полумесяцами, лук в качестве основного типа, но иногда без него, надчеканки: горгонейон, шлем, молния, монограммы, имена магистратов в овальной над-чеканке с луком и в качестве основного типа, номинал - тетрахалк, ди-халк, халк (рис. II. 17-19; 20-24); группа IV - л. с. цветок розы, иногда монограммы -- о. е. восьмилучевая звезда, два полумесяца, номинал - тетрахалк, гемихалк[3]. Соглашаясь в целом с этой классификацией, П. Кольб датировал монеты временем Митридата III и Митридата IV[4]. Однако К. В. Голенко отнес их к так называемой наместнической чеканке понтийских сатрапов и датировал серединой III - 30-ми годами II в. до н. э. Уточнив классификацию А. Болдуин, он предложил следующую последовательность выпуска серий: группа I, тип: "цветок розы- звезда"; группа II, тип: "кожаный шлем-звезда"; группа III, тип: "голова в кожаном шлеме-звезда"; группа IV, тип: "горит-звезда". Кроме того, Голенко установил порядок выпуска серий внутри каждой из групп[5].

Понтийское происхождение монет признается всеми исследователями, однако существуют серьезные расхождения по поводу датировки, назначения и классификации. К. В. Голенко в целом правильно распределил их по группам согласно порядку выпуска серий. Вызывают сомнения только отдельные его положения. Во-первых, Голенко пишет, что "надчеканки, свойственные монетам с изображением одного шлема, не встречаются на монетах типа голова в шлеме и горит"[6], хотя надчеканки, о которых идет речь - горгонейон, шлем, молния - как раз засвидетельствованы на обеих группах монет и только подтверждают порядок их выпуска, предложенный Голенко: сначала монеты типа "шлем-звезда", а затем оболы с головой в шлеме и одновременные им тетрахалки с горитом. Во-вторых, сомнительно, чтобы монеты типа "цветок розы-звезда" предшествовали выпускам групп II-IV. Это самая немногочисленная серия анонимной меди, лишенная надчеканок, тогда как монеты всех остальных групп имеют надчеканки в большей или меньшей степени. Если бы монеты с цветком предшествовали остальным выпускам, то и они должны были бы иметь надчеканки, поскольку продолжали находиться в обращении вместе с монетами других групп. А в связи с тем, что они отсутствуют, напрашивается вывод, что эти монеты должны завершать всю серию анонимной меди, когда отпала потребность в контрмаркировании[7].

В качестве terminus ante quem серии с цветком могут служить медные колхидские монеты с изображением бутона на л. с. и восьмиконечной звезды на о. е., чеканенные по некоторым предположениям в Вани (Суриум). Они были обнаружены вместе с тетрахалком Амиса типа Арес-меч 105-90 гг. до н. э. (рис. II. 2) и выпущены при понтийском владычестве в Колхиде. По типам лицевых и оборотных сторон эти монеты очень близки "понтийской анонимной меди с цветком", так что даты выпуска тех и других вряд ли намного отстоят друг от друга. Поскольку Колхида вошла в состав Понтийского царства не ранее рубежа II-I вв. (см. ниже), то выпуск "ванской меди с бутоном" следует датировать первой четвертью I в. до н. э.[8] А это означает, что и серия монет собственно Понта с типом цветка могла быть чеканена примерно в это же время, т. е. на рубеже II-I вв.

Для хронологической классификации других групп анонимной меди важное значение имеют медные оболы Амиса и Синопы типа "голова юноши в кирбасии вправо-горит" (рис. II. 1,3), которые датируются Ф. Имхоф-Блумером 120-111 гг.[9] Х. Пфайлер доказал, что портрет юноши - Митрадата VI Евпатора - на этих монетах отражает возраст царя в развитии, и последние выпуски оболов соответствуют тем годам, когда Митридат был уже молодым мужчиной, т. е. около 110 г. Последние эмиссии амисских и синопских оболов с типом молодого мужчины идентичны выпускам анонимной понтийской меди с портретом молодого мужчины в кирбасии[10]. Следовательно, выпуски городских оболов и анонимной меди группы III ("голова в шлеме- звезда") практически одновременны, а это означает, что одна часть монет этой группы выпущена в предпоследнем десятилетии II в. до н. э., другая, где изображен уже зрелый, но еще молодой мужчина, в последней декаде столетия.

Важнейшее значение для хронологической последовательности выпусков групп анонимных монет имеет незамеченный исследователями факт перечеканки анонимного тетрахалка типа "горит-звезда" на понтийском тетрахалке автономного чекана типа "Apec-меч." На этой монете под изображением горита и звезды отчетливо читаются следы оригинального типа: "голова в шлеме", "нос", "подбородок", "глаза и брови", "остатки меча и ремня"[11]. К сожалению, трудно сказать, к какой группе Ф. Имхоф-Блумера относится оригинал - 111-105 или 105-90 гг. Но это не имеет значения, так как анонимные тетрахалки с горитом практически одновременны заключительным эмиссиям анонимных оболов с головой в кожаном шлеме и служили даже более мелкими фракциями этого типа монет[12]. Ввиду того, что говорилось выше относительно выпуска названных оболов, можно полагать, что группа IV (горит-звезда) отчеканена в последней четверти II в., точнее на рубеже предпоследней - последней его декады и продолжалась до конца века. Такая датировка вполне согласуется с эмиссией городских оболов с колчаном (горитом), последние выпуски которых относятся к 111/110 гг. Это укладывается и в возможность перечеканки тетрахалков типа "Арес-меч" на монету типа "горит- звезда", ибо и те и другие совпадают по времени.

Предложенные замечания о времени и порядке выпуска серий анонимных монет позволяют констатировать, что совершенно правы исследователи, которые относили понтийскую анонимную медь к Митридату Евпатору. Сейчас можно утверждать, что эти монеты датируются первыми годами его правления[13]. Учитывая вышеизложенное, порядок выпуска меди, очевидно, был такой: группа I (шлем- звезда); группа II (голова в кирбасии-звезда); группа III (горит- звезда); группа IV (цветок-звезда). Монеты со шлемом-кирбасией убедительно датированы К. В. Голенко начальными годами выпуска всей меди. К его аргументации считаем возможным добавить следующее.

На монетах типа "шлем-звезда" часто встречаются имена магистратов в надчеканке и в качестве основного типа. До Митридата VI монета в Понте чеканилась от имени царей и крупнейших городов, в основном Амиса, драхмы которого до 125 г. были без названия города, но с именами различных монетных чиновников[14]. Примерно со 120 г. в обращение поступили многочисленные выпуски меди с полным названием города, но без имен магистратов. Очевидно, традиции более раннего чекана сохранялись долго, поэтому и на первой по времени серии анонимной меди в продолжение устойчивой традиции монетного дела ставили имена монетных магистратов, ответственных за выпуски монет. Это показывает, что группа меди с кожаным шлемом по времени должна предшествовать остальным выпускам, поскольку там чаще засвидетельствованы имена магистратов. Что до остальных групп, то имена присутствуют лишь спорадически на монетах с горитом и цветком. Очевидно, к началу I в. до н. э. эта традиция в Понте окончательно отмерла в связи с увеличением царского чекана золота, серебра и автономной меди. Значит первая группа анонимных монет могла быть выпущена в то время, когда в обращении широко участвовали серебряные драхмы Амиса, т. е. в начале последней четверти II в. Далее, значительный диапазон выпуска анонимной меди, предложенный К. В. Голенко, невозможен по той простой причине, что на некоторых монетах различных групп засвидетельствованы одни и те же имена магистратов, например, аббревиатура ΑΝΔΡΟ, которая встречается в группе с кожаным шлемом и в группе с цветком. Вряд ли это омонимы, так как других совпадений личных имен не зафиксировано. Если принять во внимание замечание А. Болдуин, что вся серия анонимной меди непродолжительна по времени[15], то это скорее всего имя одного и того же человека. Отсюда следует, что монеты групп I и IV не должны отстоять друг от друга на длительный отрезок времени, и вся серия меди представляет собой компактный выпуск. Это свидетельствует против датировки К. В. Голенко.

Нельзя согласиться, что анонимная медь представляла собой наместнический сатрапский чекан. Уже сам К. В. Голенко исключил возможность чеканки анонимной меди на Боспоре и в Колхиде. Эти монеты не могли выпускать и понтийские сатрапы - наместники других областей Понтийского царства, поскольку Великая Фригия, Пафлагония, Галатия - области, находившиеся под протекторатом царей Понта, перестали подчиняться ему уже в первые годы правления Митридата Евпатора. Малая Армения же вообще не выпускала монету. Нет никаких оснований приписывать эту серию меди и понтийским стратегам или диойкстам - наместникам царя в военно-административных округах царства (стратегиях). Таких областей в Понтийском царстве было много, а анонимная медь чеканилась в одном месте, ибо составляет четыре связанные друг с другом группы. К тому же в начальный период правления Митридата VI Евпатора ни одна из военно-административных областей не пользовалась какими-либо привилегиями. Если учесть, что оболы Амиса и Синоны с головой юноши в кирбасии и горитом представляют унифицированный квазиавтономный, санкционированный царской властью выпуск, то они не могут принадлежать чеканке сатрапов, так как Амис и Синопа располагались в разных военно-административных округах. Поскольку в датировке и типологии они совпадают с анонимными оболами и тетрахалками, то и последние соответственно не могут принадлежать чекану сатрапов. Следовательно, в портрете юноши в кожаном шлеме нельзя усматривать обобщенный образ сатрапа, как нельзя усматривать его и в портретном изображении на оболах анонимной серии.

На лицевой стороне автономных оболов Амиса и Синопы исследователи видят портрет молодого Митридата Евпатора[16], поэтому сходные портреты на анонимных оболах также могли представлять этого царя. Вот почему предположение Голенко о принадлежности анонимной меди стратегам Понтийского царства маловероятно.

Решающим аргументом Голенко в пользу данного положения служат медные монеты Каппадокийского царства, чеканенные в первой половине III в. до того, как цари Каппадокии стали выпускать серебро с царской легендой. Согласно его точке зрения, эти монеты чеканили не цари, а правители Каппадокии в качестве вассалов Селевкидов с титулом стратегов или династов[17]. Однако в большинстве своем - это монеты жрецов-правителей теократических государств Тианы. Моримы, Анисы. Жрецы принадлежали к правящей династии Ариаратидов и были родственниками правителей страны. Когда правитель Мазакского царства Ариарамна захватил Тиану, он продолжил выпуск монеты такого же типа, какой до него чеканил жрец-правитель Тианы, но со своим портретом[18]. Это показывает, что медный чекан в Каппадокии осуществляли не сатрапы, а независимые жрецы-правители храмовых центров и правители страны. Поскольку они принадлежали к династии Ариаратидов, потомков персидских Ахеменидов, то их головной убор - кирбасию можно рассматривать как символ этой династии[19]. Предком Ахеменидов считался мифический герой Персей, поэтому правители каппадокийских теократических государств могли возводить и себя к этому легендарному персонажу и потому помещали свой портрет в кирбасии или кожаной шапке. Аналогию этим изображениям можно найти на одной из серий автомной меди Амиса и Хабакты 80-70-х годов I в. до н. э., на которой запечатлен в образе Персея другой его потомок, царь Митридат VI Евпатор, в таком же головном уборе (рис. II. 4, 5)[20]. Так что нет необходимости усматривать в портрете на анонимных понтийских оболах некий отвлеченный образ сатрапа, а весь чекан рассматривать как наместнический.

Решающим для определения места чекана анонимных монет является наличие монограмм. Они во многом напоминают те, которые встречаются на медных монетах митридатовского времени ряда понтийских городов, а также золотых и серебряных монетах Митридата III, Фарнака I и Митридата VI. В этом легко убедиться на основании приводимой ниже таблицы.

Как видно из таблицы, монограммы на анонимных монетах близки монограммам царских монетных магистратов. Некоторые монограммы анонимной меди повторяются на медных монетах Команы Понтийской, Синопы, Амастрии и Амиса. Известно, что медный чекан Понта представлял собой квазиавтомный унифицированный выпуск однотипных монет, осуществлявшийся в городах под контролем царской власти в лице царских монетных магистратов[21], которые ставили свои монограммы и на царские выпуски монет. В связи с тем, что ряд монограмм на автономных монетах городов Понта и Пафлагонии повторяется на анонимной меди, следует полагать, что одни и те же царские чиновники следили за выпуском обоих монетных серий. В таком случае производство этих монет в Синопе, Амисе или Амастрии следует исключить сразу, так как в этих городах, начиная со 120 г., выпускалась своя медная монета, что делает невероятным параллельный чекан анонимной меди[22]. Остается допустить, что анонимные монеты выпускались в Комане Понтийской, крупном храмовом центре Понтийского царства, известном своими святилищами далеко за пределами страны. Это предположение подтверждается тем, что как минимум семь монограмм на монетах Команы 105-90 гг. почти полностью или в модифицированном виде повторяют монограммы на анонимной меди.

Автономная полисная монета Команы при Митридатс Евнаторе появилась не ранее 105 г., причем на монеты 105-90 гг. приходится наибольшее число таких совпадений. Как выше указывалось, анонимные монеты Понта стали чеканиться в первые годы правления Митридата VI, когда Комана еще не получила право выпуска монеты с названием города. В связи с тем, что параллельный выпуск автономной и анонимной понтийской меди в одном городе невозможен, вполне вероятно, что между 123/120-105/90 гг. в Комане могли быть отчеканены интересующие нас монеты. Следует отметить, что в Комане отсутствуют монеты типа "Арес-меч" 105-90 гг., выпущенные непосредственно после монет такого же типа более ранней группы 111/105 гг.

В нумизматической литературе подмечено, что медь типа "Арес- меч" 105/90 гг. чеканена раньше монет той же группы типа "Эгида- Ника" (рис. II. б)[23]. Это обстоятельство должно означать, что последние выпущены не в 105 г., когда били монеты типа "Арес-меч", а позднее, и завершали серию городской меди IV группы Ф. Имхоф-Блумера. Значит они выпущены в самом начале I в. до н. э., из чего следует, что медный чекан полисной монеты в Комане начался не ранее рубежа II-I вв. - 90-х годов. Данный интервал увязывается с нижней хронологической границей выпуска последней группы анонимной меди с цветком. Отсюда можно сделать вывод, что весь чекан этой меди не должен выходить за пределы 123/120-96 гг., когда в обращение поступили первые царские монеты из благородных металлов и полисные монеты Команы Понтийской.

Установив место чекана, легко объяснить типологию монет. Основные их типы "шлем-кирбасия", "голова в кирбасии", "восьмиконечная звезда", "лук и горит", "два полумесяца и цветок". Команы Понтийская и Каппадокийская были известны святилищами богини Ма-Эннио - покровительницы природы земли, воды и всего сущего. Ей посвящались оргиастические мистерии, сопровождавшиеся выносом богини и одержимостью ее почитателей. Культ Ма-Эннио тесно смыкался с культом богини подземного мира Беллоной, малоазийским культом Матери Богов и фригийской Кибелой или Кубабой. Греки отождествляли с каппадокийской Ма культ Девы-Парфенос, одной из разновидностей которой была Ифигения, а также своих богинь Артемиду Таврополу и Афродиту[24]. Страбон (XIII. 2. 3) передает миф о том, что обряды Артемиды перенесли из Таврии в Коману Орест и Ифигения, оставившие там свои волосы. Одной из греческих ипостасей местной богини была также Афина[25].

Как видим, для культа женского божества в Комане характерен синкретизм, свойственный религиозной жизни Понтийского царства. Культ богини Ма тесно переплетается с культом Анаит (Анахиты), которую греки также отождествляли с Артемидой Таврополой. Поэтому многие обряды в обоих культах тождественны, в частности торжественное заклание быка и священные празднества - тавроболии[26]. Одним из символов Анахиты была Луна, и для Артемиды характерно почитание Луны и Солнца. Не случайно Артемида Эфесская, близкая богине Анаит, изображалась вместе с солярно-лунарными знаками. Религиозные представления греков нередко отождествляли умерших женщин с Луной и потому на памятниках религиозного культа изображали умершую в сопровождении Луны и Солнца[27]. Поскольку в каппадокийском культе Ма прослеживаются черты подземной богини Беллоны, то не удивительно, что на монетах Команы наряду с изображением символа Солнца - восьмилучевой звезды присутствует и лунарная символика - два полумесяца. Звезда-Солнце и полумесяц фигурируют также в обрядах Кибелы и Аттиса[28]. Звезда (Солнце) является атрибутом верховного бога иранской религии Ахура-Мазды - покровителя династии Ахеменидов, а богиня Анахита входила в официальный пантеон Ахеменидов, поэтому солярные символы могли относиться и к ней[29]. Так что восьмилучевая звезда-Солнце и полумесяцы не противоречат культу верховного женского божества в Комане и вполне могли фигурировать на ее монетах.

Цветок являлся символом богинь плодородия Коры-Персефоны, Деметры, Афродиты, Артемиды, Исиды и атрибутом элевсинских мистерий. Кора-Персефона часто изображалась с цветком или бутоном в руке[30]. По значению эта богиня близка Беллоне и могла восприниматься как одна из ипостасей Ма-Эннио, и потому цветок на монете Команы закономерен.

Мужским парсдром Анахиты был солнечный бог Митра, а Кибелы - Аттис, которого в Понтийском царстве почитали как Митру[31]. Для анатолийского пантеона характерно почитание Аттиса в образе Мена[32], мужского лунного бога, одного из покровителей Митридатидов, паредра женской богини Луны (Strabo. XII. 3. 31). В культах этих богов популярны солярно-лунарные символы - звезда (Солнце) и полумесяцы. Ахура-Мазда и Митра являлись покровителями персидских царей Ахеменидов, а значит и их потомков понтийских Митридатидов и каппадокийских Ариаратидов. Не менее популярен был культ Персея, который почитался как родоначальник персов и предок Ахеменидов, Ариаратидов и Митридатидов, возводивших себя к Ахемену и Отану[33]. В соответствии с религиозным синкретизмом в греко-иранском Понтийском царстве Персей почитался и как Митра, о чем свидетельствует его тиара (митра) на монетах и скульптурных изображениях. Культ Персея в Малой Азии включал в себя ряд элементов культов Мена, Сабазия и Аттиса[34]. Следовательно, мужское изображение на анонимной меди не противоречит солярно-лунарным символам женских божеств ирано-малоазийского пантеона, почитаемых в Комане. Наоборот, подтверждает, что в этом священном полисе культ Ма-Эннио с чертами Кибелы и эллинских богинь элевсинского круга непременно должен включать в себя и мужской паредр этой богини - черты, обязательные для любого оргиастического культа, связанного с идеей плодородия, жизни и смерти вообще.

В источниках сохранилось упоминание о храме Аполлона в Комане (Actes St. Basiliscus: Act. SS. Mart. T. I. P. 140 = SP. II. P. 249-251). Он, вероятно, был построен при Митридате V Эвергете в начале 120-х годов, когда царь сделал этот культ официальным и способствовал реконструкции его общегреческой святыни на Делосе (см. выше). Аполлон как брат Артемиды по всем параметрам подходил в качестве мужского паредра Ма-Эннио. Этот эллинский солнечный бог отождествлялся в иранском мире с Ахура-Маздой и Митрой-Гелиосом[35], что делало его составной частью религиозных мистерий в Комане. Ведь оба последних были соалтарными божествами Анаит и близкой к ней Ма, что в греческом варианте давало пару Артемида- Аполлон. Таким образом, наличие лука и горита на монетах Команы находит объяснение в культе бога Аполлона и его женского pendant - Артемиды, атрибутами которых они являлись. Аполлону-Гелиосу-Митре с чертами Персея не противоречит помещение на реверс монет восьмиконечной звезды - символа Солнца. Так что типология означенных монет тесно связана с синкретическим греко-иранским культом Великого женского божества в Понтийской Комане, где, как представляется, и была отчеканена понтийская анонимная медь.

Важное значение имеют надчеканки: "горгонейон", "лук", "шлем", "трезубец", "молния", "Пан". Надчеканка "горгонейон" засвидетельствована только на монете с кожаным шлемом и головой в кожаном шлеме, что показывает связь типов лицевых сторон с популярным в Понте культом Персея. Надчеканка "молния" связана с культами Афины Паллады и Зевса[36]. В то же время известны монеты митридатовской квазиавтономной чеканки с изображением Афины и Персея, подтверждающими связь этих культов (WBR. I². 1. P. 63. № 17. Pl. VII, 103; P. 107. № 1. Pl. XI. 24) (рис. II. 7.). Молнии были также атрибутом культа Мена-Фарнака[37]. Шлем может быть символом Ареса, Афины и Беллоны, культ которой тесно связан с культом Ареса. Что касается лука, то это символ многих богов от Аполлона и Артемиды до Персея. Надчеканка "трезубец", несомненно, указывает на культ Посейдона, которого почитали не только в качестве покровителя водной стихии, но и как хтоническое божество элевсинского круга. В этой ипостаси он связан с богиней подземного мира Персефоной, которую воспринимали и в образе Ма-Эннио. Пан - лесной бог также фигурировал среди элевсинских божеств. Всё это показывает, что надчеканки тесно связаны с основными типами анонимных монет и не выходят за рамки синкретических культов греко-малоазийско-иранских богов, которым посвящены храмовые комплексы в Комане, предполагаемом месте чекана анонимной меди.

А. Болдуин и К. В. Голенко подметили, что некоторые надчеканки перекрывают друг друга, а типология реверса монет со шлемом чередуется: если нет изображения лука, присутствуют два полумесяца и наоборот. На реверсе некоторых монет со шлемом имеется имя магистрата в контрамарке с луком или отдельно от лука, поставленное на монету позднее. При этом некоторые монеты с такими надчеканками первоначально имели два полумесяца, а затем были перечеканены на тип с луком и одновременно контрмаркированы надчеканкой "лук в овале". Следовательно, заключает Болдуин, монеты с полумесяцами древнее монет с луком и выпускались в одной мастерской. Есть монеты, которые первоначально имели два полумесяца, а затем были перечеканены новым типом звезды без полумесяцев и лука в качестве основного типа, одновременно с контрмаркированием в виде надчеканки "лук в овале и имя". К. В. Голенко заметил, что это попытка заменить старые символы (полумесяцы) на новые (лук), чему придавалось большое значение[38].

По всей вероятности, этим чередованием надчеканок ранее выпущенные монеты, предназначенные для одного культа, пытались использовать для другого, но близкого по характеру. А это значит, что надчеканки свидетельствовали об использовании монет в разных обрядовых церемониях, проводившихся в одном месте. Интересно, что некоторые имена монетных магистратов, например, ΑΠΟΛΛ и ΣΤΕΦΑ (рис. II. 16, 18), напоминают жреческие и указывают на культ Аполлона, одного из мужских паредров женской богини, почитаемой в Комане. Очевидно надчеканки и имена принадлежали лицам, следившим за выпуском монет, предназначавшихся для оплаты расходов на отправление тех культов, за которые они отвечали. Такое чередование типов и надчеканок должно указывать на то, что за производство монет в Комане помимо царских монетариев несли ответственность поочередно служители храмов Ма-Эннио (цветок) и Аполлона (лук, горит). Религиозно-храмовый характер анонимной понтийской меди косвенно подтверждается тем, что близкие ей колхидские монеты из Вани, по всей видимости, также служили для религиозно-культовых обрядов, поскольку найдены в большом количестве перед алтарем и тесно связаны с культом Верховного женского божества природы и всего сущего.

Сказанное подтверждается упоминавшимися выше тетрадрахмами Митридата V Эвергета, одну из которых Л. Робер датировал 128 г., а другая относится к 125/124 г. согласно указанной на ней дате ΓΟΡ (= 173 г. п. э.). На оборотной стороне монет представлена фигура стоящего обнаженного божества, которую Л. Робер предложил считать древней культовой статуей Аполлона Делосского VI в. до н. э., будто бы восстановленной понтийским царем в знак уважения к Делосскому храму и Афинам (см. часть 1, гл. 3). Однако голову бога украшает шлем-кирбасия, совершенно аналогичный представленному на анонимной понтийской меди. В левой руке бога лук скифского типа[39], аналогичный луку на анонимных оболах как в виде основного типа, так и в надчеканках (рис. I. 12). Нет сомнения, что между тетрадрахмой Митридата V Эвергета и понтийскими анонимными медными монетами существует, таким образом, прямая связь. Следовательно, terminus post quem для анонимной меди следует считать последние годы правления Митридата V. Поскольку голова бога на анонимных монетах близка фигуре стоящего Аполлона на тетрадрахмах и сопровождается символами Митры-Аттиса-Персея, то в этой фигуре, скорее всего, узнается не статуя Аполлона Делосского эпохи архаики, а изображение этого божества, почитавшееся в Понтийском царстве. На это указывают сугубо местные символы и детали ее изображения, совпадающие как на анонимных монетах, так и на тетрадрахмах. В таком случае, с учетом филэллинства Эвергета и его покровительства греческим святыням Аполлона мы вряд ли ошибемся в предположении, что на царских монетах и анонимной понтийской меди представлено синкретическое греко-ирано-малоазийское божество Аполлон-Персей-Митра в ипостаси, почитаемой в великих понтийских святилищах Зеле и Комане, а может быть и Америи, где стояла статуя Мена-Фарнака, близкого Митре-Персею божества. Являясь в каждом из них паредром Великих женских богинь Понта и Каппадокии, оно могло с удвоенной силой почитаться при Митридате V, который поместил одну из его культовых статуй (скорее всего, команскую) на собственных праздничных монетах. Следовательно, отнесение анонимных монет к чекану одного из храмовых центров Понта, вероятнее всего Команы, является вполне возможным.

Остается выяснить, кого же изображали портреты на анонимных оболах. Учитывая место их чекана, можно было бы предположить, что это жрецы-правители Команы Понтийской. Ведь правители теократических центров в соседней Каппадокии имели на монетах аналогичный головной убор. Выше отмечалось, что кирбасия, или шапка Персея - не столько знак отличия наместника-сатрапа, сколько свидетельство родства с Ахеменидами. Страбон говорит, что правители теократических государств, в том числе Команы в Понте и Каппадокии, были родственны царским династиям (XII. 2. 3), а значит имели отношение к Ахеменидам. Однако усматривать в портретах на монетах жрецов-правителей Команы вряд ли возможно по следующим соображениям. Во-первых, в Каппадокии жрецы-правители помещали свой лик на монету только тогда, когда их теократические государства были самостоятельными. Как показывает отмеченный выше случай с Ариарамной, правителем Мазаки, тотчас после установления в храмовом центре светской власти портрет жреца-правителя был вытеснен портретом правителя государства. Это согласуется с замечанием Страбона, что жрецы Команы занимали по положению и достоинству второе место после царя. Во-вторых, анонимная медь датируется первыми десятилетиями правления Митридата Евпатора. К этому времени Комана длительное время подчинялась царям Понтийского государства и вряд ли последние смирились бы с помещением на монету портрета жреца, стоявшего по положению ниже их самих. К тому же со времени Митридата Евпатора на должность жрецов в Коману стали назначаться лица, не имевшие отношения к Ахеменидам, например, Дорилай Младший, всего лишь приближенный царя (см. ниже). Это подчеркивало приоритет царской власти перед жрецом-правителем. В-третьих, отличительным признаком верховных жрецов Команы была не шапка Персея, а диадема, которую они надевали в наиболее торжественных случаях при "выносе" статуи богини (Strabo. XII.3.32) как напоминание об их некогда царском происхождении. Поэтому на монетах Команы времени Митридата VI, вероятнее всего, следует видеть самого царя в образе своего покровителя Персея, отождествляемого с мужским паредром верховной богини Команы.

Этому не противоречит наличие царских монограмм на упомянутых монетах. Если сопоставить эти монеты с автономными понтийскими монетами митридатовского чекана ранних групп и наместническими оболами Махара, то легко заметить, что царь повсеместно изображался в образе Эрота, Ареса, Персея или Диониса (рис. I. 13; II. 1-5, 7). Первоначально он представлен в виде мальчика, затем юноши, впоследствии молодого мужчины, но всегда в образе бога согласно эллинистической практике, восходящей к ахеменидским традициям. Это означает, что на оболах Амиса и Синопы с типом "юноши в кирбасии" изображен Митридат в образе Персея, следовательно, и на одновременных им оболах храмового чекана Команы также мог быть представлен юноша-царь. Поскольку монеты эти выпускались вплоть до конца II в. до н. э., то возраст царя, естественно, прибавлялся и он уже фигурировал на монете не как юноша, а как мужчина. Следует отметить, что в отсутствие серебряного чекана означенные выпуски Команы должны были покрывать потребности рынка в царской монете.

Если высказанные соображения верны, то можно дать объяснение беспрецедентному для нумизматики факту помещения на монету одной кирбасии без головы ее носителя. Смысл этого изображения заключается в том, что в широко распространенном в эллинском мире мифе Персей смог победить Горгону-Медузу только с помощью сделавшей его невидимым шапки[40]. Если на монетах последующей серии представлен Митридат в образе Персея, то на ранних выпусках шапка Персея должна в иносказательной форме запечатлеть "невидимость" или отсутствие царя во время чекана означенных монет. И, обратившись к истории Понта первых лет царствования Евпатора, мы находим разгадку данного сюжета на монетах, чеканенных как раз в первые годы его правления.

Согласно завещанию Митридата V Эвергета власть в Понтийском царстве перешла по наследству к его супруге и детям (Strabo. X.4.10). Вдову Эвергета принято считать дочерью сирийского царя Антиоха IV Епифана Лаодикой, хотя это и спорно[41], во всяком случае её селевкидское происхождение сомнений не вызывает (Justin. XXXVIII.7.1). У Митридата Эвергета помимо старшего сына Митридата Евпатора были еще младший сын Митридат Хрест (OGIS.368;369) и пять дочерей - две Лаодики (Justin. XXXVII.3; XXXVIII. 1.1), Роксана, Статира и Ниса (Plut. Luc. 18)[42], получившие эти популярные в селевкидском царском доме имена не без влияния матери - сирийской принцессы. Прямым наследником являлся Митридат Евпатор как старший из сыновей, но в связи с тем, что он не достиг совершеннолетия, его мать взяла на себя регентство (Memn. XXX.2; Justin. XXXVII. 1.6).

Источники, в том числе и Страбон, называют Евпатора законным преемником, а мать - его отправительницей, хотя Страбон тут же поясняет, что власть в Понте перешла к жене Эвергета и его детям. Поскольку в двух делосских посвящениях, которых мы коснемся ниже, названы имена Евпатора и Хреста при том, что только Евпатор титулуется царем, следует полагать, что именно он по закону наследовал власть, но делил ее с матерью-регентшей и братом. То, что во главе правления встала царица, не противоречит практике наследования трона в Понтийском царстве при отсутствии совершеннолетнего царя (см. выше). Но почему рядом с законным наследником-царем находился его соправитель - младший брат и к тому же без титула, это объяснить затруднительно.

Существует мнение, что мать Митридата Евпатора Лаодика, замешанная в убийстве мужа, не желала видеть старшего сына на престоле и потому злоумышляла против него, стремясь противопоставить ему младшего сына Хреста[43]. Эта точка зрения имеет право на существование, поскольку молодой Евпатор уже с раннего возраста стремился следовать филэллинской политике своего отца, о чем свидетельствует появление квазиавтономных монет понтийских городов предпоследнего десятилетия II в. до н. э. Некоторые ученые-нумизматы даже усматривают на автономной и анонимной меди последней четверти II в. портрет Митридата V[44]. По свидетельству Страбона (X.4.10), Дорилай Тактик, приближенный к Эвергету государственный и военный деятель, узнав о гибели своего патрона, остался на чужбине, поскольку власть перешла в руки его политических противников во главе с бывшей супругой царя. Его отказ вернуться может быть объяснен тем, что существенно претерпела изменения внешняя политика Понта, отныне потворствовавшая римским территориальным амбициям в Азии (см. выше). Но как только Митридат Евпатор закрепился на престоле, он тотчас призвал к себе всех сторонников Дорилая Тактика - его дочь и сыновей Лагету и Стратарха, живших в Кноссе, а также его племянника Дорилая Младшего, сына Филетера, своего совоспитанника в юношеские годы. Все они были окружены заботой и вниманием при понтийском дворе[45]. Продолжение политики Эвергета вызывало недовольство его противников, среди которых немаловажную роль играла его вдова. Тот факт, что семья Дорилая вернулась в Понт только после упрочения политических позиций Евпатора, спустя длительное время после переворота в Синопе, говорит о том, что в первые годы правления молодой царь столкнулся с серьезной оппозицией внутри царства, во главе которой стояли силы, враждебные его отцу.

Помпей Трог (Юстин) сообщает о кознях против Митридата, когда он был ребенком: мальчика сажали на дикого коня и заставляли метать копье, затем пытались отравить, но безуспешно, так как Митридат постоянно принимал противоядия и закалил свой организм, ставший невосприимчивым к ядам (Justin. XXXVII.2.5-6; App. Mithr. III; Val. Max. IX.2 ext. 3). Опасаясь смерти от удара кинжалом, молодой царь вынужден был бежать из столицы и заняться охотой на диких зверей. В течение семи лет он, по сообщению Юстина, жил на дикой природе и ни разу не появился ни в городе, ни в деревне, закалив тело и дух (Justin. XXVII.2.7-9). По другим рассказам, когда он был совсем маленьким, ему в колыбель ударила молния, зажгла пеленки и оставила на теле рубцы. По иной версии, молния ударила в его колчан и зажгла стрелы (Plut. Quaest. conv. 1.62). В год рождения и в год прихода к власти в небе в течение семидесяти дней светила комета, которая занимала четвертую часть неба и затмевала солнце своим блеском. Между ее восходом и заходом проходило четыре часа (Justin. XXXVII.2.1-3).

Эти рассказы имеют полулегендарный характер и выдуманы придворной историографией с целью создать образ богоизбранного и обожествленного правителя. Легенда о коне отражает попытку отождествить Митридата Евпатора с Александром Македонским и Буцефалом, а рассказ о скитаниях навеян иранской традицией. Персидские цари по обыкновению распространяли легенду о своих тайных скитаниях. Что касается наездничества и охоты на диких зверей, то это элемент воспитания персидской и греко-македонской высшей знати. Миф об ударе молнии и яркой комете символизировал величие и значимость будущих побед богоизбранного повелителя, провозглашение его новым Дионисом. В этих рассказах отразились иранские и греко-македонские корни правящей в Понте династии; легенда о семилетнем отсутствии царя, по мнению ряда исследователей, не должна восприниматься всерьез, так как существуют медные монеты 120-110 гг. с портретом молодого монарха, что говорит против его изгнания[46].

Другая группа ученых принимает рассказ об изгнании Евпатора[47]. Т. Рейнак, ссылаясь на показания Юстина (XXXVIII.8.1), что Митридат через 23 года после начала царствования вступил в войну с Римом, полагает, что Митридат VI вынужден был спасаться от козней матери в горах в течение семи лет. В соответствии с этим единоличное правление Митридата Евпатора, который по вступлении на престол расправился с матерью, а затем и братом (Memn. XXX; App. Mithr. 112; Sallust. Hist. Fr. II. 75 Maur.= Fr. II. 54 Kritz.; Sen. Controv. VII.1.15), должно быть датировано 113/112 гг. до н. э. (официальное начало царствования Евпатора - 120 г., так как I Митридатова война началась, как известно, в 89 г.)[48] Противники этой точки зрения апеллируют к двум делосским посвящениям, из которых одно - афинянина Дионисия, сына Неона, гимнасиарха - за царя Митридата Евпатора и его брата Митридата Хреста, а второе - также за царя Митридата Евпатора, Митридата Хреста и их деяния (OGIS. 368;369 = ID. 1560; 1561 = Durrbach F. Choix... N 113, 114; SEG. XXXVIII.668). Надписи датируются 116/115 и 115/114 гг. и показывают, что к этому времени мать обоих братьев была уже лишена власти и, вероятно, убита. Учитывая датировку этих документов, предположение о семилетнем отсутствии Митридата VI якобы теряет силу.

Конечно, рассказ о жизни Митридата среди дикой природы навеян легендами о детских годах Кира II (см.: Herod. 1.95; 107-121), однако и в этих романтических историях есть доля истины. Охота на диких зверей и верховая езда входили в комплекс обязательного обучения юношей из знатных персидских родов, поэтому Митридата Евпатора обучали и этим занятиям[49]. Появление же комет подтверждается астрономическими наблюдениями (см. выше). До нашего времени дошли также любопытные медные монеты, относимые к понтийскому чекану: 1) шестилучевая звезда, полумесяц-комета, от которой тянется хвост, перекрывающая шестилучевую звезду-Солнце; 2) протома коня-комета. Они удивительно точно отразили в типологии сообщения Юстина о комете, затмившей Солнце в год начала царствования Евпатора, и о его воспитании как наездника. Поскольку монеты считают подлинными[50], то они могут подтверждать упомянутое небесное явление и датироваться соответственно начальными годами правления молодого Митридата VI. Их анонимность и один из типов согласуются с чеканкой в указанное время анонимной меди и полным отсутствием царских монет с легендами и титулатурой правителя. Очевидно, двойственность положения Митридата, которая не позволяла ему, считавшемуся наследником, выпускать монету от своего имени и с титулом царя, давала возможность ограничиться лишь серией меди анонимных типов и автономным чеканом городов. Поэтому данные монеты в некоторой степени подтверждают сообщения о первых годах правления Евпатора. К тому же оппозиция молодому царю со стороны его ближайшего окружения делала вполне резонным бегство из страны в поисках убежища от преследований.

Два делосских посвящения не препятствуют положительно отнестись к версии о бегстве царя и пребывании за пределами царского двора в течение семи лет. Как указывалось, Т. Рейнак отсчитывал двадцать три года самостоятельного правления Евпатора с начала Первой Митридатовой войны в 90/89 г. Однако первое вооруженное столкновение царя с Римом произошло еще в 95-94 гг., когда пропретор в Азии, а затем наместник в Киликии Л. Корнелий Сулла вторгся в Каппадокию, изгнал оттуда Гордия, ставленника Митридата Евпатора и Тиграна II Армянского, и восстановил на престоле царя Ариобарзана I (Plut. Sulla. V.6-7; Liv. Epit. 70; Justin. XXXVIII. 3. 1-3).

В ходе этой кампании римляне вооруженным путем противостояли нонтийцам, в частности посланному в Каппадокию стратегу Митридата VI Архелаю (Frontin. 1.5.18)[51]. Свидетельство Юстина о вступлении в войну с Римом через 23 года после начала царствования Митридата, приуроченное им к Первой Митридатовой войне, вполне может относиться к эпизоду с Суллой и Архелаем, поскольку римские историки по-разному датировали противоборство римлян и Митридата: одни считали, что царь воевал с Римом в течение 46 лет (Justin. XXXVII. 1.7), другие - 40 лет (App. Mithr. 112). Разница в шесть лет зависела от того, какое событие брали за начало или конец противоборства: либо это утверждение в Каппадокии (102 г.) или Пафлагонии (108 г.), либо это потеря Митридатом родовых владений (69-68 гг.) и гибель в 63 г. на Боспоре (см. ниже).

За начало войны с Римом можно принять и указанный вооруженный конфликт с Суллой, ибо разница между ним и официальной датой начала Первой войны с Римом составляет те же шесть лет. Тогда первый год единоличного правления Митридата VI падает на 117 г. до н. э., когда, вернувшись в Понт, он сместил регентшу-мать, упрятал ее в темницу и там убил. Вот почему в делосских посвящениях ее имя не фигурирует вообще. Чуть позже, может быть между 113-111 гг., он расправился и с братом Хрестом. Следовательно, если справедливо относить восшествие на престол Митридата Евпатора к 123/122 гг., о чем говорилось выше, то семь лет изгнания молодого царя должны приходиться на 123-117 гг. За эти годы оппозиционные силы могли выдвинуть Хреста в качестве законного престолонаследника. Поэтому по возвращении Митридат Евпатор вынужден был какое-то время мириться с его соправитсльством. Что до автономной меди Амиса и Синопы с портретом молодого царя от 120-111 гг., то она не может свидетельствовать против его семилетнего отсутствия. Ведь в точности неизвестно, когда на протяжении 10 лет чекана начался выпуск этих монет. Не исключено, что к нему приступили тотчас после возвращения царя в 117 г. К тому же Митридат даже во время вынужденного отсутствия официально считался наследником и законным царем Понта, так что монетарии имели полное право помещать его портрет в образе различных божеств на автономные монеты городов. Таким образом, мы не видим веских причин отвергать свидетельство Юстина о семилетнем отсутствии Митридата VI в Синопе.

Если вернуться к анонимной меди, легко заметить, что выпуск монет со шлемом приходится на годы отсутствия молодого царя. Учитывая беспрецедентность в выборе типа, можно предположить, что изображение шапки Персея символизировало семилетнее отсутствие молодого монарха на престоле Понта. Так как Митридата современники воспринимали в образе его покровителя Персея, которого при борьбе с Горгоной шапка, подарок Афины Паллады, сделала невидимым и потому неуязвимым для врагов, изображение одной шапки показывало не только отсутствие, "сокрытие" царя, но и косвенно намекало на его борьбу с оппозицией и потому тайное убежище от козней врагов. Ясно то, что в первые годы Митридат VI действительно столкнулся с огромными трудностями.

Наиболее значительной из них была аннексия римлянами некоторых владений, полученных при Эвергете. Это прежде всего Каппадокия, Галатия, Пафлагония и Великая Фригия (App. Mithr. 11-13; 15; 56; Justin. XXXVII. 5.3,6). Воспользовавшись ослаблением Понта после убийства Эвергета и решением сената от 123 г., римляне, при содействии ироримски настроенных кругов во главе с царицей-регентшей, вывели Великую Фригию в 120/119 г. из-под понтийского контроля и объявили свободной, а в 116 г., когда на престоле закрепился Митридат Евпатор, демонстративно присоединили к провинции Азия[52]. Тем самым наносился серьезный урон политической линии Митридата V, направленной на расширение понтийских владений за счет дружбы и союза с Римом. Поскольку Митридат VI Евпатор с самого начала выступил преемником отца во внутренней и внешней политике, то эта акция наносила удар по планам молодого царя добиться суверенитета Понта над всеми землями его предков Отанидов. С другой стороны, в связи со значительным влиянием в Понтийском государстве проримски настроенных слоев, согласившихся на передачу Фригии Риму, Митридат Евпатор не имел еще возможности открыто противопоставить себя римлянам и вынужден был пойти на уступку. Но он не отказался от генеральной линии понтийской политики, которую проводили его дед и отец: молодой царь даже присвоил себе прозвище отца "Эвергет", если справедливо такое восстановление в делосском посвящении за двух братьев (OGIS. 369 = ID, 1560 = Durrbach F. Choix... N 113)[53]. В соответствии с этим царь привлек к себе сторонников отца, своих οίφιλοι и οι σύντροφοι, с которыми воспитывался но его повелению, - Дорилая Младшего и Гая[54], окружил себя греческими военными и государственными деятелями. Как и Эвергет, молодой Евпатор оказывал услуги делосскому храму Аполлона, поощрял храмовый комплекс в Комане. о чем свидетельствуют анонимные монеты, и вообще старался предстать филэллином во внешних и внутренних делах. Следуя политике отца, Митридат не порывал и с Римом, хотя был им унижен. Это мудрый шаг со стороны правителя Понта, ибо у его подданных и союзников создавалась видимость продолжения дружбы с римлянами. А при неизбежности роста территориальных владений царства в будущем конфликт с римскими властями был неминуем. Это давало царю политическое и моральное преимущество, поскольку позволяло заявлять о несправедливости и вероломстве римлян, лишивших своего друга и союзника территорий, на которые у него имелись наследственные права. Именно это явилось в дальнейшем ядром так называемой антиримской митридатовской пропаганды.

Монеты городов Понта и Пафлагонии и анонимные монеты понта. Эпоха Митридата VI Евпатора.

1 - Голова юноши в кирбасии (Митридат Евпатор?) - горит". Амис. 120-111 гт. До н. э. Обол.

2 - "Арес-меч". Амис. 105-90 гг. до н. э. Тетрахалк;

4 - "Персей-пьющий Пегас". Амис. 80-70 гг. до н. э. Обол;

7 - "Афина-Персей". Амастрия. 105-90 гт. до н. э. Обол;

8 - "Зевс-орел на молнии". Пимолиса. 111-105 гг. до н. э. Обол;

Глава 2. МИТРИДАТ ЕВПАТОР И ПРИЧЕРНОМОРЬЕ

Столкнувшись с огромными трудностями, Митридат Евпатор понял, что политика предшественников, направленная на установление власти над всеми землями Отанидов потерпела крах в результате противодействия Рима и проримских кругов при его дворе. Апофеозом этого краха стала вероломная аннексия Великой Фригии, из-за которой его предки вели спор более века. Поэтому, покончив с теми, кто, как казалось молодому царю, являлся главным виновником смерти отца, Митридат VI должен был предпринять меры по укреплению собственного царства и своего положения. Путь, который он для этого выбрал, отличался от традиционной политики предшественников. Митридат VI стал законным продолжателем дела отца, известного как "истинный филэллин" и "друг римлян". Если бы молодой царь вернулся к агрессивным поползновениям в Малой Азии, открыто выступив против установленного Римом порядка, то это подорвало бы его авторитет как преемника Эвергета. К тому же в последней четверти [I в. до н. э. Понтийское царство еще не могло противодействовать римлянам в Азии, ибо его позиции были серьезно подорваны убийством Эвергета, регентством Лаодики и семилетним изгнанием Евпатора. Немало сил отняла у Митридата VI и борьба за престол. К тому же в Понте существовали еще влиятельные круги, противившиеся любой попытке реставрировать завоевательную политику в малоазийском регионе. Об этом свидетельствует заговор, составленный в 110/109 гг. супругой царя, его сестрой Лаодикой. Он возник тогда, когда стало ясно, что Митридат VI готовится к аннексиям в Малой Азии и с этой целью инкогнито совершил поездку в римскую провинцию Азия и соседнюю Вифинию (Justin. XXXVII.3.4-8). Поэтому Митридат VI сохранял лояльность Риму и не предпринимал ничего во вред его интересам.

Другой чертой политики, которую Евпатор воспринял у отца, был филэллинизм. Как некогда его дед Фарнак I, он призван был теперь стать той силой, которая вернет благополучие и могущество Понтийской державе. Фарнак I и в особенности Митридат V активно покровительствовали греческим городам Причерноморья и Восточного Средиземноморья и использовали для этого торгово-политические связи столицы их царства Синопы. Митридат Евпатор обратил взоры к другому крупному эллинскому центру державы - Амису, отношения которого с греками Причерноморья и Средиземноморья не уступали Синопе. В первые годы правления он опирался на выходцев из этого города, получивших важные государственные посты в Понтийском царстве. Среди них выделялись служившие еще его отцу Дорилай Тактик, его племянник Дорилай Младший, сын Филетера (Durrbach F. Choix... 136 f; ID. 1572 = OGIS. 372; Strabo. XII.3.32-33; App. Mithr. 17; Plut. Luc. 17) и Гай, сын Гермея (Durrbach F. Choix... 136(1 = IG. 1570; Plut. Pomp. 42) - "сверстники" (οί σύντροφοι), т. е товарищи царя в детстве. Выходцем из Амиса являлся и Папий, сын Менофила, один из "первых друзей" (των πρώτων φίλων) Митридата Евпатора, его главный врач и "начальник следствия" (Durrbach F. Choix... 136c = ID. 1573 = OGIS. 374). Сведениями об этом мы обязаны надписям при медальонах из часовни Митридата VI в святилище Кабиров-Диоскуров на Делосе, построенном в 102 г. афинянином жрецом Гелианактом, сыном Асклепиодора[1]. Среди этих медальонов с именами ближайших друзей, сторонников и союзников Митридата VI на особо почетном месте был медальон какого-то лица, имя которого не дошло, но полностью сохранился этникон, из которого следует, что он также был амисенцем (Durrbach F. Choix...136a = ID. 1569). Эти надписи свидетельствуют об исключительно тесных связях царя и рабовладельческой торгово-ремесленной верхушки Амиса. Знаменательно, что среди 13 наиболее почетных лиц на медальонах четверо амисенцев и нет ни одного представителя столицы царства - Синопы. По всей видимости, в наиболее сложный для Митридата период борьбы за престол граждане Синопы не оказали ему действенной поддержки, какую предоставил Амис. У синопейцев, наверное, не прошла еще обида за вероломный захват предками Митридата VI их города.

Ориентация Митридата на Амис способствовала его вовлечению в дела причерноморского региона, обстановка в котором к последней четверти II в. до н. э. значительно осложнилась. В III-II вв. в Северном Причерноморье и Карпато-Дунайском регионе произошли важные изменения, вызвавшие образование новой этнокультурной ситуации и ухудшившие положение греческих полисов. Уже в конце IV в. сарматские кочевые племена перешли на правобережье Дона и распространили влияние до Днепра, вытесняя скифов в Крым. Во второй половине III в. до н. э. эти племена фактически установили господство в степях Северного Причерноморья. В середине этого века усилилось давление гетов на население к северу от Дуная. В результате участились перемещения гето-фракийских племен на восток к Днестру. Положение усугубило появление в конце III в. в Подунавье бастарнов. Под их напором геты (тирагеты) в низовьях Днестра и Прута увеличили натиск на скифов, проникших в Западное Причерноморье ранее. В течение III-II вв. в ходе борьбы с кельтами и бастарнами окрепло могущество фракийских племен, в первую очередь одриссов и астов. Поэтому изменения в соотношении сил на варварской периферии Причерноморья создали чрезвычайно напряженную обстановку для греческих городов от Северного Кавказа до Южной Фракии. Многочисленные надписи из Аполлонии, Месембрии, Истрии, Каллатиса, монетные находки наглядно свидетельствуют о попытках фракийских, гетских племен, скифов Добруджи, галатов, бастарнов установить протекторат над эллинскими городами Левобережного Понта. Это приводило к нарушению традиционного товарообмена с варварским окружением, сокращению подвластной территории, выплате дани варварским царькам и племенным вождям.

Не менее напряженная обстановка сложилась на северном побережье Черного моря. Здесь беспокойство грекам доставляли скифы и сарматы, в меньшей степени бастарны и сатархи. После образования Скифского царства в Крыму усилилось давление сарматов, прозванных "царскими", на Ольвию и другие города Северо-Западного Причерноморья. Из декрета второй половины III в. в честь Протогена, знатного гражданина Ольвии (IosPE. I². 32), следует, что город был вынужден откупаться данью от соседних сайев, т. е. сарматов. На протяжении II в. сарматские племена активно требовали дань и с боспорских династов, особенно с последнего из Спартокидов - Перисада V. Однако наибольшую агрессивность во II в. проявляли скифы. Начиная с первой четверти III в. они неоднократно вторгались во владения херсонеситов в Северо-Западном Крыму и в середине II в. полностью их отторгли. В создавшейся ситуации Херсонес искал помощи и союза у враждебных скифам сарматов[2]. Около середины II в. скифский царь Скилур установил протекторат над ольвийским полисом, чему предшествовала угроза городу со стороны бастарнов[3].

Эпиграфические памятники из Ольвии, Истрии, Томи и других полисов рисуют картину обострения социально-экономических и политических противоречий, которые выливались в борьбу политических группировок, волнения рабского и полузависимого населения. Полисным властям приходилось все чаще обращаться за помощью к зажиточным горожанам, которые из собственных средств оплачивали закупки хлеба и различные строительные мероприятия, организовывали посольства к правителям окрестных племен и участвовали в поддержании боеготовности полисного ополчения. В то же время концентрация значительных богатств в руках узкой группы лиц способствовала некоторому подъему ремесла и торговли. В ряде центров, особенно на Боспоре и в Херсонесе, развивались торговля, ремесла, главным образом, керамическое, металлообрабатывающее и ювелирное, строительное дело[4]. Тем не менее доходы от экспорта хлеба неуклонно сокращались вследствие упадка хоры и невозможности средиземноморских центров -традиционных потребителей северопричерноморской пшеницы -поддерживать на прежнем уровне торговую деятельность в Причерноморье. С конца IV, а в особенности в III-II вв., среди причерноморских полисов усилилась тенденция к объединению с целью создать единый внутрипонтийский рынок. Это отвечало экономическим потребностям торгово-ремесленной верхушки полисов, видевшей здесь средство дальнейшего обогащения и противостояния варварской угрозе. Вышеперечисленные трудности совпали с филэллинской политикой Фарнака I, Митридата V и Митридата VI.

Стремясь использовать внутрипонтийские связи и покровительство эллинам, они пытались поднять экономическое могущество своей державы, чем невольно играли на руку торгово-ремесленной знати в южнопонтийских полисах, традиционно осуществлявших транзитную торговлю между северопричерноморскими областями и странами Восточного Средиземноморья. В связи с тем, что греческие города севера Малой Азии пользовались активной поддержкой Родоса, Коса и Книда, превратившихся со второй половины III в. до н. э. в главных торговых контрагенов эллинских государств Причерноморья[5], торгово-ремесленные круги полисов региона стали присматриваться к Синопе и Амису, вокруг которых могла бы строиться вся торговая деятельность в причерноморском бассейне. А поскольку за их спиной стояли понтийские властители, поощрявшие установление более тесных отношений с греками Восточного Средиземноморья и Причерноморья, то цари Понта невольно превратились в ту силу, которая в глазах греков могла бы стать основой их общепричерноморского единства.

Митридат VI в первые годы правления попытался использовать доброе отношение к амисенцам для активной политики в регионе. Во второй половине II в. Амис имел большое торгово-экономическое влияние в Причерноморье. Об этом свидетельствуют находки серебряных драхм города в Никонии (Роксоланское городище), Тиритаке, Фанагории, Западной Грузии (Кобулети). Ранние выпуски пантикапейского автономного серебра, драхмы Горгиппии и Фанагории времени Митридата VI во множестве перечеканены из амисских драхм и триоболов типа "Гера-сова с распростертыми крыльями", выпускавшимися в IV -конце II в.[6], что говорит о распространении монет Амиса на Боспоре до начала I в. до н. э.[7], а также о возможности сохранения за Амисом при Митридате VI права выпускать серебряную монету по крайней мере до начала регулярного чекана царского серебра в 96 г.[8] Концентрация находок этих монет на Боспоре дала возможность В. А. Анохину выдвинуть даже интересное предположение о финансовой дотации Митридата VI греческим полисам Боспора в ранние годы его владычества[9].

На тесные связи Амиса с Боспором при последних Спартокидах указывает чекан их поздних медных монет на кружках из желтой понтийской меди, которая, очевидно, попадала на Боспор из Амиса как центра, наиболее близко расположенного к меднорудным разработкам халибов и тибаренов[10]. Наконец, преобладание в городах Северного и Восточного Причерноморья амисских автономных медных монет ранних групп классификации Ф. Имхоф-Блумера наглядно подтверждает обширные экономические связи города уже в начале царствования Евпатора[11]. С ведома и содействия царя Понта Амис осуществлял активную деятельность, способствуя подъему авторитета Митридата VI среди населения Причерноморья.

В связи с тем, что Митридат Евпатор предоставил крупнейшим городам царства право выпускать автономную медь, а Амису разрешил продолжать чекан серебряных драхм и триоболов - случай беспрецедентный для монетного дела Понта, - то греческое население связанных с Амисом городов усмотрело в царе славного продолжателя дела Эвергета, а значит и реальную силу, способную объединить эллинские центры. В свою очередь, Евпатор, используя покровительство торгово-ремесленной знати Амиса и Синопы, привлекал на свою сторону греческие города региона и усыплял бдительность римлян, давая им повод думать, что он не намерен в ближайшие годы нарушать установленный ими порядок на севере Малой Азии, а, напротив, склонен продолжать филэллинскую политику предшественников. Тем более, что занявшись делами Причерноморья, невольно выступил продолжателем дела своего деда Фарнака I, который в аналогичной ситуации руководствовался условием мирного договора 179 г. до н. э. "соблюдать дружбу с римлянами" (см. выше). Так что Рим имел все основания не беспокоиться за судьбу своих владений и союзников в Азии. Митридат VI понимал, что перед столкновением с Римской республикой ему необходимо иметь прочный тыл и могущественную державу. С этих позиций он и рассматривал проникновение в Причерноморье, которое должно было стать его опорой и плацдармом для активных завоеваний в Средиземноморье.

Учитывая сказанное, рассмотрим каждый регион Причерноморья с точки зрения отношения к царю и зависимости от него. Это позволит составить представление о Причерноморской державе Митридата в целом и выявить характерные особенности, присущие каждой из ее составных частей. Попытаемся осветить ряд вопросов экономического характера, политической истории, обрисовав юридическое и правовое положение различных центров в составе государства Митридата.

1. Ольвия, Тира и Херсонес Таврический

В последней четверти II в. до н. э. греческие полисы Северо-Западного Причерноморья попали под власть Скифского царства Скилура. Включив в состав своего государства Ольвию, крымские скифы пытались установить протекторат и над Херсонесом Таврическим. Упорную борьбу со скифами Скилура и его сына Палака херсонеситы вели на протяжении II в., в результате чего их силы были на исходе[12]. Если ранее херсонесцы могли рассчитывать на помощь сарматов[13], то к концу столетия последние, среди которых выделялось племя роксоланов (или ревксиналов), выступили против Херсонеса в союзе со скифами. Как повествует Страбон (VII.3.17), роксоланы под предводительством царя Тасия воевали со стратегами Митридата VI, придя на помощь Палаку, сыну Скилура. Из того же Страбона и херсонесского почетного декрета в честь стратега Митридата Евпатора Диофанта, сына Асклепиодора (IosPE. I².352), следует, что роксоланы присоединились к Палаку уже в самый разгар кампании в степях Северного Причерноморья и не смогли устоять против хорошо организованной греческой фаланги Диофанта из 6 тыс. воинов. Очевидно, при Скилуре сарматы еще не перешли в стан союзников скифов и лишь следили за тем, как разворачивалась борьба полководцев Митридата и скифов.

Страбон говорит, что Херсонес, подвергавшийся постоянным разорениям варваров, выбрал себе покровителя в лице Митридата Евпатора, а тот, желая стать во главе всех варваров за перешейком Таврии вплоть до Борисфена и Адрия, послал войско и с радостью начал войну со Скилуром, а затем сыновьями последнего (Strabo. VII.4.3). Поэтому следует думать, что первыми, с кем вступил в борьбу царь Понта, были скифы, а первыми, кто призвал его в качестве защитника-простата и отдался под его власть, были Херсонес Таврический и Ольвия. В таком случае сарматы-роксоланы вступили в войну только после того, как поняли истинные намерения Митридата в Тавриде и Северо-Западном Причерноморье и потому присоединились к своим извечным противникам - скифам, предав Херсонес.

Выбор Херсонеса в качестве опорного пункта для ведения войны в Северном Причерноморье был не случаен. Город установил хорошие отношения еще с Фарнаком I и в их договор о дружбе и союзе был включен пункт о помощи со стороны царя в случае нападения варваров на подвластные херсонесцам земли (см. выше). Существует предположение, что Митридат VI мог воспользоваться этим договором для отправки войск в юго-западный Крым[14]. С возобновлением условий данного договора принято связывать посольство Митридата в Херсонес, в ознаменование успеха которого граждане дали проксению послу - некоему сыну Кефалы, уроженцу Амиса (лишнее подтверждение активной роли Амиса в проведении политики Евпатора в Северном Причерноморье). В этом постановлении, между прочим, говорится, что амисенец выказывает себя во всем благорасположении, а пребывание свое делает достойным для города и царя - явный намек на успех миссии (IosPE. I².349 = = НЭПХ.II.110)[15].

Вполне вероятно, что в результате посольства Митридат отправил войско в Крым для борьбы со скифами. Однако вряд ли царь лишь обговорил условия этой помощи, просто возобновив старый договор с Фарнаком. Скорее всего ему понадобилось выяснить обстановку в этом районе, узнать позицию сарматов, которые, как выше указывалось, опасались распространения влияния Понта в степях между Танаисом и Борисфеном. Ведь со времен Фарнака у Понта существовали и какие-то отношения с сарматскими царями, которые вряд ли выпадали из категории дружественных (см. выше). По свидетельству Трога (Юстина) Митридат приступал к войне со скифами с большой робостью и неуверенностью, так как сам был неопытен и неискушен в военном деле; к тому же над ним довлела слава о непобедимости скифов (XXXVIII. 7.4; ср. XXXVII. 3.2; XXXVIII. 7.3). Так что результатом посольства могли быть, в первую очередь, ознакомление при содействии херсонесцев с тактикой скифов, местами будущих сражений, выбор подходящей тактики и определение позиций Херсонеса и сарматских царей.

Косвенные указания Страбона и декрета в честь Диофанта позволяют говорить о каких-то безымянных стратегах Митридата, против которых воевали Скилур и его сыновья во главе с Палаком, а также роксоланы под предводительством их царя Тасия (πρός τους Μιθριδάτου στρατηγούς) (Strabo. VII. 3. 17; 4,7; IosPE. I². 352. Стк. 3-4). Поначалу военные действия, которые вели предшественники Диофанта, складывались не очень удачно[16], поскольку скифы в конце II в. подошли к стенам Херсонеса. Только после этого прибыл и взял на себя командование Диофант.

К сожалению, точно определить начало Крымской кампании Митридата и войн Диофанта не представляется возможным. Предлагались даты от 116 до 107 гг., причем наиболее распространенной является точка зрения Т. Рейнака - 110-107 гг. до н. э.[17] Бесспорно одно: Митридат вступил в Скифию только тогда, когда полностью стал единоличным владыкой царства, так как источники ничего не говорят о его соправителях или регентах к началу военных действий. Поскольку, как выше указывалось, Митридат VI расправился с братом Хрестом в 115/114 г., то этот год можно условно взять в качестве terminus post quem высадки понтийских войск в Скифии и посольства в Херсонес. Известно, что в 109/108 г. Митридат активизировал действия в Малой Азии, для чего более года изучал расположение соседних областей на месте, отсутствуя в родовом царстве. А это вряд ли было возможно до окончательного закрепления за ним Северного Причерноморья, ибо требовало значительных сил и затрат. Еще в древности период противоборства Рима с Митридатом VI определяли по-разному - от 46 до 40 лет. Оно полностью прекратилось лишь со смертью царя в 63 г. В таком случае 46 лет его борьбы с Римом дают 109 г. как начало кампании по захвату Пафлагонии, а 40 лет охватывали, вероятно, только продолжительность борьбы во время пребывания в родовом царстве. Поскольку в 70/69 г. до н. э. Митридат, потерпев поражение, впервые был лишен царства и укрывался в Армении, то эту дату можно рассматривать как переломную в войне с римскими полководцами, лишившими его исконных владений. Отсчет от нее 40 годов дает опять 109 г. как начало его антиримской деятельности. Следовательно, кампанию за овладение Пафлагонией рассматривали как антиримскую акцию, которая была невозможна до установления господства Митридата на северном побережье Черного моря, поскольку в противном случае он был бы скован рамками договора 179 г., предписывавшего сохранять дружбу с Римом и не предпринимать ничего ему во вред. С включением Херсонеса и других северочерноморских областей в Причерноморскую державу отпала юридическая сила означенного договора, ибо Херсонес как самостоятельное государство перестал существовать. Как следствие, было ликвидировано и требование соблюдать дружбу с Римом, что толкало понтийского монарха к внешнеполитическим и военным акциям в Малой Азии без ущерба собственному престижу филэллина и формального "друга римлян". Таким образом, 109 г. можно брать за terminus ante quem понтийских войн Митридата. Поэтому начало кампании следует датировать 114/113 г., а диофантовы войны- 113-111 гг.[18]

Диофант, прибыв в город и приняв командование понтийским войском, совершил "переправу на ту сторону", т. е. на северную оконечность современной Севастопольской бухты, где подвергся внезапному нападению Палака. Здесь понтийцы в первый раз нанесли скифам поражение и отогнали их от города. Затем, совершив рейд и подчинив окрестных тавров, Диофант заложил в тех местах крепость Евпаторий (IosPE. I². 352. Стк. 10; Strabo. VII. 4. 7; Ptol. VI. 2), которую декрет и Клавдий Птолемей называют городом (ή πόλις), и отбыл на Боспор. Из сопоставления сообщения Страбона (VII. 4.7) и декрета следует, что Евпаторий состоял из собственно города, т. е. ряда жилых и хозяйственных построек, и укрепления на мысе, обороняемого гарнизоном понтийских войск. Он находился где-то в районе современной Южной бухты в окрестностях Севастополя[19] и был построен по традиционным канонам возведения укреплений в Понтийском царстве (см. ниже), когда в центре новооснованного поселения выделялась цитадель - в данном случае укрепление на мысе, вокруг которого группировались прочие постройки. Основание Евпатория диктовалось двумя обстоятельствами: во-первых, создать плацдарм для наступления в глубь Скифии и на Северо-Западное побережье Таврики, отвлекая неприятеля от Херсонеса, а во-вторых, иметь опорный пункт вблизи Херсонеса для устранения возможных попыток с его стороны к большей автономии и самостоятельности от Митридата VI. С этой целью в Понте, кстати, было основано немало царских крепостей близ греческих полисов, получивших при Митридате Евпаторе некоторые права политической автономии (см. часть III, гл. 1).

Вернувшись с Боспора, Диофант с помощью ополчения граждан Херсонеса предпринял поход против Скифского царства, взял царские укрепления Хабеи и Неаполь и поставил скифов в зависимость от понтийского царя. Есть основания полагать, что к началу этой кампании Северо-Западный Крым вновь был в руках Херсонеса[20]. Таким образом, главная миссия понтийского стратега оказалась выполненной: Херсонес и его ближайшая округа, Скифское царство в Крыму и, вероятно, Ольвия как полис, находившийся под скифским протекторатом, оказались во власти Митридата VI. На это намекают слова диофантова декрета, что "почти все сделались подвластными царю Митридату Евпатору" (стк. 13-14). Несмотря на то, что наши источники не говорят ничего о времени подчинения Ольвии Понту, можно составить об этом некоторое представление привлечением данных нумизматики.

Одним из главных показателей взаимоотношений городов в рамках державы Митридата являются медные монеты Понта и Пафлагонии, которые были важным элементом денежного обращения в Причерноморье в конце II - первой половине I в. до н. э. Согласно подсчетам А. Н. Зографа, П. О. Карышковского и К. В. Голенко, среди находок понтийских автономных медных монет в Ольвии полностью преобладают выпуски 111-105 гг. до н. э. (III группа Ф. Имхоф-Блумера) - 82 экз., что составляет 59,85%; для сравнения - монет I-II групп (120- 111 гг.) обнаружено в Ольвии всего 1 экз., IV группы (105-90 гг.) - 49 экз., а V группы (90-80 гг.) - 2 экз. В Херсонесе монет I-II групп (120-111 гг.) найдено 9 экз., III группы (111-105 г.) - 73 экз. (55%), IV группы (105-90 гг.) - 40 экз., V группы (90-80 гг.) - 6 экз. На Боспоре: монет I-II групп - 1 экз., III группы - 18 экз. (18,75%), IV группы - 19 экз., V группы - 9 экз.[21]

Из перечня видно, что наибольшее количество понтийской меди в Ольвии и Херсонесе приходится на 111-105 гг., а на Боспор в эти годы означенные монеты поступали в значительно меньшем количестве. Это следует объяснить более поздним включением Боспора в состав владений Митридата, о чем говорится в декрете в честь Диофанта (см. ниже). Следовательно примерное равенство в показателях поступления автономной меди в Ольвию и Херсонес именно в 111-105 гг. явилось результатом почти единовременного вхождения двух городов в державу понтийского царя после успешных походов Диофанта в Скифию. Тот факт, что в Ольвии обнаружено даже больше монет III группы, чем в Херсонесе, объясняется тем, что она с самого начала прочно вошла в состав владений Митридата, тогда как Херсонес на рубеже предпоследнего-последнего десятилетий II в. вторично оказался подвержен нападению Палака.

Одновременность включения Херсонеса и Ольвии в политическую структуру Понтийского царства косвенно подтверждается эпиграфическими находками. Согласно ольвийскому декрету в честь амисского кибсрнета (IosPE. I². 35), который убедительно датирован рубежом II-I вв.[22], Митридат VI переселил в Ольвию и ее округу (ήμέτεροι τόποι, ср. в диофантовом декрете: εις τούς καθάμε τόπους επέστρεφε - явный намек на возврат Херсонесу ближайших к городу земель) гарнизон воинов-арменийцев. Затем туда был направлен новый отряд "арменийцев", содержание которого взял на себя сам царь. В ответ на просьбу послов из Ольвии гарнизон был расквартирован в самом городе и ему была послана из Синопы дополнительная продовольственная помощь. Устроить все это взялся некий амисский капитан, доверенное лицо Митридата Евпатора, который, пренебрегая опасностями плавания, выполнил поручение блестящим образом и удостоился от благодарных граждан почетного декрета. Надпись показывает не только отсутствие у Ольвии средств оплатить содержание понтийских воинов, но и элементарным образом накормить их, так как город длительное время вынужден был выплачивать дань скифам. Из Херсонеса происходит фрагмент эпитафии токсарха Айхмона, сына Зарея, павшего во время Диофантовой кампании против скифов и погребенного херсонеситами, выходца из Малой Армении (IosPE. I². 597=НЭПХ. 1.44 + fragmentum novum[23]). Это позволило усмотреть в "арменийцах" ольвийского гарнизона не уроженцев небольшого городка Армена под Синопой[24], а воинов из Малой Армении, которая входила в царство Митридата (см. ниже)[25]. Поскольку лучники из Малой Армении находились и в Херсонесе, и в Ольвии, следует полагать, что они попали туда одновременно в составе одного воинского контингента, ибо до 70-х годов до н. э. понтийская армия комплектовалась строго по этническому принципу[26]. Следовательно, Ольвия и Херсонес почти одновременно приняли у себя гарнизоны, а значит и признали власть понтийского царя.

Скифы, однако, вскоре вновь напали на Херсонес. С этим эпизодом войны следует связать пассаж Страбона (VII. 4.7) об обороне воинами Митридата укрепления на мысе, где был построен Евпаторий. Он не может относиться ко времени первого похода понтийского стратега, так как данная крепость возникла только после первого поражения скифов; в дальнейшем же, за исключением лета-осени 112 г., варвары под стенами Херсонеса не появлялись. Отбыв в Понт, Диофант, вероятно, оставил в Евпатории гарнизон воинов, которые первыми испытали удар Палака, отложившегося от Митридата Евпатора. Это произошло потому, то скифы прекрасно поняли стратегическое значение города-крепости. Опасаясь за судьбу своих владений, Митридат Евпатор опять послал Диофанта с войском.

По прибытии в Херсонес тот немедленно двинулся против царских крепостей Неаполя, Хабеи, Палакия (Strabo. VII. 4.7) и, вероятно, Напита (НЭПХ. I. 1). Молчание декрета об Ольвии свидетельствует об отсутствии в отношении ее какой-либо угрозы со стороны Палака. В этом походе Диофанту опять помогало херсонееское ополчение. Однако из-за непогоды он вынужден был повернуть в Северо-Западный Крым, где отвоевал и вернул херсонесцам Керкинитиду и различные укрепления, приступив к осаде Калос Лимена. В 1987 г. на городище Кара-Тобе в Северо-Западном Крыму была найдена надпись, в которой говорилось о возведении победного трофея покровительнице херсонесцев Деве. Верховная богиня города, как сказано в диофантовом декрете (стк. 23-25), вдохновила понтийцев и помогла одержать победу над скифами. В надписи упоминается имя Аристоника, который в годы Третьей Митридатовой войны был навархом Митридата VI, а в период скифских войн, очевидно, находился под началом Диофанта и отличился при взятии одной из крепостей скифов, бывших прежде во владении Херсонеса. С победами Диофанта и херсонесцев в Северо-Западном Крыму во время второго похода и связана надпись, поставленная, вероятно, в ознаменование чудодейственной помощи Девы понтийскому и херсонесскому войску при завоевании Западной Таврии[27].

Собрав все силы и призвав в союзники роксаланов, Палак в начале весны 111 г. обрушился на Диофанта. Оставив под стенами Прекрасного порта отряд херсонесских граждан с целью полного освобождения от скифов (IosPE. I². 353), понтийский стратег принял битву и наголову разбил Палака. Пользуясь замешательством противника, Диофант начал новый поход вглубь Скифского царства, завладел Хабеями и Неаполем и поставил скифов в вассальную зависимость от Митридата Евпатора[28]. Таким образом, Херсонес и Ольвия были избавлены от скифской угрозы и, как можно предполагать из ольвийского декрета в честь амисского кибернета и херсонесского декрета в честь Диофанта, вернули себе по крайней мере часть подвластных прежде аграрных территорий. Очевидно, в немалой степени этим объясняется активное участие Херсонеса в войнах Диофанта на Западном побережье Крыма, в степях Таврической Скифии и на Боспоре.

О вхождении Тиры в державу Митридата практически ничего не известно. В. А. Анохин датирует серию медных монет с изображением головы Аполлона - сидящего орла на молнии и названием города 70- 63 гг. до н. э.[29], однако Д. Б. Шелов выдвинул убедительные аргументы в пользу датировки ее концом II в. до н. э.: это сходство изображения на оборотной стороне с автономными монетами городов Понта и Пафлагонии 111-105 гг.[30] Любопытно, что среди находок понтийской меди в Тире присутствуют исключительно тетрахалки Амиса III группы классификации Ф. Имхоф-Блумера, датируемые 111 -105 гг.[31] Если справедливо относить к Тире серебряные монеты варварского чекана с остатками имен и титулатуры каких-то туземных царей, датируемые ок. 110-100 гг.[32], то город, подобно Ольвии, мог находиться под протекторатом местных династов. В связи с тем, что митридатовское влияние в нумизматике Тиры отчетливо проявляется с рубежа предпоследнего--последнего десятилетия II в. до н. э., можно предполагать, что город вошел если не в состав державы Митридата, то, по крайней мере, с сферу его влияния одновременно с Ольвией после первых поражений скифов от Диофанта. Об этом косвенно свидетельствует Страбон (1.2.1), утверждавший, что Митридат Евпатор и его полководцы познакомили греков с областями к востоку от Тираса.

2. Боспорское царство

Обстоятельства перехода Боспора под власть Митридата Евпатора излагаются Страбоном (VII.4.4) таким образом: "Долгое время городом (Пантикапеем. - С. С.) как и всеми соседними поселениями близ устья Меотиды по обеим сторонам, управляли властители, как Левкон, Сатир и Перисад, пока Перисад не передал свою власть Митридату... Последний тиран также назывался Перисадом; он был не в силах противиться варварам, которые требовали большей прежнего дани, и потому передал свою власть Митридату Евпатору. Со времени Митридата царство перешло под власть римлян."

До последнего времени ученые были почти единодушны в том, то варвары, требовавшие с боспорских Спартокидов дань, - это скифские подданные Скилура и Палака[33]. Однако эпиграфические находки последних лет в Пантикапее показали, что взаимоотношения Боспора и Скифского царства в Крыму были совсем неплохими. Более того, некоторые представители скифской знати проживали в столице Боспора и по положению приравнивались к тамошней аристократии. Одна из дочерей Скилура была даже замужем за неким Гераклидом, может быть побочным представителем правящей династии. На этом основании высказано убедительное предположение о союзе Боспора и скифов против сарматских племен, которые и требовали "большей, чем прежде" дани с Боспора[34]. Среди аргументов в пользу этой точки зрения фигурирует и краткое сообщение декрета в честь Диофанта о том, что после первой победы над скифами и непосредственно перед первым походом в Скифию понтийский стратег отправился на Боспор, где "совершил в короткое время много важных подвигов" (стк. 10-11).

Вопреки устоявшемуся в литературе мнению, что уже в эту поездку было достигнуто принципиальное согласие Перисада V уступить власть Митридату, высказано предположение, что главным на переговорах был вопрос о нейтралитете Боспора в предстоящей вскоре войне понтийцев в глубине Скифии, а только потом об условиях передачи власти Евпатору[35]. Думается, главным было все же установить условия и сроки передачи власти царю Понта. За это говорит переход после этой поездки значительного сарматского племени роксолан, бывшего до того нейтральным, на сторону Палака. Это надо объяснить тем, что сарматские цари почувствовали угрозу своим интересам на Боспоре, а это стало возможно только после договоренности о переходе его к Митридату VI. Следовательно, основной целью Диофанта было добиться от Перисада V согласия на передачу власти Митридату Евпатору.

О том, как развивались события дальше, повествует декрет в честь Диофанта. После окончательного разгрома Палака, захвата всех скифских крепостей и водворения туда своих гарнизонов (Justin. XXXVIII. 3.7: ср. Memn. XXX), Диофант опять направился на Боспор, где "устроил тамошние дела прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора" (стк. 32-33). Это явный намек на окончательное решение вопроса о передаче последним Спартокидом власти Митридату Евпатору. О том, что случилось дальше, декрет свидетельствует буквально следующее: των περί Σαύμακον Σκυθαν νεωτεριζόντων και τόν μεν έκθρέψαντα αυτόν [βα]|σιλεα Βοσπόρου Παιρισάδαν ανελόντων, αύτώι δ'έπιβουλευσάντων: "когда скифы во главе с Савмаком совершили государственный переворот и убили воспитавшего его царя Боспора Перисада, а против него составили заговор..." (стк. 34-35).

Ни одно свидетельство источников о боспорских делах не вызывало столько споров и противоречивых толкований, как означенное место херсонесского декрета. Не имея возможности изложить подробно все точки зрения, которые недавно были критически рассмотрены[36], ограничусь лишь суммированием их сути. Одни считали Савмака скифским царевичем, воспитанником Перисада V[37], другие во главе с С. А. Жебелсвым - дворцовым рабом, вскормленником боспорского царя. В виду толкования Жебелевым выражения τόν έκύρέψαντα αύτόν как "вскормившего его", т. е. Савмака, что якобы подчеркивало рабский статус этого человека, означенная точка зрения стала на долгие годы общепризнанной в научной литературе. Ее сторонники полагали, что Савмак возглавил движение скифских рабов на Боспоре, поднявших восстание в результате обострения социально-экономических отношений и кризиса на Боспоре на рубеже II-I вв. до н. э., усугубленного передачей власти Митридату Евпатору[38]. Однако на основании тщательного филологического анализа данного пассажа декрета С. Я. Лурье и особенно Э. Л. Казакевич было показано, что выражение "вскормившего (или воспитавшего) его" не может относиться к Савмаку. А значит нельзя говорить о его рабском статусе и тем более о "рабском" характере возглавляемого им движения. Основной козырь оппонентов Жебелёва сводится к следующему: "наличие в тексте частиц μέν...δέ (стк. 34-35) противопоставляет не два αύτός, а лишь понятие "воспитавший его" и "он сам", тем самым частицы оттеняют именно идентичность лиц, замененных местоимением αυτός в том и другом случае". С филологической точки зрения этот вывод бесспорен, как бесспорны в этой связи отрицание рабского происхождения Савмака и всего движения как восстания рабов. Новые находки надписей убедительно это подтверждают. Однако сделанный на основании указанного филологического толкования исторический вывод, а именно - что сам Диофант был "вскормленником" боспорского царя Перисада V и против него был составлен заговор скифов, возглавленный Савмаком[39], - представляется не только спорным, но и уязвимым.

А. И. Немировский, возражая С. Я. Лурье, отмечал, что в декрете под местоимением αύτός подразумевается не только Диофант, но и сам Митридат Евпатор, пославший стратега в Таврику. Из трех случаев употребления данного местоимения в мотивировочной части декрета (не считая стк. 34-35) дважды имеется в виду Митридат Евпатор и лишь один раз Диофант. Что касается стк. 34-35, то в данном контексте Немировский понимает αύτόν в первом случае как "воспитавшего его", т. е. Митридата Евпатора, а во втором αύτώι как "а против него, т. е. Диофанта, составили заговор". Таким образом, получилось, что понтийский царь Митридат Евпатор воспитывался при дворе Перисада V. Обосновывая этот вывод, исследователь считает, что это было возможно только в период семилетнего изгнания молодого монарха из родового царства[40].

Означенный вывод, однако, не учитывает верного текстологического наблюдения Лурье и Казакевич, что под αυτόν в стк. 34 и αύτώι в стк. 35 подразумевается одно и то же лицо. От того, какое это лицо, зависит правильное понимание перехода Боспора под власть Понта.

Одним из главных аргументов Немировского в пользу предложенного им толкования αυτόν в стк. 34 является контекст предыдущей фразы (ст. 32-33), в которой говорилось об устройстве дел на Боспоре Диофантом "прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора", поэтому местоимение "его" в следующей фразе (стк. 34), естественно, относится к человеку, на которого падает логическое ударение всего контекста пассажа о развитии событий на Боспоре после окончательного разгрома скифов. Развивая аргументацию Немировского, следует отметить, что Диофант как гражданин Синопы не мог воспитываться при дворе Перисада V по той причине, что был не царского рода - обстоятельство, отмеченное еще В. Ф. Гайдукевичем в споре с оппонентами С. А. Жебелёва[41]. В эллинистическую эпоху отдавать детей знатных фамилий на воспитание в другие царские дома было делом обычным, особенно в греко-иранских династических фамилиях. В Понтийском царстве был даже институт совоспитанников (οί σύντροφοι), когда выходцы из аристократических семей воспитывались, т. е. обучались наукам и военному делу, вместе с наследником престола[42]. Если бы Диофант воспитывался при дворе Спартокидов, то он должен был непременно быть таким совоспитанником, т. е. сотоварищем наследника трона. А поскольку у последнего Перисада такового не было, то и Диофант не мог воспитываться при царском дворе, ибо по положению был рангом ниже и его не могли там принять как царственную особу. В тексте декрета употребляется причастие аориста от глагола έκτρέφω: "растить, вскармливать, воспитывать потомка" (для себя), что применительно к свободному человеку, имеет прежде всего, значение "вскармливание отцами своих детей или вскармливание приемными отцами своих воспитанников". Этот глагол иногда встречается в источниках с дополнением слова υιός, т. е. "сын", либо подразумевает его, ибо имеет оттенок усыновления[43]. Если бы τόν έκύρέψαντα αύτόν относилось к Диофанту, мы вправе были бы думать, что усыновил его Перисад V, а этого быть не могло, поскольку не соответствовало практике усыновления монархами других особ. Это могло случиться только в том случае, если бы понтийский полководец был царского рода. Даже если допустить исключение, то Диофант все равно должен был быть "совоспитанником" и в надписи употреблялся бы глагол συντρεφω, а не εκτρέφω. А поскольку в тексте стоит последний и Диофант совоспитанником быть не мог, то к нему не может относиться и причастие.

Действительно, в истории Понтийского царства имеется ряд примеров воспитания будущих монархов при дворах эллинистических царей и римских императоров. Например, уже Митридат I Ктист воспитывался при дворе Антигона Одноглазого и был сотоварищем его сына Деметрия Полиоркета, после чего стал царем Понта. Дети фракийского династа Котиса III и Антонии Трифены, дочери Полемона I, воспитывались при дворе императора Тиберия и являлись совоспитанниками Калигулы, после чего получили в управления Фракию, Понт (Полемон II) и Малую Армению (Котис). Митридат V Эвергет как "сын" пафлагонского царя Пилемена II получил власть в Пафлагонии (см. выше). Во всех этих случаях только Митридат V был усыновлен Пилеменом II и благодаря этому присоединил Пафлагонию. Племянник Антиоха III, сын его сестры Лаодики и какого-то близкого родственника понтийско-каппадокийских царей, также Митридат, был усыновлен последним, а впоследствии объявлен царем Малой Армении. Это стало причиной передачи Митридату Евпатору власти над этой страной Антипатром, сыном Сисина, также очевидно, усыновившим молодого понтийского царя, своего родственника (см. ниже). Всё это показывает, что для получения власти над какой-либо территорией с целью последующего ее включения в собственное царство понтийскис монархи использовали институт усыновления и получали, таким образом, право наследственного владения. Поскольку ни к Савмаку ни к Диофанту причастие τον έκθρέψαντα αυτόν относиться не может, то оно, надо думать, относится к Митридату VI Евпатору.

Используя наследственное право в царском доме Спартокидов, согласно которому власть обыкновенно переходила от отца к старшему сыну, подчас через соправительство, Перисад V, будучи бездетным, мог провозгласить Евпатора своим сыном и наследником трона, как это было ранее в Пафлагонии и, вероятно, в Малой Армении. На это косвенно намекает Помпей Трог (Юстин), сообщающий, будто Митридат Евпатор гордился тем, что он единственный из всех царей владеет не только отцовским царством, но и чужеземными, приобретенными благодаря его широкой щедрости путем наследования, а именно: колхами, Пафлагонией, Боспором (Justin. XXXVIII. 7.10). В пользу этого же свидетельствует то, что в полученных по наследству царствах Малой Армении, Колхиде и Боспоре правили сыновья понтийского царя, иными словами, они выступали там как соправители отца при сохранении верховной власти за Митридатом Евпатором. Тем самым подчеркивалось не столько уважение к династическим традициям царств, вошедших в состав Понта, сколько законность наследственной власти понтийских династов.

Мы не знаем, в каких родственных отношениях состояли боспорские цари с наследниками Отанидов и Ахеменидов, однако получающая все большее распространение точка зрения об иранских корнях Спартокидов делает такое предположение вероятным. Не исключено, что Митридат Евпатор в годы изгнаний действительно какое-то время находился при Перисаде V, косвенным свидетельством чего может быть обнаружение на Боспоре анонимных монет Понта, битых в годы его семилетнего отсутствия[44]. Однако, скорее всего, именно Диофанту было поручено дипломатическим путем договориться о передаче власти над Боспором через усыновление Перисадом Митридата или соправительство по праву достигнутого таким путем родства. На это указывают туманные ссылки декрета, что в первое посещение Пантикапея стратег совершил там много важных подвигов, а во время второго пребывания устроил дела прекрасно и полезно для Митридата. Очевидно, уже в первый приезд было принято решение об усыновлении понтийского царя, что поставило под угрозу интересы сарматов на Боспоре и вовлекло их в войну с Диофантом, а во второй приезд достигнута договоренность об окончательном переходе царства иод юрисдикцию Понта.

Как только подчинение Боспора Митридату стало de facto, скифы во главе с Савмаком составили заговор, но не против Диофанта, а против Митридата, убив предварительно Перисада V. В стк. 35 декрета местоимение αύτώι относится к Митридату, так как μεν... δε не противопоставляет Митридата и Диофанта (в чем заключалась ошибка Немировского), а оттеняет акции скифов в отношении различных объектов действия: в первом случае к Перисаду, во втором - к Митридату. Они убили Перисада потому, что он передал власть Митридату, а против Митридата направили заговор потому, что теперь именно он стал во главе Боспорского царства. Выражение αύτώι έπιβουλευσάντων, διαφ[υγών τόν] κίνδυνον έπέβα... показывает, что, когда скифы составили заговор против Митридата, то Диофант, избежав опасности, сел на отправленный за ним гражданами Херсонеса корабль. Такое толкование вытекает из того, что αυτόν и αύτώι должны относиться к одному человеку (т. е. Митридату), а в декрете в тех случаях, когда речь идет о деяниях Диофанта и употребляется причастие, то, как правило, (исключения - стк. 18-19 и 26), личное имя полководца не названо, а подразумевается в качестве логического подлежащего. Глагол έπιβουλεύω в политическом значении имеет преимущественно отношение к заговорам против существующей царской власти или режима[45]. Поэтому скифы могли составить заговор только против Митридата, ибо он был носителем верховной власти на Боспорс после убийства Перисада и это ему незадолго до смерти последнего юридически была оформлена передача власти, а не против Диофанта, лишь исполнителя воли своего царя. Именно этим надо объяснять дальнейшие действия полководца, который после подавления мятежа не казнил Савмака, что он, казалось, должен был сделать, если бы против него злоумышляли скифы, а отправил его в Синопу для последующего решения царя.

В этой связи прибытие корабля из Херсонеса за Диофантом следует рассматривать в рамках помощи царю, как и содействие Диофанту в последующей ликвидации мятежа. Ведь в основу декрета положена херсонесская хроника, написанная херсонесским историком школы Сириска, который описывал эпифании Девы и отношения Херсонеса и царей Боспора. Вот почему разделы декрета, касающиеся Херсонеса, составлены подробнее тех, где речь идет о Боспоре[46]. Заговор Савмака и его ликвидация тесно связаны с херсонесской помощью Диофанту и в его лице Митридату, поэтому о ней и говорится больше, нежели о поездках Диофанта на Боспор. Все это позволяет видеть в описываемых событиях прежде всего интересы Херсонеса и Митридата VI как носителя верховной власти в Таврике.

Скифы потому и восстали, что власть уже была передана Митридату. Согласно распространенному в эллинистических монархиях институту соправительства, в особенности на Боспоре, отец еще какое-то время правил вместе с сыном. Если Митридат был усыновлен Перисадом для последующей передачи всей полноты власти, то к моменту заговора Савмака последний Спартокид еще осуществлял правление вместе с молодым понтийским царем. Вот почему декрет с использованием частиц μέν.,.δέ говорит о том, что скифы убили Перисада, а Митридату угрожали свержением власти, ибо тот на Боспоре отсутствовал. А поскольку в Пантикапее находился Диофант как представитель царя, то он вынужден был спасаться бегством в Херсонес. Там Диофант привлек на свою сторону граждан, побудив их к походу на восставших, затем отбыл в Понт за новыми отрядами для своего войска. Прибыв снова в Херсонес в начале весны следующего года, он в сопровождении херсонеситов на трех кораблях отплыл на Боспор. В декрете сказано, что он, "имел ревностное содействие со стороны пославшего его царя Митридата Евпатора", значит царь был крайне обеспокоен развитием событий на Боспоре и приказал стратегу во что бы то ни стало подавить сопротивление скифов. Диофант, взяв Феодосию и Пантикапей, расправился с восставшими, а Савмака захватил в плен и отправил в Синопу к царю. После этого Боспор окончательно перешел под власть Митридата.

В настоящее время можно говорить о том, что Савмак выступал как представитель скифской правящей верхушки в Пантикапее, на которого была сделана ставка воспрепятствовать передаче власти понтийскому царю. Скорее всего, заговорщики ставили цель закрепить Боспор как составную часть владения скифов, потерявших львиную долю территорий в Крыму в результате побед Диофанта. Это тем более вероятно, что от Митридата отпала лишь западная, таврическая часть Боспора, восточная же, азиатская, половина оставалась лояльной. К тому же между Боспором и крымскими скифами существовал оборонительный союз, который облегчал скифам возможность укрепиться в этом царстве. Отсюда вытекает, что костяк заговора составляли отнюдь не рабы, а знатные эллинизованные скифы, имевшие немалое влияние в столице. К сожалению, социальный статус Савмака неизвестен, не вызывает сомнений только его аристократическое происхождение. Попытки усматривать в Савмаке представителя царской скифской династии Скилура и Палака и наследника Перисада V были подвергнуты критике Е. А. Молевым, который предложил видеть в нем лидера группы связанной с Боспорским царством скифской аристократии[47]. Последняя точка зрения представляется все же более близкой к истине, хотя до обнаружения дополнительных свидетельств и она пока остается в области предположений.

В этой связи заслуживает упоминания замечание В. В. Струве, что испорченное лакуной окончание стк. 34 декрета можно восстановить как έκθρέψαντα αύτο[ύς], т. е. "воспитавшего (вскормившего)" их [скифов][48]. Ныне его следует отвергнуть, так как на эстампаже надписи у Лурье четко читается ΑΥΤΟΝ. Поэтому, если изложенная выше гипотеза верна, то и Савмак, и Митридат могли претендовать на власть над Боспором, причем понтийский царь усилиями Диофанта оказался удачливее, что и вызвало заговор против него. Нельзя пройти мимо предположения, что упомянутый Аппианом скиф Собадак. замысливший перебежать к Л. Лукуллу (Mithr. 79) - это искаженное в поздней античной традиции скифское имя Савмак[49]. В таком случае плененный Диофантом Савмак был оставлен в свите Митридата как знатный пленник царя. Последнее, однако, догадки и их должно воспринимать лишь с большой осторожностью.

Таким образом, для эллинов Северного Причерноморья скифская угроза была ликвидирована. Митридат Евпатор укрепил власть над бывшими скифскими владениями: во многих крепостях скифов были размещены понтийские гарнизоны (см. выше), а сам он даже воспринимался современниками как царь скифский (Schol. ad Clem. Alex. IV. 54; Justin. XXXVII. 3.1; XXXVIII. 7.3; App. Mithr. 111). Однако скифские племена тяготились прямой зависимостью от понтийского царя, поэтому, очевидно, не без их просьб римский сенат ок. 96 г. до н. э. постановил Митридату возвратить скифским царям их родовые владения (Метп. XXX)[50]. Эта акция не поколебала позиции царя в Скифии, поскольку он тут же заключил с этими властителями союзные договоры (Memn. XXX; App. Mithr. 15; 57; 69; 88; 101; 102; 108; 119), по которым получал право призывать из Скифии войска для борьбы с Римом (App. Mithr. 41; Justin. XXXVIII. 3.5). Союз со скифами Митридат сохранял на протяжении всего периода войны с римскими полководцами (ср. App. Mithr. 69; 78; 88), даже во время тяжелейших неудач и отступления на Боспор в результате потери владений в Малой Азии понтийский царь пытался опираться на скифских подданных (App. Mithr. 108; 109; 116; Plut. Pomp. 35; 45 ; Schol. ad Ibin. 329). Столь прочный союз со скифами следует объяснить тем, что Митридат пошел навстречу пожеланиям варваров и вернул их царям родовые владения их предков, признав их юридически своими союзниками, а не подданными. Хотя на самом деле они считались вассалами Понтийской державы. К тому же скифская знать имела большие выгоды от связей с греками прибрежных городов, получивших возможность поднять торговую активность в рамках Причерноморской державы Митридата VI.

Если взаимоотношения со скифами складывались благоприятно, то этого нельзя сказать о других местных племенах, в особенности о сарматах и бастарнах. Страбон сохранил известие, что полководец Митридата Евпатора Неоптолем разбил в Керченском проливе варваров летом в морском сражении, а зимой в конной стычке (VII. 3,18). Варваров - противников Неоптолема, как и время этих событий, определяли по-разному: в них видели скифов[51], синдо-меотские племена[52] и даже боспорцев[53], а сами походы датировали последним десятилетием II в. до н. э.[54] или концом 80-х годов I в.[55] Из сообщения географа можно только понять, что война велась не менее года и в ней был задействован флот Митридата и боспорцев и корабли варваров. Не менее важно и указание Страбона, что при устье Тираса (Днестра) находилась так называемая Неоптолемова башня (VII. 3.16), прозванная так, по мнению большинства исследователей, в память о походах в этом регионе означенного стратега Митридата[56].

Соображения относительно личности полководца и надпись Митридата Евпатора из Нимфея могут дать нам некоторые хронологические вехи этих походов. Касательно первых следует принять во внимание, что Неоптолем был родным братом другого полководца Митридата, Архелая, главнокомандующего понтийской армией в годы Первой Митридатовой войны (App. Mithr. 17-19; 34; Plut. Luc. 3). В результате поражений от римлян Архелай в 85 г. до н. э. изменил Митридату и переметнулся к римлянам, после чего его брат, также один из верховных стратегов и наварх понтийцев в годы Первой войны с Римом, вряд ли мог осуществлять командование понтийским войском[57]. Поэтому конец Первой Митридатовой войны можно рассматривать как верхнюю хронологическую границу деятельности Неоптолема. В качестве нижней следует, вероятно, взять 95/94 г., когда его брат Архелай впервые начал карьеру в должности верховного стратега царя в конфликте из-за Каппадокии (см. ниже). Неоптолем, который всегда находился в тени военной карьеры брата, вряд ли до того получил командование войсками в Северном Причерноморье. Поэтому временные рамки походов Неоптолема следует сузить до 95/94-85 гг. до н. э.

В 1975 г. в Нимфее была найдена база статуи Митридата VI с надписью, сохранившейся, к сожалению, не полностью. Согласно одному из вариантов восстановления, она читается так: "Царя царей [Митридата] Евпатора Диониса, [своего спасителя и] благодетеля, ставшего [хозяином положения на Боспоре] и подчинившего [варваров...]". Второй из предложенных вариантов выглядит так: "[Статую Великого] царя царей [Митридата) Евпатора Диониса, [спасителя и] благодетеля [нимфейцев], победившего [скифов, за его] деяния и [благосклонность к нимфейцам]." Как видим, постановка статуи и надписи связана с какой-то победой Митридата над варварскими племенами[58], согласно одной из версий - скифскими. Между тем надпись фрагментарна, поэтому с уверенностью говорить о победе над скифами нельзя. Издатели документа отмечали, что упоминание титула "царь царей" применительно к Митридату Евпатору возможно только в 89/88-85 гг. до н. э., когда он перешел к нему от парфянских царей, а в 86/85 г. был заимствован Тиграном II Армянским[59]. Другим критерием является эпитет "Дионис", который Митридат носил со 102 г. и который с 89 г. получил особенно большое значение вследствие изображения Евпатора на понтийских царских монетах в образе Диониса[60]. Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и возможность титуловаться "царем царей" в результате побед над различными варварскими народами, вошедшими в состав Понта или признавшими его власть на рубеже II-I вв. до н. э. Таких народов было более двадцати и многие имели собственных царей - вассалов Митридата (Plut. Pomp. 35; Plin. XXV. 5; Quint. Just. Or. XI. 2)[61]. Постановка надписи в ознаменование побед Диофанта невозможна[62], как некорректна ее увязка с победами над скифами в первой четверти I в. до н. э. из-за их лояльности в то время Митридату. Единственная война, с которой можно смело связывать интересующую нас надпись, - это надежно датированный длительный конфликт Митридата с сарматами и бастарнами, произшедший в годы Марсийской (Союзнической) войны в Италии 91-88 гг. (Plut. De fort. Rom. 11 = Mar. 11.324).

Так как Неоптолем воевал в Северном и Северо-Западном Причерноморье, логично увязать его победы в проливе Боспора Киммерийского с сарматами, а в районе Тиры и Ольвии с бастарнами, которые локализовались в этом регионе[63]. Война завершилась победой понтийцев, поскольку, по данным источников, в 89 г. митридатовский посол Пелопид утверждал в Риме, что бастарны и сарматы вошли в число друзей Митридата Евпатора (App. Mithr. 15; Justin. XXXVII. 3.5), а в 86 г. в переправившихся в Элладу войсках Архелая наряду со скифами были "и все другие племена, недавно покоренные Митридатом" (App. Mithr. 41). В число "недавно покоренных", вероятно, входили и сарматы вместе с бастарнами, так как Аппиан далее говорит, что, "когда Митридат переправился в Европу (т. е. в Грецию. - С. С.), к нему присоединились из числа савроматов царские, языги и кораллы... сверх того - бастарны" (Mithr. 69). Как известно, в Балканской Греции Митридат высадился в 88/87 г., следовательно, война с сарматами и бастарнами завершилась около этого времени. Поскольку нимфейская надпись хронологически совпадает с окончанием войны с сарматами и бастарнами, то ее можно связать с победами Неоптолема над этими варварами.

Как выше говорилось, во время Диофантовых войн только племя роксоланов потерпело поражение от Митридата, остальные же сарматские племена конфликтом не были затронуты. После перехода Боспора под власть понтийского властителя, сарматские цари лишились традиционного источника дани, а их исконные враги, скифы, стали покорными Митридату. Поэтому сарматам ничего не оставалось, как начать борьбу с новым могущественным врагом - Митридатом VI. Со своей стороны, царь Понта и Боспора понимал, что его господство над побережьем Северного Причерноморья будет непрочным, если он окончательно не уничтожит исходившую от сарматских племен угрозу тамошним грекам. Это и побудило его послать войско во главе с опытным стратегом Неонтолемом, который завершил начатый Диофантом разгром варваров. Из тех же соображений исходил, вероятно, Митридат и в случае с бастарнами, угрожавшими греческим полисам Западного и Северо-Западного побережья. После их усмирения позиции царя в этой части Причерноморья еще более упрочились (см. ниже).

Победив сарматов, Митридат сумел поставить в зависимость от себя дандариев, обитавших в северо-восточных районах Причерноморья (Plut. Luc. 16), а также меотов (App. Mithr. 15; 101; 102; Plut. Pomp. 35; Sulla. 11). К Митридату примкнули племена кимвров и кораллов (Justin. XXXVIII.3.5; App. Mithr. 69), так что у современника Митридата греческого географа Посидония были веские причины утверждать, что "царь Митридат владеет Вифинией (89-85 гг. - С. С.) и верхней Каппадокией, а также всеми соседними областями Азии до Памфилии и Киликии; его почитают цари армян и персов и властители народов, живущих кругом Меотиды и всего Понта на пространстве 30 тыс. стадий (Posid. apud Athen. V. C. 50. P. 213L). Такова была ситуация в начале 80-х гг. до н. э., т. е. именно тогда, когда благодарные боспорцы в лице граждан Нимфея возвели в знак избавления от сарматской угрозы статую Митридату, назвав его с полным правом "царем царей" и, возможно, "Великим". Таким образом, к 90/89 г. Боспор и прилегающие к нему территории, за исключением области ахейцев, гениохов и зигов (о чем ниже), окончательно признали могущество понтийского царя. Они снабжали его материальными ресурсами и войсками в предстоящей войне с Римом.

3. Фракия и Западное Причерноморье

В состав Причерноморской державы Митридата VI входил обширный регион Западного Причерноморья и Фракии. В то время, как взаимоотношения понтийского царя с греческими полисами левобережного Понта изучены достаточно полно[64], его отношения с Фракией и племенами Подунавья известны хуже. В науке только констатировались факты вторжения фракийских племен в римские провинции Македонию и Ахайю под влиянием Митридата VI, однако их значение для римско-понтийских отношений в целом и последствия для внутриполитической ситуации в Понте и Фракии не учитывались[65].

В последней четверти III в. до н. э. в ходе борьбы с кельтским царством Тила произошло укрепление сил фракийских племен. С этого времени фракийцы совместно выступали друг с другом против македонян, сарматов и бастарнов. Скордиски, племя кельтского происхождения, объединило вокруг себя бессов, дарданов и медов для набегов на Македонию (Strabo. VII.5.6-12; App. Illyr. 3(5)). Параллельно росло могущество асгов и одриссов, которые совместно с мадуатенами и коралами успешно сражались с легионами претора Гн. Манлия Вульсона, возвращавшегося через Фракию после войны с Антиохом III (Liv. XXXVIII.40.7-15; App. Syr. 43). Однако политика македонских царей Филиппа V и Персея, направленная против фракийского союза племен во главе с Амадоком, привела к ослаблению астов и одриссов и возвышению соперников фракийских и иллирийских племен - бастарнов (Liv. XXXIX.35.4; Polyb. XIII. 10.6-10). В результате этих действий силы фракийцев были временно ослаблены, а могущество скордисков и бастарнов, наоборот, возросло. Поэтому, когда Рим завладел Македонией, его главными противниками на севере Балкан оказались кельтские племена[66].

После того, как на месте бывшего Македонского царства были созданы четыре отдельные области, а в 146 г. образована римская провинция, скордиски и союзные им фракийские племена, опасаясь включения в состав римских владений, начали вторгаться в пределы новой провинции. А когда под власть наместников Македонии отошли владения бывшего Пергамского царства на Фракийском Херсонесе, взаимоотношения Рима с его северными соседями еще более обострились. Причиной тому было строительство военно-стратегической дороги via Egnatia от Диррахия до эгейского побережья Фракии и укрепление границ провинции. В этой связи к традиционным противникам римлян на северо-востоке Балканского полуострова - бессам, медам, скордискам - прибавились кениты, которые во II в. претендовали на Фракийский Херсонес. Однако, римляне смогли воспользоваться внутриполитической борьбой между кенитскими царями и племенной верхушкой для того, чтобы добиться ликвидации позитивных процессов создания централизованного государства у кенитов с целью овладеть их территорией на Фракийском Херсонесе (Diod. XXXIII. 12-14; App. Mithr. 6)[67].

В 117 и 114 гг. объединенные силы скордисков. медов, дарданов и бессов вторглись в пределы римских владений в Македонии. С этого времени такие нападения стали чуть ли не ежегодными (Flor. 1.39.3.2- 7; Vell. Pat. 11.8,3; Frontin. 11.4.3; Sall. Jug. 35,3; Ruf. Fest. 9; Eutr. IV.27.5; Syll.³.700; 710). Означенные военные акции, с одной стороны, способствовали сплочению ряда племен, росту авторитета их племенных вождей и стимулированию процессов социально-имущественной дифференциации и классообразования. С другой - они приводили к обострению противоречий и соперничеству между отдельными фракийскими племенами, в частности вышеназванной коалицией племен и одриссами, проводившими проримскую политику (Polyb. XXVn.12; Diod. XXX.2.3; Liv. XLI.67.3)[68]. Данное обстоятельство не мог не учитывать Митридат Евпатор, который пытался использовать антиримские настроения во Фракии для распространения там своего влияния.

Вопрос о власти Митридата во Фракии и Западном Причерноморье до сих пор дискуссионен: предлагаемые даты его протектората над этой территорией колеблются от 106 до 85 г. до н. э.[69] Для определения начала понтийского влияния во фракийском хинтерланде важное значение имеют монеты царя бессов Мостиса. Часть исследователей считает, что он правил в первой половине II в.[70] Но одна из его тетрадрахм перечеканена из фасосской тетрадрахмы II периода, выпущенной не ранее 146 г. Это делает вероятной датировку правления Мостиса во второй половине II - начале I в., что подтверждается еще и тем, что две серии медных монет этого царя одним из своих типов (орел на молнии) напоминают ряд монет городов Понта и Пафлагонии 111-105 гг. и монетную медь Боспора, Херсонеса и Тиры времени их вхождения в державу Митридата. Тиритские монеты с типом "орла на молнии" датируются концом II - началом I в. Они заимствовали тип непосредственно с понтийских медных монет[71], тогда как остальные центры Северного Причерноморья восприняли его с поздней VII группы понтийской меди (по Ф. Имхоф-Блумеру - 80-70 гг. до н. э.). Поскольку правление Мостиса закончилось в 86 г. до н. э.,[72] то типология его монет восходит непосредственно к ранней хронологической группе понтийской городской меди (III группа по Ф. Имхоф-Блумеру). А это означает, что Мостис мог стать союзником понтийского царя ок. 111-105 гг., ибо только так можно объяснить заимствование им понтийского монетного типа. Очевидно, это произошло около 108 г., когда Митридат, присоединив Херсонес и Боспорское царство, начал активные дипломатические и военные действия в Малой Азии. Имея планы расширить влияние на Балканах для вытеснения оттуда римлян, царь Понта не мог не возлагать надежды на бессов, медов, скордисков и дарданов - активных противников римских правителей Македонии.

Другим объектом его интересов стали эллинские города побережья. Золотые статеры лисимаховского типа, чеканенные в Истрии, Томи, Каллатисе, имеют традиционный портрет Александра Македонского, которому приданы черты Митридата Евпатора и его сыновей Ариарата IX Каппадокийского и Фарнака. Они выпускались в течение узкого хронологического периода, когда Митридат вел борьбу за Македонию и Грецию, а его сын Ариарат IX в 89-87 гг. командовал понтийскими войсками в Македонии и Фракии, после чего его сменил другой сын царя, Акафий, а затем Таксилл (App. Mithr. 35; Plut. Sulla. 11). В родовом царстве Митридат чеканил золотые статеры по аттическому весовому стандарту только в 93-85 гг., статеры лисимаховского типа из западнопонтийских городов с его портретными чертами также биты по этому стандарту. Поэтому вряд ли означенные города осмелились помещать на монету портреты Митридатидов после того, как в Понтийском царстве выпуск золота с портретом царя прекратился вообще. Власть Митридата в Малой Скифии пала после походов Марка Лукулла[73], поэтому, принимая во внимание количество монограмм монетных чиновников на статерах лисимаховского типа с портретом Митридата из Каллатиса (11) и с портретом Фарнака из Томи (13), можно сделать вывод, что начало эмиссии золота лисимаховского типа с портретными чертами членов понтийского царствующего дома должно датироваться рубежом II-I вв., а оканчиваться - около середины 80-х гг. I в. до н. э. Это, несомненно, результат сближения полисов и царя Понта.

Протекторат Евпатора над городами современного румынского побережья был следствием ухудшения их взаимоотношений с бастарнами, сарматами, гетскими племенами. Нападения местных племен на города вызывали необходимость в объединении их друг с другом для отпора врагу или поиска возможного защитника и покровителя на стороне. Им мог стать только Митридат VI Евпатор - основная политическая сила того времени в Причерноморье. Власть Митридата в полисах Добруджи окончательно установилась после побед Неоптолема, одержанных на рубеже 80-90-х годов I в. до н. э. над сарматами и бастарнами (см. выше), которые превратили последних в союзников Понта, часть гетов признала власть Митридата, а греческие полисы Добруджи вошли с ним в симмахию (App. Mithr. 15; 32; 41; Strabo. 1.2.1; VII.3.8; 14; Justin. XXXVIII.3.6; Cass. Dio. XXXVI.9.3-4).

Греческие города фракийского побережья - Одесс, Месембрия и Аполлония - также признали верховную власть Митридата. Существует предположение, что это произошло в результате давления со стороны враждебных им фракийских племен[74]. Однако, города фракийского побережья имели тесные связи с одриссами, астами, сапеями и другими племенами, многие из которых были настроены проримски. Среди населения этих полисов был большой процент фракийского этноса, Месембрия и Одесс имели обширные связи с фракийскими племенами, о чем свидетельствуют многочисленные клады тетрадрахм двух городов во внутренних районах Фракии, а также "варварские" подражания им. Некоторые фракийские династы даже чеканили свои монеты в Одессе, например, Кирсаблепт в последней четверти II в. Сильное фракийское влияние прослеживается и в религиозных воззрениях горожан[75].

В отличие от Истрии, Томи, Каллатиса митридатовский чекан в Одессе и Месембрии был совершенно иным: здесь митридатовские монеты чеканились из серебра и представляли собой тетрадрахмы, которые также имели портрет Александра Македонского в образе Геракла с чертами Митридата VI[76]. М. Джессоп Прайс указывает, что митридатовские выпуски Одесса и Месембрии датируются 88/86-70 гг. до н. э.[77] Следовательно, подчинение этих полисов Митридату произошло в середине 80-х годов I в. Примерно с этого времени в самом Понтийском царстве прекращается чекан золотых статеров с портретом царя, в обращение поступают только серебряные тетрадрахмы с его портретом. Данное обстоятельство и обусловило выбор номиналов и металла для монет Одесса и Месембрии, что косвенно подтверждает их присоединение к державе Евпатора в упомянутое время.

Найденный в Аполлонии фрагмент почетного декрета в честь Эпитинханона из Тарса свидетельствует о подчинении этого города Митридату и размещении там понтийского гарнизона согласно союзу (IGB. I².392). Х. Данов датирует размещение в Аполлонии понтийских воинов 72-71 гг. и связывает с наступлением Марка Лукулла, а Т. В. Блаватская относит его к 86-85 гг. и объясняет угрозой Аполлонии со стороны соседних одрисских племен, настроенных проримски[78]. Однако, отношения аполлониатов с окрестными фракийскими племенами были отнюдь не враждебными, поэтому точка зрения Х. Данова в той части, которая касается размещения гарнизона, кажется предпочтительнее. Более позднее присоединение городов фракийского черноморского побережья к союзу с Евпатором следует, на наш взгляд, объяснить их тесными связями с одрисскими царями, которые в годы Первой Митридатовой войны (89-84 гг.) выступали на стороне Рима. Об этом свидетельствует декрет из Херонеи в честь хилиарха Аматока, сына Тереса, посланного царем Садалом I на помощь Сулле во главе конного отряда[79].

Переход Аполлонии Понтийской в стан союзников царя Митридата в середине - конце 80-х годов I в. до н. э. произошел вследствие политики Рима в отношении Фасоса. Этот островной центр имел обширные экономические связи на севере Балканского полуострова, о чем говорит широкое хождение его серебряных тетрадрахм с головой безбородого Диониса II периода чеканки в среде фракийских племен. Торговое влияние Фасоса на материке было результатом его откровенно проримской политики[80]. Естественно, что Аполлония, Месембрия и Одесс, которые также имели обширные торговые интересы во фракийской среде, не могли не рассматривать Фасос в качестве торгового и политического соперника на континенте. После окончания Первой Митридатовой войны римский сенат, учитывая вклад Фасоса в войну с Митридатом и ходатайство Суллы, в 80-х годах I в. постановил вернуть ему владения на эгейском побережье Фракии и право на все доходы с подвластных территорий и областей, куда распространилось его влияние[81]. В результате влияния острова во Фракии усилилось: увеличилось количество так называемых "варварских" подражаний фасосским тетрадрахмам, чеканенным во Фракии. При этом стиль и штемпель оригинальных фасосских монет, послуживших основанием для подражаний, сходны с фасосской монетой римского квестора Македонии 92-88 гг. Кв. Бруттия Суры, а некоторые тетрадрахмы вообще перечеканивались из монет другого квестора, Езиласа[82]. Даже ряд монет союзного Понту царя бессов Мостиса перечеканен из фасосских тетрадрахм II периода.

В подобной ситуации торгово-экономические соперники Фасоса и прежде всего Аполлония Понтийская, должны были пересмотреть политику ориентации на проримски настроенные племена и даже изменить отношение к Риму. Вот почему около середины 80-х гг. I в. до н. э. они начали сближаться с Митридатом VI и его союзниками во Фракии, в первую очередь с племенами, которые в интересах понтийского царя тревожили Фасос и римские владения в Македонии своими набегами. Так что симмахия греческих полисов Фракии с Митридатом VI должна датироваться на пятьдесят лет позднее его союза с полисами Малой Скифии и Добруджи.

После того, как Мостис, царь бессов, входивших в союз со скордисками, медами и дарданами для нападений на Македонию и Ахайю, заключил соглашение с Митридатом VI, число вторжений фракийцев в пределы римских владений увеличилось. В ответ наместник Македонии Т. Дидий в 101/100 г. аннексировал область Кенитского Херсонеса и включил ее в состав провинции. Вслед за этим там была установлена жесткая налоговая система, расширены чрезвычайные полномочия наместника, укреплены границы. Как следствие, усилилась антиримская пропаганда Митридата Евпатора среди фракийцев подобно тому, как царь пытался использовать недовольство населения ряда областей Малой Азии деятельностью римских публиканов и ростовщиков для усиления своих позиций. Под влиянием этой пропаганды меды и дарданы в 97-96 гг. вновь напали на Македонию и Т. Дидию, а затем Манлию Вульсону пришлось их усмирять с помощью военной силы (Liv. Epit. 70; Flor. I. 39.3.2-7; Jul. Obs. (108)). Следующее крупное вторжение медов произошло в 92 г., а во время I Митридатовой войны военные действия между римлянами и фракийцами, главным образом медами, почти не прекращались. Митридат стремился использовать своих фракийских союзников для дестабилизации обстановки в Греции. Не случайно Дион Кассий говорит, что фракийцы по наущению Митридата совершили набег на Эпир и дошли до Додоны (Cass. Dio. XXXI.101.2).

Митридат VI стремился укрепить влияние в основном в юго-восточных областях Фракии, так как здесь недовольство римской политикой было особенно велико. Главными союзниками царя по-прежнему были скордиски, меды, бессы, дарданы, к которым примкнули и сапеи, стремившиеся отвоевать у Фасоса его владения на материке. Только одриссы и дентелеты оставались верными Риму: царь одриссов Котис III сорвал антиримское выступление в Македонии накануне войны Митридата с Римом (Diod. XXXVII.5a). Согласно Титу Ливию, в 89-86 гг. фракийцы ежегодно тревожили римлян (Liv. Epit. 76; 81; 82). Поэтому, учитывая союзный договор Понта с медами, ясно, что нападения осуществлялись по согласованию с Митридатом VI. Так, в 87/86 г. меды, дараданы, скордиски совершили поход до Дельф, разграбив множество храмов. Но новый наместник Македонии Луций Сципион Азиаген с помощью союзных Риму племен разбил скордисков, а с медами и дарданами заключил соглашение о выкупе части их добычи. Римляне, однако, не доверяли медам, поэтому Сулла и Гортензий в 86-85 гг. предприняли походы против медов, дарданов, синтов и энетов, что на десять лет положило конец провокациям фракийцев на границах с Македонией (App. Mithr. 55;56; Plut. Sulla. 23; Liv. Epit. 83). Отсутствие среди противников Суллы скордисков, ярых врагов Рима, показывает, что походы Суллы были совершены уже после разгрома этих кельтских племен Азиагеном. Это обстоятельство не позволяет согласиться с теми, кто относит разграбление Дельф и мероприятия Азиагена к 84/83 г.

Подчинение фракийцев политике Митридата Евпатора обезопасило греческие полисы от нападений со стороны местного населения, поскольку отвлекало их на борьбу с римлянами. Ведь в годы войны Рима с Понтом действия племен совпали с походами стратегов Митридата в Греции. Фракийцы являлись в основном наемниками понтийского царя и составляли особые отряды, командиры которых - фракийцы - подчинялись царским стратегам. Ограбление римских провинций способствовало социальному и имущественному расслоению у фракийцев, привлекало к понтийцам их знать. Поддержку Митридату оказывали и рядовые общинники, в основном ради карьеры в царских войсках. Для фракийской общины эллинистического времени характерно расслоение ее членов согласно отношению к земле[83], поэтому для Митридата VI не составляло труда привлечь на службу или использовать в антиримской борьбе большую массу обнищавших фракийских общинников. Союз с Понтом способствовал сплочению фракийских племен, росту их государственности. В то же время это обострило противоречия между отдельными племенами, что обусловило, в частности, проримскую позицию одрисских династов.

Господство по́нтийцев во Фракии, главным образом, в юго-восточных ее районах, длилось не более трех лет. В остальное время племена не испытывали на себе прямого управления царя и его ставленников, а считались его союзниками. Это должно было закрепить территориальное и племенное деление страны. У Аппиана (Mithr. 35) имеется сообщение, что в захваченных областях Македонии и Фракии понтийские стратеги оставляли сатрапов для управления территорией. Известно и то, что вся Фракия делилась на стратегии по племенному принципу[84]. Поскольку и для Понта характерна структура военно-административного деления в виде стратегий, диойкесий и гиппархий (см. ниже), то указание Аппиана можно считать косвенным подтверждением попытки укрепить военно-административное управление во Фракии при Митридате VI. Греческим же полисам вхождение в общепонтийскую конфедерацию Митридата гарантировало автономию и самоуправление, способствуя их сплочению.

Перед Третьей Митридатовой войной столкновения фракийцев и римлян возобновились. На этот раз военная инициатива полностью перешла к Риму. В 79-78 гг. Митридат попытался спровоцировать обострение ситуации на границах Македонии с участием фракийцев. Но наместник Македонии Аппий Клавдий Пульхр, упредив выступление Митридата и фракийцев, сам совершил поход против них и дошел до Дуная. Его преемник Гай Скрибоний Курион продолжил борьбу с медами и дарданами. В войсках понтийского царя перед Третьей Митридатовой войной служили фракийцы, жившие в предгорьях Родоп и Тема, бастарны, кораллы. Поскольку дарданы и меды по-прежнему являлись главными противниками римских полководцев, очевидно, что Митридат сохранил во Фракии прежних союзников[85]. Он все еще рассматривал Фракию как плацдарм для борьбы за Грецию. Как и ранее, его целью было захватить via Egnatia и создать опорные точки для овладения Иллирией, а затем, возможно, и Италией.

Данное обстоятельство побудило римлян в лице М. Варрона Лукулла в 72-71 г. совершить походы во Фракию и Западное Причерноморье. Тем самым ставилась цель лишить Митридата его союзников в регионе и расширить там римское влияние. В 72 г. Лукулл выступил против бессов, овладел их столицей Ускудамой, Евмолпиадой и Кабиле, покорил фракийцев в предгорьях Гема. В ходе этой операции Лукулл овладел Аполлонией Понтийской и разграбил город в отместку за жестокое сопротивление. После этого под власть Лукулла перешла соседняя Месембрия, где был оставлен римский гарнизон. Весной 71 г. Лукулл приступил к завоеванию областей к северу от Гема, дошел до Дуная, а затем спустился по побережью и захватил города Истрию, Томи, Каллатис, Дионисополь, Бизону, Парфенополь, Одесс. Города и земли к северу от Гема подчинились римскому военачальнику почти без сопротивления[86]. Это объясняется тем, что северные районы Фракии чуть ранее подверглись завоеванию Аппия Клавдия Пульхра и Гая Скрибония Куриона; в результате традиционные связи местных племен и греческих полисов нарушились. Поэтому города сочли за благо перейти на сторону Лукулла. К югу от Гема в области бессов и медов влияние Митридата ощущалось отчетливее, что и обусловило упорное их сопротивление Лукуллу. Интересно, что Лукулл начал завоевание с походов против фракийцев, а не греческих полисов. Этим он рассчитывал лишить греков надежного тыла, чтобы впоследствии успешнее вести войну против городов, где "митридатизм" пустил более глубокие корни. Это обстоятельство лишний раз свидетельствует, что присоединение западнопонтийских городов к державе Митридата Евпатора было совершено только после того, как взаимоотношения греков и местного населения стабилизировались. Они еще более упрочились после создания причерноморской державы царя. Таким образом в 71 г. с влиянием Митридата во Фракии и Западном Причерноморье было покончено. Гарантом независимости полисов региона по отношению к окружающему населению отныне выступал Рим.

Митридат VI установил отношения с фракийцами как только начал агрессивную политику в Причерноморье. На протяжении тридцати с лишним лет он рассматривал Фракию и Западное Причерноморье как плацдарм для захвата Македонии и Греции. Овладение Балканским полуостровом необходимо ему было для расширения своего влияния в эллинистическом мире и для успешной борьбы с Римом. В этом плане отношения с фракийскими племенами имели для царя первостепенное значение. Вот почему Фракия приобрела статус важного стратегического звена во время Митридатовых войн. К тому же этот район являлся частью Причерноморской державы Митридата, что обеспечивало ему прочный тыл для проведения активной внешней политики в Малой Азии и Средиземноморье.

4. Колхида и Малая Армения

Со второй половины IV в. до н. э. Колхида входит в сферу торговых интересов Южного Причерноморья. Об этом свидетельствуют находки клейменой керамической тары, черепицы, монет, среди которых преобладает продукция Синопы и в меньшей степени Амиса. Синопские монеты обнаружены в Эшери, Пичвнари, Дапнари и других местах Грузии, тогда как амисских монет найдено меньше[87]. Синопа была заинтересована в торговом пути по р. Риони через Кавказ в районы Центральной Азии и Индии[88], поскольку торговый путь в эти земли, проходившей через Восточную Анатолию и Трансевфратскую область, находился в руках враждебных Синопе династов Понта, Малой Армении и Каппадокии. Поэтому после включения в состав Понтийского царства Синопа должна была поддерживать понтийских царей в их проникновении в Колхиду. Очевидно, уже Фарнак I предпринимал подобные попытки, ибо неизвестный Акусилох, фигурировавший в договоре 179 г. до н. э., являлся скорее всего царем Колхиды (Ака?), опасавшимся территориальных захватов Фарнака на Востоке (см. выше). Не исключено, что уже в начале II в. были установлены политические связи Понта и Колхидского царства[89].

О времени и обстоятельствах подчинения Колхиды Понту сохранились крайне отрывочные и противоречивые сведения. Страбон (XII.3.1; 28) дважды говорит о присоединении Колхиды к державе Митридата Евпатора вместе с Малой Арменией, а также областями тибаренов и халибов. В другом месте географ указывает, что Колхида была присоединена после того, как "власть Митридата Евпатора значительно усилилась" (XI.2.18). Помпей Трог (Юстин) (XXXVIII.7.10) сообщает, что Колхида, подобно Боспору и Пафлагонии, была получена Митридатом путем наследования, т. е. мирным законным путем. Как мы убедились, Боспорское царство перешло к Митридату в результате завещания через усыновление, как до того Пафлагония - его отцу Эвергету, значит и Колхида была получена если не по наследству, то через признание законных прав на нее. Однако Мемнон (XXX) утверждает, что Митридат "подчинил себе царей вокруг Фасиса вплоть до областей за Кавказом путем войны", что вроде бы ставит под сомнение мирный характер перехода колхов под власть Понта. В этой связи в науке постулируется то мирный, то насильственный путь присоединения Колхиды[90], хотя встречаются попытки примирить разноречивые сведения утверждением, что независимо от формального права на власть в Колхиде понтийский царь прибег все же к насильственным действиям[91].

Что касается времени этого подчинения, то распространение получили три точки зрения: первая - страна перешла к Понту в 111-110 гг. до Диофантовых войн в Северном Причерноморье[92], вторая - на рубеже II-I вв.[93] и третья - в 80-х годах I в. до н. э.[94] Большинство исследователей, ссылаясь на Страбона, ставит подчинение Восточного Причерноморья в связь с включением в состав Понта соседней Малой Армении. А поскольку, как полагают, та была передана последним ее царем Антипатром, сыном Сисина, Митридату по завещанию еще 114- 112 гг.[95], то соответственно и в Колхиде понтийский царь должен был укрепиться около этого времени. Попытаемся точнее определить дату перехода Малой Армении под управление царя Понта и в зависимости от этого установить начало понтийского господства в Грузии.

Уже в III в. до н. э. понтийские Митридатиды оспаривали у каппадокийских Ариаратидов право именовать себя первыми и главными потомками Ахеменидов и Отанидов в Малой Азии. Это выразилось в стремлении объединить под своей властью все прежние земли предков - потомков рода Отана. Главным объектом их территориальных амбиций, как уже было подробно рассмотрено выше, была Каппадокия, где наибольшую агрессивность проявлял Фарнак I. Пытаясь там закрепиться, он заключил союз со своим родственником царем Малой Армении Митридатом, также имевшим виды на Каппадокию (см. выше). Этот Митридат был сыном сестры Антиоха III Великого Лаодики, вышедшей замуж за некоего родственника понтийских царей, союзников Антиоха[96]. Во время похода Антиоха III в Малую Армению Митридата прочили там на царство, однако сирийский царь предпочел местного династа Ксеркса, судя по имени - потомка Ахеменидов (Polyb. VIII.23.3). Чуть позднее в 197 г. этот Митридат принял участие в кампании против вассалов Птолемея V Эпифана на западе Малой Азии уже как сын Антиоха III (Liv. XXXIII. 19.10; Agatharchides. Fr. 16= FGrH.86.F16), что позволило некоторым исследователям констатировать его усыновление дядей[97]. Эта точка зрения нашла недавно подтверждение в надписи из Гераклеи на Латме, в которой Митридат прямо назван сыном Антиоха III[98].

Однако вряд ли следует говорить об усыновлении: по сообщению Полибия (VII.23.3) матерью Митридата была Лаодика, сестра Антиоха III. Поскольку из сообщения того же Полибия известно, что этот сирийский царь был женат на своей двоюродной сестре Лаодике, дочери Митридата II Понтийского и сестры Селевка II Каллиника Лаодики (V.43), а Митридат действительно был сыном Антиоха Великого, то напрашивается вполне вероятное предположение, что Полибий, очевидно, под матерью Митридата Лаодикой имел в виду супругу Антиоха III, его двоюродную сестру. В таком случае сын сирийского царя являлся прямым потомком Митридатидов, а значит, Отанидов и Ахеменидов. Вероятно, в начале II в. Антиох все же назначил сына царем Малой Армении, чтобы прочнее связать эту область с царством Селевкидов. После падения Антиоха III Митридат стал самостоятельным правителем и вступил в союз с царем Понта Фарнаком I, своим родственником.

Любопытно, что имя отца последнего царя Малой Армении Антипатра "Сисин" иранское и встречается преимущественно в Каппадокии[99] вместе с близким ему личным именем Σατας. На монетах IV в. с арамейскими надписями и символикой Синопы засвидетельствованы родственные имена Абд Сасан, Сисинна, Абдссн, которые принадлежали местным династам из рода каппадокийских Ариаратидов и Датама, имевших связи с Синопой[100] и считавшихся потомками Ахеменидов и Отана. Поэтому и властители Малой Армении могли считать себя потомками Отанидов и Ахеменидских царей, а их прямое родство с понтийскими Митридатидами давало им юридическое право завещать свое царство Понту. А это означает, что передача власти Митридату Евпатору происходила мирно путем завещания или усыновления его Антипатром с соблюдением династических наследственных традиций, выражавшихся в признании законным наследником власти в стране и преемником персидских царей.

При Ахeменидах Малая Армения вместе с Великой Арменией и частью Каппадокии входила в XIII сатрапию. До правления Кира большая часть Каппадокии находилась в составе Армении и управлялась армянскими правителями. Только при Кире она была выделена в самостоятельную III сатрапию. Что касается XIII сатрапии, которая именовалась Арменией, то в ее состав вошли земли по побережью Черного моря к востоку и западу от Трапезунта, населенные колхскими племенами (Xen. Anab. IV.8.22-24; V.2.1; Ps. - Arr. PPE. 15; Anonym. PPE. 49). Далее к востоку территория по побережью входила уже в XIX сатрапию, которую составляли земли мосхов, тибаренов, макронов, моссинойков, маров и колхов до р. Фасис[101]. При этом колхи обязаны были поставлять персидским царям воинские контингенты и выплачивать "дары" (Herod. III.97; VII.79). Вопреки мнению ряда ученых, что колхи в VI-V вв. до н. э. сохраняли независимость и "добровольно" платили персам дань[102], территория Колхиды до р. Риони все-таки входила в состав Персидской державы, поскольку "отец истории" говорит, что власть персов распространилась даже на соседей колхов "до Кавказских гор"[103]. Так что область расселения колхских и других менгрело-чанских племен подчинялась персидским наместникам отчасти XIII, большей же частью XIX сатрапий.

Считая себя потомками Отанидов и Ахеменидских правителей Ирана, цари Понта выступали преемниками их власти, в особенности последнего ахеменидского царя Дария III Кодоманна (см. выше) и под этим предлогом пытались установить собственное господство в ряде районов Анатолии. Поскольку Дарий III одно время являлся наместником в Армении (Diod. XVI.6.1), а Каппадокия и Армения (Малая) при Ахеменидах составляли одну сатрапию, то установление власти Митридатидов в Каппадокии и Малой Армении должно было происходить одновременно как в наследственных владениях предков[104]. Как известно, Митридат Евпатор стал полновластным правителем в Каппадокийском царстве в 101 г., когда посадил там в качестве царя своего сына Ариарата IX. Этим он хотел закрепить за собой соседнее государство в качестве наследственного домена (см. ниже). Вероятно, не будет преувеличением предположение, что одновременно или чуть ранее в состав его владений вошла и Малая Армения, присоединение которой к Понтийской державе делало власть Митридата VI в Каппадокии прочнее. К тому же со времен Фарнака политика Понта в Каппадокии была тесно взаимосвязана с политикой по отношению к Малой Армении. Так что признание Митридата законным правителем Каппадокии непременно подкреплялось законностью его власти и в Малой Армении как землях, подчинявшихся ранее предкам понтийских царей. Вот почему присоединение Малой Армении к Понту следует датировать рубежом II-I вв. до н. э.

Косвенно это подтверждается тем, что согласно практике наследования территорий понтийскими царями туда назначались сыновья в качестве верховных правителей. Не была исключением и Малая Армения, где царем стал Акафий (App. Mithr. 17; 18; 35; 41), один из самых старших сыновей Митридата. Он правил там до начала 80-х годов I в. Если бы эту область Митридат присоединил, как иногда полагают, в 114-112 гг., то он не смог бы назначить туда правителем сына, который в эти годы либо еще не родился, либо был совсем малолетним. Напротив, к началу I в. до н. э. Акафию было уже достаточно лет для того, чтобы стать правителем. Данный факт нельзя не принимать во внимание при установлении даты вхождения Малой Армении в державу Митридата Евпатора.

Учитывая показания Страбона об одновременном присоединении Малой Армении, тибаренов, халибов и Колхиды к Понтийскому царству, следует думать, что и колхские племена к югу от Фасиса признали Митридата Евпатора своим царем - законным наследником персидских Ахеменидов и их сатрапов, которым подчинялись ранее. Это согласуется и с данными Юстина о получении Митридатом власти в Колхиде по наследству. В таком случае и ее присоединение следует датировать рубежом II-I вв. и поставить в связь с общим направлением политики понтийского царя на Востоке. Обладание Малой Арменией и Колхидой создавало для Каппадокии надежный заслон с северо-востока. А закрепление всех этих районов вместе с Боспорским царством в одном государстве делало Митридата могущественнейшим властителем в Восточном Причерноморье и Закавказье, создавая прочную базу для захватов на Западе.

Однако, учитывая, раздробленность Колхиды на самостоятельные мелкие княжества - скептухии и то, что племена к северу от р. Риони никогда не подчинялись Ахеменидам, а являлись потомками Аэтидов - местных колхских царей, следует полагать, что правители этих районов не сразу признали власть Митридата в Колхиде законной. Возможно, что они даже оказали ему сопротивление, что позволило Мемнону говорить о подчинении царей вокруг Фасиса военной силой, а Юстину - о широкой щедрости царя Понта, т. е. о подкупе им тех правителей-скептухов, которые не желали подчиняться его власти. Как бы то ни было, это не надолго задержало покорение Колхиды и в начале I в. страна полностью перешла под власть Митридата.

Предложенная дата подтверждается нумизматическим материалом. Среди митридатовского чекана в Колхиде выделяются медные монеты Диоскурии - единственного полиса, получившего там право чеканки своей монеты. Первоначально их датировали 86-76 гг., затем предпоследним десятилетием II в.[105], поэтому завоевание Колхиды Митридатом ставили ранее подчинения Северного Причерноморья. Однако новое исследование этих монет позволило передатировать их выпуск 105-90 гг.[106], что, соответственно, повлекло и снижение даты присоединения Колхиды к Митридату до рубежа II-I вв. С этой датой перекликаются находки в Западной Грузии медных автономных монет Понта митридатовского чекана. При раскопках Эшерского городища обнаружено 9 экз. монет 105-90 гг. типа "Эгида-Ника" (7 экз.) и "Арес-меч" (2 экз.), согласно классификации Ф. Имхоф-Блумера. Монет поздних митридатовеких серий там зафиксировано всего 3 экз., а более ранних - ни одной[107].

Показательна ситуация на городище Вани (древний Сурий): здесь самая ранняя из понтийских монет - тетрахалк Амиса типа "Арес-меч" 111-105 гг. (1 экз.), преобладают же монеты IV гр. Ф. Имхоф-Блумера типа "Арес-меч" и "Эгида-Ника" 105-90 гг., которых найдено более 30 экз.; что до монет V гр. 90-80 гг. и VII гр. 80-70 гг., то их обнаружено соответственно всего 1 и 5 экз. Сравнение этих данных с находками в Северном Причерноморье показало, что, если интенсивное проникновение автономной понтийской меди в Ольвию, Херсонес и Боспор начинается в конце предпоследнего десятилетия II в. до н. э. (при этом в Ольвию и Херсонес чуть раньше, чем на Боспор - см. выше), то в Колхиде этот процесс наиболее ярко протекает на рубеже II-I вв., т. е. примерно лет на 10-15 позднее. Это связано с тем, что Колхида вошла в состав державы Митридата VI позднее городов Северного Причерноморья, в 105-90 гг. до н. э.[108] Поскольку никакого хронологического разрыва между находками понтийской меди на побережье Колхиды и во внутренних районах страны нет, то подчинение ее Митридату следует рассматривать как единовременный[109], а не поэтапный акт, когда первоначально были захвачены прибрежные города, а затем внутренняя часть[110].

Таким образом покорение Колхиды произошло между 105-90 гг. и могло быть связано с установлением власти Митридата Евпатора в Малой Армении и Каппадокии.

5. Особенности экономического и политического положения в Причерноморье при Митридате Евпаторе

Создание Причерноморской державы не стало единовременным актом, поскольку отдельные территории вошли в ее состав в разное время и на различных основаниях. Ольвия и Херсонес были первыми, кто призвал Митридата как простата-защитника от варварской угрозы, поэтому они первыми были включены в его державу. Боспорское царство, Малая Армения и Колхида добились этого чуть позднее и как его наследственные владения. Греческие полисы и местные племена Западного Причерноморья признавали власть Понта лишь формально, оставаясь фактически его союзниками. Так же обстояло дело со многими варварскими народами на северном побережье и вокруг Меотиды. Так что наиболее прочно в состав Понтийского царства входили только Ольвия и ее округа, Херсонес Таврический, Боспор, Колхида и Малая Армения, территории которых подчинялись непосредственно понтийскому царю. Признавший протекторат Митридата значительно позднее район левобережного Понта не входил в экономическую и политическую структуры царства, а на правах союзной территории рассматривался как плацдарм в борьбе с римлянами в Европе. Такое деление обусловило не только дальнейшую судьбу территорий, но и их внутренние особенности. Если земли Северного и Восточного Причерноморья и после падения Евпатора сохраняли заложенные при нем социально-экономическую и политическую структуры, то Западное Причерноморье и Фракия, также как и варварская периферия Северного Причерноморья, фактически утратили все митридатовские традиции в управлении и политико-экономической жизни.

Тем не менее даже там, где власть понтийского царя утвердилась рано и прочно, ситуация была неоднозначной. Исследование понтийско-пафлагонских монет митридатовской автономной чеканки, поступавших на рынки Причерноморья, показало, что своей наибольшей интенсивности их циркуляция в Ольвии, Херсонесе и Колхиде достигает с конца предпоследнего десятилетия II в. до рубежа 90-80-х годов I до н. э. В Ольвии и на Боспоре найдено всего по 1 экз. монет 120-111 гг. (тетрахалк типа "Артемида-треножник")[111], в Колхиде же ни одного. Особняком стоит Херсонес, где обнаружено 10 монет этого периода. Из них пять принадлежат Амису, четыре - Синопе и одна неопределяемая. А. М. Гилевич полагала, что эта медь попала в Херсонес в результате походов Диофанта вместе с потоком монет 111-105 гг., тогда как К. В. Голенко справедливо связывает это с ранним установлением власти Митридата VI в Херсонесе и хлынувшей сюда вслед за этим волной понтийской меди последнего десятилетия II в.[112] Обращает на себя внимание преобладание среди ранних находок монет амисского чекана. Оно согласуется с большой ролью Амиса в Причерноморье в ранние годы правления Митридата, что позволило царю начать активную политику в этом районе (см. выше).

Городской автономный чекан Херсонеса во второй половине II в. испытывает на себе боспорское влияние (типология монет города заимствована из нумизматики Пантикапея последних спартокидовских выпусков)[113]. Медь спартокидовских серий Боспора 120-110 гг. не только находится под воздействием типов автономных монет городов Понта и Пафлагонии (факт, свойственный и заключительным сериям автономной чеканки Херсонеса), но и чеканена на монетных кружках из желтой меди, характерной для понтийских монет. При этом некоторые монеты 120-110 гг. перечеканены из монет третьей четверти II в. из той же желтой меди. Данное обстоятельство позволило сделать правильный вывод о тесной связи Боспора с Понтийским царством еще в годы правления Митридата V Эвергета, что подтверждается и перечеканкой на Боспоре драхм Амиса во второй половине II в. (см. выше).

Поскольку монетное дело Херсонеса этого периода носит следы боспорского влияния, то можно говорить о тесных связях Херсонеса и Боспора. А это означает, что оба государства могли иметь и прочные контакты с Амисом задолго до официального подчинения Херсонеса Понту. Поэтому раннее проникновение понтийской монеты в Херсонес связано, несомненно, с ориентацией города на Понт уже в начале последней четверти II в. и превращением его в плацдарм понтийского господства в Северном Причерноморье.

Нельзя пройти мимо появления в это время в Херсонесс крупных номиналов меди - оболов и тетрахалков. Наиболее распространенными номиналами херсонесской медной монеты в это время были халк и дихалк. Если в 111-90 гг. массовый наплыв понтийских тетрахалков практически вытеснил из денежного обращения местную медь, в то время как серебро не выпускалось по крайней мере со 110 г.[114], то в 120-111 гг. в обращении еще были серебряные драхмы и гемидрахмы с местными типами, а также мелкая медь. Так как в это время стали укрепляться связи с Боспором и Понтом и город все больше втягивался в систему денежного обращения Понтийской державы, особенно в последнем десятилетии II в., то понтийская крупная медь на ранней стадии должна была стать тем объединителем местного и понтийского чеканов, который предшествовал окончательному переходу денежного рынка Херсонеса к использованию крупных номиналов меди Амиса и Синопы. И вплоть до конца II в. в обращении продолжали находиться местные херсонесские монеты, которые стали окончательно вытесняться на рубеже II-I вв. огромным притоком тетрахалков типа "Арес-меч" III группы, а также монетой того же типа, но IV группы Ф. Имхоф-Блумера. Этим, по нашему мнению, объясняется единичный характер крупных номиналов понтийской меди ранних групп в Херсонесе.

В связи с окончательным присоединением Ольвии и Херсонеса к Митридату в 111-105 гг. резко возрастает уже отмечавшееся ранее поступление туда понтийской медной монеты по подсчетам К. В. Голенко: Ольвия - 82 экз. (59,85%); Херсонес - 73 экз. (55%); Боспор - 18 экз. (18,75%). Некоторое отставание Боспора вызвано, как говорилось уже, более поздним присоединением к Митридату VI и продолжающимся обращением последних спартокидовских серий меди. По сравнению с Северным Причерноморьем находки понтийских монет этого времени в Колхиде единичны (см. выше). В 105-90 гг. (IV группа Ф. Имхоф-Блумера) интенсивное проникновение понтийской меди продолжалось: Ольвия - 49 экз. (36%); Херсонес - 40 экз. (28%); Боспор - 24 экз. (21%). За период 111-90 гг. наибольшее распространение получили тетрахалки Амиса и Синопы типа "Арес-меч" и "Эгида-Ника", хотя встречаются и монеты Амастрии, Газиуры, Лаодикеи и Команы. В 105-90 гг. наблюдается массовое проникновение в Колхиду понтийской меди указанных типов и номиналов, среди которых преобладают выпуски Амиса и Амастрии.

Однако в 90-80 гг. (V гр.) произошли изменения в количестве поступавших в Причерноморье понтийских монет: в Ольвии их всего 2 экз., в Херсонесе - 6, на Боспоре - 9, в Колхиде (Вани-Сурии) - 1 экз. В основном это амисские тетрахалки типа "Дионис-циста". Как видим, начиная со 105-90 и кончая рубежом 80/70-х годов I в. в денежном обращении Причерноморья прослеживаются сходные черты как на северном, так и на восточном побережье: это распространение одних и тех же крупных номиналов меди городов Понта и Пафлагонии (преимущественно из Амиса, Синопы и Амастрии), одинаковая степень интенсивности их поступления на рынки и снижение их количества в обращении к концу первой четверти I в. до н. э. По общему объему монет III и IV групп Ольвия неизменно занимает первое место, второе удерживает Херсонес, а третье примерно поровну делят Колхида и Боспор.

В последний период чеканки монетной меди Понта и Пафлагонии в 80-70 гг. (гр. VI-VII) картина следующая: Ольвия - 3 экз. (2,19%); Херсонес - 33 (23%); Боспор - 49 (51,04%); Колхида - 6 экз. (Вани - 5, Эшеры - 1 экз.) (3%). Здесь картина обратная той, которая сложилась в предшествующий период. Первое место уверенно занимает уже Боспорское царство, затем следует Херсонес, а города Колхиды и Ольвия значительно им уступают[115]. За пределами античных городов Северного Причерноморья известен только один клад понтийско-пафлагонских медных монет, найденный в районе Днепрогэса. В разбитой амфоре, поднятой со дна реки, находилось несколько десятков монет Синопы, Таулары, Газиуры и других центров, которые попали сюда из городов Северного Причерноморья в результате торговых операций. Не исключено, что отдельные монеты из музеев Херсона, Николаева, Днепропетровска и других городов происходят из районов, населенных варварскими племенами. Известны случаи обнаружения понтийских медных монет на Алтае[116]. Поскольку названные монеты имели широкое хождение в греческих городах Причерноморья, составляя органический элемент их денежного хозяйства, вероятность обращения их у осуществлявших торговлю с греками местных племен весьма реальна. Медные монеты Амиса, Синопы, Амастрии засвидетельствованы и в Восточной Грузии (Иберии): 111-90 гг. - 5, 80-70 гг. - 2 экз., большая часть которых происходит из района Мцхеты[117]. Эти монеты могли попасть сюда из западных и центральных областей Колхиды, входивших в Понтийское царство. Несмотря на разную степень изученности отдельных регионов, соотношение количества находок монет позволяет сделать ряд выводов и наблюдений относительно экономической и политической ситуации в Причерноморье при Митридате Евпаторе.

Подавляющее количество понтийских монет в различных областях Причерноморья в разные периоды имеют одни и те же типы и принадлежат к одним и тем же группам классификации Ф. Имхоф-Блумера. Большая их часть относится к продукции амисских монетариев, в меньшей степени - синопских. Только в последний период в Северном Причерноморье количество тетрахалков Синопы вытесняет амисскую медь, но в Восточном Причерноморье монеты Амиса даже и в этот отрезок времени преобладают. Это следует расценить как попытку Митридата унифицировать денежное обращение в своей державе, дабы связывать ее составные части более прочными экономическими узами. Ведущая роль в данном процессе отводилась Амису как главному торговому партнеру греческих полисов Причерноморья. Только в последний период господства Евпатора Синопа постепенно завоевывает надлежащее ей место в общепонтийских торгово-экономических и финансовых отношениях, но это заметно лишь на денежном рынке боспорских городов.

Сравнительно меньшее количество понтийской меди заключительных серий типа "Зевс-орел на молнии" в Колхиде, нежели на Боспоре, Херсонесе и Ольвии, где она служила материалом для пере-чеканок местной меди заключительных выпусков в догетский период, следует объяснять с учетом политической ситуации в это время. Как известно, в 66/65 гг. Колхида вышла из подчинения понтийскому царю, а города Северного Причерноморья были ему подвластны еще до 63 г. до н. э. В последний период жизни Митридат находился на Боспоре и готовился к продолжению войны с римлянами. Следовательно, большая часть монет синопского чекана могла попасть на Боспор именно тогда и предназначалась для оплаты расходов но подготовке похода. Не исключено, что их перечеканка в Ольвии и на Боспоре в 60-е годы I в. до н. э. была вызвана потребностями в таких расходах. В Херсонесе же в 70-63 гг. возобновляется чекан местных тетрахалков типа "Дева-орел на молнии", повторявших тип понтийских тетрахалков 80-70-х годов I в.[118] Одна из причин их появления состоит в том, что прибывший в это время на Боспор Митридат VI пытался вновь объединить северопричерноморские государства для борьбы с Римом. В области монетной политики он прибег к уже апробированному накануне Первой Митридатовой войны средству унифицировать денежное обращение в подвластных городах. Поскольку в этот период в обращении на Боспоре находилось подавляющее большинство синопских тетрахалков типа "Зевс-орел", а в пользовавшемся определенной долей самостоятельности Херсонесе их количество уступало Боспору (45 экз. на Боспоре против 15 в Херсонесе), то были выпущены местные херсонесские монеты такого же типа и номинала с целью выровнять дисбаланс в монетном деле двух государств и этим прочнее сплотить их под властью царя Понта. Покрыть разрыв дополнительным поступлением монет Синопы уже не представлялось возможным, поскольку с 70 г. она перешла под власть римлян.

Изложенные обстоятельства позволяют говорить, что города Северного Причерноморья, включая Ольвию, находились под властью Митридата до его смерти в 63 г. до н. э. Однако утверждать, что на протяжении этого периода они полностью его поддерживали[119], невозможно.

Понтийская автономная медь в Ольвии особенно широко распространялась в 111-90/80 гг. до н. э. Выпуски местной ольвийской монеты в это время крайне незначительны: это серия меди типа "Афина-щит и копье" последнего десятилетия II в.[120], две серии халков 90-80 гг. с характерными ольвийскими типами, связанными с культами Аполлона Врача и Дельфиния. Однако наиболее массовыми были выпуски 80-70 гг. включившие четыре или пять серий монет от халков до тетрахалков, которые также имеют преимущественно ольвийские типы - "Аполлон", "дельфин", "Тихе", "Гермес", "тимпан" и проч. Выпуски Ольвией во втором-третьем десятилетии I в. собственной монеты совпадают с резким сокращением притока понтийско-пафлагонской меди[121]. В означенное время такая картина зафиксирована в Херсонесе, Боспоре и Колхиде. В Херсонесе в 90-80 гг. чеканятся драхмы типа "Дева-Дева, поражающая лань", без названия города и с именем магистрата Деметрия, а также три выпуска меди типа "Дева-пасущаяся лань". В отличие от Ольвии эти монеты по типологии ближе понтийско-боспорским монетам митридатовского чекана[122].

После присоединения к Митридату на Боспоре чеканятся оболы типа "Посейдон-прора" (Пантикапей) и тетрахалки типа "Артемида-лежащий олень" (Пантикапей, Фанагория), датируемые В. А. Анохиным и Д. Б. Шеловым 109-100, а К. В. Голенко - 100-90 гг.[123]. К концу II -самому началу I в. следует, вероятно, отнести серебряные гемидрахмы и медные дихалки Пантикапея типа "звезда-треножник", помещаемые А. Н. Зографом и К. В. Голенко в первую четверть I в.[124]. В. А. Анохин причисляет сюда и редкие драхмы Горгиппии типа "Гелиос-рог изобилия" между звездами Диоскуров, а также пантикапейские драхмы типа "Аполлон-горит"[125], однако их следует датировать временем до походов Диофанта, хотя они обращались и после присоединения Боспора к Понту[126]. Вторую группу монет митридатовского боспорского чекана составляют драхмы Пантикапея и Горгиппии типа "Дионис-бегущая лань, тирс", датируемые В. А. Анохиным 100-90, Д. Б. Шеловым - 109-100 гг., А. Н. Зографом - первой четвертью I в., а Голенко - 90-80 гг. до н. э.[127] Датировка их началом I в. более правомерна, поскольку они перечеканены из амисских драхм конца II - начала I в. Самый массовый выпуск автономной боспорской монеты приходится на 90-80 гг., когда в обращение поступили дидрахмы: "Дионис-венок" (Пантикапей, Фанагория, Горгиппия), гемидрахмы: "Дионис-тирс" (Пантикапей, Фанагория), драхмы: "Артемида-пасущийся олень" (Пантикапей), медные оболы: "Мен-стоящий Дионис" (Пантикапей, Фанагория, Горгиппия), тетрахалки: "Дионис-треножник, тирс" (Пантикапей, Фанагория, Горгиппия)[128].

Эти монеты показывают, что уже после включения в державу понтийского царя Ольвия, Херсонес и ведущие полисы Боспора получили права автономии и самоуправления, что дало им возможность бить монету. Как и в Понте, эти права были ограничены и регламентировались царем, который контролировал монетные выпуски. Это явно результат филэллинской политики Евпатора[129], которую он заимствовал у своих предков на понтийском престоле. Как результат, монеты Ольвии и Херсонеса сохранили больше исконно полисных типов, нежели монеты городов Боспора. Последние вообще ограничились унифицированным чеканом, выразившемся в том, что монеты различных центров несли одни и те же типы, связанные с личностью Митридата VI. Аналогичную картину можно видеть в родовом царстве Митридата. Это следствие жесткого контроля со стороны царской власти. Однако, наряду с чертами сходства, есть и различия в чекане городов северного и южного берегов Понта.

Во-первых, обращают на себя внимание выпуски серебра Пантикапеем, Фанагорией, Горгиппией и Херсонесом. Право выпускать монету из серебра и золота[130] в Понтийском царстве имел только монарх, однако в порядке исключения Амис в ознаменование заслуг перед Митридатом Евпатором получил ненадолго такое же право. В 96 г. его драхмы были полностью вытеснены царскими тетрадрахмами. Поэтому предоставление права чекана серебра полисам Северного Причерноморья одновременно с выпуском в Понте царских тетрадрахм в высшей степени необычно. Это не столько результат поощрения полисных свобод, сколько финансовая мера, способствовавшая повышению экономической мощи полисов. Ведь массовый выпуск серебра на Боспоре привел к тому, что царские тетрадрахмы там фактически не обращались[131]. В Колхиде же, где в отличие от Боспора монета из благородных металлов не выпускалась (если не считать варварских подражаний статерам Лисимаха и Александра), царские тетрадрахмы и статеры имели хождение[132]. Таким способом даже в ущерб своим финансовым интересам понтийский царь поощрял экономический подъем северных территорий и прежде всего полисов с целью активно воспользоваться сырьевой базой для поставок материальных ресурсов и продовольствия в родовое царство.

Если сравнить чекан Ольвии, Херсонеса и Боспора, то нельзя не заметить большую свободу Ольвии в выборе типов своих монет, нежели в Херсонесе и на Боспоре. В то же время Херсонес в меньшей степени, чем Ольвия, но в большей степени, чем Боспор, несет исконные черты в типологии монет. Во всех центрах одновременно с этим активно обращаются медные монеты Понта и Пафлагонии в качестве средства монетного обмена, при том, что их типы и номиналы везде одинаковы. Это показывает, что, предоставив Ольвии и Херсонесу относительно большую свободу в полисных правах сравнительно с городами Боспора, царь пытался одновременно экономически привязать все три региона не только друг к другу, но и к своему царству. Сопоставляя автономную чеканку трех областей Северного Причерноморья с объемом поступления понтийско-пафлагонской меди, легко заметить, что увеличение местного чекана прямо пропорционально снижению поступления понтийской меди в Северное Причерноморье и Колхиду. Резкое снижение в Северном Причерноморье и Колхиде обращения понтийской монеты в 90-80 гг. сопровождалось увеличением объема местного медного и серебряного чекана на Боспоре, Ольвии и Херсонесе. Не вызывает сомнений, что это результат изменений правового положения этих центров в государстве Митридата, вероятно, в сторону большего расширения полисных свобод.

Существует предположение, что города Северного Причерноморья занимали антимитридатовскую позицию в связи с военно-политическими неудачами царя в Греции и Азии[133]. Однако Д. Б. Шелов полагает, что ярко выраженных антимитридатовских настроений в городах не было, а прекращение автономного чекана вызвано изменениями в политике царя[134]. Но причиной изменения послужило все же недовольство населения Причерноморья состоянием взаимоотношений с Митридатом. Ведь налицо было явное сокращение притока понтийской монеты по всему Причерноморью, особенно заметное на фоне значительного преобладания понтийской меди в 111-90 и 80-70 гг., когда отношения с царем были наиболее прочными. Появление квазиавтономной чеканки городов в этот период принято объяснять расцветом филэллинской политики Митридата VI, поощрявшего полисные свободы и привилегии. Но филэллинство царя ярко проявлялось и ранее, когда поступление понтийско-пафлагонской меди в Ольвию, Херсонес и Боспор достигало апогея. Так что сокращение притока меди в 90-80 гг. нельзя объяснить только филэллинской политикой и предоставлением северопричерноморским эллинам прав автономного чекана.

В качестве первопричины можно назвать два обстоятельства: первое - открытое филэллинство царя, выразившееся в поощрении экономического роста полисов, второе - военно-политические неудачи в Восточном Средиземноморье, повлекшие сокращение выпуска меди в Понте и снижение объема торгово-экономических операций в Причерноморской державе. В результате поражений Митридата в Первой войне с Римом сократился и объем посреднической торговли южно-понтийских городов с Восточным Средиземноморьем и причерноморскими странами. Краеугольным камнем филэллинской политики Митридата в Азии и Греции было сокращение до минимума частных и общественных долгов полисов, освобождение их от налогов на пять лет, поощрение производственной деятельности торгово-ремесленных слоев. Царь провозгласил освобождение рабов, право полисов давать гражданские свободы ксенам и метекам, отмену долгов, перераспределение собственности, в том числе земельной. Хотя большая часть этих мер была направлена против римских порядков, они во многом способствовали подъему экономической жизни полисов, росту их политической самостоятельности[135]. Перечисленные мероприятия коснулись и Северного Причерноморья. Показатель тому - предоставление серебряной чеканки городам, что служит критерием высокого уровня благосостояния.

В нашем распоряжении имеется надпись, которая свидетельствует, что в 88/87 г. Совет и Народ Фанагории предоставили права гражданства чужеземным воинам, достойно отслужившим срок службы. В связи с тем, что воины вели себя по отношению к городу дружелюбно, им дали эти привилегии на том условии, что они не будут платить установленный гражданский налог за пользование местом жительства при расселении и усыновлении, а также будут освобождены от всех полагающихся метекам взносов и повинностей кроме призыва на военную службу[136]. Названные привилегии тесно связаны с мероприятиями Митридата Евпатора, которые он проводил в 80-х годах в Азии. Надпись свидетельствует, что Фанагория и, вероятно, другие города Боспора получили значительные права полисного самоуправления и не испытывали особой нужды в средствах. В то же время освобождение фанагорийцами метеков от полагающегося им налога показывает, что полис имел право взимать налог с иностранцев в свою казну, что усиливало его финансовую самостоятельность и коррелировало с чеканом собственной монеты из благородного металла.

Развивающиеся потребности экономики греческих городов требовали усиления торгово-экономических связей и расширения самостоятельности полисов в рамках общепричерноморской державы. Однако в результате неудач царя в Средиземноморье эти процессы начали давать сбои, свидетельством чему стало резкое сокращение поступлений понтийской монеты на рынки Причерноморья. В такой ситуации города не спешили отложиться от Митридата, а попытались использовать предоставленные им права для укрепления собственного экономического положения. Как следствие были во множестве выпущены местные монеты унифицированного типа с целью упрочить межполисные связи. Знаменательно, что в Херсонесе вследствие ослабления притока понтийской меди усилилось обращение монет соседнего Боспора[137]. Это говорит о том, что при Митридате Херсонес тяготел к Боспору в политико-административном и экономическом плане и был заинтересован сохранить связи, налаженные за годы подчинения понтийскому царю. В Ольвии и Тире, напротив, боспорские монеты этого времени практически неизвестны, однако, в 90-80 гг. там выпускались местные подражания монетам понтийских городов как реакция на резкое сокращение их поступления[138]. В этом случае налицо стремление не прерывать плодотворные контакты с Понтом и не выпадать из сложившейся панпонтийской системы денежного обращения. Всё это показывает, что во втором десятилетии I в. до н. э. города не отпали от Митридата (доказательством чему - митридатовский характер выпусков монет и их типология на Боспоре и в Херсонесе), а несколько ослабили политическую и экономическую зависимость от него.

Каковы же были последствия? Плутарх сообщает, что, когда Сулла готовился отплыть из Италии для войны с Митридатом, а сам царь находился в Пергаме, из сыновей его один, не тревожимый никем, управлял старинными владениями в Понте и на Боспоре вплоть до необитаемых областей за Меотидой (Sulla. XI). Как известно, в Пергаме Митридат находился в 89-85 гг.[139], а Сулла готовился к борьбе с ним в 87/86 г., следовательно, по крайней мере в первой-второй декадах I в. до н. э. на Боспоре в качестве наместника мог находиться один из сыновей Митридата, одновременно помогавший ему управлять Понтом. Фактически речь идет о правлении всеми наследственными землями Евпатора на время его отсутствия. Такая привилегия обычно давалась старшему сыну, считавшемуся реальным наследником. Самыми старшими сыновьями Евпатора были Митридат и Акафий. Последний в эти годы управлял Малой Арменией, следовательно речь может идти только о Митридате Младшем, который замещал отца на Боспоре и в Понте. Что до Колхиды, то она в это время управлялась царскими сатрапами[140].

Любопытно, что на боспорских монетах 90-80 гг. встречаются монограммы , , , , , засвидетельствованные также на монетах Понта. Исследователи вычитывают в них имена Митридата Евпатора и каких-то представителей местной знати[141], однако аналогичные или близкие монограммы на монетах Амиса и Синопы исключают последнее предположение. Учитывая, что боспорские монеты этого времени строго унифицировались и выпускались от имени разных городов на одном монетном дворе столицы Боспора[142], в названных монограммах следует предполагать либо имя наместника, т. е. Митридата Младшего, либо царских чиновников, отвечавших за чекан монет от его имени или имени его отца. Аппиан передаст: "Митридат, уйдя в Понт (85/84 г. из Пергама. - С. С.) воевал с колхами и жителями Боспора, отпавшими от него. Колхи просили его дать им царем сына его Митридата и, получив его, тотчас подчинились. Но так как у царя возникло подозрение, что это произошло по плану его сына, желавшего стать царем, то он, призвав его к себе, заключил в золотые оковы и немного спустя казнил, хотя он оказал ему большую помощь в Азии против Фимбрии. Против же жителей Боспора он начал строить большой флот и готовить огромное войско, при этом размах приготовлений сразу создал впечатление, что все это собирается не против боспорцев, но против римлян" (Mithr. 64).

Легко убедиться, что у Плутарха и Аппиана речь идет об одном человеке - Митридате Младшем, поскольку только он мог помогать отцу в борьбе с Фимбрией, так как осуществлял за него правление в Понтийской Каппадокии. Не вызывает также сомнений, что события в Колхиде и на Боспоре, о которых говорит Аппиан, происходили одновременно и в них был задействован Митридат Младший. Считается, что указанные события имели место либо в 85-83[143], либо в 83-81 гг.[144] Нам кажется предпочтительнее первая дата, поскольку она согласуется с порядком изложения у Аппиана. Просьбу колхов дать им в цари сына Митридата Евпатора некоторые исследователи объясняют устойчивостью монархических настроений в Колхиде[145]. Этот упрощенный взгляд уже подвергался справедливой критике, в ходе которой отмечалось, что Митридат Младший являлся не царем, а лишь наместником.

Суть конфликта, как мы полагаем, заключалась в том, что население Причерноморья было заинтересовано в усилении межпонтийских связей, нарушенных Первой Митридатовой войной. Поскольку Колхида присоединилась к Понту на правах наследственной территории (см. выше), ее население посчитало несправедливым, что такие же наследственные вотчины Евпатора, как Понт и Боспор, управлялись законным наследником, а их область находилась иод властью всего лишь простых сатрапов, не имевших наследственных прав в этой стране. Митридат Евпатор, желая укрепить пошатнувшиеся позиции в регионе, попытался связать Боспор и Колхиду единой наследственной властью, выбрав для этого старшего сына - правителя Боспорского царства. Расчет царя заключался еще и в том, что, объединяя их одной унией, он создавал реальную базу для присоединения зигов, ахейцев и гениохов, обитавших в Северо-Восточном Причерноморье и не признававших "царя царей". Однако Митридат Младший в собственных интересах использовал объективную тенденцию ослабления власти отца в регионе, сделался почти независимым, будучи к тому же наследником престола, что и вызвало его казнь. Косвенно эти события подтверждаются резким сокращением в Ольвии, Боспоре и Колхиде обращения понтийской монеты. Почувствовав неудачу в попытке восстановить свой пошатнувшийся престиж в "наследственных" владениях, Митридат VI послал на Боспор и в Колхиду наместником другого сына, Махара, что произошло в 81/80 г. тотчас после окончания Второй войны с Римом[146].

Этот процесс на Боспоре и Колхиде проходил мирным путем, так как Аппиан не говорит, что военные приготовления Евпатора для похода против боспорцев завершились военным вторжением. Более того, из сообщения Цицерона (De Imp. Gn. Pomp. IV.9) прямо следует, что Митридат готовил поход только для вида, поскольку использовал накопленные резервы в борьбе против римлян. И все же при назначении на Боспор и в Колхиду Махара военные действия со стороны понтийцев имели место, но не против боспорцев, а против ахейцев и гениохов. Война с ними закончилась вначале неудачей (App. Mithr. 67), однако в дальнейшем эти народы поняли бесперспективность сопротивления и, зажатые понтийцами между Боспором и Колхидой, признали протекторат Митридата Евпатора. Но власть царя в этом районе была все же зыбкой (App. Mithr. 69; 102: Strabo. XI.2.13). Господство Митридата над ахейцами, зигами и гениохами становилось более или менее стабильным только тогда, когда его власть на Боспоре и в Колхиде была прочной.

Таким образом, Боспор и Херсонес, Ольвия и Колхида были заинтересованы во власти над ними Митридата Евпатора, однако его филэллинская политика объективно вызвала ослабление связей с царской властью. Поэтому Митридат VI пошел на усиление позиций наследственного правления этими территориями, связав их политически прочнее друг с другом. Впоследствии это укрепило экономические отношения, что отвечало потребностям тамошних народов и областей. В этом суть изменений политики Митридата в Причерноморье в 81/80 г., выразившихся в отказе от филэллинства.

С установлением наместничества Махара в городах Северного Причерноморья прекратилась всякая автономная чеканка, что явилось следствием отказа царя от полисных свобод и установлений, попыткой усилить царскую власть[147]. Прекращение автономной чеканки вызвало новый приток понтийско-пафлагонской меди, однако не в столь большом количестве, как ранее. По-прежнему одно из первых мест в денежном обращении Причерноморья занимали оболы и тетрахалки Амиса, однако и монетная медь Синопы завоевывала ведущие позиции. Так, в 80-70 гг. в Херсонесе синопские тетрахалки типа "Зевс-орел" (VI группа) - 9 экз. вместе с монетами других центров (Амастрия и Фарнакия - по 1 экз.) количественно преобладают над амисскими. На Боспоре же они вообще составляют львиную долю монет этого периода.

В указанный отрезок времени и в Херсонесе и на Боспоре все больше появляется монет Фарнакии и Амастрии. По-видимому, это результат укрепления экономических отношений и торговых связей между различными центрами державы Митридата. Правильнее, однако, говорить не о прямых связях рассмотренных городов с Северным Причерноморьем, а об усилении внутриэкономических контактов между отдельными областями собственно Понтийского царства, благодаря которым через Синопу и Амис энергично вывозилась продукция из других регионов в ответ на поставки хлеба из северопонтийских областей. Это подтверждается практически полным отсутствием находок монет северопричерноморских городов в Понтийской Каппадокии и по-прежнему монопольной ролью Амиса в денежном обращении Понта.

Во всех кладах медных монет, зарытых между 85-65 гг., представлены монеты преимущественно амисского чекана: в кладе из Газакены (Амасия) 177 экз. монет Амиса, 17 - Синопы, 10 - Амастрии, по 1 -Газиуры, Команы, Кабиры (IGCH. 183. № 1382); в кладе из Мерзифона (Хилиокомон) засвидетельствовало 43 экз. монет Амиса, 14 - Амастрии, 2 - Синопы, по 1 - Команы и Пантикапея; в другом кладе оттуда же обнаружено 16 экз. монет Амиса, по 3 экз. монет Синопы и Амастрии, по 1 - Амасии, Команы, Дии (IGCH. 184. № 1386, 1387); в монетном кладе из Баш-Кёй (к югу от Котиоры) содержалось 2003 медные монеты Амиса заключительного периода митридатовского чекана (IGCH. 184. № 1388); клад из Гемене (Дазимонитида): 190 экз. монет Амиса, 27 - Синопы, 21 - Амастрии (IGCH. 183. № 1385); клад из Понта: 42 экз. монет Амиса, 1 - Синопы (IGCH. 184. № 1389). Обнаруженный в 1981 г. клад из окрестностей Зелы содержал 295 монет Амиса (72,12%), 48 - Синопы (11,74%), 38 - Амастрии (9,29%), 15 - Команы (3,66%), 10 - Кабиры (2,45%), 3 - Хабакты (0,74%)[148].

Эти клады показывают, что амисские монеты продолжали оставаться ведущими в денежном обращении Понтийской Каппадокии и Пафлагонии, что соответствует их роли и на рынках Причерноморья и родового царства Митридата как отвечавших потребностям сближения всех входивших в состав державы территорий. Значительный процент находок в кладах из Понта монет Синопы и Амастрии совпадает с несколько большим их проникновением в Северное Причерноморье в 80-70 гг. сравнительно с ранним периодом. Обращение в Колхиде в 80-70 гг. преимущественно амисских монет последних групп свидетельствует о большей ориентации на Амис, нежели на Боспоре, где крепнут в это время позиции Синопы.

Если сравнить количество амисских оболов 80-70 гг. типа "Персей-Пегас" на Боспоре и в Херсонесе с упомянутыми тетрахалками типа "Зевс-орел", то бросается в глаза, что в боспорских городах оболы уступают тетрахалкам в 9 раз, а в Херсонесе их соотношение почти одинаково, и первые даже несколько превосходят последние (19 против 15). К. В. Голенко правильно объяснил этот феномен на Боспоре массовым выпуском анонимных оболов[149]. В Херсонесе эти оболы представлены всего 4 экземплярами. Вот почему потребность в самом крупном номинале меди на денежном рынке Херсонеса могла быть удовлетворена только за счет привозных амисских оболов тина "Персей-Пегас". Это говорит не столько о некоторой ущемленности прав автономного чекана в Херсонесе в указанный период, сколько об определенной самостоятельности денежного рынка города по отношению к Боспору в рамках общепонтийской державы Митридата VI и большей ориентации на Амис. В то же время увеличение количества тетрахалков типа "Зевс-орел" синопского чекана на рынках Херсонеса и Боспора свидетельствует, что оба государства продолжали тесные связи друг с другом и в одинаковой мере несли обязанности по поставкам в Синопу продовольствия для войск Митридата (Memn. 54.1). Нельзя сбрасывать со счетов и стремление понтийского царя к унификации монетного дела в подвластных городах при сохранении некоторых черт самостоятельности в их монетном хозяйстве, что также может объяснить сходство ряда процессов в монетной политике Херсонеса и Боспора.

Отмеченные особенности обращения понтийских монет в различных частях державы Митридата, подвластных Махару, показывают, что попытки понтийского царя создать одинаковые условия во всех областях были не совсем успешными. При том, что Херсонес в политико-административном отношении подчинялся Боспору, он сохранял самостоятельность в денежном обращении, например, большую (подобно Колхиде) ориентацию на Амис. Это находит подтверждение в сообщении Мемнона (XLVII; XLIX), что в 72-70 гг. Херсонес и Феодосия пользовались правами автономии, находясь под властью Махара. Очевидно, города Северного Причерноморья и Колхида сумели сохранить традиционные торговые связи с Южным Причерноморьем. В этом заключалась одна из причин поддержки городами Причерноморья Митридата VI Евпатора вплоть до бегства его из Малой Азии в 67/66 гг. даже несмотря на отказ от филэллинской политики.

Особняком стоят в этом отношении Ольвия и Тира. В связи с тем, что в Северо-Западное Причерноморье после 80-х годов I в. практически не поступала понтийско-пафлагонская медь, следует полагать, что этот район в середине 80-х годов вышел из подчинения Митридату Евпатору, Хотя существует мнение, что это произошло позднее, в 70-х годах после отпадения от Митридата Левобережного Понта и Фракии (см. выше), в Ольвии тем не менее засвидетельствовано немалое число монет типа "Зевс-орел", чеканенных после 75 г., поскольку на них били ольвийскую медь заключительных анонимных серий типа "Аполлон-кифара", убедительно датированную П. О. Карышковским первой половиной - серединой 60-х годов I в. до н. э.[150] Следовательно, после измены Махара и в годы пребывания Митридата в Северном Причерноморье город вновь подчинился понтийскому царю. В пользу такого мнения говорит чекан монет с типом восьмилучевой звезды и надчеканка в эти годы монет выпущенных ранее серий такими же типами, заимствованными из нумизматики Понта и Колхиды эпохи Митридата VI. В это же время в Херсонесе, как мы убедились выше, чеканятся монеты с изображением Девы и символами "Зевса - орел на молнии", а на Боспоре идет массовая перечеканка тетрахалков Синопы с типом орла на пантикапейские монеты типа "Аполлон-треножник" и анонимных оболов Махара на пантикапейские оболы типа "Аполлон-орел на молнии, звезда". Они датируются последними годами Митридата и началом правления Фарнака[151].

Совпадение перечеканок и типов монет неслучайно, так как налицо явная попытка предоставить полисам больше автономных прав, чем при Махаре. Несомненно, это связано с планом Митридата создать в Северном Причерноморье плацдарм для вторжения в Италию и Грецию[152], для чего потребовалось включить в состав царства Ольвию и предоставить греческим полисам ряд автономных привилегий, дабы прочнее связать их с царской властью. Очевидно, в эти годы в Ольвию был послан гарнизон царских войск, состоявший из наемников-фракийцев (IosPE. I². 223) и уроженцев малоазийских областей (Ibid. 222)[153]. Однако факт массовых перечеканок показывает, что колоссальные расходы Митридата не покрывались притоком монет из родового царства, утраченного в борьбе с римлянами. Приходилось рассчитывать только на обескровленные более ранними поборами ресурсы городов Северного Причерноморья и помощь варваров, главным образом, скифов.

Античные авторы сообщают, что во время измены Махара в конце 70-х годов ряд греческих городов Пантикапей, Нимфей, Феодосия, Херсонес и другие "по берегу Понта очень удобные в военном отношении" отпали от Митридата и в течение 65-63 гг. стратегам царя пришлось брать их заново, применив военную силу (App. Mithr. 107-108). Вероятно, позиции понтийского царя в Диоскурии и Фанагории также были непрочными, поскольку первый город ему пришлось быстро покинуть и бежать на Боспор, а во второй послать часть войска для удержания за собой обоих берегов Керченского пролива (Ibid. 108). Как только в Фанагории вспыхнуло восстание, вызванное этой акцией, к нему тотчас примкнули и другие полисы, отложившиеся от царя. Это показывает, что города вовсе не стояли на стороне Митридата в годы измены Махара, а использовали малейший повод отложиться. Причины надо искать в отпадении от Митридата к 70 г. южнопонтийских полисов, игравших важнейшую роль в торгово-экономических отношениях в Причерноморской державе. Как только Гераклея, Синопа и Амис перешли к римлянам, полностью прекратилось осуществление ими торгово-экономических посреднических функций в регионе. Как следствие была прекращена эмиссия их монет и кончилось поступление их на причерноморский рынок, что нарушило сложившиеся в державе экономические связи. А поскольку города Северного Причерноморья были истощены поборами, то среди граждан росло недовольство. Это потребовало от Митридата смягчить царский контроль за их автономиями, вновь предоставить им ограниченные права самоуправления с целью поднять их экономическое значение и попытаться удержать за собой. Косвенным подтверждением является подчинение в это время Колхиды сатрапам-диойкетам или гиппархам, как до Митридата Младшего[154]. Однако зажиточные торгово-ремесленные круги полисов не были удовлетворены создавшимся положением, так как главный источник их материального благополучия - экономические связи с Южным Причерноморьем и Восточным Средиземноморьем -иссяк, а царь требовал новых расходов. Отсюда - массовая перечеканка монет в городах, эмиссии, не подкрепленные необходимым количеством товаров и прочие свидетельства кризисного положения. Поэтому одна из причин отпадения полисов от Митридата заключалась в экономических неурядицах.

Таким образом, филэллинская политика Митридата в Причерноморье была действенной только тогда, когда активно работали экономические связи между различными частями его державы, прежде всего между основными центрами собственно Понта, координировавшими поступление товаров из Причерноморья на рынки Малой Азии и наоборот.

В научной литературе многократно упоминалось о находках в Северном Причерноморье медных монет Диоскурии 105-90 гг.: Боспор - 14 экз., Херсонес - 28, Ольвия - 5, Судак - 1 экз. Эти монеты составили часть денежного обращения в Причерноморской державе вместе с понтийско-пафлагонской автономной медью. Исследователей давно занимал вопрос, почему эти монеты редко встречаются в Восточном Причерноморье и других частях государства Митридата (известен лишь один случай коллективной находки этих монет близ Сухуми), в то время как для Северного Причерноморья они обычны. Существуют предположения об особом их предназначении для экономических связей Колхиды с Причерноморьем или появлении там в результате перемещений войск Митридата[155], однако и они не устраняют вопроса, почему в других частях Причерноморья монеты Диоскурии не найдены. Их распространение в Северном Причерноморье надо, очевидно, поставить в связь с наместничеством Митридата Младшего и Махара в Колхиде и на Боспоре. Поскольку Ольвия, Херсонес и Боспор до 90-85 г. составляли единую политико-административную и экономическую зоны в державе понтийского царя, а в середине 80-х годов к ним добавилась и Колхида, то участие диоскуриадской меди в монетном обращении Северного Причерноморья и Колхиды, подчинявшихся одному наместнику, вполне резонно. Очевидно, наибольшее распространение рассмотренных монет приходилось на конец первого-третье десятилетие I в. до н. э., когда отношения Восточного и Северного Причерноморья достигли наибольшей интенсивности[156].

Важное научное значение имеет клад из 119 медных анонимных монет, найденный в Вани перед алтарем храма. Все монеты одного типа: "бутон лотоса-восьмилучевая звезда (солнце)", номинал - халки и гемихалки. Находки таких монет известны еще в Эшери (1 экз.). В последнее время в Северо-Западной Колхиде обнаружены и серебряные экземпляры монет данного типа. Существует предположение, что их чеканил в Вани (Сурий) Митридат Младший в бытность наместником Колхиды[157]. Отмечалось также, что по типу они близки понтийским анонимным медным монетам, которые, как мы пытались показать (см. часть II, гл. 1), чеканились в храмовом центре Понтийской Каппадокии Комане в конце II - начале I в. и предназначались для нужд храма и религиозных церемоний.

Типология понтийской анонимной меди тесно связана с почитаемыми в команском святилище женским божеством производительных сил природы и всего сущего и ее мужским паредром, отождествляемыми с различными богами греческого и ирано-малоазийского пантеона, близкими Афродите, Артемиде и Аполлону. Типология ванских монет связана с представлениями о женском божестве природы и всего сущего, скрываемого под эпиклесой "Владычица" (Ἄνασσα). В то же время аверсный тип указывает на культ Исиды. Исследователи исходили из того, что это атрибутика сугубо местных богинь, почитаемых колхскими племенами[158]. Между тем в Понтийском царстве, в котором господствовал синкретизм культов, Афродиту сближали с Исидой[159], а в Малой Азии и Средиземноморье под именем Владычицы почитали Афродиту[160]. Поскольку в Вани этой богине был посвящен привратный храм, а в Понтийском царстве богом - охранителем ворот и городов считался Пилон, одна из ипостасей Зевса Пилея, женским паредром которого была Деметра Пилайя и прочие божества элевсинского круга[161], то в богине Владычице города Вани (Сурия) можно видеть ипостась женского божества природы, почитавшегося в Понтийском царстве, куда входила и Колхида. Учитывая параллели в культах колхидской Владычицы, Афродиты-Исиды и Афродиты-Анаит в Понте, Ма-Эннио - Кибелы в Малой Азии и Ино-Левкотеи в Колхиде, а также близость мужских паредров этих богинь Аполлона, Озириса, Аттиса, Мена и Диониса, более вероятно, что ванские монеты, подобно команским, чеканились на нужды религиозных церемоний в одном из святилищ Колхиды, может быть в том же Вани, где популярностью пользовался культ Ино-Левкотеи[162], близкий команской Ма-Эннио. Ведь Вани (Сурий) не мог быть столицей Митридата Младшего, что подтверждается сообщением Плутарха о его резиденции на Боспоре. К тому же Махар, который сменил брата на Боспоре и в Колхиде, выпускал совершенно иные монеты как по типологии, так и по номиналу.

Слишком мелкие фракции ванских монет говорят против принадлежности их сатрапской наместнической чеканке царского наследника, которым был Митридат Младший. Разбираемые монеты чеканены в начале I в. до н. э., что подтверждает датировка тетрахалка Амиса 111-90 гг., обнаруженного вместе с ними в кладе. А находка их у алтаря углубляет сделанное предположение. Эти аргументы позволяют считать колхидские анонимные монеты храмовой чеканкой одного из священных центров Колхиды после присоединения к Митридату VI Евпатору. А это значит, что царь по примеру родового царства поощрял храмовый чекан и укреплял значение храмовых объединений. Одновременно он предоставлял городам ограниченные права автономии и политии, поэтому благодеяния храмам можно считать частью его филэллинской политики.

В этой связи нельзя пройти мимо пантикапейских монет с типом восьмилучевой звезды и треножника, хронология которых совпадает с выпуском монет Команой и одним из святилищ Колхиды, с которых заимствовано изображение их лицевой стороны (звезда). Изображение треножника позволяет связать их с культом Аполлона, одного из самых популярных в Понтийском царстве богов - мужского паредра популярных там женских божеств. Аполлон очень почитался в столице Боспора, поэтому пантикапейские монеты этого типа могли чеканиться от имени городской общины и храма Аполлона на их нужды, в том числе на оплату религиозных церемоний, значение которых повысилось в связи с присоединением Боспора к Понтийской державе. Не исключено, что ольвийские анонимные монеты с такими же типами выпускались в Ольвии с аналогичными целями храмом Аполлона Дельфиния или Врача, который функционировал и в первой половине I в. В Ольвии в период кризисов функции общественно-политического центра полиса переходили к храму Аполлона, где устраивались трапезы для голодающих, защищались права почетных граждан и иностранцев, рассматривались жалобы и тяжбы, активно функционировала храмовая сокровищница[163]

Храмовая чеканка в державе Митридата показывает, что Колхида, Боспор, Херсонес и отчасти Ольвия составляли единую структуру в ее составе и рассматривались как "старинные" владения Понта. Поэтому социально-политические процессы, происходившие на этих территориях, и их организация были аналогичны тем, которые имели место в родовом царстве Митридата. Вместе с Понтийской Каппадокией они образовывали единый наследственный домен. В этом коренное отличие в период владычества Митридата Евпатора Северного, Восточного и Южного Причерноморья от Западной его половины, где практически нет находок понтийских монет. Эта часть державы рассматривалась скорее как союзная, нежели подвластная территория, ибо не была втянута во взаимный экономический обмен. Таким образом, полученные в результате наследования и по завещанию новые территории обрели в Понтийском государстве совершенно иной статус, чем земли, присоединенные путем заключения союзов - симмахий или завоеваний.

Глава 3. МИТРИДАТ ЕВПАТОР И РИМ

Взаимоотношения с Римской республикой занимали важное место в политике царей Понта. Во второй половине II в. до н. э. Понтийское царство при явном содействии Рима сумело присоединить к себе большую часть прежних земель Отанидов. Однако в дальнейшем Рим, верный своей традиционной тактике ослаблять им же усиленного союзника, попытался ограничить могущество Понта. Поэтому начало царствования Митридата Евпатора ознаменовалось резким ослаблением влияния Понта в малоазийских делах, что привело к почти полной потере приобретенных ранее территорий. Поскольку укрепление политических позиций Евпатора происходило на фоне обострения борьбы за престол с проримски настроенными кругами при понтийском дворе, а сам молодой монарх провозгласил преемственность политики своего отца, известного дружбой к Риму, то взаимоотношения двух государств с самого начала приобрели особую сложность и противоречивость. Апогеем развития двусторонних отношений явился открытый вооруженный конфликт между ними, оказавший огромное влияние на внутриполитическое положение в самом Риме и на судьбы эллинистической цивилизации. В ходе этого противоборства Понтийская держава достигла не только наивысшего, пусть и кратковременного, могущества, но и пережила период полного упадка и краха. Вот почему именно римско-понтийские взаимоотношения вызывали наибольший интерес исследователей не только римской истории, но и эллинистического мира в целом.

Из всех вопросов, связанных с Понтийским царством, отношения Митридата Евпатора и Рима являются наиболее изученными с точки зрения социального, политического и военно-исторического аспектов проблемы. Пристальный интерес к ней вызван не в последнюю очередь хорошей источниковой базой, опирающейся на римскую историческую традицию, освещавшую Митридатовы войны с позиции официальной римской политики укрепления интересов Республики на Востоке, и эллинистическую историко-новеллистическую литературу, выдвигавшую на передний план личные заслуги и успехи Митридата VI, который выступил защитником эллинства перед угрозой римского завоевания. Поэтому мы не ставим задачу всестороннего исследования отношений Понта и Рима, ибо оно исчерпывающе проведено в трудах многих известных исследователей античности[1], а попытаемся дать общую картину этих взаимоотношений, показать их влияние на социально-экономические процессы в Понтийском государстве и их роль на фоне выполнения главной исторической миссии династии Митридатидов - реставрации в полном объеме всех наследственных владений предков Отанидов и Ахеменидов в Малой Азии. Именно противоборство с Римом способствовало развитию в Понтийском царстве эллинистических по сути процессов укрепления экономической и социальной базы царской власти и полисного землевладения, их трансформации и поглощению второго первым, а также усилению понтийского влияния во вновь присоединенных землях. Это питало идею возвращения исторических владений Ахеменидов под власть Митридатовской династии, а с другой стороны - сама идея содействовала усилению эллинистических устоев на означенных землях. Данный аспект большой проблемы наименее изучен в литературе.

В 116 г., когда влияние Понтийского царства в Малой Азии снизилось из-за внутренних раздоров и интриг римлян, Митридат Евпатор начал укреплять свои позиции в соседней Каппадокии. Воспользовавшись недовольством местной знати правлением царя Ариарата VI, мужа его сестры Лаодики, он сблизился с Гордием, возглавившим заговор против царя и осуществившим его убийство. Большую помощь в этом оказала Лаодика, ставшая регентшей при малолетнем сыне убитого царя Ариарате VII и проводником понтийского влияния в стране (Justin. XXXVIII. I. 1). Дата начала экспансионистской политики Евпатора устанавливается по монетам Ариарата VI, датируемым 15 годом его правления- последним в его жизни. Поскольку первый год его царствования приходится на 131/130 г., то 15 лет правления включали протекторат Митридата Эвергета, интронизацию Евпатора и семь лет его вынужденного изгнания[2]. К этому времени Митридат VI уже расправился с матерью и братом Хрестом (см. выше) и управлял самостоятельно. Следовательно установление даты проникновения в Каппадокию доказывает правомерность сделанного ранее вывода о приходе к власти Евпатора тотчас после убийства Эвергета в 123/122 г., что согласуется с 116 г. как началом его активной внешнеполитической деятельности. Если же отстаивать 120 г. в качестве традиционной даты восшествия на престол, то убийство Ариарата VI должно было бы прийтись на 113/112 г., что противоречит данным нумизматики. Поэтому ясно, что политика Митридата VI в отношении Ариарата VI явилась ответом на действия Рима по ограничению влияния Понта в Анатолии путем аннексии Великой Фригии, Пафлагонии и Галатии и превращения первой из них в провинцию.

Любопытно, что политика понтийского царя в Каппадокии не ознаменовалась ее прямым захватом, а строилась на поддержке ставленников Лаодики, Ариарата VII и Гордия, что указывало на преемственность политической линии Эвергета и не могло вызвать у римлян особых подозрений. Действия царя были призваны продемонстрировать его верность проримской политике даже несмотря на аннексионистские захваты понтийских владений римскими властями, а также уважение династийных традиций каппадокийских царей.

После успешных северопричерноморских кампаний, Митридат Евпатор в 109-108 гг. совершил инкогнито поездку в Вифинию и римскую провинцию Азию с целью узнать состояние дел у римлян и отношение к их правлению на западе Малой Азии[3]. Поскольку после этой поездки началась активная деятельность Понта в Вифинии и Пафлагонии, то нам представляется, что одной из задач путешествия было определить расстановку сил перед началом борьбы за восстановление понтийской гегемонии в Пафлагонии, Галатии и Великой Фригии (Justin. XXXVII. 3.4-6).

Одним из результатов этой поездки было заключение союза с Вифинией. Ранее отношения Понта и Никомеда III были прохладными из-за территориальных споров вокруг Великой Фригии. Теперь, после того, как эта область отошла к римлянам, создались условия для сближения двух государств, одинаково недовольных позицией Рима. Из слов Юстина, будто Митридат после посещения Вифинии "точно был уже владыкой ее" (XXXVII.3.5), можно заключить, что его позиции в этом царстве были весьма сильными, а его царь - верным союзником. Очевидно, в качестве компенсации за потерю Фригии для той и другой стороны была выбрана соседняя Пафлагония и оба монарха договорились разделить ее между собой. На протяжении 108-103 гг. они вторгались в Пафлагонию. Митридату достались земли по побережью до Гераклеи Понтийской и долина р. Амний (Justin. XXXVII. 4.3; XXXVIII. 5.4; 7.10; Strabo. XII .3.1; 9), а Никомеду внутренние районы[4]. Римский сенат, куда обратились изгнанные оттуда династы, либерально отнеся к этому событию, постановив "вернуть народу (пафлагонскому) его прежнее положение". Однако, Митридат сослался на законное право владеть Пафлагонией как наследственным доменом отца (Justin. XXXVII. 4.5-6), что являлось явным намеком на претензию править наследственными вотчинами Отанидов (ср. XXXVIII. 7.10). Под этим предлогом он не только не покинул страну, а захватил еще и Галатию, приблизившись к границам вожделенной Фригии и другим римским владениям. Никомед же, не имевший никаких оснований на власть в Пафлагонии, вынужден был действовать через ставленников, объявив своего сына царем и дав ему местное тронное имя Пилемен.

Знаменательно, что римляне не отреагировали на эти захватнические действия, хотя невооруженным глазом было заметно, что Митридат подбирается к отторгнутой у него ранее Великой Фригии. Принято считать, что в этом деле сыграла свою роль взятка, с помощью которой послы понтийского царя в 103-101 гг. подкупили сенаторов и при их поддержке добились публичного суда над Апулеем Сатурнином, народным трибуном 103/102 и 100 гг., обвинившим и сенат, и послов во взяточничестве (Diod. XXXVI. 15.1-2)[5]. Возможно, что взятка и осложнения во взаимоотношениях Рима с кимврами сыграли свою роль, но дело, как представляется, было в другом.

Поскольку в эти годы наметилось противостояние Никомеда и Митридата VI в Каппадокии, а вифинские земли всегда находились в поле зрения понтийских царей, метивших в преемники Отанидов, то раскол во взаимоотношениях двух временных союзников был для римлян очевиден. К тому же прибытие послов Митридата для "умиротворения" сената совпало по времени с началом экспансии Понта в соседней Каппадокии, поэтому целью посольства могла быть попытка склонить сенаторов на свою сторону в предстоявшей войне в Каппадокии. Вот почему в Риме решили прибегнуть к традиционной тактике во взаимоотношениях с восточными союзниками: не вмешиваясь открыто, добиться их распри и последующего взаимного ослабления, чтобы затем легко склонить к выгодной для Рима уступчивости. А борьба за влияние в Каппадокии отвлекала царей от римской Фригии и провинции Азии. Это стало причиной сохранения за ними всего захваченного в Пафлагонии.

После каппадокийского кризиса 116 г. Митридат Евпатор поддерживал влияние в Каппадокии через сестру Лаодику и ее сына Ариарата VII, считавшегося его верным вассалом. Последнее послужило причиной включения его портрета в 102 г. в галерею союзников и друзей Митридата Евпатора в Делосском герооне, построенном жрецом Гелианактом (Durrbach F. Choix... P. 221, N 136 g = ID. 1576), где он находился вместе с бюстами сирийского царя Антиоха VIII Грипа и двух представителей парфянских Аршакидов[6], в союзные отношения с которыми Митридат вступил перед тем, как окончательно закрепить Каппадокийское царство за собой. Как показывают монеты Ариарата VII, такая политика продолжалась в течение 16 лет (116- 101 гг.)[7]. В 103/102 гг. Никомед III вторгся в Каппадокию, и Лаодика, очевидно, знавшая о намерениях брата полностью завладеть страной и убрать с престола ее и сына как последнего из законных царей династии Ариаратидов, пошла на союз с вифинским правителем (Justin. XXXVIII. 1.1-2). Не исключено, что Лаодика вступила в сговор с Никомедом и это послужило причиной его вторжения в страну, поскольку Митридат, узнав об акции соседнего царя, послал сестре войско, а она, отказавшись от помощи брата, вышла за Никомеда замуж (Ibid. 3-5). Такую переориентацию регентши-матери в то время, когда она и ее сын пользовались полной поддержкой Понта, трудно объяснить, поэтому напрашивается вывод о заранее готовившейся измене и, видимо, дошедших до царицы сведениях о планах Митридата в Каппадокии[8]. Для их предотвращения и был выбран Никомед III, увидевший шанс установить собственную власть в стране.

Однако неожиданно Митридат изменил планы и в противовес Вифинии поддержал законного царя Каппадокии, своего племянника Ариарата VII, предоставив Риму повод думать, что не питает надежды прибрать к рукам соседнее царство и уважает династийные традиции каппадокийского ответвления рода Отанидов. Напротив, он дает понять, что это Никомед Вифинский незаконно вторгся и аннексировал страну, союзницу и Рима и Понта. Под таким предлогом у него появилась возможность оправдать ввод войск в Каппадокию и установить там свою гегемонию. Получалось, что такой мудрой тактикой Митридат Евпатор создавал видимость продолжения политики своего отца по поддержанию дружбы с Римом и под ее прикрытием поэтапно захватывал наследственные территории. Вот почему правы те исследователи, которые считают, что планы войны с Римом созрели у царя задолго до Митридатовых войн[9]. Он понимал, что вооруженной конфронтации с римлянами не избежать, так как бо́льшая часть наследственного домена Отанидов находилась в их руках. Однако, действуя, как и его отец, под маской их друга и союзника, он хотел усилиться еще больше и представить римлян перед греками Азии в качестве несправедливых захватчиков, а себя пострадавшим от их империализма и носителем правого дела объединения народов под властью законного царя, преемника истинных властителей региона - Отанидов и персидских Ахеменидов.

Вторгшись в Каппадокию, Митридат Евпатор изгнал оттуда вифинцев и Лаодику, которая вынуждена была бежать в Вифинию, а единоличным правителем страны сделал Ариарата VII. Однако он потребовал вернуть в Каппадокию Гордия, изгнанного за убийство Ариарата VI. Когда возмущенный племянник отказался, Митридат двинулся во главе войска в Каппадокию. Несмотря на то, что в его распоряжении были значительные силы- 80 тыс. пехоты, 10 тыс. конницы, 600 боевых колесниц, снабженных сернами, - царь Понта опасался за исход войны и решил действовать коварством. Он склонил Ариарата на переговоры и во время беседы самолично заколол молодого царя (Memn. XXX. 1). Это случилось в 101/100 г., после чего на престол был посажен сын Митридата, получивший местное династийное имя Ариарата IX, а регентом нового властителя стал давний друг и сторонник Митридата Гордий, фактически управлявший страной (Justin. XXXVIII. 1.5-10)[10]. Так Каппадокия полностью оказалась во власти Понта, а царская династия Ариаратидов, правившая свыше двухсот лет, была устранена с престола. Интронизацией сына и наречением его местным царским именем понтийский властитель хотел доказать, что он соблюдает местные традиции царской власти, а это было важно для сохранения лояльности к Риму и завоевания популярности у широких масс населения. Но фактически в глазах остальных царей Передней Азии Митридат VI, отстранив Ариаратидов, превращался в единственного преемника Отанидов и Ахеменидов в Анатолии. Тем самым у него появлялись дополнительные козыри утверждать, что только он имеет право на власть в прежних владениях Отанидов, в том числе и в тех, которые оставались в руках римлян. Так что упомянутую акцию в Каппадокии можно рассматривать как антиримскую.

В свое время Э. Бадиан отмечал, что в Каппадокийском царстве в это время шла ожесточенная политическая борьба между двумя группировками аристократии: пропонтийской, возглавляемой Гордием, ставленником Митридата Евпатора, и проримской, которую олицетворял будущий царь Ариобарзан I[11]. Мы ничего не знаем о происхождении Гордия, однако то, что он упорно добивался свержения Ариаратидов, имел прочные связи при понтийском и армянском дворах и способствовал объединению внешнеполитических интересов Великой Армении и Понта, позволяет раскрыть значение этой важной политической фигуры. Имя "Гордий" тождественно имени фригийского царя, который, согласно легендам, переселился в район Армении, где на границе с Вавилонией от его имени пошло название области Гордиеи или Гордиены и ее жителей гордиеев. И хотя Л. Робер считает имя каппадокийским[12], не исключено, особенно в свете теории И. М. Дьяконова о фригийских корнях армян[13], что Гордий был армянского происхождения. А в связи с тем, что в Армении правили потомки Гидарна, сподвижника Отана и Дария I в убийстве Гауматы (Strabo. XI.14.15), партия Гордия могла выступать за передачу Каппадокии либо потомкам Отана, либо наследникам Гидарна как лицам, наиболее близко стоявшим к Ахеменидам в лице Дария I Гистаспа, поделившего Восточную Анатолию между этими двумя из "Семи персов". С этой точки зрения понятны не только прочный союз Митридата VI и Тиграна II Армянского, но и попытка понтийского царя усилиями Гордия использовать Тиграна для восстановления митридатовского протектората над Каппадокией. Союз этот еще более упрочивался в связи с тем, что Дарий III, от которого вели отсчет своего правления первые Митридатиды, начинал карьеру с наместничества в Армении (см. выше).

Увидев, что события стали развиваться не совсем так, как они того хотели, римляне всерьез забеспокоились о судьбе Великой Фригии и провинции Азии. Ведь стало ясно, что Митридат VI открыто перешел к реализации давних планов своих предков по объединению под властью Митридатидов наследственных земель Отана и персов. И хотя прямой угрозы римским владениям еще не было, потенциальная опасность для них возросла. Для оказания давления на Митридата Евпатора к нему отправился Гай Марий, который встретился с царем и провел с ним переговоры в 99/98 г. (Plut. Mar. XXXI. 2-3)[14].

Из описания Плутархом миссии Мария видно, что римский полководец хотел спровоцировать понтийского царя на войну для достижения личных выгод, поэтому действовал на переговорах весьма жестко. По этому поводу в современной литературе существуют два подхода: согласно одному - Марий действительно искал повод к войне, чтобы повысить свой политический вес в Риме, так как Митридат VI уже давно замышлял войну с Республикой[15], согласно другому- Марий изучал возможность войны, но не стремился вызвать ее во что бы то ни стало[16]. Второе мнение представляется нам ближе к истине. В Риме видели, что война с Митридатом неизбежна, и это понимал сам понтийский царь. Однако он еще был не готов к ней, поскольку не завершил завоевания в Причерноморье: оставались непокоренными Северо-Восточное и Северо-Западное его побережья, а позиции во Фракии недостаточно прочными. К тому же он видел, и миссия Мария это наглядно показала, что Рим не хочет войны, а угрозы главы посольства скорее его личные амбиции, нежели официальная позиция сената, продолжавшего линию на переговоры. Если бы Митридат ответил вооруженным путем на угрозы Мария, это было бы расценено как нарушение дружбы с Римом, что выставило бы его перед населением Малой Азии откровенным захватчиком, а римлян - пострадавшей стороной. Поэтому царь решил пока не обострять отношений с Римом и дождаться откровенно враждебной акции с его стороны, чтобы этим привлечь к себе как можно большее число сочувствующих и сторонников. Вот почему, по сообщению Плутарха, он как бы испугался угроз Мария, а это, как следует из текста Юстина (XXXVIII. 2.1-2), привело к выводу его войск из Каппадокии и отзыву оттуда сына и Гордия. Эти действия, несомненно, связаны с посольством Мария, поскольку, согласно монетам, правление Ариарата IX Евсебия длилось не более пяти лет[17]. Если воцарение сына Евпатора имело место в 101/100 г., то его отзыв датируется 97/96 г., что последовало сразу за прибытием Гая Мария в Рим.

Была и другая причина подобного шага: согласно Трогу (Юстину) население Каппадокии, недовольное правлением ставленников Митридата VI, отложилось от него, призвав на царство Ариарата VIII, брата Ариарата VII, воспитывавшегося в римской провинции Азия. Это указывает на вероятные проримские симпатии нового царя и дает повод думать о маневрах Рима против Митридата VI с целью ослабить влияние последнего в Каппадокии, когда тот, поддавшись давлению Мария и Сената, вынужден был уйти оттуда. Это вызвало ответную реакцию царя, опять вторгшегося в страну и изгнавшего Ариарата VIII, который вскоре умер.

В связи с ослаблением власти Митридата Евпатора в Каппадокии снова активизировал действия Никомед III, не оставивший намерений присоединить ее к своим владениям. С этой целью он вознамерился посадить на каппадокийский престол собственного ставленника, выдав его за третьего сына Ариарата VI и Лаодики. Добиваясь поддержки в Риме, он направил туда посольство во главе с Лаодикой. В ответ Митридат отправил свое посольство во главе с Гордием, которое должно было доказать, что Ариарат IX являлся сыном Ариарата V, союзника римлян в войне против Аристоника (см. выше) и потому имел все нрава на Каппадокию. Столь явный обман со стороны Митридата становится понятен, если принять во внимание сообщение Валерия Максима (III. 7.8), будто legatio Asiatica Марка Эмилия Скавра замешано во взятках от Митридата. Поскольку посольство Скавра к понтийскому царю датируется 97-96 гг.[18], то передача ему взятки, очевидно, связана с попыткой Митридата усилиями этого римского деятеля склонить решение сената в пользу своего претендента на трон Каппадокии перед ставленником Вифинии. Это предположение подтверждается тем, что Скавр и Ариарат VIII имели отношение к провинции Азия, а события, в которых они принимали участие, происходили в одно и то же время. Однако сенаторы поняли обман и вынесли решение отобрать у Митридата VI Каппадокию, а у Никомеда III принадлежавшую ему часть Пафлагонии (то же произошло, очевидно, и с удерживаемой Митридатом частью Пафлагонии) и даровать им свободу (Justin. XXXVIII. 1-8). Поручение довести это решение до сведения понтийского царя было возложено на Скавра.

Получив свободу из рук римлян, каппадокийцы попросили сенат назначить им нового царя, ссылаясь на невозможность жить без него. В соответствии с договором о дружбе и союзе Рим позволил им голосованием выбрать правителя и в 96 г. им стал Ариобарзан I Филоромей, представитель проримской партии (Strabo. XII. 2.11; Justin. XXXVIII. 2.8). Римское влияние в этом царстве значительно усилилось. Гордий также участвовал в выборах в качестве кандидата, но проиграл (Justin. XXXVIII. 5.9). Таким образом, Митридат Евпатор временно вынужден был уступить свои позиции в Каппадокии, хотя продолжал поддерживать Гордия[19], который попытался восстановить свою власть.

В 94 г. Гордий и Митридат склонили Тиграна II начать войну с Ариобарзаном. В связи с укреплением власти Армении в Софене граница Армянского царства приблизилась к Каппадокии; это толкало Тиграна на расширение влияния в соседней стране, ибо гарантировало контроль над Софеной, спорной с Каппадокией территорией. Данным обстоятельством воспользовался Понт, склонив Армению к союзу. Договор с Митридатом был крайне выгоден Тиграну II, обеспечивая поддержку могущественного соседа в связи с угрозой со стороны Парфии, с которой Митридат имел неплохие отношения. Он был направлен и против Рима, поскольку интересы обоих царей сошлись на дружественной Риму Каппадокии[20]. Митридату Евпатору дружба и союз с Арменией давали нового союзника в предстоящей борьбе за возврат земель Отанидов, закладывая основу для антиримской коалиции наследников Ахеменидов, противостоявшей римской экспансии. В то же время договор открывал понтийскому царю возможность чужими руками действовать в Каппадокии, сохраняя для вида дружбу с Римом[21]. Руководствуясь этими соображениями, Митридат VI скрепил союз с Арменией браком с Тиграном своей дочери Клеопатры (Justin. XXXVIII. 3.2). Нельзя исключить предположение, что Митридат преследовал далеко идущие планы со временем присоединить к своей державе и Армению. Поэтому действовал в стиле своего отца, который некогда пытался вначале укрепить влияние в Каппадокии через брак одной из дочерей с местным царем с целью включить ее в будущем в состав своих владений.

Когда армянские и понтийские войска вторглись в страну, Ариобарзан I бежал в Рим. Каппадокия опять оказалась во власти Митридата и на престол вновь взошел Ариарат IX и его опекун Гордий (Justin. XXXVIII. 3.3). Дальнейший ход событий восстанавливается на основании сопоставления различных источников, так как связное их изложение у Трога сильно сокращено его эпитоматором Юстином. Согласно Плутарху (Sulla. V. 6), Сулла после своего преторства был послан в Каппадокию, чтобы исполнить решение сената и вернуть туда Ариобарзана I, восстановить там влияние Рима и изгнать Митридата. Собрав незначительные силы в провинции Киликия, наместником которой он являлся, и используя помощь союзников, Сулла вступил в битву с полководцем Митридата Архелаем, командовавшим объединенным армяно-понтийским контингентом, и перебив многих армян и каппадокийцев (понтийцев, т. е. воинов из Понтийской Каппадокии, пришедших с Архелаем), одержал победу (Plut. Sulla. V. 6; Liv. Ep. 70; Frontin. I. 5.18). После этого он изгнал Гордия и водворил на царство Ариобарзана (Plut. Sulla. V. 6; App. Mithr. 10; 57); при этом Митридат подчинился решению Рима и не оспаривал правомерности действий Суллы, предпочтя снова не обострять отношений, чтобы в дальнейшем обвинить римлян в развязывании войны и предстать их жертвой.

Хронология указанных событий вызывает расхождения среди современных историков. Опираясь на сведения Веллея Патеркула (II. 15.3), что за год до Союзнической войны (91/90 г.) Сулла был претором, преторство будущего диктатора датируют 93 г., а каппадокийскую экспедицию, совпадающую по времени с его наместничеством в Киликии, 92 г. до н. э.[22] Однако Э. Бадиан и Э. Ольсхаузен несколько удревнили события, продатировав их, соответственно, 97 и 96 гг.[23] Последняя хронология кажется нам наименее вероятной по следующим причинам: после первого пятилетнего отрезка правления Ариарата IX, завершившегося в 97 г. (101-97 гг.), и небольшого перерыва, когда в Каппадокии вообще не было царей (кратковременный эпизод с Ариаратом VIII не может считаться полноценным правлением, очередная оккупация страны Митридатом VI, выборы нового царя) в 96/95 г. на престол вступил Ариобарзан I, правивший как показывают монеты, первые три года без перерыва[24]. После этого он был изгнан Тиграном II и Гордием, что не могло произойти ранее 95 г. до н. э. - года вступления на престол Великой Армении Тиграна II и смерти Артавазда 1, а точнее имело место в 94 г. до н. э. (96/95-94/93 гг. - первые три года правления Ариобарзана I). Вот почему 94/93 г. представляется наиболее вероятной датой изгнания Ариобарзана I, а 93/92 г. более всего подходит для каппадокийской кампании Суллы и реставрации Ариобарзана I[25]. А это не позволяет согласиться с теми, кто считает, будто во время каппадокийского похода Сулла воевал только с Гордием и Митридатом Евпатором, а Тигран II никакого участия в означенных событиях не принимал[26], равно как и с теми, кто полагает, будто в этом эпизоде были задействованы лишь Тигран и Гордий, а Митридат VI и его сын Ариарат IX сохраняли нейтралитет и лояльность к Риму[27]. Как свидетельствуют источники, Сулле пришлось применить силу против Тиграна II и его союзника Митридата Евпатора, а значит и его сына, поддерживаемого Гордием. Таким образом, следует согласиться с Б. Макгингом, что данный эпизод - первое вооруженное столкновение Митридата с Римом[28]. Неудача в этом конфликте способствовала еще большей уступчивости понтийского царя, не пожелавшего до поры до времени обострять отношения с римлянами и отступившего в который раз из Каппадокии.

Вынужденный оставить Каппадокию, Митридат обратил взоры на соседнюю Вифинию, с которой соперничал за господство в Каппадокийском царстве. В 94 г. до н. э. умер Никомед III, не имевший прямых наследников, рожденных в законном браке, но оставивший двух сыновей от внебрачных связей - старшего Никомеда и младшего Сократа Хреста. По закону престолонаследником стал Никомед, сын танцовщицы Нисы. Для закрепления своих прав на престол Никомед IV женился на Нисе, дочери Ариарата VI и Лаодики, сестры Митридата, племяннице понтийского царя. Такой ход событий не устраивал Митридата; поскольку он вел длительную борьбу с отцом и тещей нового вифинского правителя за власть в Каппадокии, провозглашение царицей Вифинского государства ее наследницы грозило вывести эту борьбу на новый виток. Имея особые виды на Вифинию как домен своих предков, который должен был войти в качестве одной из областей в его будущую империю, составленную из наследственных земель Отанидов и Ахеменидов, Митридат понимал, что укрепление позиций Никомеда IV в отцовском царстве отодвигает эти планы на неопределенное время. А своим проникновением в соседнее государство он вызывал на ответные действия Рим, понимавший, что, присоединив Вифинию, Понтийское царство вплотную приблизилось бы к римским владениям в Азии и угрожало Великой Фригии. Поэтому царь Понта ожидал как вполне вероятные провокации со стороны римских властей (что и произошло, но об этом ниже), а это давало Евпатору повод предстать жертвой агрессора и вызвать к себе сочувствие и поддержку всех недовольных римских господством слоев населения. Наконец, устранением Никомеда IV Митридат лишал Рим важного союзника против Понта. По этим соображениям царь сначала подослал к нему наемного убийцу, а когда это преступление не удалось, поддержал притязания на вифинский престол Сократа Хреста, получившего в 91 г. отказ сената в признании царем и обратившегося за помощью к Понту. Дав Хресту войско, Митридат изгнал Никомеда IV, вынужденного бежать в Рим, и водворил на престол его младшего сводного брата (Licinianus. P. 36 (Bonn); Justin. XXXVIII. 3.4; 5.10; Memn. XXX. 3.; App. Mithr. 7; 10; 13; 57; Liv. Ep. 76; Trog. Prol. 38; Cic. De Orat. III. 229)[29].

Как только его позиции в Вифинии упрочились и она практически полностью перешла под его власть, Митридат в союзе с Тиграном в 91/90 г. опять вторгся в Каппадокию и выгнал Ариобарзана. В этом ему помогли армянские военачальники Митраас и Багой, командовавшие войсками (App. Mithr. 10; Liv. Ep. 74)[30]. Столь дерзкая и наглая акция понтийского царя, совершенная менее чем через год после статус-кво Л. Корнелия Суллы в Каппадокии и совпавшая с антиримским по сути переворотом в Вифинии, показывает, что Митридат VI открыто провоцировал римлян к войне. Он хотел использовать их обеспокоенность возросшим могуществом Понта и его территориальными приобретениями за счет римских союзников и друзей, что позволило ему окружить своими владениями лакомый кусочек земель Отанидов, а ныне Рима - область Великой Фригии и Фригии Эпиктет, а также Галатию. В подобной ситуации Рим не мог не ответить на вызов царя Понта, а это было то, в чем теперь так нуждался Митридат, когда у него сложился союз с Тиграном II и парфянами, сарматы и бастарны практически ему подчинились, а позиции в Колхиде и Иберии становились как никогда прочными (App. Mithr. 15; Memn. XXX. 3). Митридат ждал реакции римлян, готовился к ней и провоцировал ее всеми возможными способами. Ответные действия римских властей не заставили себя ждать.

Тотчас после очередной провокации Митридата римский Сенат постановил вернуть Ариобарзана I и Никомеда IV в их законные владения. Для проведения этой акции он назначил консуляра Мания Аквилия и наместника провинции Азия Луция Кассия. Митридату было предписано оказывать им содействие - акт, кажущийся странным, если учесть, что именно понтийский властитель являлся виновником создавшегося положения. Митридат отказался, сославшись на враждебность к нему Рима, и нам представляется, что со стороны последнего указанный акт был ни чем иным, как заранее планировавшейся акцией, рассчитанной на заведомый отказ Митридата помочь римлянам, и использование ее в качестве повода к военным действиям. Однако царь Понта вновь сделал вид, что готов выполнить волю римлян, хотя все говорит за то, что он уже не сомневался в неизбежности войны и потому прибег к апробированной тактике предстать прямой жертвой агрессии. Он убил Сократа Хреста и освободил каппадокийский престол, что восстанавливало Никомеда IV и Ариобарзана I в их правах (89 г. до н. э.) (Justin. XXXVIII. 3.4; 5.8; App. Mithr. 11, 57; Memn. XXX, 3; Liv. Epit. 74, 76).

Маний Аквилий, обуреваемый личным тщеславием, а на самом деле действуя в русле тех установок, которые возложил на него сенат, стремившийся положить конец могуществу Митридата, стал склонять Никомеда и Ариобарзана напасть на Понтийское царство. Оба царя боялись Митридата, который, имея уже союз с Великой Арменией, послал за помощью к галатам, сарматам, бастарнам, кимврам[31] и другим народам, входившим в его обширную державу, и подготовился к столкновению с Римом на должном уровне. Однако, задолжавший Манию Аквилию и Луцию Кассию, а также римским ростовщикам за финансовую поддержку своему возвращению в Вифинию, Никомед недолго противился приказанию римлян, вторгся с войском в Пафлагонию и опустошил ее территорию до Амастрии. Даже после этого Митридат не начинал войны, а отправил посольство во главе с Пелопидом к римским полководцам с обоснованием своих претензий и жалобой на Никомеда. Когда из ответа римлян стало ясным, что они поддерживают Никомеда и активно ведут дело к войне, Митридат в 89 г, до н. э. вновь вторгся в Канпадокию, изгнал в очередной раз Ариобарзана и посадил на трон Ариарата IX. Одновременно к римлянам опять прибыл Пелопид и стал укорять их за нарушение договора о дружбе с Понтом и потворство врагам Митридата. Это посольство Пелопида было уже открытым призывом к войне со стороны понтийского царя, который осудил Рим и представил себя в качестве жертвы агрессоров, т. е. публично объявил то, к чему вел дело все годы борьбы за Капнадокию, Вифинию, Пафлагонию и другие наследственные земли Отанидов.

Вооруженный конфликт стал неизбежен, поскольку обе стороны сделали всё, чтобы его развязать: римляне из желания сохранить свои владения и союзников в Азии перед угрозой аннексии их Понтом, а Митридат из стремления во что бы то ни стало завладеть исторически, как он считал, принадлежавшими ему и его предкам землями. Так что война между ними - это логическое завершение той политики, которую проводили понтийские цари, начиная с первых Митридатидов. Однако тот факт, что, начиная с Фарнака I, а в особенности при Митридате V и Митридате VI, римляне имели с Понтийским царством дружественные отношения и при этом добились отторжения у него ряда земель, делало цель Митридата VI в означенной войне с точки зрения большинства недовольных Римом жителей Малой Азии более справедливой. А объявление царем во всеуслышание, что он сам стал жертвой агрессии со стороны римлян, еще больше повышало его моральный престиж. Это отразилось в тех речах, которые, согласно Аппиану и Помпею Трогу, держали Пелопид, перед римлянами и сам Митридат перед своими солдатами. Там всячески подчеркивалось законное право на земли, из-за которых началась война[32].

Военные действия между Митридатом и Римом велись с некоторыми перерывами в течение почти двадцати шести лет. Они вошли в историю под названием Митридатовых войн и подразделяются на Первую (89-85 гг.), Вторую (83-81 гг.) и Третью (74/73-63 гг.). Как говорилось выше, мы не ставим задачу всесторонне исследовать их ход и военно-стратегическое значение, так как намереваемся сделать это в другом месте. Здесь же хотим обрисовать общую картину и показать их влияние на внутреннюю политику династов Понтийского царства и социально-экономические отношения в нем.

Время начала военных действий Митридат VI выбрал очень подходящее: в Италии вспыхнула Союзническая война и силы римлян были отвлечены. К тому же в самом Риме обострилась политическая борьба между Марием и Суллой, предпринимались попытки ослабить влияние сената, развернулось соперничество за право командовать римскими войсками в предстоящей войне с Митридатом. К понтийскому царю обратились за помощью даже италийские союзники, прося его высадиться в Италии и идти походом на Рим. Однако царь заявил, что он сделает это только после захвата всех римских владений в Азии (Diod. XXXVIII.2.11; Poseidonius ap. Athenaeus. V.213 с = FGrH. 87. Fr. 36. P. 246, 9 ff; Sallust. Hist. VI. 13), что служит доказательством первоочередной цели Митридата в войне - захватить все наследственные земли в Малой Азии. На это намекает также и фраза, брошенная им в речи перед войском накануне начала военных действий: "Ведь они (солдаты. - С. С.) слышали о недавно накопленных богатствах царства Аттала и о древних сокровищах Лидии и Ионии, которые они идут не завоевывать, а вступить во владение ими" (Justin. XXXVIII.7.7). Последнее - явный намек на право распоряжаться названными территориями, которые некогда входили в состав домена персидского сатрапа Ариобарзана, сына Митридата, наместника Каппадокии, предка понтийских царей (см. гл. 1). Митридат заранее позаботился о союзниках: его поддерживало большинство греческих городов Малой Азии, Афины, карфагеняне, Египет, Сирия, Парфия, киликийские пираты, хотя реальную помощь оказали далеко не все. Тем не менее царю удалось собрать громадное войско: 190 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы (Memn. XXXI. 1), а по другим подсчетам, явно завышенным, даже 250 тыс. пехоты, 50 тыс. конницы, 400 кораблей и 130 колесниц (App. Mithr. 17), что выдает его длительную и кропотливую подготовку к войне.

Военные действия начались с вторжения в Понт Никомеда IV, которому помогали римские полководцы Маний Аквилий, Квинт Оппий и Луций Кассий с сухопутной армией и римский флот под командованием Минуция Руфа и Гая Попилия[33]. Римская и вифинская армии значительно уступали понтийской и это сказалось на ходе военных действий: в битве при р. Амний войска Митридата одержали победу. После этого царь занял Пафлагонию, Вифинию, Фригию, затем Мисию, Памфилию, Ликаонию, Лидию, Ионию, Карию, Галатию, т. е. к нему перешли практически все земли, на которые претендовали цари Понта еще с III в. Греческое и местное население, страдавшее от римских налогов и произвола наместников, с радостью встретило Митридата, усмотрев в нем освободителя эллинства от чужеземного господства. Некоторые греческие полисы, например, Траллы и Анамея, сами перешли на сторону понтийского царя, другие - Кос, Магнесия, Митилена, Эфес приглашали его как освободителя, а третьи - Афродисий, Лаодикея на Лике были им взяты. В 88 г. уже вся Малая Азия подчинялась Митридату, который перенес столицу в Пергам и сделал его своей резиденцией. Там же он чеканил царскую монету по особой пергамской эре. Ненависть к римлянам у населения греческих полисов была столь велика, что оно выдало Митридату трех римских полководцев, виновников войны с царем. Понтийцы милостиво обходились с пленными из малоазийских областей, но жестоко обращались с римлянами, что привлекало к ним местное население. Это объясняется тем, что Митридату крайне необходима была поддержка для удержания покоренных территорий. В 88 г. по призыву Митридата в греческих городах началось массовое уничтожение римлян и италийцев вместе с семьями и вольноотпущенниками (Cic. De Imp. Gn. Pomp. 7), что позволило греческим полисам уменьшить частные и общественные долги, а царской казне пополнить запасы новыми поступлениями за счет конфискаций[34].

Однако Митридат Евпатор не ограничился захватом малоазийских областей. Он решил повторить маршрут своих предков из рода персидских Ахеменидов и покорить Элладу, тем более, что имел прочные связи с Делосом и Афинами[35]. Он захватил ряд островов Эгеиды, Южную Фракию, Македонию, Беотию, Пелопоннес, Аттику, Эвбею и к 87 г. превратился в правителя огромной державы, охватывавшей практически весь эллинистический мир Восточного Средиземноморья. Однако в 86 г. в войну вступил Сулла и после победоносных для римлян битв при Херонее и Орхомснах в Беотии понтийцы были окончательно вытеснены из Эллады. Война была перенесена в Азию, где понтийские войска потерпели ряд чувствительных поражений у Пропонтиды и вынуждены были оставить Пергам под ударами Гая Флавия Фимбрии, нового командующего римской армией на Востоке, заменившего убитого Валерия Флакка, назначенного сенатом вместо Суллы командовать в войне с Митридатом после антисулланского переворота в Риме. Поскольку в результате неудач стратегов Митридата в битвах с римскими войсками во многих греческих городах стало зреть недовольство господством понтийцев, Митридат в 85 г. до н. э. поспешил вступить с Суллой в переговоры о мире и вскоре между ними в местечке Дарданы был заключен мирный договор, который предписывал Митридату оставить захваченные земли, уплатить 2 тыс. талантов контрибуции и отдать 70 боевых кораблей, вернуть на царства в Вифинию и Канпа-докию законных правителей, а хиосцам, которых Митридат изгнал, а землю на острове отдал понтийским клерухам, вернуть законные владения (Plut. Sulla. XXII; App. Mithr. 55)[36].

Вторая Митридатова война была спровоцирована римлянами, которые попытались использовать внутренние трудности в Понтийском царстве, связанные с попыткой отпадения Колхиды и Боспора. Луций Лициний Мурена, оставленный Суллой в 84 г. командующим римскими войсками в Азии, по свидетельству Аппиана, сам искал повод к войне, обуреваемый жаждой триумфа. Формальный повод у него был: это нежелание Митридата выполнить все условия Дарданского мира и попытка сохранить часть Каппадокии, военные приготовления в Понте для войны с боспорцами, воспринимавшиеся в Риме как антиримские, измена стратега царя Архелая. Вторгшись в Понт и Каппадокию, Мурена разорил страну, но был разбит войсками Митридата. Это дало царю повод снова, как до Первой войны, предстать перед греками Азии в качестве жертвы римского нападения, склонить их на свою сторону и реанимировать политику, проводившуюся в 90-х годах, а именно под маской дружбы и согласия с римским миропорядком (для чего он вынужден был примириться с Ариобарзаном I) сохранить за собой часть Каппадокии, собраться с силами и выступить объединителем эллинства против римлян под лозунгом законного права владеть Малой Азией как наследственным доменом предков. А римлян же выставить на этом фоне как несправедливых властителей земель в Азии. Поскольку после поражения Мурены римляне подорвали свой престиж, Митридат получил шанс воспользоваться передышкой в военных действиях, тщательно подготовиться и начать новый этап борьбы за расширение господства Понта в Малой Азии[37].

Поскольку царь понимал, что римляне никогда не согласятся с независимым существованием Понта как государства, угрожавшего их стратегическим интересам в Азии, и будут по-прежнему искать любой шанс к войне с ним, Митридат решил дипломатическим путем заранее перехватить инициативу в будущей Третьей войне с Римом и добиться письменного подписания и ратификации в сенате его договора с Суллой от 85 г. Это давало бы ему шанс в дальнейшем обвинять римлян в нарушении ими же установленного порядка и привлечь еще больше симпатий местного населения на свою сторону. Поэтому в 79 г. царь для вида оставил северную часть Каппадокии и отправил несколько посольств в Рим, однако римляне отказались идти на соглашение с ним.

Тогда Митридат решил использовать и этот фактор в противоборстве с Римом - он обвинил его в нарушении мира. Вступив в союз с Серторием, реорганизовав свою армию на римский манер, Митридат подговорил Тиграна II вступить в Каппадокию, а сам, воспользовавшись смертью в 74 г. Никомеда IV и завещанием его царства Риму, вторгся, как и двадцать лет назад, в Вифинию с целью поддержать права сына умершего царя. Здесь мы сталкиваемся стой же политикой, которую понтийский царь проводил на протяжении многих лет - не желая ссоры с Римом, не допуская роста его владений за счет наследственных земель Отанидов и скрываясь под маской его друга и филэллина, добиться для себя территориальных преимуществ. Вот почему он не пошел на оккупацию Каппадокии, дабы не предстать нарушителем "римского порядка дел в Азии", а подговорил на это своего союзника Тиграна. На виду у ираноязычного населения Каппадокия переходила не под юрисдикцию римлян, а оставалась у наследников Ахеменидов, что выставляло понтийского царя в глазах большинства населения Востока поборником иранских традиций и уважающим свои обязательства перед Суллой. А это давало возможность рассчитывать на поддержку греков, эллинизированных варваров и могущественной Парфии, на что указывает его письмо царю Аршаку, приводимое Саллюстием (Sallust. Hist. VI). Таким образом, в ходе войн с Римом рельефно проявились открытое филэллинство и исконное проиранство царя как две главные линии в антиримской борьбе. Вокруг них строилась и его внутренняя политика.

Оккупация в 73 г. Вифинии означала новую войну с Римом, к чему стремились обе стороны. Поначалу успех был у Митридата, к нему перешли города Вифинии и Мисии. Но когда римляне поручили командование Луцию Лицинию Лукуллу и Марку Аврелию Котте, инициатива перешла к ним. При осаде Кизика Митридат потерпел неудачу, затем он был разбит Лукуллом на море и на суше в битве при р. Риндакс. После этого М. Лициний Лукулл освободил от понтийского господства Левобережный Понт, Фракию, а его брат - Вифинию и Понт. Митридат вынужден был бежать в Армению, но Лукулл вторгся и в пределы владений Тиграна II. Это способствовало сохранению союза последнего с царем Понта. В результате противоречий, возникших в лагере римлян между войсками и командующим, Митридат совместно с Тиграном в 69/68 гг. сумел отвоевать свое родовое царство, но ненадолго. В 66 г. на Восток прибыл новый командующий римской армией Гней Помпей, которому удалось вытеснить Митридата VI сначала в Колхиду, а потом на Боспор. Отсюда Митридат хотел через причерноморские степи, собрав всех подвластных ему варваров, обрушиться на Подунавье, а затем на Рим. Но в результате восстания, вызванного ухудшением материального положения местных городов, он вынужден был капитулировать перед своим сыном Фарнаком и покончить собой в 63 г, до н. э. Так прекратило существование царство Понт, а Рим получил свободу действий на Востоке.

В оценках деятельности Митридата Евпатора до войны исследователи разделились: одни, следуя Т. Моммзену, считали его политику капитулянтской, нетвердой и непоследовательной, выдававшей слабость и проримскую позицию[38]. Другие полагали, что она с самого начала строилась на противоборстве с Римом[39]. Последнее ближе к истине и стало краеугольным камнем всей деятельности царя. Стремясь выступить объединителем земель своих предков, за что боролись его предшественники, Евпатор невольно стал сплачивающей силой всех греков, страдавших от произвола римских властей и их союзников. Продолжая филэллинскую политику отца, делая вид, что сохраняет дружбу к Риму, хотя на деле давно замыслил борьбу с ним, Митридат поощрял полисные привилегии не только в наследственных доменах Понтийской Каппадокии, Пафлагонии, Малой Армении, Колхиде и Боспорском царстве, но и в покоренных областях Западной Малой Азии. А это неизбежно заставляло его расширять полисное землевладение и его социальную базу. Выставляя себя спасителем эллинства, он строил политику на пропаганде любви ко всему греческому как в экономике, так и в религии и культуре. Этим он привлекал широкие слои в городах[40], делая их своей опорой в антиримской борьбе и склоняя к признанию себя законным воспреемником власти прежних наместников. Он провозгласил отмену долгов, освобождение рабов, перераспределение собственности в городах. Особенно широко эти меры применялись в первой половине 80-х годов до н. э. в момент наивысших успехов в Средиземноморье.

Однако власть Митридата в покоренных городах Азии была непрочной (Oros. VI.2.8), так как аристократия и зажиточные круги были недовольны мерами социального характера, проводимыми в интересах средних и малоимущих слоев, и назначением в города тиранов, боровшихся с аристократией. После неудач 87-85 гг. аристократия попыталась привлечь широкие слои горожан на свою сторону, что особенно наглядно показывает так называемый эфесский закон о долгах (OGIS. 338 = Syll.³, 742)[41]. В ответ Митридат объявил свободу греческим городам, дал гражданство метекам, отменил долги и предоставил свободу рабам. Эти меры коснулись и северопричерноморских полисов (Фанагория). Восстания в городах против господства понтийцев (Траллы, Смирна, Колофон, Сарды), сильная оппозиция его власти и проримские настроения (Адрамиттий, Афины, Делос, Хиос) заставляли царя прибегать к чрезвычайным мерам по укреплению своей власти. Среди них главным было усилить военно-административную систему управления, когда центр тяжести с полисного землевладения переносился на царское. Как следствие в окрестностях городов, пользовавшихся политическими привилегиями и некоторой автономией, стали появляться укрепления и военные колонии-катойкии и клерухии на царских землях из царских же воинов, посаженных на землю. Эпизод с хиосцами подтверждает данную тенденцию.

С другой стороны, Митридат с самого начала поставил цель добиться возврата наследственных владений и тщательно готовился к борьбе с Римом. Для увеличения своего могущества он должен был усилить войско, а это можно было сделать привлечением различных категорий населения, многие из которых наделялись землей. Такая политика стала особенно актуальной в годы Митридатовых войн, когда повысилась роль гарнизонов царских воинов, разбросанных по всему царству и призванных сдерживать наступление врага на родовые владения царя. Не вызывает сомнений, что и на покоренных землях подобные поселения на царской земле также были необходимы, так как позволяли удерживать в повиновении местное население, противостоять сепаратистским настроениям в полисах. Поэтому создание военно-административной системы управления в покоренных землях явилось прямым следствием стремления царя предстать наследником Ахеменидов и Отанидов в Малой Азии.

Одной из причин поражения Митридата стало последовательное претворение в жизнь данной политики. Греки поняли, что под маской их друга и союзника скрывался обычный восточный деспот, который стремился установить свое господство за счет насаждения полуиранских порядков в лице сатрапов, тиранов и прочих ставленников из собственного окружения. А после перенесения Митридатом военных действий в Европу и вовсе стало очевидно, что на первый план выдвигаются не привлекательные идеи объединения наследственных земель под властью монарха-филэллина, а заурядное стремление к территориальным захватам. Это привело к некоторому разочарованию среди населения Малой Азии и спровоцировало еще большее усиление гнета со стороны Митридата, пытавшегося подавить такие опасные для него настроения укреплением царской власти на местах опорой на создаваемую им структуру военно-административного управления и царского землевладения, в которой полисные привилегии отодвигались на задний план. Таким образом прогреческая ипостась политики царя уступила место проиранской основе его власти, которая выразилась в усилении царского контроля над всеми землями в Понтийской державе. Все это способствовало поражению Митридата.

Часть III. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПОНТИЙСКОМ ЦАРСТВЕ

Глава 1. ЦАРСКОЕ И ПОЛИСНОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В ПОНТИЙСКОМ ЦАРСТВЕ

Проблема социально-экономических отношений в Понтийском царстве имеет большое значение. Отличительной особенностью Понтийского царства было сочетание древних традиций сельской общины, пережитков родоплеменных отношений, полисного землевладения. В политико-административном плане это вызвало к жизни громоздкую бюрократическо-управленчсскую систему, основанную на повсеместном подчинении царской власти и санкционированных ею правах автономии и самоуправления греческих городов.

Вопрос о землевладении в Понтийском царстве не получил освещения в научной литературе. Там констатировалось, что в отличие от соседней Вифинии в Понте городская жизнь развивалась слабо. Это привело к тому, что обширные земельные владения принадлежали царю, который одаривал своих друзей (φίλοι έταίροι), евнухов и царедворцев большими земельными доменами[1]. Большое значение имело также храмовое землевладение (см. ниже). Что касается местного населения, то оно, согласно мнению исследователей (М. И. Ростовцев, Д. Мёджи, Е. Ольсхаузен), обитало в деревнях-комах на царских землях или объединялось в союзы племен[2]. Все это дополнялось небольшими земельными участками жителей крупнейших греческих городов[3]. Структура землевладения и землепользования была основана на подчинении обширных доменов царской земли наместнику царя, который контролировал ближайшую округу, следя за окрестным местным населением посредством системы укрепленных поселений[4].

Эта схема чересчур грешит условностью. На протяжении многих лет Понтийское царство прошло длительный путь развития, в ходе которого территория, подвластная Митридатам, увеличивалась, а понтийские властители распространяли свою власть на другие народы и государства. Поэтому социальная структура царства и система земельных отношений не могли остаться неизменными в течение многих лет. Исследователи не учитывают это обстоятельство, характеризуя царское и полисное землевладение как застывшее явление. Они почти не принимают во внимание, что распределение земли в Понтийском царстве тесно связано с его административно-территориальной структурой, которая менялась в зависимости от политики царей. Недостаточно выяснена роль полисных владений[5]. Остался также в стороне вопрос о зависимости полисного землевладения от верховной власти понтийского царя и его роли в государстве как основного собственника земли. До сих пор неясно соотношение царских и полисных земель в рамках государства. Все это ставит перед нами следующие задачи: во-первых, выяснить структуру хоры Понтийского царства в различные периоды его истории; во-вторых, попытаться определить соотношение полисной и царской земель дать характеристику населения этих земельных владений; в-третьих, выявить особенность административно-территориальной системы Понта и Пафлагонии и ее зависимость от царского и полисного землевладения. Речь пойдет не только о землях в родовых владениях понтийских царей, которые античные авторы определяли как ή Ποντική χώρα (App. Mithr. 19), Καππαδοκία ή περί τον Εὔξεινον (Polyb. V.43.1; Strabo. ΧΙΙ.3.12; Syll.³. 742; Posid. apud Athen. V.53), но и о северных районах, которые вошли в состав Причерноморской державы при Митридате Евпаторе.

Для представления о положении греческого полиса в составе эллинистической Понтийской монархии большое значение имеет надпись из пафлагонского города Абонутейх (Ионополь, совр. Инеболи) от 161 г. п. э. = 137 г. до н. э. времени царствования Митридата V Эвергета[6], в которой говорится:

"В добрый час! В царствование Митридата Эвергета, в 161 г. месяца Дия (октябрь. - С. С.), постановили члены фратрии; Даипп, сын Крито-на, жрец, предложил: поскольку Алким, сын Менофила, стратег, почтенный общим собранием золотым венком, будучи отмеченным уважением, возвеличил фратрию многочисленными знаками почтения и пожертвованиями, и одарив 200 драхмами серебра, некоторых старейших сверх того украсив золотыми венками, то члены фратрии постановили восхвалить его и сделать приписку в устав членов фратрии, для того, чтобы не только при нынешнем поколении провозглашения увенчаний и восхвалений всегда надлежит совершать, согласно постановленному, но и при потомках до конца эти же почести должны быть налицо, как ему самому, так и его потомкам; Матрию вырезать это постановление на белокаменной стеле и выставить ее у храма Зевса Поарина".

Это постановление фратрии Абонутейха в честь стратега Алкима, который являлся ее почетным членом. В свое время он был увенчан фратрией золотым венком и за это отблагодарил ее, одарив фратеров двумястами драхмами серебра и украсив старейших из них венками из золота. В ответ на эти благодеяния общее собрание фратрии постановило сделать в уставе организации приписку ежегодно увенчивать и восхвалять Алкима как при жизни, так и после смерти, оказывая те же почести его потомкам и наследникам.

Уже первоиздатели документа Р. Х. Лепер и Т. Рейнак считали, что Абонутейх это типичный греческий полис, граждане которого распределялись по фратриям, древним родовым организациям, заимствованным из Милета[7]. Это положение было использовано М. И. Максимовой, которая отмечала, что при понтийских царях город мог иметь значительную долю автономии и самоуправления, поскольку там сохранялись пережитки деления граждан на фратрии[8]. Между тем предположения об автономии и самоуправлении Абонутейха при Митридате Эвергете не заслуживают доверия.

Представляется не совсем верным, что в Абонутейхе в середине II в. до н. э. было несколько фратрий, принадлежность к которым давала право гражданства. В надписи три раза упоминается слово ό φράτηρ в Dat. Plur. (τοις φράτορσιν) (стк. 3, 13), что значит "членам фратрий, фратерам" (φράτωρ - φράτηρ), один раз в Gen. Plur. (стк. 15), а в стк. 10 прямо говорится о фратрии в Асс. Sing, (τήν φρά[τρ]αν). Отсюда следует, что в документе речь шла не о нескольких фратриях[9], а лишь об одной фратрии города. Это ставит под сомнение возможность деления его граждан по фратриям в период позднего эллинизма. К тому же не верится, что такой небольшой городок мог сохранить в неприкосновенности до II в. древнее государственное устройство, заимствованное из Милета еще в эпоху Великой греческой колонизации. Ведь ни в одной из соседних более крупных милетских апойкий Синопе, Тие, Керасунте, Котиоре и Трапезунте даже в ранний период не встречается указаний на деление граждан по фратриям.

Тон и лексика надписи показывают, что фратрия, увенчавшая Алки-ма, не имела особых политических прав и привилегий. На это намекают отсутствие в документе упоминаний о городских властях, внесение предложения на общем собрании фратеров со стороны жреца культа Зевса Даиппа, сына Критона, решение выставить стелу с надписью у храма Зевса Поарина, который, очевидно, являлся божеством, объединявшим вокруг себя всех членов фратрии. Это мог быть как раз тот храм, вокруг которого группировались члены фратрии. Подобная практика достаточно широко распространена в Греции и других областях античного мира в период позднего эллинизма и раннего римского времени (ср. CIA. IV. 2, 618b-IG. II/III. 1301; КБН. 1134)[10]. Некоторые термины, встречающиеся в тексте надписи, показывают, что речь в ней идет о религиозной, а не политической группировке. Например, выражение υπό τοΰ κοινοΰ χρυσω στεφάνω (стк. 7), так как значение то κοινόν в надписях религиозных союзов имеет ярко выраженный культовый характер. Е. Цибарт и Ф. Поланд отмечали, что понятия κοινόν и σύνοδος в эллинистическое и римское время тождественны. А поскольку ή σύνοδος имеет характер сугубо религиозной группировки[11], то то κοινόν, следовательно, принимает такой же оттенок. Вообще этот термин, по мнению Ф. Поланда, обозначал корпоративные объединения государственно-правового и религиозно-культового характера. Об этом свидетельствует употребление такого названия применительно к фратриям и филам в Аттике (IG. II. 601-603b), а также к религиозным объединениям, от имени которых выносились общие постановления (ср. Syll.² 735; IG. II.5.620 b = BCH. 1883. Р. 68 etsuiv.; IG. II. 5. 630 b (I в. до н. э.). Поэтому очевидно, что то κοινόν фратрии Абонутейха специально собрался для награждения венком Алкима, сына Менофила согласно способу и практике, которые свойственны были религиозно-культовым группировкам в Восточном Средиземноморье.

О том, что фратрия Абонутейха имела свой устав (ό νόμος), говорится в стк. 15. Р. Х. Jlenep полагал, что это закон о воздаянии благодарности за услуги, оказанные фратрии. Однако параллельный материал из других районов показывает, что когда дело доходило до постановлений о награждении венками κατά τόν νόμον, то контроль со стороны государственных властей ослабевал и ό νόμος превращался в устав-закон, присущий исключительно членам данного союза[12]. Когда дело касалось почетных постановлений, ό νόμος фиасов, фратрий и фил с III в. все более выходил из-под контроля официальных властей. Надпись из Абонутейха - сугубо почетный декрет, поэтому ό των φρατόρων νόμος мог быть уставом исключительно членов данной фратрии и потому не касался всего гражданского населения городка. Провозглашения и увенчания, как явствует из декрета, делались только согласно приписке в устав, который был составлен и принят заранее на общем собрании членов организации. Все это не позволяет усматривать в нем государственно-правовой институт. А это значит, что надпись не может доказывать автономию и самоуправление Абонутейха в составе царства при Митридате V.

К IV в. до н. э. в Греции фратрии перестают играть видную роль в политической жизни полисов, так как постепенно переходят к делам религии[13]. Вот почему еще Ф. Поланд заметил, что в Малой Азии на рубеже н. э. фратрии стали исключительно культовыми объединениями. В их число он включил и фратрию Абонутейха[14].

Стратег Алким, сын Менофила, который был почтен фратрией, являлся ее членом. Относительно его положения в иерархической структуре царства ведутся споры. Считается, что Алким был либо военачальником, либо стратегом-правителем эпархии, одной из областей Понта[15], либо должностным лицом, назначенным Митридатом V осуществлять военную или гражданскую власть над городом, уроженцем которого являлся[16], либо просто царским чиновником[17]. Думается, правы те, кто принимает Алкима за стратега-наместника царя над территорией, в состав которой входил Абонутейх. Об этом свидетельствует тон декрета фратеров, полный заискивания и лести перед царским вельможей. Пожертвования в пользу фратрии, удостоившей его венком, также подтверждают превосходство Алкима перед гражданами города, входившими во фратрию; большой размер суммы, которую получили от него старейшины фратрии, золотые венки, которыми те были увенчаны в ответ на их знаки внимания Алкиму, - все это указывает, что стратег не столько из этических, сколько из политических соображений заигрывал с гражданами греческого города и стал, вероятно, почетным членом фратрии во главе со жрецом культа Зевса, одного из наиболее почитаемых в Понтийском царстве[18]. В монархиях эллинистического типа (ср., например, Боспор - КБН. 1134) почетными лицами в фиасах были царские вельможи, представители дворцовой администрации. Та же картина наблюдалась в Понте, где стратег Алким как почетный член фратрии, перед которым заискивают горожане, одаривает их "своей милостью" и, очевидно, "милостью царя". Все это приводит к заключению, что стратег Алким мог быть царским сановником, от которого зависело благосостояние городка и его граждан-фратеров. Он мог быть только царским наместником, которого уместно сравнить со стратегом Пифом, сыном Дионисия, известным по надписи из Карусы, древнего городка близ Синопы, столицы царства[19], который совершил благодарственный дар Зевсу. Очевидно, уже во II в. во главе военно-административных округов Понтийского царства стояли стратеги, которые подчинялись царской администрации, а сами округа назывались стратегиями, как в некоторых других эллинистических государствах (Египет, Фракия).

Надпись из Инеболи уместно сопоставить с декретом середины I в. до н. э. из Одесса в честь Меногена, сына Асклепиада, назначенного фракийским одрисским царем Садалом II стратегом соседней с греческим городом территории (στρατηγός επι τῆς προσχώρου) (BCH. LV. 1931. P. 43 et suiv. = IGB. I². 43). Из этого декрета следует, что царские земли одриссов, поделенные на округа - стратегии, граничили с хорой Одесса, которая находилась под управлением полисного коллектива[20]. В надписи из Пафлагонии картина противоположная: власть стратега, наместника Митридата V Эвергета, по всей видимости, распространялась и на город, ибо абонутейхиты не имели прав самоуправления и автономии, что ограничивало их самостоятельность в делах полиса. Это означает, что полисные земли в случае их наличия должны были подчиняться стратегу и составлять часть царской стратегии. Но, скорее всего, в составе царства Понт такие незначительные центры, как Абонутейх, не имели права во II в. владеть сельскохозяйственной территорией, так как подчинялись наместнику царской области. Итак, надпись из Абонутейха подводит нас к рассмотрению сложных вопросов социально-экономических отношений в Понтийском царстве.

1. "Евпаторов закон о наследовании", его сущность и значение

Для правильного понимания царского и полисного землевладений, взаимоотношений царской администрации и греческого полиса в Понте большое значение имеет так называемый "Евпаторов закон о наследовании", известный по рескриптам Горгиппии, одному из крупнейших городов Боспора, боспорского царя Аспурга[21]. В первом из них (письмо А) говорится о том, что Аспург определил "сообразно данным распоряжениям, что на будущее время правила родственного наследования останутся у них (горгиппийцев. - С. С.) неизменяемыми согласно наследственному закону Евпатора" (κατὰ τὰς ύπ' ἑμοῦ δεδομένας έντολὰς δοκιμάζω [ε]ἰς τό λοιπόν τάς κ[λ]ηρονομία[ς] μένειν αύτοῖς βεβαίως κατά τόν Εύπάτορος άνχι[στ]ευτικόν νόμον). Во втором (письмо В), вырезанном на той же плите, упоминается об освобождении граждан Горгиппии от уплаты пошлины в царскую казну с вина, пшеницы, ячменя и проса. По поводу данного закона издатель надписей ограничился указанием, что речь в нем должна идти о наследовании по праву близкого родства, как это установил Митридат VI Евпатор, унифицировавший городское право. По мнению Т. В. Блаватской, жители Горгиппии получили при Митридате VI такие же законы о наследовании, какие были введены им в полисах Понтийского царства, а значение их в том, что они расширили круг родичей-наследников[22]. Насколько известно, никто не пытался осмыслить характер содержания закона, хотя в ряде работ мы старались раскрыть его смысл в связи с особенностями полисной земельной собственности[23],специального исследования этого явления эллинистической юрисдикции до сих пор не сделано.

Сопоставление папирусных документов из греко-римского Египта о наследовании земли клерухов и граждан полисов, папируса из Дура-Европос в Месопотамии с текстом закона о наследовании ab intestato, а также надписей и показаний древних авторов о правах наследования в Балканской Греции позволяют раскрыть сущность "Евпаторова закона". В Египте закрепление наследственного права за детьми умершего клеруха на царской земле ко II в. до н. э. способствовало усилению личной собственности. Ближайшими наследниками умершего были его дети: старший сын имел преимущество, так как получал двойную порцию наследства, остальное переходило младшим сыновьям и дочерям. При отсутствии детей и внуков в наследство вступали жены умерших. Закон о наследовании ab intestato из Дура-Европос гласит: "Имущество умерших отдается ближайшим родичам. Эти родичи следующие: если покойный не оставил детей или не усыновил кого-либо в соответствии с законами, то ему наследуют отец или мать, не живущая в супружестве с другим мужчиной; если же нет никого (из перечисленных родственников), то наследуют отец или мать отца или кузен по отцовской линии. Если же не окажется и этих родственников, то имущество передается в царскую казну. В соответствии с этим пусть устанавливаются права наследования".[24]

Закон предусматривает наследование прежде всего недвижимого имущества, в том случае, если умерший гражданин не оставил завещания о наследстве. Первоочередным наследником являлся старший сын покойного, затем, вероятно, младшие дети. При отсутствии детей в наследство вступали отец или мать умершего. В случае их смерти до того, как умер сам владелец имущества, наследниками становились его дед или бабка по отцовской линии, либо двоюродный брат по линии отца. Таким образом, закон предписывает строгое наследование почти исключительно по мужской линии (отца или старшего сына)[25], что сближает его с наследственными актами классических Афин.

Однако, по сравнению с законами свободных греческих полисов, в папирусе из Дура-Европос есть очень важное отличие: в нем говорится, что в случае отсутствия означенных категорий родственников имущество передается в царскую казну (βασιλική ή ουσία ἔστω). Это напоминает юридические нормы наследования имущества (клера) военными поселенцами в Птолемеевском Египте, когда царь как верховный собственник земли имел право на возвращение себе переданного в дар участка при отсутствии наследников у умершего клеруха или катэка. Упомянутая в законе оговорка показывает, что, хотя граждане Дура-Европос и имели в коллективном владении прилегающую к городу сельскохозяйственную территорию, личная собственность граждан на земельные участки была в конечном счете опосредована верховной собственностью царя на землю[26]. Это, естественно, несколько ограничивало полисную самостоятельность, поскольку над полисным коллективом довлела власть царской администрации[27]. Эллинистические законы о наследовании в полисах принижали контроль полисных коллективов за земельной собственностью отдельных его членов, ибо верховным собственником земли в государстве оставался царь.

Таким образом, эллинистические правовые нормы наследования как в полисах, так и у военных поселенцев - катойков или клерухов, подчинявшихся царской власти, до некоторой степени ограничивали политическую самостоятельность тех и других, так как соответствовали тем условиям, которые сложились в эллинистических монархиях. Причиной подобного положения являлся объект дарения - клер, который предоставлялся на условиях несения военной службы[28].

В этом отношении наследственные законы в свободных эллинских полисах показывают большую самостоятельность гражданских общин. Наиболее показательно наследственное право Афин, где преимущество имели наследники по мужской линии: первым поколением преемников являлись родственники со стороны отца, затем деда, а только йотом матери. Для греческого права характерно преимущество старшего сына перед остальными детьми (Dem. XXXVI. 34; XXXIX. 29). Права на наследство могли предъявлять родственники до четвертого поколения кровных родных (Is. VIII. 34), но границей αγχιστεία обычно выступали дети первых двоюродных братьев и сестер. Если у покойного отсутствовали прямые наследники, то в наследство могли вступать его братья от того же отца и их потомки либо сестры и их потомки (Dem. XLIII. 51; XLIV. 12; Is, VII.20; XI. 17; V. 27). В случае отсутствия означенных категорий родственников, полисные власти сами следили за имуществом, которое осталось без наследника (Dem. XLIII. 57; 75). Этот факт показывает, что полис мог распоряжаться имуществом граждан, если они умирали ab intestato и у них отсутствовали родственники, которые юридически могли входить в круг потенциальных наследников[29]. Данное обстоятельство в корне отличает аттические законы от описанного выше законодательства эллинистического полиса Дура-Европос, где имущество в таких ситуациях передавалось царю.

Дарование горгиппийцам прав наследования по "закону Евпатора" являлось актом некоторого ослабления царской собственности за счет усиления частного землевладения в рамках полиса. Это вело к повышению полисного самоуправления и автономии. Освобождение Горгиппии от поземельной подати, о чем говорит второй рескрипт Аспурга, стоит, таким образом, в тесной зависимости от расширения прав полисного самоуправления согласно "закону Евпатора о наследовании". Граждане города получали отныне больше прав контролировать собственную хору и доходы с нее, чем до сих пор. Очевидно, подобное положение существовало при Митридате VI, но в последующем автономные привилегии горгиппийцев были отменены и только Аспург вновь вернул то, что граждане имели при Евпаторе. Иными словами, освобождение горгиппийской общины от поземельного налога выявляет тесную генетическую связь обоих рескриптов как дарующих гражданам довольно значительные полисные привилегии.

Ввиду того что "закон Евпатора о наследовании" давал привилегии городской общине, можно сопоставить его с законами греческих полисов о наследовании с обозначенными в них родственниками, имевшими право наследовать имущество как по завещанию, так и без такового. По всей видимости, "закон Евпатора" гарантировал: а) наследственное право детей в случае смерти владельца участка-клера при том, что наследование осуществлялось по мужской линии и старший сын имел преимущество в наследовании перед другими детьми; б) при отсутствии указанных выше родственников клер переходил в собственность всего полисного коллектива и оставался у граждан неотчуждаемым; в) этим законом царь Понта признавал коллективное право граждан полисов на землю в рамках царства, давая им автономию в пользовании доходами с полисной земли в ущерб некоторым интересам царской земельной собственности. Мы не знаем, совпадал ли круг родственников, могущих наследовать имущество покойного по "закону Евпатора" полностью, с тем, который мы находим в Афинах или в Дура-Европос (здесь возможны различные варианты), но обозначенные выше особенности поименованного закона, несомненно, имели место, ибо отвечали политике Митридата VI Евпатора, которую он проводил и в отношении эллинских полисов царства. Главное же ради чего этот закон был введен в действие, это закрепить собственность одной семьи на земельный участок и позволить землевладельцам упрочить позиции в полисе. Возможно, что данный закон отвечал интересам средних и мелких землевладельцев. Поэтому его принятие могло смягчить острый земельный кризис в эллинских государствах Причерноморья, вошедших в державу Митридата VI. Характерно, например, что в последние годы Третьей Митридатовой войны, когда флот римлян блокировал Черное море, а сам Митридат столкнулся с оппозицией в ряде греческих городов Северного Причерноморья, зажиточные слои полисов все более выражали недовольство политикой царя, в то время как средние и малоимущие граждане не выступили против него[30]. Возможно, они помнили еще о тех привилегиях, которые давал им царский закон о наследовании.

Первоначально, по-видимому, этот закон, был введен в греческих городах Понта и Пафлагонии. Косвенным подтверждением служит надпись на бронзовой пластине I в. до н. э. из г. Анисы в Каппадокии. В ней говорится о праве граждан на наследство выморочного клера умершего жителя города, не оставившего наследников. Граждане просят царя Архелая, как верховного собственника всей земли в государстве, предоставить им право распоряжаться этим клером[31]. Иначе говоря, у царя было право оставить или не оставить за коллективом граждан собственность одного из его членов. Если учесть, что социально-экономические отношения, политическое и административное устройство Понтийского и Каппадокийского царств были близкими, то можно сделать вывод, что и в Понте царская власть оставляла за собой право распоряжаться всей земельной собственностью. Царь мог разрешить греческим городам владеть хорой (γη πολιτική) или, наоборот, лишить их этой возможности[32].

Тчким образом, надпись из Абонутейха и "Евпаторов закон о наследовании" свидетельствуют о делении земли в Понтийском царстве на две категории: γῆ πολιτική и γῆ βασιλική. При этом цари являлись верховными собственниками земли и от них зависело право полисов царства распоряжаться подвластной территрией. Попытаемся на примере родовых владений Митридатидов в Малой Азии проследить организацию хоры и структуру управления землями.

2. Земельные владения греческих полисов и царское землевладение

Изучение этого вопроса уместно начать с Фарнакии, основанной на землях халибов путем синойкизма городов Котиоры и Керасунта. В V- III вв. до н. э. они были полноправными греческими полисами с собственной хорой (Xen. Anab. V. 3.1-3; 5.3-5; Ps. - Scymn. 911-916), хотя и управлялись наместниками-гармостами из Синопы как ее апойкии[33]. После того, как Синопа была захвачена Фарнаком I, а ее территория присоединена к Понтийскому царству, царь переселил жителей Керасунта и Котиоры в новооснованный полис Фарнакию. При этом Керасунт и Котиора утратили былое значение как полисы, особенно последняя, которая превратилась в обыкновенную деревушку - кому на царской земле (Ps. - Arr. PPE. 23). По всей вероятности, мероприятия Фарнака заключались в сокращении принадлежащей Синопе земли с подвластными городами и превращении их в царские владения с последующим делением на административно-территориальные округа - стратегии. Ведь и Абонутейх в Пафлагонии попал под власть понтийских царей не позднее правления Фарнака I, поскольку расположенная к западу Амастрия оказалась в их руках еще в 279-278 гг. (Memn. XVI). За этим городом цари оставили некоторые привилегии, в частности, право выпуска монеты, что говорит о некоторой полисной самостоятельности[34]. Однако соседние греческие города утратили былое значение. Это видно из данных нериплов. Если в более ранних источниках некоторые из них названы полисами (ή πόλις Έλληνΐς), как, например, Кромны (Ps. - Scymn. 958-967) или Кинолис (Ps. - Scylax. 90), то в периплах римского времени они уже фигурируют как комы (деревни), хорионы (местечки) или эмпории, не имевшие полисного статуса (Anonym. PPE. 17, 20; Ps. - Arr. PPE, 21; Marc. Per. Menip. 9). Последнее могло быть результатом как политико-административных мероприятий понтийских царей, так и более поздних реформ римлян, но перераспределение земельного фонда вследствие сохранения за крупными городами полисного статуса, а за мелкими - подчинение царскому наместнику без права владеть хорой бесспорно. Следовательно, во II в. в состав владений Митридатидов входили царские земли с туземным населением и небольшими греческими городами, не имевшими собственной округи. Они подчинялись царским наместникам-стратегам. Земли же крупных греческих городов, за которыми были оставлены некоторые права самоуправления и автономии, были поделены на клеры граждан. Они подчинялись полисам, над которыми довлела царская власть.

Отличительной особенностью эллинистистического полиса было опосредование полисного землевладения царским и, как следствие, ограничение полисной самостоятельности со стороны официальных царских властей. Это означало, что граждане греческих полисов, входивших в состав эллинистической монархии, могли владеть собственной землей, но это право зависело от царя как верховного собственника земли в государстве. Поэтому при желании монарх имел основание отобрать у граждан часть земли или, наоборот, приписать ее им[35]. При этом Понтийское царство не исключение.

Амасия, древняя столица понтийских царей, во времена Страбона являла собой довольно крупный укрепленный город со своей хорой. Со всех сторон его окружала царская земля, где в непосредственной близости от города возвышались царские укрепления. Одно из них - сильная крепость (φρούριον έρυμνόν) Икидзари (Ίκίζαρι). Страбон неоднократно упоминает о стране (области) амасийцев (των Άμασέων χώρας), разросшейся за счет присоединенных к ней Помпеем земель (см. ниже). Амасия имела предместья (προαστείων) и окрестности, соединенные с городом и предместьем (άπο του προαστείου πρός την έξω χώραν). Отсюда следует, что и при понтийских царях город владел небольшой округой. При Митридате VI вместе с другими центрами Понта и Пафлагонии Амасия чеканила медную монету, что может свидетельствовать о некоторых элементах полисной самостоятельности (WBR. I². 1. Р. 32, 33) (рис. I. 13). В ряде надписей римского времени упоминается демос (ό δῆμος) Амасии (SP. III. 97-99), что подтверждает факт существования органов полисного управления (экклесии). Однако полисная независимость постоянно ущемлялась царской властью, стремившейся урезать принадлежавшие городу земельные владения. Страбон сообщает (XII. 3.39), что "в нашей стране (έν τή ήμετέρα χώρα) (т. е. в области амасийцев. - С. С.) есть несколько разрушенных укреплений (έρύματα πλείω κατεσκαμμενα) и покинутой земли вследствие Митридатовой войны". Здесь то ερυμα - царское укрепление на царской земле. Амасии подчинялись "долина 1000 деревень" (Χιλιόκωμον πεδίον), области Диакопена и Пимолисена, вошедшие в состав подвластной ей территории, очевидно, после мероприятий Гн. Помпея. До его реформ, как будет указано ниже, эти три области входили в разряд царской земли. Но Помпей, желая сделать греков своей опорой в северных областях Малой Азии и учитывая, что цари ограничивали там полисные привилегии, отменил эти ограничения и разрушил многие укрепления, например, Пимолису. Подвластные этим укреплениям земли он приписал греческим полисам, которые до него были ущемлены в отношении земельной собственности, и тем, которые были основаны им самим (см. часть IV, гл. 1). Отсюда следует, что до Помпея цари Понтийского государства стремились увеличить и укрепить принадлежавшую им хору за счет полисных земельных владений[36].

Столица государства Синопа также имела незначительную территорию. После мероприятий Фарнака I, ограничившего подвластную ей область, у города осталась небольшая полоска земли, прилегавшая к его стенам. Страбон (XII. 3. 11) сообщает, что "во внутренней части страны земля плодородна и украшена множеством нолей, разделанных под сады, в особенности же предместья города". Далее он пишет: "В настоящее время Синопе пришлось принять римскую колонию, так что и часть города и городской земли (μέρος της πόλεως και της χώρας) принадлежит колонистам". Из этих свидетельств можно сделать вывод, что к середине I в. до н. э., когда Цезарь отправил в Синопу колонию италиков, город имел власть над территорией, разделенной на участки и доходившей до Армены (Strabo. XII. 3. 10; Plin. VI.2. 6 - κώμη των Σινοπέων). Очевидно, городская территория, как и в случае с Амасией, увеличилась при Помпее, ибо Страбон (XII. 3.12; 38) неоднократно говорит о Синопской области (ἡ Σινωπῖτις). Следовательно, и здесь понтийские цари ограничивали хору города.

Третий по значению город Понтийского царства, Амис, также имел сельскохозяйственную территорию. По сообщению Плутарха (Luc. XIX), в разгар Третьей Митридатовой войны, когда город был взят Л. Лукуллом, римский полководец добавил ему 120 стадий земли (≈ 22 км) по берегу моря. Как отмечала М. И. Максимова, в тексте Плутарха использован глагол προσορίζω, что значит "присоединять что-либо к границам (государства)", и это позволяет заключить, что Лукулл как благодеяние добавил к уже существовавшей городской земле новые территории, правда, незначительные по размерам[37]. Действительно, со времени включения Амиса в состав Понтийского царства при Митридате I Ктисте, город имел ряд полисных привилегий: право чекана монеты со своим названием, собственные органы управления и, вероятно, незначительную сельскую округу, разделенную на клеры. Поскольку Лукулл оказал благодеяние гражданам полиса, увеличив их земельные владения, следует думать, что цари Понта стремились не допустить чрезмерного роста его хоры. И это несмотря на то, что Амис пользовался особым положением, когда права его самоуправления сохранялись особенно долго (см. выше). Дальнейшее увеличение территории Амиса происходило уже при Помпее. После 63 г. в разряд полисных владений вошли Сидена и Фемискира, часть земель из состава Газелонитиды и Сарамены. В состав Сидены, когда она при Митридатидах являлась одной из административно-территориальных единиц царства, входили царские укрепления (χωρία έρυμνά) Сида, Хабакта и Фабда (Strabo. XII. 3, 13; 30; 38). Таким образом, владения города к началу новой эры охватывали обширное количество прежней царской земли, что позволило Страбону говорить о ή Άμισηνή - области Амиса. Здесь мы сталкиваемся с той же картиной, что и в Амасии: полисные земли со всех сторон окружены царскими крепостями, что должно было ограничить рост полисных владений. После падения Митридатидов римляне, желая подчинить греков и сделать их своей опорой в завоеванной стране, разрушили царские укрепления, угрожавшие полису, а земли, находившиеся под их контролем, передали гражданам Амиса. Следуя обратной логике, это показывает, что при Митридатидах земельные владения греческих городов были урезаны, а приписанная к ним земля находилась не столько в ведении полисных властей, сколько в собственности царей. Последние могли либо предоставить ее полисам в дар по своему усмотрению в том размере, в каком считали нужным, либо ограничить до минимума или совсем отобрать.

Этот вывод подтверждается на примере других городов Понта, в частности Кабиры, Зелы, Команы Понтийской. Первый, лежащий на нравом берегу р. Лик, не являлся самостоятельным полисом в полном смысле слова. Менее чем в 200 стадиях от него находилось укрепление Кайнон Хорион (τό Καινόν Χωρίον), расположенное, вероятно, на царской земле, как и другие подобные крепости (Strabo. XII. 3. 31). Только после реформ Помпея Кабира получила полисное устройство. Так что при Фарнаке I центром территории, охватывавшей Кабиру и находившийся неподалеку храмовый городок (ή κωμόπολις) Амсрию со святилищем Мена-Фарнака, являлся, очевидно, Кайнон Хорион. Здесь положение было близко к тому, о котором мы говорили в случае с Абонутейхом. Город, не имевший до Митридата VI Евпатора прав автономии и самуправления, контролировался царской властью через наместника (стратега) территории, в состав которой входил. Даже при Митридате VI картина не изменилась: в городе был выстроен дворец царя, водяная мельница, зверинец, а близлежащие угодья стали местом царской охоты. Сам город получил право одновременно с другими центрами Понта и Пафлагонии чеканить медную монету со своим названием (WBR I2. 1. Р. 117, 118)[38]. Последнее должно было несколько расширить его политические права в составе царства, хотя, как мы полагаем, это не способствовало существенному росту его городской территории. Если вспомнить, что полисный статус Кабира обрела после мероприятий Гн. Помпея, то, очевидно, только после падения Евпатора город получил землю в распоряжение полисного коллектива. Такая парадоксальная в сравнении с другими полисами Понта и Пафлагонии ситуация сложилась потому, что городская территория и окрестные земли при Митридатидах продолжали рассматриваться как царские, поскольку там находились охотничьи угодья и другие сооружения для увеселения царя и его свиты. Только Помней предоставил гражданам Кабиры земельные владения, изъяв их у бывшей царской канцелярии.

Таким образом, перед нами обычная для Понтийского царства картина: царь мог как приписать земли городу, так и отказать в этом. Когда же городу предоставлялись пусть и самые скромные, но политические права, его автономия контролировалась через расположенные неподалеку царские укрепления типа Кайнон Хорион (Кабира), Сида, Хабакта и Фабда (Амис), Икидзари (Амасия). Полисное самоуправление в Понтийском государстве в этом аспекте было крайне ограниченным; царская власть осуществляла надзор за полисами не только строительством поблизости от них царских крепостей, но и через командиров гарнизонов (фрурархов)[39] и особых чиновников (эпистатов)[40], следивших за выполнением царских указов и законов, а также за уплатой налогов.

При Митридате VI на царской земле было основано два города - Евпаторий и Митридатий. Первый ко времени Помпея был отстроен лишь частично, так что римский полководец увеличил его территорию (προσθείς· χώραν) и население и переименовал в Магнополь (Strabo. XII. 3.30; App. Mithr. 115; Plin. VI. 2.6). Есть основания полагать, что до Помпея Евпаторий не имел полисного статуса, так как не чеканил монету и был не до конца застроен, а после реформ Помпея получил землю и полисные привилегии[41]. Вероятно, до 65 г. город не владел сельской округой, а "хора", которую увеличил Помпей, очевидно, просто городская территория, отведенная под застройку домов. Евпаторий, подобно другим укреплениям, выстроенным в окрестностях полисов, мог стать при Митридате VI противовесом Кабире. Предоставив Кабире ограниченные права автономии, царь в то же время начал создавать в непосредственной близости от нее сеть укреплений, одним из которых стал Евпаторий. Помпей, отстраивавший на месте бывших царских укреплений эллинские города, стремился ликвидировать насаждавшееся царями противопоставление полисов царским крепостям и уравнял статус Кабиры и Евпатория. Городской хоры не имел и Митридатий, который вообще назван τό φρούριον - "царское укрепление", так что он, очевидно, не являлся полисом. Митридатий находился в Галатии и был отдан Помпеем одному из ее правителей Богодиатару (Strabo. XII. 5.2).

Из сказанного вытекает сосуществование в Понтийском царстве двух категорий городов, статус которых находился в зависимости от воли царя как верховного собственника земли: во-первых, это небольшие городки (το πολίχνιον), не имевшие статуса полиса, не владевшие сельскохозяйственной хорой и подчинявшиеся власти царского наместника (стратега, диойкета); во-вторых - греческие полисы (Синопа, Амасия, Амастрия, Комана, Фарнакия), получившие от царской власти как "дар" ограниченные права самоуправления и политию для граждан, а также небольшую аграрную территорию, разделенную на участки, вместе с жившими там крестьянами-общинниками (комитами). Но, предоставив эллинам ограниченную автономию, цари, как показано выше, окружили владения полисов своими крепостями, ставя свободу греков под сомнение. Это одна из главных отличительных черт Понтийского царства[42], хотя ограничение полисных свобод есть общий признак эллинистических монархий[43].

В Малой Азии (Приена) в эпоху эллинизма греческие полисы получали от царей право владеть хорой, которая принадлежала им в древности, а затем была изъята царями. Царские земледельцы, жившие на этой земле, после передачи ее под контроль полиса, становились неполноправными членами гражданского коллектива, оставаясь при этом жителями ком-деревень (общин)[44]. За неимением данных мы не можем подробно восстановить структуру γῆ δημοσία понтийских городов, соотношение земель, прилегающих к полисам, и территорий, им подвластных. Только пример с Команой позволяет приблизительно очертить эти вопросы. На "подвластной" Комане земле жили сельские общинники-комиты (см. ниже). Но ввиду того, что они платили подать не полису Комане, а в храм, находившийся во власти жреца и царя, то полис, вероятно, не осуществлял юрисдикции над этими территориями. Очевидно, и другие полисы Понтийской Каппадокии не владели хорой, которую принято называть "подконтрольной" полисному коллективу, ибо им разрешалось иметь в собственности только землю из разряда "прилегающей" к полису и разделенную на участки, принадлежавшие членам гражданского коллектива. Предоставление автономии и земельных владений полисам регламентировалось и уравновешивалось возведением в непосредственной близости от них укреплений на царской земле, подобных катойкиям других эллинистических государств Передней Азии.

Как же была организована царская земля в Понтийском государстве? Страбон ведет описание областей Понта по округам, названия которых следующие: Камисена, Кулупена (у истоков р. Галис), Неаполигида (Фаземонитида), Хилиокомон, Диакопена, Пимолисена, Ксимсна, Зели-тида, Даксимонитида, Газакена, Фанароя, Каранитида, Кимиатена, Бабаном, Бласна, Доманитида, Мегалополитида, Амисена, Синопида, Комана, Сидена, Газелонитида, Сарамсна, Фемискира, Фарнакия, Тра-пезусия. Как видим, перечень включает и территории, которые подчинялись крупным греческим полисам (Амис, Трапезунд, Фарнакия, Синопа). Надо принять во внимание, что Страбон дает список областей уже после мероприятий Помпея, Гая Юлия Цезаря и Марка Антония, поэтому некоторые округа возникли уже после падения Митридатидов. Это, например, Мегалополитида, объединенная с Камисеной и Кулупеной, отчасти Фаземонитида, превращенная Помпсем в Неаполитиду по названию основанного им полиса Неаполя на месте бывшей ή κατοικία в селении (ή κώμη) Фаземон, а также территории греческих городов, увеличенные римским полководцем за счет прежних царских владений[45]. Однако список в своей основе отражает систему, которая существовала в Понтийском царстве Митридатидов.

У исследователей нет единого мнения, как именовать округа в Понтийском государстве. Признавая их административно-территориальными единицами царства, одни считают их стратегиями во главе со стратегом[46], другие - эпархиями во главе со стратегами[47], или энархами[48], а третьи вообще выражают сомнение, что области Понта, описанные Страбоном, являлись административными округами царства. По их мнению, это названия географических областей, на что указывает якобы термин ή χώρα в тексте древнего географа[49]. Думается, однако, что последняя точка зрения неверна. Во времена Страбона многие области уже не входили в Понтийское царство, поэтому использование термина ή χώρα, т. е. "страна, область" в географическом смысле без оттенка административного деления, понятно. Но это не исключает вероятности того, что данные территории ранее входили в Понтийское государство в качестве его административно-территориальных единиц. Последнее подтверждается их этимологией: большинство их названий образовано от названий укреплений, сел и городов- центров каждой округи. Например, Σίδη > ηνη > Σιδηνή; Γαζηλών > itiç > Γαζηλωνιτις; "Αμισός >ηνη > Άμισηνή и т. д. Суффиксы и окончания топонимов на -ηνη, - ιτις доримского происхождения, о чем свидетельствуют названия соседних с Понтом стратегий Великой Каппадокии (Лавиансена, Хаманена, Моримена) или самостоятельных областей (Софена, Кадена). Подобная этимология восходит к Ахеменидам[50] и может указывать на то, что укрепление как центр округа, давшего ему название, могло контролировать ближайшую территорию и служить его столицей. Это подтверждается тем, что название каждого из округов было производным от того или иного укрепления: Фаземонитида от селения (κώμη) Фаземон; Нсаполитида от города (ή πόλις·) Неаполя; Фанарея от укрепления (castellum) Фанория (Plin. VI. 3.8); Зелитида от города Зела; Камисена от укрепления (το ερυμα) Камиса (позднее Помпей, основавший Мегалополь и соответственно новую область Мегалополитиду, объединил ее с Камисеной и Кулупеной; впоследствии одна часть этих двух областей отошла к Зелитиде, другая - к Комане, третья к тетрарху Галатии Атепоригу; еще позднее к ним была присоединена Каранитида, названная по городку (το πολίχνιον) Караны (Strabo. XII. 3.37). Все это показывает, что Камисена при понтийских царях могла быть самостоятельным административно-территориальным целым. Это может относиться и к Каранитиде, являвшейся также частью царских земель. Пимолисена получила название от укрепления (το φρούριον) Пимолиса; Кимиатена - от укрепления (φρουριον ἔρυμνον) Кимиата (Strabo. XII. 3. 40-41); Галзелонитида от Газелона (Strabo. XII. 3. 13-14; Plin. VI. 2; Ptol. V. 6.9 - Γαζαλήνα (вар. Γαζαληνή, Γαζαλίνη); Сидена от укрепления (χωρίον έρυμνόν) Сида (Strabo. XII. 3.16); Фемискира от города Фемискир (Mela. I. 19), где, по преданию, находился лагерь амазонок (ср. Justin. II. 4. 2-6; Schol. Apol. Rhod. II. 369-373). Дакопена или Диакоиена получила, вероятно, наименование от селения Dacozae = = Δακών, Δακνών (Vita Basil. // Act. S. Mart. I. P. 237; SP. I. P. 247). Что касается остальных областей, то они также поименованы соответственно крепостям-эпонимам, но сведений о них не сохранилось. Заметим, что все эти области перечисляются Страбоном вместе с территориями крупнейших городов Понта и Пафлагонии, а этимология их названий подобна обозначению территорий этих городов. Поэтому можно сделать вывод, что каждая крепость или город-эпоним контролировали определенную территорию, которая получала соответствующее наименование и административно-территориальный статус. Последнее подтверждается тем, что Гн. Помпей, как уже говорилось, перераспределил основную часть земельного фонда бывшего Понтийского царства между основанными им городами и сделал их, прежде не имевших собственной округи, центрами соответствующих областей, уменьшив при этом количество земли, которая принадлежала до того царским укреплениям на χώρα Βασιλική. И наконец, до нас дошел фрагмент надписи из Кале-Кёй (древн. Дакопа), который являлся, по некоторым предположениям, пограничным столбом, отмечавшим границу двух округов[51]. В ней отчетливо читается Δακοπηνής Γα[δ]άλων. Эти названия соответствуют упомянутым у Страбона (XII. 3.39; 3.13) Диаконене и Газелонитиде. Поскольку эти области могли быть административно-территориальными единицами царства, то данная надпись подтверждает деление царских территорий на самостоятельные округа и указывает, что описание Страбона соответствует административной структуре Понтийского государства.

Царских наместников этих округов справедливо все-таки считать стратегами, по крайней мере для III-II вв., когда сложилась административная система Понтийского царства. На это указывает разобранная выше надпись фратеров из Абонутейха и изложение Полибием (XX. 2) условий сдачи Фарнаком I в 179 г. захваченной им в ходе войны 183-179 гг. Пафлагонии: "Равным образом надлежит ему очистить Пафлагонию, а жителей, которых раньше оттуда выселил, возвратить назад, вместе с ними вооружение, метательные снаряды и прочие военные приспособления". На западе Понта военные действия велись под командованием стратега Леокрита (Polyb. XXIV. 8; Diod. XXIX. 23). В отрывке Полибия, несомненно, речь идет о военных поселенцах-катойках, которые были "выселены", т. е., вероятно, использованы в войсках Леокрита против царей, раз их приказано было вернуть и вновь поселить в Пафлагонии вместе с вооружением после окончания военных действий. Этим делом, очевидно, занимался наместник царя, его полководец-стратег, осуществлявший командование в этой части страны. А это подразумевает, что уже при Фарнаке I царские земли могли находиться под управлением стратегов.

Рост царских земельных владений шел постепенно и отчасти с использованием военной силы. Основатель Понтийского царства Митридат I Ктист первоначально укрепился к западу от Галиса в небольшой крепости (φρούριον έρυμνόν) Кимиате в области Кимиатена (Strabo. XII. 3.41; App. Mithr. 9). Страбон называет Кимиату то φρούριον, а Аппиан τό χωρίον - "укрепление, крепость, страна, поместье". Особого различия между терминами нет, так как оба относятся к укрепленному поселению. Но термин τό χωρίον нередко переводится "поселок, деревня, село", а τό φρούριον имеет исключительно военный оттенок, обозначая "крепость с гарнизоном или стражей"[52]. Если сопоставить эти термины у Страбона и Аппиана друг с другом, то получится, что Кимиата - крепость, принадлежавшая царю, где был расквартирован гарнизон царских войск. По всей видимости, Страбон имел в виду именно военный аспект означенного укрепления, тогда как Аппиан хотел подчеркнуть его принадлежность царю, царским владениям. Поскольку большая часть крепостей-эпонимов соответствующих областей Понтийской Каппадокии обозначается Страбоном как τά φρούρια, есть основание полагать, что в каждой находился гарнизон царских войск во главе с фрурахом, которому подчинялась и прилегавшая к укреплениям территория. А если справедливо предположение, что во главе каждой области стоял стратег или эпарх, то иерархическая структура управления царскими владениями будет выглядеть следующим образом; наместником или командиром гарнизонов на местах в расположенных по всей территории округа крепостях являлся фрурарх, командиром царского гарнизона в укреплении-эпониме того же округа - стратег, или эпарх, осуществлявший общее управление всей территорией и командующий войсками округа. Он отвечал за сбор налогов и их поступление в царскую казну. Доверенными лицами стратега на местах могли быть эпистаты или эпископы (ό επίσκοπος), как в других эллинистических государствах[53]. Такая полувоенная организация управления в Понтийском царстве диктовалась внешней и внутренней обстановкой в начальный период его существования. На протяжении III в. Митридатидам постоянно приходилось вести войны для расширения границ своих владений. К тому же само появление царства стало возможным в результате войн диадохов, и Митридат I Ктист, используя противоречия между ними, укреплял свое могущество. Эд. Мейер и Т. Рейнак отмечали, что первым понтийским царям удалось сохранить власть постольку, поскольку местное население Понтийской Карпадокии опасалось македонского завоевания и сплотилось вокруг новых властителей[54]. У того же Аппиана находим следующее описание действий первого царя Понта: "...много народу пришло к нему, и он захватил не только Каппадокию, но и соседние племена по Понту" (App. Mithr. 9).

Столь быстрый рост военного могущества понтийских царей свидетельствует, что их государство обладало внушительным военным потенциалом. Особенности такой ситуации крылись, несомненно, в гибкой централизованной военно-административной организации, при которой цари, привлекая на свою сторону многие местные племена и народы, могли использовать их в качестве военной силы, наделять землей и вовлекать в занятия сельским хозяйством как полувоенных поселенцев. Последнее облегчалось тем, что многие местные народы Пафлагонии и Понта были организованы на военно-хозяйственный манер еще до возвышения Митридата I в Кимиате[55]. В восточной Малой Азии с древнейших времен существовало множество укреплений, которые Митридатидам оставалось только сделать своей опорой и превратить в центры, которые притягивали бы к себе в экономическом и военном отношении варварское и греческое население, оседавшее на их земле.

Согласно Ксенофонту, население северо-восточных районов Малой Азии жило в деревнях-комах, укреплениях - τα χωρία и городах-полисах. Последние не являлись городами в полном смысле слова, а представляли собой укрепленные поселения, которые Ксенофонт обозначил знакомым ему греческим термином. Система этих поселений была организована таким образом, что все они подчинялись одному крупному укреплению - χωρίον μητρόπολις, или просто μητρόπολις·. Он был не только важнейшим центром обороны соответствующего племени или союза племен, но и столицей округа, так как в таком укреплении находился акрополь и резиденция царя или вождя племени. Все укрепления располагались на возвышенностях и служили убежищами для жителей деревень на равнинах или местом хранения урожая (Xen. Anab. IV. 7.2; 19; V. 4.31). Вот почему ахеменидским сатрапам и понтийским владыкам не составило труда закрепить эту сложившуюся издревле форму контроля за подвластным населением и сделать ее более прочной и гибкой[56].

Организация территории по "военному" принципу, использование древних укреплений в качестве опоры власти на хоре, превращение их в центры (τα φρούρια) военно-хозяйственных поселений, объединенных по округам, - все это стало залогом успешных действий первых понтийских царей по расширению границ государства. В этот период сложилась административно-территориальная система царства, упрочившаяся при Фарнаке I (см. выше). Тогда округа и получили, вероятно, название стратегий. Система эллинистических стратегий усиливала могущество царской власти, укрепляла управление царскими землями и, по выражению Г. Бенгтсона, "сделала возможным строгое, централизованно построенное управление, что способствовало сохранению господства эллинистической монархии по отношению к местному населению", в конечном счете - "сохранение государства как такового"[57].

Основная часть земельного фонда в Понте и Пафлагонии находилась в руках царя. Это подтверждается, во-первых, свидетельством Цицерона: во второй речи об аграрном законе Рулла оратор говорит, что этот закон "предусматривает продажу земель", которые сделались собственностью римского народа после завоеваний на Востоке. К их числу относятся "царские земли в Вифинии, доходы с которых в настоящее время получают откупщики, земли Аттала в Херсонесе, земли в Македонии, принадлежащие царю Филиппу и Персею", а также "царские земли, которыми Митридат владел в Пафлагонии, Понте и Каппадокии" (Cic. De leg. agr. II. 50, 51). Во-вторых, на это указывает и характеристика некоторых укреплений у античных авторов. Так, укрепление (ερυμα ιδρυμένον) Сагилий Страбон называет "полезным царям во многих отношениях" (XII. 3.28), крепость Пимолису он характеризует как "царскую" (φρούριον βασιλικόν) (XII. 3.40). Об укреплении Кимиата как царском владении выше уже была речь. Митридат Евпатор, завладев областями к Востоку от Понтийской Каппадокии - Малой Арменией, Софеной, Колхидой, страной халдеев и тибаренов, основал там 75 укреплений, превращенных в газофилакии (казнохранилища). Им было основано множество укрепленных казнохранилищ вдоль всей горной цепи Париадра, представлявшего собой сеть превосходных естественных укреплений (Strabo. XII. 3.28). Аппиан сообщает, что означенные крепости (τά φρούρια) имели огромное значение для царя: он описывает некое укрепление Митридата VI, в подземельях которого хранилось большое количество денег. Оно находилось в ведении одной из жен-наложниц царя Стратоники, которая сдала его Гн. Помпею (App. Mithr. 107). От Аппиана мы узнаем также, что укрепление Синорега (Σινόρηγα φρούριον) также служило важным казнохранилищем и убежищем царских войск (Ibid. 101). Эти сведения показывают, что укрепления были расположены в царских владениях и являлись центрами поступления налогов с этих земель, взимаемых представителями царской администрации - наместниками территорий и округов, в состав которых данные крепости входили. Такая практика хорошо известна в других эллинистических монархиях, в частности в государстве Селевкидов[58].

Военно-административная система являлась основой царского землевладения в Понте и Пафлагонии, так как гарантировала сохранность крупной земельной собственности лиц, составлявших ближайшее окружение царя. В большинстве из των φρουρίων находились гарнизоны царских войск под командованием фрурархов. Аппиан свидетельствует, что в 86 г. Сулла при обсуждении с Архелаем, полководцем Митридата Евпатора, условий мирного договора, потребовал, чтобы царь вывел гарнизоны (τάς φρουράς) из всех укреплений (των φρουρίων) за исключением тех, которыми владел до нарушения мира (App. Mithr. 55). Во время Третьей Митридатовой войны, когда Л. Лукулл нанес решающее поражение Митридату Евпатору и тот вынужден был бежать к своему зятю Тиграну II, начальники гарнизонов Митридата (οι φρούραρχοι του Μιθριδάτου) в массовом порядке стали сдаваться римлянам (App. Mithr. 82). Гарнизоны стояли и в городах, пользовавшихся некоторым самуправлением: в Амасии, где фрурархом при Фарнаке I был некий Метродор (OGIS. 365 = SP. III. 94), в Газиуре, где при Митридате VI находились царские войска, которые располагались на акрополе и подчинялись начальнику цитадели (ό άκροφύλαξ) (BCH. XXXIII. 1909. N 23 = SP. III. 278), Синопе, Амисе, Гераклее Понтийской и др. Назначение в греческие полисы царства военных наместников связано с вхождением их в военно-административную систему управления и подчинением царской канцелярии. Это результат того, что полисная земля была составной частью общего земельного фонда царства, рассматривавшегося как собственность монарха.

3. Система поселений на царской земле (χώρα βασιλική)

Структура управления Понтийским царством, основанная на царских крепостях (τα φρούρια), как база всей системы налогообложения сконцентрированных вокруг поселений, требовала соответствующей полувоенно-полуаграрной организации последних. Выше уже говорилось, что такими поселениями на царских землях Понтийской Каппадокии могли быть οὶ φρούριοι и οί κατοικίαι. Само их появление диктовалось необходимостью регулярно пополнять царские войска для ведения постоянных войн с соседями. В настоящее время господствующая точка зрения на причины возникновения военно-хозяйственных поселений сводится к тому, что они появлялись не в результате предоставления земли отслужившим срок воинам, как считалось ранее, а наоборот, их возводили на земле в целях последующего привлечения поселенцев-катойков на военную службу. При этом эллинистические цари преследовали две главные цели: во-первых, расселять воинов в наиболее ненадежных с точки зрения лояльности центральной власти районах, чем достигалось их умиротворение; во-вторых, обезопасить наиболее угрожаемые области от вторжений извне, для чего сеть военно-хозяйственных поселений создавалась близ границ или во вновь присоединенных местах[59]. Все это соответствовало условиям Понтийской Каппадокии, цари которой стремились расширить свое государство за счет соседних территорий и потому испытывали постоянную угрозу внешних вторжений как с запада (Вифиния, Пергам, галаты), так с юга и востока (Селевкиды, армяне, колхи, парфяне и др.). К тому же в состав Понта на разных этапах его истории входили различные племена и народы (колхи, макроны, пафлагонцы, моссинойки, тибарены, халибы, галаты и др.), держать в повиновении которых помогали укрепленные поселения. К тому же, привлекая различные племена на службу в царские войска, предоставляя им для поселения землю, Митридатиды делали их лояльными центральной власти и опорой против других племен, которых считали ненадежными. В науке уже отмечалось, что земли от Трапезунта до мыса Ясония в конце V- IV вв. до н. э. занимали племена колхов, моссинойков, халибов и тибаренов, из которых к концу I в. до н. э. остались только тибарены и халибы, к которым прибавились макроны[60].

Эта перестановка, по всей видимости, вызвана вынужденным переселением части племен в связи с изменившейся военно-политической ситуацией. После того, как область Трапезунта, а также территория халибов и тибаренов вернулись обратно под власть понтийских владык при Митридате VI Евпаторе, тибарены и халибы стали верными союзниками царя, пополнив его войска в качестве царских (βασιλικοί) воинов (App. Mithr., 69; Plut. Luc. XIV. XIX). Моссинойки не подчинились Митридату, колхи же выказывали нерасположение[61], поэтому эти племена были вытеснены к востоку другими народами, заняв территорию их прежнего расселения с ведома и согласия царя Понта, ставшего господином всех этих областей (Strabo. XII. 3, 28). Таким-то образом макроны оказались к юго-западу от Трапезунта, потеснив колхов и моссинойков. Мы полагаем, что переселение племен этого региона диктовалось степенью лояльности царям Понта. В годы войны Митридата VI с римлянами различные народы Северного, Восточного и Южного Причерноморья пополняли его войска, переселяясь в совершенно далекие от их исконных мест обитания районы, так что создание военных поселений на царской земле из представителей племен должно было стать в Понтийском государстве в порядке вещей. Назначение гарнизонов по этническому принципу в города, признававшие власть царя Понта, является доказательством возможности поселения воинов - выходцев из местных этнических групп и на царских землях Понтийской Каппадокии[62]. Это тем более вероятно, что каждая крепость имела гарнизон царских войск, а в войсках Митридата VI служили греки, галаты, халибы, тибарены, армяне, киликийцы, скифы, сарматы, тавры, ахейцы, гениохи, левкосиры, колхи, языги, кораллы, фракийцы, бастарны и др.[63] Одни были наемниками, другие союзниками, а третьи, в основном коренные жители Каппадокии и Пафлагонии, являлись регулярным контингентом царских войск. О возможности создания военно-хозяйственных поселений свидетельствуют источники. По данным Аппиана, потерпев поражение в Греции, понтийский царь решил закрепиться в Галатии и с этой целью ввел гарнизоны в города, назначив туда сатрапом Евмаха. Но тетрархи галатов, собрав войско из сельских местностей (στρατίαν άγάραντες· άπό των αγρών), тотчас же изгнали его из Галатии (App. Mithr. 46). В 83-81 гг., когда Мурена, наместник провинции Азия, развязал военные действия, Митридат VI "приказал Гордию напасть на деревни" по ту сторону Галиса (ές τάς κώμας έσβαλεῖν), вследствие чего было захвачено большое количество "вьючного скота, людей, как простых, так и солдат") (στρατιώτας) (Ibid. 65). В другом месте (Ibid. 69) сказано, что к Митридату на службу пришли "и те, которые живут на землях так называемых амазонок около р. Фермодонт". По всей вероятности, это были жители плодородной равнины Фемискиры - одного из наиболее важных аграрных районов Понтийского царства, которых Аппиан именует οι θεμισκύρίοι (Ibid. 78). Они прославились своим упорным сопротивлением войскам Л. Лициния Лукулла. Так, когда Митридат Евпатор вынужден был бежать к Тиграну в ходе Третьей войны с Римом (74-63 гг.), то для продолжения военных действий оба царя, "обходя области (очевидно, Армении и пограничных с ней владений Митридата. - С. С.), собирали другое войско" (Ibid. 87). Это можно было сделать только, если на подвластных им землях находилось верное население, способное пополнить поредевшие царские войска. Естественно, что ими в первую очередь должны были стать жители полувоенных сельских поселений.

Из отрывочных показаний Аппиана видно, что в Понте и соседних странах на царских землях обитали как обычные земледельцы-общинники, так и поселенцы, выполнявшие военно-хозяйственные функции, и именно они являлись одним из главных резервов понтийских царей. И хотя Аппиан нигде не называет их катойками, подобные поселенцы могли именоваться именно так.

Описывая понтийское побережье между Фарнакией и Трапезунтом, Страбон называет Зигополь, Исхополь, Керасунт и Гермонассу μέτριοι κατοικίαι (XII. 3.17). До создания Фарнакии, которая объединяла население Керасунта и Котиоры, греческие писатели называли Керасунт полисом (Ps. - Scylax. 89) и апойкией синопейцев (Ps. - Scymn. II. 911-916; Xen. Anab. V. 3. 1-2). После основания Фарнакии этот полис потерял былое значение и при понтийских царях мог превратиться в обыкновенную деревню подобно соседней Котиоре, которую постигла та же участь[64]. Следовательно, организация в этом районе военных колоний с целью удержать в повиновении местное население, вполне вероятна. Вывод катойкий на побережье между Ясонисм и Трапезунтом был вызван выселением из этой части царства колхских племен и моссинойков и поселением на их месте макронов, халибов и тибаренов. Организацией колоний цари Понта хотели несколько оживить хозяйственную деятельность запахнувших было древних эллинских центров Керасунта, Котиоры и Гермонассы. Не исключено, что военные колонии-катойкии в окрестностях Фарнакии должны были, по расчетам Митридата Евпатора, стать опорой власти царя на χώρα βασιλική в противовес полису Фарнакии, получившей в конце II в. некоторые права самоуправления и автономии. Если это предположение верно, то налицо политика укрепления царской хоры путем организации катойкий, подобная той, которую мы отмечали для западных районов Понтийской Каппадокии, где в противовес полисам цари возводили крепости - τά φρούρια (см. выше). В восточных районах царства еще Фарнаком I были произведены административно-территориальные изменения, поэтому присоединение при Евпаторе пограничных с Малой Арменией земель потребовало укрепления системы управления, что и должны были выполнить подчинявшиеся царю катойкии.

Если исходить из названия катойкий (Ζυγόττολις, Ίσχόπολις), то вторая часть двухсоставной основы - πόλις, может быть, указывает на получение этими колониями полисного статуса. Однако отсутствие монетного чекана, незначительные территории и население (μέτριαι - по выражению Страбона), обозначение их термином "катойкия" говорят об отсутствии, по-видимому, у них этого статуса, а если он и был, то не связан с получением земельных владений (хоры), остававшихся в собственности царя. Это означает, что названные пункты не являлись центрами административно-территориальных округов, а, напротив, подчинялись царским наместникам территорий, в состав которых входили. Организация военных колоний-катойкий в Понтийской Каппадокии подтверждается тем, что в соседней Великой Каппадокии существовали полуаграрные-полувоенные поселения (αί κατοικίαι), жители которых занимались земледелием и садоводством (Strabo. XII. 2.8).

Большое значение для понимания характера земельных отношений в Пафлагонии имеет присяга-клятва жителей этой страны Августу, принятая в 6/5 г. до н. э. после присоединения к Римской империи (OGIS. II. 532 = SP. III. 66), а также сообщение Страбона (XII. 3. 38) о преобразовании Помпеем деревушки (ή κώμη) Фаземон в полис Неаполь. В преамбуле присяги говорится, что "клятва была совершена населяющими Пафлагонию..." ([ύ]πό τώ[ν] κατοικίούντων Πα]φλαγονία[ν]), а в заключительных строках сказано, что "равным образом и Фаземониты, которые населяют ныне так называемый Неаполь, находились все вместе в Храме Августа возле алтаря Августа" (Ὀμοίως τε Φαζιμωνεῖται οί[τήν νυν Νεάπο]λιν λεγομένη ν κατοικουν[τες]). В последних строках упоминаются Фаземониты, т. е. жители Фаземонитиды, одного из округов бывшего Понтийского царства, получившего название от ή κώμη Фаземон, столицы округа. В контексте надписи οί κατοικοῦντες не означает исключительно население военных колоний - катойкий, а имеет скорее значение "населять, жить". Если же сопоставить указанные строки надписи с сообщением Страбона о преобразованиях Помпея в Фаземоне, о которых географ пишет: "После Амисенской области вплоть до р. Галис лежит Фаземонитида (ή Φαζημωνιτίς), которую Помпей переименовал в Неаполитиду, объявив городом (την πόλιν) поселение (ή κατοικία) в селении Фаземона (κατά Φαζημώνα κώμην)", то картина несколько усложнится[65]. Считается, что Помпей переименовал в Неаполь и сделал полисом деревню Фаземону[66], хотя текст Страбона определенно указывает, что речь должна идти о поселении (катойкии) близ Фаземоны. Предлог κατά с Асс. означает распространение, направление действия по чему-либо или куда-либо, а также имеет разделительное значение и показывает объект или действие по отношению к другому объекту или действию. Исходя из этого, можно сделать вывод, что к селению (ή κώμη) Фаземон, столице административно-территориального округа (стратегии, эпархии?), относилась какая-то ή κατοικία, которую Помпей превратил в полис, назвал Неаполем и весь округ переименовал в Неаполитиду. Это предполагает превращение бывшей катойкии в столицу округа, а бывшей столицы в кому - второстепенный населенный пункт, подчиненный новой столице. Изложенное выше подтверждается тем, что город Неаполь, основанный Помпеем в 65 г. до н. э., со II в. н. э. стал именоваться Андрапа, по названию, которое бытовало еще до Помпея (SP. III. P. 74)[67]. Отсюда следует, что Помпей превратил в столицу нового округа не Фаземон, а катойкию Андрапу, ставшую городом Неаполем.

Такая метаморфоза вполне объяснима. Весьма странно, что в Понтийском царстве, где столицами округов являлись τα φρούρια, в одной из самых значительных областей, Фаземонитиде, столицей была простая деревушка-кома. По всей вероятности, до Помпея Фаземона была такой же крепостью (τὸ φρούριον), как и остальные столицы округов в Понте. Поблизости находилось военно-хозяйственное поселение (катойкия) Андрапа, связанная с Фаземоной экономическими и военно-административными узами. Обе подчинялись царю. После того, как Помпей перераспределил царский земельный фонд, разрушил все укрепления в Фаземонитиде (Strabo. XII. 3.38), Фаземона из укрепления превратилась в простую кому, а царская катойкия Андрапа - в полис, центр всей округи.

К 6/5 г. до н. э. картина была такой, какой запечатлел ее Страбон, уроженец Амасии. Вот почему в тексте присяги потребовалось уточнить, кто такие жители Неаполя, основанного Помпеем. Поэтому в термине οὶ κατοικοῦιτίές присяги мог отразиться первоначальный смысл понятия ή κατοικία - "военная колония, военно-хозяйственное поселение", т. е. тип того поселения, которое существовало на месте Неаполя. А это значит, что на царских землях в Пафлагонии и Понте функционировали военные колонии-катойкии.

Установлено, что в ходе преобразований Помпея на Востоке, в частности, когда речь идет об основании городов, римский полководец сохранил эллинистическую систему землевладения и колонизационную практику. Число основанных им городов (наибольшая цифра у Плутарха - 39), как показал А. Драйцентер, завышено. На самом деле Помпей не основывал города, а организовывал во многих городских центрах Понта, Сирии, Вифинии и Каппадокии подобия эллинистическим катойкиям, являвшимся на деле гражданскими колониями (coloniae civium = κατοικιάι πολιτών)[68]. Это можно рассматривать как свидетельство наличия эллинистических катойкий в Понтийском царстве. Он же объясняет реорганизацию катойкии на месте будущего Неаполя.

Организация катойкий предполагает выделение поселенцам в пользование участка земли - клера, который со временем становится собственностью клеруха[69]. К сожалению, у нас нет данных о системе клеров в Понте. Но на основании посвятительной надписи римского времени из соседней Великой Каппадокии (совр. Дильмуссин): Διί και... Αυρήλιος Μάρκος Διονυσίου εύξάμενος ύπερ της κληρουχίας - можно сделать вывод о делении участков между поселенцами-клерухами и на царской земле, поскольку названный в ней Аврелий Марк молил богов за лучший участок, расположенный на императорской земле[70], которая раньше была жреческим, а впоследствии царским доменом.

Таким образом, τα φρούρια и αί κατοικίαι на царских землях Понта выступали главной опорой власти монарха на местах. Очевидно, население катойкий подчинялось командирам гарнизонов в крепостях, а в конечном итоге наместникам царя - правителям (стратегам или диойкетам). Поэтому в Понтийском государстве катойкии являлись важным звеном военно-административного управления.

Другим термином, которым характеризуются укрепления Понтийского царства, является τό χωρίον. В Малой Азии он употребляется в следующих случаях: как общее понятие в смысле "местность, место, местечко, населенный пункт"; как крепость, укрепление; владение, недвижимость; и, наконец деревня. Применительно к античным государствам Малой Азии, Страбон противопоставляет его термину ή πόλις и вкладывает в него первые два значения[71]. Что касается Понтийского царства, то здесь у Страбона το χωρίον выступает исключительно во втором значении: крепость Синория на границах Малой Армении, построенная Митридатом VI в числе 75 укреплений для удержания этого района (XII. 3.28); Кайнон Хорион (то Καινόν χωρίον), естественное укрепление близ Кабиры, окруженное стенами (служило казнохранилищем, как и Синория) (XII. 3.31); Сида, Хабакта, Фабда (χωρία έρυμνά) из которых первая была столицей округа Сидена (XII. 3.16) (см. выше). Здесь τό χωρίον тождественно τό φρούριον, ибо в качестве столицы округа в Понтийском царстве выступал обычно последний. Превращение Сиды из центра округа в рядовое укрепление связано с тем, что после реформ Помпея царские крепости, выстроенные ранее в противовес полисам на χώρα βασιλική; были либо разрушены, либо вошли в состав территорий этих полисов, утратив былое значение. Помпей отдал Амису часть Сидены, поэтому Сида оказалась под властью этого города и ее статус должен был измениться, что отразилось на терминологии Страбона. Отсюда можно сделать вывод, что τό χωρίον обозначал укрепление, подчиненное какому-либо другому центру, будь то полис, как в случае с Амисом, или τό φρούριον, столица округа. В последнем случае τό χωρίον располагается на царской земле. До получения Хабактой при Митридате Евпаторе некоторых незначительных полисных привилегий она и, очевидно, Фабда, входили в систему укреплений административно-территориального округа Сидена как подчиненные наместнику этого округа с резиденцией в Сиде. Вот почему после присоединения этих трех укреплений к Амису и упразднения Сиды как столицы округа они стали именоваться τά χωρία, не отличаясь друг от друга но значению.

О возможности рассматривать τά χωρία в Понте как часть военно-административной системы, где размещались гарнизоны царских войск, которые, подобно катойкиям, подчинялись фрурархам и стоявшим над ними наместникам областей (стратегам, диойкетам, эпархам), свидетельствуют данные источников о царской крепости Кимиате, столице округа Кимиатена (см. выше). Страбон (XII. 3.41) называет Кимиату то φρούριον, Аппиан (App. Mithr. 9) - то χωρίον. Данное обстоятельство должно показывать, что в укреплениях типа τά χωρία могли размещаться царские гарнизоны. Ведь обязательной принадлежностью то φρούριον был гарнизон во главе с фрурархом. А если в отношении укрепления античные авторы употребляют два в целом равнозначных термина, то это подразумевает возможность размещения гарнизонов и в τά χωρία. Поскольку τό φρούριον выступал как столица округа, то входившие в него τά χωρία вместе с гарнизонами должны были, естественно, подчиняться этой столице и властям округа. Означенные укрепления, как представляется, уместно сблизить с τά χωρία в окрестностях Смирны и северо-восточных районах Лидии, где в конце II в. были расквартированы военные гарнизоны.

В найденном близ Смирны декрете 129 г. размещенные в укреплении воины обозначаются οί κατοικουντες·, что позволило сделать вывод о превращении солдат таких гарнизонов в военных колонистов-катойков[72]. Из надписи с текстом договора Смирны с жителями Магнесии на Сипиле и Палеомагнесии видно, что военные поселенцы в укреплениях типа τό χωρίον приравнивались к катойкам и имели право на участок земли вблизи укрепления. Поскольку в Понте τά φρούρια καῖ αί κατοικίαι были близкими по характеру поселениями, а τά χωρία являлись как бы "уменьшенным" вариантом τά φρούρια, можно сделать вывод, что и там аналогичные укрепления находились в подчинении у гарнизонов царских воинов, имевших земельные владения-клеры в ближайшей округе.

Таким образом, система царского землевладения и управления χώρα βασιλική основывалась на столице округа (τό φρούριον), где находился гарнизон воинов, подчинявшийся командиру гарнизона - фрурарху, подотчетному наместнику округа - стратегу. Существовали и военно-хозяйственные поселения (αί κατοικίαι, τά χωρία), жители которых были воинами и имели своих командиров (οί ήγεμώνες). Последние подчинялись стратегам округа, а в конечном итоге - самому монарху. При этом они владели земельными участками, с которых взимались налоги в царскую казну. Часть этих налогов - доходов казны хранилась в царских крепостях, разбросанных по всему царству.

В рассмотренную военно-административную систему управления вписывается и четвертый тип укрепленного поселения - τό τείχος. Описывая ситуацию в Понтийском царстве после смерти Митридата VI, Дион Кассий (XXXVII. 14.3) указывает, что не все гарнизоны в крепостях за пределами Боспора, где скончался царь, тотчас же сдались римлянам (τείχη γαρ τίνα φρουροί έξω τοῦ Βοσπόρου έτι και τότε έχοντες ουκ εύθύς ώμολόγησαν). В этом контексте τα τείχη могут означать как "города", так и "укрепления, крепости". Л. Робер отмечает, что как составная часть названий укрепленных поселений то τείχος встречается обычно там, где греческий элемент как бы внедрился в варварскую периферию. Сопоставляя τα τείχη, τα χωρία и τα φρούρια, он делает заключение, что такие укрепления имели гарнизоны и строились по границам хоры для защиты от врагов. При этом фрурархи, командиры гарнизонов в τα τείχη, имели большие полномочия и власть[73].

Данный вывод подтверждается указанием Диона Кассия, что в царских крепостях (τα τείχη) находились гарнизоны воинов, которые охраняли размещенные там казнохранилища. Этот факт заставляет отождествить их с τα φρούρια и τα χωρία, где также хранились сокровища царя. Но если τα φρούρια были главными укреплениями, а τά χωρία второстепенными, то τα τείχη можно рассматривать как крепости с гарнизонами, подвластные в военном, политическом и экономическом отношениях τα φρούρια как столицам округов-наместничеств. Подобно обитателям τά χωρία, воины в τα τείχη также могли иметь часть земли в собственном владении. А это значит, что они, вероятно, контролировали подвластную им ближайшую округу.

Согласно декрету из Селевкидского царства, принятому жителями двух деревень Неонтейхос и Киддиукоме в честь властителя их округа-тона (κυρίωι του τόπου), τό τείχος в Малой Азии могло выступать как военно-административное подразделение более крупной округи на царской земле. В непосредственной зависимости от него находились комы - деревни местного земледельческого населения[74]. Не исключено, что Абонутейх, о котором выше шла речь, до времени Митридата VI мог быть одним из укреплений, которые не имели нрав самоуправления и зависели от царского наместника-стратега, осуществлявшего наместничество в округе, в состав которого входил городок, приравненный, судя по названию, к разряду укреплений τά τείχη- τα χωρία на царской земле.

Военно-административная структура Понтийского царства, основанная на обширных царских земельных владениях, базировалась на системе крепостей и укреплений, приравненных к военным колониям. Данное обстоятельство обусловливалось тем, что в Ахеменидской державе, в состав которой входила Понтийская Каппадокия, основные земельные владения находились в царской собственности[75]. У местных племен Понта и Каппадокии экономическая и политическая жизнь издревле концентрировалась в различных укреплениях, среди которых были своего рода столицы, контролировавшие близлежащую территорию (см. выше). Описывая область мазакенов в Великой Каппадокии, Страбон указывает: "Город являлся для них в некотором смысле лагерем. В остальных отношениях они находили безопасность как для себя, так и для своих рабов в горных крепостях, которых было много, частью царских, частью принадлежавших "друзьям царя"" (Strabo. XII. 2.9). Эллинистические цари при создании административно-территориальной системы учитывали сложившуюся практику постройки укреплений, когда крупные крепости служили укрытием для населения близлежащей округи. Возле Мазаки известна деревня Тетрапиргия (Ptol. V. 6.13), которая ранее, вероятно, была крепостью с четырьмя башнями. А исследования в Галатии и Ликаонии показали, что территории этих областей были сплошь покрыты крепостями и укрепленными поселениями, которые в эллинистическую эпоху нередко выступали как деревушки или небольшие городки, подчиненные греко-римским городам и являвшиеся, по выражению В. Рамсея, "держаниями местного неэллинского духа"[76].

Одной из главных причин создания крепостей на γη βασιλική следует считать сохранение самоуправления деревенских (сельских) общин - ком в Малой Азии с древнейших времен. В противовес такому самоуправлению в целях удержания ком в повиновении и для сбора налогов цари, в том числе Митридатиды, создавали царские крепости по всему царству, стремясь связать с ними многочисленные сельские общины земледельцев. Поэтому военно-административная система в Понте, Каппадокии и Пафлагонии имела прочную политико-экономическую основу.

Об одной из составных единиц такой структуры - сельских общинах (комах) в Пафлагонии - говорит Страбон: "в 10 схенах от Амастрии на Эгиале находилась деревушка (ή κώμη), получившая название от населявших этот район побережья генетов" (XII. 3.8). Эгиал, давший название местности, также охарактеризован как кома (XII. 3.10). Перипл Анонимного автора (Anon. PPE. 17) упоминает в этих местах ή Κλίμαξ κώμη, которая отстоит от Эгиала, обозначенного в перипле как то χωρίον, на 50 стадий. Далее к востоку на принадлежавших Синопе землях находилось небольшое поселение Армена, которое нередко именуется комой (ή κώμη των Σινοπέων) (Strabo. XII. 3.10; Anon. PPE. 20)[77]. В перипле Анонимного автора и Маркиана Гераклейского о Стефане и Киноле говорится как о деревнях (αί κώμαι) (Anon. PPE. 20; Marc. Per. Menip. IX)[78], тогда как другие источники величают их эмпориями, стоянками для судов (Ps. - Arr. PPE. 21), гаванями (Ps. - Scylax. 90), городами (Plin. VI. 2.6). Страбон (XII. 3.10) и Помпоний Мела (I. 19) никак не характеризуют эти пункты, хотя и приводят их названия. Такое разночтение терминов можно объяснить тем, что до завоевания Синопы понтийскими царями Армена было полисом; в I в. до н. э. - I в. н. э. она превратилась в незначительную деревушку - кому. После падения Митридата VI и возвращения при Помпее Синопе се прежних земель стало возможным вновь вывести туда колонию синонейцев, о чем свидетельствуют Страбон и Плиний. Мы не знаем статуса Армены и других поселений при понтийском владычестве. Но, учитывая, что Синопа, Амис и другие полисы, утратив контроль над большей частью своих территорий, ограничились распространением своей власти в непосредственной близости от стен (см. выше), можно утверждать, что Армена временно оказалась на подвластной царям Понта земле. Вот почему ее статус снизился до комы, и даже после вернувшего ее Синопе Помпея она какое-то время по традиции величалась комой. Но ко времени Плиния Старшего она вновь обрела статус полиса. Вероятно, то же относится и к другим населенным пунктам, бывшим ранее полисами, которые в результате митридатовских реформ и деятельности римских полководцев стали деревнями-комами.

В перипле Маркиана (Marc. Per. Menip. IX) в окрестностях мыса Карамбис упоминается кома Каллистратия, которую Анонимный автор пе-рипла (Anon. PPE. 19) называет полисом. К сожалению, этот населенный пункт по другим источникам неизвестен, но, судя по названию, может быть весьма древним. Это подразумевает его вхождение в состав γη βασιλική во времена владычества Митридатидов в Пафлагонии.

В Понтийской Каппадокии также существовали деревни-комы, например упоминавшийся Фаземон, "400 деревень Митридата", опустошенные Муреной в 83 г. (τετρακόσιας του Μιύριδάτου κώμας) (App. Mithr. 65), деревни "по ту сторону" Галиса, разоренные в ответ на это Гордием, τό Χιλιόκωμον πεδίον, т. е. "равнина тысячи деревень" к северу от Амасии в долине р. Ирис (Strabo. XII. 3.39). В восточных районах Понтийской Каппадокии в отрогах Париадра жили так называемые гептакомиты (οι Έπτακωμήται), или "семиобщинные", которых Страбон (XII. 3.18) относит к моссинойкам. Последние, обитавшие в окрестностях Фарнакии и Трапезунда, прославились тем, что их цари почти все время проводили в специальных укреплениях - "башнях", откуда давали распоряжения (Xen. Anab. V. 4.26; Diod. XIV. 30.7; Strabo. XII. 3.18; Ps. - Scymn. 900-910). Согласно Ксенофонту, соседние с моссинойками колхи также жили в деревнях-комах, т. е. сельских общинах, которые являлись основной формой организации земледельческого населения в южных районах Колхиды, Малой Армении и Каппадокии[79].

На основании сообщений о "равнине тысячи деревень"и моссинойках-гептакомитах можно сделать вывод, что земледельческое население восточной Малой Азии объединялось в союзы деревень (κοινά) по племенному и религиозному принципу. Такая форма организации населения вообще характерна для Фригии, Писидии, Каппадокии, Ликаонии, Памфилии и других областей Малой Азии. Союзы деревень нередко были независимы в плане организации и управления, выступали в качестве самостоятельных податных единиц[80]. Об экономической и юридической самостоятельности сельких общин-ком в Понте свидетельствуют надписи: в посвящении элевсинским богиням плодородия из Тхорума (Эвхаита) упоминается судья, или законовед общины (ό νομικός), являвшийся одновременно и жрецом Зевса Эпикарпия (SP. III. 189). В другой надписи говорится об экономе (ὀ οικονόμος) комы Хагонды (Χαγόνδας), следившем за финансовыми делами общины (SP. III.94).

Объединенные по этническому и племенному принципу автономные союзы ком и племена, которые жили на царских землях или землях, отданных царями "в дар" своим приближенным, носили название εύνη и возглавлялись этнархом (εύναρχος). Прямые подтверждения такой должности в Понтийском царстве в источниках отсутствуют, однако имеются косвенные доказательства. Так, Митридат VI, вероломно уничтожив тетрархов галатов, "поставил над этим племенем (галатов. - С. С.) в качестве сатрапа Евмаха" (σατράπην èç το εθνος επεμψεν) (App. Mithr. 40). Здесь сатрап Евмах по положению приравнивается к этнарху, т. е. начальнику, или предводителю племени или группы племен. Например, на Боспоре, который, в середине I в. до н. э. сохранил в своей структуре много заимствованных из Понта при Митридате VI черт в экономике, политике и культуре, Фарнак II, отправляясь в поход на римлян в Малую Азию, оставил наместником в государстве своего доверенного этнарха Асандра (Ps. - Luc. Mac. 17).

Этнархи следили за своевременным поступлением в казну доходов с деревень и племен, что согласуется с рассмотренной нами военно-административной системой управления в государстве Митридатидов. Ведь из сообщений Страбона о племенах Восточного Понта создается впечатление, что некоторые из них вообще не подпадали под нее. Возможно, что некоторые неподвергшиеея значительной эллинизации племена, признавая понтийских владык царями, жили общинами на царской земле по своим законам и обычаям. А их предводители-этнархи, выполняя в целом те же обязанности, что и наместники областей (стратеги, эпархи, диойкеты) в западных районах царства, считались доверенными лицами царей в "неблагонадежных" районах Каппадокии и Малой Армении. Впрочем, это не исключает возможности организации здесь катойкий. Отсутствие данных не позволяет говорить о причинах объединения ком в союзы "многокомии" и κοινά. По аналогии с другими регионами Малой Азии можно думать о политических, экономических и культурно-религиозных предпосылках подобных форм организации общин[81].

Практически ничего нельзя сказать о формах зависимости членов сельских общин. Исходя из положения, что основная часть земельного фонда в Понте и Каппадокии принадлежала χώρα βασιλική, следует предположить, что общинники в массе являлись царскими земледельцами и приближались по статусу к λαοί βασιλικοί. Это подтверждается на примере "равнины тысячи деревень" - во времена Страбона она принадлежала Амасии, составляя часть ее хоры, что было сделано по упоминавшемуся распоряжению Гн. Помпея, который приписывал эллинским городам большие порции бывшей царской земли. Следовательно, территория с равниной Хилиокомон стала городской посредством προσενέγκασθαι, что было заимствовано римлянами из практики эллинистических царей, например, в отношении Приены и зависимых от нее сельских жителей - педиеев. Еще Александр Македонский превратил их в царских земледельцев (λαοί), а в III в. с возвращением полисных земель к Приене педиеи вновь стали паройками (RC. 8.1. 1-6), которые по юридическому положению приближались к неполноправным гражданам[82]. Аналогичный процесс, вероятно, происходил с комитами "равнины тысячи деревень": при понтийских царях они уплачивали форос в царскую казну как царские земледельцы, а после присоединения к хоре амасийцев превратились либо в паройков, или катойков, т. е. неполноправных граждан Амасии, либо остались на положении λαοί, но подчиненных всему коллективу граждан полиса. Отсюда вытекает, что при понтийских царях комиты на γη βασιλική могли относиться к категории царских земледельцев, уплачивавших форос в царскую казну. Такое положение закреплялось юридическим подчинением их крепостям-столицам округов и военным поселениям, которые, как мы уже отметили, следили за исправным поступлением налогов и во многом сами существовали за счет эксплуатации местного земледельческого населения.

Подводя итог, констатируем, что основная часть земли в Понте относилась к категории царской и делилась на округа (стратегии, эпархии, диойкесии). Главным средством удержания ее в собственности, а живших на ней земледельцев-общинников в повиновении были царские крепости и военные колонии-катойкии. Понтийские цари размещали в таких укреплениях своих воинов с правом владения земельными участками. Такая система, с одной стороны, позволяла контролировать незначительное по объему полисное землевладение, а с другой - давала возможность следить за многочисленными сельскими общинами-комами, которые втягивались в структуру царского землевладения и постепенно эллинизировались. Военно-административная организация создавала видимость внешней самостоятельности сельских общин-ком, что было непременным условием общинного землепользования в Передней Азии с ахеменидских времен.

4. Изменения в структуре землевладения при Митридате Евпаторе

Как мы выяснили, основанная на обширных царских земельных владениях военно-административная система управления в Понтийском царстве могла быть жизнеспособной только потому, что цари считались верховными собственниками всей земли в государстве. Даже земельные владения греческих городов зависели от воли монарха. В годы правления Митридата VI Евпатора в системе отношений полис-царская власть произошли некоторые изменения. Они были вызваны тем, что, с одной стороны, царь укреплял царское землевладение путем строительства новых укреплений на γη βασιλική, а с другой - поощрял полисное самоуправление, предоставляя основным полисам и обращенным в полисы царским крепостям права на закрепление за собой определенного количества земли в качестве своих владений.

Такое положение обусловливалось рядом причин. Наличие катойкий и контролировавших округу и приравненных к военным колониям крепостей приводило к тому, что сельские общины-комы постепенно втягивались в товарно-денежные отношения и экономически становились зависимыми от столиц округов. Это вызывало процессы социального и имущественного расслоения в среде общинников-кометов. В результате часть их оказывалась в числе жителей разраставшихся укреплений. А население последних, получившее от царя земельные участки-клеры, вследствие развития аграрного и ремесленного производств, становилось более самостоятельным в экономическом отношении. Со временем такая самостоятельность неизбежно закреплялась политически и юридически. А это выражалось в постепенном превращении бывших военных колоний-катойкий, царских укреплений и незначительных городов (τό πολίχνιον) в полисы, которые получали относительную свободу, автономию и политию, хотя и под царским контролем.

Как правило, эллинистические цари обращали в полисы те катойкии, которые возникали рядом с деревнями местного населения, при этом решающим было объединение колонистов с туземцами[83]. Примером тому в Восточной Малой Азии может служить созданный Гн. Помпеем в Малой Армении полис Никополь на р. Лик. Когда в 66 г. Помпей отдал город ветеранам и раненным в сражениях воинам, туда с окрестных территорий хлынул поток местных жителей, которые составили костяк населения новооснованного полиса. Местный этнический компонент сохранялся там до III в. н. э. (Cass. Dio. XXXVI. 50.3). О том, что подобная ситуация могла сложиться и при Митридате VI, свидетельствуют обстоятельства создания Евпатория (Магнополя). Митридат не успел превратить его в полис, Помпей же увеличил его площадь, хору, население и переименовал в Магнополь (Strabo. XII. 3.30), завершив то, что начал понтийский царь.

При Митридате происходило постепенное перерастание бывших укрепленных поселений в полисы. В состав их включалась в качестве городской хоры часть территории, которая прежде выступала как γή βασιλική и подчинялась столицам округов. Местное население, повторим, либо вливалось в коллектив граждан, либо оставалось на правах зависимых от полисов λαοί. Оно могло превратиться и в паройков, т. е. неполноправных граждан, живших на "подвластной" полисам земле. Однако имеющиеся данные сообщают лишь о земельной собственности граждан городов Понта и Пафлагонии из разряда "прилегающих к полису" (см. выше). Практика превращения бывших царских укреплений в полисы может свидетельствовать об участии местных эллинизованных жителей Восточной Анатолии в становлении полисной жизни при Митридате Евпаторе (ср. OGIS. 338 -Пергам).

Выявленный социально-экономический процесс совпал с филэллинской политикой Митридата VI. Любопытно, что в первые же годы после его прихода к власти в монетном деле Понта произошли важные изменения: с санкции царской власти медные монеты стали чеканить не только древние полисные центры Понтийской Каппадокии и Пафлагонии (Синопа, Амис, Амастрия), выпускавшие полисную монету и раньше, но даже такие города и укрепления, которые до того вообще не чеканили монету, а многие не имели и полисного статуса (Фарнакия, Абонутейх, Амасия, Кабира, Комана, Лаодикея, Газиура, Хабакта, Талаура, Пимолиза). Медные монеты этих центров отличались единообразием в типологии, фактуре, весе, эмблемах, монограммах (рис. II. 1-9) и обращались одновременно, что доказывает их обнаружение в кладах[84]. Все это показывает, что царская власть стремилась не только унифицировать монетные выпуски греческих городов, но и разрешала ставить на монеты название гражданского коллектива в родительном падеже. Единообразие типов, отражающих генеалогические мифические корни правящей династии, исключительно митридатовская символика свидетельствуют, что это была в общем царская чеканка, возложенная с санкции правящей династии на города. Монетные легенды и монограммы, которые свойственны только определенным тинам монет в конкретном городском центре, говорят о том, что в лице Митридата VI царская власть санкционировала выпуск монет городами под контролем царских монетных чиновников. По сравнению с более ранним периодом данные прерогативы расширяли политические права полисов, давали им мизерные, но все же осязаемые элементы автономии и самоуправления. Так как право выпуска монеты со своим названием получили и крупные города, и незначительные центры, подтверждается предположение, что все они имели при Евпаторе статус полиса. Но, как выше отмечалось, он ограничивался правом владеть только той землей, которая находилась в непосредственной близости от города и принадлежала его гражданам. Сохранение за полисами некоторой автономии в области монетной политики и административно-политической сфере наводит на мысль, что эллинские города Понта при Митридате VI заново получили политические привилегии. Следовательно, и в законодательном отношении могло произойти изменение в сторону расширения прав гражданских коллективов, в частности, касательно наследования ab intestat et per testamentum.

О полисных привилегиях при Митридате VI свидетельствует ситуация в Северном Причерноморье и Колхиде. После того, как Митридат VI там укрепился, он стал активно проводить филэллинскую политику. В результате крупнейшие города Боспора - Пантикапей, Фанагория и Горгиппия, а в Колхиде - Диоскурия, получили разрешение чеканить монету. Этим царь Понта продемонстрировал готовность считаться с нравами эллинских городов[85]. Он понимал, что удержать греков в рамках созданной им общепричерноморской державы можно лишь соблюдая (хотя бы для вида) полисные права и привилегии. Право выпускать собственную монету было дано также другим эллинским полисам. При этом прекращение в ряде центров Причерноморья чекана монеты на рубеже 80-70-х годов до н. э. означало отход Митридата Евпатора от традиционных филэллинских принципов первых лет господства на Эвксинском Понте. Это повлекло и сокращение автономных привилегий греческих полисов (см. часть II, гл. 2).

"Евпаторов закон о наследовании", который расширял права полисов в царстве Митридата VI и полностью отвечал задачам его филэллинской политики, мог быть введен тотчас после создания Причерноморской державы в конце II в. Этот закон эффективно действовал до начала 70-х годов I в. до н. э., т. е. в то время, когда Митридат поощрял привилегии греков Причерноморья и своего родового царства. Любопытно, что тогда же Горгиппия, которой мы обязаны сведениями о законе, единственный раз в своей истории выпустила монету со своим названием и из благородного металла. Это может косвенно подтвердить предположение, что "закон Евпатора о наследовании" использовался понтийским царем в политических целях именно в указанный хронологический отрезок времени. Тем самым Митридат VI Евпатор пытался сделать свою власть более прочной, способствовать объединению эллинов в рамках одного государства, противопоставить свою филэллинскую политику восточной политике римлян, ущемлявшей их интересы деятельностью ростовщиков и публиканов.

Однако после неудач Митридата VI в Первой войне с Римом (89-84 гг.) эллинские центры Причерноморья начали выказывать недовольство политикой царя. Это явилось причиной перемены отношения Митридата к греческим городам, ужесточения и урезывания тех куцых политических свобод, которыми они были наделены в первые два с половиной десятилетия союза с Евпатором. Была приостановлена квазиавтономная чеканка, в Северном Причерноморье и Колхиде посажены новые наместники, а сам царь пытался больше внимания уделять местным племенам, нежели эллинским городам[86]. В противовес тенденции городов проявлять самостоятельность, царь и его наместники стали создавать укрепленные поселения, на царской земле, привлекая для этого туземные племена[87], главным образом сарматские (см. ниже). И несмотря на то, что в целом города сохраняли верность Митридату Евпатору до самой его гибели в 63 г., они начинали тяготиться властью царя Понта, пытаясь при малейшей возможности отложиться. Так случилось в начале 60-х годов I в. до н. э., когда некоторые города Северного Причерноморья перешли на сторону Махара (App. Mithr. 107; 108), так произошло и в 63 г., когда против Митридата выступил другой его сын, Фарнак (App. Mithr. 101-108)[88].

В этой связи мы полагаем, что "Евпаторов закон о наследовании" мог быть отменен в некоторых городах Северного Причерноморья в 80 - начале 70-х годов I в. и это стало одной из причин роста антимитридатовских настроений. В этот период Митридат VI открыто перешел от поддержки зажиточных кругов в греческих городах к жесткой политике, пытаясь противопоставить им недовольство малоимущих и обездоленных слоев[89]. В последующем преемники Митридата на боспорском престоле из политических соображений либо давали городам право пользоваться означенным законом, либо отменяли его, проводя, как и их предшественник Митридат Евпатор, более жесткую политику в отношении греческих полисов.

В Понтийской Каппадокии ситуация была похожей: санкционировав выпуск городской меди, Митридат VI расширил полисные привилегии, некоторым военно-хозяйственным поселениям присвоил статус полисов, что дало им возможность иметь незначительное количество земли (γη πολιτική) вместе со старыми греческими центрами. Но земля, хотя и перешла из разряда царской в категорию полисной, в конечном итоге контролировалась царем, который оставался верховным собственником земли в государстве.

Об изменениях в положении полисов при Митридате VI свидетельствуют надписи. Из Зелы происходит фрагмент мраморной политы с посвящением от имени Совета и Народа этого полиса (REG. XV. 1902. P. 319, N 15 = SP. III. 261), который датируется концом II - началом I в. до н. э. Из Газиуры известна надпись конца II - начала I в. Она вырезана у подножия акрополя-цитадели и гласит: "Никакому иностранцу (ξένον μηδένα) без приказа начальника цитадели (του άκροφύλακος) не проходить внутрь (цитадели - С. С.), кто бы он ни был, он будет захвачен. Раб (ό οίκέτης) будет наказан поркой, свободный же (ό έλευθέρος) пусть пеняет сам на себя" (SP. III. 278 = REG. 1910. P. 324 = BCH. 1909. XXXIII. P. 23). Из этой надписи следует, что в Газиуре на акрополе стоял гарнизон царских войск. Среди свободного населения этой бывшей крепости находились метеки, которые, как и повсюду в эллинском мире, не имели всей полноты гражданских прав. Им без особого разрешения командира гарнизона (акрофилака, фрурарха) запрещалось подниматься на акрополь. Поскольку в надписи проводится четкое разграничение между рабами и свободными, между иностранцами и, вероятно, коренными гражданами, которых пропускали в цитадель без особых препятствий, следует полагать, что Газиура по положению приравнивалась к полису и могла иметь свои гражданские органы управления. Последние, несомненно, координировали деятельность с царскими должностными лицами. Если это предположение справедливо, то граждане Газиуры, в прошлом одном из царских укреплений, должны были иметь в распоряжении систему наделов - клерухию, перешедшую из состава γη βασιλική в γη πολιτική как часть принадлежавшей полису территории. Так же могло обстоять дело и с другими полисными центрами Понта и Пафлагонии, в частности, Абонутейхом, который получил часть бывшей царской земли, прежде подчинявшейся царскому наместнику. Таким образом, при Митридате Евпаторе произошло расширение полисных привилегий, особенно у тех центров, которые ранее не имели полисного статуса. Это выражалось в увеличении фонда земель γη πολιτική.

Параллельно с этим Митридат укреплял царские земельные владения, так как в областях, прилегающих к Фарнакии, Трапезунту, Малой Армении и Колхиде, он построил 75 укреплений, самые значительные из которых Гидара, Басгедариза, Синория (Strabo. XII. 3, 28), Синорега (Σινόρηγα φρούριον - App. Mithr. 101), Фадисант (Φαδισάνη φρούριον) (Ps. - Arr. PPE. 23). Некоторые, как, например, Кайнон Хорион, Сида, Фабда, возникли в непосредственной близости от крупнейших греческих центров царства, что позволяло держать города под постоянным контролем. Грандиозное строительство укреплений и присоединение многих новых территорий неизбежно должны были вызвать изменения в административном управлении царскими землями при Митридате VI. Есть основания полагать, что старая система стратегий была упразднена, а во главе наместников над округами были поставлены диойкеты, которым подчинялись сатрапы и эпархи. Возможно, что сатрапы заменили в иерархической структуре управления прежних стратегов. Об этом повествует Страбон, когда описывает назначение в Колхиду диойкетов и эпархов при Митридате VI (XI.2.18). Такими диойкетами были Дорилай Младший, управлявший наместничеством в Комане Понтийской (см. ниже), сыновья Митридата VI Акафий, правитель Малой Армении, Митридат Старший и Махар, наместники на Киммерийском Боспоре. От наместников-диойкетов зависели сатрапы, о чем свидетельствует Аппиан (Mithr. 35), описывая действия Акафия в Македонии в годы Первой Митридатовой войны. "Акафий, - пишет римский историк, - подчинил всю Македонию и, поручив ее сатрапам, двинулся против Суллы (σατράπας έπιτρέφας αυτός)". Очевидно, что и в Малой Армении сын Митридата правил с помощью сатрапов. У Аппиана находим упоминание о том, что Митридат поставил сатрапов над племенами в покоренных им районах Малой Азии (σατράπας*... τοις· ἔθνεσιν) (App. Mithr. 21; 46). Наконец, в одном из своих посланий Митридат Евпатор обращается непосредственно к одному из таких сатрапов (Βασιλ[εὺς Μιθραδ]άτης Λεωνίππω σατράπη [χαί]ρειν - Syll. II⁴. 741). Диойкетами-наместниками назначались лица из числа "друзей" (φίλοι, έταίροι) царя или его сыновья. Одним из таких "друзей" Митридата VI был дед географа Страбона с материнской стороны. В ходе III Митридатовой войны он склонил к отпадению от Митридата 15 укреплений (τά φρούρια) (Strabo. XII.3.33). Это было возможно потому, что дедушка Страбона выступал правителем одной из частей Понтийской державы, как и его брат Моаферн, а также их дальний родственник Дорилай Младший. Поскольку в распоряжении этого человека находилось 15 крепостей (τά φρούρια) вместе с гарнизонами, которые являлись центрами округов Понтийского царства, то следует предполагать, что ко второй четверти I в. эти округа потеряли самостоятельное административное значение и подчинялись более высокопоставленному наместнику, очевидно, диойксту (ср. διωκεῖτο - применительно к Дорилаю Младшему и διοικητής της χώρας και ύπαρχος - к Моаферну), коим являлся и дед Страбоиа. Такая реорганизация находит подтверждение в одном эпиграфическом документе из Амасии, в котором говорится: "Властитель Мерион (Μηριόνου τοῦ κυρίου) повелел воздвигнуть стелу в память о Фарнабазе за его службу (или подчинение?) властителю (δια τό έξηκολουόηκέναι τώι κυρίωι) справедливо и самоотверженно (SΡ.III.95a). Термин ό κύριος в нарративных и эпиграфических памятниках часто имеет значение "повелитель", "властитель", "владыка"[90]. Речь, несомненно, идет о крупном вельможе, очевидно, землевладельце или правителе - наместнике части государства, коль скоро у него в подчинении состоял Фарнабаз, судя по имени, перс. Здесь напрашивается параллель с рассматривавшейся выше надписью из Денизли, где речь идет о некоем Ахее, землевладельце или правителе области (ό κύριος) при Антиохе I, входившем в число друзей этого царя, под управлением которого находились укрепления и сельские общины-комы. Не исключено, что в надписи из Амасии Фарнабаз, как предположили авторы Studia Pontica, служил Мериону на войне (SP. III. P.117). Следовательно, он мог быть одним из стратегов или командиров гарнизона в крепости, входившей в состав земельных владений властителя Мери-она или подвластной ему в административном отношении. Поскольку памятник датируется временем Митридата Евпатора, то ό κύριος можно отождествить с ό διοικητής в качестве наместника территории.

Таким образом, укрепление царской хоры при Митридате VI потребовало усложнения системы управления землями, находившимися в собственности царя и его ближайшего окружения. Это ответ на предоставление городам некоторых полисных привилегий, в частности крайне незначительных земельных владений. Царские крепости на хоре должны были укрепить власть монарха, чтобы стать его опорой на местах. Решающая роль в строительстве и управлении ими отводилась царским ставленникам-диойкетам и сатрапам, призванным одновременно пополнять царское войско контингентами зависимого от них местного населения, а казну - новыми налогами. Военно-административная система при Митридате VI Евпаторе получила, таким образом, новый стимул. Ее основным предназначением было противостоять тенденции к автономии и самостоятельности греческих полисов царства, игнорировать которую в своей политике Митридат VI Евпатор не мог. Вся земля в государстве контролировалась царской властью. Царь мог приписать ее полисам или отдельным лицам по своему усмотрению, что ограничивало автономию гражданских коллективов, не получавших права собственности над всей той землей, которая при их свободном статусе обычно им подчинялась. Иными словами, полисы лишались земли, подпадавшей под понятие "подвластной полису", а за царем оставалось право регулировать их земельные владения.

Глава 2. ХРАМОВЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ И ХРАМОВОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В ПОНТИЙСКОЙ КАППАДОКИИ

При разработке вопросов социально-экономической истории Понта нельзя обойти молчанием особенности храмового землевладения и роль храмовых объединений, так как большое место в жизни Понтийского царства занимали крупнейшие храмы Восточной Анатолии Комана Понтийская, Зела, Кабира и Америя. Составными частями храмовых объединений Понтийской и Великой Каппадокии являлись храм, город, основанный в непосредственной близости от него, и сельскохозяйственная округа - священный участок, который обрабатывался иеродулами, платившими налоги (ό φόρος) в священную казну. Организация храмовых центров, как полагают, имеет восточное происхождение, напоминая в основных чертах храмовые комплексы древневосточных государств[1]. Исследователи, которые занимались храмовым землевладением с точки зрения общих вопросов аграрных отношений в эллинистических государствах, отмечали: поскольку царь выступал в качестве верховного земельного собственника, то земля храмов и доходы с нее, которыми распоряжались жрецы, подпадали под юрисдикцию царской канцелярии. Однако открытым оставался вопрос о соотношении χώρα ίερά и γῆ βασιλική в Каппадокии. Он был только поставлен В. Рамсеем в связи с политикой Селевкидских царей и Атталидов на западе Анатолии, а применительно к Восточной Малой Азии решен не был.

Точка зрения Рамсея сводится к тому, что храмовые объединения Малой Азии обладали большими земельными угодьями. Эллинистические властители, стремясь укрепить ή βασιλική χώρα и ограничить владения жрецов, конфисковывали храмовую землю для передачи ее колониям или катойкиям[2]. Эта гипотеза была принята в науке. Исследователи (М. И. Ростовцев, Е. Хансен) полагали, что эллинистические правители пытались завладеть священной собственностью храмов. Жрецы же каппадокийских святилищ лишь пользовались храмовой землей, так как она принадлежала царю. Зависимое и полузависимое население храмовых центров подчинялось царю[3], а не верховному жрецу храма. Однако после того как стали известны документы, относящиеся к храму Зевса Эзанейского (Αίζανοι) в области Фригия Эпиктет, было выдвинуто предположение, что эллинистические монархи выделяли землю из своих доменов для передачи храмам, а подать с этой земли поступала в храмовую казну. Царь же оставался верховным собственником земли в государстве, поэтому формально и земля храма должна была находиться в его распоряжении[4]. В Каппадокии и Понте, но мнению ученых, царская власть оставила без изменений всю систему храмового землевладения, но из политических соображений выделяла храмам часть земли из состава γη βασιλική[5]. Вне поля зрения, однако, всегда оставалось социальное и правовое положение различных категорий населения великих каппадокийских храмовых центров.

В советской историографии А. Г. Периханян подчеркивает, что эллинистические властители предоставляли крупным храмовым объединениям статус полисов, что должно было закрепить храмово-гражданские коллективы в качестве самостоятельного целого в составе эллинистической монархии и обезопасить от нападок со стороны царской власти. По ее мнению, жреческие общины Команы, Зелы и Америи пользовались значительной долей самостоятельности[6].

В последнее время вопросы храмового землевладения в Понте затрагивались П. Дебором, Х. Ваймертом и Э. Ольсхаузеном. П. Дебор считает, что жрецы были хозяевами всех дел, а их домены росли за счет царских подачек. Римляне же ограничивали их политическую свободу[7]. По мнению Ольсхаузена и Ваймерта, население Комены подчинялось жрецу, иеродулы не являлись рабами, а крестьяне выступали арендаторами храмовых земель. При этом часть населения Команы и других центров находилась в непосредственном подчинении у царя, а другая часть - у верховного жрецах[8].

Таким образом, единого мнения о положении храмовых общин в царстве Митридатидов и соотношении храмовых земельных владений и γη βασιλική нет. Исследователи оставили без внимания взаимоотношения полисных коллективов Команы, Кабиры и Зелы с храмовой администрацией и их храмово-гражданских коллективов с царской властью. Нет единства и в вопросе о статусе разных групп населения храмовых общин Понта: иеродулов, к примеру, считают крестьянами или крепостными-сервами, рабами, затворниками, подобно средневековым монахам[9]. Учитывая такое положение, мы попытаемся дать характеристику храмовых центров Понта, показать их место в структуре царства, отношения с царской властью и римлянами, определить социальное и правовое положение иеродулов, иерой, теофоретов и других категорий населения.

Храмовые объединения в Комане и Зеле существовали при Ахеменидах и даже ранее, так как Страбон указывает, что храм в Зеле был основан задолго до Митридатидов. Он ссылается на почитание в Зелетиде персидских богов Анаит, Омана и Анадата (Strabo. XII.3.37) и приводит храмовую легенду, согласно которой саки (скифы), завладев Бактрией и Арменией, дошли до Понтийской Каппадокии. "Персидские полководцы, находившиеся тогда в той стране, напали на них ночью во время всенародного праздника после дележа добычи и совершенно уничтожили это племя. Возведя на этой равнине на какой-то скале насыпь, полководцы придали скале форму холма, затем построили стену и воздвигли святилище Анаит и богам, имеющим с ней общий алтарь, - персидским божествам Оману и Анадату, установив ежегодное священное празднество Сакеи, которое жители Зел (так называется это место) справляют еще и теперь" (Strabo XI.8.4). Далее (XII.3.37) он сообщает, что город Зела (ή πόλις Ζήλα) был возведен на насыпи Семирамиды.

Возникновение святилища персидских богов и учреждение празднества Сакеи в ознаменование побед над скифами следует датировать первой четвертью VI в. до н. э. Страбон свидетельствует, что во время постройки храма Анаит город Зела уже существовал, воздвигнутый на насыпи (кургане) Семирамиды. Он различает город (ή ττόλις) и святилище (τό ιερόν) в этом городе. Упоминание насыпи Семирамиды служит доказательством отождествления Анаит с богами плодородия, поскольку Семирамида была одной из ипостасей богинь плодородия и в этом сказалось влияние доперсидской традиции[10]. Следовательно, ко времени персидского владычества город Зела уже существовал.

О Комане в древнейшую эпоху известно мало. Страбон передает легенду, что Каппадокийская Комана в Катаонии возникла на том месте, где Орест и Ифигения оставили свои волосы, перенеся сюда из Таврики обряды Артемиды Таврополы (XII.2.3). Эта легенда бытовала и в одноименном храмовом центре в Каппадокии Понтийской. Версия Страбона опирается на греческий вариант мифа об Оресте и Пиладе, изложенный в художественной форме еще в V в. до н. э. Еврипидом и Софоклом[11]. Несмотря на то, что миф может отражать события в крито-микенском мире непосредственно перед дорийским завоеванием[12], данная легенда является обычной эллинской версией о происхождении обрядов местной богини Ма-Эннио, почитавшейся в команских святилищах. Греки, познакомившись с Ма-Беллоной, местным вариантом Великого женского божества природы и всего сущего (Γῆ Μήτηρ, ποτνία θηρῶν)[13], отождествили с ней свою Артемиду Таврополу, функции которой, согласно их представлениям, близки каппадокийской богине[14]. В греческом мире множество различных городов стремилось связать свою историю с легендой об Ифигении[15], поэтому и поселившиеся в Комане греки не желали отстать от моды. Так что версия мифа, имевшего хождение в Каппадокии, ни в коей мере не служит надежным свидетельством возникновения команского храма в ΧΙΙ-ΧΙ вв., поскольку приводимый Страбоном вариант легенды датируется не ранее VI-V вв. Это всего лишь попытка греков объяснить этимологию названия незнакомого им места Κόμανα, Κούμανα известным для них словом ή κόμη - "волосы", "листья", "зелень". Поэтому предположение Эд. Мейера о связи топонима "Комана" с этнонимом ассирийских источников Qumani[16] заслуживает внимания как серьезный аргумент в пользу реальности поселения на месте Команы еще во II тыс. до н. э.

Таким образом, уже в раннее время на месте Зелы и Команы могли появиться храмовые общины, которые владели определенной территорией. В Восточной Анатолии, бедной на городские центры, различные божества играли большую роль в жизни сельских общин[17]. В Малой Азии сохранилось немало деревень, составной частью названий которых было имя божества, выступавшего в качестве суверена общины (Диоскоме, Аттиокоме, Иеракоме и т. п.). Члены общин почитали соответствующее божество, которое иногда распространяло свою власть и на другие деревни. Тогда деревня, где было святилище, превращалась как бы в столицу - центр небольшой округи типа прихода или епископства христианских времен, где почитатели божества собирались для отправления совместных религиозных празднеств. Подобные общины со святилищами богов-покровителей могли существовать и в Понте.

У подножья священной горы Ольгасс в Пафлагонии в окрестностях Синопы находилось большое количество святилищ пафлагонцев (Strabo. XII.3.40). Это можно рассматривать как указание на святилища богов-покровителей в общинах данного региона. На то же намекает и почитание Зевса Коропидзоса в долинах Пафлагонии[18]. В посвятительной надписи из Тхорума упоминается ό οικονόμος деревни Хагонды (SP. III. 194), который, помимо управления финансами общины, осуществлял и сакральные функции[19]. Многочисленные надписи с посвящениями божествам из сельских районов Понта (SP. III. 146, 146a; 152; 189) также свидетельствуют о почитании жителями сельских общин Восточной Анатолии богов - покровителей деревень.

Таким образом, в Понтийской Каппадокии, как и других районах Малой Азии, сложились предпосылки для формирования вокруг отдельных святилищ небольших союзов деревень. Так постепенно росли территориальные владения святилищ, которые превращались в центры больших объединений. В Каппадокии такими территориальными объединениями храмов являлись Тиана и Аниса, жрецы-правители которых даже чеканили монету[20]. Земельные владения в царстве Митридатидов сформировались, вероятно, аналогичным образом. Понтийские цари, столкнувшись с проблемой включения крупных храмовых государств в состав царства, должны были строить политику с учетом их прежней автономии. Рассмотрим, какова была эта политика применительно к каждому из трех главных храмов Понтийской Каппадокии.

Начнем с Команы. Страбон сообщает, что она построена по образцу одноименного города в Каппадокии, и там находился храм богини Ма-Эннио. Главный жрец храма в государственной иерархии занимал второе место после царя и нередко принадлежал к тому же роду. При "выносе" культовой статуи богини он носил диадему. "Выносы" богини случались два раза в год, когда справлялись празднества, на которые съезжались жители округи и других более отдаленных районов, "из городов и области" (έκ τε των πόλεων καῖ της χώρας). Комана представляла собой город (ή πόλις), но большая часть его населения состояла из храмовых служителей (ίεροδούλων) и одержимых божеством (θεοφορήτων). Жители города, пишет Страбон, вообще подвластны царю (υπό τω βασιλεί τεταγμένοι), но в большинстве случаев подчиняются жрецу (του δε ίερέως ύπακούοντες). Жрец -глава (ὁ κύροις) храма и иеродулов, которых было более шести тысяч. Храму принадлежал большой участок земли, доходы с которого шли в храмовую казну и находились в распоряжении жреца (Strabo. XII.2.3).

При Митридате VI Евпаторе во главе жреческого клана в Комане был поставлен Дорилай Младший, один из друзей (τῶν φίλων) царя, но затем он был заподозрен в переходе на сторону римлян. После падения Митридатидов Помпей посадил в Комане жрецом Архелая, сына Архелая, стратега понтийцев в годы Первой Митридатовой войны. Помпей, передававший под власть городов бывшего царства Митридата большие участки царских владений, выделил Комане 2 схена (60 стадий) земли, которая была включена в состав священных земель храма (πρός τῆ ίερά). Жители города и присоединенных Помпеем земель подчинялись Архелаю как правителю (ό ήγεμών). Одновременно он оставался ό κύριος (владыкой) 6 тыс. иеродулов. В 55 г. до н. э. Архелай, выдававший себя за сына Митридата Евпатора, вместе с римским консулом Габинием собирался принять участие в войне с парфянами. Но из-за запрета римского сената ему пришлось ввязаться в династические распри в Египте, где он в течение полугода царствовал как муж сестры царицы Клеопатры, а затем был убит Габинием. В Комане ему наследовал сын Архелай, отец последнего царя Каппадокии Архелая (36 г. до н. э. - 17 г. н. э.) (Strabo. XII.3.32-35; XVII.1.11)[21].

В 47 г. до н. э. Цезарь сместил Архелая, заменив Ликомедом; при нем Комана получила от римлян еще 4 схена (120 стадий) земли (Strabo. XII.3.35; App. Mithr. 121; Bel. Alex. 66). Этот Ликомед был царского рода и вскоре римляне признали его царем (Strabo. XII.3.38). После битвы при Акции жрецом-правителем Команы оказался Медей (Cass. Dio. LI.2), который унаследовал территорию около 100 схенов (3 тыс. стадий), поскольку при Антонии жрец Команы получил часть земель Кулупены и Камисены, объединенных Помпеем с городскими землями Мегалополя (Strabo. XII.3.37). После Медея жрецом стал Клеон из Гордиукомы, бывший до этого жрецом Зевса Абреттенского в Мисии и правителем части Морены. Через месяц после вступления в должность верховного жреца Клеон умер от какой-то болезни. За время его правления священные обычаи храма Ма часто нарушались. Так, он разрешал употреблять в пищу свинину не только в ограде священного участка храма (τό τέμενος), где находились жилища жреца и жрицы, но и в самом городе (ή πόλις), что запрещалось рамками священного воздержания (Strabo. XII.8.9). После его смерти жрецом в Комане с разрешения Августа стал галат Дитевт, сын Адиаторига (Strabo. XII.3.37). В 34 г. н. э. Комана Понтийская была присоединена к римской провинции Pontus Galaticus, с 64 г. н. э. - к провинции Pontus Polemoniacus.

Заканчивая описание Команы, Страбон свидетельствует, что город является важным торговым центром, в котором обосновались купцы из Армении. Ведь здесь сходились два пути из Армении, один из которых связывал Арташат и долину Аракса через Верхний Евфрат с долиной реки Лик, а другой - Тигранокерт с долиной Галиса. Кроме того, через Коману шел путь из крепости Дазимон в Кабиру и на юг в Мегалополь-Себастейю[22]. Поскольку Комана выступала как важный торговый центр, она имела большое число жителей. Горожане проживали в роскоши и богатстве, а их земельные участки (τά κτήματα) были отведены под виноградники. Многие жили здесь по обету и приносили жертвы богине Ма.

Источники показывают, что в Комане земля делилась на несколько категорий: а) священный участок храма (теменос); б) священные земли храма (χώρα ιερά); в) участки - клеры граждан города (τά κτήματα); г) земли, которые не были включены в состав священной земли храма, но находились под властью верховного жреца. Последняя категория земель изменила статус после того, как Комана вышла из-под власти царей Понта.

О Комане при Митридатидах Страбон говорит: "под властью царей Комана управлялась (διωκεῖτο) как сказано выше" (XII.3.34). А выше у Страбона речь шла о храме и его жреце Дорилае Младшем (XII.3.33). Как мы отмечали в предыдущей главе, после прихода к власти Митридата Евпатора диойкеты являлись царскими наместниками над обширными частями царских владений в Понтийской державе (ср. Strabo. XI.2.18). Употребление глагола διοικέω - "управлять" применительно к верховным жрецам Команы показывает, что правители храмово-гражданского коллектива, подобно другим наместникам, могли именоваться диойкетами (ό διοικητής της χώρας)[23]. Следовательно, жрецы Команы должны были управлять как царские ставленники царскими землями и территорией, которая издревле находилась во владении храма Ма-Эннио и именовалась χώρα ιερά. Они управляли также землей коллектива граждан Команы. Вот почему жители города подвластны царю и подчиняются жрецу, второму по положению после царя. Это следствие того, что царь в Понтийском царстве являлся верховным собственником земли[24].

Высказанные положения подтверждаются надписью из Каппадокийской Команы: [Οί Κατάονες οί έ]ν [τ]ῆ ί[ερᾲ Κομάνων πόλ]ει Τ[ρ]ι[τανταίχ]μην Ἰαζήμ[ιος τον ιερέ]α της Νικηφόρου θ[εᾶς και] στρατηγον Καταονία[ς ή]γησάμενον αὑτῶν ἑπιεικ[ῶς τε] και εύεργετικώς. "Катаонцы, которые живут в священном полисе Комане, Тритантохму, сыну Ядземия, жрецу богини Никефоры и стратегу Катаонии, управляющему ими со снисходительностью и благодеяниями". Уже В. Рамсей отмечал, что жрец богини Никефоры - это верховный жрец Ма-Эннио, с которой она отождествлялась[25], поэтому Л. Робер предлагал восстанавливать в надписи должность [άρχιερέ]α[26]. Если это так, то первосвященник Команы одновременно и стратег - царский наместник Катаонии, одной из десяти военно-административных областей Каппадокии (Strabo. XII.1.2). В таком случае ему подчинялось население обширного района царских земель, которое платило подать в царскую казну. Следовательно, помимо священных земель Команы, жрец Ма - царский наместник - управлял территорией, которая не относилась к означенному святилищу, а находилась под контролем царя. Учитывая близость военно-административных структур управления Каппадокийского и Понтийского царств, можно утверждать, что жрецы Понтийской Команы, будучи царскими наместниками, также являли собой правителей обширных районов Дазимонитиды - области, в состав которой входила Комана вместе с храмом Ма. Но эти территории не относились к храмовым землям, а подчинялись царю как ή βασιλική χώρα. В таком случае официальной резиденцией наместников-жрецов должна была стать не Комана, а укрепление (το φρούριον) Дазимон, столица означенной округи. Эта крепость царская и вместе с другими подобными укреплениями была оплотом царской власти на землях престола (ср. Strabo. XII.3.15). Впрочем, жрец Команы как царский наместник имел, вероятно, две резиденции - священный центр Коману и официальную административную столицу округа Дазимон[27].

Внутренняя политика царей Понтийского царства, особенно Митридата VI Евпатора, заключалась в том, что, поощряя свободу и частичное самоуправление гражданских коллективов полисов, они усиливали царский контроль над γη βασιλική. Это сдерживало тенденцию к автономии и самоуправлению полисов и храмовых общин (см. выше). В таком случае назначение царским стратегом или диойкетом-наместником верховного жреца Команы предусматривало: а) видимость автономии храмового коллектива; б) контроль за деятельностью храма, так как царь считался верховным собственником земли в государстве; в) контроль за полисом Команой, граждане которого имели участки-клеры на землях, прилегающих к полису. Не случайно Т. Броутон отмечал, что цари Понта имели возможность вмешиваться в дела храмов[28]. Таким образом, храмовая земельная собственность, находившаяся в распоряжении главного жреца, а также земельная собственность гражданского коллектива Команы были опосредованы царем как верховным собственником земли через своего наместника-жреца Ма, который, по выражению Страбона, являлся "владыкой" (ό κύριος) всего в Комане.

Главный жрец Команы, осуществлявший наместничество над царской областью Дазимонитидой, имел в своем подчинении немало царских земельных владений. Эта "остальная" земля не принадлежала храмово-гражданскому коллективу, поскольку являлась царской. Жившие на ней крестьяне должны были вносить подать (έκφόριον, συνταξις) не в храмовую казну, а царю. Поскольку управление землями царя в Понте и Каппадокии было построено по военно-административному принципу, жрецы-стратеги как наместники царя являлись командирами воинских формирований из состава военных поселенцев на этих землях. Об этом сохранилось упоминание в одном из писем Цицерона к М. Порцию Катону в бытность его проконсулом Киликии от 50 г. до н. э. Описывая перипетии междоусобной войны в Каппадокийском царстве, Цицерон сообщает, что жрец Команы играл важную роль в династической борьбе. Он располагал значительной военной силой, в состав которой входила конница, пехота, а также необходимые средства для привлечения новых воинов (Cic. Ad. fam. XV.4.6). Это свидетельствует о том, что главные жрецы храмов Ма в Каппадокии и Понте могли использовать права стратегов-наместников для создания собственного войска, которое действовало как в интересах царей, так и самих жрецов.

Однако после того, как римские полководцы Помпей, Цезарь и Марк Антоний ликвидировали зависимость Команы от царей, исчезла и необходимость для жрецов Ма осуществлять наместничество над царскими землями. А значит, и земля, которая была подвластна царю и управлялась жрецами, перестала считаться царской. В таком случае есть основание предполагать, что добавленные римлянами Архелаю и Ликомеду земельные владения из разряда бывшей царской земли вошли в состав земельного фонда храмово-гражданской общины. Население этих территорий теперь уплачивало форос не царю, а храмово-гражданскому коллективу Команы и по положению может быть приравнено к паройкам эллинских городов, плативших подать полисам. Таким образом, это не владения храма, а земля, которую обычно относят к разряду "подвластной" полисам. Но поскольку главный жрец являлся правителем (ό ήγεμών) этих земель, ему фактически шли все доходы с этих территорий. Так что и в период независимости от царей храмово-гражданский коллектив Команы был ограничен в самоуправлении.

Перейдем теперь к земле, которая была поделена на участки граждан полиса. В литературе иногда встречается утверждение, что земельные участки (τα κτήματα), отведенные в Комане под виноградники, принадлежали иеродулам[29]. Между тем Страбон говорит, что земельные участки с виноградниками принадлежали жителям города (οί ένοικοῦντες). Этот термин обозначает у Страбона жителей города и деревень на землях, которые Помпей дал Архелаю. В одном случае οι ένοικοῦντες в качестве собирательного термина относится к катаонцам, населяющим Коману Каппадокийскую (XII.2.3), а в другом (toiς ένοικοῦσι) - к населению, правителем-гегемоном которого являлся Архелай (XII.3.4). При этом географ отделяет τοῖς ένοικοῦσι этих земель и города от την πάλιν οίκούντων ίεροδούλων, владыкой (ό κύριος) которых Архелай также состоял. Свидетельство Страбона о τοῖς ένοικοῦσι уместно поставить в связь с οί Καταονες οί έν τή ιερά Κομάνων πόλει, которые почтили жреца-стратега и наместника царя согласно вышеприведенной надписи из Команы в Каппадокии. Тогда под ol ένοικοΰντες Страбона подразумеваются жители города и полусвободные земледельцы, обитавшие на хоре Команы, не попадавшей в разряд священной. Основными производителями вина в Комане были граждане города и крестьяне типа паройков или лаой, населявшие земли, подвластные первоначально царям и их наместникам (стратегам либо диойкетам), а после падения царей - жрецам и всему храмово-гражданскому коллективу.

При Митридате VI Комана имела права самоуправления и автономии, о чем свидетельствуют медные монеты с легендой ΚΟΜΑΝΩΝ и монограммами царских и городских монетных магистратов (WBR. I².1. P. 107, 108) (рис. II), которые входят в серию так называемой псевдоавтономной чеканки греческих городов Понта и Пафлагонии. Они показывают наличие в Комане органов полисной власти. В ряде надписей из Понтийской и Каппадокийской Коман встречается упоминание Совета и Народа (IGR. III. 121-125; REG. 1895. Vol. VIII. P. 86, N31=IGR. III. 107) и полисных магистратур. Это показывает, что гражданские коллективы Коман имели статусы полисов и могли распоряжаться незначительным земельным фондом, состоявшим из участков-клеров. В Понтийском царстве предоставление городам этого права зависело от верховной собственности царя на землю. При Митридате VI права полисов в земельном отношении были расширены, поскольку участки отходили в распоряжение властей полисов. В Комане, очевидно, сложилась аналогичная ситуация. А это означает, что контроль со стороны полисных магистратов, опосредованный попечением царя через его наместников-жрецов, несколько ограничивал собственность священных властей храма на эту категорию земель. Следовательно, храмовая община при царях не пользовалась значительной самостоятельностью в области землеустройства. То же, вероятно, наблюдалось и в независимой Комане, с той лишь разницей, что место царей в этом процессе заняли жрецы храма, которые, как, например, Ликомед, сами владели царским титулом. Наш вывод подтверждается тем, что, скажем, в Селевкидском государстве цари нередко проводили политику подчинения себе храмовых общин путем основания городов или колоний, так как город получал в распоряжение хору за счет земель храма[30]. В Комане же суверенитет храмовых властей подрывался наличием полисных земель, ибо это давало возможность царю через его ставленников в городах (эпистатов или эпископов) осуществлять над этими землями свой контроль. К тому же расширение привилегий полисных властей не могло не поколебать позиций жречества. Так что Комана, хотя и имела видимость автономии и самоуправления, на деле была поставлена под жесткий царский контроль как за суверенитетом над полисной частью ее земельных владений, так и над землями, которые входили в состав γή βασιλική и управлялись царской канцелярией через верховного жреца, бывшего одновременно царским наместником.

Теперь проследим, как обстояло дело с γη ίερά - землей храма Ма-Эннио. Наши источники не сообщают, каким образом пополнялась эта категория земель - арендой ли у гражданского коллектива или дарением царей храму. А может, цари пытались конфисковывать обширные домены храмовой земли, чтобы ограничить самостоятельность жрецов? Думаю, что последнее вряд ли имело место, так как у царей была возможность не допустить роста могущества команского жречества посредством поощрения автономных привилегий полисно-гражданского коллектива Команы и укрепления χώρα βασιλική в Дазимонитиде, наместником которой выступал верховный жрец храма Ма-Эннио. К тому же царь оставался собственником всей земли в государстве. Возможно, что понтийские владыки выделяли храму земельные владения, как это практиковалось в эпоху эллинизма (RC. 62; OGIS. 262=IGR. III. 1020=RC 70; OGIS. 383). Не исключено, что существенных дотаций храму в Комане не выделялось, несмотря на то что подвластная ему территория составляла, по подсчетам Завадского, 90-120 кв. км[31]. Однако в эту цифру входят и домены, которые, не являясь частью γή ίερα, подчинялись храмово-гражданскому коллективу во главе со жрецом. Установить размер лишь священной земли не представляется возможным. Тот факт, что после падения Митридатидов римляне давали дополнительные дотации Комане, показывает, что цари в этом отношении не отличались особой щедростью.

Вероятно, цари Понта пытались контролировать храмовую территорию. Несмотря на то, что доход с нее шел в казну храма, Митридатиды, как и другие эллинистические правители, могли изымать часть его в свою пользу. Ведь и Селевкиды, и Атталиды в случае необходимости отбирали жреческое имущество: в известной надписи Мнесимаха (AJA. XVI. 1912. P. 11-82) говорится о праве царя конфисковывать ставшую священной собственность храма. Царская власть действовала в таких случаях через своих чиновников, вроде τεταγμένος έπι τοῦ ίεροῦ или επιστάτης[32]. Указание Страбона, что жители храмово-гражданской общины Команы подвластны царю, можно трактовать как косвенное подтверждение вмешательства понтийских царей в дела храма Ма и возможность распоряжаться его собственностью, тем более что верховный жрец был царским наместником. Но из политико-религиозных соображений они этого не делали, и когда Комана вошла в состав Понтийского царства, вероятно, оставили священные земли храма в неприкосновенности.

Поскольку храмово-гражданский коллектив Команы имел некоторое количество полисной земли, не исключено, что храм Ма мог скупать земельные участки граждан, а затем сдавать их в аренду прежним владельцам, как это было принято в других храмовых объединениях Малой Азии[33]. Другим источником роста храмовых владений могла быть практика передачи храму земли под залог, после чего она становилась храмовым владением. К сожалению, для Команы это не засвидетельствовано источниками.

Из всего сказанного вытекает, что Комана Понтийская ощущала на себе довольно жесткий контроль царей Понта как верховных собственников земли в государстве. Эта версия противоречит утверждениям ряда исследователей, будто данное храмовое объединение имело свободный статус, а права его жречества не ущемлялись царской канцелярией. После падения Митридатидов контроль со стороны царей был ликвидирован, но усилилась власть верховного жреца, который фактически превратился в единственного правителя Команы; все это существенно урезало привилегии храмово-гражданской общины.

Источники сообщают о трех основных группах жителей Команы: населении города (οι ένοικουντες), храмовых служителях (οι ίεροδούλοι), одержимых божеством (ol θεοφόρητοι)· Каждая из групп распадалась на несколько категорий. Т. Завадский установил, что население территории храмового центра делилось на две части: иеродулов, которые группировались вокруг святилища и являлись культовыми служителями; крестьян, которые жили на землях священного полиса. Они не подчинялись жрецу в той степени, в какой это свойственно иеродулам храма[34]. Однако исследователь не учел, что последние, в свою очередь, подразделяются на две категории: первая -живущие в городе и обслуживающие религиозные церемонии; вторая -обитатели хоры, священной земли храма. И те и другие подчиняются жрецу, считая его ό κύριος. В ряде храмовых общин Малой Азии, в частности в храме Аполлона Тарсения, жрец был главой живших на земле храма катойков, с которых была снята десятина на скот. М. Фей-ель отмечал, что вокруг святилища объединялись не только поселенцы-катойки, но и другие категории сельскохозяйственного населения, т. е. "люди, которые живут вокруг святилищ и которые объединяются, когда совершается периодическое празднество"[35]. Кто бы ни были эти люди - катойки или периэки (паройки), они являлись жителями священной земли, которые платили десятину царю. Освобождая их от уплаты десятины, царь способствовал повышению платежеспособности этих людей храму, что давало средства для отправления религиозных церемоний[36]. Иеродулы понтийских и каппадокийских святилищ также уплачивали налог (ό πρόσοδος) жрецам за право обрабатывать землю храмов (Strabo. XII.2.5 - о ежегодном доходе жреца храма Зевса в Венасах, равном 15 талантам)[37]. Если сопоставить ателию храму Аполлона Тарсения с сообщением Страбона, что в Комане на "выходы" богини стекались люди из городов и области, то можно сделать вывод, что иеродулы храма Ма, жившие на γη ιερά, также принимали участие в культовых действиях. А значит, подобно паройкам храма Аполлона, и они уплачивали налог, а их социальное положение было близко последним[38].

Поскольку и те и другие жили общинами (αί κώμαι) и платили налоги в храм, а также, весьма вероятно, царю, то вполне допустимо, что у них наблюдалось имущественное и социальное расслоение; какая-то часть иеродулов порывала с земледелием и переселялась в город для обслуживания храма и культа. Если сравнить данные Страбона о количестве храмовых служителей в Комане (6 тыс.) и Венасах (3 тыс.) с тем, что в храме Афродиты в Коринфе было всего лишь чуть более тысячи иеродулов (Strabo. VIII.6.20), то можно сделать вывод, что для нужд храма и культа достаточно было и тысячи иеродулов. В таком случае остальные могли жить на хоре и съезжаться в город только на празднества богини.

Для характеристики социального положения иеродулов крайне важно свидетельство Страбона, что жрецы Команы не имели права продавать их (Strabo. XII.3.34). Оно совпадает с тем, что известно о зависимых и полузависимых жителях хоры греческих городов - Приены, мариандинах Гераклеи Понтийской, кларотах Крита, илотах Спарты, которые не являлись рабами[39]. Следовательно, иеродулы Команы приближались по положению к различным категориям сельского населения эллинских полисов: периэкам, катойкам, οί γεωργουντες, но не рабам (ό δούλος). Конечно, в среде храмовых служителей могли быть лица и рабского статуса[40], но в массе своей иеродулы - люди либо свободные, либо полусвободные, имевшие право участвовать в мистериях. Не случайно, в сузианских манумиссиях II в. до н. э., посвященных в храм рабынь, становившихся иеродулами, запрещалось порабощать и продавать[41].

Не менее многочисленной группой населения Команы были οί ένοικοῦντες. Она объединяла жителей города и округи, метеков, ксенов, вольноотпущенников, οί ιεροί. В качестве параллели можно привести так называемый "Первый закон Эфеса" 87 г., согласно которому во время войны с Митридатом VI власти города распорядились, чтобы все ίσοτελεῖς, паройки, ιεροί, вольноотпущенники, ксены взяли оружие и зарегистрировались у гегемонов (προς τούς ηγεμόνας άπογράψοντας) и были гражданами на равных правах (IJG. I. P. 22-29. 6=Syll³. 364)[42].

Из надписи явствует, что перечисленные категории жителей не являлись полноправными гражданами. Следовательно, и в Комане, где проживало довольно много торговцев - выходцев из Армении и других стран, находившихся на положении метеков и ксенов, значительное количество οί ένοικοῦντε? не имело гражданских прав в полном объеме. Ими, вероятно, обладали только полноправные граждане города, владевшие земельными участками - клерами. Для нас интерес представляет та часть οί ένοικουντες, которая, как отмечалось, тождественна οί Κατάονες οί έν τή ίερά Κομάνων πόλει, т. е. катаонцам в Каппадокийской Комане. Применительно к Комане Понтийской это могли быть жители царских земель типа λαοί βασιλικοί, свободные крестьяне-общинники или военные поселенцы - катойки и клерухи, обитавшие в многочисленных укреплениях и крепостях, разбросанных по хоре в Дазимонитиде. Они не подчинялись непосредственно храму, а находились под командованием верховного жреца как царского наместника в округе. В период независимости верховные жрецы являлись их ηγεμόνες, а сами жители считались уже не подданными царей, а крестьянами (οί γεωργοί, οί πάροικοι) или воинами-земледельцами, подчинявшимися храмово-гражданской общине во главе со жрецом. Их уместно увязать с военными сельскими поселенцами в Фиатирс (Лидия) (OGIS. 211) во главе с гегемоном-стратегом (ср. приведенную выше надпись Эфеса), в Магнесии (OGIS. 229), и станет очевидно, что мы имеем дело с гражданскими и военными поселенцами в городе и хоре[43]. В таком случае понятно, почему катаонцы Команы Капнадокийской сделали посвящение жрецу-стратегу одной из областей Великой Каппадокии. Вероятно, это был их военный предводитель, подобно тому, как верховный жрец Команы Понтийской Архелай был ό ήγεμών такой же группы жителей в городе и хоре. Таким образом, эти жители Команы в корне отличались от иеродулов. Возможно, что большинство из них пользовались гражданскими правами.

Очень мало известно о теофоретах ("боговдохновенных"). М. И. Ростовцев считал их "зависимыми от бога" и объединял с иеродулами, которых называл крепостными[44]. А. Г. Периханян, напротив, отличает теофоретов от иеродулов, но затрудняется определить их положение[45]. Для суждения о статусе этих людей при храме важно, как представляется, наблюдение В. Ваддингтона, что в ономастике Каппадокийской Команы преобладают теофорные личные имена, производные от имени богини Афины, которая являлась греческой разновидностью одной из ипостасей каппадокийской богини Ма - Νικηφόρου θεά: Афиней, Афинодор, Афинаида. Они принадлежали свободным людям, в большинстве гражданам полиса и, по убедительному заключению В. Рамсея и В. Ваддингтона, не входившим в число иеродулов. Лица, носители теофорных имен, их далекие или близкие предки, были "собственниками" богини и через "божественный энтузиазм" (теофорию) приносили себя в жертву божеству[46]. В таком случае команские теофореты - это участники оргиастических мистерий Ма-Эннио, божественные поклонники культа, свободные по социальному положению и почтенные члены храмово-гражданского коллектива. В их число, вероятно, входили и лица, прибывавшие специально для участия в празднествах из других городов и областей царства, а также ксены и метеки. Следовательно, теофореты - это не социальная категория, а религиозная группа, а теофория, подобно священной проституции, являлась почетной обязанностью, которой не брезговали даже люди из аристократических слоев населения.

Вторым по значению религиозным центром в Понте был храм Анаит (Анахиты) в Зеле. Страбон сообщает, что Зела была столицей округа Зелитида. Он различает храм Анаит и полис Зелу, при этом из контекста его свидетельства о причинах строительства храма (см. выше) следует, что город возник после появления храмового комплекса. К моменту вхождения в царство Митридатидов Зела уже пользовалась известностью как храмово-гражданская община, владевшая значительной округой. Это можно вывести из слов географа о том, что при Митридатидах прилегающая к храму территория была урезана и разделена между различными владениями (Strabo. XII.3.37). Следовательно, при понтийских властителях Зелитида как военно-административная территория-округ, именовавшаяся первоначально стратегией, а затем диойкесией или гиппархией, уступала по размерам храмовой территории домитридатовской эпохи.

"Цари, - пишет Страбон, - управляли Зелой не как городом (ούχ ώς πολιν, άλλ ώς ίερον διῷκουν), а как святилищем персидских богов Анахиты, Омана и Анадата. Жрец в Зеле, как и в Комане, был там владыкой всего (ό κύριος των πάντων). Положение жреца и иеродулов храма в Зеле, согласно Страбону, тождественно их положению в Комане: верховный жрец занимал второе место после царя. Он был главным распорядителем доходов со священной земли храма и земли жреца, т. е., вероятно, теменоса - священного участка храма Анаит. Верховный жрец имел много помощников, следивших за поступлением налогов в священную казну.

После победы над Митридатом VI Помпей объявил Зелу полисом и расширил ее священную территорию, вернув ей часть земель, которые прежде цари конфисковали у храма и сделали царскими. Употребление глагола προσορίζω показывает, что к тому моменту Зела владела только священной землей храма. Марк Антоний увеличил подвластную Зеле область, вернув жрецу Анаит земли вокруг Мегалополя, т. е. объединенные Помпеем в одно целое области Мегалополитиду, Кулупену и Камисену. Во времена Страбона храмовый центр в Зеле входил в состав Понтийского царства Полемонидов, однако Пифодорида отобрала у жрецов Мегалополитиду, сделав ее самостоятельным округом (Strabo. XII.3.31; 37).

Из показаний Страбона можно вывести заключение, что при понтийских царях обеих династий верховный жрец Анаит, подобно жрецу Команы, мог быть наместником царя в Зелитиде, а город при храме считался столицей округа. Вероятно, и в Зеле жрец именовался диойкетом, если учесть, что наш источник употребляет глагол διοικεω. Иеродулы храма и в Зеле но социальному статусу близки команским. Однако, в отличие от Команы, храмово-гражданский коллектив Зелы имел значительно меньше прав автономии и самоуправления. Цари не санкционировали Зеле выпуск монеты, а это означает, что у нее не было полисного статуса и соответственно полисных земельных владений. Большая часть земли в Зелитиде принадлежала царю и его приближенным, а у храмовой общины оставалась только ή ίερα χώρα. Поскольку Страбон сообщает, что цари управляли Зелой не как полисом, а как храмом, да к тому же еще конфисковали большую часть земельных владений храма, то можно сделать вывод, что царская власть оставляла за собой право вмешиваться в дела святилища, ограничивая самоуправление храмово-гражданской общины.

В период независимости от царей Понта Зела получила полисный статус и право чекана монеты (WBR. I².1. P. 158, N1, PI Suppl. M., 6), имела свои Совет и Народное собрание (SP. III.261), полисную землю и хору, подвластную храмово-гражданскому коллективу помимо γη ίερα. Правда, при Пифодориде эта земля вновь стала царской, но права полисной независимости за Зелой, очевидно, были сохранены[47]. Население города во многом аналогично команскому. В 64 г. н. э. Зела вошла в состав римской провинции Pontus Polemoniacus.

Третьим по значению было святилище Мена-Фарнака. Некоторые ученые полагают, что оно находилось в Америи[48], городке (ή κωμόπολίς) близ Кабиры. Однако справедливее локализовать его в Кабире[49]. Согласно Страбону, Пифодорида сделала Кабиру-Себасту своей резиденцией. Сразу после этих слов географ пишет буквально следующее: "...имеет так называемое святилище Мена-Фарнака, городок Америю, имеющий множество иеродулов и священную землю, доходы с которого всегда принадлежат жрецу. Цари почитали это святилище превыше всякой меры, так что они произносили так называемую царскую клятву: "Клянусь счастьем царя и Меном Фарнака. Это святилище является храмом Селены"" (Strabo. XII.3.31).

Кабира представляла собой городской центр, возникший при храме богини Луны, подобно тому, как Комана и Зела выросли вблизи храмов Великого женского божества. При Фарнаке I, как явствует из названия культа, обозначающего учредителя, в храмовом комплексе лунной богини стал почитаться другой лунный бог - Мен, получивший второе составное имя Фарнака, правившего в Понте царя[50]. С тех пор храм для Митридатидов стал священным. Как и другие великие понтийские святыни, храмово-гражданский коллектив Кабиры владел священной территорией и жившими на ней иеродулами, по положению приравненными команским и зелитским. При установлении культа Фарнак I, вероятно, пожаловал храмовой общине часть земли из состава царских владений, как это сделал позднее в Коммагене Антиох I. Жившие на ней крестьяне стали иеродулами храма, а доход взимался непосредственно в казну храма. Знаменательно, что расположенная рядом с Кабирой Америя поименована Страбоном как ή κωμόπολις и, несомненно, имела отношение к территории храма Мена-Фарнака.

Обычно цари приписывали землю храмам вместе с деревнями[51]. В некоторых из них находились небольшие местные святилища, объединявшие ряд сельских общин (ком) в союзы деревень (κοινά). Одной из таких ком и была Америя, которая после присоединения к храмовому комплексу в Кабире превратилась в центр ремесла и торговли (ή πόλις). В связи с тем, что Америя не утратила черты сельского ιερόν, но уже выступала как административный центр на ή ίερά χώρα святилища Мена-Фарнака, то она и названа Страбоном как ή κωμόπολις (местечко, деревня - город). Отсюда ясно, что это был не самостоятельный храмовый центр, а кома на приписанной Фарнаком к храму Мена земле. Поскольку сельское святилище в Америи объединяло население ряда деревень, то при включении в состав храмовой общины в Кабире их жители превратились в иеродулов. Примеры таких священных деревень известны в Малой Азии (Strabo. XIV. 1 A4)[52].

Помимо Америи в состав храмового объединения Мена в Кабире могли входить и другие сельские общины, о которых Страбон ничего не упоминает. Известно, что царские пожалования храмам делались из политических соображений, причем нередко для возвеличивания царя и установления его культа. Это целиком соответствовало внутренней политике, которую проводил в Понте Фарнак I (см. часть I, гл. 3). В этом видится причина пожалования земли храму Мена, в результате чего образовался синкретический культ Мена-Фарнака.

При Митридате VI Кабира получила ограниченный полисный статус (см. выше). Центр области Фанарои, где находился этот город, представляло царское укрепление Фанория (Plin. HN. VI.3.8), столица округа, а недалеко располагалось другое царское укрепление Кайнон Хорион. С их помощью Митридат VI осуществлял контроль за Кабирой, ограничивая ее автономию и политик), а также за жречеством храмового комплекса Селены и Мена-Фарнака, сдерживая рост его могущества. Очевидно, соотношение царской, полисной и храмовой земельной собственности в Кабире было близким Понтийской Комане.

В 65 г. до н. э. Помпей сделал Кабиру административным центром Фанарои, переименовав в Диосполь, а затем уже Пифодорида объявила ее столицей, назвав Себастой. У нас нет данных о святилище Мена-Фарнака в указанное время, поэтому можно только предполагать, что статус святилища и религиозные обряды остались такими же, какими они были в эпоху Митридатидов.

Таким образом, мы убедились, что цари Понтийского государства пытались вмешиваться в дела великих святилищ Понтийской Каппадокии, ибо считались верховными собственниками земли в государстве. Несмотря на то что их политика по отношению к Комане, Зеле и Кабире предусматривала земельные дотации, предоставление ателии, асилии и различных полисных привилегий членам гражданской общины, они постоянно держали в руках мощные экономические и политические рычаги, чтобы удерживать в повиновении жречество и членов храмово-гражданских общин. Поэтому утверждения о привилегированном и независимом положении храмовых объединений Восточной Анатолии, по крайней мере на землях Понтийского царства, не соответствуют истинному положению дел.

Глава 3. ЗЕМЕЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ПРИЧЕРНОМОРСКОЙ ДЕРЖАВЕ МИТРИДАТА ЕВПАТОРА И ПРИ ЕГО БЛИЖАЙШИХ ПРЕЕМНИКАХ

*[1]

После исследования земельных отношений в родовых владениях понтийских царей встает вопрос об организации землевладения и управления территориями, вошедшими в состав Понта при Митридате Евнаторе. Эта проблема осложняется тем, что статус государств Причерноморья под властью царя Понта был различным: города Левобережья и _ряд фракийских племен признавали только протекторат понтийского царя, а многие местные племена считались лишь его союзниками. В таких же отношениях с Митридатом VI находились племена степной и лесостепной зон Северного Причерноморья, тогда как Боспор, Херсонес Таврический, Ольвия и Колхида были инкорпорированы в состав царства как наследственные владения, население которых полностью признавало его как царя, а не союзного монарха. Поэтому внутренние преобразования, которые царь проводил в своих родовых владениях в Понте, должны были в первую очередь затронуть северную и восточную половины Причерноморской державы. В связи с тем, что в западных районах Причерноморья власть Митридата практически не закрепилась или существовала очень короткое время, вопросы, касающиеся землевладения, организации и управления территориями в этом регионе, в данной главе рассматриваться не будут. Основное внимание будет сконцентрировано на северных и восточных областях. Перед нами встает несколько узловых проблем: состояние хоры на рубеже II-I вв. и I в. до н. э., взаимоотношения хоры и полисов, организация сельской территории и степень влияния на эти процессы военно-административной системы управления, сложившейся в Понтийской Каппадокии, Пафлагонии и Малой Армении.

Митридат Евпатор, его сыновья-наместники, а также Фарнак, ставший после смерти отца единоличным правителем Боспора, рассматривали Таврику и Колхиду как материально-сырьевую базу для выкачивания ресурсов. По свидетельству античных авторов, Северное Причерноморье и в первую очередь Боспор, служили источником хлеба для родового царства Митридата (Strabo. VII. 4. 6; Memn. XIX; LIV). Боспор выплачивал ему 180 тыс. медимнов хлеба и 200 талантов серебра. Такое количество зерна могло предназначаться для 36 тыс. воинов (60 когорт) Митридата Евпатора, с которыми он в последний период жизни готовился на Боспоре к продолжению борьбы с Римом (App. Mithr. 108). А в ранний период власть царя распространялась на обширный регион Таврики и Северо-Западного Причерноморья, славившихся выращиванием и экспортом пшеницы. Потому поставки зерна в конце II - первой четверти I в. до н. э. были еще большими. Накануне Третьей Митридатовой войны царь собрал в разных местах Причерноморья 2 млн медимнов хлеба (App. Mithr. 69). Поскольку во время этой войны в осажденные римлянами Гераклею и Синопу хлеб поступал главным образом с Боспора, следует полагать, что и до войны пшеница была получена Митридатом в основном из Таврики и Синдики (Memn. LIII, LIV). Колхида поставляла сырье для строительства и оснастки флота: корабельный лес и пеньку, различное продовольствие, золото[2].

Вот почему сельскохозяйственные районы Северного и Восточного Причерноморья представляли для понтийского царя наибольший интерес и он предпринимал усилия там закрепиться. Особенно большое значение приобрели для него северочерноморские земли в последний период борьбы с Римом, когда он лишился владений в Малой Азии. Именно тогда Митридат вынужден был обратить особое внимание на хору подвластных территорий, так как был заинтересован в дополнительных ресурсах для своей армии. С этой целью он начал опираться на местные племена[3], поскольку от них зависело во многом состояние дел на хоре. Это касалось в первую очередь Боспора, ставшего в 60-х годах I в. до н. э. последним пристанищем понтийского царя. Сменивший Митридата Евпатора Фарнак II также рассматривал Боспор как базу для ведения войны с римлянами. Поэтому потребности и оснащении войск и снабжении продовольствием потребовали увеличить поборы и подати с сельского и городского населения. В то же время это должно было способствовать оживлению хозяйственной деятельности, строительству новых поселений, военных лагерей и укреплению их связей с городами.

Античные авторы сообщают о недовольстве в Причерноморье тяжестью податей и поставок Митридату. Археологические исследования показали, что в конце II-I в. резко сокращается число сельских поселений на хоре Боспора, главной хлебной житнице Митридата Евпатора[4]. Близкая картина наблюдалась в Херсонесе, где к концу II в. прекращают существование сельские усадьбы граждан, а некогда подвластные им хлебородные земли в Северо-Западном Крыму выходят из-под их контроля. Сходная ситуация была в Ольвии и в ряде городов Западного Причерноморья[5]. В Колхиде к концу II в. также наблюдается упадок хоры и сельскохозяйственного производства. Сокращается количество сельских поселений, приходит в запустение аграрная территория Диоскурии, Фасиса, Вани (Суриум) и др. В окрестностях Вани резко сокращается количество могильников, что говорит о деструктивных процессах на хоре. Часть поселений, как, например, на хоре Диоскурии (Красный Маяк, Гуад-иху) гибнет вследствие внутренних процессов, связанных с децентрализацией государственной власти и социальной дифференциацией на сельской территории. Другие (Сакан-чия, Пичвнари) погибают в результате военных действий Митридата VI при завоевании Колхиды[6]. Важной причиной упадка хоры по всему Северному и Западному Причерноморью являются усилившиеся во II в. вторжения варварских племен. На Боспоре же опустошение его хоры и сокращение производства в не меньшей степени вызвано было обострением социально-экономических противоречий, а также действиями Диофанта против скифской оппозиции на рубеже II-I вв. Для получения необходимых поставок зернового хлеба и другого продовольствия из Колхиды и Северного Причерноморья Митридат VI должен был возродить сельскохозяйственное производство, серьезно пошатнувшееся в этот период, и этим сбить недовольство тяжестью поборов и поставок продовольствия в Понт. Для этого понтийский царь не мог не использовать экономический потенциал еще сохранившихся сельских усадеб и поселений. В то же время царь Понта стремился преодолеть запустение плодородных земель путем строительства новых и перестройки старых разрушившихся поселений.

Говоря о положении в Колхиде и на Боспоре при Митридате Евпаторе, нельзя не отметить существенную деталь: несмотря на некоторое захирение сельскохозяйственного производства, к концу II в. наблюдается подъем ремесла и торговли. В Вани и Эшери развивается городское строительство, возводятся постройки фортификационного, общественно-политического и культового характера. В городах Западной Колхиды получает развитие производство строительных материалов, керамической тары, ткачество, оружейное дело. Понтийский царь поощрял рост городского хозяйства и торговых связей в Колхиде[7]. В то же время в городах Восточного Причерноморья, как, например, в Диоскурии и Гиэносе, засвидетельствованы следы запустения некоторых жилых кварталов, датируемые рубежом II-I вв. Аналогичная картина и на Боспоре. В Мирмекии во второй половине II - начале I в. сооружалась каменная вымостка улицы, функционировала винодельня, велось строительство жилых помещений[8]. В то же время на рубеже II-I вв. приходит в негодность оборонительная стена, построенная в IV в., прекращается жизнь на раскопанном Боспорской экспедицией центральном участке И, который подвергся разрушению[9]. В указанное время и в Пантикапее сгорел в пожаре построенный во II в. пританей, разрушено большое здание близ северной башни, а также здание недалеко от въездных ворот[10]. В первой половине I в. прекращается жизнь на городище Порфмий[11]. Следы разрушений прослеживаются и в азиатской половине царства (Кепы, Фанагория).

Разрушения связывают с восстанием Савмака, войнами Митридата VI с Римом и варварами, его чрезмерными поборами, разорившими страну[12]. Мнение тех, кто связывает запустения в столице Боспора с борьбой между Савмаком, Перисадом V и Диофантом, отстаивавшим интересы царя Понта, справедливо. Но для Мирмекия и Порфмия вырисовывается несколько другая картина. В этом смысле интересен так называемый мирмекийский клад монет времени Митридата Евпатора. В нем содержалось 16 медных монет: два тетрахалка Синопы и один Амиса, соответственно 80-70 и 105-90 гг., пантикапейский обол 90-80 гг., 12 боспорских анонимных оболов 80-70-х годов I в., самые поздние монеты клада, выпущенные наместником понтийского царя Махаром (см. часть II, гл. 2; ч. III, гл. I)[13]. Если вслед за Е. Г. Кастанаян допустить, что клад был зарыт в результате нападения на город неприятеля, то запустение Мирмекия следует связать с прибытием в Боспор царя Митридата VI для борьбы с Махаром на рубеже 70-60-х годов I в., что привело к расправе над изменившими ему боспорцами[14].

Следовательно, разрушение и гибель поселений на Керченском полуострове в конце II-I в. нельзя объяснять одним лишь восстанием Савмака. На их судьбе сказался весь комплекс причин: оккупация Диофантом европейского Боспора, варварская угроза и дань кочевникам-сарматам, войны Неоптолема против сарматов и бастарнов, борьба Митридата VI с восставшими городами и изменниками-сыновьями Махаром и Фарнаком. Возможно, сыграло негативную роль и катастрофическое землетрясение 63 г. до н. э. Поэтому одна часть сельских поселений могла погибнуть еще в конце II, а другая - в первой четверти I в. до н. э. Однако мы не беремся утверждать, что Митридат VI был заинтересован в разрушении этих поселений, а их гибель - следствие субъективных факторов. Ведь царю было крайне важно, чтобы Боспор и Колхида находились в его руках как можно дольше и служили опорой при проведении агрессивной политики в Малой Азии. Для этого он поощрял рост городского хозяйства в этих регионах. Поскольку экономика греческих полисов во многом зависела от сельского хозяйства, усилия понтийского монарха по подъему уровня городской жизни во всех ее областях неизбежно должны были отражаться на состоянии городской хоры и окружавших ее царских доменов. Поэтому строительство в городах непременно сопровождалось активными мероприятиями на хоре, где при Митридате должны были появиться многочисленные укрепления и крепости, подобные тем, которые возникли в его малоазийских владениях.

Обратимся к сельской территории Боспора I в. до н. э. - I в. н. э. О состоянии ближней, городской хоры на европейском Боспоре мы можем судить отчасти по усадьбе (villa urbica) близ так называемой Солдатской слободки. Она возникла в III в. до н. э., а самые поздние из найденных здесь монет не выходят за пределы первой четверти I в.[15]; усадьба гибнет в 80-х годах этого столетия. Причем монеты не дают оснований связывать ее гибель с восстанием Савмака и войнами Диофанта в последней четверти II в. Разрушение могло иметь место в те годы, когда Митридат VI приводил к покорности своих боспорских подданных, попытавшихся отпасть от него после неудач в первой войне с Римом (App. Mithr. 67)[16]. Кстати, эта усадьба не единична - вблизи выявлено еще несколько аналогичных строений.

На склоне Темир-горы существовала другая усадьба - villa rustica, которая датируется второй половиной III в. до н. э. - II в. н. э. В середине I в. до н. э. здесь производились какие-то перестройки[17]. На хоре Пантикапея и Нимфея находились усадьбы I в. до н. э. - I в. н. э.: Героевка, Октябрьское, Чурубашское. Поблизости выявлены остатки земельных участков[18]. Находки фрагментов посуды 1в. до н. э. - I в. н. э. встречены на небольшом поселении Каменка к северо-востоку от Керчи. К югу от поселения у с. Бондаренково заметны следы подтеса скалы и стены постройки, площадью не более 250 м². Слой митридатовского времени зафиксирован и на поселении Войково-Северное, возникшем, вероятно, в IV-III вв. до н. э. и просуществовавшем до IV-VI вв. н. э.

Далее на север-северо-восток у дороги Керчь - Курортное на возвышенности располагалось поселение Придорожное, которое относилось к типу укрепленных четырехугольных в плане поселений с очень мощными стенами до 3 м шириной. Вокруг основной постройки имелись другие строения.

На многослойном поселении на мысе Зюк, известном как "Зенонов Херсонес", прослеживается слой пожара и разрушений конца II или начала I в. до н. э., а также следы землетрясения 63 г. Поселение "Полянка", расположенное в 5,5 км западнее мыса Зюк[19], существовало еще в III-II вв., а в конце II в. гибнет. Во второй четверти - середине I в. до н. э. здесь возникает другое поселение, застроенное хаотично, с беспорядочной планировкой помещений и непрямолинейной разбивкой.

Почти в центре поселения в квадратном помещении с двойными толстыми, тщательно сложенными стенами и входом с южной стороны найдено более 30 целых и фрагментированных терракотовых статуэток и украшений в виде розеток. Среди терракот изображения Аттиса, Мена, Геракла, Афродиты, Силена, Кибелы, Диониса, Эрота и Психеи, Митры, убивающего быка, конного божества, бородатого быка- Аписа, маски Диониса (Зевса?) и другие, которые показывают синкретизм религиозных представлений митридатовской эпохи. Отсюда же происходят две высокие вазы-курильницы александрийского типа также со следами краски и позолоты. Весь набор терракот и культовых предметов по религиозному значению и жанру близок находкам из так называемого дома Хрисалиска на азиатском Боспоре[20], относящегося ко времени Асандра.

В соседнем помещении обнаружено два клада медных монет, представлявших единый археологический комплекс. Первый, меньший клад состоял из 60 анонимных оболов, оболов типа "Аполлон-орел на молнии" (перечеканенных из анонимных оболов) и тетрахалков Асандра типа "Ника-прора", тетрахалков Пантикапея, Горгиппии (90- 80-х гг.), Херсонеса (70-63 гг.), а также Амиса, Амастрии и Синопы времени Митридата. Второй клад состоял из 1100 оболов, 80% которых имеет тип "Аполлон-орел на молнии", остальные - анонимные боспорские оболы и оболы городов Понта[21]. Поскольку самые поздние монеты относятся к первым годам правления Асандра-архонта, а поселение гибнет в пожаре и более не восстанавливается, то есть основание считать, что это произошло между 47 и 42 гг., ибо в кладе нет монет Асандра-царя. Монеты являлись жалованием жившим на поселении воинам. Учитывая набор статуэток и лепную керамику, можно предположить, что население состояло из скифов, выходцев из Малой Азии, боспорян, несших военную службу и занимавшихся земледелием. Об этом говорит и наличие зернотерок, пряслиц, ткацких грузил, очагов. Означенное военно-хозяйственное поселение-катойкия было построено еще при Митридате VI, хотя расцвет его пришелся на годы правления Фарнака II и архонта Асандра.

В I в. до н. э. возникает поселение "Зеленый мыс" в 2 км к западу от "Полянки". То же можно сказать о поселениях "Сиреневая бухта" и Генеральское-Восточное; в I в. н. э. уже существовали поселения Куль-тепе (Западное и Восточное) и Золотое-Восточное (в бухте). Верхний рубеж поселения Золотое-Восточное (Сююрташ) теряется где-то во II в. до н. э. и в эпоху Митридата VI оно, вероятно, не функционировало. Какое-то поселение или усадьба существовала на месте поселения Золотое в конце III-II в., затем, после кратковременного запустения в I в. до н. э., жизнь здесь возобновилась. Правда, несколько могил В. Н. Корпусова считает возможным датировать II-I вв.[22], но анализ погребального инвентаря не препятствует отнести их к I в. В равной мере это касается и одного захоронения II-I вв. из некрополя соседнего Новоотрадненского поселения[23].

Эллинистическое поселение Новоотрадное погибло в конце II в. и некоторое время оставалось необитаемым. Во второй четверти или середине I в. до н. э. здесь возникает новое укрепленное поселение (28×18,5 м) с квадратной башней на углу и стенками на сырцово-каменном основании. В таком виде укрепление просуществовало до рубежа I в. до н. э. - I в. н. э., когда оно было расширено, а позднее изменило планировку[24]. В I в. до н. э. весьма вероятны перестройки на поселении Афанасьевка. На поселении Семеновка зафиксированы следы пожара в слое I в. до н. э., после чего оно отстраивается заново[25] и в таком виде существует до III в. н. э. К сожалению, невыяснено, когда именно в I в. до н. э. возрождается это поселение.

Далее к западу поселений этого времени неизвестно, за исключением значительного городища в Кутлакской бухте западнее Судака. Это пятиугольная в плане крепость площадью 2400 м² с мощными стенами (2-2,8 м) и пятью башнями. Внутри исследована постройка, напоминающая казарму из шести одинаковых помещений с очагами. Дата поселения I в. до н. э.[26], хотя, возможно, оно возникло и ранее. Об этом свидетельствуют принципы строительства его оборонительных сооружений, имеющих параллели в фортификации Вани, Эшерского городища, акрополя Пантикапея, Мирмекия Митридатовской эпохи. Вероятно, это далекий боспорский форпост, возникший в период влияния последнего в Таврике. Наконец, недавние разведки укрепленного городища на вершине г. Оиук позволили говорить о его существовании уже в I в. до н. э.

Большинство поселений в глубине полуострова также, вероятно, возникло в этом столетии. Слой I в. есть на Михайловском городище[27], поселениях Либкнехтовка[28], Тасуново, Чурубашский маяк, на вершине Атаманской горы, Артезиан, Андреевка-Северная. Можно считать установленным, что в I в. до н. э. появляются поселения всех типов, характерных для европейской хоры Боспора в последующие столетия. Примерно на рубеже II-I вв. все существовавшие прежде поселения и усадьбы Азовского побережья были разрушены. Так что слова Страбона о том, что область, которой владеют правители Боспора (в Крыму), опустошена постоянными войнами, а берег Меотийского озера, мимо которого приходится плыть из Пантикапея в Танаис, "со стороны Европы пустынен" (Strabo. VII. 1, 5), вполне соответствуют реалиям первой четверти или даже половины I в. до н. э. Уцелели только усадьбы ближайшей, пригородной хоры, которые вместе с городами азиатского Боспора обеспечивали Митридату VI исправное поступление "дани". К середине века ситуация меняется: эти усадьбы гибнут или перестраиваются, а на царской земле полным ходом ведется строительство целой системы поселений и крепостей.

Перенесемся теперь мысленно на азиатскую территорию Боспора, где исследовано немало поселений интересующей нас эпохи. Поселения-усадьбы ближней городской хоры изучены пока лишь в окрестностях Горгиппии. В районе пос. Джемете I и II выявлены остатки более 80 построек: это прямоугольные строения из двух небольших помещений с двориком и оградой, расположенные в линию в углах земельных наделов площадью около 7700 м². Они датируются концом III - началом I в. до н. э., о чем говорят монеты Команы Понтийской типа "Эгида-Ника" 105-90 гг. и тетрахалки Пантикапея типа "Дионис-тирс" 90-80 гг.[29] Поселения IV в. до н. э. - III в. н. э. засвидетельствованы у поселков Красный Курган, Красная Скала, Уташ, Су-Псех[30].

Между Анапой и Новороссийском исследованы простые автономные жилищно-хозяйственные идентичные по планировке двухкамерные постройки площадью от 110 до 200 м² с мощными стенами, дворами и оградами. Они находятся на расстоянии 3,5-5 км друг от друга. Ю. С. Крушкол датировала одно из таких поселений у х. Рассвет временем до рубежа II-I вв. на основании обломка боспорского калиптера с клеймом Спартака. Однако, в основном, находки здесь не выходят за пределы середины I в. до н. э. - I в. н. э.[31] "Усадьбы" у с. Владимировка и Цемдолинское Н. А. Онайко относила к рубежу II-I вв. до н. э. - середине I в. н. э.[32] Поскольку среди находок здесь преобладает керамика середины I в. до н. э., их основание несколько занижено, как и на соседних поселениях у ст. Анапской[33] и Натухаевской. Н. А. Онайко связывает возникновение этих поселений с деятельностью Митридата Евпатора, стремившегося укрепить пути передвижения своих войск. По ее мнению, появление укреплений в этом районе, а также расцвет поселений Мысхако, Широкая балка и других связаны с экономическим и политическим подъемом в Горгиппии, Фанагории и Батах вследствие филэллинской политики Митридата VI на рубеже II-I вв.[34]

В один ряд с описанными следует поставить усадьбу Цемесская роща и здание между Раевским городищем и с. Владимировка. Н. А. Онайко справедливо относит укрепленные поселения, расположенные по линии Горгиппия-Раевское городище-Баты (Джемете, Анапская, Рассвет, Раевское городище, окрестности с. Владимировка, Владимировка, Цемдолинское, Цемесская роща) к единой оборонительной системе, защищавшей юго-восточные земли Боспора от вторжений варварских племен с востока. По ее мнению, обитатели поселений являлись слабо эллинизированными представителями меотов, торетов, керкстов. Она отмечает близость этой цепочки поселений укреплениям "острова" и области аспургиан[35]. Это показывает, что большая часть названных поселений возникла одновременно и находилась под постоянным контролем центральной власти.

К выдвинутым Н. А. Онайко и А. В. Дмитриевым положениям относительно обстоятельств создания оборонительной системы на юго-восточных рубежах Боспора хотелось бы добавить ряд соображений. Поскольку укрепленный рубеж обороны из военно-хозяйственных поселений между Батами и Горгиипией возник во второй четверти - середине I в. до н. э., есть основания связывать его появление с борьбой Митридата VI и ахейцев, которые жили на побережье Северного Кавказа между Меотидой и Колхидой. Известно, что позиции понтийского царя на северо-восточном побережье Черного моря были очень непрочными[36]. В 81-80 гг. Митридат предпринял неудачный поход против ахейцев, в результате чего потерял две трети войска (App. Mithr. 67). Однако через пять-шесть лет накануне Третьей Митридатовой войны ахейцы уже были союзниками царя Понта (Ibid. 69). Правда, когда Митридат, разбитый Помпеем, пробивался на Боспор в 66-65 гг., ахейцы снова оказали ему сопротивление, но были побеждены и обращены в бегство (Ibid. 102). Страбон, однако, говорит, что ахейцы оказали гостеприимство и поддержку царю во время его отступления на Боспор (XI. 2. 13). Как бы то ни было, это свидетельствует о неустойчивом отношении ахейцев и других племен прибрежных районов Северного Кавказа к Митридату VI. Вот почему Митридат на заключительном этапе своего господства в Причерноморье мог уделять повышенное внимание защите юго-восточных земель Боспора от непокорных соседей. Как обычно в таких случаях, он приступил к созданию военно-хозяйственных поселений типа катойкий из посаженных на землю преданных ему местных племен. Так что начало работ по созданию отмеченной выше системы укреплений должно датироваться, но нашему мнению, 80-65 гг., а расцвет их пришелся уже на послемитридатовский период.

Подобные поселения характерны и для других районов Боспора. В качестве примера сошлемся на поселение Юбилейное I недалеко от Кеп, основанное приблизительно в то же время[37]. Рядом находилось прямоугольное в плане поселение (или усадьба) Юбилейное II, в хронологическом отношении аналогичное первому.

На рубеже II-I вв. было выстроено укрепленное здание Семибратнего городища[38]. Однако наибольшую известность среди боспорских поселений первых веков н. э. получили так называемые "батарейки". Планировка и площадь их различна, хотя в целом у них много общего. О времени их возникновения ведутся споры, вызванные недостаточной изученностью памятников. Так, крепость-усадьбу у пос. "За Родину" Н. И. Соколький датировал последней четвертью II - концом I в. до н. э.[39] Цитадель Ильичевского городища была возведена в I в. до н. э. - I в. н. э., но, возможно на полстолетия раньше[40]. Крепость Батарейка I с четырьмя башнями и укрепленная часть Батарейки II с шестью башнями продатированы серединой I в. до н. э.[41], хотя здесь встречены отдельные находки II-I вв. до н. э.[42]

На городище Патрей после большого пожара на акрополе, хорошо датируемого по кладу медных монет Митридата VI рубежом 70-60-х годов[43], в середине I в. до н. э. была построена крепость[44], ставшая звеном в системе обороны "острова" (Фонталовского п-ова). А. С. Башкиров и Ю. С. Крушкол[45] связывали разрушение акрополя с карательными акциями Фарнака II против городов азиатского Боспора, однако Фарнак расправился с рядом боспорских городов в середине - второй половине 50-х годов до н. э. (см. ниже). Поэтому пожар в Патрее логичнее увязать с борьбой Митридата VI и Махара, которая затронула Таманский п-ов и европейский Боспор. Построенная в середине I в. крепость имела вал, ров и стены из сырцовых кирпичей; в восточной стене находились ворота, укрепленные прямоугольными пилонами[46]. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с такой же ситуацией, что и на европейском Боспоре: на месте разрушенного укрепления ближе к середине I в. отстраивается новая крепость, призванная осуществлять контроль над близлежащей территорией. Наиболее интенсивным периодом монетного обращения Патрея является время Митридата VI Евпатора, что подчеркивает важное экономическое значение городища при этом царе[47]. Аналогичная ситуация прослеживается и на поселении Кучугуры И: вместо разрушенных в начале I в. строений во второй четверти - середине I в. там была сооружена сырцовая крепость[48]. И Каменная Батарейка, по углам которой располагались башни, также возникает в это время. Эта прямоугольная в плане крепость близка укреплению Батарейка II и, очевидно, также может быть охарактеризована как тетрапиргия. Одновременно рядом с ней появляется неукрепленное поселение[49].

Самая крупная из "Батареек" - Красноармейская, шестиугольная в плане, относится к I в. до н. э.[50], а крепость у Ахтанизовского лимана, по Н. И. Сокольскому, строится на рубеже II-I вв. и гибнет в конце этого столетия. Фундаменты ее стен были сложены из синдо-меотских надгробий IV-II вв., взятых, вероятно, с близлежащего некрополя[51], - свидетельство того, что крепость строилась в спешке в условиях внешней опасности. Аналогичная картина и на укрепленной усадьбе Юбилейное I[52]. Фундаменты ее стен выложены из архитектурных и скульптурных деталей здания IV-III вв. до н. э. Все это подтверждает, что при Митридате VI и его ближайших преемниках шел интенсивный процесс возрождения хоры Боспора, пришедшей во многих местах в запустение, вероятно, еще при Спартокидах.

Из сказанного можно сделать следующие выводы. Во-первых, хора городов функционировала нормально вплоть до второй четверти I в. до н. э. Во-вторых, на азиатской стороне пролива картина вырисовывается идентичная Керченскому п-ову. В силу нескольких причин гибнут или разрушаются на рубеже II-I вв. до н. э. поселения северо-западной и приазовской части Тамани, в чем имеется определенное сходство с европейским Боспором. В последние годы жизни Митридата VI, но, вероятнее, при Асандре (ок. середины I в. до н. э.), возникает целая система разнотипных, но взаимосвязанных друг с другом поселений, что опять повторяет ситуацию по другую сторону пролива.

Использование пригородных усадеб в первые десятилетия правления Митридата на Боспоре могло быть связано с филэллинской политикой, поощрявшей полисные права и привилегии. Однако на рубеже 80-70-х годов царь изменил политику, стремясь ограничить полисы в правах самоуправления. В противовес им он приступил к укреплению царских земель, особенно после известных событий конца 80-х годов, когда ряд эллинских полисов выказал ему недоверие. Это могло стать предпосылкой к захирению пригородных усадеб в окрестностях Пантикапея и Горгиппии. К тому же сельская территория Боспора стала приходить в упадок в результате ряда военных катаклизмов, которых было, как минимум, четыре. Из них два - измена боспорцев в годы первой войны с Римом и выступление Махара - приходятся на 80-70-е годы. Так что примерно в одно и то же время в обеих частях боспорской хоры образовались лакуны, вызванные разрушениями в результате военных действий самого царя и его полководцев. Это совпало с изменением политики в отношении полисов, что серьезно поколебало возможности понтийцев взимать с боспорских земель нужное количество зернового хлеба.

В Херсонесе Таврическом, который в административном отношении подчинялся Босиору как часть владений Митридата, ситуация на хоре повторяет то, что отмечено применительно к крупнейшим боспорским полисам. Археологические изыскания 1974-1983 гг. на наделах граждан Херсонеса в окрестностях Круглой и Камышевой бухт на Гераклейском п-ове (земельные наделы № 9 и 86) вскрыли остатки усадеб, существовавших в первой половине I в. до н. э. При этом некоторые черты планировочного решения этих укрепленных усадеб, в частности, большая прямоугольная башня на усадьбе надела 9, напоминают укрепленные прямоугольные в плане поселения Европейского и Азиатского Боспора I в. до н. э. - I в. н. э. После включения города в состав державы понтийского царя не все сельские усадьбы в округе Херсонеса возрождаются. Восстанавливаются усадьбы лишь в северной части полуострова. Несмотря на возвращение Херсонесу после походов Диофанта Калос Лимена, Керкинитиды и некоторых других укреплений в Северо-Западном Крыму, прежний статус этих земель Херсонесского государства был утрачен. Херсонес более не осуществлял контроль над всей аграрной территорией этой части Таврики и не мог удерживать ее долго под своей властью, так как скифские крепости, возникшие на месте прежних херсонесских усадеб и укреплений, продолжали существовать. Это показывает, что так же как греческие полисы в Понте, Пафлагонии и Боспоре, Херсонес при Митридате получил право распоряжаться лишь незначительными земельными владениями в непосредственной близости от самого города и, вероятно, от Ксркинитиды и Калос Лимена. Остальные аграрные территории в этом регионе сначала были объявлены царскими, а впоследствии, когда понтийский царь был вынужден вернуть скифским царям, ставшим его вассалами и союзниками, Таврическую Скифию, возвращены под власть скифов (см. часть II, гл. 2). Поэтому Херсонес не мог полностью восстановить свою власть на этих землях. Вот почему он занимал в державе понтийского царя подобное другим полисам Причерноморья положение, будучи объявленным составной частью "родовых и наследственных" владений Евпатора[53].

Что касается Ольвии, то с середины II до середины I в. до н. э. никаких следов сельских поселений в Нижнебугском регионе не найдено. Это говорит за то, что жители города вели хозяйство только на землях, непосредственно прилегавших к стенам Ольвии[54]. О том, что какая-то часть сельской округи подчинялась ольвиополитам при Митридате Евпаторе, свидетельствует ольвийский декрет в честь амисского кибернета[55] (см. часть II, гл. 2). Следовательно, Ольвия занимала при Митридате положение, близкое Херсонесу, Пантикапею, Горгиппии, Фанагории и другим полисам.

Для Колхиды к концу II в. до н. э. отмечается резкое сокращение хоры Диоскурии, Вани, Пичвнари. Однако часть земли, прилегающей к Диоскурии, оставалась при понтийском владычестве у ее граждан. В это время активная строительная и ремесленная деятельность в окрестностях Сухуми (ремесленные центры близ пос. Красный Маяк, юго-восточнее с. Гульрипш и юго-западнее Лечкопского плато) позволяет говорить об использовании городской хоры Диоскурии при Митридате Евпаторе[56]. В окрестностях Ванского городища (Сурий?) также выявлены поселения (Саканчиа, Дапнари, Мтисдзири, Цихесу-лори), которые существуют одновременно с ним и являются составными элементами его экономической урбанистической структуры приблизительно до рубежа II-I вв. до н. э.[57] Следуя филэллинской политике, Митридат VI поначалу поощрял использование хоры крупных городских центров в недавно присоединенных владениях. Так как на рубеже II-I вв. он опирался на города, то немалое значение в его экономической политике играли поначалу старые поселения и сельские усадьбы, расположенные в их округе. Однако позднее начались попытки поднять на новый уровень сельскохозяйственное производство для возрождения его товарности и бесперебойных поставок хлеба. На Боспоре, хора которого в археологическом отношении известна лучше, Митридат сначала больше полагался на ресурсы сельских поселений азиатской половины. А уже затем по всей территории Боспора начал интенсивно строить укрепления. Данный вывод косвенно подтверждается наблюдениями Н. И. Сокольского[58], который отмечает сравнительно больший уровень развития виноделия в Тамани, чем в Восточном Крыму. В Колхиде же это привело к резкому сокращению сельских поселений внутренних районов и активной строительной деятельности в больших городах.

Взаимоотношения полис-хора в Северном и Восточном Причерноморье во II-I вв. до н. э. и на рубеже н. э.

Земельный фонд Боспорского царства на рубеже н. э., как и в других эллинистических государствах, подразделялся на царскую, полисную и общинную, принадлежавшую зависимым от боспорских царей племенам. Деление на γη βασιλική и γη πολιτική наглядно проявляется при характеристике административно-территориальных округов царства. Вся территория Боспора состояла из следующих округов: Феодосии, Горгиппии, царской области[59], "острова", "аспургиан", во главе которых стояли наместники. Если сравнивать их друг с другом, то бросается в глаза четкое деление на земли полисные и неполисные. К первым относятся области Феодосии, Горгиппии, ко вторым - территории "острова", "аспургиан" и царской земли. Последняя, вероятно, охватывала большую часть земель Боспора в разных частях, подчиняясь соответственно различным наместникам ό έπί της βασιλείας. Эта должность засвидетельствована в Пантикапее, Гермонассе, Горгиппии и Танаисе. В надписи из Керчи, поставленной от имени религиозного союза аристополитов, назван Менестрат, сын Госемфлия, наместник царской земли и одновременно наместник Феодосии (КБН. 36. Стк. 15). В горгиппийских надписях наместник царской земли и наместник Горгиппии входили в руководство фиаса (КБН. 1134). Иными словами, царские наместники полисов, таких как Феодосия и Горгиппия, подчинялись более крупным должностным лицам - наместникам царских земель. А это означает, что хотя формально полисные территории находились под контролем властей полисов, на деле они были под суверенитетом царской канцелярии вследствие того, что официально царь считался верховным собственником земли в государстве. Такая практика находит подтверждение в системе землевладения элинистических полисов Малой Азии, в частности Каппадокийском царстве и близком ему по структуре царстве Понтийском. Без ведома царя полис не имел нрава распоряжаться земельными участками граждан (см. часть III, гл. 1), о чем свидетельствует "Евпаторов закон о наследовании". Этот закон подтверждает права самоуправления и автономии ряда городов, поэтому можно сделать вывод о существовании на Боспоре при Митридате VI категории земель γή πολιτική. Если закон по каким-то причинам отменялся, то это было результатом того, что царь оставался верховным собственником земли и стремился укрепить царские земельные владения (γη βασιλική)[60].

Укрепленные поселения, появившиеся на Боспоре в середине I в. до н. э., расположены в основном на царской земле. Некоторые (Рассвет, Анапская, Натухаевская, Джемете, окрестности Бат) имели вид обычной сельской усадьбы - пирги, другие (Новоотрадное I в. до н. э.) - πύργος και οικία. Подобные сельские постройки хорошо известны в Восточном Средиземноморье[61]. Крепость Батарейку I можно охарактеризовать как тетрапиргию; цитадель поселения Батарейка II вообще имела 6 башен. Крупным шестиугольным в плане укреплением являлось Красноармейское, которое в планировочном решении близко Батарейке II. Тетрапиргии и шестиугольные (шестибашенные) укрепления существовали в эпоху эллинизма во Фригии (ср. Plut. Eum. VIII), Сирии, Фракии, Каппадокии, Галатии. В Малой Азии они входили в состав крупного земельного владения[62]. И боспорские четырехбашенные батарейки входили в большой территориальный округ, коим был в древности "остров". Поэтому аналогии поселениям Батарейка II и Красноармейское также находятся в Малой Азии.

Поселения Семеновка, Илурат, Тасуново, Раевское служили ядром отдельных округов, охватывающих мелкие крепости. Рядом находились неукрепленные постройки, что характерно для укреплений Тамани ("острова") и Восточного Крыма (Новоотрадное). Такая практика также имеет аналогии в Малой Азии: в рескрипте пергамского царя Евмена II о положении катойков говорится, что жители деревни кардаков должны иметь укрепление-башню[63]. Поскольку многие из перечисленных выше деревень и укреплений входили в административно-территориальные округа Боспорского государства, можно предполагать, что они, как в эллинистических царствах Переднего Востока, подчинялись более крупному укрепленному поселению, составлявшему экономическое и политическое ядро района или территории[64]. Перечисленные факты позволяют предположить, что система укрепленных поселений возникла на Боспоре как единая военно-хозяйственная структура в середине - второй половине I в. до н. э. под влиянием эллинистических традиций Малой Азии.

Наличие рва, вала, мощных укреплений, находки оружия, терракотовых изображений воинов, весь уклад жизни обитателей свидетельствуют, что они занимались военно-хозяйственной деятельностью[65], а их поселения подобны эллинистическим катойкиям. Военные колонии-катойкии создавались при чрезвычайных обстоятельствах в военных целях. Поселенцы-катойки, или клерухи, получали земельные участки на царской земле, а их поселение оплачивалось царской казной. Царская администрация назначала им в командиры стратега, фрурарха или гиппарха (этнарха) (см. выше). Этнический состав таких укреплений мог быть весьма пестрым, что ярко проявляется и на Боспоре[66].

Наместник области аспургиан был одновременно хилиархом (КБН. 36). В сардской надписи Мнесимаха говорится, что во владение-ойкос одного человека могли входить деревни и клеры, с которых собирали подать хилиархи, царские чиновники, следившие за поступлениями подати в казну[67]. Наместник области аспургиан-хилиарх, очевидно, также собирал в царскую казну подать с клерухов в его округе. Это выявляет близость земельных отношений Боспора и Малой Азии.

В Понтийском царстве, составной частью которого при Митридате Евпаторе и позднее при Фарнаке II и первых Полемонидах был Боспор, сложилась централизованная система организации земель, при которой земельные отношения тесно увязывались с военно-административной системой управления. Вся территория царства делилась на округа-стратегии, диойкесии или гиппархии с центром в виде крупного укрепления - то φρούριον, контролировавшего округу. Фрурарху, командиру царского гарнизона в такой крепости, подчинялись начальники более мелких крепостей. После того, как при Митридате VI произошла реформа управления подвластными территориями Понтийской Каппадокии и Пафлагонии, связанная с укрупнением военно-административных округов и предоставлением некоторой автономии ряду греческих полисов, царская власть стала активно вести строительство крепостей на царских землях с целью превратить их в свой оплот против полисов с их стремлением к большей самостоятельности в политической и социально-экономической областях. Так что при Митридате Евпаторе эллинские города оказались в окружении царских укреплений, державших в повиновении и местное земледельческое население.

Эти укрепления возводились во всех наследственных владениях Митридата Евпатора - Пафлагонии, Понтийской Каппадокии, Малой Армении. Как правило, они устраивались на горных возвышенностях и холмах, пригодных для обороны. В Колхиде на рубеже II-I вв. заново отстраиваются оборонительные стены в Вани, на Эшерском городище появляются фортификационные сооружения из сырца и камня. Некоторые из крепостей Митридата в Колхиде находились в горах над Сурамским перевалом. Крупнейшим, однако, было колхское укрепление Сарапаны, прикрывавшее путь в Иберию (Strabo. XI. 2. 17; 3, 4)[68]. Митридатовское укрепление в Эшери не только защищало с севера греческий полис Диоскурию, но и служило опорой царской власти в попытках держать в повиновении этот крупный полисный центр. Очевидно, здесь имела место ситуация, которая отмечена нами в Южном Причерноморье. Строительство укреплений на вершинах холмов и горных возвышенностях характерно для многих малоазийских областей, соседствовавших с Понтом. Поскольку укрепления Боспора по планировке и расположению испытывают на себе восточно-анатолийскую традицию использовать рельеф местности для усиления фортификационных сооружений в виде цитадели, то, думается, можно говорить о единой системе подобных крепостей по всему царству Митридата Евпатора, в особенности на царских землях.

Примерное совпадение сроков возведения укреплений в Понте, Каппадокии, Пафлагонии, Малой Армении, Колхиде и Боспоре не случайно. Первоначально такие укрепления появились в малоазийских владениях, затем в Колхиде, где использовались и древние колхские укрепленные поселения, а только потом на Боспоре. Поселения-катойкии, возникшие во второй четверти - середине I в., могли появиться под непосредственным влиянием Понтийского царства и других эллинистических государств. В связи с тем, что организация управления хорой Боспора в I в. до н. э. - первых веках н. э. близка системе, сложившейся в Понте и Каппадокии, а также других эллинистических государствах, не будет, вероятно, преувеличением предположение, что административно-территориальное деление Боспора могло в общих чертах сформироваться при Митридате Евпаторе и его ближайших преемниках, составляя часть общей боспоро-понтийской военно-административной системы[69].

Когда и в какой связи следует датировать возникновение боспорских укрепленных поселений? Монетная чеканка городов Боспора при Митридате VI подтверждает права автономии и самоуправления, которыми они пользовались вместе с городами Понта и Пафлагонии с благословения царя. Тогда же царь активно использовал в своих экономических интересах ресурсы боспорских усадеб, сохранявших значение со времени Сиартокидов (Карантинная слободка, Джемете). После восстания боспорцев в 80-х годах Митридат VI перестал разыгрывать из себя филэллина и относительные полисные свободы в Северном Причерноморье были существенно им ограничены[70]. Как уже говорилось, следствием стало укрепление земель, относимых к разряду царских. В виду того, что катойкии и другие военно-хозяйственные поселения организовывались на царской земле и зависели от царской власти, очевидно, что укрепления на царских землях рассматривались как антипод полисам и появились в противовес им, когда Митридат перестал заигрывать с греками. Расчет понтийского царя был прост: в случае неповиновения подданных в городах он мог воспользоваться укреплениями как оплотом своей власти. Такое положение, собственно, было одной из причин сравнительно устойчивого характера отношений Митридата VI с боспорскими городами (см. ч. II, гл. 2).

Именно с переходом от одной политики к другой совпали по времени опустошение большей части боспорской территории, разрушения в ряде городов и гибель тех усадеб и поселений спартокидовского времени, которые до того использовались Евпатором. В конце 80-70-х годов, как уже отмечалось, созрели условия для новой структуры управления и организации хоры, что выразилось в строительстве укрепленных поселений. Вот почему мы полагаем, что в 70-60-х годах до н. э. царь попытался осуществить на Боспоре политику, опробованную ранее в родовом царстве. Он приступил к активному строительству укреплений и военно-хозяйственных поселений на царских землях, стремясь опереться на них против непокорных эллинских городов.

Выше говорилось, что при Митридате Евпаторе в царские войска активно вовлекались местные племена Северного, Восточного и Южного Причерноморья, которые составили особые отряды во главе со своими командирами. Не исключена возможность, что военно-хозяйственные поселения Боспора могли быть созданы из привлеченных на службу и посаженных на землю представителей местных варварских племен. Митридат VI использовал в войсках варваров (App. Mithr. 57; 69; 119; Justin. XXVIII. 3. 7; Plut. Luc. XVI), заключая с ними договоры о борьбе против Рима. Этот процесс усилился во время Третьей Митридатовой войны, особенно на последнем ее этапе[71]. Так что понтийский царь имел все возможности привлечь на свою сторону варваров в качестве военно-хозяйственных поселенцев. Такую практику переняли его ближайшие преемники, и к концу I в. до н. э. система поселений на χώρα βασιλική была создана.

Высказанные положения можно подтвердить, например, тем, что большинство укрепленных поселений были отстроены по единому плану. Они сооружались на расстоянии 2,5-10 км друг от друга и имели между собой зрительную связь, их стены часто возводились из сырцовых кирпичей, а толщина колебалась от 1,6-1,7 до 2,5-3 м. Площади укреплений во многих случаях соотносимы в зависимости от типа поселения. Многие из боспорских укреплений представляли собой цитадели, которые, как уже говорилось, в Понтийской Каппадокии и Пафлагонии являлись характерной формой укрепления. Таковы, в частности, крепости Сагилий, Икидзари, Евпаторий, укрепления в окрестностях Кабиры, которые находились на вершинах холмов или выступах скал[72]. Именно поэтому в своих нынешних названиях они сохранили обязательную приставку "тепе" или "кале", как, например, крепость Кале-Кёй к юго-западу от Амасии[73] и Хороз-Тепе - эллинистическое укрепление близ Таулары[74].

Основные принципы строительства укреплений Митридата VI иллюстрируются текстом Аппиана, где рассказывается о борьбе Суллы с полководцем Митридата Архелаем в годы Первой Митридатовой войны в Элладе. После того как Афины были взяты римскими войсками, Сулла двинул против Пирея "стенобитные орудия, стрелков... И он подкопал и разрушил стены в виде полумесяца, которые были еще очень сырыми (ὑγροτέρου) и слабыми (άσυενεοτέρου), так как недавно были построены. Так как Архелай предвидел это и раньше, то перед ними внутри укреплений он выстроил много подобных же укреплений, и Сулле приходилось непрерывно вести бой, так как он попадал с одного укрепления на другое такое же" (App. Mithr. 40).

Из этого сообщения следует, что во время господства понтийцев в Греции там осуществлялось строительство оборонительных стен, вероятно, на сырцово-каменной основе, коль скоро они были сырыми и влажными. К тому же, укрепления были построены как бы в виде изолированных цитаделей, которые приходилось брать штурмом. Согласно данным Страбона (VII. 4. 2; 3) и херсонесского декрета в честь Диофанта (IosPE. I². 352), этот стратег Митридата Евпатора тотчас после высадки в Крыму для отпора скифам, осадившим Херсонес, основал в его окрестностях город Евпаторий, который соединялся перемычкой с укреплением-цитаделью на мысу, обороняемому гарнизоном понтийцев. Это также свидетельство того, что одним из главных принципов понтийской фортификации в эпоху эллинизма было возведение крепостей-цитаделей.

Исследования на акрополе Пантикапея показали, что на рубеже II-I вв. там началось строительство оборонительных сооружений. Были воздвигнуты стена и два прямоугольных в плане бастиона, а приблизительно в середине I в. внутри куртины вырубили дополнительные отсеки (φυλακτέρια), в которых хранились ядра для метательных орудий. Подобная система укреплений была создана в митридатовскую эпоху в Мирмекии, Вани, Эшерском городище и, может быть, на укреплении в Кутлакской бухте (см. выше), что говорит о едином фортификационном плане крепостных сооружений. Главной особенностью оборонительной системы пантикапейского акрополя являлась независимая оборона с использованием особых способов углубления в скалах и их подтески для возведения укреплений на господствующих высотах[75]. Именно по такому принципу в середине I в. до н. э. на вершине Первого кресла горы Митридат была выстроена цитадель с возвышающейся центральной башней, а другие укрепления - на Скалистом выступе. Выходы скалы использовались для сооружения вылазных калиток, пилонов, выездных пандусов, водоотводных желобов и вырубленных в ней лестниц, которых в цитадели акрополя известно две. Строительный принцип впуска в скалу использован и при постройке цитадели на горе Опук в окрестностях древнего Киммерика. Цитадель квадратной формы располагалась на вершине холма и имела стены толщиной 4,26 м, протейхизму ок. 2 м, квадратные башни, ворота, ров. Она была центром большого укрепленного района на южных рубежах Боспора и служила важным звеном в цепи обороны так называемого Аккосова или Узунларского вала. Время ее возведения - первая половина -середина I в.[76] Подобная практика использования рельефа скалы для создания оборонительных сооружений различного характера хорошо прослеживается в Понте, Пафлагонии и Каппадокии, где на месте существовавших в эллинистическую эпоху укреплений сохранились наскальные лестницы и вырубленные в скалах туннели[77]. Именно по этим признакам судят об укреплениях эллинистического времени. Поскольку оборонительные сооружения акрополя Пантикапея и цитадели Киммерика хронологически совпадают со строительством укреплений на хоре Боспора, возведенных по принципу выделения цитадели на господствующей возвышенности, то можно говорить о единой оборонительной структуре, появившейся на Боспоре не без влияния понтийской эллинистической фортификации при Митридате VI Евпаторе.

С этой точки зрения, большой интерес представляет сохранившийся в окрестностях Аджимушкая колодец с подземной галереей и вырубленной в скале шахтой-туннелем для подведения к нему лестничного спуска. В. Ф. Гайдукевич предположил вначале, что колодец относился к загородному святилищу Асклепия[78], однако впоследствии справедливо заметил, что это остатки сельскохозяйственной усадьбы эллинистического времени[79]. Похожий колодец со спуском открыт у подножья холма у северной оконечности укрепления Илурат. Он наглядно показывает, что такие колодцы использовались для военных нужд на случай осады, чтобы тайком брать воду[80]. Подземный спуск обнаружен и на одном из сельских поселений в районе мыса Казантип, которое существовало на рубеже новой эры.

Исследования Х. фон Голля свидетельствуют, что многие укрепленные поселения и цитадели в Малой Азии имели подобные вырубленные в скале резервуары для воды и колодцы с ведущими к ним подземными ходами - галереями и лестничными спусками. При этом из известных на сегодняшний день колодцев с подземными спусками наибольшее число (24) приходится на укрепленные поселения эллинистической эпохи в Понте, Пафлагонии и Каппадокии. Такие колодцы и подскальные лестничные спуски в Малой Азии предназначались для культовых, но главным образом, для военных целей на случай осады[81]. Так что имеются основания утверждать, что подземные колодцы с лестничными спусками могли появиться как атрибут ряда поселений и усадеб Боспора в результате воздействия принципов архитектурного строительства эллинистических укреплений Восточной Малой Азии. А это важный штрих в пользу предположения о создании системы укрепленных усадеб и поселений I в. до н. э. - I в. н. э. на Боспоре при Митридате VI и его ближайших преемниках - Фарнаке, Асандре и Аспурге.

В декрете Совета и Народа Фанагории 88/87 г. до н. э. о внесении в списки граждан отслуживших срок чужеземных воинов, к которому мы неоднократно обращались выше, речь идет о правах самоуправления и политии Фанагории в царстве Митридата, принявшей у себя гарнизон воинов понтийского царя. Гражданская община взимала с них налог за жилье, как в самом городе, так, очевидно, и в окрестностях. А это свидетельствует, что Фанагория имела сельскую округу, а царь мог расселять там своих воинов. Отсюда опять таки следует, что на Боспоре и в Понте царь выступал верховным собственником земли и стремился иметь свои гарнизоны в пользовавшихся некоторой долей самоуправления эллинских полисах и на поселениях их ближайшей округи. Надпись показывает также, что при понтийском владычестве на Боспоре сложились основные элементы земельных отношений, характерные для развитых эллинистических монархий. Данное обстоятельство позволило даже выдвинуть предположение, что период эллинизма начинается там только после перехода этого региона под власть Митридата Евпатора[82]. Это предположение, хотя и выглядит категоричным, верно передает суть произошедших там в конце II-I в. перемен, которые выразились в создании общественных и экономических структур, заимствованных из сугубо эллинистического по своей сути Понтийского царства Митридатидов.

Подводя итог, необходимо отметить, что создание развитой системы царского землевладения, подминавшего под себя все традиции полисных и общинных отношений, способствовало усилению власти понтийского царя, который показал себя достойным наследником персидских династий Отанидов и Ахеменидов. Эта система дала толчок росту военного могущества Понта, укреплению армии и позволило вести продолжительные военные действия против римлян.

Несмотря на активное строительство укреплений по всему царству, государство Митридата Евпатора было внутренне непрочным. Оставаясь верховным земельным собственником, царь противопоставлял царские земельные владения полисным, ограничивал объективное стремление городов к большей самостоятельности. Вошедшие в состав его Панпонтийской державы обширные регионы Причерноморья находились на разных уровнях социально-экономического развития, а интересы больших групп населения далеко не совпадали. Используя в своих интересах филэллинскую политику Митридата, торгово-ремесленная верхушка городов сумела добиться для себя выгод от торговой деятельности и роста экономического могущества полисов. Поэтому со временем она все более проявляла тенденцию к политической и экономической независимости, которая усиливалась с ростом неудач царя в войнах с Римом. Такая опасность заставляла Митридата ужесточать царский контроль над городами путем укрепления связей с населением варварской округи и царских земель. Это, в свою очередь, вело к росту противоречий и объективно ослабляло царскую власть в покоренных районах. Зажиточная верхушка греческих полисов поддерживала Митридата VI только тогда, когда извлекала выгоды от использования посреднических торговых связей южнопонтийских городов с Восточным Средиземноморьем. Но как только прибрежные города малоазийских владений отпали от царя, греческие полисы Боспора и других регионов Северного и Западного Причерноморья также тотчас отвернулись от него навстречу союзу с римлянами. Это же обстоятельство объясняет упорную поддержку Митридата полисной верхушкой Гераклеи, Амиса и Синопы и их ожесточенное сопротивление римлянам[83]. Не желая терять доходы от налаженных связей при своем посредничестве между северным и западным побережьями Причерноморья со средиземноморскими странами, эти полисы северного побережья Малой Азии (точнее их торгово-ремесленная знать) не горели желанием выходить из-под эгиды понтийского монарха. Поэтому при общей индифферентности средних и малоимущих слоев позиция знати городов Пафлагонии и Каппадокии в отношении царя была более устойчивой, нежели у знати других причерноморских городов. И в этом также кроется одна из причин непрочного положения Митридата в Таврике, Северо-Западном и Западном Причерноморье.

Часть IV. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО - ВАССАЛ РИМСКОЙ ДЕРЖАВЫ

Глава 1. ПАДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИТРИДАТИДОВ

Одержав победу над Митридатом VI Евпатором, римляне во главе с Гнеем Помпеем занялись устройством новых территорий на Востоке. В 65-63 гг. до н. э. Гн. Помпей передал область вдоль побережья Пафлагонии от Гераклеи Понтийской до р. Галис в состав созданной им провинции Вифиния-Понт. Всю остальную территорию внутренней Пафлагонии к югу от Ольгасских гор он отдал под управление местным пафлагонским династам, ставленникам Рима, Пилсмену II и Атталу. Тетрарх галатского племени толистобогиев Дейотар усилиями Помпея получил царский титул и присоединил к своим владениям в Западной Галатии внутренние районы Понтийской Каппадокии от Ксимены до Трапезунта. В его владения были включены территория в устье р. Га-лис, что составляло примерно половину прежней Газелонитиды, и участок побережья от С иды до Колхиды (Strabo. XII. 3. 13; App. Mithr. 115). Южные области бывших родовых владений Митридата Евпатора вокруг укрепления Митридатий вместе с Малой Арменией отошли к другому галатскому тетрарху, правителю трокмов Брогитару (Strabo. XII. 5. 2). Комана Понтийская была выделена в самостоятельное хра-мово-жреческое государство во главе с Архелаем, сыном перешедшего к римлянам митридатовского стратега того же имени. Область Команы существенно расширилась за счет дополнительных земельных владений (Strabo. XII. 3. 34; App. Mithr. 114). В 52 г. Малая Армения перешла к Дейотару. Помпей облагодетельствовал и других династов, которые внесли лепту в разгром Митридата Евпатора. Колхида была передана Аристарху, Боспорское царство и Херсонес Таврический остались за Фарнаком II, сыном Митридата VI, выступившим против отца и за это объявленным другом и союзником римского народа. Фанагория, первая поднявшая знамя восстания против понтийского царя, была провозглашена свободной, а ее правитель Кастор стал другом римского народа (App. Mithr. 113; 114). Тиграну II была отдана Армения, а Ариобарзану II - Каппадокия. Так практически все бывшие владения Понта перешли к вассальным или дружественным Риму правителям[1].

Что касается Понтийской Каппадокии и Пафлагонии, то, согласно сообщению Страбона (XII, 3, 1) римский полководец разделил эту территорию на 11 πολιτεῖαι и присоединил к провинции Вифиния-Понт. В их состав вошли старые городские центры бывшего Понтийского царства и новооснованные города. Новых городских центров, получивших от Помпея полисный статус, у Страбона насчитывается семь, у Аппиана (Mithr. 117) и Диона Кассия (XXXVII. 20. 2) - восемь.

Заложенные Помпеем в этой части Малой Азии государственные принципы сохранили свое значение с небольшими изменениями до III в. н. э. Даже те города, которые после смерти Помпея были переданы другими римскими полководцами местным правителям, а впоследствии отобраны назад и включены в состав римских владений, продолжали управляться по законам, данным им победителем Митридата Евпатора.

Провинция Вифиния-Понт в 65-63 гг. до н. э. включала Амастрию, Амис, Кабиру-Диосполь, Евпаторию-Магнополь, Гераклeю Понтийскую, Мегалоиоль, Андрапу-Фаземон-Неаполь, Помпейоноль, Синопу, Тий, Зелу. В Малой Армении Помпей основал Никополь, а некоторые исследователи предлагают включить в список еще Амасию и Абонутейх вместо Тия и Гераклеи[2]. Что касается старых греческих городов, то им были добавлены земельные владения, как, например, Зеле. Этот храмовый центр получил от Помпея большую часть бывшей царской области Даксимонитиды и был официально возведен в ранг полиса, чего не было при понтийских царях (Strabo. XII. 3. 37). Существенно расширилась территория Амасии, получившей равнину Хилиокомон, царские области Диакопену и Пимолисену, возможно, Газакену (Ibid. XII. 3. 39; Plin. VI. 8). Полагают, что Ксимена и Бабаном также могли составлять часть ее хоры[3]. Амис, включенный в провинцию Вифиния-Понт, получил не менее значительную область бывших царских стратегий - эпархий Сидены и Фемискиры. При вхождении царских областей в состав γή πολιτική крупнейших городов Понта римляне разрушали царские укрепления, которые при Митридате VI служили его опорой на γή βασιλική и противостояли эллинским городам (Пимолиса, Сагилий, Икидзари и др.). В то же время, основывая полисы на месте прежних царских катойкий или крепостей, как, например, в случае с Евпаторием-Магнополем, Мегалополем и Андрапой-Фаземоном-Неаполем, Гн. Помпей в первую очередь приписывал им обширные территории из разряда бывшей царской земли. Это давало возможность перекраивать прежнюю систему военно-административных округов-стратегий: пример тому - область Мегалополитида, образованная Помпеем из прежних царских стратегий - Камисены и Кулупены. Вот почему в административном отношении термин πολιτεία тождествен понятию επαρχία и обозначает в первую очередь территориальные образования[4]. Применительно к Понтийской Каппадокии и Пафлагонии наиглавнейшей задачей было противопоставить прежней филэллинской политике Митридата, направленной против Рима, собственную политику, призванную привлечь население завоеванных земель и искоренить митри-датовскис традиции в управлении. В основу мероприятий по организации римской власти в этих местностях был положен т. наз. lex Pompeia. Суть его сводилась к подключению греческих полисов к системе римского провинциального управления. В основе lex Pompeia лежало право полисов владеть земельной собственностью и получать с подвластной хоры налоги в пользу всего гражданского коллектива. Если раньше большая часть налогов со всего округа, в состав которого входил и полис, поступала в распоряжение царского фиска, то теперь полис сам распоряжался своими доходами, взимая их даже с тех областей, которые до того входили в состав царских владений. Тем самым римляне подрывали основу военного могущества Понта, лишая возможности набирать войска из военных поселенцев на хоре, перенося тяжесть на полисные воинские формирования. Этим ликвидировалась вся эллинистическая военно-административная система царской власти в Понте, которая представляла серьезную угрозу римским интересам в Азии.

И все-таки реформа Помпея не предоставила полной свободы эллинским полисам Восточной и Центральной Анатолии. Как известно, Помпей решил вопрос о гражданском праве в полисах провинции: число членов Советов соответствовало числу магистратских должностей в каждом конкретном полисе. Ежегодно Советы обновлялись за счет включения новых должностных лиц в зависимости от количества умерших членов. "Закон Помпея" в области государственного устройства устанавливал соответствующую систему магистратур, фил, порядок работы Народных собраний и Буле. Однако, наряду с поощрением полисной самостоятельности в системе государственного управления, "Закон" вводил должность цензора (τιμητης), призванного осуществлять надзор за деятельностью органов полисного управления[5]. Это можно расценивать как попытку контроля за греческими городами со стороны римской власти. В какой-то мере это напоминало практику эллинистических монархов, удерживавших власть в греческих полисах через ставленников - эпистатов, эпископов, диойкетов, стратегов и прочих наместников. Соответственно политико-правовому статусу полисов в системе римского провинциального управления устанавливалось и их право владеть земельной собственностью. Согласно двум надписям римской эпохи из Вифинии, штраф за осквернение могилы взимался в одном случае в пользу провинциального фиска и комы (IGR. III. 14), а в другом - в пользу фиска, полиса и комы (IGR. III. 11). Это показывает, что деревни, приписанные к полисам, как и собственно полисы, не были свободными в налогообложении, так как платили подать в римскую провинциальную казну. В то же время они получали налоги со своих земель, как это предусматривалось еще Помпеем.

При устройстве дел в Понте и Пафлагонии Помпей следовал эллинистической практике управления покоренными землями. Уже то, что почти все новые основания носили его имя и эпитеты, как принято в эллинистическом мире, показывает, что римский полководец старался использовать местные традиции для искоренения порядка, принятого при прежних властителях. Стимулируя полисную жизнь, делая ее более независимой от центральной власти в противоположность тому, что существовало при Митридатидах, "закон Помпея" включал и некоторые ограничения полисных привилегий, связанных с тем, что сам закон и его юридические возможности регулировались Сенатом, а впоследствии принцепсом через легата - проконсула или префекта провинции. Организация государственного управления Митридатидов и Гн. Помпея при наличии общих элементов некоторого ограничения полисных свобод имела основное различие: в первом случае - частичное возрождение полисных устоев при жестком контроле со стороны царя, во втором -видимость политической свободы при менее жестком контроле со стороны властей провинции и центральных органов власти.

Проводя мероприятия в бывшем царстве Митридата Евпатора, Гней Помпей преследовал главную цель: раздробить царские владения между различными властителями, чтобы ликвидировать любую попытку в дальнейшем объединить их снова под лозунгом восстановления наследственной власти Отанидов и Ахеменидов. Поэтому большая часть царства Митридата оказалась в руках династов либо не имевших к Митридатидам никакого отношения, либо весьма далеких от Отанидов и Ахеменидов. Лишь Фарнак II, сын Митридата VI, сумел сохранить власть на Боспоре, но только потому, что Рим еще не влиял на расстановку политических сил в Северном Причерноморье. К тому же, митридатовские традиции в политике и управлении были еще чрезвычайно сильны и пользовались поддержкой немалой части населения, что заставило Рим учитывать это обстоятельство при проведении восточной политики. Для закрепления внешнеполитических акций, направленных на ликвидацию наследства Митридата, необходима была внутренняя реорганизация, чтобы покончить с практикой подчинения основной массы земель непосредственно царской власти. Добившись этой цели, Помпей мог рассчитывать на окончательное искоренение идеи подчинения Анатолии наследникам из рода потомков Отана и персидских царей. В то же время это позволяло римлянам укрепить восточные границы своей державы и установить прямой контроль над бывшей наследственной вотчиной понтийских царей. Для этого они сделали ставку на полисы, интересы которых значительно ущемлялись Митридатидами, а это активизировало урбанизаторскую политику по всему бывшему царству. Однако, ввиду того, что римская власть в Восточной Анатолии была еще непрочной, а эллинизация местного населения незначительной, Помпею пришлось прибегнуть к традиционной политике основания городов посредством организации военных колоний или катойкий. В качестве главных объектов были выбраны бывшие царские крепости Митридата Евпатора, в том числе не являвшиеся центрами округов. Их превращение в города укрепляло римскую власть и наносило удар по социально-экономическим основам царского землевладения в Понте[6]. Подобная замена эллинистической системы близкой по характеру римской таила опасность пробуждения недовольства со стороны местного населения, так как она напоминала прежние устои Понтийской монархии. А в связи с тем, что имя и политика Митридата Евпатора оставались еще популярными в этих районах, любой призыв к возрождению митридатизма грозил римлянам большими неприятностями.

Так и произошло, когда сын Митридата VI Евпатора Фарнак II выступил с лозунгом освобождения от римлян и восстановления отцовского царства. Начав правление с санкции Помпея (App. Mithr. 113; 114; B. C. II. 92), Фарнак заискивал перед Римом, пытаясь оправдать положение его друга и союзника. Обязанный Помпею царством, царь хотел предстать сторонником помпеянцев. Он согласился с элевтерией Фанагории, послал римскому полководцу тело отца и отпустил римских заложников (App. Mithr. 113). В начальный период политика Фарнака зависела от городов, не желавших ссориться с Римом[7]. В последние годы жизни Митридата VI эллинские города отвернулись от него, что стало одной из причин возвышения Фарнака[8]. Такая тенденция смыкалась с урбанистической политикой Помпея, что делало Боспор естественным союзником римлян. Поэтому тенденции к независимости, а тем более к митридатовской политике у Фарнака не могло быть, во всяком случае, до разрыва Цезаря с Помпеем в конце 50-х годов до н. э. Положение изменилось сразу после начала военных действий между этими римскими триумвирами. Об этом свидетельствует обращение сторонника Помпея Л. Кассия к Фарнаку за помощью после битвы при Фарсале в попытке склонить его к борьбе с Цезарем. Сам Помпей также неоднократно обращался к боспорскому царю за поддержкой, но неудачно (App. B. C. II. 88; Suet. Caes. 63; Bell. Alex. 69; Cass. Dio. XLI. 65; XLII. 62). Отсюда следуют два вывода: во-первых, римляне из лагеря Помпея считали Фарнака своим другом и союзником, готовым оказать помощь по первому требованию; во-вторых, отказ Фарнака в помощи можно расценить как начало возрождения антиримской митридатовской политики. Царь Боспора понимал, что Помпей проиграл в борьбе с Цезарем и это давало ему шанс попытаться вернуть себе родовые владения в Понте и Пафлагонии.

У Фарнака давно зрели планы восстановить полностью отцовское царство, но открытое выступление стало возможно не ранее 48 г.[9] Ведь римские авторы отмечают, что Фарнак воспользовался гражданской войной в Риме и вторгся с войском в Каппадокию и Малую Армению (Flor. IV. 2. 61-63; Bell. Alex. 34). Битва при Фарсале состоялась 6 июня 48 г., а легат Цезаря в Азии Гн. Домиций Кальвин узнал о вторжении Фарнака осенью-зимой того же года, следовательно, за два-три месяца боспорский царь занял Колхиду, Малую Армению, Каппадокию и часть Понта. Столь обширные завоевания за короткий срок были бы невозможны без тщательной подготовки и заранее разработанного плана, что говорит в пользу предположения о разрыве с Помпеем еще до битвы при Фарсале. Это свидетельствует также о том, что среди населения покоренных Фарнаком районов оставалось немало сочувствовавших делу Митридата VI и его сына людей, недовольных правлением римлян и их ставленников. Очевидно, в Восточной Анатолии были еще живы традиции считать наследников Митридата Евпатора законными преемниками древних персидских правителей. Иначе как объяснить столь быстрое продвижение Фарнака и явный успех на начальном этапе войны. Ведь еще до своей кончины Митридат Евпатор объявил, что его сын Фарнак будет преемником отца и продолжателем начатого дела (App. Mithr. 110).

О характере политики Фарнака накануне войны за отцовское наследство мы располагаем показаниями древних писателей и данными нумизматики. В 55/54 - 52/51 годах до н. э. Фарнак выпускал золотые статеры (рис. I. 19) и медную пантикапейскую монету[10]. В основе его монетного дела по-прежнему оставались многочисленные выпуски митридатовской квазиавтономной меди. Городская чеканка Пантикапея при Фарнаке в то время, когда эта медь находилась в обращении, показывает, что царь поощрял экономический рост крупнейшего города Боспора, способствовал сохранению им некоторой автономии. Это можно расценивать как продолжение митридатовской политики поддержки городов и одновременно выполнение предначертаний Помпея в специфических местных условиях отсутствия прямого римского влияния на Боспоре.

В то же время данная мера позволяла царю укреплять собственный тыл для готовившейся аннексии малоазийских владений отца. Ведь опора на городское население столицы Боспора могла сыграть важную роль в подготовке военного похода против римлян. Означенная черта его политики напоминала, правда, в значительно меньших масштабах, деятельность Митридата VI накануне Первой войны с Римом, когда понтийский царь стремился предстать освободителем эллинов и поощрял их свободу и автономию. Следовательно, уже в 50-е годы до н. э. Фарнак проводил на Боспоре митридатовскую по духу линию. Не случайно, что выпуск меди Пантикапеем совпал с чеканом золотых статеров, призванных, как показали К. В. Голенко и П. О. Карышковский, политически и идеологически обосновать претензии Фарнака II на господство в Причерноморье, в том числе и в родовом царстве. По их мнению, означенная акция призвана была в первую очередь воздействовать на местные племена, подчинявшиеся Фарнаку. Поэтому царь в 55/54 г. принял митридатовский титул "царь царей" или "Великий царь царей", перешедший к нему от Тиграна II Армянского. А расстался с ним, по мнению названных исследователей, в 51/50 г. до н. э., передав его парфянскому царю Ороду II[11].

Сторонники этой гипотезы правы в одном: принятие титула знаменовало разрыв сына Митридата Евпатора с Римом и переход его к открытой ахеменидо-митридатовской пропаганде и традициям. Это предусматривало, по нашему убеждению, и намерение предстать перед населением Причерноморья и Восточной Анатолии в качестве преемника отца, а значит и его предков из рода Отана и Ахеменидов, имевших законные права в регионе. Тем самым Фарнак, подобно отцу полвека назад, выставлял себя борцом с римской гегемонией, делая своими союзниками многочисленные местные племена. Однако его действия были подчинены главной цели - восстановлению отцовского царства в полном объеме.

Трудно согласиться с исследователями об очень недолгом владении Фарнаком ахеменидским титулом "царя царей". Более убедительны аргументы В. П. Яйленко, который считает, что данный титул Фарнак II заимствовал у Митридата Евпатора, так как это обусловливалось его властью над местными племенными царями. К тому же в настоящее время имеется ряд эпиграфических документов, содержащих этот титул Фарнака и не вписывающихся в тс пять лет, в течение которых Голенко и Карышковский предложили "обладать" им боспорскому царю. Как бы то ни было, и Митридат Евпатор, и его сын Фарнак II, и их далекий потомок Савромат I Боспорский, подобно другим иранским царям, использовали древний титул в политических целях либо накануне важных завоеваний, либо непосредственно после их успешного завершения, дабы обосновать свое право владеть покоренными землями[12]. Следовательно, принятие такого титула Фарнаком знаменовало открытое возрождение митридатовских традиций, призванных оправдать восстановление былого могущества Понтийской державы. В связи со сказанным я полагаю, что кратковременный выпуск Фарнаком золотой монеты предусматривал покрытие расходов по подготовке вторжения в римские владения, подобно тому, как чекан золота Митридатом VI помог ему выйти из затруднений в войне с Римом. Таким образом, мы убедились, что в течение 50-х годов I в. до н. э. Фарнак тщательно готовился к войне и ждал лишь удобного момента для начала военных действий.

Неизбежным следствием этого стало изменение внутренней политики. Фарнак понимал, что для успешной борьбы с Римом необходимо расширить влияние среди туземных племен. В состав Боспора входили земли до Танаиса, а сарматские племена сираков и аорсов составили главное ядро конного войска Фарнака II. Однако некоторые племена пришлось подчинять силой: для покорения дандариев понадобилось даже отвести одно из русел Кубани и затопить их область (Strabo. XI. 2. 11; 5. 8). Как и при Митридате VI сближение с варварами вызвало ужесточение политики в отношении городов. В 51-50 гг. было покончено с чеканкой Пантикапея и автономией Фанагории, приведены к покорности соседние города и племена (App. Mithr. 120)[13]. При этом Фарнак использовал войска, присланные местными вассальными царьками. Ведь отправившись в Малую Азию, Фарнак оставил на Боспоре наместником этнарха Асандра, который являлся предводителем племени или группы племен (App. Mithr. 120; Cass. Dio. XLII. 9. 46; Luc. Macr. 17), а в действительности, вероятно, командиром военных гарнизонов, разбросанных по крепостям в азиатских владениях[14]. В годы правления Фарнака на Боспоре происходит укрепление системы крепостей типа военных колоний, заложенной еще Митридатом Евпатором после отмены автономных привилегий греческих городов (см. часть II, гл. 3). Очевидно, ликвидировав частичную свободу эллинских полисов и сблизившись с варварами, Фарнак, подобно отцу, стал сажать их на землю в качестве военных поселенцев. Это позволяло ему сдерживать сепаратизм проримски настроенных городов, не довольных ущемлением политических привилегий, и успешно готовиться к походу. Таким образом, налицо прямое продолжение митридатовской политики, направленной на восстановление Понтийского царства на обоих берегах Черного моря для противопоставления его Риму. Ради достижения успеха в этом деле Фарнак использовал даже сохранившуюся на Боспоре со времени отца военно-административную систему, которая всегда являлась питательной средой для завоевательных кампаний понтийских царей.

Нет нужды описывать ход войны Фарнака с римлянами в Малой Азии, так как это подробно изложено в сочинениях античных писателей и современной историографии с тщательным анализом их сведений[15]. В ходе военных действий Фарнак захватил Колхиду, где разрушил святилище Ино-Левкотеи (Strabo. XI. 2. 17), Каппадокию, Малую Армению и часть Понта. На требования римлян оставить эти территории, царь ссылался на законное право владеть ими, в частности Малой Арменией, на том основании, что там управлял его отец. Однако большинство греческих городов, захваченных Фарнаком в 48-47 гг., оказали ему сопротивление. Поэтому он вынужден был прибегнуть к их длительной осаде, как это было при взятии Амиса (Bell. Alex. 38; Cass. Dio. XLII. 46; App. B. C. II. 91; Strabo. XII. 3. 14; App. Mithr. 120). Фарнак жестоко обходился с горожанами, грабил и убивал римлян и их ставленников, разорял римские селения и крепости. Его политика в покоренных областях была в целом такой же, как и на Боспоре до начала похода, однако ее антиримская направленность была ярче выражена. Это приводило к упорному сопротивлению городов, не желавших входить в состав новой Причерноморской державы и возвращаться под эгиду продолжателей политики Митридата Евпатора.

Обратим внимание, что быстрое продвижение Фарнака в Малую Азию вполне могло быть следствием перехода на его сторону жителей сельской хоры бывшего царства Митридата, так как поселения римских ветеранов на хоре ущемляли интересы местного земледельческого населения. Поскольку при понтийских царях большинство земледельцев получало земельные угодья в результате военной службы и существенно обогащалось за счет военных действий, то война Фарнака с Римом могла в какой-то степени потрафить этим слоям населения. Они и обеспечили царю быстрое вторжение в Малую Азию и стремительный захват почти всех родовых владений. Что касается полисов, то наличие тесных связей торгово-ремесленной верхушки с Римом и получение относительных политических свобод и привилегий, обусловленных увеличением полисных земельных владений по закону Помпея, делало для них подчинение Фарнаку нежелательным. Ибо оно грозило ликвидаций привилегий, сокращением городской территории и переходом большей ее части в разряд царской, как это практиковалось при Митридате Евпаторе. В конечном счете, поражение боспорского царя было обусловлено непокорностью городов, не желавших возрождения Понтийского царства в прежнем виде. Города Боспора также не поддержали Фарнака и но тем же соображениям. От их позиции во многом зависела судьба митридатовской политики Фарнака и реализации плана сохранения независимости от римлян. Принцип свободы и автономии под римским влиянием оказался для эллинов на обоих берегах Понта более действенным, нежели существенное его ограничение властью наследника Митридата VI. То обстоятельство, что законы Помпея в этой части света надолго пережили своего создателя, говорит о том, что римские установления в городах пришлись по душе основной массе граждан. К тому же ко времени вторжения Фарнака римское влияние еще не пустило здесь глубокие корни и эллины не почувствовали всей тяжести поборов провинциальной администрации.

В самый разгар военных действий на Боспоре вспыхнуло восстание, чем воспользовался оставленный там наместником Асандр, который, по выражению Аппиана, "изгнал Фарнака из Азии" (App. Mithr. 120; Cass. Dio. XLII. 9. 46). В результате ущемления полисных привилегий к оппозиции примкнули Пантикапей и Феодосия, а также азиатская часть Боспора[16]. Разбитый Цезарем при Зеле в 47 г. Фарнак, вернувшись на Боспор и столкнувшись с изменой Асандра, с группой верных ему скифов и сарматов (лишнее доказательство отхода царя от филэллинской и проримской политики!) "захватил Феодосию и Пантикапей" (App. Mithr. 120) и на какое-то время восстановил власть на Европейском Боспоре (ср. КБН. 29). В 46 г. Асандр, использовав недовольство городов и части местных племен поражением Фарнака, вновь напал на него и окончательно победил в решающей битве. Указание Аппиана, что сын Митридата потерпел поражение из-за того, что его воины не умели сражаться пешими, доказывает, что на стороне царя оставалась лишь кучка варваров, а составлявшее обычно основу пешего строя городское ополчение напрочь отсутствовало. Следовательно, города полностью отказали Фарнаку в поддержке перед лицом захвата власти Асандром (App. Mithr. 120; 121; Cass. Dio. XLII. 9. 46; 47. Strabo. XIII. 4. 3).

После неудачной попытки Фарнака II восстановить Понтийское царство Г. Юлий Цезарь оставил в силе основные результаты реформ Помпея. Не рискнув восстановить царство Понт как государственное образование, он лишь слегка ограничил владения Дейотара, вынужденного уступить Малую Армению царю Каппадокии Ариобарзану, а область трокмов Митридату VII Пергамскому. Цезарь несколько смягчил урбанизаторскую политику Помпея, приостановив выделение полисам земельных владений за исключением Команы, Зелы и Амиса[17]. Последний был объявлен свободным за верность римлянам в войне с Фарнаком.

С появлением на Востоке Антония в 42/41 гг. начался новый этап в укреплении римских восточных границ. Дейотар опять расширил владения, восстановив власть над трокмами и объединив всех галатов. Но после его смерти на небольшой территории вокруг Амиса, Амасии и в Фаземонитиде в 39 г. было возрождено Понтийское царство, во главе которого встал царь Дарий, сын Фарнака II, внук Митридата VI Евпатора. О правлении Дария известно, что он выплачивал дань Риму {App. B. C. V. 74) и чеканил монету: Безбородая голова в диадеме вправо - Зевс Никефор на троне влево, перед ним в поле круга звезда и полумесяц, буквы Γ и Π, Δαpeiov βασiXéojs. Правил Дарий недолго[18]. Уже в 36 г. на престоле в Понте находился Полемон I, сын ритора Зенона из Лаодикеи, так как именно в том году он в качестве царя Понта участвовал в экспедиции Антония против парфян (Cass. Dio. XLIX. 25. 4).

Обстоятельства устранения Дария и династии Митридатидов с понтийского престола неясны. Основным является свидетельство Страбона (XIII. 3. 38), которое ввиду его важности считаем уместным привести полностью: "...на крутой и высокой горе, оканчивающейся острой вершиной, расположен Сагилий с укреплением и обильным водоемом, который сейчас в запустении, однако царям он был полезен во многих отношениях. Здесь сыновья царя Фарнака захватили в плен и умертвили Аршака, который без позволения какого-либо римского префекта разыгрывал роль властителя и поднял восстание (ένταῦθα δε έάλω καὶ διεφθάρη ύπό τῶν Φαρνάκου τοῦ βασιλέως παίδων Άρσάκης, δυναστεύων και νεωτερίζων, έπτρέφαντος· ούδενός των ηγεμόνων). Его захватили в плен после взятия крепости двумя царями Полемоном и Ликомедом, однако голодом, а не силой; изгнанный с равнины, он бежал без всяких запасов в горы и нашел имевшиеся там водоемы, загражденные огромными скалами. Действительно, это было сделано по распоряжению Помпея, который приказал разрушить укрепления, сделав их непригодными для тех, кто хотел бежать в горы для того, чтобы заниматься разбоем" (пер. Г. А. Стратановского).

Интересующее нас место в этом пассаже Страбона по оригиналу греческого текста, согласно изданию Казобона, который восходит к Ватиканской рукописи № 1329, переводится буквально следующим образом: "...Аршак... был схвачен и убит сыновьями царя Фарнака...". Примерно так и перевел его Г. А. Стратановский. Однако еще А. фон Заллет обратил внимание, что в этом месте текста ошибка: вместо ὑπο следует поставить числительное εις, в результате чего фраза приобретает истинный смысл: "Здесь Аршак, один из сыновей царя Фарнака, который разыгрывал из себя династа и пытался поднять восстание без разрешения кого-либо из префектов, был схвачен и убит"[19].

Так как не все исследователи одобрили предложенное исправление[20], считаю нелишним указать, что оно справедливо и в смысловом отношении правильно. Не будь этой замены, получалось бы, что сыновьями царя Фарнака являлись Полемон I и Ликомед, которые в родстве с Митридатидами не состояли[21]. Между тем из указания Страбона следует, что Аршак пал от руки именно этих властителей, так что упомянутая замена блестяще устраняет это противоречие. Поэтому мы ставим перед собой задачу раскрыть причины и характер выступления Аршака в Понте, так как данный эпизод практически не привлек внимания исследователей, которые ограничились лишь кратким его упоминанием[22].

Хобен указывает, что владения Дария включали Фаземонитиду с Неаполем, территории Амиса, Амасии, а также Газелонитиду и побережье от Фарнакии до Колхиды. Поэтому царство Дария могло объединить земли, которые но реформе Помпея попали из царских в разряд полисных, приписанных как к основанному им городу Неаполю, так и к древним царским столицам Амасии и Амису. Учитывая, что в Восточной Анатолии городская жизнь даже после мероприятий Помпея не достигла особого развития, Марк Антоний стал проводить политику распределения городских земельных владений между царями и династами - его вассалами и клиентами, так что весь Понт, Пафлагония и Малая Армения были им отданы царям[23]. Не исключено, что приход к власти Дария способствовал некоторому отступлению от реформ Помпея, что привело к ограничению самоуправления греческих полисов и к изменениям в структуре землевладения. Вероятно, Дарий в целях выплаты дани и компенсации Антонию за поддержку стал прибегать к прежней политике Митридатидов, заключавшейся в опоре на царские земли и противопоставлении их городам. Это выражалось в стремлении использовать прежние крепости для укрепления хоры и возрождения эллинистической системы налогообложения, что вело к усилению налогового гнета над городами. Последнее неизбежно ограничивало их политическую и экономическую самостоятельность, как при предках Дария. Так что почти все подданные этого царя, сторонника митридатовских установлений и традиций, почувствовали на себе отход от системы, введенной Помпеем.

В качестве доказательства приведем два примера. Так, Фарнак пытался добиться усиления собственной власти за счет опоры на местные племена и укрепления царских земель[24], а при Дарии в Амисе к власти пришел тиран Стратон, который привел город в плачевное состояние (Strabo. XII. 3. 14)[25]. Ограничение полисных привилегий и установление тирании было невыгодно торгово-ремесленной верхушке, которая усматривала в этом отход последних Митридатидов от филэллинской политики Помпея и Цезаря.

Помимо внутренних причин возврата в Понте к прежнему образу правления была и внешняя - стремление Антония обезопасить восточные границы Римской республики от парфянской угрозы. В 41- 40 гг. парфяне совершили успешные походы в Сирию и Малую Азию, доставив много неприятностей римским наместникам[26]. Желая создать оплот против Парфии в виде мощного заслона союзных государств, Антоний, как представляется, имел задумку объединить прежние митридатовские владения - Боспор и Понт - в одно целое. Этот план казался тем более вероятным, что у власти там находились союзные Риму династы одного царского рода: на Боспоре - Динамия, дочь Фарнака, внучка Митридата VI Евпатора, и ее муж Асандр, сторонник митридатовских традиций в управлении; в Понте - Дарий, брат Динамии. План, который в дальнейшем не раз вставал на повестку дня при обострении взаимоотношений с Парфией при Августе, Калигуле и Нероне, вполне мог возникнуть при Антонии и преемниках Митридата Евпатора[27].

Однако Марк Антоний очень скоро отказался от него, поскольку не мог не представлять себе, что создание объединенного царства в прежних границах вызовет новую угрозу римским интересам на Востоке. К тому же пример с Фарнаком II отчетливо показал, что население, и прежде всего эллинское, было решительно против какого-либо объединения двух царств. Данное обстоятельство в совокупности с непопулярной внутренней политикой Дария в Понте подтолкнуло Антония к решению заменить на понтийском престоле представителя старой династии новым правителем, не связанным с ахеменидо-митридатовским домом[28]. Такая перестановка, не менявшая подход Антония к восточным делам, позволяла ему расположить к себе население Понта, не довольное правлением Митридатидов. На северной стороне Черного моря имя Великого царя Понта было более популярно, нежели на южной, где население связывало с ним все тяготы войны с Римом.

Выбор пал на Полемона, сына ритора Зенона из Лаодикеи на Лике, который вместе с отцом успешно отразил в 40 г. нападение парфян (App. B. C. V. 75; Srabo. XI. 8. 16; XIV. 2. 24). За доблесть в борьбе с Парфией и за твердую антипарфянскую позицию Антоний сделал Полемона I сначала царем Киликии Трахеи и части Ликаонии вместе с городом Иконием (App. B. C. V. 75; Strabo. XII. 6.1; 8,16; XIV. 5.6; Ephem. Epigr. II. 280; IX. 691), а в 37 г. объявил царем Понта, Ликаонию же передал Аминте, а Киликию Трахею - Клеопатре[29]. Этим Антоний обеспечил себе верного союзника против парфян.

Воцарение нового правителя произошло, однако, не столь гладко, как того хотелось Антонию. Мы не знаем, какова была дальнейшая судьба Дария: был ли он физически устранен в 37 г. или умер естественной смертью. Но то, что его уже не было в живых в 36 г., доказывается открытым выступлением его брата Аршака. Согласно Х. Буххайму, Аршак мог выступить против Полемона I и Ликомеда в 37-31 гг., поскольку Полемон стал царем в 37 г., а Ликомед царствовал в Понтийской Комане до 31/30 г., когда его сместил Октавиан[30]. Думается, можно сузить хронологические рамки восстания Аршака. Поскольку в 36 г. Полемон I участвовал в парфянском походе Антония как царь Понта, то он, видимо, уже покончил с Аршаком, ибо вряд ли осмелился выступить в поход, имея в тылу столь опасного противника. Поэтому мы полагаем, что выступление Аршака имело место тотчас после смещения Дария, т. е. в 37-36 гг. На это указывают и серебряные монеты Полемона I: портрет царя на аверсе - восьмилучевая звезда на реверсе; портрет царя вправо - Пегас, обе с легендой ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ ΕΥΣΕΒΟΥΣ[31]. Имеются еще три типа серебра Полемона I с его изображением на лицевой стороне, а на оборотной - один тип с портретом Марка Антония и надписью Μ.ΑΝΤΩΝΙΟΣ ΑΥΤ. ΤΡΙΩΝ ΑΝΔΡΩΝ, а два других типа с портретом Августа и легендами ΚΑΙ ΣΑΡΟΣ ΣΕΒΑΣΤΟΥ и IMP. CAESAR AYG[32]. Две последние монеты могли быть выпущены только после битвы при Акции и не ранее 27 г. до н. э., когда Октавиан объявил себя Августом. Следовательно, первые три типа относятся ко времени Марка Антония. А если вспомнить, что в 36 г. Полемон I уже действовал в союзе с триумвиром как полноправный царь, то начало выпуска обеих монет следует датировать 37-36 гг. Это заставляет сузить предполагаемую дату восстания Аршака и его подавления до одного года - 37/36 г. до н. э., т. е. до парфянского похода Полемона I.

Согласно приведенному выше свидетельству Страбона, Аршак тотчас после устранения с престола или смерти брата имел титул династа, а не царя. Если верно предположение, что Аршак выступил как законный преемник Дария[33], то наречение его "династом" должно показывать, что его не признавали в Риме в качестве царя, поскольку на престоле Понта Антоний хотел видеть Полемона, сына Зенона. Следовательно, Аршак пришел к власти самовольно и без согласования с римскими властями.

Далее, у Страбона в цитированном выше пассаже об Аршаке говорится, что он замыслил государственный переворот, так как не получил разрешения ни одного из гегемонов, т. е. римских префектов[34], а, скорее всего, триумвиров - Марка Антония, Октавиана и Лепида. Причастие от глагола νεωτερίζω - "делать нововведения в государстве, замышлять переворот или перемену формы правления, изменять правление, производить восстание". Однако, учитывая форму Part. Praes. - δυναστεύων, т. е. "правящий в качестве династа", и последующий оборот Gen. Abs. "когда (или поскольку) ни один из гегемонов не дал разрешения", причастие νεωτερίζων более вероятно понимать как "замысливший государственный переворот" или "поднявший восстание с целью переворота". В таком случае действия Аршака приобретают следующий смысл: когда Полемон I, ставший царем в Киликии Трахее, был объявлен в 37 г. царем Понта, Аршак, законный преемник брата, не добившийся от Рима признания его царем, решил самолично провозгласить себя им в противовес Полемону. При таком толковании акция Аршака приобретает ярко выраженный антиримский оттенок.

Мы вряд ли ошибемся в том, что Аршак стремился стать властителем Понта, чтобы продолжать политику, которую проводил Дарий. Участие жреца-правителя Понтийской Команы Ликомеда, в подавлении его выступления говорит о том, что Дарий и Аршак вели дело к расширению царства за счет его прежних территорий. Замечание Страбона, что в ходе борьбы с Аршаком Полемон и Ликомед вытеснили его с "равнины" (т. е. с "равнины тысячи деревень", которая ранее входила во владения Амасии (см. выше)) свидетельствует в пользу сделанного выше заключения, что Дарий и Аршак стремились ограничить территориально и политически свободу греческих полисов, усилив контроль над χώρα βασιλική. Не случайно, что Аршак оказался запертым в бывшей царской крепости Сагилии, являвшейся его оплотом в борьбе с римскими ставленниками. Желая упрочить царский домен, последние Митридатиды, как и их предшественники, проводили политику опоры на царские укрепления, чтобы с их помощью осуществлять контроль над страной.

Восстание Аршака не нашло поддержки у населения Понта, поскольку было направлено против городов, главных центров царства, за власть в котором он вел борьбу. Ведь их земли должны были войти в состав его владений не как γή πολιτική, а как γή βασιλική, что ущемляло интересы полисной верхушки и средних слоев. Последние вновь отдали предпочтение традиционной политике римлян и их ставленников перед отжившей свое прежней политикой Митридатидов. Жители сельской округи также, вероятно, не оказали поддержки Аршаку, так как опасались войны с Римом, от которой очень натерпелись во времена Митридата VI и Фарнака II. Поэтому Аршак был лишен снабжения продовольствием во время военных действий на равнине Хи-лиокомон. Это вынудило его бежать в горы без всяких запасов провианта. Неудивительно, что в таких условиях авантюра Аршака заранее была обречена на неудачу.

Став полновластным царем Понта, Полемон присвоил себе эпитет ΕΥΣΕΒΗΣ - "Благочестивый" (рис. III, 7). Этим он продемонстрировал новым подданным, прежде всего грекам, что он не намерен ущемлять их интересы, как поступали Фарнак II, Дарий и Аршак.

Восстание Аршака носило характер борьбы за власть. Мы можем предполагать, что вокруг него сплотилась лишь небольшая кучка сторонников. Однако, повторим, по внутреннему содержанию оно было выступлением антиримским, направленным против римского ставленника, с целью вернуться к политике, которая ранее приносила Митридатидам господство в Восточной Анатолии и сделала Понтийское царство ведущим на всем Ближнем Востоке. Как и выступление Фарнака II, имевшее аналогичные цели, оно закончилась неудачей, что привело к падению Митридатидов. Начался новый период в истории Понта, связанный с правлением династии Полемонидов или, как ее еще называют, Зенонидов.

Монеты Боспора и Понта эпохи Полемонидов

1. царь Асандр. Статер. Золото.

3. Медная монета с монограммой ВАМ

4. - золотой статер Боспора с монограммой ДУМ.

Различные монеты Полемона II.

Глава 2. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО ПРИ ПОЛЕМОНИДАХ

Воссоздавая Понтийское царство, римляне во главе с триумвиром Марком Антонием рассчитывали заполучить опору в лице царей зависимого от них государства. Основной их целью было окружить свои владения в Малой Азии и Сирии плотным кольцом вассальных "буферных" царств для защиты их от участившихся с конца 40-х годов до н. э. вторжений парфян. Возведение на понтийский престол Полемона I доказывает данную версию. Став царем с ведома Антония, этот правитель заслужил его расположение тем, что вместе с отцом отстоял свой родной город Лаодикею на Лике от захвата парфянами. Замена на престоле Понта старой династии на новую, не имевшую никакого отношения к Ахеменидо-Митридатовскому дому, объяснялась недоверием Антония к Дарию, внуку Великого Митридата. Поскольку его политика являлась, по сути, "митридатовской", направленной на возрождение военно-административной системы управления царскими землями, и этим могла способствовать восстановлению былого могущества Понта, то в условиях постоянной военной опасности со стороны Парфии позиция Дария казалась римлянам ненадежной.

Сомнения возрастали с учетом исконных интересов Митридатидов в Армении и близости социально-экономических структур Парфянского и Понтийского царств. В такой ситуации фигура известного стойкой антипарфянской позицией Полемона I, соответствовала той кандидатуре, которую Антоний хотел видеть на престоле клиентного государства. К тому же у Антония была и другая цель - обеспечить себе преданного союзника в борьбе с Октавианом. И Полемон I оправдал возлагавшиеся на него надежды.

Как уже упоминалось в предыдущей главе, тотчас после прихода к власти в Понте Полемон принял деятельное участие в парфянском походе Марка Антония, который начался в 36 г. до н. э. Присоединившись к Антонию вместе с другими вассальными царями в Каране, Полемон I и его войско составили ядро вспомогательных отрядов под командованием Оппия Стациана. Когда колонна вспомогательных войск отстала от основных сил римской армии, двинувшейся к столице Мидии Атропатены, парфяне внезапно напали на нее и разбили наголову. Все римляне во главе с Опиием Стацианом погибли, только Полемон был оставлен в живых и взят в плен, откуда затем был отпущен за выкуп (Plut. Ant. 39; Cass. Dio. XLIX. 25. 4)[1]. Когда Антоний в 35 г. задумал наказать армянского царя за предательство во время неудачного похода на Парфию, ему удалось привлечь на свою сторону Мидию Атропатену, царь которой был недоволен сближением Армении и Парфии и искал дружбы с Антонием. Для соглашения с ним был послан находившийся в плену Полемон, которому удалось добиться союза между Мидией и Антонием. В награду царь Понта получил в управление Малую Армению (Cass. Dio. XLIX. 33. 2; 44.3).

Пленение Полемона I и отпуск на волю, несмотря на его непримиримые антипарфянские позиции, привели в историографии к предположению, что до похода у него существовали отношения с мидийцами[2], которые активизировались во время пребывания в плену[3]. Однако, скорее всего, во время парфянского похода римлян Мидия Атропатена вела двойную игру. Видя непоследовательную позицию Армении, она заранее готовилась к сближению с Антонием. Это и спасло Полемона, которого использовали в качестве посредника для переговоров. То, что он был отпущен за выкуп и действовал в интересах Мидии и своего покровителя Антония, показывает, что он находился в плену около года и был сразу освобожден, когда в этом возникла необходимость для мидийского царя. Во всяком случае, расширение владений Понта после неудачи парфянской кампании и пленения царя подтверждает, что Полемон I не изменил Антонию и действовал в интересах Рима. Со своей стороны, Антоний пытался опереться на эллинизованные круги в зависимых царствах[4] и не пошел на разрыв с Полемоном после его пленения.

В награду за доверие Полемон послал войска Марку Антонию во время битвы при Акции (Plut. Ant. 61). Следовательно, после парфянской неудачи Антоний рассчитывал на понтийского царя, в основном, как на союзника в борьбе с Октавианом. Тем более удивительно, что царь Понта сохранил свои позиции в период принципата Августа. В 26 г. до н. э. Полемон I был внесен в списки друзей и союзников Рима. В благодарность царь предоставил римским сенаторам привилегию занимать передние места в театрах по всей территории царства (Cass. Dio. LIII. 25. 1-2).

Превращение понтийского царя из друзей Антония в союзника Августа произошло потому, что император продолжал политику опоры на вассальных царей. К тому же, взаимоотношения с парфянами были еще не настолько урегулированными, чтобы можно было столь безответственно отказываться от услуг правителя, заслуги которого перед Римом в борьбе с Парфией были общеизвестны. За годы правления в Понте Полемон I приобрел определенный авторитет, у него установились отношения с Мидией, его родственники занимали важные государственные посты в крупнейших малоазийских городах и пользовались большим влиянием, а после пребывания в Киликии и Ликаонии у него и там появилось немало сторонников. Обязанный Риму царской властью, Полемон и дальше готов был служить ему, даже несмотря на то, что имя Антония вызывало у Октавиана Августа раздражение. И тем не менее в отместку за пребывание Полемона в лагере Антония Август вывел Малую Армению из-под власти Понта и передал мидийскому царю Артавазду (Ibid. LIV. 9).

При Полемоне I Понтийское царство занимало ту же территорию, что и при Дарии, за исключением Малой Армении. В его состав входили земли в бассейне рек Лик и Ирис, Восточная Фаземонитида, Амасия, Амис, Фарнакия и Трапезунт вместе с частью черноморского побережья. Некоторые исследователи выражают сомнение в том, что Амис входил в состав Понтийского царства[5], несмотря на слова Страбона о том, что "...божественный Цезарь освободил город (за упорное сопротивление Фарнаку II. - С. С.) (см. выше), а Антоний снова отдал его под власть царей. Затем тиран Стратон довел его до тяжелого положения. Наконец, после Актийской битвы он был снова освобожден Цезарем Августом" (XII. 3.14). Эра Амиса берет начало в 32/31 г. до н. э., когда Август объявил о его свободе[6], следовательно, до этого со времени Антония он подчинялся "царям" Понта Дарию и Полемону I, поскольку ни Дейотар Старший, ни Кастор, ни Дейотар Филадельф этой частью Понта не владели[7]. Судя по контексту фразы Страбона, город находился под властью тирана Стратона в период подчинения понтийскому царю. Г. Боверсок обратил внимание на надпись из Антиохии Писидийской, в которой упоминается дуумвир Гай Юлий Стратон, сын царя Таркондимота II Филопатора, правившего в Киликии и поддерживавшего Антония. Поэтому было выдвинуто предположение, что тиран Стратон мог принадлежать к этому роду и быть ставленником Марка Антония[8]. Однако Страбон говорит о "царях", которым принадлежал город, а тирана Стратона он к ним не относит. Отсюда следует, что, если действительно Стратон представлял киликийских Таркондимотидов, то он мог быть ставленником Полемона I и Марка Антония. Косвенно это доказывается тем, что до воцарения в Понте Полемон с ведома Антония правил в Киликии и там у него оставались сторонники из числа местной аристократии. Следовательно, Амис мог принадлежать Понту.

В нашем распоряжении имеется еще одно эпиграфическое свидетельство, проливающее свет на этот вопрос. Во фрагменте греческой надписи из некрополя Амиса, вероятно, надгробной, которую можно датировать серединой - второй половиной I в. н. э., упоминается некое лицо, которое имело предков среди царей Понта и Пафлагонии, тетрархов Галатии, верховных жрецов, стефанефоров[9]. По аналогии с почетными надписями I в н. э. из Гераклеи и Аполлонии на Сальбаке, в которых упоминается Лукий Антоний Зенон, сын Марка Антония Полемона, военный трибун XII легиона Фульмината, удостоенный светлейшим из богов Августом почести носить царские пурпурные одежды по всей Империи, верховный жрец императора Цезаря Августа в провинции Азия, имя этого государственного и военного деятеля можно восстановить и в надписи из Амиса[10].

Проанализировав все сведения о Л. Антонии Зеноне, А. Сейлан и Т. Ритти показали, что он происходил из семьи Полемонидов-Зено-нидов как представитель той ее ветви, родоначальником которой был Антоний Зенон, сын ритора Зенона из Лаодикеи, отца Полемона I, царя Понтийского государства, родной брат последнего. По мнению исследователей, Луций Антоний Зенон был внуком Зенона, брата Полемона I, и сыном Полемона, который упоминается в надписи из Ким как жрец богины Ромы и Автократора Цезаря, сына бога, бога Августа, во 2 г. до н. э. - 14 г. н. э. (IGR. IV. 1302). Во времена Клавдия и Нерона Л. Антоний Зенон, согласно монетам Лаодикеи, занимал там эпонимную должность жреца, а его отец Άντών(ιος) Πολε(μων) являлся таковым при Августе, Тиберии и Калигуле и имел эпитет Φιλόπαίτρις)[11]. Однако упомянутым исследователям осталась неизвестной надпись из Амфиполя, в которой восстанавливаются имена "Полемона, сына..., благочестивого отца, и Полемона, сына..., отцелюбивого" (Πολε[μων...]ς ευσεβής πατήρ καῖ Πολέμων [...φιλο]πάτωρ), датированная временем Калигулы (SEG. III. 2.498)[12]. В историографии высказывалось предположение, что это отец и сын из дома Полемонидов, причем за Полемона-отца принимали безымянного старшего сына Полемона I и Пифодориды, который правил в Понте вместе с матерью после смерти отца (см. ниже), а в 38 г. н. э. по велению императора Калигулы стал царем Великой Армении. Автору этого предположения В. П. Яйленко[13] осталисо, к сожалению, неизвестными монеты Лаодикеи на Лике с именем жреца-эпонима Антония Полемона, имевшего эпитет ΦΙΛΟΠΑ, а из поля зрения А. Сейлана и Т. Ритти выпала указанная посвятительная надпись из Амфиноля. Между тем, эпитет Полемона-сына в этой надписи позволяет дополнить аббревиатуру на лаодикейских монетах как Φιλοπά(τωρ), а не Φιλόπα(τρις), как определяется исследователями. В свою очередь, это заставляет отказаться от предположения Яйленко, что Полемон-сын амфипольской надписи был внуком понтийского царя Полемона 1. Скорее всего, надо несколько расширить стемму рода Полемона I и допустить, что Зенон, сын ритора Зенона из Лаодикеи, брат царя Понта и Боспора, имел сына Полемона, упомянутого в надписи из Ким в качестве жреца Августа во 2 г. до н. э. - 14 г. н. э. Он же назван при Калигуле "как благочестивый отец" в посвящении из Амфиноля, что согласуется с его преклонным возрастом в те годы. У этого Полемона был сын Полемон но прозвищу "отцелюбивый", которое сохранилось в амфипольской надписи и на монетах Лаодикеи в бытность его там эпонимным жрецом. Сыном этого Полемона Филопатора, внуком Полемона, благочестивого отца, и правнуком Антония Зенона, брата Полемона I, праправнуком ритора Зенона из Лаодикеи, основателя рода Зенонидов-Полемонидов, и является Луций Антоний Зенон, о котором рассказывают надписи из Аполлонии и Гераклеи на Сальбаке, а теперь и надпись из Амиса. Не исключено, что его похоронили в Амисе, либо, по примеру других малоазийских городов, возвели там статую. А это означает, что Амис был связан с Полемонидами и в награду за благодеяния возвеличил одного из них. Это может служить доказательством подчинения города Полемону I до времени Августа.

Важной акцией, предпринятой Полемоном I в интересах Рима, было присоединение Колхиды и Боспорского царства. К сожалению, неясно, когда произошло это событие: связано ли оно с распространением римского влияния усилиями Понтийского царства на северный берег Эвксинского Понта при Августе или это имело место при Антонии. Есть лишь одно свидетельство Страбона (XI. 2.18), что после падения Митридата VI Колхидой в конце концов завладел Полемон. Одни полагают, что это связано с подчинением Боспора[14], другие считают, что эта акция предшествовала боспорскому походу и свершилась при Антонии[15]. Известно, что в 35-33 гг. Антоний дал Полемону Малую Армению, которую в 20-х годах до н. э. Август отобрал обратно. После прибытия на Боспор Полемон I не имел ни времени, ни сил заниматься колхидскими делами. События прошлых лет показывают, что присоединение Малой Армении к Понту объединялось, как правило, с Колхидой, поскольку оба района связаны общими границами и одной исторической судьбой. Поэтому правы те, кто считает, что подчинение Колхиды Полемону I имело место при Марке Антонии и, как мы полагаем, почти одновременно с передачей Малой Армении, т. е. в 30-х годах до н. э. Август же, отобрав Малую Армению, решил компенсировать царю Понта эту потерю за счет Боспора, что в тот момент отвечало римским внешнеполитическим интересам.

В течение двадцати с лишним лет правления Асандра (46/45- 17/16 гг. до н. э.) Боспор превратился в могущественное государство, охватившее почти весь Таврический полуостров и земли варварских племен вокруг Меотиды до Танаиса. Проводя в целом проримскую политику, Асандр сумел заручиться поддержкой греческих городов царства и варварских племен. Предоставив крупнейшим городам Пантикапею и Фанагории некоторые политические права, он в то же время продолжал политику своих предшественников Митридатидов и укреплял царские земли путем строительства мощных крепостей типа катойкий, привлекая варварские племена для поселения с целью их обработки и защиты. О быстром экономическом росте Боспора при Асандре свидетельствует почти регулярный выпуск царского золота (рис. III. 1) и освобождение моря от пиратов, что стимулировало развитие торговли, выгодной греческим полисам и верхушке местных племен. Учитывая популярность Митридата Евпатора, прочность его социально-экономических преобразований на северном берегу Понта Эвксинского, Асандр сумел закрепиться на царстве только благодаря браку с Динамией, дочерью Фарнака и внучкой Митридата VI, легитимной наследницей престола. Этот союз обусловил всю его дальнейшую политику: сохраняя митридатовские традиции, он сумел завоевать поддержку Рима и греческих городов, поскольку не противопоставлял себя им открыто и не стремился к возрождению объединенной понтийско-боспорской державы, создание которой не отвечало интересам греческих городов Боспора[16].

Быстрый рост военной и экономической мощи Боспора, открытое следование традициям Митридата VI Евпатора, особенно в укреплении царских земельных владений путем воссоздания системы военно-административного управления, тревожили Августа, так как это было чревато фактической независимостью царства и угрозой римским владениям в Малой Азии. Никто не мог гарантировать, что с Боспора вновь не раздастся призыв реанимировать ахеменидо-понтийскую монархию, направленную против Рима. А это было чревато новым ущемлением римских интересов на Востоке, нежелательным в связи с парфянской военной опасностью. Август и Агрипна решили предвосхитить события и возродить понтийско-боспорскую объединенную державу в римских интересах с целью укрепить власть Рима в Причерноморье, создать антипарфянский плацдарм в виде мощной сети буферных царств и заодно ликвидировать митридатовские традиции в военно-экономической структуре Боспора. Для этого надо было добиться уничтожения крепостей и укреплений типа катойкий, которые, возникнув по образцу и подобию системы, созданной Митридатом Евпатором в Понте, должны были окончить свое существование так же, как и там.

В 22-20 гг. Август и Агриппа, посетив ряд восточных владений, провели очередную реорганизацию в вассальных царствах. Они укрепили позиции дружественных Риму династий Каппадокии, Великой Армении, Мидии Атропатены, жреческого государства Ольбы в Киликии. Их деятельность коснулась и Боспора, где в 22 г. Асандр не получил санкцию на выпуск золотой монеты. В эти годы там появился некий Скрибоний, который, судя по имени первой жены Октавиана Скрибонии, мог быть царским вольноотпущенником[17]. Он выдавал себя за внука Митридата Евпатора и утверждал, что получил царскую власть от Августа (Cass. Dio. LIV. 24.4). Такой поворот событий наводит на мысль, что Рим пытался использовать Скрибония для подрыва изнутри власти неугодного ему Асандра.

Утверждения Скрибония о родстве с Митридатидами не случайны. Митридатовские традиции были все еще живучи на Боспоре, поэтому для закрепления власти в нем необходимо было иметь хоть какое-нибудь отношение к династии великих понтийских царей. К тому же большой популярностью у боспорского населения пользовалась Динамия как внучка Митридата VI. Убрав Асандра, римлянам необходимо было либо устранить Динамию, что грозило нежелательными последствиями для их влияния в регионе, либо попытаться сделать на нее ставку и использовать для упрочения своих позиций. Август и Агриппа выбрали последнее и решили добиться того, чтобы их ставленник Скрибоний мог заручиться поддержкой и Динамии и боспорцев. Этому могла помочь только его принадлежность к роду Митридатидов через брак с царицей.

В 20 г. до н. э. Август в очередной раз не дал санкцию на выпуск золотой монеты Асандром, разрешив Динамии чекан золота с датой по эре царей Понта, т. е. вифино-понтийской эре, а не по годам правления Асандра, как было принято в последние годы. Этим открыто продемонстрировали недоверие престарелому царю, который вынужден был передать Динамии управление государством (Cass. Dio. LIV. 24.4). Тогда же активизировал действия Скрибоний, начавший вооруженную борьбу с Асандром, которая велась, очевидно, в течение трех лет (Ps. - Luc. Macr. 17). Для покрытия расходов и поддержания своего престижа Асандр на протяжении 19-17 гг. еще чеканил золотые статеры со своим портретом, именем и титулатурой, воспользовавшись тем, что боспорцы не признавали Скрибония. По всей видимости, именно тогда у покровителей самозванного "властителя" и возникла идея выдать его за внука Митридата VI, а когда это не помогло, заявить, что власть Скрибония санкционирована Августом. Для придания законности своим действиям, Август и Агриппа решили добиться брака Динамии и Скрибония, что стало возможным, как только в 17 г. до н. э. умер Асандр, не выдержав конфронтации со Скрибонием, и Динамия осталась единственной законной властительницей Боспора, выпустив второй золотой статер с полным именем и титулом и по эре своего отца и деда от 281 г. п. э. = 16 г. до н. э. (рис. III, 2) (Cass. Dio. LIV. 24.4)[18].

Из крайне лаконичного эксцерпта Диона Кассия об этих событиях можно понять, что римлянам, стоявшим за спиной Скрибония, не удалось заиметь на боспорском престоле верного правителя, прикрывавшегося митридатовскими лозунгами. По свидетельству Диона, узнав о замыслах Скрибония, боспорцы подняли восстание и убили его. При этом римляне в лице Агриппы не только не оказали ему никакой поддержки, но даже сами вынашивали планы его свержения (Cass. Dio. LIV. 24.4). Такая перемена объяснялась тем, что боспорские греки, наученные печальным опытом конфронтации с Римом при Митридате Евпаторе и Фарнаке, не хотели возвращения к промитридатовским планам противоборства с Римом и возрождения Панпонтийской державы. Они опасались нарушить тесные связи, наладившиеся с находившимися под властью Рима, греческими полисами Средиземноморья. К тому же, возрождение агрессивной политики Митридатидов грозило расстроить созданный Асандром статус-кво в торговле Причерноморья. Поэтому, используя незаконный характер власти Скрибония и его мнимое родство с Митридатом VI, боспорцы и прежде всего города царства выказали ему неповиновение. Негативную роль могла сыграть и Динамия, не желавшая делить с самозванцем законную власть. Римляне со своей стороны понимали, что с помощью митридатовских лозунгов Скрибония и к тому же в союзе с Динамией им не добиться ликвидации митридатовской системы укреплений по всему царству, т. е. той потенциальной опасности, которая грозила перерасти в агрессивность и военную мощь Боспора, а возможно, и Понта. Вот почему, учитывая крайнюю непопулярность Скрибония, они отвернулись от него и способствовали его поражению, тем более что свою основную задачу - низвергнуть Асандра - их ставленник уже выполнил. Август и Агриппа разработали другой план: передать Боспор Полемону I и создать объединенное царство, чтобы с его помощью усилить свое влияние и создать плацдарм против неугодных восточных монархий во главе с Парфией и варварских народов Азии. Поскольку Полемон не имел никакого отношения к митридатовскому дому и проводил политику закрепления римских установлений в Понте, то можно было рассчитывать на то, что его усилиями удастся положить конец неугодной военно-административной системе, взращенной Митридатом VI и Фарнаком II и служившей главным препятствием на пути установления на Боспоре римской гегемонии.

Прибыв на Боспор в 14 г. до н. э., Полемон I узнал, что боспорцы свергли и убили Скрибония. Однако воцарение понтийского владыки на боспорском престоле прошло не так гладко, как того желали в Риме. Боспорцы оказали ему сопротивление, по словам Диона, "из страха быть отданными под его власть; он вступил с ними в битву и одержал победу, но не успел подчинить их себе, пока Агриппа не прибыл в Синопу с намерением идти на них походом. Тогда они сложили оружие и сдались Полемону" (Cass. Dio. LIV. 24.4). Не совсем ясно, кто были те боспорцы, которые воспротивились римскому ставленнику. Одни полагали, что это сторонники Динамии из среды местных варварских племен, которые не желали терять привилегии и подчиняться Риму, рассчитывая посадить на престол царя - выходца из племенной знати[19]. Другие понимали под ними греческие города, опасавшиеся входить в объединенную державу из-за угрозы потерять собственные привилегии рядом с городами каппадокийской части царства[20]. Н. А. Машкин видел в них все население Боспора[21]. Чтобы яснее представлять истинное положение, обратимся к внутренней политике Полемона I в Понте.

Из немногого, что известно, можно сделать вывод, что Полемон не стремился к конфронтации с греческими городами. Придя к власти на волне антимитридатовских настроений, вызванных попыткой Дария и Аршака реставрировать военно-административную систему Митридата Евпатора, он начал с того, что не допустил ее реанимации, а, напротив, сохранил устои Помпеевых реформ, ставивших во главу угла интересы греческих городов Восточной Анатолии (см. выше). Вот почему Полемон не пошел на конфликт с Августом, когда тот объявил свободу и автономию Амиса, ранее подчинявшегося понтийскому царю. Уже прибыв на Боспор, Полемон установил добрые отношения с Херсонесом Таврическим, граждане которого называли его своим спасителем, а он адресовал свое послание их Совету и Народу, признав этим права автономии и самоуправления, которые им дарованы были Августом в 22 г. до н. э. (IPE. I². 704). Вступив в симмахию с Боспором и подчиняясь номинально власти Полемона, херсонеситы в награду за признание их самоуправления и автономии помогали понтийскому царю закрепиться на боспорском престоле[22]. Наконец, уже находясь на Боспоре, Полемон не прекратил выпуск медных монет Кесарии- Пантикапея и Агриппии-Фанагории, переименованных Динамией в 22/20-17/16 гг. до н. э. в честь Августа и Агриппы в ознаменование передачи ей власти, и получивших от нее права автономного медного чекана. Несмотря на то, что ряд ученых относили этот обильный чекан к более позднему времени, имеются веские основания (о чем ниже) поддержать вывод Н. А. Фроловой, что время этого выпуска надо ограничить предпоследним десятилетием I в. до н. э.[23] Следовательно, царь Понта не нарушил тех прав политии, которые имели до него крупнейшие города Боспора, доказательством чего является сохранение за Фанагорией названия Агриппия вплоть до III в. н. э. Это означает, что у городов Боспора не было веских причин оказывать жестокое сопротивление Риму и его ставленнику, тем более не было их у Динамии, которая пошла на союз с Полемоном (Cass. Dio. LIV. 24.4). Тот факт, что боспорцы сразу сложили оружие, как только в Синопе появился флот римлян во главе с Агриипой, показывает, что, может быть, поначалу полисы и выказали некоторую неприязнь назначению Полемона, но, как только они уяснили, что города Понта не могут быть их соперниками, ибо и Синопа, и Амис, крупнейшие контрагенты в торговле, не входили в его состав, тотчас проявили свои филороманские симпатии и подчинились царю. Другое дело - местные племена и военно-хозяйственные поселенцы на царских землях. Поскольку все оставшееся время своего правления Полемон провел в беспрерывных войнах с ними, ясно, что в 14 г. до н. э. они лишь временно сложили оружие и не считали себя подданными понтийского царя. Они понимали, что прибытие Полемона на Боспор вызовет сокращение их привилегий и доходов с земель, как это произошло в Понте. Вот почему они оказали ему вооруженное сопротивление. В восстании против Рима и Полемона I основное участие принимали местные племена и формировавшиеся из них военные поселенцы на царских землях, среди которых было немало сторонников митридатовских традиций в управлении. Города же быстро признали нового правителя и поддерживали его в борьбе с военными поселенцами и местными соседними племенами, стремясь покончить с желанием последних отторгнуть их территории.

Обеспечив права на престол браком с Динамией, Полемон приступил к главной задаче, поставленной Римом, - уничтожить основу царского землевладения в лице военно-административной системы Митридатидов, упрочить свое внутриполитическое положение и поскорее втянуть Боспор в объединенную понтийскую социально-экономическую структуру. Ему досталась в наследство территория, доходившая на востоке до Танаиса и земель вокруг Меотиды (Strabo. XI. 2.11). Именно здесь расселялись племена, которые спорадически то подчинялись владыкам Боспора, то отпадали от них. За счет синдо-меотов и сарматов, обитавших в этом районе и по соседству, предшественники Полемона пополняли войска и отряды военных поселенцев-катойков, или клерухов на царских землях Азиатского Боспора (см. часть III, гл. 3). Страбон говорит, что Полемон разрушил Танаис за неподчинение (XI. 2.3). Хотя С. А. Жебелев и усомнился в показаниях Страбона, археологические исследования в Танаисе подтвердили, что на рубеже нашей эры в западном районе города полностью разрушены были жилые кварталы и оборонительные сооружения[24]. Очевидно, Полемон рассматривал город как главный форпост оппозиционных сил варварской периферии Боспора и соседних областей Северного Кавказа.

Археологические изыскания последних лет выявили, что ряд сельских поселений Европейского и Азиатского Боспора в конце I в. до н. э. подвергся большим разрушениям. Часть их них, как, например, поселение у дер. Семеновка, восстанавливается после большого пожара[25], другие же окончательно гибнут, как это случилось с поселением Полянка на северном берегу Европейского Боспора (о дате его гибели хорошо свидетельствует медная монета Кесарии 18-12 гг. до н. э.)[26]. На Азиатской стороне наиболее сильному разрушению подверглись укрепления Таманского полуострова в районе Фанагории и Кеп, т. е. там, где находилась область аспургиан, ставшая последней на пути завоеваний понтийского царя. Здесь погибает в сильном пожаре усадьба Хрисалиска, одного из "начальников острова" (Фанталовского п-ова), куда входила серия крепостей и усадеб, защищавшая северо-западную часть Тамани. По убедительному предположению Н. И. Сокольского, Хрисалиск и его окружение являлись сторонниками Асандра и выходцами из среды аспургиан, занимавших укрепления в районе Фанагории и Горгиппии[27]. Одновременно с резиденцией Хрисалиска погибает и крепость на юго-западном берегу Ахтанизовского лимана[28], а также сельская усадьба Юбилейное I к северу от Кеп (об этом опять-таки свидетельствует обол Кесарии)[29]. Как мы пытались доказать, эти крепости являлись военно-хозяйственными поселениями, а их обитатели, названные собирательным термином "аспургиане", - военными поселенцами-катойками, которые появились еще при Митридате VI Евпаторе и Фарнаке II, а впоследствии были возрождены Асандром и Аспургом и потому попали в текст Страбона по имени его современника царя Аспурга, опиравшегося на эти укрепления[30]. Если это так, то карательная экспедиция Полемона началась, вероятно, на Европейском Боспоре, после чего он переправился в Танаис и подчинил Нижнее Подонье. Затем он двинулся на юг, покорил побережье Меотиды и вышел к Таманскому п-ову, где разрушил укрепления Фанталовского п-ова. Вступив в область аспургиан, т. е. территорию, контролируемую военными поселенцами из меото-сарматских племен, он попал в засаду и погиб (Strabo. XI. 2.11; XII. 3.29; Ptol. V. 19.17). Тот факт, что поселения аспургиан, расположенные южнее Фанагории в окрестностях Горгиппии и Бат, не подверглись разрушениям на рубеже нашей эры, а доживают до середины I в. н. э.[31], говорят за то, что Полемон погиб на Тамани и не продвинулся со своим войском дальше Фанагории, как о том повествует Страбон. Следовательно, главной оппозиционной силой на Боспоре действительно были жители царских земель, преимущественно варварского происхождения, обитавшие в военно-хозяйственных поселениях и являвшиеся оплотом Митридатидов. Значит, цель Полемона I заключалась в уничтожении социальной базы Ахеменидо-понтийской династии. То обстоятельство, что это окончилось неудачей, а на месте разрушенных им крепостей возникли новые, построенные уже Аспургом, сыном Динамии и Асандра (КБН. 40 = IPE. II. 36), преемником митридатовских традиций, показывает прочность эллинистических устоев, введенных на Боспоре Митридатом Евпатором.

Вопрос о том как сложилась ситуация на Боспоре и в Понте после гибели Полемона I, до сих пор является предметом дискуссий, усугубляемых тем, что не все принимают общепризнанную дату этого события - 8/7 г. до н. э. Дело в том, что в нашем распоряжении имеется только одно указание Страбона, что после смерти Полемона 1 его жена Пифодорида, дочь Пифодора из Тралл и Антонии Евергетиды, внучка Марка Антония триумвира[32], наследовала власть. От брака с Полемоном у нее было два сына, младшего из которых звали Зенон (Tac. Ann. II. 56; IGR. IV. 1407 = OGIS. 377), и дочь Антония Трифена (IGR. IV. 144). Старший сын, имя которого неизвестно, оставаясь частным человеком, делил власть с матерью (Strabo XII. 3.29)[33]. Имеется еще несколько серий монет Боспора: золотые статеры с монограммами , , выпуск которых начинался с 8 г. до н. э., согласно датировке по вифино-понтийской эре, и продолжался до 13 г. н. э., после чего в 14 г. н. э. начинает свою чеканку с монограммой ΒΑΡ царь Аспург и продолжает ее до смерти в 37 г. н. э. Золотые с монограммой (Рис. III, 4) выпускались до 7 г. н. э., монограммой ΚΝΕ - в 8-9 гг. н. э., монограммой ΠΑΡ - в 10-13 гг. н. э.[34]

Сериям золотых монет соответствуют три выпуска меди с монограммами ΒΑΕ, ΒΑΜ, ΒΑΡ, из которых последняя может быть уверенно отнесена к чекану царя Аспурга с 14 г. н. э., так как совпадает с началом выпуска его царских золотых с аналогичной монограммой. Поскольку медь с ΒΑΜ и ΒΑΡ связана единым типом лицевых и оборотных сторон и общим номиналом, а монеты с ΒΑΕ предшествуют монетам с ΒΑΜ, но связаны с ними общей митридатовской символикой типов и близостью монограмм (Βαίσιλεύς) Ε(ύπάτωρ), Βα(σιλεύς) Μ(ιύραδάτης) > Βα(σιλέως) Ε(ὑπάτορος), то был сделан совершенно справедливый вывод, что означенные монеты принадлежали правнуку Митридата VI, Аспургу, до получения царского титула. Следовательно, и золотые монеты с монограммами также могли относиться к этому правителю, а стоящие на них монограммы обозначать имена либо монетных магистратов, либо каких-то неизвестных лиц типа римских чиновников[35] или, как мы полагаем, квесторов, назначаемых для управления вассальными царствами при малолетстве законных наследников[36].

Поскольку в ряду этой монетной чеканки не остается места для автономного выпуска городов Агриппии и Кесарии, связанного с правлением Динамии, выдвинуто предположение, что эти серии чеканились до появления меди с вышеозначенными монограммами. Поэтому их выпуск ложится на предпоследнее десятилетие до нашей эры, а монеты ΒΑΕ, ΒΑΜ, ΒΑΡ (рис. III. 3, 5-6) соответственно на последнее десятилетие I в. до н. э. - первое десятилетие I в. н. э.[37] Исходя из этого, сообщение Страбона понимали следующим образом: царица Динамия умерла около 12/11 г. до н. э., после чего Полемон взял в жены Пифодориду, которая в 12-8 гг. до н. э. родила ему троих детей. Гибель понтийского царя в стычке с аспургианами имела место скорее всего в 8 г. до н. э., когда появились первые золотые монеты с монограммой X и вифино-понтийской эрой (рис. III. 4). Это тем более вероятно, что царь Полемон не имел права ставить митридатовскую эру на монеты, так как не принадлежал к династии Митридатидов. Не имела на это права и его супруга Пифодорида, а также их дети, следовательно, с 8 г. до н. э. власть на Боспоре захватил какой-то представитель митридатовского дома и правил до получения царского титула Аспургом.

Однако такой подход к событиям на Боспоре имеет своих противников. Расшифровывая монограмму как имя царицы Динамии, они полагают, что дочь Фарнака не умерла в 12 г. до н. э., а, разведясь с Полемоном, удалилась на Азиатский Боспор и возглавила борьбу с римским ставленником. После его гибели Динамия якобы вновь вступила на царство и правила до 8 г. н. э., либо одна, либо вместе с мужем(?!) или сыном Аспургом, ставшим после ее смерти единовластным правителем[38]. Согласно версии Х. Дессау, Полемон женился на Пифодориде до отбытия на Боспор, после чего оставил ее правительницей в Понте, а Динамию взял в жены, чтобы связать две половины своей державы в одно целое[39]. В последнее время тезис о вторичном правлении Динамии и промежуточном царствовании до Аспурга неких ближе неизвестных царей, имена которых скрываются в монограммах на золоте, отстаивал В. П. Яйленко. Основные его аргументы сводятся к следующему: 1) переименование Фанагории в Агриппию и Пантикапея в Кесарию могло произойти только после смерти Марка Випсания Агриппы в 12/11 г. до н. э.; 2) сравнительно большое количество надписей в честь Динамии, в том числе от имени Агриппии, без упоминания ее мужей Скрибония и Полемона I, должно указывать на то, что их уже не было в живых, а это оначает, что вторичное вступление царицы на царство вполне реально; число этих надписей (6) противоречит тем редким годам, когда царица правила в одиночестве до предполагаемой кончины в 12 г. до н. э.; 3) медные монеты с ΒΑΕ соответствуют золоту с монограммой и относятся к Динамии, управлявшей вторично в течение 16 лет[40]. Рассмотрим подробно эти положения.

Во-первых, выпуск золота с отмеченной монограммой и датировкой по вифино-понтийской эре вместе с параллельным чеканом меди с ΒΑΕ и ΒΑΜ, а также чеканкой городов, укладывается в боспорские традиции монетного дела. Тамошние правители, не владевшие царским титулом, как, например, Асандр в бытность архонтом в 45-42 гг. до н. э., выпускали золото и медь с титулом архонта. Став царем, Асандр чеканил золото с полным титулом и именем, а право бить медную монету предоставил крупнейшим городам[41]. Аналогичным образом могла поступить и Динамия: став единоличной царицей, она выпустила золотую монету с полным титулом, а право чекана меди предоставила городам, переименованным в честь Августа и Агриппы в знак признательности за утверждение на троне. Если бы золото с и медь с ΒΑΕ относились ко второму ее правлению, то непонятно, почему при первом правлении на золоте фигурируют полные имя и титул, а при вторичном только малопонятная монограмма. А ведь из посвящения агриппийцев, которое Яйленко использует как главный аргумент в пользу вторичного правления внучки Митридата Евпатора, следует, что она титулом царицы обладала (КБН. 976 = IPE. II. 356). Медь с ΒΑΕ и ΒΑΜ, как установлено, взаимосвязана, взаимосвязаны и монеты с ΒΑΜ и ΒΑΡ типа "Арес-трофей" (рис. III. 3, 5-6). Значит, вся серия меди с ΒΑΕ-ΒΑΜ- ΒΑΡ может относиться только к Аспургу, монограмма которого ΒΑΡ твердо засвидетельствована на его золоте.

Ввиду того, что статеры с , , близки друг другу по стилю и типам лицевых сторон, естественно полагать, что они выпускались одним человеком. А поскольку статерам с последней из этих монограмм соответствовал выпуск меди с ΒΑΕ [42], связанной с монетами, битыми от имени царя ΒΑΡ = Аспурга, то легко заметить преемственность в чекане золота с монограммами и меди с ΒΑΕ- ΒΑΜ-ΒΑΡ. Отсюда следует, что все эти серии выпущены при одном правителе.

Во-вторых, ни Полемон, ни его родственники не могли датировать монеты по эре митридатовских правителей Понта, пользоваться их монограммами и типологией. Из реальных в то время кандидатур это право имели только Динамия и ее сын Аспург. Серии золотых и медных монет рубежа нашей эры не могут относиться к Полемону I, так как в Понте он выпускал монеты с полным именем и титулом, и непонятно, почему на Боспоре он стал скрывать в монограмме свое имя, да к тому же еще без обозначения титула.

В-третьих, переименование крупнейших боспорских городов в Кесарию и Агриппию произошло, вероятнее всего, одновременно, так как обе серии монет с такими названиями имеют одинаковый тип лицевых сторон. Переименование Пантиканея в Кесарию после 10 г. до н. э. вряд ли имело место, поскольку в последнем десятилетии до нашей эры был официально установлен культ божественного Августа[43] и города, которые переименовывались в его честь, получали название Себаст или Себастей (лат. Augusta). Так, в Понтийском царстве город Кабира-Диосполь был назван, очевидно, в 3/2 г. до н. э. Себастой и объявлен столицей (Strabo. XII. 3.31) в ознаменование официального признания Римом Пифодориды царицей Понта. Тогда же бывшее царское укрепление Карана, со времени Цезаря подчинявшееся Атепоригу, получило название Себастоиолис и вместе с областью Каранитидой вошло в состав римской провинции Pontus Galaticus, начав счет годов по своей эре. В тот же год в эту провинцию вошел и расположенный по соседству город Мегалополь (также часть домена Атепорига), в честь чего он был переименован в Себастейю и ввел новую эру[44]. Что касается названия "Кесария", то это больше соответствует ситуации начала-середины последней четверти I в. до н. э., когда Август закрепил за собой титул императора и во всем греческом мире стал складываться его культ. В это время возникают храмы Августа и Ромы, в греческих городах Империи его величают не иначе, как "Евергет" и "Сотер" (Благодетель и Спаситель), "бог Август", особенно после создания алтаря Pax Augusta[45]. В таких же выражениях славит его и Динамия в своих посвящениях (КБН. 38 = IPE. IV. 201; 1046 = = IPE. II. 354).

Если обратиться к переименованиям греческих городов Востока в Кесарии-Цезареи, то их пик при Августе приходится на 25-10/9 гг. до н. э.: Пания - около 20 г., Стратония - 10/9 г., Цазарея Мавритания - 25 г., Траллы - 24 г., Аназарба Киликийская - 19 г., Мазака Каппадокийская - между 13-10 гг. В последующем подобные переименования в Малой Азии относятся уже ко времени Тиберия и Флавиев[46]. Агриппия Вифинская, согласно Р. Меркельбаху, получила название между 14-12 гг. до н. э. в годы пребывания Агриппы вместе с Иродом I в Малой Азии, в частности в провиции Вифиния-Понт[47]. Следовательно, переименование боспорских полисов произошло между 22/20-10 гг. и совпадает с датой монет Кесарии и Агриппии, предложенной Н. А. Фроловой. Именно в эти годы не без содействия Августа и Агриппы, Динамия пришла к власти как самостоятельная правительница. Поэтому следует отклонить предположение о переименовании Фанагории и Пантикапея после смерти Агриппы, равно как и сделанное на этом основании заключение о вторичном правлении Динамии.

В-четвертых, монеты царицы Пифодориды, датированные 60 и 63 гг., с портретами Августа, Тиберия и Ливии на лицевой стороне и гороскопами Августа и Тиберия на оборотной. В науке давно отмечено, что эти монеты праздничного и памятного характера, так как среди них есть экземпляры с головами Августа и Тиберия 60 года и с головой Августа 63 года, свидетельствующие о появлении их после смерти Августа и в память о нем (рис. III. 8-10). Счет годов на монетах принимали либо за цезарианскую эру, которая начиналась в 47 г. до н. э. после битвы при Зеле, и датировали их соответственно 13/14 г. и 16/17 г., либо за эру Акция с 32/31 г. до н. э., а монеты относили к 28/29 г. н. э. (60-й год правления) и 31/32 г. н. э. (63 год правления)[48]. В связи с этим Д. Меджи выдвинул предположение, что Пифодорида Филометора правила до 34 г. н. э., когда Понтийская Комана была включена в состав римской провинции[49]. В последнее время X. Бальдус высказал точку зрения, что даты на монетах являлись годами жизни царицы, родившейся в 30 г. до н. э., и умершей в 33 г. н. э. в возрасте 63 лет (63 год на последней ее монете)[50]. Однако еще Т. Рейнак показал, что датированные монеты царицы Антонии Трифены и Полемона подразумевают начало правления дочери Пифодориды в 22/23 г. н. э., что связано со смертью ее матери[51]. К этому следует добавить ad hoc, что ни Команская (с 34/35 г. н. э.), ни цезарианская (с 47 г. до н. э.) эры никак не связаны с Понтом Полемонидов, поскольку Комана Понтийская со времени Митридата Евпатора не входила в состав Понта, а в годы борьбы Цезаря с Фарнаком II о Зенонидах вообще ничего не было известно. Еще менее вероятна связь эры Пифодориды с Актийской победой Октавиана, так как Полемон I участвовал в этой битве на стороне Марка Антония, а сама Пифодорида еще не была за ним замужем. Полемон I был признан Августом только в 26 г. до н. э., следовательно, надо искать другое событие, которое согласовывалось бы с установленной Рейнаком датой вступления на престол Понта Трифены и вероятной смертью ее матери в 22/23 г. н. э.

Таким событием могло стать воцарение в 40/39 г. до н. э. в Киликии с ведома М. Антония Полемона, первого царя из рода Зенонидов, после которого все его наследники правили почти беспрерывно и в качестве царей. Если это верно, то Пифодорида, его супруга, выпустила монеты в последние годы своего царствования и датировала их по годам правления своей династии. При этом не имело значения, что ее бывший супруг стал царем Понта только в 37 г. до н. э., ибо главным было возведение неизвестного прежде рода, к которому оказалась причастной и царица, в ранг царей, а это произошло только после воцарения Полемона I на троне Киликии. Следовательно, Пифодорида считала себя воспреемницей мужа и официально продолжила его царствование. Значит, мнение Дессау о браке Полемона J и Пифодориды до женитьбы на Динамии невероятно, так как в этом случае она не имела права считать годы своего царствования как продолжение правления Полемонидов из-за неизбежного развода с нею Полемона. А это, в свою очередь, ведет к тому, что брак Пифодориды и Полемона имел место по крайней мере за четыре-пять лет до его гибели в 8/7 г. до н. э. с учетом рождения Пифодоридой троих детей и при условии разрыва с Динамией[52].

В-пятых, рассмотрим эпиграфические сведения о Динамии и Пифодориде Старшей. Отстаивая тезис о втором правлении Динамии, исследователи предполагали, что после разрыва с Полемоном ок. 13/12 г. до н. э. внучка Евпатора удалилась на Азиатский Боспор и здесь возглавила борьбу с римским ставленником и самим Римом. Это, по их мнению, объясняет обилие надписей, упоминающих царицу без какого-либо намека на ее многочисленных мужей: посвящения Августу из Гермонассы (КБН. 1046 = IPE. II. 354), Ливии из Фанагории (КБН. 978 = IPE. IV. 420), посвящение самой Динамии от демоса Агриппии (КБН. 979), надгробие Матиана, с. Зайдара из Темрюка, поставленное Динамией, херсонесскос посвящение Аминию, послу Динамии (IPE. I². 354), посвящение за царицу Динамию Афродите Урании Апатуре и посвящение Динамии Августу из Пантикапея (КБН. 31; 38 = IPE. IV. 201).

Однако вывод об антиполемоновской, а тем более антиримской позиции противоречит не только преклонению Динамии перед Августом и Ливией, но и ее эпитету "друг римлян" почти во всех этих надписях, эпитету, перешедшему к ней от Асандра (ср. КБН. 30; 40). Возможность постановки этих надписей до брака с Полемоном I вполне вероятна, если учесть, что с 22-20 гг. до н. э. римляне делали на нее ставку и старались всячески принизить Асандра, в результате чего какое-то время оба бывших супруга, вероятно, выступали независимо друг от друга. Скрибоний же только добивался царского титула и потому не удостоился чести быть помещенным рядом с Динамией в ее надписях. Поэтому период в 8-10 лет, когда Динамия имела право ставить надписи от своего имени, вполне соответствует их количеству, тем более, что большая их часть однотипна и могла быть поставлена в одно и то же время.

В 1983 г. в Гермонассе найдено посвящение Пифодориды Ливии, в котором та названа ее благодетельницей. В ней не упоминаются царский титул Пифодориды и имя ее мужа Полемона I, что заставляет отнести его ко времени после гибели последнего в 8/7 г. до н. э., когда его вдове достались все области, подвластные прежде мужу (Strabo. XII. 3.29), и до воцарения Аспурга, ставшего в 14 г. н. э. полноправным царем Боспора[53]. Означенная надпись могла быть поставлена до повторного брака понтийской царицы с Архелаем, царем Каппадокии, в 3/2 г. до н. э., в результате чего Пифодорида была официально признана Римом законной царицей Понта. Этот единственный пока эпиграфический памятник Пифодориды из Северного Причерноморья делает более убедительным предположение, что скорее всего Динамии уже не было в живых после 12 г. до н. э. Ведь странно, зачем представители дома Юлиев-Клавдиев стали бы одновременно поддерживать двух соперничающих цариц, а те, в свою очередь, ставить в одно и то же время в одном и том же месте посвящения своим благодетелям. Поэтому, мы считаем, что Динамия умерла в 12 г. до н. э., а с 8/7 г. до н. э. на Боспоре правил Аспург, не имевший до 14 г. н. э. царского титула[54].

При таком положении дел вышеуказанное свидетельство Страбона о ситуации в Понте следует понимать следующим образом. После смерти Полемона I его вторая супруга Пифодорида оказалась правительницей всех владений в Понте, Боспоре и Колхиде. В связи с тем, что официальным наследником Полемона I считался его старший сын, родившийся в 11/10 г. до н. э. и пребывавший еще в трехлетнем возрасте, его мать стала регентшей и потому не имела царского титула, хотя фактически правила самостоятельно. Это отразило ее посвящение из Гермонассы. По всей видимости, она еще не получила от Августа и Ливии утверждения на престоле в качестве царицы, так как в Риме учитывали законные права несовершеннолетнего Полемона. Август и сенат приняли во внимание и то, то на Боспоре здравствовал прямой наследник Асандра и Динамии, их сын Аспург, правнук Великого Митридата, по праву претендовавший на власть. Пользуясь ситуацией, сложившейся со смертью Полемона I, Аспург, очевидно, как ранее его отец Асандр, захватил власть без санкции римлян и потому не имел царского титула, оспаривая престол у Пифодориды и ее малолетнего сына. В Риме понимали, что попытка объединить Боспор и Понт окончилась неудачей, а митридатовские установления не были серьезно поколеблены кратковременным правлением Полемона. Однако Асиург действовал в традициях Асандра и Динамии, провозглашал дружбу к Риму (ср. КБН. 39; 40), ставя на монеты изображения Августа и Агриппы, благодетелей своей матери. Чтобы не допустить окончательного отпадения Боспора, римляне не спешили признавать Пифодориду царицей, а Аспурга царем Боспора, давая ему возможность закрепиться на престоле и доказать им свою верность.

Наконец, посчитав, что не в римских интересах возбуждать недовольство боспорцсв навязыванием им своих ставленников, Август пошел на признание de jure независимости Боспора, а в отношении Понта решил следующее: в 3/2 г. до н. э. признал за Пифодоридой царский титул с условием, что она выйдет замуж за Архелая, царя Каппадокии и Малой Армении (Strabo. XII. 3.29)[55]. В результате Рим получил в некотором роде дипломатическую компенсацию за поражение на Боспоре, так как на его восточных границах вместо объединенного Понтийско-Боспорского царства возникло большое государство, объединявшее всю Восточную Анатолию, Колхиду и центральную Малую Азию вплоть до средиземноморского побережья. Создавался мощный плацдарм против парфянской угрозы, который, по расчетам римлян, должен был представлять собой Понт и Боспор при удачном завершении миссии Полемона. При этом римлянам удалось удержать под своим влиянием и Боспорское царство, где Аспург не давал особых поводов для тревоги, и за это, после поездки в Рим, был признан царем. Так Пифодорида Филометора официально стала царицей Понта, а ее сын, прямой наследник отца, превратился в частного человека, помогавшего матери управлять понтийской частью обширных владений Архелая и Пифодориды. Такая парадоксальная ситуация сложилась потому, что по решению Августа Архелай продолжал считаться царем Каппадокии, а Пифодорида правила в Понте, так что оба супруга сохраняли равные права и самостоятельность своих доменов[56].

Однако Понтийское царство от этой реорганизации не только выиграло, но и проиграло. Амасия вместе с прилегающей к ней плодородной равниной Хилиокомон отошла к Риму, поскольку эра на монетах Амасии начинается в 3/2 г. до н. э. и связана с включением в провинцию. Взамен Август передал Пифодориде Зелитиду вместе с храмовым центром Зелой и отданной ей Цезарем частью бывших областей Кулупены и Камисены, объединенных Помпеем в одну область Мегалополитиду. Кроме того, она получила Фанарею и, возможно, часть Фемискиры. Что касается восточных районов, то царица сохранила их в том виде, в каком они существовали при Полемоне I[57].

Что касается внутренней и внешней политики Пифодориды, то можно утверждать, что она в целом не претерпела особенных изменений. Происходившая из рода Антония и воспитанная в греко-римских традициях, царица была верным проводником римских интересов, открыто придерживалась филороманских и филэллинских симпатий. Она установила связи с Афинами, за что удостоилась там статуи (IG. II/III². 3483 = OGIS. 376). Ее статую возвели и благодарные жители Коса (Arch. Jahrb. 1903. Bd. XVIII. S. 193). Пифодориду и ее детей почитали в Смирне (IGR. IV. 1407), что видно из надписи в честь ее сына Зенона, поставленной до объявления его царем Великой Армении в 18 г. н. э. (Tac. Ann. II. 56). Римляне оценили ее верность ив 13 г. н. э. санкционировали брак ее дочери Антонии Трифены с фракийским царем сапейской династии Котисом Ш, известным своей любовью к эллинским традициям и культуре и стойкой проримской позицией (Strabo. XII. 3.29). Доверив царскую власть в разных местах детям и внукам Пифодориды, они создавали сеть верных им правящих домов и не опасались за собственные интересы на восточных границах империи. Благодаря такой политике у вассальных государств открывалась возможность устанавливать друг с другом тесные отношения[58].

О внутренней политике Пифодориды сведений нет. Учитывая ее проримский курс во внешних делах, можно предположить, что внутри страны она также опиралась на эллинские города, стремясь, как и ее покойный супруг, сохранить значение реформ Помпея и не допустить возрождения митридатовской системы землевладения и управления. Очевидно, она способствовала закреплению за городами их аграрной территории, следуя установлениям Помпея, Цезаря и Августа. Об этом косвенно говорят переименование и объявление столицей царства Кабиры-Себасты и передача ей Зелитиды вместе со всей принадлежавшей полису Зеле аграрной территорией. Данный вывод подтверждается и проводимой в Каппадокии ее мужем Архелаем филэллинской политикой, направленной на восстановление там греческих городов[59].

В 17/18 г. н. э. Архелай умер, и Каппадокийское царство было обращено в римскую провинцию. Однако, как предполагают, до времени Флавиев Каппадокия не имела легатов-наместников с преторскими полномочиями, поэтому Пифодорида могла сохранять там свое влияние и власть[60]. Как бы то ни было, она вернулась в Понт и правила там до своей смерти в 22/23 г. н. э.

Мы уже касались вопроса о том, что доводить правление Пифодориды до 33-35 гг. н. э. невозможно. Пытаясь обосновать эту дату как конец ее правления, Бальдус ссылается на то, что в ряду разнообразных монет ее внука Полемона II можно выделить 12 год его эры = 49/50 г. н. э., когда были отчеканены монеты: 1) голова юного Полемона вправо, ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ - голова императора Клавдия в лавровом венке (рис. III. 15); 2) голова Клавдия - ΒΑΣΙ ΛΕΩΣ ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ в три-пять строк, обрамленных в диадему в форме круга, завязанную узлом (рис. III. 14, 16); 3) голова Полемона в диадеме, ΒΑΣΙ ΛΕΩΣ ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ - бюст Антонии Трифены в диадеме (рис. III. 17, 18-19). Этот год первый в чекане Полемона II как царя, после чего его монеты выпускались ежегодно. Однако из названных трех типов монет два чеканились только до 15 года эры Полемона = 52/53 г. н. э. (WBR. I². 1. N 29, 33-34) или до 54/55 г. н. э. = 17 года эры Полемона, как утверждает Бальдус, ссылаясь на крайне сомнительный экземпляр монеты третьего типа из коллекции Аулок. С этого года и до конца Понтийского царства в 63/64 г. н. э. Полемон II бил монеты с портретом Нерона и Британника (в 55-56 гг. н. э.) (WBR. I². 1. N 35-36).

В 49/50 и 50/51 гг. н. э. Полемон II чеканил монеты со своим титулом и портретом, а также монеты с бюстами одного Клавдия и молодого Нерона и Клавдия вместе (WBR. I². 1. 31-32), Антонии Трифены, и все со своим царским титулом. Одновременно, если верить Бальдусу, он выпускал монеты с изображением Антонии Трифены, ее титулом и именем в полной форме и своим портретом без имени и титула и годами эры Трифены 17 и 18 (WBR. I². 1. 22-23b) (рис. III. 11). Этим временем или сразу же вслед за ними исследователь датирует и другой выпуск царских монет с титулатурой, именем и портретом самого Полемона II и с титулом, именем и бюстом (или без бюста, но с именем и титулом) Антонии Трифены (WBR. I². 1. 24-28) (рис. III. 12, 13). Отсюда последний год эры Трифены - 18-й = 50/51 г. н. э. и соответствует 13 году эры Полемона II (рис. III. 19), следовательно, первый год правления дочери Пифодориды должен приходиться на 33/34 г. н. э., который и является последним годом жизни ее матери[61].

Однако такой подход кажется невероятным. Получается, что на 49/50 и 50/51 гг. н. э. и два-три следующих года приходятся едва ли не все монетные выпуски царя. Непонятно, почему в означенные годы он бил монету как со своим титулом, так и без него. А ведь монеты с 18 годом эры Трифены и без имени и титула Полемона, согласно логике Бальдуса, относятся к 50/51 г. и трудно объяснить, почему в предыдущий год - 49/50 г. н. э. = 17 год эры Трифены = 12 год эры Полемона уже появились монеты с портретом самого Полемона II, его полным именем и титулом на аверсе, бюстами Клавдия, Нерона (13 г. эры Полемона II = 50/51 г. н. э.) и Трифены без имени и титула на реверсе.

Нельзя пройти мимо и одного из кизикских декретов, в котором упоминается происхождение Антонии Трифены. Он датируется 18/19- 29 гг. н. э.[62] и там она названа "дочерью царя Полемона и царицы Пифодориды" (IGR. IV. 144). Если сопоставить его с вышеупомянутой надписью из Смирны в честь Зенона, брата Трифены, поставленной при жизни Пифодориды, то в отличие от первого в последнем документе ее имя предшествует имени мужа. Следовательно, декрет из Кизика может быть датирован после смерти Пифодориды и поэтому ее имя упоминается в том порядке, в каком ему надлежит быть согласно практике упоминания предков. Это заставляет критически отнестись к высказанной Бальдусом точке зрения и принять расчеты Рейнака относительно дат смерти Пифодориды, правления Трифены и прихода к власти Полемона II.

О том, что происходило в Понтийском царстве после смерти Пифодориды и до вступления на царство в 38 г. н. э. Полемона II, сведений нет. Мы располагаем только монетами с портретом и титулатурой Антонии Трифены на аверсе, ее сына Полемона без титула на реверсе, датированными 17 и 18 годами ее эры = 38/39 и 39/40 г. н. э. (WBR. I². 1. N 22-23; рис. III. 11), и изображением, Полемона II с царским титулом на лицевой стороне и Трифены с титулом царицы на оборотной (Ibid. N 24; 27-28) (рис. III.13) или с ее именем и титулом без портрета и дат (Ibid. N 25-26) (рис. III.12). Имеется еще свинцовая тессера с полным именем Антонии Трифены и скипетром на лицевой стороне и буквой А-1 на оборотной, которую относили либо к первому году правления Трифены в Понте в 22/23 г., либо ко времени ее жречества в Кизике[63]. Об этом факте из жизни дочери Пифодориды свидетельствует серия кизикских декретов, принятых в честь Трифены и ее сыновей, посаженных на царства Калигулой в 38 г. н. э. Согласно первому (до 29 г. н. э.), Трифена приняла на себя обязанности жрицы Ливии Августы и хотя сама отсутствовала, выделила средства на Панафинейские празднества и пропитание их гостей и участников, за что удостоилась постановки щита с ее изображением в храме Афины Паллады (IGR. IV. 144). В другом декрете (38/39 г. н. э.) говорится о прибытии в Кизик Трифены вместе с назначенными на царства Калигулой сыновьями Реметалком III и Полемоном II с целью отпраздновать там священнодействия в честь обожествленной сестры Калигулы Афродиты Друзиллы, учрежденные ее жрицей Антонией Трифе-ной. Далее в декрете сказано, что "Трифена, считая этот город (Кизик. - С. С.) родиной, здесь водружает очаг дома и благополучие жизни, дабы сорадоваться неукоризненному царствованию детей". Ниже еще раз подчеркивается, что Трифена решила ради сыновей облагодетельствовать Кизик своим пребыванием (IGR. IV. 145 = Syll.³ 798). В следующем декрете, также относящемся к 38/39 г. н. э., речь идет о благодеяниях Трифены кизикцам: она выделила большие средства на восстановление древних каналов между гаванями города и на закупки провианта тем, кто был занят на строительстве, освятив все это именами Августа, Агриппы и Гая Калигулы, блюстительницей храма которого она являлась (IGR. IV. 146 = Syll.³ 799).

В четвертой надписи, связанной с предыдущей, говорится о постановке Трифеной, "дочерью и матерью царей и самой царицей", статуи Посейдона Истмийского в ознаменование восстановления каналов (IGR. IV. 147). В пятой, наиболее фрагментарной из всех, упоминается некий Секст Юлий, происходивший из дома фракийских династов и родственник "царицы Антонии Трифены". Предполагается, что надпись была поставлена после 38 г. н. э. в честь внука Рескупорида III, династа Фракии, и Антонии Трифены[64]. Однако в ней, по нашему мнению, упоминается Секст Юлий Котис, сын династа Фракии Рескупорида III, брат царя Реметалка II, а также Антония Трифена, названная "дочерью и матерью царей", как в декрете IGR. IV. 147, что свидетельствует о появлении надписи после 37/38 г. н. э. (IGR. IV. 148). Примечательно, что в надписи сохранился царский титул Антонии Трифены, поэтому мы полагаем, что даже после назначения в Понт царем ее сына Полемона II и нескольких лет его правления там (кизикская надпись датируется между 37/38-49 гг. н. э.) Трифена по-прежнему сохраняла царский сан и титулатуру, которые перешли к ней после смерти матери Пифодориды, и закрепились за нею на протяжении двух десятков с небольшим лет самостоятельного царствования в Понте[65].

Таким образом, серия кизикских декретов показывает, что Трифена во вдовстве (ее муж Котис был убит в 19 г. н. э.) вовсе не проживала в Кизике, а лишь оказывала ему благодеяния, периодически наезжая туда для исполнения почетных литургий. Царский титул она носила до и после того, как в 37/38 г. ее сын был возведен Калигулой на царство в Понте, что совпадает с ее монетами с портретом Полемона II без титула и эрой ее правления. В трех первых кизикских надписях Полемон II не назван царем, а четвертая, самая поздняя уже величает его таковым, поэтому в 37-40 гг. он, очевидно, не имел царского титула, так как им обладала только его мать, которая отсчитывала годы своего правления после смерти Пифодориды в 22/23 г. н. э. Отсюда вытекает, что это она официально считалась царицей Понта. Однако, как в таком случае понимать указание второго кизикского декрета, что Полемон II и его братья Реметалк III и Котис IV получили царства не по наследству, а по желанию императора Калигулы, их совоспитанника? Ведь в том случае, если на престоле Понта в качестве полноправной царицы находилась его мать, то отпала бы необходимость в приведенной фразе декрета. Все это заставляет предложить следующее объяснение ситуации в Понте после смерти Пифодориды.

В 18 г. н. э. после смерти Архелая и ликвидации Каппадокийского царства Пифодорида вернулась в Понт, где до этого в течение почти двадцати лет правил в качестве наместника старший сын Полемона I, его законный преемник, скорее всего, носивший имя отца. Не имея титула царя, он считался помощником своей царственной матери, пока та совмещала власть в родовом царстве с семейными обязанностями супруги Архелая и номинальной властительницы Каппадокии. Теперь надобность в таком соправительстве отпала. Исследователи предполагают, что этот Полемон был назначен римлянами династом - верховным жрецом-правителем храмового города Ольба в Киликии и общин кеннатов и лалласеев, живших в его округе. Это заключение выведено на основании сохранившихся монет с его полным именем "Марк Антоний Полемон", титулами верховного жреца и династа, годами правления 10 и 11[66]. Недавно Р. Салливан попытался доказать, что данные монеты принадлежали сыну Антонии Трифены и Котиса III Полемону II, будущему царю Понта, правившему в Ольбе со времени Тиберия до Веспасиана сначала в качестве династа, а затем царя[67]. Этот вывод, однако, легко опровергается тем, что Полемон родился в 15 г. н. э., в годы чекана этих монет был еще малолетним и не мог оказаться верховным жрецом и правителем Ольбы. Как показал А. Баррет, эти монеты были выпущены после 17/18 г. н. э. и приходятся на 27/28 и 28/29 гг., после чего в 36 г. н. э. произошла коренная реорганизация жречества в Ольбе и ее чеканка полностью изменилась[68]. Таким образом, нет причин не отождествлять старшего сына Полемона I и Пифодориды с будущим правителем Ольбы.

После смерти матери Марк Антоний Полемон как прямой наследник отца и матери по праву старшинства должен был занять престол в Понте. Но он уже владел δυναστεία в Ольбе, расположенной в Киликии, почитавшейся как родовая вотчина Полемонидов, откуда началось их длительное царствование, освященное их покровителем, триумвиром Марком Антонием. К тому же, назначение старшего сына Пифодориды царем Понта грозило осложнить отношения с Боспором, который также считался наследством Полемона I и мог стать объектом притязаний его старшего сына. Очевидно, римляне признали Аспурга царем Боспора только после того, как тот добился от них гарантий не лишать его родового царства в пользу наследников Полемона I, о чем было договорено во время его поездки в Рим[69]. Тот факт, что тотчас же после смерти Аспурга в 37 г. н. э. Гай Калигула назначил внука Полемона I царем Боспора, как будто бы подтверждает данное предположение. В этой связи представляется, что наилучшим выходом для императора Тиберия в создавшейся ситуации было оставить законного наследника в Ольбе, а власть в Понте номинально передать его младшей сестре Антонии Трифене, не признавая ее официально царицей Понта, но сохраняя за нею унаследованный от брака с Котисом царский сан и титулатуру. Вот почему нравы те, кто считает, что в Понте в это время могли править римские наместники[70], которые, по нашему мнению, действовали как опекуны малолетних детей Трифены, считавшейся их регентшей. В этом нас убеждает практика, введенная в соседней Фракии.

После убийства Котиса III и гибели Рескупорида II, в 19 г. н. э. престол Фракии перешел к сыну последнего Реметалку II, делившему власть с малолетними детьми Котиса, над которыми поставили опекуном претора Требеллена Руфа, фактически управлявшего страной (Tac. Ann. III. 38). Вдова Котиса и мать его детей Антония Трифена в это время находилась в Риме и добивалась для них законных прав на престол (II. 67). Считается, что Тацит имеет в виду всех сыновей Трифены и Котиса - Реметалка, Полемона и Котиса, будущих царей Фракии, Понта и Малой Армении[71]. Однако из двух надписей (из Визии и Аполлонии Понтийской), поставленных в годы Койлалетской войны во Фракии (21 и 26 гг. н. э.) за детей Трифены и Котиса Реметалка III (без титула) и его сестру Пифодориду Младшую их опекунами Гаем Юлием Проклом и Лукием Антонием Зеноном (IGR. I. 777; 1503 = IGB. I². 399)[72] (очевидно, тем их родственником, о котором упоминают надписи из Аполлонии и Гераклеи на Сальбаке и Амиса - см. выше), следует, что под присмотром римских опекунов в 20-х годах н. э. Фракией из детей Котиса правили только старший из его сыновей Реметалк III и его сестра[73]. При этом Реметалк III, как и его двоюродный брат Реметалк II, имел титул династа. После окончания Койлалетской войны Реметалк III был вызван в Рим и вместе с братьями воспитывался при дворе императора, а Реметалк II объявлен царем всей Фракии[74]. То обстоятельство, что ни Полемон, ни Котис во Фракии не были, заставляет думать, что они в 20-х годах н. э. вместе с матерью и другими опекунами (об этом свидетельствует практика назначения опекунами родственников из дома Зенонидов, как показывает случай с Л. Антонием Зеноном) находились в Понте, где Трифена могла считаться правительницей, а ее сын Полемон II иметь титул династа. Поскольку в одной из раннехристианских легенд Малой Азии Антония Трифена величается царицей[75], то это может косвенно подтверждать наше заключение.

Таким образом, с 22/23 г. н. э. Антония Трифена в качестве опекуна или регента своих малолетних детей Полемона и Котиса осуществляла власть в Понтийском царстве и потому ставила годы своего правления на монеты, выпущенные после назначения Полемона II на царство Калигулой. Очевидно, в 38-40 гг. н. э. се сын еще не получил утверждения царского титула, хотя и был назначен на царство, а его мать продолжала официально считаться царицей и потому она имела право помещать собственный портрет, имя и титул на лицевую сторону монеты с портретом ее сына на обороте.

В чем причина отсутствия поначалу у Полемона II титула царя? Ответ на этот вопрос заключается в том, что Калигула объявил его царем Понта и Боспора (Cass. Dio. LIX. 12.2; LX. 8), воспользовавшись смертью Аспурга и решив вернуться к прежней политике Августа создать объединенное государство для более прочного закрепления Боспора за Империей. Ведь за время длительного царствования Аспург, как и его отец Асандр, сумел превратить свое царство в могущественное эллинистическое государство, покорив соседние народы и создав сеть военно-хозяйственных поселений митридатовского типа. Поэтому Боспор вновь начал угрожать римским интересам как независимое государственное образование и очаг митридатовской политики. Назначение туда Полемона II должно было остановить этот процесс, который грозил нестабильностью на восточных границах Империи. Однако на Боспоре власть перешла к сыну Аспурга Митридату III, который выпустил в 39 г. н. э. свои монеты[76].

Не исключено, что Полемон II готовился вооруженным путем восстановить свои права на царство, но боспорцы, усмотрев в этом угрозу снова оказаться под властью Понта, и потерять собственные привилегии, признали царем Митридата III. Опасаясь еще большего всплеска антиримских настроений среди боспорского населения из-за нарушения Римом обещания не предпринимать усилий по свержению законной царской династии, император Клавдий пошел на попятную и в 41 г. н. э. признал Митридата III законным царем Боспора, а Полемона II царем Понта и части Киликии (Cass. Dio. LX. 8) вместе с Ольбой и прилегающими областями Киликии Трахеи. После 36 г. н. э. жреческая власть в Ольбе была реорганизована, а должность верховного жреца-династа упразднена в связи со смещением или смертью старшего сына Полемона I. Предположение о том, что он мог быть назначен в 38 г. н. э. Калигулой царем Армении[77], следует отбросить, поскольку оно основывается на неверном отождествлении двух Полемонов в амфипольской надписи (см. выше), являвшихся, на самом деле, представителями боковой ветви Зенонидов, которая брала начало от Антония Зенона, брата Полемона I. Таким образом, власть в родовом киликийском домене Полемонидов вновь оказалась вакантной и ее по нраву должен был занять внук Полемона I. К этому времени относятся киликийские монеты тина: палица, Μ.ΑΝΤ. ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ ΒΑΣΙΛΕΩΣ - гарпун, ΚΟΙΝΟΝ ΛΑΛΑΣΕΩΝ ΚΑΙ ΚΕΝΝΑΤΙΩΝ][78]. Следовательно, только после признания царем в родовом домене Полемон I мог официально стать царем и в Понте, что произошло не ранее прихода к власти Клавдия. Поэтому у римского сената до 41 г. н. э. были веские основания не торопиться с утверждением царского титула за сыном Трифены, и лишь после вступления на трон Киликии признать царем. В этот период он делил власть с матерью, поэтому только после 41 г. могли появиться его монеты с портретом и титулом на лицевой стороне и портретом, титулом и именем или одним титулом и именем его матери Антонии Трифены. Поскольку Полемон II был признан царем, она уже не имела права ставить даты своей эры на монеты. В 49/50 г. н. э., когда появились первые датированные выпуски Полемона II, Трифена, вероятно, умерла, и это вызвало помещение на монету ее бюста без имени и титула и открыло возможность ее сыну, ставшему единоличным правителем, официально помещать даты своего царствования на монеты. Итак, Антония Трифена сохраняла власть в Понте первоначально в качестве опекунши (22-38 гг.), затем регентши (38-41 гг.) и, наконец, отправительницы (41-49/50 гг.).

Политика Полемона II была целиком проримской, о чем говорят портреты императоров на его монетах. Обязанный престолом Калигуле, а титулом Клавдию, царь в 47 г. н. э. выступил одним из учредителей агонов в честь Клавдия, чтобы доказать свою преданность правящей династии (Pap. London. III. 1 178)[79]. В этом папирусном рескрипте гильдии атлетов он носит родовое имя "Юлий", хотя, как указывают монеты, он пользовался и родовым gentilicium'ом "Марк Антоний".

Из киликийского города Лаертиды происходит фрагмент императорского рескрипта времени Клавдия, в котором упоминается Юлий Полемон без царского титула[80]. Известна также монета Селевкии на Каликадне с легендой ΠΟΛΕΜΩΝΟΣ ΣΕΛΕΥΚΙΕΩΝ] и фигурой Афины, напоминающей типологию монет Полемона II в бытность царем Киликии и Ольбы. Если эта монета относится к Полемону II, а не к одному из его потомков или родственников, то она свидетельствует о распространении его власти на этот город[81]. Совпадение родового имени Полемона II "Юлий" в рескриптах Клавдия Лаертиде и гильдии атлетов, при том, что ни в том, ни в другом случае он не назван царем (хотя во втором рескрипте этот титул подразумевается: Γαῖω Ίουλίω Άντιόχω τω Κομμαγηνῆς βασιλεῖ καὶ Ίουλίω Πολέμωνι τω Πόντου), показывает, что он именовался Юлием или просто "царем Полемоном", как на монетах, до того, как начал ставить даты своего правления на монеты Понта в 49 г. н. э., т. е. после смерти Трифены (рис. III. 14, 17). Интересно, что в событиях 40-х гг. н. э. Иосиф Флавий называет Полемона II династом, всего лишь недавно укрепившим свою власть, хотя, согласно монетам, он с 41 г. титуловался царем, а в 48/49 г. тот же Иосиф величает его уже "царем Киликии", взявшим в жены дочь иудейского царя (см. ниже). Тем самым, античный историк косвенно отразил эволюцию государственной власти Полемона II в Понте. Очевидно, в 36-38 гг. н. э. после устранения с престола правителей Ольбы Марка Антония Полемона, сына Полемона I, Полемон II получил наследственную власть. Но в связи с реформой государственного управления[82], там он не мог титуловаться ни династом, ни царем, как, впрочем, и в Понте до 41 г. по причинам, изложенным выше. После прихода к власти Клавдия и до официального назначения Полемона II царем Киликии в 41 г. н. э. был издан рескрипт из Лаертиды и чеканены монеты из Селевкии на Каликадне, на которых Полемон II все еще не имел титула; в то же время в Понте были выпущены монеты царицы Трифены с портретами Полемона II без его титула и имени, но с ее годами правления. В эти годы Полемон носил родовое имя Юлий, перешедшее к нему от отца Котиса III. В 41 г. он официально получил царский титул в Понте и Киликии, но по-прежнему продолжал именоваться Юлием, так как делил власть с матерью Антонией Трифеной, которая, как царица и законная наследница Пифодориды, внучки Марка Антония, носила родовой gentilicium. Так продолжалось до 49 г. н. э., когда после кончины матери и обретения единоличной власти в Понте, Киликии и Ольбе Полемон II получил возможность ставить на свои монеты даты собственного правления. Одновременно к нему перешел и родовой gentilicium "Марк Антоний" в качестве свидетельства получения законного царствования в обоих регионах, дарованных его предкам из рук этого триумвира. Это также подтверждает сделанное выше заключение о датировке монет Пифодориды по годам эры, берущей начало с возведения Марком Антонием в цари Киликии Полемона I.

Полемон II установил отношения с Иудеей. В 40-х годах н. э. вместе с другими восточными царями он посетил иудейского царя Ирода Агриппу в Тибериадс, а между 48-54 г. н. э. взял в жены его дочь Беренику, что еще больше упрочило связи двух государств (Jos. XIX. 8.1; XX.7.3)[83]. Однако этот брак вскоре был расторгнут, несмотря на то, что Полемон II принял иудейское вероисповедание. Разрыв мог наступить в результате недовольства римлян сближением Иудеи с другими восточными монархиями. Как мы видим, царь Понта покорно следовал воле своих римских покровителей.

Учитывая исключительно проримскую ориентацию Полемона II и тесные отношения с императорским домом, мы полагаем, что во внутренней политике никаких изменений у него по сравнению с курсом первых Полемонидов не произошло. Как и раньше, опорой власти были греческие города с целью сохранения реформ Помпея и недопущения сползания к митридатовской политике и росту царского землевладения посредством основания военных колоний-катойкий. На это указывает превращение в полис бывшего митридатовского царского укрепления Сида, которое стало при Помпее частью хоры Амиса, а после объявления Амиса свободным отошло к Понтийскому царству, и переименование его в Полемониум (Ps. - Arr. PPE. XVI; Plin. NH. VI. 11). Поскольку Страбон - последний из античных писателей, которые упоминают старое название города, то переименование имело место при Полемоне II[84]. Очевидно, с утратой Амиса цари Понта нуждались в новой гавани для вывоза товаров из внутренних регионов страны. А назначение Полемона на Боспор для искоренения "митридатизма" также свидетельствует о продолжении им политики деда. Мы полагаем, что в результате правления римских ставленников Полемонидовской династии, особенно Антонии Трифены и Полемона II, в Понтийском царстве полностью было покончено с "митридатовской" системой укрепленных поселений и крепостей. В результате был сделан упор на полисные формы собственности, приближавшиеся к римским муниципальным порядкам, а царское землевладение отодвигалось на второй план. Так постепенно ликвидировалась угроза роста царского землевладения и укрепления царского фиска, ибо преимущество было отдано городскому праву. Тем самым римское влияние в городах и сельской округе возрастало, а уровень антиримских настроений снижался, что создавало хорошую основу для превращения царства в провинцию.

Полемонидам удалось создать большой военный и торговый флот, который при Полемоне II находился под командованием его отпущенника Аникета, пользовавшегося в Понтийском царстве большим влиянием. Флот был построен по римскому образцу, так что с превращением царства в провинцию он полностью стал основой римского понтийского флота, базировавшегося в Трапезуйте. То же можно сказать о сухопутных войсках, гарнизоны которых располагались в городах. Царский гарнизон в Трапсзунте с превращением Понта в провинцию без изменений влился в римские легионные структуры. Это показывает, что царь и в военном деле полностью следовал римским порядкам и обычаям (Tac. Hist. III. 47).

Во время армяно-парфянских войн Корбулона 62 г. н. э. Понтийское царство держало сторону римлян и помогало вспомогательными отрядами, а также предоставляло свою территорию для расквартирования римских легионов, а частности V Македонского, который действовал совместно с отрядами Полемона II (Tac. Ann. XV. 6; 9.26). За это в 60 г. н. э. после воцарения в Армении Тиграна VI и расчленения части ее территории между соседними царствами Полемону II досталась западная, пограничная с Понтом область страны (Ibid. XIV. 26). В результате этих приобретений понтийский царь установил тесные отношения с царским домом Эмесы и ее правителем Согемом, владевшим ранее и Софеной[85]. В ознаменование такого союза Полемон II взял в жены представительницу этого дома Юлию Мамею и выпустил в обращение монету с легендой Βασιλέως· Μεγ(άλου) Μ. Ἀντωνίου Πολέμωνος· - Ἰουλίας Μαμαίας Βασίλισσας. Принятие им титула "Великий царь" отражает усиление его власти за счет новых территорий и восприятие восточных династических традиций[86]. Однако в 63/64 г. н. э. Нерон принял решение, упразднить царство Понт и присоединить его к провинции Галатия[87].

Причины данного события оцениваются историками по-разному: одни полагают, что оно было вызвано подготовкой к восточному походу Нерона против парфян, для чего следовало создать плацдарм для новой экспансии против них[88], другие убеждены, что это следствие соглашения с парфянами и вызвано было дипломатическими соображениями с целью стабилизировать границы после относительных неудач в войне с Парфией[89]. Но при всех вариантах превращение Понта в римскую провинцию явилось результатом борьбы Рима с Парфией и желания укрепить пограничные с нею и Арменией владения. Кроме того, Нерон не хотел допустить роста могущества Понта перед лицом парфянской угрозы. А такая опасность была вследствие укрепления позиций Полемона II после присоединения армянских областей и установления отношений с Эмесой. К тому же, передав своему вассалу часть армянских земель и превратив их затем в римскую территорию, Нерон укреплял свои позиции в Армении, не рискуя испортить устоявшийся паритет с Парфией, как произошло бы в случае прямой аннексии этих земель без посредничества своего понтийского союзника царя Полемона. Таким образом, подобный шаг диктовался скорее дипломатическим расчетом римского императора.

После ликвидации Понтийского царства Полемон II удалился в киликийские владения и правил там по крайней мере до времени Гальбы. Более о нем ничего не известно. Помещение им родового имени Марка Антония на чеканенные в Киликии монеты, чего не наблюдалось в Понте, показывает, что он полностью сконцентрировался на управлении Киликией и Ольбой. Поэтому мы полагаем, что все монеты, на которых стоят его титул и имя "Марк Антоний Полемон", чеканены в Киликии после ухода из Понта или незадолго до этого после объявления об аннексии Понтийского царства Римом. Так прекратило существование царство Понт, игравшее в течение трех с половиной столетий едва ли не ведущую роль в Восточном Средиземноморье и Причерноморье и оказавшее огромное влияние на развитие всех областей, которые входили в его состав или прилегали к его владениям. Во всяком случае, на Боспоре еще долго сохранялись и поддерживались многие из установлений и традиций, введенных здесь в годы правления Митридата VI Евпатора.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На протяжении более трех с половиной столетий Понтийское царство оставалось эллинистическим государственным образованием со всеми свойственными ему признаками: развитым институтом царской власти, царской земельной собственностью и разветвленной полисной структурой, симбиозом греко-варварских традиций в культуре и идеологии. Изменялась лишь политика его царей в отношении внутренних подданных, а также внешних союзников и врагов. При Митридатидах Понт представлял собой одно из крупнейших государств, волею судеб оказавшееся последним из эллинистических восточных монархий (не считая Парфии), которая успешно противостояла римской экспансии на Востоке. Первоначально небольшое государственное образование в Восточной Анатолии, Понтийская держава быстро стала ведущей политической силой в Восточном Средиземноморье. Большую роль в подъеме его могущества сыграли объективные обстоятельства: поражение и упадок Македонии и государства Селевкидов, не выдержавших противоборства с Римом, ослабление Птолемеевского Египта в результате внутридинастичсских противоречий, двуличная политика Римской республики по отношению к "малым" эллинистическим государствам Малой Азии - Каппадокии, Вифинии и Пергаму, благодаря которой понтийские цари расширили свои владения. Немаловажную роль в укреплении их экономического и военно-политического потенциала сыграла ситуация в Причерноморье, с которым греческие полисы царства издревле имели тесные связи. Рост варварской угрозы тамошним городам, упадок ремесла и торговли в результате сокращения их аграрных земель способствовали обращению их взоров к царям Понтийского государства, выдвигавшихся на передовые позиции в Восточном Средиземноморье. Именно в них увидели силу, способную воплотить в жизнь объективную экономическую и политическую потребность во всепонтийском объединении ради подъема и процветания греческих городов. Однако главной причиной роста влияния и могущества Понта явились внутренние социально-экономические условия его развития и продуманная политика царей по отношению к своим соседям.

После распада державы Александра Македонского и во время ожесточенных столкновений между диадохами в Восточной Малой Азии в конце IV в. до н. э. образовались небольшие государства - Понт, Вифиния и Каппадокия, которые сохраняли пережитки местных и персидских традиций, восходивших к прежним наместническим структурам Ахеменидской Персии. С самого начала их правители столкнулись с экспансией державы Селевкидов, Македонии и Птолемеевского Египта. Местное население, в массе своей слабо эллинизированное и хранившее пережитки древневосточных обычаев и устоев, почитало правителей в привычной для тех мест форме как верховных богоизбранных повелителей, власть которых освящена персидскими богами света и добра, поэтому местным царькам не составило труда быстро укрепить свои позиции. Особенно преуспели в этом представители династии Понтийских Митридатидов, вокруг которых сложился ореол преемников Ахеменидских царей, пострадавших от притеснений македонских Антигонидов. В условиях внешней опасности со стороны диадохов в политике первых царей Понта возобладала идея преемственности власти персидских царей и их ближайших вассалов и родственников. Воспользовавшись родством с Ахеменидами и Отаном, одним из "семи персидских магов", убивших вместе с царем Дарием I Гаумату в VI в. до н. э., Митридатиды выступили под знаменем правомерности и законности обладания наследственными доменами Отанидов, полученными ими в награду за активное участие в "заговоре Семи". По их расчетам, это должно было сплотить местное население и помочь успешно противостоять захватчикам-македонянам. Вместе с Митридатидами право на власть в Восточной Анатолии оспаривали каппадокийские Ариаратиды, другая ветвь рода потомков Отана. Это обстоятельство на долгие столетия вызвало соперничество двух династий и вылилось в постоянные попытки царей Понта завладеть Каппадокией.

В III в. до н. э. политика Понта строилась под знаком превосходства иранских традиций над эллинскими, что должно было укрепить власть и могущество Митридатидов, способствовать отпору внешним врагам и присоединению новых территорий. С этими целями Митридатиды объявили себя преемниками последнего ахеменидского царя Дария III и закрепили это принятием так называемой "эры Отанидов", берущей начало с 336 г. до н. э. Благодаря такому шагу для них открывалась возможность претендовать на господство над соседними территориями, прежде всего Каппадокией и Великой Фригией вместе с частью Галатии как принадлежавшими некогда персидским сатрапам из рода Отанидов и ахеменидских царей. Не менее важно было и стремление обосновать свою власть над греческими городами побережья, на которые также когда-то распространялся протекторат персидских сатрапов и "царя царей", чтобы обеспечить выход к морю и дальнейшее процветание и могущество царства. Отсюда жесткая линия в политике но отношению к соседям, которую проводили Митридатиды вплоть до первой половины II в. до н. э. Если задачу выйти к Черному морю они решили еще в III в. до н. э., то их господство в Великой Фригии и Галатии было кратковременным, поскольку эти земли оказались в сфере интересов других эллинистических монархий - Пергама, Вифинии, Селевкидов, а затем и самого Рима. Им не удалось закрепиться в Каппадокийском царстве, несмотря на то, что Фарнак I добился самых крупных территориальных приобретений. Попытка вооруженным путем получить наследственные земли Отанидов для усиления могущества Понта как логическое продолжение политики консолидации и отпора внешним врагам, заложенной еще в начале III в. до н. э. Митридатом I Ктистом, получила ярчайшее воплощение в ходе войны 183-179 гг. до н. э. с Пергамом, Вифинией и Каппадокией. В результате Понт потерпел жестокое поражение и вынужден был отдать Пафлагонию, Галатию, часть Каппадокии, но сумел удержать Синопу и тем самым расширить влияние в Причерноморье. В ходе этой войны Митридатиды впервые столкнулись с римской восточной политикой. Обескровленное поражением и контрибуцией царство вынуждено было изменить политику экспансий: отныне был выбран мирный дипломатический путь объединения всех наследственных земель Отанидов под властью Понта. В связи с ослаблением влияния Селевкидов в Малой Азии после Апамейского мирного договора усилилось могущество Пергама, владевшего Великой Фригией. Фарнак I и его преемники Митридат IV и Митридат V Эвергет решили использовать уловки римской дипломатии, направленные на ослабление Атталидов. Отказом от жесткой политики в отношении соседних государств и эллинских городов и провозглашением дружбы и союза с римлянами Митридатиды решили добиться территориальных приобретений за счет междоусобных войн соседей и собственных действий в интересах Рима. Открыто перейдя к филэллинской политике, Фарнак I, Митридат IV и Митридат V получили признание со стороны греков. Поэтому во второй половине II в. до н. э. понтийским царям пришлось отказаться от "эры Отанидов", отождествлявшейся с открытой экспансией, и принять новую эру с 297 г. до н. э., когда Митридат I объявил себя царем. Римляне, использовавшие Понт для противодействия усилившимся Пергаму и Вифинии, поначалу не препятствовали очередному росту его владений. Тем более, что Митридат V начал приобретать так называемые "наследственные" области путем его усыновления местными правителями, что создавало видимость законного наследования. Так что идея расширения господства Митридатидов посредством консолидации всех земель потомков Отана и Ахеменидов была сохранена, изменилась лишь форма ее воплощения.

К началу последней четверти II в. до н. э. к Понтийскому царству вернулись почти все земли в Малой Азии, за которые велась борьба более полутора столетий. Тогда римляне стали осознавать угрозу своим владениям в Азии и вероломно лишили Понт не только всех этих земель, но и расправились с главным вдохновителем проримской и филэллинской политики Митридатом Эвергетом. Еще коварнее поступили они с Митридатом VI: в момент объявления им о продолжении политического курса отца на поддержание дружбы с Римом у него отобрали Великую Фригию. Тем самым наносился удар по филэллинству Понта, что вынуждало его вернуться к жесткой политике прежних времен. Однако царь Понта не нарушил избранного ранее курса и под прикрытием филэллинства и дружбы с Римом возобновил "мирную" практику присоединения наследственных земель. И все же с первых лет царствования он начал готовиться к вооруженному столкновению с римлянами. Добившись признания в качестве своих наследственных владений Боспора, Колхиды, Каппадокии, Пафлагонии, Малой Армении, провоцируя римлян на вооруженные конфликты, Митридат склонил на свою сторону большинство местного населения Малой Азии и Причерноморья, представив себя пострадавшей от Рима стороной, борющейся за право обладать якобы принадлежавшими ему по закону всеми перечисленными областями, присовокупив к ним римские владения в Азии и Вифинию. Это позволило ему усилить антиримскую пропаганду, разыграть филэллина и выступить в качестве освободителя греков от римского господства. На деле же за этим скрывалась политика откровенных территориальных захватов и экспансии.

Внешнеполитическая активность Митридатидов была тесно связана с их внутренней политикой. Восприняв социально-экономические реалии Ахеменидского государства, понтийские цари приспособили их к новым историческим условиям: они считались верховными собственниками всей земли, что позволяло им увеличивать те категории владений, которые считались царскими. Для создания боеспособной армии, удержания старых и завоевания новых наследственных доменов в Малой Азии и Причерноморье, на царской земле формировалась структура военно-хозяйственных поселений, позволявшая держать в повиновении местное население и усиливать налоговый гнет. После отхода от "жесткой" политики и провозглашения филэллинства и дружбы с Римом, некоторые греческие города получили ограниченные права автономии и самоуправления. Однако склонность эллинских полисов к независимости искусственно сдерживалась строительством в непосредственной близости от них царских крепостей и военных колоний-катойкий, главным образом усилиями местного населения. После постепенного отказа Митридата VI Евпатора от филэллинской политики строительство укрепленных поселений значительно расширилось, особенно в покоренных районах Малой Армении, Колхиды и Боспора. Создание военно-административной системы управления землями в Понтийском царстве стимулировало его агрессивную политику. В то же время оно ослабляло власть понтийского царя, поскольку отталкивало от него широкие слои граждан греческих городов. Положительной стороной такой политики было установление на короткий период тесных торгово-экономических связей между различными частями Паннонтийской державы Евпатора.

После поражения и смерти царя в 63 г. до н. э. римляне усилиями Помпея и Цезаря разрушили систему военно-административного управления с упором на царские домены, противопоставив ей расширение полисного землевладения. Однако на Боспоре митридатовская структура управления продолжала развиваться и способствовала возрождению попыток реставрировать державу Митридата Евпатора, предпринятых его сыном Фарнаком II под знаменами законности прав на господство в Каппадокии и прочих владениях предков. Они не увенчались успехом, так как в новых условиях греческие города не захотели возврата ущемленных царем привилегий, а требовали всей полноты гражданских прав и свобод. Нужна была более гибкая политика умелого сочетания митридатовских установлений в лице системы варварских поселений на царских землях с более широкой автономией эллинских полисов. Такую политику умело проводил на Боспоре Асандр, тогда как в Понте при Дарии и с ведома Марка Антония опять стали возрождаться непопулярные у населения митридатовские традиции усиления военно-административного контроля над полисным землевладением. Это способствовало окончательному падению династии Митридатидов и устранению ее от власти. Царем Понта был поставлен Полемон I, который следовал римской политике опоры на полисное землевладение, стремился ликвидировать митридатовские укрепления на царских землях и управленческие порядки Евпатора. Благодаря этому устранялась угроза возрождения территориальных притязаний на малоазийские владения римлян под предлогом возврата наследственных земель и законности власти новоиспеченных преемников персидских царей. Подобная политика облегчала Риму укрепление его господства в Восточной Анатолии с целью последующего обращения этих земель в состав римских провинций.

Однако на Боспоре митридатовские установления сохранялись и продолжали действовать, превратив его в могущественное независимое государство и потенциальную угрозу римским интересам. С целью их ликвидации Римом был предпринят ряд попыток объединить Понт и Боспор в одно царство. Неудачи Полемонидов и римлян на Боспоре объясняются тем, что полисные традиции здесь существенно ослабли, а варварское проникновение на хору значительно усилилось, особенно после деятельности Митридата Евпатора. Это способствовало сохранению Боспора как эллинистического в своей основе государства вплоть до конца античной эпохи, тогда как Понт, где длительное правление Полемонидов полностью разрушило митридатовские установления и формы землевладения, быстрее перешел к восприятию римского порядка и норм жизни. Как только угроза реставрации митридатизма и культивировавшегося ранее "иранизма" в политической и социально-экономической областях была ликвидирована, Полемонидовский Понт тотчас был обращен в римскую провинцию.

1

Reineccius R. Familiae regum Ponticorum et Bosporanorum. Leipzig, 1570.

2

Roy—Vaillant J. Arsacidarum imperium II: Achaemenidarum imperiam sive regum Ponti, Bosphori et Bithyniae Historia ad fidcm numismatum accommodata. P., 1728. P. 1–186.

3

Ker—Parter. Travels in Georgia, Persia, Armenia, Ancient Babylonia, during the years 1817–1820. L., 1822: Kinnier I. M. Journey through Asia Minor, Armenia and Koordistan in the years 1813–1814. L., 1818: Fontanier V. Voyage en Orient. P., 1829: Ainsworth W. Travels and Researches in Asia Minor, Mesopotamia, Chaldea and Armenia. L., 1842; Hamilton W. Reisen in Kleinasien, Pontus und Armenien. Leipzig, 1843.

4

Wollersdorf I. E. Commentatio vitam Mithridatis per annos digestam sistens. Göttingen, 1813; Frandsen P. Mithridates VI Eupator König von Pontos. Altonaer Programm, 1847; Clinton H. Fasti hellenici III: Kings of Pontus. Oxford, 1851. P. 431–438.

5

Volpert F. De regno Pontico eiusque principibus ad regem, usque Mithridatem VI. Münster, 1853; von Surias. Kurzgcfasste Geschichte des Mithradates // Parnassos, 1878. Juli—Sept.

6

Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879.

7

Gutschmid Α. von. Untersuchungen über die Geschichte des Pontischen Reichs // Kleine Schriften III. Leipzig, 1892. S. 480–567.

8

Reinach T. Numismatique ancienne: Trois royaumes de l'Asie Mineure: Cappadoce, Bithynie, Pont. P., 1888; Idem. Mithridate Hupator, roi de Pont. P., 1890 (нем изд.: Leipzig. 1895; repr.: Hildesheim, N. Y., 1975).

9

См., например: Ферреро Г. Величие и падение Рима. М., 1915. Т. 1. С. 85–217; из справочных изд. соотв. ст. см. в: Pauly—Wissowa. Real—Encyclopaedie der classische Altertumswissenschaft (Е. Диль, Б. Низе, Ф. Гейер); The Cambridge Ancient History (М. Кари. Дж. Андерсон, М. И. Ростовцев); Roslowtzeff M. I. Ponto // Encyclopedia Italiana. 1935. Vol. 28. P. 901–905.

10

Weil R. Das Bündniss der Athener mit Mithradates // AM. 1881. Bd. 6. S. 324 u. folg.; Wilamowitz—Moellendorf U. von. Athenion und Aristion // Sitzungsberichte der Preuss. Akad. d. Wiss. zu Berlin. 1923. S. 39–50; Niese B. Straboniana VI: Die Erwerbung der Küsten des Pontos durch Mithridates VI // RhM. 1887. Bd. 42 (XLII); Hiller von Gaertringen F. Das Denkmal Chäremon's von Nysa // AM. 1891. Bd. 16.

11

Anderson I. A Journey of Exploration in Pontus // SP. Bruxelles, 1902. Vol. 1. P. 1–104; Cumont F. et E. Voyage d'exploration archéologique dans le Pont et la Petite Armenie // SP. 1906. Vol. 2. P. 107–375; Anderson I.. Cumont F., Grégoire H. Recueil des inscriptions greques et latines du Pont et de l'Armenie // SP. 1910. Vol. 3; см. также: Cumont F. Nouvelles Inscriptions du Pont // REG. 1902. N 15; 1904. N 17; Gregoire H. Rapport sur un voyage d'exploration dans le Pont et en Cappadoce // BCH. 1909. Vol. 33. P. 3–147; Anderson I. G. C. Pontica // JHS. 1900. Vol. 20.

12

Rostovneff M. I., Ormerod H. A. Pontus and it's Neighbours: The First Mithridatic War. The Country, Social and Economic Conditions. II: The Mithridatic Dynasty // CAH. 19512. Vol. IX. P. 211–225; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, 1941. Vol. 1–3; Jones A. H. M. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937; Broughton T. R. S. Roman Asia Minor: An Economic Survey of Ancient Rome / Ed. T. Frank. Baltimore, 1938.

13

Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. l-II.

14

Zankan P. Mithridate Eupatore // Atti del reale istituto Veneto di scienze, lettere ed arti, classe di scienza morali с lettere. 1933/1934. N 93. P. 1217–1232; Calderini A. Mitridate IV Eupatore, re del Ponto. Milano, 1950; Castagna M. Mithridate VI Eupator, re del Ponto. Portici, 1938; Duggan A. He Died Old Mithridate Eupator, King of Pontos. L., 1958; Idem. King of Pontus: The Life of Mithridate Eupator. N. Y., 1959. См. из новейших работ: Ballesteros Pastor L. Mitridates VI Eupator. Granada, 1995.

15

Olshuusen E. Mithridates VI und Rom // ANRW. 1972. Bd. I. T. 1; Idem. Pontos und Rom (63 v. Ch. — 64 η. Ch.) // ANRW. 1980. Bd. II, T. 7, 2; Idem. Zum Hellenisierungsprozess am Pontischen Königshof // Ancicnt Society. 1974. Vol. 5; Idem. Pontos // RE. 1978. Supplbd. XV; Biller J.. Olshausen E. Notizen zu historischen Geographic von Pontos // Studien zur Religion und Kultur Kleinasiens. 1978. Bd. 1. S. 163–177; Olshausen E., Biller J. Historisch—Geographische Aspekte der Geschichte des Pontischen und Armenischen Reiches. Wiesbaden, 1984. T. I: Untersuchungen zur Historischen Geographie von Pontos unter den Mithridatiden; Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die antike Landschaft Pontos. Bern: Frankfurt a. Main; N. Y., 1984. Рец. см.: Сапрыкин С. Ю. [Рец.] // ВДИ. 1989. № 1. С. 231–237.

16

Gaggero F. S. La propaganda antiromana di Mitridatc VI Eupatore in Asia Minore с in Grecia // Contributi di storia in onore de Albino Garzctti. Genova, 1977; McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator. King of Pontus. Leiden, 1986. Рец. см.: Сапрыкин С. Ю. IРец.] II ВДИ. 1990. № 2. С. 204–209.

17

Segre M. Note epigrafice I. Mitridate e Chio //II Mondo Classico. 1932. Vol. 2, Fasc. 2. P. 1–4; Roussel P. Délos colonie athéniénne. P., 1916; Habicht Chr. Zur Gcschichte Athens in derzeit Mithridates VI //Chiron. 1976. Bd. VI. P. 127.

18

Обзор отечественной историографии о политике Митридата VI в Северном Причерноморье сделан Е. А. Молевым (Молев Е. А. Создание Черноморской державы Митридата Евпатора: (историография вопроса) // АМА. 1977. Вып. 3. С. 20–29).

19

Голенко К. В. Монетная медь городов Понта и Пафлагонии времени Митридата VI в боспорских находках // ПС. 1964. Вып. 11(74). С. 58–73; Golenko K. M. Pontus und Paphlagonien // Chiron. 1973. Bd. 3. S. 467.

20

Манондян Я. А. Маршрут понтийского похода Помпея и отступления Митридата в Колхиду // ВДИ. 1940. № 3/4. С. 89–100.

21

Саникидзе Л. Д. Понтийское царство. Тбилиси, 1956; Гозалишвили Г. К. Митридат Понтийский. Тбилиси, 1965. Критику этих работ см.: Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 113 и след.; Olshausen F.. Mithradates VI und Rom. S. 808. Последний указывает, что монография Гозалишвили "может лишь считаться научным исследованием".

22

Ломоури Н. Ю. К истории… Рец. см.: Тодуа Т. Т. [Рец.] // ВДИ. 1982. № 2. С. 178–184;Ломоури Н. Ю. Грузино–римские взаимоотношения. Тбилиси, 1981.

23

Ср., например: Латышева В. А. О роли Дииамии в период правления на Боспоре Полемона // ВХУ. 1981. № 214. С. 101–107 и цит. там лит.

24

Далее в тексте даты, приведенные без специального указания на новую эру (н. э.), обозначают годы и века до новой эры (до н. э.).

25

Remach T. Mithradates Eupator, König von Pontos. Hildesheim; N. Y., 1975. S. 413–456; Laffranque M. Poseidonios historien: Un épisode significatif de la première guerre de Mithridate // Pollas. 1963; Nock A. D. Poseidonius // JRS. 1952. Vol. 49; Aty W. Strabon von Amaseia. München, 1960; Карасев В. Н. Известия древнегреческих авторов о Северном Причерноморье времени Митридатовых войн // Уч. зап. МОПИ. 1970. Т. 232. Вып. II; Он же. Известия древнеримских авторов о Северном Причерноморье времени Митридатовых войн // Там же. 1971. Т. 288. Вып. 13; Шелов Д. Б. Из античной литературной традиции о Митридатовых войнах (Посидоний и Цицерон) // История и культура античного мира. М., 1977; McGing B. Appian's "Mithridateios" // ANRW. В.; N. Y., 1993. T. II. Bd. 34, T. 1. S. 496–522.

1

Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949. С. 25, 26; Will E. Histoire politique du monde hellenistique (320–30 av.j. — e.). Nancy, 1979. Vol. I. P. 55: ср.: Briant P. Antigone le Borgne. P., 1973.

2

Молев Е. А. Митридат Ктист — правитель Понта // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 582–585. Явно на недоразумении основана его попытка отрицать зависимость Полибия от Иеронима тем, что у Полибия, якобы, упоминается некий карфагенянин "Магон" как основатель династии понтийских царей. Это, однако, не личное имя. а слово μάγος· - "маг" в винительном падеже ед. числа, что согласуется с сообщениями других писателей о родстве Митридатов с одним из семи персидских магов, убивших Смердиса в VI в.

3

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 87.

4

Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 36, 37; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Leipzig, 1895. S. 6; Молев Е. А. К вопросу о происхождении династии понтийских Митридатидов // ВДИ. 1983. № 4. С. 136.

5

Meyer Ed. Geschichte…; Молев Е. А. Митридат. С. 583; Он же. К вопросу о происхождении… С. 133. Об использовании Диодором сочинения Иеронима см.: Drews R. Diodorus and his Sources // AJPh. 1962. Vol. 83, N 4. P. 383; Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма). M., 1982. С. 68, 69.

6

См. Гл. 2.

7

Meyer Ed. Geschichte… S. 33–37.

8

Beloch K. J. Griechische Geschichte. 2. Aufl. B.; Leipzig, 1925. Bd. III, Abt. 2. S. 150–153; 1927. Bd. IV, Abt. 2. S. 214, 215.

9

Geyer F. Mithridates // RK. 1932. Bd. XV. Hbd. 30, H. 2. S. 2158–2159. Гейер считал Митридата I Ктиста то сыном правителя Киоса Митридата, сына Ариобарзана, то братом этого Митридата, сыном того же Ариобарзана. См.: Meyer Ernst. Die Grenzen der hellenistischen Staaten in Kleinasien. Leipzig, 1925. S. 157, 158.

10

Reinach T. Mithridates Eupator… P. 2–7.

11

Geyer F. Op. cit. S. 2158; Jones A. H. M. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937. P. 154; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. I. P. 188.

12

Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 17.

13

Geyer F. Op. cit. S. 2158, 2159; Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Suplbd. XV. S. 401; Молев Е. А. К вопросу о происхождении… С. 135.

14

Olshausen E. Op. cit. S. 398–401.

15

Лепер Р. Х. Херсонесские надписи // ИАК. 1912. Вып. 45. С. 36, 37; Rostovtzeff M. I., Ormerod Н. А. Pontus and It's Neighbours: The First Mithridatic War // CAH. 1932. Vol. IX. P. 218; Rostowlzeff M. I. Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, 1941. Vol II. P. 577.

16

Молев Е. А. К вопросу о происхождении… С. 136–138: ср.: Meyer Ed. Geschichte… S. 35.

17

Kleiner G. Pontische Reichsmunzen // IM. 1955. Bd. VI. S. 17, 18. Abb. 2, 14, 16; WBR. I². Fase. 1. P. 313, 314. N 6–14; Pl. XLIX. 28–35.

18

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 5–6.

19

Simpson R. H. Antigonus the One–eyed and the Greeks // Historia. 1959. Bd. VIII, H. 4. P. 398; Самохина Г. С. Антигон и греческие города Малой Азии // Проблемы отечественной истории. J1., 1976. Вып. 3. С. 152–154.

20

McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 15; Panitschek P. Zu den genealogischen Konstruktionen der Dynastien von Pontos und Kappadokien // RSA. 1987/1988. Anno XVII/XVHI. S. 73–95.

21

Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 38, 39.

22

Сапрыкин С. Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический. М.. 1986. С. 184 и след. и цит. там лит.

23

Rostowtzeff M. L. Ormernd H. A. Op. cit. P. 218; Olshausen E. Op. cit. S. 398–401.

24

Burstein S. M. The Aftermath of the Peace of Apamea: Rome and the Pontic War // AJAM. 1980. Vol. 5. P. 7.

25

McGing B. The Foreign Policy… P. 31; ср.: Leschhorn W. Antike Aren. Stuttgart, 1993. S. 81.

26

Reinach T. Monnaie inedite des roi Philadelphes du Pont // Histoire par les monnaies. P., 1902. P. 129; о смерти Фарнака I в 170 г. до н. э. см.: Meyer Ed. Geschichte… S. 81: Rostowtzeff M. I., Ormerod HA. Op. cit. P. 220.

27

Meritt B. D. The Athenian Year. Berckley; Los Angeles, 1961. P. 162, 236; Перл Г. Эры Вифинского, Понтийского и Боспорского царств // ВДИ. 1969. № 3. С. 41, 42; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 45; см. также: Dow S. The List of Athenian Archontes // Hesperia. 1934. Vol. III. P. 140; 1935. Vol. IV. P. 91.

28

Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 46; Olshausen E. Op. cit. S. 415: между 160/159 и зимой 155/154 гг. до н. э.; McGing В. The Foreign Policy… P. 32.

29

Will Ε. Op. cit. Vol. II. P. 321; датировка войны 154 г. до н. э., предложенная Р. Алленом (Allen R. The Attalid Kingdom: A. Constitutional History. Oxford, 1983. P. 102), занижена.

30

Niese B. Geschichte der Griechischen und Makedonischen Staaten seit der Schlacht bei Chaeronea. Gotha, 1893–1903. Bd. 111. S. 326–329: Roben L. Ktudes anatoliennes. Amsterdam, 1970. P. 111 ; Habicht Ch. Über die Kriege zwischen Pergamon und Hithynien // Hermes. 1956. Bd. 84, N 1. S. 101.

31

Niese B. Geschichte… S. 328, 329; Olshausen E. Op. cit. S. 416; Burslein S. M. The Aftermath… P. 7; Habicht Ch. Prusias // RH. Bd. XXIII. Hbd. 45. S. 1118, 1119,

32

Перл Г. Указ. соч. С. 40, 41; Бикерман Э. Хронология древнего мира. М.. 1975. С. 44.

33

Meyer Ed. Geschichte… S. 53; Лепер Р. Х. Греческая надпись из Инеболи // ИРАИК. 1902. Г. VIII, Вып. 1/2. С. 159, 160; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 29.

34

Reinach T. Trois royaumes d'Asie Mineure. P., 1888. P. 161 ; Idem. Mithridates liupator… S. 7; Geyer F. Op. cit. S. 2159; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1087; Olshausen E. Op. cit. S. 403; Перл Г. Указ. соч. С. 67. Ср. также: von Gutschmid A. Kleine Schriften. Leipzig, 1892. Bd. III. S. 527.

35

Niese B. Geschichte… Bd. I. S. 352; Olshausen E. Op. cit. S. 403: McGing B. Op. cit. P. 19; Panitschek P. Op. cit. S. 77. Считается, что причинами могли стать либо победа над Лисимахом в битве при Корупедионе, либо победа над Селевком I. См.: Перл Г. Указ. соч. С. 67. Но против этого возражают: Meyer Ed. Geschichte… S. 39; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 29.

36

Об этом см.: Polyb. V. 43. Подробнее см.: Reinach T. Monnaies inédites… P. 137; Seibert J. Historische Beiträge zu den dynastischen Verbindungen in Hellenistischer Zeit. Wiesbaden. 1967. S. 118. 119.

37

Бикерман Э. Государство Селевкидов. M., 1985. С. 17; Шахермайр Ф. Александр Македонский. M., 1984. С. 354. См.: Tatian. Adv. Graec. 37; Justin. XXXVI. 1.10; App. Syr. 52; 56; 57; Diod. XIX.55.3; Amm Marc. XXIII.6.3. Основатели династии Селевк I и его сын Антиох I были связаны родственными узами с Антигонидами через Стратонику, дочь Деметрия Полиоркета. А Антигониды считали себя родственниками Филиппа и Александра, так как Стратоника была внучкой Антипатра, родственника и сподвижника Филиппа II и его сына Александра. Сын Антипатра Кассандр был женат на Фессалонике. дочери Филиппа. См.: Дройзен И. Г. История эллинизма. М., 1893. Т. III. С. 470 и прилож.

38

Бикерман Э. Хронология… С. 62. Ср.: Meyer Ed. Forschungen zur Alten Geschichte. Leipzig, 1892/1899. Bd. II. S. 457.

39

Schoch. Sisygambis // RE. 1927. Bd. III. Hbd. V. S. 371. О Дарии см. также: Cook J. M. The Persian Empire. L.; Toronto, 1983; Диндамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. М„ 1985. С. 254 и след.

40

Струве В. В. Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии. Л., 1968. С. 70: Дандамаев М. А. Указ. соч. С. 78.

41

Prašek J. Geschichte der Meder und Perser. Leipzig, 1910. Bd. II. S. 28, 29.

42

Niese B. Ariarathes // RH. 1895. Bd. II, 1, llbd. 3. S. 815–820; Six J. P. Sinope // NC. 1885. Ser. 3. Vol. 5. P. 29–31; Idem. Le satrape Mazaios // NC. 1884. Ser. 3. Vol. 4. P. 118, 119; WBR. I², F. 1. P. 189–200^ N 34–37. Ср., однако: Newell E. T. The Küchück Kohne Hoard // The Nimismatic Notes and Monographs. N. Y., 1931. N 46. P. 250; Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.: Л., 1956. С. 108. Они полагают, что монеты Ариарата I чеканились не в Синопе, а являлись подражаниями монетам города. Это не исключает зависимости города от персидских наместников. Ср. Robinson D. Ancient Sinope II AJPh. 1906. Vol. 27. P. 246. О зависимости Амиса от каппадокийских царей см.: Strab. XII.3.14.

43

Geyer F. Op. cit. S. 2157; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 2; McGing B. The Foreign Policy… P. 14.

44

McGing B. The Foreign Policy… P. 15.

45

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 2; Judeich W. Ariobarzanes // RE. 1895. Bd. III, llbd. 3. S. 832–835. Неясно, впрочем, действительно ли он сын Митридата (McGing B. The Foreign Policy… P. 14).

46

Т. Рейнак (Reinach Τ. Mithridates Eupator… S. 2) сомневался в столь раннем протекторате Митридатидов над этим городом. О зависимости Киоса от персидских сатрапов см. примеч. 17. Укрепление персидского господства в северо–западных областях Малой Азии в конце V в. при Кире Младшем делает вполне вероятным подчинение Киоса, по крайней мере, малоазийским сатрапам Тиссаферну и Фарнабазу, на службе у которых находились Митридатиды. См.: Дьяконов М. М. Очерки истории древнего Ирана. М.. 1961. С. 101.

47

Judeich W. Artabazos // RE. 1895. Bd. III, 1, Hbd. 3. S. 1298–1300.

48

Olshausen E. Op. cit. S. 399^101; Geyer F. Op. cit. S. 2158–2160; McGing B. The Foreign Policy… P. 15. Белох (Beloch K. Op. cit. Bd. III, Abt. 2. S. 150) считал его не сыном, а племянником фригийского сатрапа Ариобарзана.

49

Judeich W. Datames // RE. 1901. Bd. IV, 2. S. 2224–2225; Reinach S. Datames // RA. 1924. Juillet–oct. P. 165–177. О потомках Датама в Каппадокии см.: Diod. Fr. XXXI. 19; Reinach T. Trois royaumes… P. 90; Idem. Mithridates Eupator… S. 815 et suiv.; Максимова М. И. Указ. соч. С. 107, 108; ср. Diehl E. Pharnakes // RE. 1938. Bd. XIX, 2. Hbd. 38. S. 1853.

50

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 2–3. Рейнак отрицал тождество Митридата, сына Родобата с сатрапом Каппадокии и Ликаонии Митридатом, другом Кира Младшего и правителем Киоса. См.: von Gutschmid A. Untersuchungen über die Geschichte des Pontischen Reiches // Kleine Schriften. Leipzig, 1892. Bd. III.

51

WBR. I². F. 1. P. 197–200; Six J. P. Sinope. P. 27, N 38; Reinach T. // RN. 1886. 3me serie. T. 4. P. 310.

52

Six J. P. Sinope. P. 27. Ср.: Ctes. Persica. 14: Νορονδοβατης; Arr. 1. 23; 11.5; Όροντοβστης·; [II.8.5: Όκονδοβατης. Ср.: de Hirsch L. Orontobatès ou Rhoontopatès // RN. 1887. 3me ser. T. 5. P. 89–96: близкое имя носили персидские сатрапы Мидии (Diod. XIX.46) и Карии, что повышает шансы считать предка Каппадокийского Митридата представителем слоя высшей персидской аристократии, который мог· происходить от Отана.

53

Эд. Мейер (Meyer Ed. Geschiebte… S. 34) предполагал, что сатрап Каппадокии и Ликаонии Митридат был сыном Родобата и отцом сатрапа Ариобарзана, но ошибался, что это его захватил в плен тиран Гераклеи Понтийской Клеарх. Он спутал его с Митридатом, сыном Ариобарзана, будущим правителем Киоса в 336–302 гг. См.: Burstein S. Outpost of Hellenism: the Emergence of Heraclea on the Black Sea. Berckelcy; Los Angeles, 1976. P. 51–53, 126; McGing B. Op. cit. P. 14.

54

Judeich W. Ariobarzanes. S. 832–835.

55

О принятии вифино–понтийской эры см.: Reinach T. Trois royaumes… P. 122–133; Idem. Bull. Epigr. // REG. 1904. Vol. XVII. P. 252; Idem. A Stele from Abonuteichos // NC. 1905. Vol.5. Ser. 4. P. 118; Wilchelm A. Beiträge zur Griechischcn Inschriftenkunde. Wien, 1909. S. 263; Robert L. // Hellenica. 1950. Vol. IX. P. 69–71; Olshausen H. Op. cit. S. 403; Лепер Р. Х. Греческая надпись… С. 159.

56

Если бы Митридат Эвергет пользовался селевкидской эрой, то 161 г. п. э. = 152 г. до н. э., тогда как впервые этот царь засвидетельствован только под 149 г. (см. ниже). Г. Перл (Указ. соч. С. 40–42) отмечал, что кажется странным использование трех различных эр тремя правившими друг за другом царями; поскольку Фарнак I не мог использовать ни Селевкидскую, ни вифино–понтийскую эру (см. выше), а Митридат VI пользовался только этой эрой, естественно думать, что последняя была введена в Понте либо при Митридате VI либо при Митридате V. См.: Перл Г. Указ. соч. С. 68; Лепер Р. Х. Греческая надпись… С. 158, 159.

57

Перл Г. Указ. соч. С. 68.

58

McGing B. The Foreign Policy… P. 37, 38.

59

Panitschek P. Op. cit. S. 82.

60

Reinach T. Trois royaumes… P. 95, 131–133; Перл Г. Указ. соч. С. 45.

61

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 27; Idem. Monnaies inedites… P. 137; Meyer Ed. Geschichte… S. 56; Olshausen E. Op. cit. S. 399; McGing B. The Foreign Policy… P. 15; Idem. The Kings of Pontus: Some Problems of Identity and Date // RhM. 1986. Bd. 129, H. 3/4. S. 248–259.

62

Geyer F. Op. cit. S. 2156.

1

О принятии Митридатом I Ктистом царского титула в 297/296 г. до н. э. см.: Meyer Ed. Gcschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 39; Droysen J. G. Geschichtc des Hellenismus. Gotha, 1878. Bd. III. S. 294: von Gutschmid A. Untersuchungen über die Geschichte des Pontischen Reichs // Kleine Schriften. Leipzig, 1892. Bd. III. S. 528, 563; в 281/280 г. до н. э. см: Reinach T. Trois royaumes de l'Asie Mineure. P., 1888. P. 95, 131–133; Idem. Mithridates Eupator, König von Pontos. Hildesheim; N. Y., 1975. S. 7; Geyer F. Mithridates // RE. 1932. Bd. XV, 2. S. 2159; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton. 1951. Vol. II. P. 1087; Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Bd. XV. Suppl. S. 403; McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontos. Leiden, 1986. P. 19. Однако все исследователи признают, что у понтийской эры с 297 г. до н. э. вифинские корни, подробнее об этом: Лепер Р. Х. Греческая надпись из Инеболи // ИРАИК. 1902. T. VIII. Вып. 1–2. С. 159; Перл Г. Эры Вифинского, Понтийского и Боспорского царств // ВДИ. 1969. № 3. С. 45–68; Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 28–32.

2

Droysen J. Op. cit. S. 85; Meyer Ed. Bithynia//RE. 1897. Bd. III, Hbd. 5. S. 516; Meyer Ernst. Die Grenzen der Heilenistichen Staaten in Kleinasien. Leipzig; Zürich, 1925. S. 31 ; Jones A. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937. P. 150, 151; Vitucci G. Il regno di Bitinia. Roma, 1953. P. 12; Robert L. Etudes anatoliennes. Amsterdam, 1970. P. 231; Will E. Histoire politique du monde hellenistique. Nancy, 1979. Vol. 1. P. 137–139. О принятии царского титула после победы над Лисимахом см.: Перл Г. Указ. соч. С. 62; Benett W. The Death of Sertorius and the Coins // Historia. 1961. Bd. 10. S. 460; Billows R. A. Kings and Colonists: Aspects of Macedonian Imperialism. Leiden, 1995. P. 105, 106.

3

Reinach T. Mithridates. S. 28; McGing B. Op. cit. P. 20.

4

Шахермайр Ф. Александр Македонский. М., 1984. С. 120; Гафуров Б Г.. Цибукидис Д. И. Александр Македонский и Восток. М., 1980. С. 136.

5

Niese B. Ariarathes // RE. 1895. Bd. 11,1, Hbd. 3. S. 815–820; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 25; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 15. Дройзен И. Г. История эллинизма. М., 1890. T. II. С. 312.

6

Will E. Op.cit. Vol. 1. P. 292, 293; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1096; подробнее об эре каппадокийских царей см.: Reinach T. Trois royaumes… P. 1–87; Swionetta B. The Coins of the Cappadocian Kings. Fribourg, 1977. P. 19–36.

7

Говоря о возвращении Ариарата II в Каппадокию, Диодор употребляет выражение τὴν οὶκείαν ἀρχὴν ἀνεκτήσατο. Косвенно это доказывает отсутствие царского титула у Ариарата И, поскольку ἀρχή и βασίλεια различаются по значению. Однако ок. 255 г. до н. э. его сын Ариамн "завладел царством" (παρἑλαβε τὴν βασιλείαν), что может быть результатом принятия царского титула Ариаратом II в последние годы жизни.

8

Simonetta B. Op. cit. P. 11–19; ср.: Reinach T. Trois royaumes… P. 29–55.

9

О значении термина в Понтийском царстве см.: SP. 111.95a (надпись из Амасии); в Селевкидском государстве см.: Wörrle M. Antiochos I, Achaios der Alter und die Galater: Eine neue Inschrift in Denizli // Chiron. 1975. Bd. 5. S. 59. u. folg.; Пергаме: Allen R. E. The Attalid Kingdom: A Constitutional History. Oxford, 1983. P. 14, 16, 19; в Египте: Taubenschlag R. The Law of Greco—Roman Egypt in the Light of the Papyri. Warszawa, 1955. P. 170, где он означает также "власть" или "владение" через осуществление собственных прав на что–либо.

10

См. примеч. 1, а также: Niese B. Geschichte der griechischen und Makedonischen Staaten seit der Schlacht bei Chaeronea. Gotha, 1893. Bd. 1. S. 352; против: Beloch K. J. Griechische Geschichte. Leipzig, 1925. Bd. IV, Abt. I2. S. 234.

11

Перл Г. Указ. соч. С. 62–68.

12

См. Гл. I.

13

Meyer Ed. Geschichte… S. 39; Лепер Р. Х Греческая надпись… С. 159; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 30, 31.

14

Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 189; McGing B. Op. cit. P. 17; Billows R. A. Op. cit. P. 106: Биллоуз считает, что Митридат 1 смог стать независимым вследствие соперничества Селевка I и Лисимаха.

15

О Северной Лиге см.: Tarn W. The New Hellenistic Kingdoms // CAH. 1928. Vol. VII. P. 99; Schmitt H. Die Staatsverträge des Altertums. München, 1969. Bd. III. S. 111, 112; Moraux P. L'établissement des Galates en Asie Mineure // IM. 1957. Bd. VII. S. 56–58; Сапрыкин С. Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический М., 1986. С. 124–139.

16

Meyer Ed. Geschichte… S. 42; Magie D. Op. cit. Vol. 1. P. 189; Olshausen E. Op. cit. S. 403; Will Ε. Op. cit. P. 120; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 26; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 127.

17

McGing B. Op. cit. P. 17.

18

Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 133; Ольсхаузен (Olshausen E. Op. cit. S. 403), напротив, полагает, что еще в середине 70–х годов III в. до н. э. Митридат 1 был членом Лиги.

19

Это наблюдение Дройзена (Droysen J. G. Op. cit. 2. Aufl. Bd. I. S. 272), который включил эпизод борьбы Митридата I и Ариобарзана с египтянами (см. ниже) в ход событий Первой Сирийской войны, из чего следует, что Митридат I должен был действовать заодно с Антиохом I. Ср. также: Niese B. Geschichte… Bd. II. S. 76; Reinach A. Les mercenaires et les colonies militaires de Pergam // RA. 1908. T. 12. Juil. — aout. P. 183, 184; Otto W. // Philologus. 1931. Bd. 86. S. 408. Против см.: Olshausen E. Op. cit. S. 405.

20

WBR. I². F. 1. P. 10; Pl. I, 1; SNG Deutschlands, s.v. Aulock. B., 1957. Taf. I, 1.

21

WBR. I². F. 1. P. 10; Pl. I, 1; Reinach T. Trois royaumes… P. 162; Geyer F. Op. cit. S. 2159; McGing B. Op. cit. P. 19, 20.

22

Head B. V. Historia Nummorum. Oxford, 1911. P. 500.

23

Kleiner G. Pontische Reichsmünzen // IM. 1955. Bd. VI. S. 18.

24

Молев Е. Л. Митридат Евпатор. Саратов, 1976. С. 8, 9; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 26; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 127 и след.

25

Макгинг (McGing B. Op. cit. P. 19) связывал этот выпуск с победой над Диодором. Появление крылатой Ники является символом победы (см.: Bellinger A. R. et al. Victory as a Coin Type // NNM. 1962. N 149. P. 30).

26

О монетах Лисимаха и его посмертных выпусках см.: Müller L. Die Münzen des Thrakischen Königs Lysimachus. Kopenhagen, 1858; Zograph A. N. The Tooapse Hoard // NC. 1925. Ser. 5. Vol. V. P. 5; Thompson M. The Mints of Lysimach // Essays in Greek Coinage: Pres. to S. Robinson. Oxford, 1968; о распространении лисимаховских статеров в Малой Азии см.: Olcay N.. Seyrig H. Trésor monétaires Seleucides. P., 1965. Vol. 1: Le trésor de Mektepini en Phrygie.

27

WBR. I². F. I. P. 60. Pl. VI, 31.

28

Malloy A. G. The Coinage of Amisus. N. Y., 1970. P. 7.

29

Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 177; против см.: Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 35–37. Однако новая датировка амисского серебра с монограммами до 250 г. до н. э. (Malloy A. Op. cit. Р. 7) делают предположение Максимовой весьма вероятным.

30

WBR. I². F. 1. P. 60,61. N 11; Malloy A. G. Op. cit. P. 7, 8.

31

WBR. I². F. 1. P. 173, 174. N 4–9. Pl. XVIII, 4–7; SNG Deutschlands, s.v. Aulock. H. l. Taf. 5, N 151, 152.

32

Droysen J. Op. cit. Bd. III.² S. 255; Niese B. Geschichte… Bd. II. S. 75, 76; Geyer F. Op. cit. S. 2159, 2160; Stähelin F. Geschichte der kleinasiatischen Galater. Leipzig, 1907. S. 11; Meyer Ed. Geschichte… S. 39, 43; Meyer Ernst. Die Grenzen… S. 109; Jones A. Op. cit. P. 153 (Джоунс датирует событие началом III в. до н. э.); Reinach T. Mithridates Eupator… S. 33; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 189; Vol. II. P. 1087; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 26; Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. I. P. 577, 578; Максимова М. И. Указ. соч. С. 175; McGing. Op. cit. P. 18.

33

Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 134.

34

Reinach T. Mithridates Kupator… P. 322. Дзагурова В. П. Комментарии к переводу Мемнона // ВДИ. 1951. № 1. С. 305. Примеч. 7.

35

Ср.: Дзагурова В П. Указ. соч. С. 296. Примеч. 1: Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 130.

36

Сомнения в этом высказывались уже Ф. Штелином (Stähelin F. Op. cit. S. 11, 12).

37

Niese B. Geschichte… S. 75. Anm. 7; Cardinali G. Il Regno di Pergamo. Rome, 1906. P. 10, N 4: Allen R. Op. cit. P. 13, N 16; 186. Аллеи придерживается традиционной точки зрения на дату передачи Амастрии Понтийскому царству.

38

Meyer Ed. Geschichte… S. 39. 40: Meyer Ernst. Die Grenzen… S. 115–118; Olshausen E. Op. cit. S. 405: Максимова М. И. Указ. соч. С. 173–176: Ломоури Н. Ю. (Указ. соч. С. 25, 37) примыкает к мнению Ольсхаузена, что в первой половине III в. до н. э. понтийские цари владели лишь Кимиатеной, Амастрией и небольшой территорией в Северной Фригии. Однако передача Амастрии Ариобарзану возможна только в том случае, если его владения непосредственно граничили с хорой города. О вхождении центральных районов Понтийской Каппадокии в состав царства Ктиста говорит сохранившаяся там наскальная гробница этого царя. (См.: Hamilton W. Reisen in Kleinasien, Pontus und Armenien. Leipzig, 1843. S. 339; von Gall H. Felsgräber der Perserzeit im Pontische Kleina–sien // AA. 1967. Bd. 82. S. 585–595; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 47; ср.: SP. II. P. 159 et suiv.; SP. III. P. 109). См. также: Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 181; Vol. II. P. 1087.

39

Meyer Ed. Geschichte… S. 46; Jacoby F. Comm. ad FGrH HIB. S. 278.

40

Geyer F. Op. cit. S. 2160; Stähehn F. Op. cit. S. 17; Olshausen E. Op. cit. S. 406.

41

Beloch K. J. Op. cit. Bd. IV2. Abt. 2. S. 215–217; Will E. Op. cit. Vol. 1. P. 247; McGing B. Op. cit. P. 21; Olshausen E. Op. cit. S. 406.

42

Olshausen E. Op. cit. S. 407.

43

Will E. Op. cit. Vol. 1. P. 292; Seibert ./. Historische Beiträge zu den dynastischen Verbindungen in hellenistischer Zeit. Wiesbaden, 1967. S. 114.

44

Niese B. Geschichte… Bd. II. S. 129; Lehmann—Haupt C. F. Der firsts Syrische Krieg und die Weltlage um 275–272 v. Chr. // Klio. 1903. Bd. III. H. 3. S. 533; Geyer F. Op. cit. S. 2160 (Гейер возражает против датировки годами I Сирийской войны); Otto W. Zu den Syrischen Kriegen der Ptolemaios // Philologus. 1931. Bd. 86. S. 408, 409; McGing B. Op. cit. P. 19, 20 (Макгинг не указывает, где происходили события, но склоняется в пользу западных и центральных областей Анатолии); Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 27, 28.

45

Дройзен И. Г. Указ. соч. Т. III. С. 133–136; Stähelin F. Op. cit. S. 11; ср.: Meyer Ed. Geschichte… S. 45, 46; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 31; Magie D. Op. cit. Vol. II. Not. 37. (они не связывают эпизод с I Сирийской войной); Максимова М. И. Указ. соч. С. 176.

46

von Gutschmid A. Op. cit. S. 549, 550.

47

Beloch K. J. Op. cit. Bd. III². S. 422.

48

Will E. Op. cit. Vol. I. P. 149.

49

Habicht Ch. Gottmenschentum und griechische Städte. Zetemata, 1956. S. 116, 117; Olshausen E. Op. cit. S. 405; Moreaux P. Op. cit. P. 63.

50

Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 132–134. См. также: Strobel K. Die Galater in hellenistischen Kleinasien: historische Aspekte einer keltischen Staatenbildung // Hellenistische Studien: Gedenkschrift für Hermann Bengtson. München, 1991. S. 120.

51

Анкира — древний фригийский город, основанный еще царем Мидасом, παράσημου которого был якорь, по преданию найденный этим царем и выставленный в храме Зевса (Paus. I.4.5). Ср.: Meyer Ed. Geschichte… S. 45.

52

Bouch'e-Leclerqc A. Histoire des Lagides. P., 1903. Vol. I. P. 170, 171: Olshausen E. Op. cit. S. 405.

53

Дройзен И. Г. Указ. соч. Т. III. С. 427.

54

Meyer Ed. Geschichte… S. 45.

55

Bevan E. The House of Seleucus. L., 1902. Vol. I. P. 153, 154; Tarn W. The First Syrian War // JHS. 1926. Vol. 46. P. 156; против см.: McGing B. Op. cit. P. 19.

56

Tarn W. The First Syrian War. P. 156. Ср.: Strobel K. Op. cit. S. 118, 119.

57

Wörrle M. Antiochos I, Achaios der Ältere und die Galater // Chiron. 1975. Bd. V. S. 59f. Об этом свидетельствуют монеты Антиоха I с типом Победы, которые датируются 267–265 гг. до н. э. (Newell E. T. The Coinage of the Eastern Seleucid Mints. N. Y., 1938. P. 66) и выпущены в ознаменование окончательной победы над галатами (Babelon E. Rois de Syrie. P., 1890. P. 556; Will E. Op. cit. Vol. I. P. 142–144).

58

Stähelin F. Op. cit. S. 17.

59

Niese B. Geschichte… Bd. II. S. 137.

60

О "войне Лаодики" см.: Ранович Л. Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л., 1950. С. 117; Will E. Op. cit. Vol. 1. P. 254–260. О завоеваниях Птолемея III в ходе военной кампании см.: OGIS. 54–55; IvPriene. 37; ср. также: Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 278; Vol. II. P. 1156; Seyrig H. Monnaies hellénistiques // RN. 1963. Ser. 6. Vol. V. P. 38— 40.

61

Максимова М. И. Указ. соч. С. 176.

62

Meyer E. Geschichte… S. 50.

63

Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 39.

64

Herzog R. Ein Brief des König Ziaelas von Bithynien an die Koer // ΛΜ. 1905. Bd. XXX. S. 173; Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. III. P. 1451, Not. 335.

65

Olshausen E. Op. cit. S. 408; Geyer F. Op. cit. S. 2160; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1088. N 38; McGing B. Op. cit. P. 21; Meyer Ed. Geschichte… S. 46; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 38; Seibert J. Op. cit. S. 58, 59; он датирует брак Митридата II и Лаодики 245 г. до н. э.

66

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 32; McGing B. Op. cit. P. 22; Э. Вилль не склонен доверять свидетельству Юстина о передаче Великой Фригии Митридату II (Will E. Op. cit. Vol. I. P. 259. 292; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1088); Белох (Beloch K. Op. cit. 2. Aufl. Bd. IV, Abt. 1. S. 677) полагал, что дар Селевка II касался не всей Великой Фригии, а лишь северной ее части, т. е. Галатии или Фригии Эпиктет. Ср.: Schmitt H. Untersuchungen zur Geschichte Antiochos des Grossen und seiner Zeit. Wiesbaden, 1964. S. 39.

67

Meyer Ed. Geschichte… S. 49; Olshausen E. Op. cit. S. 408; McGing B. Op. cit. P. 22.

68

Walhank F. A Historical Commentary on Polybius. Oxford, 1967. Vol. II. P. 96.

69

Вхождение Фригии в состав царства Селевкидов подтверждается чрезвычайными мерами, предпринятыми Лнтиохом III в 208 г. для удержания ее за собой путем основания катойкий из жителей Иудеи. См.: Bickerman E. Institutions des Seleucides. P., 1938. P. 84; Cohen G. The Seleucid Colonies: Studies in Founding, Administration and Organization. Wiesbaden, 1978. P. 4–6. В 227 г. Фригией завладел Аттал I, в 221 г. она опять вернулась к Селевкидам. См.: Will E. Op. cit. Vol. II. P. 297–300, 313; Allen R. E. Op. cit. P. 36–38.

70

Allen R. E. Op. cit. P. 36–40; Will E. Op. cit. Vol. I. P. 299–301; Robert L. Villes d'Asie Mineure. P., 1962. P. 39–40.

71

Seibert J. Op cit. S. 60, 61.

72

К. Белох (Beloch K. Op. cit. Bd. IV². Abt. 2. S. 202) считал, что это дочь Антиоха Гиеракса. Против см.: Bouché—Leclercq A. Op. cit. P. 567; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 33; Meyer Ed. Geschichte… S. 52: Geyer F. Op. cit. S. 2161; Olshausen E. Op. cit. S. 408; McGing B. Op. cit. P. 23.

73

Seibert J. Op. cit. S. 118.

74

Schmitt H. Untersuchungen… S. 30; Will E. Op. cit. Vol. II. P. 18–20.

75

Макгинг (McGing B. Op. cit. P. 23) считал, что брак Ахея и Лаодики был заключен после 220 г., когда Ахей одержал верх над Атталом и объявил себя царем. Я. Зайберт (см. примеч. 73) указывает на 218 г. (ср.: Schmitt H. Untersuchungen… S. 20, 39).

76

АА. 1903. S. 198; Herzag R. Op. cit. S. 182; Максимова М. И. Указ. соч. С. 178; Sherwm—White S. M. Ancient Cos. Göttingen, 1978. P. 118.

77

Невская В. П. Византий в классическую и эллинистическую эпоху. М., 1953. С. 142–144.

78

О войне см.: Robinson D. Op. cit. P. 250; Максимова М. И. Указ. соч. С. 178–180.

79

Niese B. Geschichte… Bd. II. S. 387; Meyer Ed. Geschichte… S. 52; Reinach T. Mithridates Hupator… S. 34; Geyer F. Op. cit. S. 2160; Walbank F. Op. cit. Vol. I. P. 511; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 40; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 184.

80

Максимова М. И. Указ. соч. С. 178, 179; WBR. I².F. 1. P. 6; Olshausen E. Op. cit. S. 409; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1088; McGing B. Op. cit. P. 23.

81

WBR. I²2. F. 1. P. 10, 11, Not. 2–3. Pl. f. 2–6; Pl. Suppl. A, 1–3.

82

О культе Зевса Стратия: SP. III. 140, 141, 152; App. Mithr. 66; см. также: Cumont F. Le Zeus Stratios de Mithridate // RHR. 1901. Vol. XLIII. P. 47; Rostovtzeff M. I. SRHHW. I. P. 576: Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1071: Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die Antike Landschaft Pontos. Frankfurt a. Main, 1984. S. 45–47; об изображениях Зевса Стратия на монетах Понта см.: Kleiner G. Pontische Reichsmünzen. S. 10.

83

Kleiner G. Pontische Reichsmünzen. S. Il, 13; Idem. Bildnis und Gestalt des Mithridates //JDAI. 1953. Bd. 68. S. 82.

84

Davis N.. Kraay C. M. The Hellenistic Kingdoms: Portrait, Coins and History. L.. 1973. P. 200; Сапрыкин С. Ю. Золотая пластина из Горгиппии // ВДИ. 1983. № 1. С. 71, 72; McGing B. Op. cit. P. 97.

85

Duchesne—Guillemin J. La religion de l'Iran ancien. P., 1962. P. 174.

86

Bellinger A. Essays on the Coinage of Alexander the Great. N. Y., 1963. P. 91 ff.; Price M. J. The Coinage in the Name of Alexander the Great and Philip Arrhidaeus: A British Museum Catalogue. Zürich; L„ 1991. Vol. I. P. 173 ff.

87

Reinach T. Monnaie inédite des rois Philadelphes du Pont // Histoire par les monnaies. P., 1902. P. 132.

88

Максимова М. И. Указ. соч. С. 177.

89

WBR. I². F 1. P. 174. Pl. XVIII. 8–10.

90

Ibid. P. 10–12.

1

Schmitt H. Untersuchungen zur Geschichte Antiochos'des Grossen und seiner Zeit. Wiesbaden, 1964. S. 30; McShane R. The Foreign Policy of Attalids of Pergamum. Urbana. 1964. P. 97–99.

2

Hansen E. V. The Attalids of Pergamum. Ithaca (N. Y.), 1947. P. 88, 89; Will E. Histoire politique du monde hellenistique. Nancy, 1967. Vol. II. P. 191.

3

Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Suppl. XV. S. 409; Diehl E. Pharnakes // RI·:. 1938. XIX, 2. S. 1849.

4

WBR. I²2. F. I. P. 11, 12.

5

Лепер Р. Х. Херсонесские надписи // ИАК. 1912. Вып. 45. С. 38; Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 237.

6

Perroi G.. Guilleaume E., Delbet J. Exploration archaeologique dc la Galatie et de la Bithynie, de la Cappadoce et du Pont. P., 1862. Vol. I. P. 371.

7

Reinach T. Monnaie inédite des rois Philadelphes du Pont // Histoire par les monnaies. P., 1902. P. 130, 131; Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси. 1979. С. 47.

8

Will E. Op. cit. Vol. II. P. 241; Habicht Ch. Prusias 1 // RE. 1957. Bd. XXII. Hbd. 45. S. 1089; Хабихт утверждает, что военные действия начались не ранее 188 г. до н. э.: ср.: McShane R. Op. cit. P. 160.

9

Segre M. Due nuovi testi storici // Rivista di filologia et istoria classica. 1932. Vol. 60. P. 446–452; Robert L. Etudes anatoliennes. Amsterdam, 1970. P. 73. Not. 1; Allen R. E. The Attalid Kingdom: A Constitutional History. Oxford, 1983. P. 211. App. IV. N 7.

10

Will E. Op. cit. Vol. II. P. 241; Sherwin—White A. N. Roman Foreign Policy in the East 168 B. C. — A. D. I. Oklahoma, 1984. P. 27.

11

Hansen E. V. Op. cit. P. 90; Allen R. E. Op. cit. P. 200–206.

12

Habicht Ch. Op. cit. S. 1099; Olshausen E. Pontos. S. 410.

13

Stähelin F. Geschichte der kleinasiatischen Galater. Leipzig, 1907. S. 63; Сапрыкин С. Ю. Херсонес. Гераклея и Фарнак I Понтийский // ВДИ. 1979. № 3. С. 50; Он же. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический. М„ 1986. С. 185. О войне см.: Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 72–79; Niese B. Geschichte der Griechischen und Makedonischen Staaten seit der Schlacht bei Chaeronea. Gotha, 1893–1903. Bd. 111. S. 74–78; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. I. P. 191; Liebmann—Frankfort T. La frontiere orientale dans la politique extérieure de la république romaine depuis la traité d'Apaméc jusqu'à la fin des conquetes asiatiques de Pompée. Brussels, 1969. P. 79–83. McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 25–34.

14

См., например: Колобова К. М. Фарнак I Понтийский // ВДИ. 1949. № 3. С. 35; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 56; Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. II. P. 665; Шелов Д. Б. Идея всепонтийского единства в древности // ВДИ. 1986. № 1. С. 39.

15

Больше о деятельности этого Марка нам неизвестно. См.: Walbank F. Historical Commentary on Polybios. Oxford, 1967. Vol. III. P. 254; Broughton T. The Magistrates of the Roman Republic. L.; N. Y., 1952. Vol. I. P. 383.

16

Это отмечено Ольсхаузеном (Olshausen E. Pontos. S. 410), справедливо критикующим Эд. Мейера (Meyer Ed. Geschichte… S. 72) и Э. Вилля (Will F.. Op. cit. P. 243), которые считали, что первым актом Фарнака был захват Синопы и нападение на Ариарата IV, что вызвало вмешательство Пергама, союзника Каппадокии. Сторонники этой точки зрения апеллируют к декрету Коса в честь Антиохиды, царицы Каппадокии, и ее мужа, царя Ариарата IV, который, якобы, был принят в первый год войны с Фарнаком I, поскольку в нем упоминаются οί δυνάμεις·. Между тем ничто в этой надписи не указывает на начало войны, поэтому уже издатели отнесли декрет к 182–179 гг. до н. э., что оставляет за собой возможность датировки его и 181/180 г. (Pugliese—Caratelli G., Segre M. Laregina Antiochide di Cappadocia// PP. 1972. Vol. 27. P. 182–185).

17

Niese B. Geschichte. Bd. III. S. 75; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 50.

18

О Тие см.: Memn. XVI, XVII, XXVII; Meyer Ed. Bithynia // RH. 1897. Bd. 3, 1. Hbd. 5. S. 518; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 307; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 179.

19

Meyer Ed. Geschichte… S. 74, 75: Magie D. Op. cit. Vol. 11. P. 760. Некоторые ошибочно полагают, что после войны 186–183 гг. Тий принадлежал Пергаму. См.: Rüge W. Tieon // RI·. VI A. S. 860; Niese B. Op. cit. Bd. III. S. 75; Hansen E. Op. cit. P. 95.

20

Колобова К. М. Указ. соч. С. 32; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 55; McGing B. The Foreign Policy… P. 27. Ряд исследователей (Meyer Ed. Geschichte… S. 77–80; Rostowtzeff M. I., Ormerod H. Op. cit. P. 220) ошибочно думают, что Гераклея вступила в войну в результате взятия Тия Фарнаком I. Критику этих положений см.: Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 54, 55; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 51.

21

Habicht Ch. Op. cit. S. 1110.

22

Hansen E. V. Op. cit. P. 97, 98; Olshausen E. Pontos. S. 411; мнение против см.: Reinach T. Mithridate Eupator, roi de Pont. P., 1890. P. 41; Meyer Ed. Geschichte… S. 72.

23

Об этом Митридате см.: Agatharchides. Fr. 16 = FGrH 86; Тит Ливии (XXXIII.19.10) называет его сыном Антиоха III, тогда как Полибий — его племянником (VIII.23.3). См. также: Schmitt H. Op. cit. S. 29; подробнее о нем см. Часть II, гл. 1.

24

Niese B. Op. cit. Bd. III. S. 76, 77.

25

См.: например: Колобова К. М. Указ. соч. С. 28; Badian E. Foreign Clientelae. Oxford, 1958. P. 99; Блаватская Т. В. Западнопонтийские города в VII–I веках до н. э. М., 1952. С. 150.

26

Badian E. Op. cit. P. 88, 89; Sherwin—White A. N. Roman Foreign Policy… P. 37.

27

Meyer Ed. Geschichte… S. 78; Diehl E. Op. cit. S. 1849–1851; Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 31, 32; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 193; Rostowtzeff M. I.. Ormerod H. A. Op. cit. P. 220. Позднее М. И. Ростовцев отметил, что Фарнак после неудачной для него войны сохранил влияние на греческие города (Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. II. P. 665; ср.: McShane. Op. cit. P. 161–163).

28

Данов Х. Иръзкито на Понтийското царство с западното черноморско крайбръжие според два новонамерены надписа // ИИД. 1937. T. XIV–XV. С. 63, 64; Колобова К. М. Указ. соч. С. 35.

29

IGB. I².40; Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 23; Данов Х. Указ. соч. С. 67; Minns E. Scythians and Greeks. Cambridge, 1913. App. 17a.

30

Колобова К. М. Указ. соч. С. 30; Блаватская Т. В. Указ. соч. С. 149, 150.

31

Молев Е. А. Митридат Евпатор. Саратов, 1976. С. 16.

32

Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 32; Ростовцев М. И. Амага и Тиргатао // ЗООИД. 1915. Т. 32. С. 5 и примеч.; Гайдукевин В. Ф. История античных городов Северного Причерноморья // Античные города Северного Причерноморья. М.; Л., 1966. С. 86, примеч. 3.

33

Vinogradov Ju. G. Der Pontos Huxeinos als politische, ökonomische und kulturelle Finheit und die Еpigraphik // Acta Centri Ilistoriae TAB. Trinovi, 1987. Vol. II. S. 63 f.

34

Сапрыкин С. Ю. Гераклея, Херсонес… С. 43 и след.; Он же Гераклея Понтийская… С. 194.

35

Bickermann E. Rom und Lampsakos // Philologus. 1939. Bd. 87, H. 3. S. 278, 281; Hampl F. Zur angeblichen κοινή ίίρήι/η von 346 und zum Philokratischen Frieden // Klio. XII. II. 4. 1938. S. 377; Сапрыкин С. Ю. Гераклея. Херсонес… С. 43 и след.

36

Сергеев В. С. Очерки по истории Древнего Рима. М„ 1938. Ч. 1. С. 112.

37

Vinogradov Ju. G. Op. cit. S. 63, 64.

38

Кузьмина А. Г. Дипломатическая подготовка Римского вторжения в Северное Причерноморье (III в. до н. э.) // Уч. зап. МОПИ им. Н. К. Крупской. 1963. Вып. 6. Т. CLIX. с. 303.

39

Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 41 и след., № 2; Diehl E. Op. cit. S. 1850.

40

Дьяков В. Н. Пути римского проникновения в Северное Причерноморье // ВДИ. 1940. № 3/4. С. 72; Он же. Таврика в эпоху римской оккупации // Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина. 1942. T. XXVIII, вып. 1. С. 28; Кузьмина А. Г. Указ. соч. С. 303. Ср.: Колобова К. М. Указ. соч. С. 31; Молев Е. А. Указ. соч. С. 17.

41

Данов Хр. Указ. соч. С. 64; Niese B. Op. cit. Bd. III. S. 75; Колобова К. М. Указ. соч. С. 34; Patsch G. Beiträge zur Völkerkunde von Südost—Europa. Wien, 1932. V: Bis zur Festsetzung der Römer in Transdanubien. S. 10 u. folg.; Блаватская Т. В. Указ. соч. С. 153.

42

Данов Хр. Указ. соч. С. 57; Vinogradov Ju. G. Op. cit. S. 64.

43

Ср., однако: Блаватская Т. В. Указ. соч. С. 150.

44

Немировский А. И. Понтийское царство и Колхида // Кавказ и Средиземноморье. Тбилиси, 1980. С. 155, 156. О статерах Аки см.: Капанадзе Д. Г. Новые материалы к изучению статеров царя Аки // ВДИ. 1948. № 1. С. 150–155; Он же. О достоверности имени, выбитого на статере басилевса Аки // ВДИ. 1949. № 1. С. 161.

45

Эти монеты приписывали Боспору (см.: Зограф А. Н. Античные монеты. М.; Л., 1951. С. 185; Жебелев С. А. Северное Причерноморье. М.; Л., 1953. С. 108, 109), колхидским подражаниям статерам Лисимаха чеканки Византия (Хирко Л. П. Существовал ли царь Ἄκης? // ВДИ. 1948. № 2. С. 135 и след.), но в настоящее время их принадлежность царю Колхиды Аку (=Акусилоху?) считается общепризнанной. См.: Кипанадзе Д. Г. Новые материалы… С. 150; Дундуа Г. Ф. Нумизматика античной Грузии. Тбилиси, 1987. С. 89.

46

Зограф А. Н. Указ. соч. С. 185; Дундуа Г. Ф. Указ. соч. С. 89.

47

Харко Л. П. Указ. соч. С. 135–138; Дундуа Г. Ф. Указ. соч. С. 88–91.

48

Ю. Г. Виноградов считает, что это возможно, но все же проблематично (см. Vinogradov Ju. G. Op. cit. S. 63. Anm. 262).

49

WBR I². F. 1. P. 11, 12. N 4–5, Pl. 1.7–10; Pl. Suppl. A, 4–6; SNG Deutschlands. Sammlung v. Aulock. Pontus, Paphlagonien. B., 1957. T. I. N 2, 3.

50

WBR I². F. 1. P. 60, 61. N 9. P. 174. N 9–11.

51

Ibid. P. 204, 205. N 50, 51 (Синопа).

52

Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 192 и след.: Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 139; Weimert H. Wirtschaft als landschafts–gebundenes Phänomen: Die Antike landschaft Pontos. Eine Fallstudie. Bern: Frankfurt a. Mein; N. Y., 1984. S. 90; Olshausen E. // Pontica I: Recherches sur l'histoire du Pont dans l'Antiquité. Saint—Etienne; Istanbul. 1991. P. 27.

53

v. Gutschmid A. Untersuchungen Uber die Geschichte des Pontischen Reichs // Kleine Schriften. Leipzig, 1892. Bd. III. S. 497; Olshausen E. Der König und die Priester: die Mithridatiden im Kampf um die Anerkennung ihrer Herrschaft in Pontos // Stuttgarter Kolloquium zur Historischen Geographie des Altertums. 1980. I. Geographica Historica. Bonn. 1987. S. 195.

54

WBR I². F. 1. P. 138. N 1; BMC. Pontus. P. 43, 1. PI. 8, 3.

55

Meritt B. D. The Athenian Year. Berckeley; Los Angeles, 1961. P. 162, 236; ср.: Dow S. The List of Athenian Archontes // Hesperia. 1935. Vol. IV. P. 91.

56

Meyer Ed. Geschichte… S. 81; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 27; Лепер Р. Х. Херсонесские надписи… С. 34. О смерти царя между 160/159–155/154 гг. до н. э. см.: Olshausen E. Pontos. S. 415; McGing B. The Foreign Policy… P. 32; Перл Г. Эры Вифинского, Понтийского и Боспорского царств // ВДИ. 1969. № 3. С. 40, 41; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 45–46.

57

Durrbach F. Choix d'inscriptions de Delos. P., 1921. Vol. I, Fase. 1. P. 100–105.

58

App. Syr. IV. 17; см. также: Reinach T. Remarques sur le décret d'Athenes en l'honneure de Pharnaccs I // BCH. 1906. Vol. XXX. P. 46–51; Magie D. Op. cit. Vol. 1. P. 193: Vol. II. P. 1089: Schmitt H. Op. cit. S. 14, 15; Seibert J. Historische Beiträge zu den dynastischen Verbindungen in hellenistischer Zeit. Wiesbaden, 1967. S. 69–119; Schenkungen hellenistischer Herrscher an griechische Städte und Heiligtümer. B., 1995. T. I: Zeugnisse und Kommentare / Hrsg. Bringmann und Hans von Steuben. S. 77–80 (k nr. 35[E], где отстаивается мнение, что Ниса — дочь Антиоха IV).

59

Reinach T. Monnaie inedite… P. 128; WBR. I². F. I. P. 13. N 7. Pl. 1, 13; Suppl. A,8.

60

Reinach T. Remarques… P. 46; Durrbach F. Choix… P. 105, 106; Olshausen E. Pontos. S. 146. Дюррбак датировал восшествие на престол Митридата IV 169 г. до н. э., а П. Руссель (Roussel P. Delos, colonie athénienne. P., 1916. P. 3–4, 357–359) справедливо относил его ко времени после 160/159 г. Предполагают, что Митридат V Эвергет был сыном Фарнака I от первого брака (Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1091), но тогда отпадает всякая надобность в регентстве Филопатора (Olshausen E. Pontos. S. 415), поэтому скорее всего Эвергет был рожден от брака с Нисой (Ibid. S. 400), так как у него в свою очередь была дочь Ниса, названная в честь бабки по отцовской линии (RE. Bd. XVII. S. 1630. N5).

61

Mommsen T. Gesammelte Schriften. B., 1906. Bd. IV. S. 68–70; Degrassi A. Inscriptions Latinae liberae rei publicae. Ed. 2. Firenze, 1965. Vol. I, N 174, 180; Перл Г. Указ. соч. С. 41; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 44. Первоначально Т. Рейнак отождествил упоминаемого в надписи Митридата с Митридатом V Эвергетом, которого он считал братом Фарнака I (см.: Reinach T. Mithridate Eupator et son père // RN. 1887. 3mc serie. T. 5. P. 97–101) от чего впоследствии отказался.

62

Reinach T. Monnaie inedite… P. 129; Geyer F. Mithridates // RE. 1932. Bd. XV. 2. Hbd. 30. S. 2161; Durrbach F. Choix… P. 105, 106; Meyer Ed. Geschichte… S. 81; М. И. Ростовцев (Rostovtzeff M. I.. Ormerod H. Op. cit. P. 221, 222) ошибочно полагал, что Фарнак I правил вместе с братом Митридатом IV.

63

Larsen J. A. O. The A rax a Inscription and the Lycian Confederacy // CPh. 1956. Vol. 51, N 3. P. 157–159; Robert J. et L. Bull, epigr. 1958. Vol. 71. P. 355, 356. N 550.

64

Mellor R. The Dedications on the Capitoline Hill // Chiron. 1978. Bd. 8. S. 326–328; Деграсси А. (Degrassi A. Le dediche di popoli e re asiatici al Popolo Romano e a Giove Capitolino // Bullettino délia Comisione archaeologica comunale di Roma. 1954. Vol. 74. P. 19–47) неверно полагал, что в надписи фигурирует неизвестный Митридат, царь Пафлагонии рубежа II–I вв. до н. э.

65

Sherwin—White A. N. Op. cit. P. 43; McGing B. The Foreign Policy… P. 31.

66

Севастьянова О. И. Введение к переводу Аппиана // ВДИ. 1946. № 4. С. 233–235.

67

Bengtson H. Römische Geschichte. München, 1973. S. 151.

68

Robert L. Noms indigènes dans l'Asie Mineure gréco–romaine. P., 1963. P. 531, 532. Имя Νεμάνης при Митридате VI носил один из его военачальников — выходец возможно из Малой Армении (App. Mithr. 19), а теофорное имя — Μάης, образованное от имени богини Ма, почитавшейся в Каппадокии, могло принадлежать выходцу из жреческого рода. См.: Reinach T. Mithridates Eupator et son père. P. 99. Not. 1.

69

Reinach T. Monnaie… P. 190; v. Gutschmid A. Op. cit. S. 114; Olshausen E. Pontos. S. 416; Roussel P. Comm. ad. ID. 1555.

70

WBR. I². F. 1. P. 12. N 6. Pl. 1, 11, 12; Pl. Supl. A, 7.

71

SNG. Deutschlands. Sammlung v. Aulock. H. I. Taf. 1,4.

72

WBR. I². F. 1. P. 13. N 8. Pl. 1.14.

73

Remach T. Monnaie… P. 134–136; Idem Mithridates Eupator… S. 477.

74

WBR. I². F. I. P. 13. N 8. McGing B. Op. cit. P. 35, 36.

75

Klemer G. Pontische Reichsmunzen//IM. 1955. Bd. VI. S. 14. Taf. 11, 12.

76

Verg. Aen. VII. 372, 410. О популярности мифа о Персее в изобразительном искусстве Рима см.: Cagnat K.. Chapot V. Manuel d'archéologie romaine. P., 1920. Vol. II. P. 81. О Персее как предке персов см.: Schauenburg K. Perseus in der Kunst des Altertums. Bonn, 1960. S. 133. О Персее как предке царей Македонии см.: Lane Fox A. Alexander the Great. L. 1973. P. 201.

77

Olshausen E. Pontos… S. 416: против этой точки зрения см.: McGing B. The Foreign Policy… P. 35; о союзном договоре между Понтом, Каппадокией и Пергамом см.: Habicht Ch. Uber die Kriege zwischen Pergamon und Bithynien // Hermes. 1956. Bd. 84, H. 1. S. 107; Hansen E. V. Op. cit. P. 127. Причина вступления в войну Митридата IV в стремлении захватить Галатию (Will E. Op. cit. Vol. II. P. 321).

78

Olshausen E. Pontos. S. 417; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 194; Geyer F. Op. cit. S. 2162; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 63. Все они говорят только о союзе Митридата V с Римом.

79

О политике Эвергета в отношении Афин и Делоса см.: Geyer P. Op. cit. S. 2162; Robert L. Tetradrachmes de Mithridate V Euerget // Journal de Savants. 1978. Juillet–septembre. P. 151 et suiv.; Robert J. et L. Bull. Epigr. 1979. Vol. XCH. N 438/439. Jou. — dec. P. 428; Максимова М. И. Указ. соч. С. 240–242, 249. См. также: Schenkungen… S. 229. Nr. 190 [Е].

80

Robert L. Tetradrachmes… P, 156–162; ср.: WBR. I². F. 1. P. 13. Однако, Г. Кляйнер утверждает, что от Митридата V Эвергета неизвестно ни одной монеты. См.: Kleiner G. Op. cit. S. 14. Робер связывает появление монет с перестройкой Делосского гимнасия. Однако увеличение оборотной стороны тетрадрахмы показало, что фигура стоящего Аполлона увенчана кирбасией или шапкой Персея (Καραμεσίνη—Οικονομίδov Μ. Ἀνεκδοτο άργυρο τετραδράχμο Μιθριδάτου Ε' Εὑεργέτου //ΣΤΗΛΗ. Τόμος εις μνήμην Νικολάου Κοντολεοντος. Άθηνα, 1980. Σ. 149–153. Πιν. 49, 1a; 51, 10), что ассоциируется с изображением на анонимных понтийских монетах (см. часть II, гл. 1) и ставит под сомнение выводы Л. Робера.

81

Durrbach F. Choix… P. 169–171; Максимова М. И. Указ. соч. С. 239–241; Ломоури Н. Ю. Указ соч. С. 70, 71; М. Томпсон (Thompson M. The New Style Silver Coinage of Athens. N. Y., 1961. P. 422–424) на основании тетрадрахм Афин с именем Митридата говорит о благодеяниях Эвергета афинянам, но эти монеты датируются эпохой Митридата VI (Lewis D. The Chronology of the Athenian New Style Coinage // NC. 1962. Vol. 2. P. 275–278), что, впрочем не исключает контактов Афин и Митридата V (Olshausen E. Pontos. S. 418).

82

Нестеренко Н. Д. Заметки по денежному обращению меди Боспора последней четверти II в. до н. э. // ВДИ. 1987. № 2. С. 80–82. Ср.: Голенко К. В. Монетная медь юродов Понта и Пафлагонии времени Митридата VI в боспорских находках // ПС. 1964. Вып. 11(74). С. 61. Примеч. 15; Карышковский П. О. Еще раз о книге А. П. Зографа "Античные монеты" // ВДИ. 1953. № 1. С. 109.

83

Шелон Д. Б. Монетное дело Боспора VI–II вв. до н. э. М„ 1956. С. 203.

84

Голенко К. В. Несколько серебряных монет Пантикапея II в. до н. э. со следами перечеканки // НЭ. 1968. T. VII. С. 39 и след.

85

Брашинский И. Б. Экономические связи Синопы в IV–II вв. до н. э. // Античный город. М.. 1963. С. 137.

86

Анфимов Н. В. Синопские остродонные амфоры эллинистической эпохи в Прикубанье// ВДИ. 1951. № 1. С. 123. Такая же картина и в Фанагории. См.: Шелов Д Б. Керамические клейма из раскопок Фанагории // МИА. 1956. № 57. С. 149.

87

Кац В. И. Внешняя торговля в экономике античного Херсонеса. Дис…. канд. ист. наук. М., 1967. С. 40; Максимова М. И. Указ. соч. С. 225. В. В. Латышев датировал этот декрет временем Фарнака I.

88

Обстоятельное исследование вопроса проведено М. И. Максимовой (Указ. соч. С. 239 и след.). См. также: Weimert H. Op. cit. S. 120; Mehl A. Uberseehandel von Pontos // Akten des I Hist. — Geogr. Koll. in Stuttgart. 8–9 Dez. 1980: Geographica Historica. 1984. S. 26–32. О связях Афин с Амисом и Синопой см.: Ferguson W. Hellenistic Athens. L.. 1911 ; Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. I. P. 593; Vol. III. P. 1455–1457; о выходцах из Амиса и Синопы в Афинах см.: Pope H. Foreigners in Attic Inscriptions. Philadelphia. 1947; на Делосе: Couillond M. — T. Exploration archéologique de Delos: Les monuments funéraires de Rhénée. Fase. XXX. P., 1974. P. 208, 313, 323 (7 амисенцев и 1 синопеец), ср.: Robert I. Une famille d'Amisos // BCH. 1973. Suppl. 1. P. 468. О некоем афинянине, проживавшем в Амисе во II–I вв. см.: SP. III. 16.

89

Лепер Р. Х. Греческая надпись из Инеболи // ИРАИК. 1902. T. VIII. С. 153; Reinach T. A Stele from Abonuteichos // NC. 1905. 4 scr. P. 113; Idem. Bull, epigr. Vol. XVII. P. 252.

90

Евтропий и Павел Орозий путают Митридата V и Митридата VI Евпатора. что объясняется неверным истолкованием событий в используемом ими источнике. Так, Орозий называет Митридата царем Понта и Армении, а Евтропий утверждает, что римляне вели с ним жесточайшую войну. О восстании Аристоника и участии царя Понта в его подавлении см.: Hopp J. Untersuchungen zur Geschichte der letzten Attaliden. Münich, 1977; Wili E. Op. cit. Vol. II. P. 353, 388, 392.

91

Geyer F. Op. cit. S. 2162; Olshausen E. Pontos. S. 418; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 65; ср. также: Моммзен Т. История Рима. T. II. М., 1937. С. 261.

92

Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1049; Scherwin—White A. N. Roman Involvement in Anatolia 164–88 B. C. // JRS. 1977. Vol. 67. P. 68, 69; Idem. Roman Foreign Policy. P. 88. Шервин—Уайт убежден, что передача Фригии Понту после войны с Аристоником свидетельствует об отсутствии у сената интереса к анатолийским делам; считается, что Фригия Эпиктет не была передана Эвергету, однако Ольсхаузен (Olshausen E. Pontos. S. 418) высказывает противоположное мнение. Ср.: Meyer Ernst. Die Grenzen… S. 156.

93

McGing B. Appian, Manius Aquillius and Phrygia // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1980. Vol. 21, N 1. P. 39–42.

94

Meyer Ed. Geschichte… S. 82; Моммзен Т. Указ. соч. T. II. С. 57; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 66; McGing В. The Foreign Policy… P. 37.

95

Возможно, он получил за это Фригию Эпиктет. См.: Meyer Ernst. Die Grenzen… S. 156: Sherwm—White A. N. Roman Foreign Policy…. P. 88.

96

Моммзен Т. Указ. соч. Т. И. С. 108–114; Broughton T. Roman Asia// An Economic Survey of Ancient Rome / Ed. T. Frank. Baltimore, 1938, P. 511; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 37. 38; Д. Меджи (Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1042, 1043, N27) считал, что речь Г. Гракха в передаче Авла Геллия не связана с вопросом о Великой Фригии, а причины конфликта Митридата V и Никомеда II иные (Vitucci G. Il regno di Bitinia. Roma, 1953. P. 93–98). Гипотезу о тождественности lex Aufeia и lex Aquilliae см.: Hill H. The So–called lex Aufeia // CR. 1948. Vol. 62. P. 112, 113; Olshausen F.. Pontos. S. 418.

97

Максимова М. И. Указ. соч. С. 199; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 69; McGing B. The Foreign Policy… P. 36.

98

Meyer Ed. Geschichte… S. 82, 83; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 38; Geyer F. Op.cit. S. 2163; Will E. Op. cit. Vol. II. P. 392; Olshausen E. Pontos. S. 419. Он высказывает сомнение, что это успех внешней политики Понта. Glew D. Mithridate Eupator and Rome: A Study of the Background of the First Mithridatic War // Athenaeum. 1977. Vol. 55. P. 388— 390; McGing B. The Foreign Policy… P. 37, 38. Они отвергают мнение, что отношения Каппадокии и Понта до вторжения были враждебными.

99

Drew—Bear Th. Three Senatus Consulta Concerning the Province of Asia // Historie. 1972. Vol. 21. P. 79–85; Sherwm—White A. N. Roman Foreign Policy… P. 95; Sherk R. Rome and the Greek East to the Death of August. Cambridge, 1984. P. 53, N 49.

100

Olshausen E. Zum helleiiisierungsprozess am Pontischcn Königshof // Ancient Society. 1974. Vol. 5. P. 161.

101

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 39–42; Geyer F. Op. cit. S. 2163; против: Olshausen E. Pontos. S. 419; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. 72.

102

Olshausen E. Pontos. S. 419: Welles C. B. Alexander and the Hellenistic World. Toronto. 1970. P. 135.

103

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 42–44; Fortherinham J. K. The New Star of Hipparchos and the Dates of Birth and Accession of Mithridate // MNRAS. 1919. Vol. 79. Jan., 10. N 3; McGing B. The Foreign Policy… P. 43–47.

104

В. Лешхорн (Leschhorn W. Antike Ären. Stuttgart, 1993. S. 83–85) связывает принятие вифино–понтийской эры с обстоятельствами, вызванными деятельностью Митридата Евпатора, в частности, с притязаниями на Вифинию.

1

lmhoof-Blümer F. Griechische Münzen. B., 1890. S. 409 u. folg. (= 564 u. folg.). Taf. III. 7; Idem. Die Kupferprägung des Mithradatichen Reichs und anderen Münzen des Pontus und Paphlagoniens // NZ. 1912. Bd. 45, H. 2. S. 184–186. № 81. Taf. II. 31.

2

Зограф А. Н. Античные монеты. М.; Л., 1951. С. 186. См. также: Price M. Sylloge Nummorum Graecorum. L., 1993. Vol. IX: The British Museum. Pt. 1: The Black Sea. Pl. XXXVII, 972–984 (он не исключает их чекан в Понте (Амисе?)).

3

Baldwin A. Les monnaies de bronze dites incertaines du Pont ou du royaume de Mithridate jator // RN. 1913. 4 ser. T. 18. P. 285–313.

4

Kolb P. Monnaies de bronze incertaines du Pont // RN. 1926. P. 23.

5

Голенко К. В. Понтийская анонимная медь // ВДИ. 1969. № 1. С. 130— !54.

6

Там же. С. 147.

7

Baldwin A. Op. cit. P. 299, 300.

8

Дундуа Г. Ф. Чеканились ли монеты в Вани? // Мацне. 1974. № 2. С. 158,159; Дундуа Г. Ф., Лордкипанидзе Г. А. Денежное обращение Центральной Колхиды. Тбилиси, 1983. С. 22–36; Дундуа Г. Ф. Нумизматика античной Грузии. Тбилиси, 1987. С. 110–122.

9

WBR. I². F. I. P. 62, № 13. Pl. VII. 6, № 58. Pl. XXVI. 14; SNG Deutschlands. Sammlung von Aulock. B., 1957. T. 1. № 57–58; Price M. Op. cit. Pl. XLII, 1135–1138 (125–100 гг.); Pl. LVI, 1523 (120–100 гг.).

10

Pfeiler H. Die Frühesten porträts des Mithridates Eupator und die Bronzeprägung seiner Vorgänger // Schweizer Münzblätter. 1968. H. 18. S. 75–78.

11

Baldwin A. Op. cit. P. 288. Pl. VIII. 15, № 16 g.

12

Idid. P. 304; Голенко К. В. Понтийская анонимная медь. С. 146–150.

13

Kleiner G. Pontische Reichsmünzen // IM. 1955. Bd. IV. S. 11–13.

14

WBR. I². F. 1. P. 59–62, N 9–12; Malloy A. G. The Coinage of Amisus. N. Y., 1970. P. 7. № 7–12; Price M. Op. cit. Pl. XLI, 1084–1126.

15

Baldwin A. Op. cit. P. 310, 311.

16

Kleiner G. Op. cit. S. 6; Pfeiler H. Op. cit. S. 75; Böhm C. Imitatio Alexandri in Hellenismus: Untersuchungen zum politischen Nachwirken Alexanders des Grossen in hoch- und späthellenistischen Monarchien. München, 1989. S. 156–158.

17

Голенко К. В. Понтийская анонимная медь. С. 139–141.

18

Regling K. Dynastenmünzen von Tyana, Morima und Anisa in Kappadokien // ZfN. 1932/1935. Bd. 42, H. 1/2. S. 6–8; Периханян А. Г. Храмовые объединения Малой Азии и Армении. М., 1959. С. 54–56; Yarkin U. An Unpublisched Coin of Ariarathes III for Cybistra in Cappadocia // NC. 1981. Vol. 141. P. 144–145.

19

Kleiner G. Op. cit. S. 15–18; Pfeiler H. Op. cit. S. 77.

20

WBR. I². 1. P. 69. № 32. Pl. VII. 25, 57 (Амис); P. 104. № 1. Pl. XI. 21. (Хабакта); SNG Deutschlands. Sammlung von Aulock. 62; 89; 90; Kleiner G. Op. cit S. 11. Taf. 1, 5.

21

Imhoof—Blümer F. Die Kupferprägung… S. 183 f.; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Hildesheim; N. Y., 1975. S. 257; Kleiner G. Op. cit. S. 12; Klein U. Zum Aigis Nike—Typ der pontisch–paphlagonischen Bronzeprägung aus der Zeit des Mithridates Eupator // Schweizer Münzblätter. 1969. XIX, H. 74. S. 27, 28.

22

Это обстоятельство отмечено К. В. Голенко (Понтийская анонимная медь. С. 144, 145).

23

WBR. I²· 1. Pl. VII. № 22–24; Pl. XVIII. № 16; Pl. XXV. № 17, 18 (Арес–меч); Pl. VIII. № 1–4; Pl. XI. № 25; Pl. XUII. № 12, 13 (Эгида—Ника); Голенко К. Н Монетная медь городов Понта и Пафлагонии времени Митридата VI в боспорских находках // ПС. 1964. Вып. 11 (74). С. 62.

24

Leonhard R. Paphlagonia. B., 1915. S. 239; Uepding A. Attis, seine Mythen und sein Kult. Gieszen, 1908. S. 125; Reding—Hourcade N. Recherches sur l'iconographie de la diesse Anahitâ 11 Archeologie et religions de l'Anatolie ancienne. Louvain–la–Neuve, 1984. P. 201; Лурье С. Я. Культ Матери и Девы в Боспорском царстве // ВДИ. 1948. № 3. С. 207 и след.

25

Robert L. Noms indigènes dans l'Asie Mineure greco–romaine. P.. 1963. P. 494; ср.: Ruge O. Komana // RE. 1921. Hbd. XXI. S. 1126–1128.

26

Cumont F. Notes sur le culte d'Anaitis // RA. 1905. Vol. 5. P. 24–31.

27

Van Haeperen—Pourhaix A. Recherches sur les origines, la nature et les attributs du dieu Mên // Archcologie et religions de l'Anatolie ancienne. 1984. P. 226. Ср.: Cumont F. Recherches sur le symbolisme funeraire des romains. P., 1942. P. 242.

28

Ср., например, серебряную пластину из Ай—Ханум с изображением Кибелы на колеснице, Гелиосом и солярно–лунарными знаками на небе (Francfort H. — P. Fouilles d'Aï—Khanoum III. P., 1984. P. 23–104, pl. XII).

29

Reding—Hourcade N. Op. cit. P. 200. Pl. XIII. F. 2; ср.: Сапрыкин С. Ю. Золотая платина из Горгиппии // ВДИ. 1983. № 1. С. 73 и след.

30

Сапрыкин С. Ю. Культ Деметры в Боспорском царстве в VI–IV вв. до н. э. // Из истории античного общества. Горький, 1983. С. 63–65; ср.: САИ. Ч. II. С. 83. Табл. 30,6; 36,4; Ч. III. Табл. 7, 2.

31

Blawatsky W.. Kochelenko G. Le culte de Mithra sur la côte septentrionale de la Mer Noire. Leiden, 1966. P. 14–20; ср.: Cumont F. Textes et monuments figurés relatifs aux mystères de Mithra. Brusselles, 1899. Vol. I. P. 231, 232, 333–334

32

van Haeperen—Pourbaix A. Op. cit. P. 245–247.

33

Cumont F. Le Pcrsée d'Amisos // RA. 1905. Vol. V. P. 181–189.

34

Ibid. P. 187–189; van Haeperen—Pourbaix A. Op. cit. P. 233.

35

Duchesne—Guillemm I. La religion de l'Iran ancien. P., 1962. P. 254; Wüst E. Mithras // RE. 1932. Bd. 15, Hbd. 2. S. 2136.

36

Cumont F. Le Zeus Stratios de Mithridate // RHR. 1901. Vol. 43. P. 47–49.

37

WBR. I². 1. P. 11. № 4. Pl. I, 7–9; Oppermann H. Men—Pharnaku // RE. 1938. Bd. XIX, H bd. 2. S. 1854.

38

Голенко К В. Понтийская анонимная медь. С. 151, 152.

39

Καραμεσιντι—Οιχονομίδου Μ. Άνεκδότο άργύρο τετραδρόχμο Μιθριδατου Ε Έύεργίτου // ΣΤΗΛΗ: Τόμος εις μιήμην Νικολάου Κοντολέοντος. Αθήνα, 1980. Σ. 149–153. Πιν 49, Ια; Πίν. 51, 10; Robert L. Tetradrachmes de Mithridate V Euerget // Journal de Savants. 1978. Juillet—Sept. P. 151–162.

40

Graves R. Les mythes Grecs. P., 1967. P. 195.

41

Remach T. Mithridates Eupator… S. 41; Oishausen E. Pontos // RH. 1978. Suppl. Bd. XV. S. 419; Geyer F. Mithridates // RE. 1932. Bd. XV, Hbd. 2. 30. S. 2163. В настоящее время получила распространение точка зрения, что мать Евпатора и Хреста звали Нисой (Sherwin—White A. N. Roman Foreign Policy in the East, 168 B. C. — A. D. I. Oklahoma, 1984. P. 96).

42

Oishausen E. Op. cit. S. 399–400.

43

Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 84, 85; Reinach T. Mithridates Eupator…S. 44–46.

44

Pfeiler //. Op. cit. S. 77.

45

Geyer F. Op. cit. S. 2163; Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 199; Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 75.

46

McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 43, 44; Pfeiler //. Op. cit. S. 75, 76.

47

Reinach T. Mithridates Eupator…S. 45; Geyer F. Op. cit. S. 2163; Calderini A. Mithridate IV Eupatore, re del Ponto. Milano, 1950. P. 42; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 74.

48

Bernhardt //. Chronologic der Mithridatischen Kriege // Realgymnasium zu Dortmund. Jahresbericht 1895/1896. S. 7; McGing B. The Foreign Policy… P. 109.

49

Митридат Евпатор славился как превосходный наездник (Suet. Nero. 24; Plut. Pomp. 37; App. Mithr. 112). На Хиосе он четырежды добивался победы на конных ристалищах. См.: Robert L. Sur les inscriptions de Chios // BCH. 1935. Vol. 59. P. 459^165 = Robert L. Opera Minora Selecta. Amsterdam. 1969. Vol. 1. P. 518–524; ср. аналогичный агонистический каталог с Родоса: Robert L. Opera… Vol. 2. P. 861. В версиях Геродота и Ктесия о детстве Кира историческим является вопрос о его происхождении, который лег в основу всех повествований, навеянных легендарными мотивами (Дьяконов М. М. Очерк истории древнего Ирана. М., 1961. С. 68). Версия Геродота более исторична, чем рассказ Ктесия (Дандамаев М. Л. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985. С. 12–14).

50

Imhoof—Blümer F. Die Kupfepräung… S. 185. N 82. T. 11.32; Idem. Zur griechischen und römischen Münzkunde // Revue de Numismatique. 1908. P. 170. N 17; Голенко К. В. Понтийская анонимная медь. С. 141, 142.

51

Glew D. Mithridate [iupator and Rome: a Study of the Background of the First Mithridatic War // Athenaeum. 1977. Vol. 55. P. 389. Здесь подвергается сомнению вооруженное столкновение Митридата и Рима. Ср.. однако: McGmg B. The Foreign Policy… P. 78.

52

О подчинении Римом Фригии см.: Harris W. War and Imperialism in Republican Rome, 327–70 B. C. Oxford. 1979. P. 152–154; McGing B. Appian, Manius Aquillius and Phrygia // Greek. Roman and Byzantine Studies. 1980. Vol. 21, N 1. P. 41; Idem. The Foreign Policy… P. 68. О потере Пафлагонии, Галатии см.: Reinach T. Mithridates Eupator… S. 47; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 75.

53

Robert L. Tetradrachmes de Mithridate V F.uergéte… P. 160.

54

Гай, сын Гермея (Plut. Pomp. 42: ID. 1570 = Durrbach F. Choix… N 136d; Chapouthier F. Le sanctuaire des dieux de Samothrace // EAD. 1935. Vol. XVI. P. 32. N 1; Дорилай, сын Филетера (Strabo. X.4.10; XII.3.33; ID. 1572 = Durrbach F. Choix… P. 220. N 136 f; Chapouthier F. Op. cit. P. 32. N 3). См. также: Максимова М. И. Указ. соч. С. 205–208; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 75; McGing B. The Foreign Policy… P. 91.

1

Chapnuthier F. Le sanctuaire des dieux de Samothrace // EAD. 1935. Vol. 16. P. 13–14; Risom S. Le "Monument de Mithridate" à Delos // Acta Archaeologica. 1948. Vol. XIX. P. 204–209; Olshausen E. Zum hellenisierungsprozess am Pontischen Königshof // Ancient Society. 1974. Bd. V. P. 160–168; Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. M.; Л., 1956. С. 203–206.

2

Ростовцев М. И. Скифия и Боспор. Л., 1925. С. 137, 138; Сапрыкин С. Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический. М., 1986. С. 194–196.

3

Виноградов Ю. Г. Политическая история Ольвийского полиса VII–I вв. до н. э. М., 1989. С. 230 и след.

4

Блаватский В. Д. О боспорском ремесле IV–I вв. до н. э. // CA. 1959. T. XXIX/XXX. С. 44 и след.; Он же. Пантикапей. М., 1964. С. 114–117; Белов Г. Д. Херсонес Таврический. Л., 1948. С. 82–84; Шелов Д. Б. К истории керамического производства на Боспоре // CA. 1954. T. XXI. С. 119–130.

5

Данов Х. Изъ древнота икономическа история на западното Черноморие до установявато на римското владычество // ИБАИ. 1958. T. XXVIII. С. 333–336; Шелов Д. Б. Из истории связей эллинистического Боспора с Родосом //СЛ. 1958. № XXVIII. С. 333–336: Он же. Керамические клейма из Танаиса III—1 вв. до н. э. М., 1975. С. 127–134; Брашинский И. Б. Методы исследования античной торговли. Л., 1984. С. 141.

6

Голенко К. В. Несколько серебряных монет Пантикапея II в. до н. э. со следами перечеканки // НЭ. 1968. T. VII. С. 37–42; Idem Pontos und Paphlagonien II Chiron. 1973. Bd. 111. S. 470.

7

Шелов Д. Б. Материалы к истории денежного обращения в городах Боспора в VI–I вв. до н. э. // НЭ. 1965. T. V. С. 46; Нестеренко Н. Д. Заметки по денежному обращению меди Боспора последней четверти II в. до н. э. // ВДИ. 1987. № 2. С. 81.

8

Голенко К. В. Из истории монетного дела на Боспоре в I в. до н. э. // НЭ. 1960. T. II. С. 33.

9

Анохин В. А. Монетное дело Боспора. Киев, 1986. С. 74–76.

10

Карышковский П. О. Еще раз о книге А. Н. Зографа "Античные монеты" // ВДИ. 1953. № 1. С. 108–109; Голенко КВ. Монетная медь городов Понта и Пафлагонии времени Митридата VI в боспорских находках // ПС. 1964. Вып. 11(74). С. 61, пр. 15; Нестеренко Н. Д. Указ. соч. С. 80.

11

Максимова М. И. Указ. соч. С. 224–227.

12

Slrabo. VII.4.3; Белов Г. Д. Античный дом в Херсонесе // ВДИ. 1950. № 2. С. 121; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 215.

13

Ростовцев М. И. Амага и Тиргатао // ЗООИД. 1915. Т. 32. С. 4–6; Он же. Скифия и Боспор. С. 137 и след.; Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М., 1984. С. 120.

14

Minns E. Scythians and Greeks. Cambridge, 1913. P. 519; Гайдукевич В. Ф. История античных городов Северного Причерноморья // Античные города Северного Причерноморья. М.; Л., 1955. С. 87; Белов Г. Д. Херсонес Таврический. С. 91.

15

Э. И. Соломоник (Новые эпиграфические памятники Херсонеса. Киев, 1973. С. 16) считает, что целью миссии было возобновление условий договора с Фарнаком I от 179 г. до н. э., однако, более справедливо мнение Л. А. Пальцевой (Херсонес и понтийские цари // Античный полис. Л., 1979. С. 77), согласно которому были обговорены новые условия соглашения с Митридатом Евпатором. См. также: Молев Е. А. Митридат Евпатор. Саратов, 1976. С. 29; Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 212.

16

Молев Е. А. Указ. соч. С. 29; Пальцева Л. А. Указ. соч. С. 78; Соломоник Э. И. Сравнительный анализ свидетельства Страбона и декрета в честь Диофанта о скифских царях // ВДИ. 1977. № 3. С. 56. Авторы считают, что еще до Диофанта в Северном Причерноморье могли находиться гарнизоны понтийских воинов. Более прав Ю. Г. Виноградов (Вотивная надпись дочери царя Скилура из Пантикапея и проблемы истории Скифии и Боспора во II в. до н. э. // ВДИ. 1987. № 1. С. 69), указавший, что речь должна идти о регулярных военных действиях стратегов понтийского царя против скифов, см. также: Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 213.

17

Niese B. Straboniana VI: Die Erwerbung der Küsten des Pontos durch Mithridates VI // RM. 1887. Bd. 42. S. 567; Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Suppl. XV. S. 420; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Leipzig, 1895. S. 45; Виноградов Ю. Г. Вотивная надпись… С. 70; McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontos. Leiden, 1986, P. 46, 47; Boffo L. Grecità di frontiera: Chersonasos Taurica e i signori del Ponto Eusino (SIG³. 709) // Athenaeum. 1989. T. 67, № 5. P. 220–221.

18

McGing B. Op. cit. P. 47; Виноградов Ю. Г. [Выступл. в дискуссии] // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 645; Он же. Вотивная надпись… С. 73–75. Ни в коем случае не можем согласиться с Е. С. Гаджеро (Gaggero E. S. La lotta antiromana di Mitridate: Divergenze cronologiche nelle fonti // Sandalion. 1979. T. 2. P. 138–140), что северопричерноморская кампания Митридата началась не ранее 109 г., ибо в это время царь приступил к активным действиям в Малой Азии. Не исключено, что верхнюю дату походов Диофанта следует снизить до 110/109 г.

19

Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 215.

20

Там же. С. 219; Ланцов С. Б. Западный Крым в составе Херсонесского государства: Автореф. дис….канд. ист. наук. Киев, 1991. С. 15.

21

О понтийской монете в Ольвии см.: Зограф А. Н. Находки понтийских монет митри–датовского времени в Ольвии // Ольвия. Киев, 1940. Т II. С. 293–297: Карышковский П. О. Денежное обращение Ольвии в конце II и в первой половине I в. до н. э. // НЭ. 1965. T. V. С. 62–67; Он же Монеты Ольвии. Киев, 1988. С. 102, 103; о монетах в Херсонесе Таврическом см.: Гилевич А. М. Античные иногородние монеты из раскопок Херсонеса // НСФ. 1968. Т. III. С. 19–23; Голенко К. В Состав денежного обращения Херсонеса в I в. до н. э. // ВДИ. 1964. № 4. С. 69; Сапрыкин С. Ю. Монеты Понта из раскопок Херсонеса Таврического // ХСб (в печати); на Боспоре: Голенко К. В. Монетная медь…. С. 67 и след.; Он же. Понтийская монета времени Митридата VI на Боспоре // Klio. 1965. Bd. 46. S. 308 u. folg.

22

Ростовцев М. И. (Митридат Понтийский и Ольвия // ИАК. 1907. Вып. 23. С. 22— 25) датировал декрет 70–ми годами до н. э. Против см.: Жебелев С. А. Ольвия и Митридат Евпатор // Северное Причерноморье. М.; Л., 1953. С. 285–287; Виноградов Ю. Г. Политическая история… С. 251.

23

Виноградов Ю. Г., Кадеев В. И. Армянские лучники на службе Митридата Евпатора // Второй Всесоюзный симпозиум по проблемам эллинистической культуры на Востоке. Ереван, 1984. С. 12–13.

24

Жебелёв С. А. Ольвия и Митридат Евпатор. С. 288–290.

25

Wilhelm A. König Mithridates und Olbia // Klio. 1936. Bd. 29. S. 50–59. Автор считал их армянами. Ср.: McGing B. Op. cit. P. 55, 56. Однако, судя по дате декрета, это выходцы из Малой Армении (Молев Е. А. Указ. соч. С. 51, 53; Максимова М. И. Указ. соч. С. 226; Виноградов С. Ю. Политическая история… С. 253–255).

26

Reinach T. Op. cit. S. 261, 262; Launey M. Recherches sur les armées hellenistiques. P., 1949/1950.

27

Виноградов Ю. Г., Внуков С. Ю. Греческая надпись со скифского городища Кара—Тобе // Проблемы скифо–сарматской археологии Северного Причерноморья. Запорожье, 1989. С. 28–29.

28

Gavnlov A. Das Diophantosdekret IosPE. I². 352 // Die Antike und Europa: Zentrum und peripheric in der antiken Welt. B., 1986. S. 66.

29

Анохин В. А. Монеты античных городов Северо—Западного Причерноморья. Киев, 1989. С. 96.

30

Шелов Д. Б. Тира и Митридат Евпатор // ВДИ. 1962. № 2. С. 99, 100.

31

Golenko K. V. Op. cit. S. 474. 492. № 2, 88; Шелов Д. Б. Тира… С. 102.

32

Анохин В. А. Монеты… С. 95. 117. №471,472. Таб. XXVII. 471, 472.

33

Brandis C. Bosporos // RH. 1987. Bd. III, 1, Hbd. 5. S. 772; Жебелев С. А. Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре // Северное Причерноморье. М.; Л., 1953. С. 91; Reinach T. Op. cit. S. 55 Minns E. Op. cit. P. 518; Gajdukevic V. Das Bosporanische Reich. B.; Amsterdam, 1971. S. 313.

34

Блаватская Т. В. Очерки политической истории Боспора в V–IV вв. до н. э. М., 1959. С. 122–143; Виноградов Ю. Г., Молев Е. А., Толстиков В. П. Новые эпиграфические источники по истории митридатовой эпохи // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 583; Виноградов Ю. Г. Вотивная надпись… С. 85. Ср., однако, противоположное мнение: Молев Е. А. Боспор в период эллинизма. Нижний Новгород, 1994. С. 117.

35

Reinach T. Op. cit. S. 59; Minns E. Op. cit. P. 582: Жебелёв С. А. Последний Перисад… С. 95–97: Гайдукевич В. Ф. Еще о восстании Савмака // ВДИ. 1962. № 1. С. 18: Против см.: Виноградов Ю. Г. Вотивная надпись… С. 71–73.

36

Виноградов Ю. Г. Вотивная надпись… С. 76–82; см. также: Rubinsohn Z. W. Saumakos: Ancient History, Modern Politics // Historia. 1980. Vol. 29. P. 50–65.

37

Эта точка зрения отстаивалась в ряде старых работ и критически переосмыслена С. А. Жебелёвым (Последний Перисад… С. 104, 105), однако, в последнее время к ней вернулся Е. А. Молев (Установление власти Митридата VI Евпатора на Боспоре // АМА. 1974. Вып. 2. С. 64–66).

38

Жебелев С. А. Последний Перисад… С. 106 и след.; Гайдукевич В. Ф. О скифском восстании на Боспоре в конце II в. до н. э. // Античное общество. М., 1967. С. 17–22; Каллистов Д. П. Северное Причерноморье в античную эпоху. М., 1952. С. 139–141.

39

Lurie S. J. leszcze o dckrecie ku czci Diofantosa // Meander. 1959. Rok 14. T. 2. S. 69— 74; Казакевич Э. Л. К полемике о восстании Савмака // ВДИ. 1963. № 1. С. 59; Виноградов Ю. Г. Вотивная надпись… С. 77.

40

Немировский А. И. Митридат Евпатор, Боспор и восстание скифов // Византиноведческие этюды. Тбилиси, 1978. С. 66–70. Эту точку зрения разделяют также Н. Ю. Ломоури (К истории Понтийского царства. Тбилиси. 1979. С. 79, 80) и Т. Т. Тодуа (Колхида в составе Понтийского царства. Тбилиси, 1990. С. 50–52).

41

Гайдукевич В. Ф. Еще о восстании Савмака. С. 3–12; Он же. К дискуссии о восстании Савмака // Античная история и культура Средиземноморья и Причерноморья. Л., 1968. С. 82.

42

К таковым относились Дорилай Младший и Гай, сын Гермея (см. выше).

43

Коцевалов А. С. Рец. на ст.: Жебелев С. А. Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре // Науковi записки Институту iсторii матерiальноi культури. 1937. Кн. 1. С. 109–114; Гайдукевич В. Ф. О скифском восстании… С. 20. Εκτρέφω в значении "воспитывать сына" см., например: Aristoph. Nu. 796; Soph. Oed. Tyr. 827; в значении "воспитываю" с оттенком усыновления см.: Homer. Hym. Dem. 166; Lys. XIX. 8; Herod 1.122; в значении "воспитывать" чужого сына (нянчить)" см.: Aesch. Choef. 750. Подробнее см.: Moussy Cl. Recherches sur τρέφω et les verbes grecs significant nourrir. P., 1969.

44

Голенко К. В. Понтийская анонимная медь // ВДИ. 1969. № 1. С. 135; Golenko K. V. Op. cit. S. 474, 476; Шелов Д. Б. Материалы… С. 46. Подробнее о них см.: Giel Ch. Kleine Beiträge zur Numismatik Südrusslands. Moskau, 1886. S. 5, 9. Taf. 1. 12, 13; Taf. V. 1, 2.

45

Ср., например: Herod. III. 119; 122 (где говорится о заговоре против Дария I Гистаспа с целью его свержения, а затем о планах тирана Самоса Поликрата свергнуть власть персов в Ионии). Ср. также: Thyc. VI. 54 (о заговоре против тирании в Афинах).

46

Струве В. В. Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии. Л., 1968. С. 148. На последнее обстоятельство указали уже П. Фукар (см. ниже примеч. 49) и Ю. Г. Виноградов (Вотивная надпись… С. 83).

47

Молев Е. А. Установление власти… С. 64–67; Он же. Митридат Евпатор… С. 38— 41; Он же. Боспор… С. 120–128; Виноградов Ю. Г. Нотивная надпись… С. 85; Gavrilov A. Op. cit. S. 67; Гаврилов А. Скифы Савмака — восстание или вторжение? // Этюды по античной истории и культуре Северного Причерноморья. СПб., 1992. С. 61 —72. Ср. также точку зрения М. И. Ростовцева. См.: Rostowtzeff M. I. SEHHW. Vol. III. P. 1512.

48

Струве В. В. Указ. соч. С. 204–206.

49

Foucart P. Dccret de la ville de Chersonésos en l'honneur de Diophantos, général de Mithridate // BCH. 1881. T. 5. P. 86; Niese B. Straboniana VI… S. 566.

50

Современные исследователи нередко оспаривают это сообщение (McGing B. Op. cit. P. 63–65); ср.. однако: Reinach T. Op. cit. S. 63.

51

Граков Б. Н. Скифы. М., 1971. С. 39; Он же. Каменское городище на Днепре. М, 1954. С. 29.

52

Reinach T. Op. cit. S. 67: Жебелев С. А. Последний Перисад… С. 103; Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 45–47; McGing B. Op. cit. P. 54.

53

Gajdukevic V. F. Op. cit. P. 318; Он же. История… С. 124; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 104; Шелов Д. Б. Северное Причерноморье: 2000 лет назад. М., 1975. С. 88.

54

Gajdukevic V. F. Op. cit. S. 318; Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 46.

55

Гайдукевич В. Ф. История… С. 124; Шелов Д. Б. Северное Причерноморье… С. 88; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 104; Minns E. Op. cit. P. 587; Niese B. Op. cit. S. 570; Brandis C. Op. cit. S. 776. Особняком стоит мнение Б. Н. Гракова (Каменское городище. С. 29), который датировал походы Неоптолема 95/94 г. до н. э.

56

Шелон Д. Б. Тира… С. 97; Niese B. Op. cit. S. 570; Reinach T. Op. cit. S. 64; Жебелев С. А. Митридат Евпатор и Ольвия… С. 285; McGing B. Op. cit. P. 55. Согласно другим предположениям, сведения о Неоптолемовой башне относятся к греческим источникам домитридатовой эпохи и не имеют отношения к полководцу Митридата Евпатора. См.: Агбунов М. В. Загадки Понта Эвксинского. M., 1985. С. 67.

57

Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 46.

58

Предварительная публикация: Молев Е. А. О пропонтийской ориентации боспорян в период подчинения Боспора Понту // Проблемы античной истории и классической филологии: Тез. Харьков, 1980. С. 43–44. См. также: Виноградов Ю. Т., Молев Е. А., Толстиков В. П. Указ. соч. С. 595–600; Яйленко В. П. Новые эпиграфические данные о Митридате Евпаторе и Фарнаке // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси. 1985. С. 617–619; ср. теперь: Ballesteros Pastor L. Notas sobre una inscripciôn de Nimfeo en honor de Mitridates Eupator. reu del Ponto // DHA. 1995. T. 21, 1. P. 111–117.

59

Виноградов Ю. Г., Молев Е. А., Толстиков В. П. Указ. соч. С. 598; Карышковский П. О. О титуле Митридата VI Евпатора (к вопросу об иранских и эллинских традициях в Понтийской державе) //Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 573, 574.

60

Карышковский П. О. О титуле… С. 575; Неверов О. Я. Митридат—Дионис // СГЭ. 1973. Т. 37. С:. 43–46.

61

Sands P. Client Princes of the Roman Empire. Cambridge, 1908. P. 73, Яйленко В. П. Династическая история Боспора от Митридата Евпатора до Котиса I // Эпиграфические памятники и языки древней Анатолии, Кипра и античного Северного Причерноморья. М., 1990. С. 183–185.

62

На это указывает эпитет царя "Дионис" и его титул "царь царей", отсутствующие в Диофантовом декрете. См.: Виноградов Ю. Г., Молев Е. А., Толстиков В. П. Указ. соч. С. 595 и след.

63

Vulpe R. Le problèmes des Bastarnes à la lumier des découvertes archéologiques en Moldavie. Bucarest, 1955. P. 2–5. Ср.: Ballesteros Pastor L. Op. cit. P. 113 (автор датирует надпись 89 г. до н. э.).

64

Блаватская Т. В. Западнопонтийские города в VII–I вв. до н. э. М., 1952. С. 160— 165; Молев Е. А. Западнопонтийские города в антиримских войнах Митридата VI // Terra Antiqua Balcanica. Sofia, 1985. II. P. 286–293; Gaggero E. S. Relations politiques et militaires de Mithridate VI Eupator avec les populations et les cites de la Thrace et avec les colonies grecques de la Mer Noire occidentale // Pulpudeva. Sofia, 1978. T. II. P. 294–305.

65

Молев Е. А. Западнопонтийские города… С. 287; Lenk B. Thrake // RE. 1936. Bd. VI, Abt. I. Reiche 2. S. 439–441; Gerov B. Der Thrakischen Stamm der Mäden: Ethnographisch—Historische Untersuchung //Omagiu lui Constantin Daicoviciu. Bucuresti, 1960. S. 241–250; Danov Ch. Die Thraker auf dem Ostbalkan von der hellenistischen Zeit bis zur Gründung Konstantinopels // ANRW. 1979. Bd. II. 7, 1. S. 110 u. folg.

66

Patsch C. Beiträge zur Völkerkunde von Südosteuropa. Wien, 1932. Vol. 1; Bis zur Festsetzung der Römer in Transdanubien. S. 10–13.

67

Walbank F. Prelude to Spartaeus: The Romans in Southern Thrace, 150–70 B. C. // Spartacus. Sofia, 1981. P. 19–21; Данов Х. Траки. С, 1982. С. 138–139.

68

Opperman M. Thraker zwischen Karpatenbogen und Ägäis. Leipzig, 1984. S. 170.

69

Reinach T. Op. cit. S. 66; Olshausen E. Pontos. S. 421 (предлагают одновременное подчинение городов и племен); Т. Н. Блаватская (Западнопонтийские города… С. 161) и Н. Ю. Ломоури (Указ. соч. С. 92) датируют протекторат Митридата 104–103 гг.; Д. Б. Шелов (Shelov D. B. Le royaume pontique de Mithridate Eupator // Journal des Savants. 1982. Juil. — Sept. P. 251) относит его к 90–м годам до н. э.; Д. Пиппиди (Pippidi D. Zur Geschichte Histrias im III bis II Jh.v.u. Z. // Klio. 1959. Bd. 37. S. 132, 133; Idem. Scythica Minora. Bucuresti; Amsterdam, 1975. P. 165) — к концу II — началу I в.; Б. МакГинг (McGing B. Op. cit. P. 57) — к 90–88 гг. до н. э.

70

Moretti L. Iscrizioni storiche ellenistiche. Firenza, 1976. II. P. 118–120.

71

Jurukova J. Les monnaies thraces // Pulpudeva. 1976. Vol. I. P. 67–69; Eadem. Coins of the Ancient Thracians. Oxford, 1976. P. 35, 36; ср.: WBR. I². 1. P. 63. Pl. VII. 8; Шелов Д. Б. Тира… С. 99; Зограф А. И. Античные монеты. М.; Л., 1951. С. 187, табл. XLIII. 20; Анохин В. А. Монетное дело Боспора… С. 73. Табл. IX. 214; Он же. Монетное дело Херсонеса… С. 59. Табл. XIII. 197, 198.

72

Jurukova J. Les monnaies thraces… P. 68; Eadem. Coins… P, 38, 39; Плакидов Б. Среборното монетосечение на тракийския владетел Мостис // Нумизматика. 1988. Т. 22, кн. 1. С. 37–41.

73

Pick B., Regling K. Die Antike Münzen Nordgriechenlands. B., 1899. Bd. I, Hbd. I. S. 64, 105. 106; Hbd. II. Abt. 1. S. 520, 534, 539, 591; Danov Ch. Die Thraker… S. 110–115; Pippidi D. Scythica Minora… P. 165–167; Gaggero E. S. Op. cit. P. 299, 300.

74

Pippidi D. Sur les relations politiques des cités grecques de la cote occidentale de l'Euxin a l'epoque hellenistique // Nouvelles études d'histoire. Bucurest. 1960. P. 46; Gaggero E. S. Op. cit. P. 296–298; Niese B. Op. cit. S. 572.

75

Danov Ch. Thracian Penetration into the Greek Cities on the West Coast of the Black Sea //Klio. 1960. Bd. XXXVllt. P. 73–80.

76

Pick B., Regling K. Op. cit. Hbd. II, Abt. I. S. S. 520–539; Герасимов Т. Находки от месемврийски и одесосски тетрадрахми // ИВАД. 1956. T. X. С. 65.

77

Jessop Price M. Mithridates VI Eupator, Dionysos and the Coinages of the Black Sea // NC. 1968. Vol. VIII. Ser. 7. P. 6–9.

78

Danov Ch. Eine neue Inschrift aus Apollonia Pontica // JOAI. 1936. Bd. XXX. S. 87–94; Блаватская Т. В. Западнопонтийские города… С. 164.

79

Holieaux M. Etudes d'épigraphie et d'histoire grecques. P., 1938. P. 143–159.

80

Dunant Ch.. Pomlloux J. Recherches sur l'histoire et les cultes de Thasos // Etudes Thasiennes. P., 1958. Vol. V. P. 6–7.

81

Ibid. P. 37–55.

82

Strack M., Münzer F. Die Antiken Münzen von Thrakien. B., 1912. S. 2–3; Dunant Ch.. Pouilleux J. Op. cit. P. 6–7; Кацарова Г. Нови данни за датировката на тетрадрахмите на остров Тасос от втори период на монетосечениетому и на тракийските тетрадрахми от I в. пр. н. е. // МАИ. 1964. T. XXVII. С. 140; Прокопов И., Иванов Д. Находка от тасоски тетрадрахми // Музеи и памятници на культурата. 1986. № 4. С. 48–51.

83

Фол Л. Демографска и социална структура на Древна Гракия. С., 1970. С. 23–45.

84

Михайлов Г. Към въпроса за стратсгиите в Тракия // ГСУ. 1967. Т. 61, Вып. 2. С. 31 и след.; Фол. А. Указ. соч. С. 153.

85

Germ. B. Op. cit. S. 247–248.

86

Strabo. V1I.6.1; Cic. In Pison. 19, 44; Sall. Hist. III. 51; IV. 18M; Liv. Per. 97; App. Illyr. 30; Plin. XXXIV. 33; Flor. 1. 39.6; Oros. VI.3; Amm. Marc. XXVII.4.11; Eutrop. V1.10; 7.1; 8.1.10; Ruf. Fest. IX. 2–3; ср. IGB. I².3I4. См. также: Данов Х. Към историята на Тракия и Западното Черноморие от втората половина на III в. до средата на 1 век преди н. э. // ГСУ. 1952. T. XVII: Историко–филос. ф-т. Кн. 2. С. 148–153; Денев Д. Принос към историята на западнопонтийските градове // ИAИ. 1950. T. XVII. С. 59–69.

87

Голенко К. В. Кобулетский клад серебряных монет середины IV в. до н. э. // CA. 1957. T. XXVII. С. 290–297; Дундуа Г. Ф. Синопские монеты, найденные на территории Грузии // Мацне. 1971. № 1. С. 144–148 (на груз, яз.); Кахидзе Л. Ю. Привозные монеты из могильника Пичвнари // ВДИ. 1974. № 3. С. 90; Дундуа Г. Ф. Нумизматика античной Грузии. Тбилиси, 1987. С. 34–39; Инадзе М. П. Причерноморские города древней Колхиды. Тбилиси, 1968. С. 207, 208; Лордкипанидзе О. Д. Торгово–экономические и культурные взаимоотношения античного мира с Колхидой в эпоху эллинизма // АИКСП. Л., 1968. С. 234.

88

Лордкипанидзе О. Д. Древняя Колхида. Тбилиси, 1979. С. 192.

89

Тодуа Т. Т. Колхида в составе Понтийского царства. Тбилиси, 1990. С. 39–45.

90

Reinach T. Op. cit. S. 69 (силой оружия и подкупом); Meyer Ed. Geschichte des Pontischcn Reiches. S. 88 (мирным путем); Лордкипанидзе Г. А. К истории древней Колхиды. Тбилиси, 1970. С. 19; Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 26; Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 55; McGing B. Op. cit. P. 59 (путем войны).

91

Шелов Д. Б. Колхида в системе Понтийской державы Митридата VI // ВДИ. 1980. № 3. С. 30–32.

92

Meyer Ed. Op. cit. S. 87–88; Niese B. Straboniana. VI. S. 559; Лордкипанидзе Г. А. К истории древней Колхиды… С. 17–19; Инадзе М. П. Указ. соч. С. 231; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 76; Шелов Д. Б. Колхида… С. 29; Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 26.

93

Голенко К. В. К датировке монет Диоскуриады // Нумизматический сб. Тбилиси, 1977. С. 61; Дундуа Г. Ф., Лордкипанидзе Г. А. Грузия и Митридат VI (по нумизматическим данным) // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси. 1985. С. 603; Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 55.

94

Саникидзе Л. Д. Понтийское царство. Тбилиси, 1956. С. 28 (на грузинском языке).

95

Meyer Ed. Op. cil. S. 87–88: Молев E.Л. Малая Армения и Митридат Евпатор // Проблемы античной истории и культуры. Ереван, 1979. T. I. С. 188. Т. Рейнак (Remach T. Op. cit. S. 70) датирует аннексию Малой Армении после присоединения Таврики и Колхиды (ср. Will E. Op. cit. Vol. II. P. 394); Д. Меджи (Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 195) относит это событие ко времени крымской кампании.

96

Seibert J. Historische Heiträge zu den dynastischen Verbindungen in hellenistischer Zeit. Wiesbaden, 1967. S. 60; ср.: Reinach T. Op. cit. S. 70.

97

Bevan E. The House of Seleucus. L., 1902. Vol. II. P. 16. N 3; Niese B. Geschichte der Griechischen und Makedonischen Staaten seit der Schlacht bei Chaeronea. Gotha, 1893–1903. Teil II. S. 394. N 4. Против см.: Holleaux M. Etudes d'epigraphie et d'histoire grecques. P., 1938. Vol. III. P. 183–193.

98

Sahin S. Epigraphica Asiac Minoris neglecta et iacentia. II: Dokumente aus Herakleia am Latmos // LA. 1987. H. 9. S. 55–59; Wörrle M. Inschriften von Herakleia am Latmos: Antiochos III, Zeuxis und Herakleia//Chiron. 1988. Bd. 18. S. 451–454.

99

Robert L. Noms… Р. 519. 539; Zgusla L. Die Personennamen griechischer Städte der nördlichen Schwarzmeerküstc. Pr., 1955. S. 142.

100

WBR. I². F. 1. P. 197–200; Максимова М. И. Указ. соч. С. 107.

101

Дьяконов И. М. История Мидии. М.; Л., 1956. С. 356; Дьяконов М. М. Очерки истории древнего Ирана. М., 1961. С. 90–91; Болтунова А. И. Колхи и держава Ахеменидов // Проблемы античной истории и культуры. Ереван, 1979. Т. 1. С. 51–55.

102

Меликишвили Г. Л. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959. С. 236: Инадзе М. П. Указ. соч. С. 161, Лордкипанидзе Г. А. Колхида в VI–II вв. до н. э. Тбилиси, 1978. С 29.

103

Болтунова А. И. Указ. соч. С. 51–55.

104

Передача Малой Армении царю Понта облегчалась тем, что правители–сатрапы, а впоследствии цари Армении вплоть до последнего Оронта—Ерванда (начало II в. до н. э.) считались приближенными к Ахеменидам как потомки Гидарна. одного из "Семи персов" (Sttabo XI.14.15), а Отаниды, к коим причисляли себя Митридатиды и Ариаратиды, также были потомками одного из "Семи магов" (см. часть I, гл. 1).

105

Дундуа Г. Ф. Взаимоотношения Грузии и Понтийского царства (по нумизматическим данным) // Дзеглис Мегобари. 1967. № 10/11. С. 59 и след. (на груз, яз.); Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 18.

106

Голенко К. В. К датировке… С. 64; Цецхладзе Г. Р. Монеты Диоскуриады из Херсонеса Таврического // ВДИ. 1989. № 4. С. 92.

107

Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 108–110; ср.: Шамба С. М. Монеты Эшерского городища // Мацне. 1980. № 3. С. 142–145.

108

Дундуа Г. Ф., Лордкипанидзе Г. А. Монетные находки из Вани // Вани III. Тбилиси, 1977. С. 197–199 (насчитывают 49 экз. монет городов Понта и Пафлагонии); Они же. Денежное обращение Центральной Колхиды. Тбилиси, 1983. С. 16–18, 64–75 (55 экз.); Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 128–130. Ср.: Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 20–21; Dunclua G.. Lordkipanidze G. Hellenistic Coins from the Site of Vani in Colchis (Western Georgia) // NC. 1979. 7th ser. Vol. XIX (XXXIX). P. 1–5.

109

Лордкипанидзе Г. А., Дундуа Г. Ф. Монетные находки… С. 197; Шелов Д. Б. Колхида… С. 31. Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 170.

110

Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 20–21.

111

Карышковский П. О. Денежное обращение Ольвии… С. 62–64; Голенко К. В. Монетная медь… С. 58–60.

112

Гилевич А. М. Античные иногородние монеты… С. 19, 20; Она же. Херсонес и Понтийская держава Митридата VI по нумизматическим данным // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 612; Голенко К. В. Состав денежного обращения Херсонеса в I в. до н. э. // ВДИ. 1964. № 4. С. 55. 61.

113

Голенко К. В. Несколько малоизвестных монет позднеэллинистического Херсонеса // ВДИ. 1967. № 2. С. 171–174.

114

Голенко К. В. Состав… С. 54; Анохин В. А. Монетное дело Херсонеса. С. 56, 145, № 179–186; Гиленич А. М. Херсонес и Понтийская держава… С. 609, 610.

115

Количество находок и процентное соотношение понтийско–пафлагонских монет в различных центрах Причерноморья подсчитано в работах: Golenko K. V. Op. cit. S. 467 et suiv.; Он же. Монетная медь… С. 67 и след.; Он же. Понтийская монета… С. 310–32); Он же. Состав денежного обращения… С. 58–70; Карышковский П. О. Монеты Ольвии… С. 102–103; Он же. Денежное обращение Ольвии… С. 62–71; Шелов Д. Б. Материалы… С. 46–48; Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 20; Дундуа Г. Ф.. Лордкипанидзе Г. А. Медные находки из Вани… С. 1985; Они же. Денежное обращение Центральной Колхиды… С. 17; Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 129.

116

Golenko K. V. Op. cit. S. 476 et suiv.; Киселев С. Находки античных и византийских монет на Алтае // ВДИ. 1940. № 3/4. С. 360–363 (монета Амасии 111–105 гг.). На территорию Ровенской, Винницкой, Черкасской областей Украины, Польши, Австрии, Германии монеты Амиса, Синопы. Команы попадали через Ольвию, а в Подонье — через Танаис. Подробнее о находках понтийских монет в Восточной Европе см.: Mielczarek M. Ancient Greek Coins founded in Central, Eastern and Northern Europe. Wroclaw; Warzawa, 1989. P. 75–80.

117

Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 145, 146; ср.: Golenko K. V. Op. cit. S. 482,483. По определению Д. Г. Капанадзе 6 из них принадлежат Амису.

118

Херсонесские монеты этой серии К. В. Голенко датировал временем Фарнака II или Асандра, т. е. не ранее 63 г. См.: Голенко К. В. К датировке некоторых монет Херсонеса // НЭ. 1962. Т. III. С. 49–51; Он же. Состав денежного обращения… С. 52 и след. Однако В. Л. Анохин убедительно опровергает эту датировку и справедливо относит монеты к заключительным годам правления Митридата Евпатора. См.: Анохин В. А. Монетное дело Херсонеса… С. 58–60; ср. также: Зограф А. Л. Античные монеты. С. 152; Гиленич А. М. Херсонес и Понтийская держава… С. 614.

119

Шелов Д. В. Махар, правитель Боспора // ВДИ. 1978. № 1. С. 58–72; Он же. Города Северного Причерноморья и Митридат Евпатор // ВДИ. 1983. № 2. С. 54; Он же. Понтийская держава Митридата Евпатора // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 570–572; Shelov D. B. Le royaume Pontique de Mithridate Eupator // Journal des Savants. 1982. Juil. — déc. P. 264. Против см.: Каллистов Д. П. Этюды из истории Боспора в римский период // ВДИ. 1938. № 2(3). С. 282–284: Сапрыкин С. Ю. Гераклея… С. 236; Д. Б. Шелов считает, что в 71/70 г. до н. э. Ольвия вышла из подчинения Митридату Евпатору. что опровергается перечеканкой там понтийской меди 70–х годов I в. См.: Карышковский П. О. Монеты Ольвии…. С. 105.

120

Карышковский П. О. Денежное обращение… С. 68; Анохин В. Л. Монеты… С. 53–56. Позднее Карышковский датировал этот выпуск первой четвертью I в. до н. э. (Монеты Ольвии… С. 103).

121

Карышковский П. О. Денежное обращение… С. 69–71; Он же. Монеты Ольвии… С. 103–104; В. А. Анохин удревняет выпуск этих серий до 100–90 гг. до н. э. (Монеты… С. 53–56).

122

Зограф А. Н. Античные монеты. С. 151; Голенко К. В. Херсонесские драхмы с именем магистрата Деметрия // СГМИИ. 1964. Вып. 2. С. 45 и след.; Он же. Состав денежного обращения… С. 52–55; Анохин В А. Монетное дело Херсонеса… С. 57; Гилевич А. М. Херсонес… С. 614.

123

Шелов Д. Б. Материалы… С. 43; Анохин В. А. Монетное дело Боспора. С. 72; ср.: Голенко К. В. Из истории… С. 35.

124

Анохин В. А. Монетное дело Боспора. С. 72–74; Зограф А. Н. Античные монеты. С. 187; Голенко К. В. Монетная медь… С. 63; однако Д. Б. Шелов (Материалы… С. 44, 45) и К. В. Голенко (Несколько серебряных монет… С. 41) справедливо передатировали их концом II в. до н. э.

125

Анохин В. А. Монетное дело Боспора… С. 72, 73.

126

Шелов Д. Б. Монетное дело Боспора VI–II вв. до н. э. М„ 1956. С. 203; Он же. Города… С. 46. Примеч. 44

127

Зограф А. Н. Античные монеты. С. 186; Шелов Д. Б. Материалы… С. 43; Голенко К. В. Из истории… С. 28–30; Анохин В. А. Монетное дело Боспора… С. 72–74; ср.: Голенко К. В. Монетная медь… С. 63; Он же. Несколько серебряных монет… С. 39–41 (100–90 гг.); Шелов Д. Б. Города… С. 45.

128

Зограф А. Н. Античные монеты. С. 186, 187; Анохин В. А. Монетное дело Боспора… С. 72–74; Голенко К. В. Монетная медь… С. 63; Он же. Фанталовский клад боспорских дидрахм I в. до н. э. // ВДИ. 1965. № 4. С. 143–151; Он же. Из истории… С. 34–35; Шелов Д. Б. Материалы… С. 44–45; Он же. Города… С. 45–46.

129

Шелов Д. Б. Понтийская держава… С. 536; Idem. Le royaume… P. 263. Об этом же свидетельствует сохранение Митридатом традиционных для Боспора монетных типов (Дюков Ю. Л. О монетной чеканке Боспора при Митридате Евпаторе // Прошлое нашей Родины в памятниках нумизматики. Л., 1977. С. 158).

130

Шелов Д. Б. Понтийская держава… С. 566; McGing B. Op. cit. P. 93–94.

131

Существует предположение, что золотая монета типа SNG, s.v. Aulock. 1.5 чеканена на Боспоре (Зигинайло А. Г. Золотая боспорская монета Митридата Евпатора // КСОАМ, 1961, Одесса, 1963. С. 113–115), но это монета понтийского чекана (ср. WBR. I².I. P. 14, 15, N 10, 14 с аналогичной сокращенной легендой). На Боспоре, однако, выбита драхма Пантикапея с типом венка на обороте, на л. с. которой вместо традиционной головы Диониса портрет Митридата в образе этого бога (Wroth W. Greek Coins Acquired by the British Museum in the 1889 // NC. 1890. 3rd ser. T. X. P. 315, N 6. pi. 19, 4; Загинайло А. Г. Указ. соч. С. 116–118). Тетрадрахмы Митридата известны среди монетных находок в святилище у перевала Гурзуфское Седло.

132

Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 54, 128 (статер — Кутаиси, тетрадрахмы — Вани, Агаяни (Иберия)).

133

Каллистов Д. П. Этюды… С. 281; Голубцова Е. С. Северное Причерноморье и Рим на рубеже н. э. М., 1951. С. 38.

134

См. примеч. 119.

135

McGing B. Op. cit. P. 114–116.

136

Надпись опубл.: Виноградов Ю. Г. Фанагорийские наемники // ВДИ. 1991. № 4. С. 14–33 = Vinogradov J. Worrle M. // Chiron. 1992. Bd. 22. S. 159–170.

137

Голенко К. В. Состав денежного обращения Херсонеса… С. 54–58.

138

Голенко К. В. Подражания медным монетам городов Понта и Пафлагонии времени Митридата VI Евпатора // ВДИ. 1966. № 3. С. 142–149.

139

Reinach T. Trois royaumes de l'Asie Mineure. P., 1888. P. 193; Idem. Mithridates Eupator… S. 143.

140

Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 72, 73; Шелов Д. Б. Колхида… С. 35–36.

141

Анохин В. А. Монетное дело Боспора… С. 75.

142

Голенко К. В. Из истории монетного дела… С. 35–36.

143

Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 22–23; Молев Е. А. Митридат Евпатор… С. 28; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 175; Шелов Д. Б. Колхида… С. 37.

144

Инадзе М. П. Причерноморские города… С. 232; Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 73.

145

Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 24; Инадзе М. П. Причерноморские города. С. 232; Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 63; против см.: Шелов Д. Б. Колхида… С. 37, 38.

146

Шелов Д. Б. Махар… С. 63, 64; Он же. Города… С. 52; Он же. Понтийская держава… С. 568.

147

Крушкол Ю. С. Монеты с монограммами из Патрейского клада 1950 г. // ВДИ. 1952. № 3. С. 138: Голенко К. В. О характере боспорских анонимных оболов // НСФ. 1965. № 2. С. 41 и след.: Shelov D. B. Op. cit. P. 262–263. До последнего времени исследователи были убеждены, что так называемые анонимные оболы типа "Дионис–горит" принадлежали чекану наместника Махара, однако обнаружение новых монограмм на этих оболах, общее число которых к настоящему моменту достигло 50, заставило отказаться от прежнего устоявшегося предположения и выдвинуть убедительное заключение, что данные оболы чеканили не наместники Митридата, а царские монетные чиновники, т. е. вся чеканка являлась царской. Это обстоятельство заставило пересмотреть и хронологию их выпуска, датируемого теперь 100–75 гг. до н. э. См.: Фролова Н. А., Масленников А. А. Монеты из клада боспорских монет начала–середины I в. до н. э. из поселения "Полянка" как исторический источник // Международная конференция по применению методов естественных наук в археологии: Тез. СПб., 1994. Т. П. С. 186.

148

Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die Antike Landschaft Pontos. Frankfurt a. Mein. 1984. S. 28, 38, 42, 49, 177; 52, 104, 120–123; Mehl A. Der Überseehandel von Pontos // Stuttgarter Kolloquium zur Historischen Geographie des Altertums. 1980. Bonn, 1987. Bd. 1. S. 162–176; Amandry M„ LeGuen—Pollet B., Özcan B.,Remy B. Le trésor de Binbasioglu (Tokat, Turquie) — monnaies de bronze des villes du Pont frappees sous Mithridate VI Eupator // Pontica I: Recherches sur l'histoire du Pont dans l'Antiquité. Saint—Etienne; Istanbul. 1991. P. 61–76.

149

Голенко К. В. Состав денежного обращения… С. 61.

150

Карышковский П. О. Денежное обращение Ольвии… С. 69–72; Он же. Монеты Ольвии… С. 105; против см.: Шелов Д. Б. Города… С. 52; Анохин В. А. Монеты… С. 53–56.

151

Голенко К. В. Из истории… С. 36–39.

152

Havas L. Mithridate et son plan d'attaque contre l'Italie // Acta Classica Université Scient. Debrecen, 1968. T. 4. P. 19–22.

153

Виноградом Ю. Г. Политическая история… С. 255, 256: автор, правда, больше склоняется к тому, что оба надгробия принадлежат уроженцам севера Балканского п-ва.

154

Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 73.

155

Голенко К. В. К датировке монет Диоскуриады… С. 61; Шелов Д. Б. Материалы… С. 42; Он же. Колхида… С. 42, 43; Цецхладзе Г. Р. Указ. соч. С. 91–95; Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 105–108.

156

Это совпадает с увеличением в указанный промежуток времени Колхидской керамики в Северном Причерноморье (Внуков С. Ю., Царладзе Г. Р. Колхидские амфоры Северо—Западного Крыма // Памятники железного века в окрестностях Евпатории. М„ 1991. С. 175–177).

157

Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 110–119; Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 66.

158

Дундуа Г. Ф. Нумизматика… С. 117; ср.: Лордкипанидзе Г. А. К истории… С. 124.

159

В Понте Афродиту почитали как иранскую Анахиту (Анаит) и сближали с Ма—Кибелой или Великой Матерью, близкой по значению египетской Исиде (Cumont E. Notes sur le culte d'Anaitis // RA. 1905. Vol. 5, P. 24–31). В эллинистическую эпоху атрибутика греческих богов плодородия сближается с египетским культом Исиды и Озириса (Magie D. Egyptian Deities in Asia Minor in Inscriptions and Coins // AJA. 1953. Vol. 57, N 3. P. 167–180; Heerma van Voss M. S. The Cysta Mystica in the Cult and Mysteries of Isis // Studies in Hellenistic Religions. Leiden. 1979. P. 25).

160

На Пафосе, см.: Debord P. Aspects sociaux et économiques de la vie religieuse dans l'Anatolie greco–romaine. Leiden, 1982. P. 55.

161

Mitford T. The God Pylon in Rastern Pontus // Byzantion. 1966. Vol. 36. Pt. 2. P. 471–484.

162

Лордкипанидзе О. Д. Город–храм Колхиды. M., 1978. С. 74–76.

163

Русяэва А. С. Громадсько–полiтичнi функцii еллiнiстичного храму Аполлона в Ольвii // Археологiя. 1989. №4. С. 34.

1

Моммзен Т. История Рима. М„ 1937. T. II. С. 250–284; 1941. Т. III. С. 45–65, 99— 112; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Hildesheim; N. Y.. 1975. S. 72–205, 296–409; Holmes T. The Roman Republic. Oxford, 1923. Vol. I. P. 176–217; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1952. Vol. I. P. 208–231, 321–365; Vol. II. P. 1182— 1233; Will E. Histoire politique du monde hellenistique. Nancy, 1967. T. II. P. 387–422; Olshausen E. Mithridates VI und Rom // ANRW. 1972. Bd. I, 1. S. 808–814; Sherwin—White A. Roman Foreign Policy in the East, 168 B. C. — A. D. I. Oklahoma, 1984.

2

Simoneita B. The Coins of the Cappadocian Kings. Fribourg, 1977. P. 30; Sherwin—White A. A Roman Foreign Policy… P. 105.

3

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 72; McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 66. Дату убийства Ариарата VI— 105 ι. (Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879, S. 103) и 11 I ι. (Reinach T. Mithridates Eupator… P.81; Geyer F. Mithridates // RÈ. 1932. Bd. XV, 2. Hbd. 30. S.2166) следует отклонить.

4

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 86–88: Geyer F. Mithridates. S. 2166; Otshausen E. Pontos// RE. 1978. Suppl. Bd. XV. S. 423; Sherwin—White A. A Roman Foreign Policy… P. 105. Об объеме завоеваний Митридата в Пафлагонии см. Niese B. Straboniana // RhM. 1883. Bd. 38. S. 571 u. folg.; Anderson J. — G. Some Questions Bearing on the Date and Place of Composition of Strabo's Geography // AS presented to Sir W. Ramsay. Manchester, 1923. P. 5.

5

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 88; Sherwin—White A. A Roman Foreign Policy. P. 105; Daux G. Notes de chronologie Delphique // BCH. 1933. Vol. 57. P. 81–83.

6

ID. 1552: 1581: 1582 = Durrbach F. Choix… N 136h-i; McGing B. Op.cit. P.91.

7

Simonetta B. Op. cit. P. 35; McGing B. Op. cit. P. 173–175; Sherwin—White A. A Roman Foreign Policy… P. 106.

8

Я. Зайберт (Seibert J. Historische Beiträge zu den dynastischen Verbindungen in hellenistischer Zeit. Wiesbaden, 1967. S. 117) считает, что Лаодика отстаивала интересы своего сына Ариарата VII.

9

Ломоури Н. Ю. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 82, 83.

10

Когда Ариарат IX стал царем Каппадокии, ему было 8 лет, а рожден он был в 109/108 г. до н. э. (Reinach T. Mithridates Eupator… S. 86). следовательно, смерть Ариарата VII случилась в 101/100 г., ибо в 102 г. он еще значился в друзьях Митридата VI и удостоился портрета в делосском герооне (см. выше).

11

Badian E. Sulla's Cilician Command // Athenaeum. 1959. Vol. 37. P. 291.

12

Robert L. Noms indigènes dans l'Asie Mineure gréco–romaines. P., 1963. P. 526, 548, 549. О Гордиене и гордиеях в Армении см.: Strabo. XI.14.2; 15; XIV. 1.21, 25; 2.5.

13

Дьяконов И. М. Хетты, фригийцы, армяне // Переднеазиатский сб. М., 1961. С. 360.

14

Bulin R. Untersuchungen zur Politik und Kriegsführung Roms im Osten von 100–68 v. Chr. Frankfurt a. Mein; Bern, 1983. S. 27–31; Бадиан (Badian E. Sulla's… P. 300, 303) датирует встречу 98 г. до н. э., однако в другой работе (Badian E. Roman Imperialism in the Late Republic. Oxford, 1968. P. 32) — 99 г., как и А. Шервин—Уайт. См.: Sherwin—White A. A Roman Foreign Policy… P. 107, 108.

15

Luce T. Marius and the Mithridatic Command // Historia. 1970. Vol. 19. P. 186; Remach T. Mithridates Eupator… S. 91.

16

Sherwm—White A. A Roman Foreign Policy… P. 108; McGing В. Op. cit. P. 76; Bulin R. Op. cit. S. 31.

17

Mørkholm O. The Coinage of Ariarathcs VII and Ariarathes IX of Cappadocia// Essays in Greek Coinage presented to Stanley Robinson. Oxford, 1968. P. 242 ss.: Simonetta B. Op. cit. P. 38, 39; McGing B. Op. cit. P. 175; ср. также; Reinach T. Trois royaumes de l'Asie Mineure. P.. 1888. P. 51.

18

Вadian E. Q. Mucius Scaevola and Province of Asia // Athenaeum. 1956. Vol. 34. P. 120— 123; Idem. Sulla's… P. 300.

19

Существует предположение, что Гордий удерживал за собой, а значит и для Митридата, часть Каппадокийского царства. См.: Badian E. Sulla's… P. 292; Bulin R. Up. cit. S. 41.

20

Минандян Я. А. Тигран II и Рим. Ереван, 1943. С. 80 и след. Он считает, что договор Понта с Арменией не имел антиримской направленности; против этого убедительные аргументы высказали: Севастьянова О. И. Новый труд по древней "истории Армении // ВДИ. 1946. № 2. С. 116; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 83.

21

Моммзен T. Указ. соч. T. II. С. 264: Glew D. Mithridates Eupator and Rome: A Study of the Background of the First Mithndatic War // Athenaeum. 1977. F. 3/4. P. 391.

22

Reinaih T. Mithridates F.upator… S. 98, 99; Geyer F. Op. cit. 2167: Моммзен T. Указ. соч. Т. 11. С. 263; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 206; Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 87; Bulin R. Op. cit. S. 41.

23

Badian E. Sulla's… P. 287; Olshausen E. Pontos. S. 425.

24

Simonetta B. Op. cit. P. 89. McGing B. Op. cit. P. 172.

25

Шервин—Уайт предложил 95 и 94 гг. (Shenvin—White A. Ariobarzanes, Mithridates and Sulla // CQ. 1977. Vol. 27. P. 173 et suiv.), но затем вернулся к традиционной дате 92— 91 гг. (Idem. Roman Foreign Policy. P. III), что не согласуется с показаниями монет. Поэтому 95 г. для преторства Суллы и 94 г. для вторжения в Каппадокию представляются более реальными (Sumner G. V. Sulla's Career in the 90's // Athenaeum. 1978. Vol. 56. P. 395: McGing B. Op. cit. P. 78), но всё же неточными. Лучше всего с данными источников согласуется 93/92 г. как год экспедиции Суллы.

26

Sordi M. La legatio in Cappadocia di C. Mario nel 99–98 a. C. // RIL. 1973. T. 107. P. 376: Badian E. Sulla's… P. 293.

27

Glew D. Op. cit. P. 392; Sherwin—White A. Roman Foreign Policy… P. 111 ; Bulin R. Op. cit. S. 41. Последний полагает, что Митридат оказал поддержку Гордию.

28

McGing B. Op. cit. P. 78.

29

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 106–109; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 207; Calderini A. Op. cit. P. 50, 51.

30

Desideri P. Posidonio e la guerra Mithridatica // Athenaeum. 1973. Vol. 51. P. 239, 240; Bilin R. Op. cit. S. 43.

31

Р. Булин предлагает заменить в тексте Юстина (XXXVIII.3.6) племя кимвров на собирательный термин киммерийцы (Bulin R. Op. cit. S. 49–52), что кажется нам неправомерным, так как киммерийцы сошли с исторической арены еще в VI в., а союз с кимврами. кельто–германским племенем, вполне возможен на рубеже 90–80–х годов, особенно в свете недавних успехов Митридата в войне с бастарнами (см. часть II, гл. 2).

32

Не случайно В. Макгинг (Op. cit. Р. 80–81) оценивает деятельность Пелопида как попытку предотвратить неизбежную войну, что однако, не исключает возможность считать его миссию тактическим маневром его царя. Ср.: Sherwin—White A. Roman Foreign Policy… P. 125.

33

Война началась в 89 г. до н. э. См.: Badian E. Rome, Athens and Mithridates // AJAH. 1976. Vol. 1. P. 109; Sherwin—White A. The Opening of the Mithridatic War // Miscellanea di studi Classici in onore di Eugenio Manni. Roma, 1980. T. VI. P. 1981.

34

McGing B. Op. cit. P. 109–111.

35

Weil R. Das Bundniss der Athener mit Mithridates // AM. 1881. Bd. I. S. 324; Wilamowitz—Moellendorf U. von. Athenion und Aristion // Kleine Schriften. В., 1937. Bd. V. T. 1. S. 204–219; Habicht Ch. Zur Geschichte Athens in der Zeit Mithridates VI // Chiron. 1976. Bd. 6. S. 127 u. folg.

36

Rostovtzeff M. I., Ormerod H. A. Pontus and It's Neighbours: The First Mithridatic War // CAH. 1932. Vol. IX. P. 238–260; Will E. Op. cit. Vol. II. P. 399–406.

37

Glew D. G. Between the Wars: Mithridate Eupator and Rome, 85–73 B. C. // Chiron. 1981. Bd. XI. P. 108–130.

38

Моммзен Т. Указ. соч. T. II. С. 364; Glew D. Mithridates Eupator and Rome.., P. 380— 406.

39

Ломоури Н. Ю. Указ. соч. С. 89.

40

Gaggero E. S. La propaganda anliromana di Mithridate VI Eupatore in Asia Minore e in Grecia // Contributi di storia antica in onore di Albino Garzetti. Genova, 1976. P. 108–111.

41

Oliver J. H. On the F.phesian Debtor Law of 85 B. C. // AJPh. 1939. Vol. 60. P. 468–170; ср.: Asheri D. Leggi Greche sul problema dei debiti // SCO. 1969. Vol. XV11I. P. 92 sg.

1

Rostowtzeff M. I. SEHHW. Vol. I. P. 571–578; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. I. P. 182–189; Vol. II. P. 1070–1072; Jones A. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford. 1937. P. 155, 156; Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Suppl. XV. S. 437; Weimerl H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die antike Landschaft Pontos. Frankfurt a. Main, 1984. S. 37, 38 u. folg.

2

Broughton T. R. S. Roman Asia // An Economic Survey of Ancient Rome / Ed T. Frank. Baltimore, 1938. P. 640–649; Rostowtzeff M.l. SEHHW. Vol. I. P. 576; Magie D. Op. cit. P. 179, 180; Olshausen E. Op. cit. S. 437; Weimert H. Op. cit. S. 37 u. folg.

3

Jones A. The Cities… P. 156; Idem The Greek City from Alexander to Justinian. Oxford, 1940. P. 41; Rostowtzeff M.l. SEHHW. Vol. I. P. 592, 1273; Weimert H. Op. cit. S. 40, 117; Максимова М. И. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.: Л., 1956. С. 189.

4

Magie D. Op. cit. P. 180: Weimert H. Op. cit. S. 99.

5

Если большая часть исследователей признавала за эллинскими городами Понта право владеть городской сельскохозяйственной округой, то А. Джонс, отрицая полисное землевладение при Митридатидах и противореча самому себе, считал его минимальным (см. Jones A. The Cities… P. 156).

6

Лепер Р. Х. Греческая надпись из Инеболи // ИРАИК. 1902. T. VIII. выи. 1–2. С. 153; Remach T. Bull. Epigr. //REG. 1904. Vol. 17. P. 252; Idem. A Stele from Abonuteichos // NC. 1905. Vol. 5.4th ser. P. 113; Максимова М. И. Античные города… С. 197 и след.

7

Лепер Р. Х. Указ. соч. С. 153; Reinach T. A. Stele… Р. 113–119.

8

Максимова М. И. Указ. соч. С. 197 и след.

9

Лепер Р. Х. Указ. соч. С. 153 и след.; М. И. Максимова (Указ. соч. С. 182, 183, 197, 198) переводит τοις φράτορσιν; как "фратрии"; точнее перевести "членам фратрии", т. е. членам одной (!) фратрии, а не нескольких различных фратрий. Об этом свидетельствует упоминание о фратрии в стк. 10 надписи, где говорится об уставе этой некогда гентильной организации. Ср. Liddell H., Scott R. Jones H. A Greek—English Lexicon., Oxford, 1961. P. 1953. s.v. φράτηρ.

10

Собр. примеры см. в: Ziebarth E. Das Griechische Vereinswesen. Leipzig, 1896. S. 35; Poland F. Geschichte des griechischen Vereinswesens. Leipzig, 1909. S. 38–48; ср.: Сапрыкин С. Ю. Из эпиграфики Горгиппии // ВДИ. 1986. № 1. С. 68, 69.

11

Ziebarth E. Op. cit. S. 136–138; Poland F. Geschichte… S. 160; Idem. ΣΥΝΟΔΟΙ // RE. Bd. IV. S. 1422.

12

Е. Цибарт доказывает, что зависимость от государственных законов и постановлений применительно к почетным декретам почти полностью отсутствовала (Ziebarth E. Op. cit. S. 188–190).

13

Глускина Л. М. Фратрия и род в структуре Афинского полиса IV в. до н. э. // ВДИ. 1983. № 3. С. 39–52; Latte K. Phratrie // RE. 1941. Bd. 20, Hbd. 39. S. 756; Bourriot F. Recherches sur la nature du genos. P., 1976. Vol. I. P. 650; Свенцицкая И. С. Роль частных сообществ в общественной жизни полисов эллинистического и римского времени // ВДИ. 1985. № 4. С. 46; Roussel D. Tribu et cité. P., 1976. PP. 56; Busolt G.. Swoboda Н. Griechische Staatskunde. München, 1926. Bd. I. T. 1. Abt. 4. S. 958 u.folg.

14

Poland F. Geshichte… S. 528.

15

Reinach T. A Stele… P. 166; Idem. Mithradates Eupator, König von Pontos. Hildcsheim: N. Y., 1975. S. 254; Rostovtzeff M. I. Ormerod H. Pontus and It's Neighbours // CAH. 1932. Vol. 9. P. 215; Лепер Р. Х. Указ. соч. С. 162.

16

Максимова М. И. Указ. соч. С. 197, 198.

17

Olshausen E. Zum hellenisierungsprozess am Pontischcn Königshof // Ancient Society. 1974. Vol. 5. P. 160.

18

О культе Зевса в Понтийском царстве см.: SP. III. 28, 65, 140, 141, 152; Cumont F. Le Zeus Stratios de Mithridate // RHR. 1901. Vol. 43. P. 45.

19

Robinson D. Greek and Latin Inscriptions from Sinope and Environs // AJA. 1905. Vol. 9; P. 302. N 24.

20

Михайлов Г. Към вопроса за стратегиете в Тракия // ГСУ. 1967. Т. 61. Вып. 2. С. 33; Фол А. Още ведньж (и за последен вът!) към вопроса за стратегиете в Тракия // Terra Antiqua Balcanica II. Sofia, 1985. P. 142–144.

21

Блаватская Т. В. Рескрипты царя Аспурга // CA. 1965. № 2. С. 197–200.

22

Блаватская Т. В. Аспург и Боспор // CA. 1965. № 3. С. 30, 31.

23

Сапрыкин С. Ю. "Аспургиане" // CA. 1985. № 2. С. 68; 69; Он же. Особенности земельных отношений в Понтийском царстве Митридатидов // Terra Antiqua Balcanica. Sofia, 1986. V. P. 113–120; Он же. "Евпаторов закон о наследовании" и его значение в истории Понтийского царства // ВДИ. 1991. № 2. С. 181–197.

24

P. Dura. 5–Cumnnt F. Fouilles de Dura—Europos. P., 1926. P. 309–314; Haussoullier B. Une loi grecque inédite sur les successions ab intestat // Revue historique de droit français et étranger. 1923. Vol. 47. P. 529; Ср. также; Cumont F. Le Zeus… P. 309–311; Кошеленко Г. А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. M., 1979. С. 229.

25

Taubenschlag R. Papyri and Parchments from the Eastern Provinces of the Roman Empire outside Egypt // The Journal of Juristic Papyrology, 1949. Vol. III. P. 56; Rostovtzeff M. I. Dura—Europos and It's Art. Oxford, 1938. P. 15; Kreissig H. Wirtshaft und Gesellschaft im Seleukidenreich. B., 1978. S. 50.

26

Jones A. H. M. The Greek City… P. 96, 97.

27

Кошеленко Г. А. Указ. соч. С. 231, 232; Bickermann E. Notes et discussions: la cité grecque dans les monarchies hellénistiques // RdePh. 1939. Ser. 3. Vol. 65.

28

Welles C. B. Royal Correspondence in the Hellenistic Period: A Study in Greek Epigraphy. New Haven, 1934. P. 208; Launey M. Recherches sur les armées hellcnistiques. P., 1949. Vol. II. P. 682–685; Bar—Kochva B. The Seleucid Army. Cambridge, 1976. P. 33.

29

Jones J. W. The Law and Legal Theory of the Greeks. Oxford, 1956. P. 194–195; Gernet L. Droit et institutions en Grèce antique. P., 1968. P. 265–275.

30

Каллистов Д. П. Этюды по истории Боспора в римский период // ВДИ. 1938. № 2. С. 276–286; Максимова М. И. Указ. соч. С. 283; Молев Е. А. Создание Черноморской державы Митридата Евпатора // АМА. 1977. Вып. 3. С. 20, 21; Шелов Д. Б. Идея всепонтийского единства в древности // ВДИ. 1986. № 1. С. 42.

31

Cutius E. Über ein Decret der Anisener 7.11 Ehren des Apollonios // Monatsbericht d. Preus. Akad. der Wiss. zu Berlin. Sitzung der philos. — hist. Kl. B., 1880. Juli. S. 646–651; Cumont F. A propos d'un decret d'Anisa en Cappadoce // REA. 1932. Vol. 34, N 2. P. 135–138; Michel Ch. Recueil d'inscriptions grecques. Bruxelles, 1900. N 546.

32

Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985. С. 151.

33

Seibert J. Metropolis und Apoikie. Diss. Würzburg, 1963. S. 169–174.

34

WBR. I². 1. P. 174, N 10–13; P. 204, 205, N 50–57; SNG. Deutchlands. Sammlung von Aulock. Pontus, Paphlagonien, Bithynien. B., 1957. H. I. N 152.

35

О взаимоотношениях полисов и царской власти см.: Bickermann E. La cité grecque. P. 350–355; Свенцицкая И. С. Земельные владения эллинистических полисов в Малой Азии // ВДИ. 1960. № 3. С. 86 и след.; Tscherikower V. Die hellenistischen Städtegründungen von Alexander dem Grossen bis auf die Römerzeit. Leipzig, 1927. S. 70 u. folg.; Hansen F.. The Attalids of Pergamon. Ithaca; L„ 1947. P. 162; Allen R. The Attalid Kingdom: A Constitutional History. Oxford, 1983. P. 97.

36

То же и в Пергаме, см.: Rostowtzeff M. I Notes on Economic Policy of Pergamen Kings // Anatolian Studies presented to W. M. Ramsay. Manchester. 1923. P. 376; Allen R. Op. cit. P. 98–100.

37

Максимова М. И. Указ. соч. С. 189.

38

Olshausen t., Biller J. Historisch–geographische Aspekte der Geschichte des Politischen und Armenischen Reiches. Wiesbaden, 1984. T. 1: Untersuchungen zur Historischen Geographie von Pontos unter den Mithradatiden. S. 44–54; Weimert Н. Op. cit. S. 26–30.

39

Гарнизоны царских войск известны в Амасии (SP. III. 94), Газиуре (Ibid. 278), Синопе (Strabo. XII. 3.11; Memn. LIII. 1–5; LIV. 1–2; Oros. Adv. pag. VI. 3. 2; Luc. XXIII), Амисе (Максимова М. И. Указ. соч. С. 269; Plut. Luc. XXXII), в подчиненных Митридату VI городах Аполлонии Понтийской, Ольвии, Херсонесе, Фанагории, Гераклее Понтийской и т. д.

40

Должность ό έπιστάτης της πόλεως в Понте и Пафлагонии не засвидетельствована в эллинистическую эпоху. Однако она известна в Вифинском царстве во II в. в Прусе на Олимпе (Robert L. Etudes anatoliennes. P., 1937. P. 229–233), а также в надписях римского времени из Амастрии среди почетных магистратур (IGR. III. 88, 89).

41

О Евпатории см.: Rüge W. Eupatorium // RE. 1907. Bd. VI. S. 1161; Magie D. Op. cit. P. 1211; Olshausen E., Biller J. Op. cit. S. 27–44. Исследователи не считают его городом в полном смысле слова при понтийском владычестве (ср. Weimert H. Op. cit. 30, 31). X. Ваймерт полагает, что Евпаторий был соперником соседней Кабиры в экономическом отношении. Однако тот факт, что Евпаторий, построенный Помпеем и переименованный в Магнополь. просуществовал только до 20 г. н. э., означает, что он и при Митридате VI не имел существенного экономического значения. Очевидно, он рассматривался Митридатом Евпатором как военный и политический противовес Лаодикее и Кабире, получившим ограниченный полисный статус. Это равняет его по положению с другими царскими укреплениями.

42

Сапрыкин С. Ю. Особенности земельных отношений… Р. 113–120.

43

Petit P. La civilisation hellenistique. P., 1965. P. 34–36; Ehrenberg V. The Greek State. 2nd ed. L., 1969. P. 191–193.

44

Kreissig H. Die Dorfgemeinde im Orient in der Hellenistischen Epoche // Les Communautés rurales: Recueiles de la société Jean Bodin, 1983. Vol.41. S. 301–313; Свенцицкая И. С. Положение зависимого населения в Малой Азии V–IV вв до н. э. // ВДИ. 1967. №4. С. 84. О делении земли в эллинистических государствах на "царскую", "полисную" и "храмовую" см.: Kreissig H. Fragen der Sozialökonomischen Basis im Hellenismus des Ostens // JfW. 1971. T. 2. S. 119.

45

О географическом районировании Понтийской Каппадокии: Anderson. J. G. A Journey of Exploration in Pontus // SP. I. 1903. P. 53 et suiv.; Olshausen E. Mithridates VI und Rom // ANRW. 1972. Bd. I, 1. S. 806 ff.; Idem. Pontos. S. 437–440; Wilson D. The Historical Geography of Bithynia, Paphlagonia and Pontus in the Greek and Roman Periods. Oxford, 1960. P. 10 ff.; Weimert H. Op. cit. S. 21 u.folg.; Olshausen E.. Biller J. Op. cit. S. 17 ff.: Magie D. Op. cit. P. 177–188; Broughlon T. Roman Asia… P. 602 ff.

46

Reinach T. Mithridates Eupator… S. 253.

47

Rostovtzeff M. I., Ormerod H. Op. cit. P. 215: Rostowtzeff M. I. SEHHW. Vol. 11. P. 576: Jones A. The Cities… P. 155–157; Magie D. Op. cit. P. 1070–1072; Olshausen E. Pontos… S. 437.

48

Geyer F. Mithridates // RE. 1932. Bd. XV, 2, Hbd. 30. S. 2201, 2202.

49

Ломоури Н. И. К истории Понтийского царства. Тбилиси, 1979. С. 141–143; Weimert H. Op. cit. S. 16–18 полагает, что описанные Страбоном округа лишь эпизодически представляли собой административные единицы.

50

Reinach T. Mithradates Eupator… S. 252–255; Jones A. The Cities… P. 155.

51

Gregoire H. Rapport sur un voyage d'exploration dans le Pont et en Cappadoce // BCH. 1909. Vol. 33, N 1/2. P. 21, Nr. 7; SP. III. P. 156–159; N 145. Х. Грегуар идентифицирует местечко Кале—Кей с Газелоном, а не с Дакопой. Х. Ваймерт (Weimert H. Op. cit. S. 54, 126–128) полагает, что при понтийском владычестве Газелонитида управлялась из Амиса, а не из Газелона. Ср.: Olshausen E., Biller J. Op. cit. S. 126, 130; Wilson D. R. Op. cit. P. 200. Они отрицают возможность существования общей границы между Диакопеной и Газелонитидой, что, однако, не снимает вопроса об упоминании в надписи административных округов царства.

52

Liddell, Scott, Jones, s.v. τό χωρίον; τό φρούριον. В переводе этого места Аппиана Х. Уайт употребляет эквивалент "stronghold": "поместье, усадьба, держание" (Appian's Roman History. L.; Cambridge, 1922. Vol. II. P. 253).

53

Например, в Ольбе. См.: Heherdey R„ Wilhelm A. Reisen in Kilikien // Denkschriften der Akad. in Wien. Philos. — hist. Kl. 1896. Bd. 44, Abh. 6. S. 53, 88. N 122 ff. Эпистаты известны в Вифинии, Селевкидском государстве и т. п. (Preaux C. Le monde hellenistique: La Grece et l'Orient (323–146 av.j.c.). P., 1978. Vol. 1. P. 10). Эпископы как царские наместники в городах засвидетельствованы при Митридате Евпаторе в Эфесе (App. Mithr. 48). Последние, правда, осуществляли власть царя над городами, но это не препятствует относить таких же или близких по значению чиновников и к сельской округе.

54

Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 39; Reinach T. Mithridates Eupator… S. 25.

55

Leonhard B. Paphlagonia. B., 1915. S. 126 ff.; Максимова М. И. Указ. соч. С. 129–131.

56

Об организации управления на землях племен севера Малой Азии подробнее см.: Максимова М. И. Указ. соч. С. 129–133.

57

Bengtson Н. Die Strategie in der Hellenistischen Zeit. München. 1937. Bd. 1. S. 34–36.

58

Дьяконив М. М. Очерк истории древнего Ирана. М., 1961. С. 170; Bickerman E. Institutions des Seleucides. P., 1938. P. 78–89; KreissigH. Wirtschaft und Gesellschaft im Seleucidenreich. B., 1978. S. 50; Briant P. Rois, tributs at paysants. P., 1982. P. 63.

59

Bickerman E. Institutions… P. 79–83: Kreissig H. Wirtschaft… S. 49 (автор считает, что колонии–катойкии создавались из воинов, отслуживших срок службы царю); Bar—Kochva B. The Seleucid Army. Cambridge, 1976. P. 24–33; Cohen G. The Seleucid Colonies: Studies in Founding, Administration and Organization. Wiesbaden, 1978. P. 3–5 (из резервных или отставных воинов). Противоположная точка зрения: Lévêque P. Le monde hellénistique. P., 1969. P. 49.

60

Максимова М. И. Указ. соч. С. 194; Об этнической карте района см.: Ломоури Н. И. Указ. соч. С. 120 и след.

61

О неустойчивости отношений колхов и Митридата VI свидетельствует рассказ Аппиана о мягком отношении жителей Колхиды к Помпею во время преследования им Митридата. Однако некоторые колхские царьки сохраняли верность понтийскому владыке, что и привело одного из них, Олтака, к участию в триумфе Помпея в колонне пленных (App. Mithr. 103; 117).

62

Это гарнизоны киликийцев в Синопе (Plut. I.uc. XXIII; Memn. 53. 1–5; Oros. Adv. pag. VI. 3.2). галатов в Гераклее Понтийской (Memn XLII. 5), арменийцев из Малой Армении в Ольвии (los. ΡΕ. I2. 35 = Klio. 1933. Bd. 29. S. 50) и Херсонесе Таврическом (Виноградов Ю. Г., Кадеев В. И. Армянские лучники на службе Митридата Нвнатора // Второй Всесоюз. симпозиум по проблемам эллинистической культуры на Востоке: Тез. Ереван. 1984. (λ 12). A priori можно думать о киликийском гарнизоне в Аполлонии, где во главе отряда воинов, присланных от Митридата Евпатора, стоял киликиец Эпитинханон из Тарса (IGB. I2. 392: ὁ ήγούμος των στρατιωτών). Сюда же можно присовокупить и отряд римских перебежчиков, стоявший в Пантикапее (Аpp. Mithr. 110, 111).

63

Plut. Luc. XIV; XIX; XXIII; App. Mithr. 17; 19; 69; Justin. XXXVIII. 7.3; Launey M. Recherches sur les arme'es hellenistiques. P., 1949. Vol. I. P. 389, 420–423: Griffith G. The Mercenaries of the Hellenistic World. Cambridge, 1935. P. 189–193; McGing B. C. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 85 ff.

64

Ps. — Arr. PPЕ. 16: ср.: Максимова М. И. Указ. соч. С. 72; Rüge W. Kerasus // KL:. 1921. Bd. II. S. 264; Weimert Н. Op. cit. S. 99.

65

В письме пергамского царя Евмена II о положении кардаков— наемников в его войсках, которые жили на царской земле как военные колонисты (Cohen G. Op. cit. P. 5; Голубцова Е. С. Сельская община Малой Азии. M., 1972. С. 19–21; Свенцицкая И. С. Зависимое население на землях городов Западной Малой Азии в период эллинизма // ВДИ. 1957. № 3. С. 94) говорится об οὶ κατοικοῦιτίές Καρδάκων κώμη (Segre M. Inscrizioni di Licia // Clara Rhodos. 1938. Vol. 9. P. 190, 191). Хотя термин οὶ κατοικοῦιτίές означает здесь просто "жить", статус кардаков как военных колонистов показывает, что они получали от царя участки земли, право беспошлинной торговли, личную свободу, а в качестве защиты могли использовать близлежащие укрепления.

66

Magie D. Op. cit. P. 177, 1066, 1077; SP. III. P. 84: Fletcher W. The Pontic Cities of Pompey the Great // TAPA. 1938. Vol. 70. P. 17–29.

67

Jones А. The Cities… P. 423; Weimert H. Op. cit. S. 80; Anderson A. Journey… P. 83.

68

Dreizehnter A. Pompeius als Stadtegriinder // Chiron. 1975. Bd. 5. S. 223. О мероприятиях Помпея в Малой Азии см.: Seager R. Pompey — A Political Biography. Oxford, 1979. P. 53; Greenhalgh P. Pompey: The Republican Prince. Columbia, 1982.

69

Cohen G. Op. cit. P. 60–62.

70

Grégoire H. Op. cit. P. 136–138, N 112: Ramsay W. // JHS. 1887. Vol. 8. P. 485.

71

Robert L. Études épigraphiques et philologiques. P., 1938. P. 260, 261, Not. 1; Свенцицкая И. С. Земельные владения… С. 92. Примеч. 12.

72

Seylaz A.. Keil J lihreninschrift von Bel Kavc bei Smyrna //JÖAI. 1933. Bd. 28, Beibl. 122. S. 11, nr. 4–6; Hermann P. Ergebnisse einer Reise in Nordostlydien // Denkschriften der Ak. d. Wiss. in Wien. 1962. Ph. — Hist. Kl. 80. Bd. 5, H. 2. S. 11, nr 3–5; Cohen G. Op. cit. P. 73–75.

73

Robert L. // Gnomon. 1970. Bd. 42, N 6. S. 601, 602.

74

Wörrle M. Antiochos I, Achaios der Ältere und die Galater. Eine neue Inschrift in Denizli // Chiron. 1975. Bd. 5. S. 59. u. folg.; Cohen G. Op. cit. P. 25; Свенцицкая И. С. Полис и община: К вопросу о формировании общинного самоуправления в эллинистический период // Проблемы социально–политической организации и идеологии античного общества. Л., 1984. С. 72 и след.

75

Briant P. Rois… P. 163; Frye R. N. The Heritage of Persia. L.; N. Y., 1966. P. 167–170.

76

Anderson J. G. Exploration in Galatia eis Halym // JHS. 1899. Vol. 19. P. 63–65; Ramsay W. Lycaonia // JÖAI. 1904. Bd. 7. Beibl. S. 80; Calder W. Inscriptions of Southern Galatia // AJA. 1932. Vol. 36. P. 457; Hunt D. Feudal Survivals in Ionia // JHS. 1947. Vol. 67. P. 68–72.

77

Некоторые античные авторы упоминают об Армене как о городе с гаванью (Ps—Scylax. 89; Xen. Anab. VI. 1.15; Mela. 1.19; Plin. VI. 2.6; Steph. Byz. S. V. Άρμένη; Ps—Arr. PPE. 21), но все называют ее принадлежащей Синопе.

78

О Стефане см.: French D. Stephane // Anadolu. 1986. Vol. 10. P. 483–491.

79

Meyer Ed. Op. cit. S. 10–19; Rewach T. Mithridates Eupator… S. 12–20; Ломоури. Н. Ю. Указ. соч. С. 128 и след.; Максимова М. И. Указ. соч. С. 122–124, 138–145; Broughton T. R. S. Roman Asia… P. 636; Rostowtzeff M. I. Kolonates. S. 253–255; Голубцова Е. С. Сельская община Малой Азии. М., 1972. С. 14 и след.; Dörfer und Dorfgemeinschaften in Achàmenidischen und hellenistischen Asien // JfW. 1975. Bd. IV. S. 115–133.

80

Strabo. XIV. 2.25; Broughton T. R. S. Roman Asia… P. 647.

81

В Лидии Τετραττυργίοιν объединял четыре общины, будучи, в свою очередь, центром всего объединения. Не исключено, что и в Каппадокии в Тетрапиргию близ Мазаки входили четыре общины: ГолуСщова Е. С. Очерки социально–политической истории Малой Азии в I–III вв. М„ 1962. С. 148.

82

Kreissig H. Die Dorfgemeinde im Orient… S. 305–313.

83

Cohen G. Op. cit. P. 39, 86–88.

84

Klein U. Zum Aigis—Nike Typ der pontisch–paphlagonischen Bronzcpragung aus der Zeit des Mithridates Eupator // Schweizer Münzblatter. 1969. Jahrg. 19. H. 74. S. 27, 28; Максимова М. И. Указ. соч. С. 188; Weimert H. Op. cit. S. 52; ср.; Noe S. P. A Bibliography of Greek Coin Hoards. N. Y., 1937. N41, 42; An Inventory of Greek Coin Hoards. N. Y., 1973. P. 181–183, N 1369, 1372, 1382; P. 184, N 1386, 1387.

85

Шелов Д В. Махар, правитель Боспора // ВДИ. 1978. № 1. С. 62, 63; Он же. Города Северного Причерноморья и Митридат Евпатор // ВДИ. 1983. № 2. С. 46, 47.

86

Каллистов Д. П. Северное Причерноморье в античную эпоху. М., 1952. С. 150; Gajdukevič V. Das Bosporanische Reich. B.; Amsterdam, 1971. S. 320.

87

Сапрыкин С. Ю. Аспургиане… С. 75; ср.: Сокольский Н. И. К истории северозападной части Таманского полуострова в античную эпоху // VIе Conference internationale d'etudes classiques des pays socialistes. Sofia, 1963. P. 22–24; Он же. Новые памятники синдской скульптуры // КСИА. 1965. Вып. 100. С. 89.

88

Шелон Д. Б. Махар… С. 69–72; Он же. Города… С. 54; Сапрыкин С. Ю. Митридатовские традиции в политике Боспора на рубеже нашей эры // Античность и варварский мир. Орджоникидзе, 1985. С. 70–80.

89

Gaggero F..S. La propaganda antiromana di Mithridate VI Eupatore in Asia Minore e in Grecia // Contributi di storia antica in onore di Albino Garzetti. Genova, 1976. P. 117.

90

Ср. надпись из Денизли: ό κύριος τοῦ τόπου — Wörrle M. Op. cit. S. 60–70; Strahn. XIII.4.1; διετέλεσε γοῦν ἔτη είκοσι κύριος ων τοῦ φρουρίου καῖ των χρημάτων (пергамский царь Филетер); Египет, I в. до н. э.: Sitzungsber. d. Preus. Ak. d. Wiss. zu Berlin. 1902. S. 1096; OGIS. 415: βασιλεύς κύριος (Иудея I в. до н. э.).

1

Ruge W. Komana // RE. 1921. Bd. XI, Hbd. 1. S. 1126–1128; Abel K. Zela // RE. 1974. Suppibd. XIV. S. 983–986; Olshausen E. Pontos // RE. 1978. Supplbd. XV. S. 437; Jones А.H. M. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937. P. 156–158; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol.1. P. 181, 182; Vol.11. P. 1072, 1073; Broughton T. R. S. New Evidence on Temple Estates in Asia Minor// Studies in Roman Economic and Social History in honour of A. C. Johnson. Princeton, 1951. P. 244; Раночич А. Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л„ 1950. С. 160, 161; ср.: SP. III, 1. P. 233, 234.

2

Ramsay W. The Cities and Bishoprics of Phrygia. Oxford, 1895. Vol. I. P. 130–132: Vol. II. P. 350–354; Idem. The Social Basis of Roman Power in Asia Minor. Aberdeen, 1941. P. 104–108.

3

Rostowzew M. I. Studien zur Geschichte des Römischen Kolonates. Leipzig, 1910. S. 271 – 274; Idem. SEHHW. Vol. I. P. 567; 577; Vol. II. P. 648–649; Hansen E. V. The Attalids of Pergamum. Ithaca, 1947. P. 167.

4

OGIS. II. 502 = IGR. IV. 571; Broughlon T. R. S. New Evidence… P. 239–242; Zawadzki T. Quelques remarques sur l'étendue et l'accroissement des domaines des grands temples en Asie Mineure // EOS. 1952–1953. Vol. 46, Fase. 1. P. 85; Периханян А. Г. Храмовые объединения Малой Азии и Армении. М., 1959. С. 35–42; Ранович А. Б. Восточные провинции Римской империи в I–III вв. н. э. М.; Л.. 1949. С. 4, 55; Jones A. H. M. The Cities… P. 156–157; Idem. The Greek City from Alexander to Justinian. Oxford, 1940. P. 41.

5

Broughton T. R. S. Roman Asia // An Economic Survey of Ancient Rome / Ed. T. Frank. Baltimore, 1937. P. 641–645; Idem. New Evidence… P. 236–246; Zawadzki T. Quelques remarques… P. 83–84; Idem. Z zagadnién struktury agrarno–spolecznej krajôvo maloazjatyckich w epoce hellenizmu. Poznan, 1952.

6

Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 46–54, 95–100; Она же. Иеродулы и IEPOI храмовых объединений Малой Азии и Армении // ВДИ. 1957. № 2. С. 62–64.

7

Debord P. Aspects sociaux et économiques de la vie religieuse dans l'Anatolie greco–romaine. Leiden, 1982. P. 58–61, 163–170.

8

Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die Antike Landschaft Pontos. Eine Fallstudic. Frankfurt a. Mein, 1984. S. 40–42, 60–66; Olshausen E. Der König und die Priester: die Mithradatiden im Kampf um die Anerkennung Ihrer Herrschaft in Pontos // Stuttgarter Kolloquium zur Historischen Geographie des Altertums. 1980. Bd. 1; Geographica Historica. 1987. Bd. 4. S. 187–203.

9

Zawadzki T. Quelques remarques… P. 91, Deboid P. Op. cil. P. 83–84 (крестьяне); Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. II. P. 648 (рабы храма и бога), Broughton T. R. Roman Asia… P. 645 (сервы–крепостные): Jones А.H. M. The Cities… P. 156 (сервы–рабы). Magie D. Op. cit. P. 181 (храмовые рабы). Ранович А. Б. Эллинизм… С. 160–161 (храмовые рабы); Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 129 (общинные, государственные рабы), Weimert H. Op. cit. S 41 (близки к христианским монахам, но остаются людьми, а не вещами, как античные рабы).

10

Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 48.

11

Procop. Bell Pers. I 17. 12 ff., Cass Dio XXXVI. 11. Ср.: Lesky A. Orestes//RR. 1939. Hbd. 35. S. 997–1006, Gruppe O. Griechische Mythologie und Religionsgeschichte. München, 1906. Bd. I. S. 703: Remhold M. Past and Present: The Continuity of Classical Myths. Toronto, 1972. P. 272–278, Об использовании мифа в литературе см.: Зелинский Ф. В. Ифигения Таврическая // Изв. РАН. 1918. T. XII, Вып. 2. С. 1140. Frits K. Die Oreste—Sage bei den drei grossen Tragikern // Antike und Moderne Tragik. B., 1962. S. 113, Dirksen H. Die dischylischc Gestalt der Orestes und ihre Bedeutung fur die Interpretation der fiumemden. Nürnberg, 1965.

12

Graves R. Les mythes grecs P., 1967. P. 347.

13

Ма в значении Μήτηρ θεών см.. Krelschmei P. Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache. Gottingen, 1896. S. 334, 335, Mordtmann J.Η. Inschriften aus Edessa // AM 1893 Bd. XVIII. S. 416.

14

Отождествление Ма с Артемидой Таврополой — результат того, что обе богини почитались как священные воительницы. См.. Holtmann А. Ma // RE. 1928. Bd. XIV. 1. Hbbd. 27. S. 87–89, Wernicke K. Artemis // RE. 1895. Bd. II, 1. S. 1400, Fainell L. R. The Cults of the Greek States. Oxford, 1896. Vol. II. P. 451–465.

15

Например, Браврон, Микены, Ариция, Родос, Спарта. См.: Giaves R. Op. cit. P. 347–348.

16

Meyer Ed. Geschichte des Altertums. 2. Aufl. Stuttgart, 1939. Bd. I. Abt. 2. N 473A, 477, 487. Ruge W. Komana S 1126–1128.

17

Голубцова Е. С. Идеология и культура сельского населения Малой Азии I–III вв. М„ 1977. С. 11 и след.; Она же. Мировоззрение горожанина и крестьянина Малой Азии в I–III вв. // Культура Древнего Рима. М„ 1985. Т. II. С. 318–326.

18

Donceel R. Taureaux de pierre de la vallés du Gökirmak et de ses abords (Paphlagonie) // Archéologie et religions de l'Anatolie ancienne. Louvain–la–Neuve, 1984. P. 30.

19

SP. III. 194. P. 192–198. Об экономах в деревнях Малой Азии см.: Ramsay W. Exploration in Galatia eis Halym // JUS. 1899. Vol. XIX. P. 124, nr 196 (Ликаония); Idem. Topography and Epigraphy of Nova Isaura // JHS. 1905. Vol. XXV. P. 172, nr 46 (Исаврия); Idem. The Eastern Boundary of the Province Asia // CR. 1908. Vol. XXII. P. 215; Idem. Laodiceia Combusta and Sinethandos // AM. 1888. Bd. XIII. S. 237, nr 10 (οίκονόμος Δίὶ Φατνὶῳ κατά κέλευσιν).

20

Regling K. Dynastenmünzen von Tyana, Morima und Anisa in Kappadokien // ZfN. 1932/1935. Bd. XLII. H. 1/2. S. 1–23.

21

Об Архелае — жреце Команы см.: Harper R. P. Tituli Comanorum Cappadociae // AS. 1969. Vol. 18. P. 99; Debord P. Op. cit. P. 59; Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 47; Broughton T. R. S. Roman Asia… P. 534.

22

Munro J. A. R. Roads in Pontus, Royal and Roman // JUS. 1901. Vol. XXI. P. 2; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Leipzig, 1895. S. 226; Weimert H. Op. cit. S. 33–34.

23

Brandis C. Διοικησις — Διοικητής // RE. 1899. Bd. V. H. 1. Hbbd. 9. S. 786–791; О диойкете–наместнике царя в царстве Селевкидов см.: Memn. XI. 3 (281 г. до н. э.); о диойкете–наместнике III в. до н. э. из Самоса см.: AM. 1919. Bd. XLIV. S. 25, N 13 (=SEG. I. 1923. N 366 = Pouilloux J. Chois d'inscriptions grecques. P., 1960. N 3). О должности архидиойкета в Каппадокии см. декрет из Анисы (REA. 1932. Vol. XXXIV, 2. P. 135–138).

24

Rostowzew M. I. Geschichte des römisches Kolonates. Leipzig; B., 1910. (Далее: Kolonates). S. 271; Idem. SEHHW. Vol. 1. P. 571–578; Zawadzki T. Quelques remarques… P. 90.

25

Ramsay W. Inscriptions of Cilicia, Cappadocia and Pontos // The Journal of Phil. 1882. Vol. XI. P. 147–152; Idem. Social Basis… P. 105, 106; Magie D. Op. cit. P. 1096; Jones A. H. M. The Greek Cities… P. 431, Not. 11; Bengtson H. Die Strategic in der Hellenistischen Zeit. München, 1944. Bd. II. S. 252; Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 160; Harper R. P. Op. cit. S. 101–102.

26

Robert L. Noms indigènes dans l'Asie Mineure greco–romaine. P., 1963. Pt. 1. P. 437–438.

27

Weimert H. Op. cit. S. 43.

28

Broughton T. R. S. Roman Asia… P. 641.

29

Zawadzki T. Quelques remarques… P. 91; Debord P. Op. cit. P. 83, 84. Х. Ваймерт (Weimert H. Op. cit. S. 40) и А. Г. Периханян (Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 38) полагают, что земельными участками, отведенными под виноградники, владели члены храмово–гражданского коллектива.

30

Rostovtzeff M. I. SEHHW. Vol. II. P. 648–649; Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985. С. 161.

31

Zawadzki T. Quelques remarques… P. 91.

32

Rostovzeff M. I. Social and Economic History of the Roman Empire. 2nd ed. Oxford, 1957, Chap. VII, Not. 6, 9, 27; Idem. Kolonates. S. 274; Idem. SEHHW. Vol. I. P. 524; Robert L. et J. La Carie: Histoire et géographie historique avec la recueil des inscriptions antiques. P., 1954. Vol. II. P. 285–295; Ранович А. Б. Зависимые крестьяне в эллинистической Малой Азии // ВДИ. 1947. № 2. С. 34; Ср.: Macch. II.3.4: προστάτης τοῦ ίερος.

33

Laumonier A. Les baux d'Olymos // REA. 1940. Vol. XLII. P. 200–210; Robert L. Le sanctuaire de Sinuri près de Mylasa. P., 1945. Pt. 1: les inscriptions grecques.

34

Zawadzki T. Quelques remarques… P. 91–92.

35

Feyel M. La fete d'Apollon Tarsenos // REA. 1940. Vol. XLIII. P. 137–141.

36

Wilhelm A. Griechische Königsbriefe // Klio. Leipzig. 1943. Bh. XLVIII. S. 35–40.

37

П. Дебор (Op. cit. P. 83–84) полагает, что взаимоотношения храма и иеродулов строились на взаимной коммерческой основе, при том, что за обработку храмовой земли им выплачивалась какая–то сумма денег. Это предположение не подтверждается источниками.

38

Не случайно, что Страбон (XII.2.5) характеризует иеродулов Зевса как ίεροδούλων κατοικίας.

39

Latze D. Meταξύ ἑλευθερων και δούλων // Studien zur Rechtstellung unfreier Landbevölkerungen in Griechenland bis zum IV Jhnd. v. Chr. B., 1959. S. 77; Garlan Y. Les esclaves en Grece ancienne. P., 1982. P. 117.

40

Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 127–129.

41

Robert L. Etudes d'epigraphie grecque // Revue de Philol. 1936. Vol. X. P. 127–152; Кошеленко Г. А., Новиков С. В. Манумиссии Селевкии на Эвлее // ВДИ. 1979. № 2. С. 51; ср.: OGIS. 383 (Коммагена).

42

Homolle T. La loi de Cadys sur le prêt a intérêt // BCH. 1926. Vol. L. P. 79; Asheri D. Leggi greche sul problème dei debiti // SCO. 1969. Vol. XVIII.

43

Ср.: OGIS. 338: τώι/ στρατιωτών τοις κατοικοῦσικ [τημ ττό]λιγ και τηγ χώραν; Launey M. Recherches sur les armées hellenistiques. P., 1949/1950. Vol. II. P. 664–668; Cohen G. The Scleucid Colonies: Studies in Pounding, Administration and Organization. Wiesbaden, 1978. P. 60, 61.

44

Rostowzew M. I. Kolonates. S. 273.

45

Периханян А.. Храмовые объединения… С. 138, 139.

46

Waddington W. Inscriptions de la Cataonie // BCH. 1883. Vol. VII. P. 135; ср.: Ramsay W. Inscriptions of Cilicia… P. 160; Robert L. Noms indigènes… P. 494, Not. 2; Harper R. P. Op. cit. P. 130–140.

47

Это как будто следует из указания Страбона, что в древности (το παλαίόν) понтийские цари и Ахемениды управляли Зелой не как городом, а как святилищем. Очевидно. во времена Страбона, писавшего свой труд в правление Пифодориды, цари из династии Полемонидов управляли Зелой иначе, т. е. как полисом, а не как храмом.

48

Периханян А. Г. Храмовые объединения… С. 51–52; Debord P. Op. cit. P. 163, 164; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1073; Weimert Н. Op. cit. S. 29.

49

Rostowzew M. I. Kolonates. S. 272.

50

Не исключено, что храмы Селены и Мена—Фарнака представляли собой один комплекс. Текст Страбона дает возможность и для такой интерпретации (εστι δε και τοῦτο της Σελήνης το ίερον). О культе Мена—Фарнака, обозначающем основателя, см.: Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1073; Lesky A. Men // RH. 1931. Bd. XV. S. 695; Opperman H. Pharnaku // RE. 1938. Bd. XIX, 2. Hbd. 38. S. 1853–1855; Keil J., von Premerstein A. Bericht Uber eine zweite Reise in Lydien // Denkschr. d. Akad. in Wien, philosoph. — histor. Kl., 1911. Bd. LIV. Abh. 2. N 104.

51

Dörrie H. Der Königskult des Antiochos von Kommagene im Lichte neuer Inschriften Funde. Göttingen, 1964.

52

Robert L. et J. La Carie… P. 285–302, nr 166.

1

Раздел главы о хоре Боспора написан совместно с А. А. Масленниковым.

2

Шелов Д. Б. Колхида в системе Понтийской державы Митридата VI // ВДИ. 1980. № 3. С. 32; Лордкипанидзе Г. А. К истории древней Колхиды. Тбилиси, 1970. С. 24–26; Тодуа Т. Т. Колхида в составе Понтийского царства. Тбилиси, 1990. С. 83–84.

3

Каллистов Д. П. Этюды из истории Воспора в римский период // ВДИ. 1938. № 2 (3). С. 280 и след.; Молев Е. А. Митридат Евнатор. Саратов, 1976. С. 67.

4

Кругликова И. Т. Сельское хозяйство Боспора. М., 1975. С. 103.

5

Античные поселения Нижнего Побужья. Киев, 1990. С. 76; Щеглов А. Н. Северо—Западный Крым в античную эпоху. Л., 1978. С. 131–133; Pippidi D. Greci nel Basso Danubio dall'età arcaica alia conquista romana. Milano, 1971. P. 97–150.

6

Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 86–92.

7

Там же. С. 92–97.

8

Гайдукевич В Ф. Античные города Боспора: Мирмекий. Л., 1987. С. 101, 104; Он же. Раскопки Тиратики и Мирмекия в 1946–1952 гг. // МИА. 1958. № 85. С. 189.

9

Гайдукевич В. Ф. Раскопки Мирмекия в 1935–1938 гг. // МИА. 1952. № 25. С. 147; Кастанаян Е. Г. Период позднего эллинизма в истории городов Боспора // ПИСП. С. 214–215; Гайдукевич В. Ф. Античные города… С. 108.

10

Блаватский В. Д. Пантикапей. М„ 1964. С. 133; Он же. Строительное дело Пантикапея по данным раскопок 1945–1949, 1952–1953 гг. // МИА. 1957. № 56. С. 61— 65; Марченко И. Д. Город Пантикапей. Симферополь, 1974. С. 56,57.

11

Кастанаян Е. Г. Порфмий // Археология СССР. М., 1984. T. VII: Античные государства Северного Причерноморья. С. 69; Она же. Надгробная надпись из Порфмия // ВДИ. 1987. № 2. С. 85.

12

Гайдукевич В. Ф. Раскопки Мирмекия… С. 147; Он же. Боспорское царство. М.; Л., 1949. С. 319; Gajdukevič V. F. Das Bosporanische Reich. B.; Amsterdam, 1971. S. 183; Кругликова И. Т. Сельское хозяйство… С. 101; Шелов Д. Б. Города Северного Причерноморья и Митридат Евпатор // ВДИ. 1983. № 2. С. 56; Ср.: Масленников А. А. Население Боспорского государства в VI–II вв. до н. э. М., 1981. С. 72–73.

13

Кастанаян Е. Г. Период… С. 215; ср.: Белова Л. Н. Монеты из раскопок Тиритаки, Мирмекия и Илурата в 1946–1953 гг. // МИА. 1958. № 85. С. 332–333. 344, № 219–234.

14

Шелов Д. Б. Махар, правитель Боспора // ВДИ. 1978. № 1. С. 71–72; Он же. Города… С. 55–58. Исследователь полагает, что репрессии царя обрушились исключительно на понтийское окружение Махара. Ср., однако: Каллистов Д. П. Этюды… С. 282; Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. С. 308; Блаватский В. Д. Пантикапей. С. 128. Эти авторы говорят о "насилии" царя в отношении боспорцев.

15

Гайдукевич В. Ф. Боспорские города… С. 66–68 (монеты Пантикапея 100–75 и Амиса 105–90 гг. до н. э.).

16

Glew D. G. Between the Wars: Mithridate Eupator and Rome, 85–73 B. C. // Chiron. 1981. Bd. XI. P. 122; McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. I.eiden, 1986. P. 135; Д. Б. Шелов (Города… С. 53) допускает, что эллинские полисы не пострадали в результате карательных действий Митридата, которому пришлось, по его мнению, иметь дело с "какими–то местными варварскими племенами". Об этом же см.: Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. С. 305. Однако Масленников (Население… С. 71) убежден, что Митридат имел дело с городским и сельским населением Боспора. Блаватский. напротив, считал, что Митридат расправился с восставшими против него городами (Блаватский В. Д. Пантикапей. С. 128).

17

Гайдукевич В. Ф. Укрепленная villa rustica на Темир–горе // CA. 1941. Вып. VII. С. 47–58.

18

Кругликова И. Т. Сельское хозяйство… С. 126 и след.. 130.

19

Масленников А. А. Исследование античных памятников Крымского Приазовья // АО, 1985. М., 1987. С. 369.

20

Сокольский Н. И. Таманский голос и резиденция Хрисалиска. М., 1976. С. 100, 103, 105. Рис. 55, 57, 58; Он же. Крепость аспургиан на Боспоре // КСИА. 1975. Вып. 143. С. 22, 23. Рис. 2.

21

Голенко В К., Масленников А. А. Два клада монет с поселения "Полянка" // Повое в советской нумизматике и нумизматическом музееведении: Тез. Л., 1987. С. 51–52.

22

Корпусова В. Н. Некрополь Золотое. Киев, 1983. С. 99–112.

23

Арсеньева Т. М. Могильник у дер. Новоотрадное // МИА. 1970. № 155. С. 82–94; 115.

24

Сапрыкин С. Ю. Боспорское укрепление у дер. Новоотрадное // Сб. в честь проф. В. Велкова. С. (в печати).

25

Кругликова И. Т. Сельское хозяйство… С. 104.

26

Паршина В. Д. Раскопки на берегу Кутлакской бухты // АО, 1984. М., 1986. С. 288.

27

Петерс Б. Г. Михайловское городище античного времени // Проблемы советской археологии. М., 1978. С. 124; Он же. О работах Михайловской экспедиции в 1963— 1983 гг. // КСИА. 1985. Вып. 182. С. 25.

28

Смирнова Т. М. Поселение римского времени близ Керчи // КСИА. 1967. Вып. 109. C. 140–143.

29

Алексеева Е. М. К изучению сельских поселений вокруг Горгиппии // Горгиппия. Краснодар, 1980. Т. 1. С. 24–42; Фролова Н. А. Монеты из раскопок Горгиппии 1973–1977 гг. // Там же. С. 122–129, № 64, 67.

30

Алексеева Е. М. Поселения в районе Фанагории и Горгиппии // Археология СССР. T. VII: Античные государства… С. 90.

31

Крушкол Ю. С. Античное здание в районе Горгиппии // Античная история и культура Средиземономорья и Причерноморья. Л., 1968. С. 219; Она же. Античное здание на периферии древней Синдики // Klio. 1969. Bd. 51. S. 341–342.

32

Онайко Н. А., Дмитриев А. В. Сторожевые посты в окрестностях Бат и некоторые вопросы социально–экономической и политической истории юго–восточной окраины Боспора на рубеже н. э. // ВДИ. 1982. № 2. С. 106–110, 116 и след.

33

Калашников М. В. Новый тип поселений Азиатского Боспора первой половины I в. н. э. // Актуальные проблемы историко–археологических исследований. Киев, 1987. С. 64–65.

34

Онайко Н. А.. Дмитриев А. В. Раскопки укрепленного здания на античном поселении Цемдолинское // АО. 1978. М., 1979. С. 140; Они же. Сторожевые посты… С. 106— 110, 116–120. См. также: Онайко Н. А. Разведка античных памятников в районе Новороссийска и Геленджика // CA. 1970. № 1. С. 132–136; Она же. Новые данные о поселении на Малой Земле // КСИА. 1973. Вып. 133. С. 94–96.

35

Онайко Н. А.. Дмитриев А. В. Сторожевые посты… С. 113–119.

36

McGing B.· Op. cit. P. 58.

37

Савостина Е. А. Античное поселение Юбилейное I на Тамани // CA. 1987. № 1. С. 58–61.

38

Анфимов Н. В. Новые данные по истории азиатского Боспора // CA. 1941. № VII. С. 259–263; Долгоруков В. С. Семибратнее городище // Античные государства. С. 87— 88.

39

Сокольский Н. И. Таманский толос… С. 69–108.

40

Сокольский Н. И. Ильичевское городище // CA. 1966. № 4. С. 128; Николаева Э. Я. Поселение у дер. Ильич // КСИА. 1981. Вып. 168. С. 88–89; Десятников Ю. М. Сельская территория // Античные государства. С. 89.

41

Сокольский Н. И. Крепость на городище у х. Батарейка I // CA. 1963. № 1. С. 183–190; Он же. Крепость на пос. Батарейка II // КСИА. 1967. Вып. 109. С. 112— 114; Десятников Ю. М. Указ. соч. С. 88–90.

42

Сокольский Н. И. Фрагмент стелы с изображением Афродиты // Проблемы советской археологии. М., 1978. С. 128–132.

43

Крушкол Ю. С. Патрейский клад 1950 г. // КСИИМК. 1956. Вып. 66. С. 116–117.

44

Она же. Раскопки древнего Патрея в 1950 г. // ВДИ. 1951. № 2. С. 226–228; Сокольский Н. И. Раскопки в северо–западной части Таманского п-ова // АО, 1965. М., 1966. С. 127; Десятников Ю. М., Долгоруков В. С. Патрей // Античные государства. С. 86.

45

Башкиров А. С. Отчет об историко–археологических изысканиях на Таманском п-ове летом 1948 г. // Уч. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина. 1950. T. XIII. Вып. 2. С. 139— 141; Он же. Историко–археологические изыскания на Таманском п-ове в 1949–1951 it. (на территории древнего города Патрея) // Уч. зап. Ярослав. ГПИ. 1957. Вып. 22 (32). С. 352–356; ср.: Крушкол Ю. С. Патрейский клад 1950 г. С. 116–117: Она же. Монеты с монограммами из Патрейского клада 1950 г. // ВДИ. 1952. № 3. С. 137.

46

Крушкол Ю. С. Раскопки древнего Патрея в 1949 г. // ВДИ. 1950. № 2. С. 232; Она же. Раскопки древнего Патрея в 1950 г. С. 226–228; Сокольский Н. И. Раскопки… С. 127; Десятников Ю. М., Долгоруков В. С. Указ. соч. С. 86.

47

Крушкол Ю. С. Монеты из раскопок Патрея 1949–1951 гг. // ВДИ. 1959. № 3. С. 141.

48

Десятников Ю. М. Раскопки городища Кучугуры // АО, 1976 г. М„ 1977. С. 96; Он же. Разведки Кучугурского отряда // АО, 1977. М., 1978. С. 117; Античные государства. С. 89. Ср. также: Башкиров А. С. Археологическое обследование Таманского п-ова летом 1926 г. // Тр. этногр. — арх. музея 1–го МГУ. М., 1927. С. 30.

49

Герц К. К. Археологическая топография Таманского п-ова. М., 1870. С. 110; Античные государства. С. 89.

50

Античные государства. С. 89.

51

Сокольский Н. И. Новые памятники синдской скульптуры // КСИА. 1965. Вып. 100. С. 87–89.

52

Савостина Е. А. Античное поселение… С. 58–71; Savostina E. A. Trouvaille de reliefs antiques dans un établissement agricole du Bospore Cimmerien (Taman) // RA. 1987. Fase. 1. P. 3–24.

53

О состоянии хоры Херсонеса при Митридате Евпаторе см.: Сапрыкин С. Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический. М„ 1986. С. 219; Saprykin S. Yu. Ancient Farms and Land—Plots on the Khora of Khersonesos Taurike. Amsterdam, 1994; Ланцов С. Б. Западный Крым в составе Херсонесского государства. Автореф. дис….канд. ист. наук. Киев, 1991. С. 15.

54

Сельская округа Ольвии. Киев, 1989. С. 101.

55

Виноградов Ю. Г. Политическая история Ольвийского полиса VII–I вв. до н. э. М., 1989. С. 255.

56

Тодуа Т. Т. Указ. соч. С. 92–94.

57

Вани III. Тбилиси, 1977. С. 180–187; Лордкипанидзе О. Д. Древняя Колхида. Тбилиси, 1979. С. 214; Воронов Ю. Н. Восточное Причерноморье в системе эллинистического мира // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 465; Личели В. Т. Торгово–ремесленное поселение III–II вв. до н. э. во внутренней Колхиде // Там же. С. 468–473; Кигурадзе Н. Ш. Дапнарский могильник. Тбилиси, 1976. С. 10–15.

58

Сокольский Н. И. Виноделие в азиатской части Боспора // СА. 1970. № 2. С. 91; ср.: Гайдукевич В. Ф. Виноделие на Боспоре // МИА. 1958. № 85. С. 432 и след.

59

Болтунова А. И. Надпись под статуей из Горгиппии // СА. 1958. T. XXVIII. С. 113–116: Она же. Новая надпись из Горгиппии и несколько замечаний об организации управления государственными доходами Боспорского царства // Eirene. 1968. Vol. VII. P. 75–76. Как показали исследования, сельские поселения азовского побережья Керченского п-ова составляли замкнутое территориальное единство, может быть, самостоятельный округ- в более крупном административно–территориальном образовании на царской земле.

60

Сапрыкин С. Ю. Аспургиане //С. А. 1985. № 2. С. 68–69; Он же. Евпаторов закон о наследовании" и его значение в истории Понтийского царства // ВДИ. 1991. № 2. С. 181–197.

61

Nowicka M. Les maisons à tour dans le mond Grec. Warsawa, 1975. P. 9–14; Müller A. Megarika// BCH. 1983. Vol. 107. P. 176, 177; Young J. H. Studies in South Attica: Country listâtes at Sounion // Hesperia. 1956. Vol. 25. Pt. 2. P. 122: О двубашенных укреплениях–дипиргиях см.: McNicoll A., Winikoff T. A Hellenistic Fortress in Lycia: The Isian Tower? // AJA. 1983. Vol. 87. P. 313.

62

Rostowtzeff M. I. Notes on the Economic Policy of the Pergamen Kings // Anatolian Studies pres. to Sir W. M. Ramsay. Manchester, 1923. P. 372–374; Hunt D. W. S. Feudal Survivals in Ionia // JHS. 1947. Vol. 47. P. 72–74; Димитров Д. П. За укрепените вили и резиденции у траките в предримската епоха // Изследования в чест на акад. Д. Дечев. С., 1958. С. 683 и след.; Anderson J. G. S. Exploration in Galatia eis Halym // JHS. 1899. Vol. 19. P. 63.

63

Segre M. Iscrizioni di Licia // Clara Rhodos. 1938. Vol. 9. P. 190. Голубцова Е. С. Сельская община Малой Азии. M., 1972. С. 19.

64

Так называемая "усадьба Хрисалиска", по Н. И. Сокольскому, была центром административно–территориального округа — "острова", а сам владелец усадьбы являлся его наместником (ὁ έπί της νήσου). Ср.: КБН. 40; Сокольский Н. И. К истории северозападной части Таманского п-ова в античную эпоху // VI Conférence Internationale d'études classiques des pays socialistes. Sofia, 1963. P. 23.

65

О военно–хозяйственном значении укреплений азиатскою Боспора см.: Сокольский Н. И. Таманский толос… С. 111–112; Крушкол Ю. С. Античное здание… С. 219; Онайко Н. А.. Дмитриев А. В. Сторожевые посты… С. 111–119.

66

Сокольский Н. И. Крепость аспургиан на Боспоре… С. 26–29. Это особенно заметно на поселениях юго–восточной окраины Боспора. См.: Онайко Н. А. Результаты работ Новороссийской экспедиции 1971 —1982 гг. // КСИА. 1975. Вып. 143. С. 83–85; Она же. К истории Северо—Восточного Причерноморья в античную эпоху // Ziva Antika. 1975. T. XXV. Sv. 1/2. P. 334.

67

Buckler W.. Robinson D. Greek Inscriptions from Sardes. I // AJA. 1912. Vol. 16. P. 11 – 20; Ранович А. В. Зависимые крестьяне в эллинистической Малой Азии // ВДИ. 1947. № 2. С. 33–35.

68

Шамба Г. К. Эшерское городище. Тбилиси, 1980. С. 59; Тодуа Т. Т. Крепости Митридата VI Евпатора в Колхиде // ВДИ. 1988. № 1. С. 141–145; Он же. Колхида… С. 92–94.

69

В ряде надписей Боспора первых веков н. э. наряду с членами дворцового аппарата и наместниками οί έπὶ τῆς βασιλείας названа должность начальника царской придворной казны— ό περί αύλήν γαζοφύλαξ (КБН. 45,49). Иранское название казны — γάζα — попало на Боспор при Митридате VI (см.: Болтунова А. И. Новая надпись из Горгиппии… С. 72), так как при этом царе многочисленные царские сокровищницы–газофилакии размещались в принадлежавших Митридату Евпатору укреплениях Понтийской Каппадокии на царской земле (Strabo. XII. 3. 28). Это обстоятельство подтверждает предположение о формировании царской канцелярии Боспора под влиянием Понтийского царства. Следовательно, административно–территориальное деление государства может восходить к понтийским образцам. Постройка укреплений на Таманском п-ове и по всему Боспору началась во времена Митридата Евпатора, а при Аспурге была продолжена. См.: Сокольский И. И. К истории… С. 22–24; Он же. Взаимоотношения античных государств и племен Северного Причерноморья // Griechische Städte und unheimische Völker des Schwarzmeergebietes. B., 1961. S. 133; Онайко Н. А., Дмитриев А. В. Сторожевые посты… С. 116 и след.

70

Shelov D. B. Le royaume pontique de Mithridate Eupator // Journal des Savants. 1982. Juillet–décembre. P. 263.

71

Сокольский Н. И. К вопросу о наемниках на Боспоре в IV–III вв. до н. э. // СЛ. 1958. T. XXVIII. С. 306; Он же. Валы в системе обороны Европейского Боспора // СА. 1957. T. XXVII. С. 102; Он же. Взаимоотношения… С. 133; Reinach T. Mithridates Eupator, König von Pontos. Hildesheim; N. Y., 1975. S. 403; McGmg R. Op. cit. P. 61. 62.

72

Об этом сообщает Страбон (XII. 3, 38; 39; 41), описывая область Амасии и укрепления Сагилий и Кимиату. См. также: Olshausen E.. Büler J. Historisch—Geographische Aspekte der Geschichte des Pontischen und Armenischen Reiches. Wiesbaden, 1984. T. 1: Untersuchungen zur historischen Geographie von Pontos unter den Mithradatiden. S. 16 u. folg.; Wiemert Н. Wirtschaft als landschaftsgebundcncs Phänomen: Die Antike Landschaft Pontos. Eine Fallstudie. Frankfurt a. Mein: Bern; N. Y.. 1984. S. 84.

73

Gregoire H. Rapport sur un voyage d'exploration dans le Pont et en Cappadoce // BCH. 1909. Vol. 33. P. 18–19. Об укреплениях–цитаделях в Понте см. также: Anderson J. G. C. A Journey of Exploration in Pontus // SP. 1903. I. P. 42–50.

74

Olshausen E„ Biller J. Op. cit. S. 57–59. Об укреплениях Понтийской Каппадокии в эллинистическую эпоху см.: Biller J.. Olshausen E. Notizen zur Historischen Geographie von Pontos // Studien zur Religion und Kultur Kleinasiens. Leiden. 1978. Bd. I. S. 168–177.

75

Толстиков В. П. О системе обороны акрополя Пантикапея // СГМИИ. 1984. Вып. 7. С. 38–46: Tolstikov V. P. L'apport de la fortification à l'histoire du Bosphore antique /J La fortification dans l'histoire du monde grec. P.. 1986. P. 175.

76

Кругликова И. Т. Киммерик в свете археологических исследований // МИА. 1958. № 85. С. 221, 248; Tolstikov V. P. Op. cit. P. 176.

77

Gregoire H. Op. cit. P. 8–11,18,19; Anderson J. G. C. A Journey… P. 42–45; Leonhard R. Paphlagonia. B., 1915. S. 235–237; von Gall H. Die paphlagonischen Felsgräber// (M. 1966. Beiheft I.; Idem. Felsgräber der Perserzeit im pontischen Klcinasien // AA. 1967. Bd. 82. S. 585–595; Olshausen E. Biller J. Op. cit. S. 26; Weimert Н. Op. cit. S. 43.

78

Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. С. 170–172.

79

Gajdukevič V. F·. Op. cit. S. 183.

80

Горончаровский В. А. Раскопки Илурата // АО, 1983. М„ 1985. С. 268.

81

Leonhard R. Op. cit. S. 236–238: von Gall H. Zu den kleinasiatischen Treppentunneln // AA. 1967. Bd. 82. S. 504–509.

82

Виноградов Ю. Г. Боспор и эллинизм // Третий Всесоюзный симпозиум по проблемам эллинистической культуры на Востоке: Тез. Ереван, 1988. С. 16, 17.

83

О позиции различных слоев населения Боспора и Понта в отношении Митридата VI Евпатора подробно см.: Максимова М. И. Античные юрода Юго—Восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 274, 285; Молев Е. А. Создание Черноморской державы Митридата Евпатора // АМА. 1977. Вып. 3. С. 29; Сапрыкин С. Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический. М„ 1986. С. 232–234. Д. Б. Шелов (Шелов Д. Б. Махар… С. 71–72) считает, что зажиточные слои и демос Боспора не выказывали антимитридатовских настроений вплоть до измены Фарнака II.

1

Broughton T. R. S. Roman Asia // An Economic Survey of Ancient Rome / Ed. T. Frank. Baltimore, 1938. P. 533–535; Liebmann—Frankfort T. La frontièr orientale dans la politique extérieure de la République romaine. Bruxelles, 1969. P. 269–315; Hoben W. Untersuchungen zur Stellung kleinasiatischer Dynasten in den Machtkämpfen der ausgehenden Römischen Republik. Mainz, 1969. S. 62–116.

2

Wellesley K. The Extent of the Territory added to Bithynia by Pompcy // RhM. 1953. N. F. 96. P. 296; Gelzer M. Pompeius. München, 1959.

3

Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die Antike Landschaft Pontos. Frankfurt a. Mein, 1984. S. 45.

4

Wellesley K. Op. cit. P. 304; Dreizehnter A. Pompeus als Stadtcgrundcr // Chiron. 1975. Bd. 5. S. 234–237; Anderson J. G. C. Pontica // JHS. 1900. Vol. 20. P. 155. Б. Низе (Niese B. Straboniana VI: Die Erwerbung der Küsten des Pontos durch Mithridates VI // RhM. 1883. Bd. 38. S. 567–602) считал πολιταα тождественной греческому ή πολις. Об административных преобразованиях Помпея см.: Marquardt J. Römische Staatsverwaltung. 2. Aufl. Leipzig, 1881. Bd. 1. S. 350–360; Olshausen E. Pontos und Rom (63 v. Chr. — 64 n. Ch.) // ANRW. 1980. Bd. II. T. 7, 2. S. 906–908.

5

О "законе Помпея" см.: Plin. Epist. 79; 80; 112; 114; 115. См. подробнее: Ранович А. Б. Восточные провинции Римской империи. М., 1949. С. 70–76; Seager R. Pompey: A Political Biography. Oxford, 1979. P. 53, 54; Ameling W. Das Archontat in Bithynien // EA. 1984. N 3. S. 19–31.

6

Jones A. H. M. The Cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937. P. 158; Fletcher W. The Pontic Cities of Pompey the Great // TAPA. 1939. N 70. P. 17–29; Dreizehnter A. Op. cit. S. 223.

7

Каллистон Д. П. Северное Причерноморье в античную эпоху. М„ 1952. С. 145.

8

Шелов Д. Б. Махар, правитель Боспора // ВДИ. 1978. № 1. С. 58–70.

9

Моммзен Т. История Рима. М.; Л., 1941. Т. III. С. 352. Максимова М. М. Античные города юго–восточного Причерноморья. М.; Л., 1956. С. 296; Hoben W. Op. cit. S. 17–19; Sullivan R. Near Eastern Royalty and Rome, 100–30 B. C. Toronto: L., 1992. P. 156–158.

10

Орешников А В. Каталог собрания древностей графа А. С. Уварова. М., 1887. № 60; Голенко К. В. Из истории монетного дела на Боспоре в I в. до н. э. // НЭ. 1960. Т. 2. С. 39, 40.

11

Golenko K., Kaiyszkowski P. The Gold Coinage of King Pharnaces of the Bosporus // NC. 1972. Vol. 12. 7th Ser. P. 25 ff.; Кирышковский П. О. О титуле Митридата VI Евпатора; (К вопросу об иранских и эллинских традициях в Понтийской державе) // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 577.

12

Яйленко В. П. Династическая история Боспора от Митридата Евпатора до Котиса I // Эпиграфические памятники и языки древней Анатолии, Кипра и античного Северного Причерноморья. М., 1990. С. 133, 183–192. Ср.: Hoben W. Op. cit. S. 15–16: Хобен считает, что принятие этого титула явилось продолжением ахеменидских традиций его семьи с притязанием на независимую власть в великой иранской по характеру державе.

13

Блаватский В. Д. Каменное ядро из Фанагории // КСИИМК. 1951. Вып. 39. С. 135; Цветаева Г. А. Поход Фарнака на Фанагорию в свете последних археологических открытий // Новое в Советской археологии. М„ 1965. С. 234.

14

Сапрыкин С. Ю. Митридатовские традиции в политике Боспора на рубеже н. э. // Античность и варварский мир. Орджоникидзе, 1985. С. 75.

15

Holmes T. R. The Roman Republic and the Founder of the Hmpire. N. Y., 1967. Vol. III. P. 205–306; Hoben W. Op. cit. S. 17–25.

16

Зограф А. Н. Античные монеты. М.: Л., 1951. С. 190; Сокольский Н. И. К истории северо–западной части Таманского полуострова в античную эпоху // VI Conference internationale d'études classiques des pays socialistes. Sofia, 1963. C. 24; Сапрыкин С. Ю. Митридатовские традиции… С. 75–77; Hoben W. Op. cit. S. 27; Sullivan R. Op. cit. P. 158, 159.

17

ßroughton T. R. S. Op. cit. P. 581; Holmes T. R. Op. cit. P. 212.

18

von Sallet A. Beiträge zur Geschichte und Numismatik der Könige des Cimmerischen Bosporus und des Pontus. B., 1866. S. 34; Gardthausen V. Augustus und seine Zeit. Leipzig, 1891. Bd. 1. T. 2. S. 123; Sallivan R. Op. cit. P. 160, 161 (39–37 гг. д. н. э.); Hoben W. Op. cit. S. 38.

19

von Sallet A. Op. cit. S. 34, 35; Meyer Ed. Geschichte des Königreichs Pontos. Leipzig, 1879. S. 109; Munro J. A. R. // Hermathena. 1900; The Geography of Strabo. Transi, by H. L. Jones. L., 1969. Vol. 5. P. 444; Ramsay W. Notes // CR. 1901. Vol. 15. P. 54.

20

Hennig D. Symbolae ad Asiae Minoris Reges Sacerdotes. Leipzig. 1893.

21

О Полемоне I см.: Hoffmann W. Polemon // RE. 1952. Bd. 21. Hbd. 42. S. 1225–1285; Barrett A. A. Polemo 1 ob Pontus and M. Antonius Polemo // Historia. 1978. Bd. 28, T. 3. P. 438–40; Rüge W. Komana (1) // RE. 1921. Bd. 21. S. 1126–1128; Debord P. Aspects sociaux et économique de la vie religieuse dans l'Anatolie greco–romaine. Leiden, 1982. P. 59.

22

Sullivan R. D. Dynasts in Pontus // ANRW. B.; N. Y., 1980. Bd. II. T. 7, 2. S. 913–917; Olshausen E. Pontos und Rom. S. 910–912; Olshausen E., Biller J. Historisch—Geographische Aspekte der Geschichte des Pontischen und Armenischen Reiches. Wiesbaden, 1984. Т. 1: Untersuchungen zur historischen Geographie von Pontos unter den Mithridatiden. S. 16, 17.

23

Sherwin—White A. N. Roman Foreign Policy in the East, 168 B. C. — A. D. I. Oklahoma, 1984. P. 259; Hoben W. Op. cit. S. 37, 38.

24

Сапрыкин С. Ю. Митридатовские традиции в политике Боспора на рубеже нашей эры // Concilium Eirene XVI. Pr„ 1983. Vol. I. P. 90.

25

Roslovtzeff M. I. Caesar and the South of Russia // JRS. 1917. Vol. 7. P. 42–44: Максимова М. И. Указ. соч. С. 305; Сапрыкин С. Ю. Тирания в припонтийских государствах // Проблемы социально–политической организации и идеологии античного общества. Л., 1984. С. 104.

26

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. М„ 1966. Ч. II. С. 91–93.

27

Сапрыкин С. Ю. Уникальный статер боспорской царицы Динамии // CA. 1990. № 3. С. 209.

28

Е. Ольсхаузен (Olshausen E. Pontos und Rom. S. 390) полагает, что заменой Дария в Понте Антоний стремился покончить с ростками антиримского движения в регионе.

29

Broughton T. R. S. Op. cit. P. 588, 589; Carthausen V. Op. cit. Bd. 1. T. I. S. 243; Bowersock G. Augustus and the Greek World. Oxford, 1965. P. 51.

30

Buchheim H. Die Orientpolitik des Triumvirn M. Antonius. Heidelberg, 1960. S. 52; Hoben W. Op. cit.

31

WBR. I². 1. P. 21, N 17–18. Салливэн (Sullivan R. Op. cit. P. 161) также предлагает 37 — начало 36 г. до н. э. как дату выступления Аршака.

32

Gardthausen V. Op. cit. Bd. 1. T. 2. S. 123–127. Эти монеты, однако, считаются сомнительными: WBR. I². 1. P. 21, N 1.

33

Olshausen E, Biller J. Op. cit. S. 17; Gardthausen V. Op. cit. Bd. 1. T. 1. S. 243; Buchheim H. Op. cit. S. 52.

34

См., например: Jones H. L. Op. cit. P. 445. Автор переводит των ήγεμόνων как "префекты". Однако Рамсей (Ramsay W. Op. cit. P. 54) указывает, что под этим термином следует понимать триумвиров.

1

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. М., 1966. Ч. II. С. 109–112. О политике Антония в отношении Парфии и его походе см.: Craven L. Antony's Oriental Policy until the Defeat of the Parthian Expedition // Unversity of Missouri Studies. 1920. Vol. III. 2; Sherwin—White A. Roman Foreign Policy in the East. 168 B. C. — A. D. I. Oklahoma. 1984. P. 307 ff.

2

Buchheim H. Die Orientpolitik des Triumvirn M. Antonius. Heidelberg, 1960. S. 53.

3

Hoffmann W. Polemon // RE. 1952. Bd. 31, Hbd. 42. S. 1283.

4

Свенцицкая И. С. Марк Антоний и малоазийские полисы // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л.. 1982. С. 124. и след.: Смыков E.В. Марк Антоний и политика dementia Caesaris // АМА. 1990. Вып. 7. С. 56 и след.

5

Например, Буххайм. См.: Buchheim H. Op. cit. S. 50; см. также: Максимова М. И. Античные города Юго—Восточного Причерноморья. М., Л„ 1956. С. 304, 305.

6

Waddington W., Bahelon E..Reinach T. Recueil général des monnaies grecques d'Asie Mineure. Ed. 2. P., 1925. T. 1, fasc. 1. P. 53; Malloy A. C. The Coinage of Amisus. N. Y., 1970. P. 3.

7

Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. II. P. 1284.

8

Bowersock G. W. Augustus and the Greek World. Oxford, 1965. P. 44; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1338. Ср.: Rostowtzeff M. I. SEHHW. P. 1007–1009.

9

Cumont F. Nouvelles inscriptions du Pont // REG. 1904. T. XVII. P. 331 = IGR. III. 1436= SP. III. N 3 = ИРАИК. 1904. С. 250: […άπό προγόνων βασι/λέων, τετραρχώ[ν/στεφα]νηφόρων, άγω^νοθίτών, άρίχιερέων Μάρ/[κον…..]ον Άντων[είνον…/…)ορου κατ[…/…] ουπ[…]

10

MAMA. 1939. VI. N 104. Taf. 20 = Roben J. et L. La Carie. P., 1954. Vol. II. P. 168, N 54 (Гераклея на Сальбаке); Geylan A., Ritti T. L. Antonius Zenon // Epigraphica. 1987. T. XLIX. P. 78 (Аполлония на Сальбаке); Сапрыкин С. Ю. Из истории Понтийского царства Полемонидов // ВДИ. 1993. № 2. С. 25–34.

11

BMC. Phrygia. Pl. LXXVII. P. 301, N 145, 146; P. 303. N 154–158; SNG. The Royal Collection of Coins and Medals. Danish National Museum. Phrygia. Copenhagen, 1942/1944. N 557–558 (монеты Антония Полемона Филопатора); BMC. Phrygia. Pl. LXXVII. P. 303, N 150–160; P. 304, N 161 – 163; Pl. LXVII. P. 289, N 74–75; SNG. Danish National Museum. N 559. 562, 516; 613. 614 — SNG. Deutschlands. Sammlung v. Aulock. Phrygien. N 3809, 3859, 3876 (монеты с легендой: Ἀντων(ιος), Πολέμωνος υίου, Ζήνων — времени Клавдия: Πολέμωνος υίου, Ζήνωνος и επὶ ὶερέως Ἀντωνίου, Ποίλέμωνος) υίου, Ζήνωνος· τό δ' — времени Нерона).

12

Те же имена, вероятно, фигурировали в другой амфипольской надписи: SEG. 1971. Vol. 25, nr714; Яйленко В. П. Полемон, царь Армении// ИФЖ. 1981. № 1. С. 168–170.

13

Яйленко В. П. Полемон… С. 176, 177 и цит. там лит.

14

Hoffmann W. Op. cit. S. 1284; Инадзе М. П. Причерноморские города древней Колхиды. Тбилиси, 1968. С. 240, 241.

15

Olshausen E. Pontos und Rom (63 v. Chr. — 64 n. Ch.) // ANRW. 1980. Bd. II, T. 7, 2. S. 910; Ломоури Н. Ю. Восточное Причерноморье и Рим в 1 в. н. э. // Ист. — филол. разыскания. Тбилиси, 1980. Ч. 1. С. 133; Он же. Грузино–римские взаимоотношения. Тбилиси, 1981. С. 126, 127.

16

О политике Асандра см.: Gajdukevič V. F. Das Bosporanische Reich. B.: Amslerdam, 1971. S. 324–326; Голубцова Е. С. Северное Причерноморье и Рим на рубеже н. э. М., 1951. С. 76–81; Сапрыкин С. Ю. Асандр и Херсонес // СЛ. 1987. № I. С. 54 и след.

17

Яйленко В. П. Династическая история Боспора от Митридата Евпатора до Коти–са I // Эпиграфические памятники и языки древней Анатолии, Кипра и античного Северного Причерноморья. М., 1990. С. 135; ср.: Ростовцев М. И. Эллинство и иранство на юге России. Пг„ 1918. С. 145; Голубцова Е. С. Указ. соч. С. 101.

18

Сапрыкин С. Ю. Уникальный статер боспорской царицы Динамии // CA. 1990. № 3. С. 204 и след.; Он же. Женщины–правительницы Понтийского и Боспорского царств (Динамия, Пифодорида, Антония Трифена) // Женщина в античном мире. М., 1995. С. 188.

19

Голубцова Е. С. Указ. соч. С. 89; Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М.; Л., 1949. С. 315; Каллистов Д. П. Политика Августа в Северном Причерноморье // ВДИ. 1940. № 2. С. 66–68; Шелов Д. В. Танаис и Нижний Дон в Ш—I вв. до н. э. M., 1970. С. 232.

20

Дьяков Н. Н. Пути римского проникновения в Северное Причерноморье: Понт и Мёзия // ВДИ. 1940. № 3/4. С. 75; Блаватский В. Д. Пантикапей. М„ 1964. С. 130, 134.

21

Машкин Н. А. Принципат Августа. М.: Л.. 1949. С. 531.

22

Кадеев В. И. Херсонес, Боспор и Рим в 1 в. до н. э. — III в. н. э. // ВДИ. 1979. № 2. С. 59: Зубарь В. М. Из истории Херсонеса Таврического на рубеже нашей эры // ВДИ. 1987. №2. С. 127. В последнее время Ю. Г. Виноградов выдвинул ряд аргументов в пользу того, что надпись IPE. I². 419 относится к Полемону II; Виноградов Ю. Г. Полемон. Херсонес и Рим // ВДИ. 1992. № 3. С. 135–139.

23

Фролова Н. А. О времени правления Динамии // СА. 1978. № 2. С. 53; Она же. Монетное дело Боспора первых веков н. э. Дис…. докт. ист. наук. М„ 1985. С. 9.

24

Жевелев С. А. Северное Причерноморье. М.; Л., 1953. С. 195 и след.: Болтунова А. И. Был ли Танаис разрушен Полемоном? // ВДИ. 1969. № 2. С. 61; Шелов Д. Б. Указ. соч. С. 229.

25

Кругликова И. Т. Сельское хозяйство Боспора. М., 1975. С. 99.

26

Масленников А. А. Полемон! на Боспоре // Боспорский сборник VI. М., 1995. С. 158–167. Согласно его же сведениям, раскопки укреплений в районе Узунларского вала показали, что они погибают в последней четверти I в. до н. э. См.: АО. 1985 г. М., 1987. С. 369; АО, 1986 г. М„ 1988. С. 309.

27

Сокольский И. И. Таманский толос и резиденция Хрисалиска. М., 1976. С. 89–113.

28

Сокольский И И. Новые памятники синдской скульптуры // КСИА. 1965. Вып. 100. С. 87.

29

Savostina E. Trouvaille de reliefs antiques dans un établissement agricole du Bosporc Cimmérien (Taman) // RA. 1987. N I. P. 5–8.

30

Сапрыкин С. Ю. Аспургиане // CA. 1985. № 2. С. 73 и след.

31

Онайко Н. А., Дмитриев А. В. Сторожевые посты в окрестностях Бат и некоторые вопросы социально–экономической и политической истории юго–восточной окраины Боспора на рубеже н. э. // ВДИ. 1982. № 2. С. 106–113.

32

Mommsen Th. Gesammelte Schriften. B., 1913. Bd. VIII, 1. S. 264–271 (то же см.: Mommsen Th. De titulo reginae Pythodoridis Smyrneo // Ephem. Epigr. 1872. Vol. 1 .P. 270–276).

33

Macurdy. J. Vassal—Queens and Some Contemporary Women in the Roman Empire. Baltimore, 1937. P. 38–40.

34

Бертье—Делагард А. Л. О монетах властителей Боспора Киммерийского, определяемых монограммами // ЗООИД. 1911. Т. 29. С. 156. Giel Ch. Kleine Beiträge zur antiken Numismatik Südrusslands. M., 1886. S. 28–31; Анохин В. А. Монетное дело Боспора. Киев, 1986. С. 148–150. №259–269а, 284–285, 288–289, 293.

35

Бертье—Делагард А. Л. Указ. соч. С. 117 и след.; Giel Ch. Op. cit. S. 29, 30; Фролова Н. А. К вопросу о начале правления Аспурга на Боспоре // ВДИ. 1979. № 1. С. 144; Монограмму П. О. Бурачков расшифровал как ΔΗΜΑΡΧΟΣ, а Э. И. Соломоник (Сарматские знаки Северного Причерноморья. Киев, 1959. С. 43) как ΔΑΜΑΤΡΙΟΣ по аналогии с монограммой в клейме на амфорной ручке из Керчи.

36

Sands P. C. The Client Princes of the Roman Empire under the Republic. Cambridge, 1908.

37

Фролова Н. А. О времени… С. 54–60; Она же. К вопросу… С. 139–144; Она же. Медные монеты Боспора конца I в. до н. э. — начала I в. н. э. // НЭ. 1989. T. XV. С. 3–5.

38

Mommsen Th. Geschichte des römischen Münzwesens. B., 1860. S. 702–711; Rostovtzeff M. I. Queen Dynamis of Bosporus // JHS. 1919. Vol. 39. P. 100; Ростовцев М. И. Бронзовый бюст боспорской царицы и история Боспора в эпоху Августа //Древности: Гр. МАО. 1914. T. XXV. С. 18; Гайдукевич В. Ф. Указ. соч. С. 49; Gajdukevič V. F. Op. cit. S. 328; Шелов Д. Б. Указ. соч. С. 231; Латышева В. А. О роли Динамии в период правления на Боспоре Полемона//ВХУ. 1981. Вып. 214. С. 104.

39

Dessau H. Geschichte der römischen Kaiserzeit. B., 1930. Bd. II, T. 2. S. 619; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1341.

40

Яйленко В. П. Материалы по боспорской эпиграфике // Надписи и языки древней Малой Азии, Кипра и античного Северного Причерноморья. М„ 1987. С. 77; Он же. Династическая история… С. 147.

41

Зограф А. Н. Античные монеты. М.; Л., 1951. С. 188–191.

42

Фролова Н. А. О времени… С. 54–56; Она же. К вопросу… С. 140–143; ср.: Ростовцев М. И. Медь Динамии и Аспурга // ИТУАК. 1918. № 54. С. 50–52.

43

Буассье Г. Римская религия от времен Августа до Антонинов. М., 1914. С. 128— 130; Машкин Н. А. Указ. соч. С. 565.

44

Reinach T. Quelques ères pontiques // Histoire par les monnaies. P., 1902. P. 149; Magie D. Op. cit. Vol. I. P. 486; Broughton T. R. S. Roman Asia: An Economie Survey of Ancient Rome / Ed. T. Frank. Baltimore, 1937. P. 595.

45

Машкин Н. А. Указ. соч. С. 564.

46

RE. Bd. X, 2, H bd. 20. S. 1523, s.v. Καισαρεία; Bd. III. 1, Hbd. 5. S. 1290, s.v. Caesarea; S. 2105, s.v. Tralleis; Bd. I. 2, Hbd. 2. S. 2101, s.v. Anazarba; Hbd. 3. S. 951, s.v. Sebaste—Sebasteia.

47

Merkelbach R. Trostdekret über den Tod eines Studenten der Rhetorik aus Claudiopolis // EA. 1984. H. 3. S. 139. 140.

48

Орешников А. В. Об эре на монетах Пифодориды, царицы Понта. М., 1885. С. 18; Он же. Пифодорида и ее род в Понтийском царстве // ИТУАК. 1902. № 34. С. 8–13; Kahrstedt U. Frauen auf antiken Münzen // Klio. 1910. Bd. X, H. 3. S. 300.

49

Magie D. Op. cit. Vol. 1, P. 513; Vol. II. P. 1368.

50

Baldus H. R. Die Daten von Münzprägung und Tod der Königin Pythodoris von Pontus// Chiron. 1983. Bd. 13. S. 540–542.

51

Reinach T. Op. cit. P. 143–149.

52

Дата смерти Полемона I определена В. Ваддингтоном (Waddington W. Sur la chronologie des Rois du Pont et du Bosphore et des princes d'Olba // RN. 1866. N. S. Vol. XI. P. 423) и принята большинством исследователей (Rostovtzeff M. I. Queen Dynamis… P. 99— 103; Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1341. Not. 32; Sullivan R. Dynasts in Pontus // ANRW. 1980. Bd. II. T. 7, 2. P. 913. Not. 24–26).

53

Болтунова А. И. Надпись Пифодориды из раскопок Гермонассы // ИДИ. 1989. № I. С. 86–91.

54

Латышев В. В. ΠΟΝΤΙΚΑ. СПб., 1909. С. 105; Бертье—Делагард А. Л. Указ. соч. С. 179; Блаватская Т. В. Рескрипты царя Аспурга // CA. 1965. № 2. С. 205; Фролова Н. А. К вопросу… С. 142–144.

55

Брак с Архелаем датируют либо 8 г. до н. э. (Hanslik R. Pythodoris // RE. 1963. Bd. 49, Hbd. 47. S. 581–585), не обосновывая сведениями из источников, либо 3/2 г. до н. э. — 1/2 г. н. э. (Magie D. Op. cit. Vol. 1. P. 486), увязывая с присоединением к Риму Амасии и Себастейи.

56

Это доказывается надписью из Смирны (ок. 14 г. н. э.) в честь Зенона, сына Пифодориды, в которой она названа царицей и упомянута перед именем ее бывшего мужа Полемона I (Орешников А. В. Об эре… С. 6).

57

Magie D. Op. cit. Vol. 1. P. 486, 494; Broughton T. R. S. Op. cit. P. 595; Reinach T. Op. cit. P. 149.

58

Strazzulla V. La familia di Pithodoris, regina dell Ponto // Bessarione. 1901. Ser. II. Vol. I, fasc. 61. P. 80–94.

59

Magie D. Op. cit. Vol. 1, P. 494; Vol. II. P. 1353.

60

Gwatkin W. E. Cappadocia as a Roman Procucatorial Province // University of Missouri Studies. 1930. Vol. V. P. 17–30; Hanslik R. Op. cit. S. 584; Sallivan R. Near Eastern Royalty and Rome, 100–30 B. C. Toronto; L., 1992. P. 185.

61

Baldus H. R. Op. cit. S. 539–542. Недавно В. Лешхорн (Leschhorn W. Antike Aren. Stuttgart, 1993. S. 96–103), как будто бы признавая регентство Трифены в первые годы правления Полемона II. высказал предположение, что эра на монетах Пифодориды берет начало с 37 г. до н. э. и монеты должны датироваться 22/23 и 26/27 гг. н. э. Смерть царицы Лешхорн вслед за Бельдусом относит к 30–м годам I в. н. э., а эру на монетах Трифены считает продолжением счета годов со смерти ее матери. Поэтому 17 и 18 гг. на монетах, по его мнению, соответствуют 54/55 и 55/56 гг. н. э., будучи выпущенными одновременно с монетой Полемона II (SNG. Sammlung von Aulock. N 6689).

62

Латышев В. В. Указ. соч. С. 107–111; Граков Б. Н. Материалы по истории Скифии в греческих надписях Балканского полуострова и Малой Азии // ВДИ. 1939. № 3. С. 270.

63

Орешников А. В. Каталог собрания древностей графа А. С. Уварова. М„ 1887. С. 80; Marganlis Ph. Médailles grecques et tesseres de plomb // RN. 1886. Ser. 3. T. 4. P. 26, nr. 62. Pl. V, 12; Reinach T. Op. cit. P. 147.

64

Gaggero G. Novelles considerations sur les dynastes du 1er siècle de n.ere // Pulpudeva. 1980. Vol. III. P. 315–317. О значении кизикских декретов для истории Понта см.: Macurdy J. Op. cit. P. 42–46; Strazzulla V. La serie dei re odrissii dal 200 a.c. al. 46 d.c. // Bessarione. 1901–1902. Anno 6. Ser. 2. Vol. 1. P. 288–298.

65

Сапрыкин С. Ю. Из истории Понтийского царства Полемонидов (по данным эпиграфики) // ВДИ. 1993. № 2. С. 25 и след.

66

В ряде старых работ (см. Gardthausen V. Augustus und seine Zeit. Leipzig, 1891. Bd. 1. Т. II. S. 123–127; Waddington W. Mélanges de numismatique. P., 1867. P. 121, N 1) монеты эти отнесены к Полемону I до вступления его на царство в Понте и датируются по цезарианской эре 39–38 гг. до н. э. (Raillard J. Polemon von Pontos and Antonios Polemon von Olba // NZ. 1895. Bd. 27. S. 23–26); была попытка связать их с неким потомком царя Полемона II (Mommsen Th. De titulo… S. 276), однако Г. Хилл (Hill G. F. Olba, Cennatis, Lalassis II NC. 1899. Vol. XIX. P. 194–203) убедительно отнес монеты ко времени Тиберия и высказал предположение, что они принадлежат старшему сыну, Полемона I. См.: Macurdy J. Op. cit. P. 38, 39; Ramsay W. The Church in the Roman Empire. L., 1907. P. 427; Яйленко В. П. Полемон… С. 175–177.

67

Sullivan R. D. King Marcus Antonius Polemo // NC. 1978. 7th ser. XIX. (CXXXIX). P. 8 ff. Idem. Dynasts in Pontus // ANRW. 1980. Bd. II. T. 7, 2. P. 926–930.

68

Barrett A. Polemo II of Pontus and M. Antonius Polemo // Historia. 1978. Bd. 27, 3. P. 442–444. Ср. также Staffiert G. M. La monetazione di Olba nella Cilicia Trachea. Lugano. 1978. P. 20–22; N 29–34. Tav. III, 24; IV, 25–28.

69

Блаватская Т. В. Рескрипты царя Аспурга. С. 203; Она же. Аспург и Боспор // СЛ. 1965. № 3. С. 36.

70

См., например; Broughlon T. R. S. Op. cit. P. 595; Hanslik R. Op. cit. S. 585; Macurdy J. Op. cit. P. 146.

71

Существовало мнение, что после смерти Архелая Пифодорида некоторое время находилась во Фракии вместе с Трифеной, которая являлась там царицей (Sirazzulla V. La serie… P. 299; Mommsen Th. Reges Thraciae inde a Cacsare dictatore // liphem. Hpigr. 1875. Vol. 11. P. 256), однако Х. Дессау показал, что это основано на неправильном отождествлении Пифодориды Старшей с ее внучкой Пифодоридой Младшей, дочерью Трифены и Котиса III (Dessau H. // Ephem. Epigr. 1903–1913. Vol. IX. Fasc. 4. P. 691— 704). О детях Котиса во Фракии см.: Macurdy J. Op. cit. P. 43–45; Gaggero G. Op. cit. P. 317: Sullivan R. D. Thrace in the Eastern Dynastie Network H ANRW. 1979. Bd. II. T. 7, 1. P. 209, 210. Трифена же царицей Фракии никогда не была (Tačèva M. Corrigenda et Addenda ad PIR // Acta Centri Historiae Terra antiqua Balcanica. Trinovi, 1987. Vol. 11. P. 210–213).

72

Mommsen Th. Reges… P. 256; Dessau H. Op. cit. P. 694; Michailov G. Comm. and IGB. I2. 399. P. 366: Sullivan R. Thrace… P. 205.

73

В связи с определением личности Л. Зенона в надписи из Созополя мы не видим причин оспаривать мнение тех. кто усматривает в упомянутых лицах Реметалка III и Пифодориду, его сестру, а не жену (Сапрыкин С. Ю. Пифодорида — царица Фракии // ВДИ. 1984. № 2. С. 141–144; ср. Он же. Из истории… С. 25 и след.).

74

Iwanow Th. Die Thrakisch—Rcimischen politischen Beziehungen am Verabend der Romischen Herrschaft in Thrakein // SC. 1961. Vol. III. P. 93–99; Gaggero G. Op. cit. P. 312–315; Сапрыкин С. Ю. Пифодорида… С. 146.

75

Ramsay W. Op. cit. P. 382–389.

76

Анохин В. А. Указ. соч. С. 151, № 337; Фролова Н. А. О времени правления Гепепирии и Митридата III // ВДИ. 1977. № 3. С. 173.

77

Яйленко В. П. Полемон… С. 168 и след.

78

Эту монету Р. Салливан и Дж. Стаффиери относят к последнему периоду правления Полемона в Киликии после ухода из Понта (Sullivan R. King… P. 18, 19; Idem. Dynasts… P. 926; Staffieri J. Op. cit. P. 22. N 36. Tav. IV, 30), однако легенда царя тождественна легенде на его датированных монетах, выпущенных в Понте, что предполагает их чекан между 49/50–62/63 гг. н. э. (Waddington W. Op. cit. P. 436, 437). После возвращения в Киликию Полемон помещал на монеты легенду ΒΑϹΙΛΕΥϹ Μ. ΑΝΤ. ΠΟΛΕΜΩΝ при Нероне и Гальбе. См.: Орешников А. В. Киликийские монеты царя М. Антония Полемона // НС. 1911. Т. 1. С. 101–106.

79

Sallivan R. King… P. 12, 13; Idem. Important Eastern Dynasts in the Papyri // Proceedings of the XIV International Congress of Papyrologists. Oxford., 1974. L., 1975. N 16. Однако А. Баррет считает, что это основано на путанице Котиса Фракийского и Котиса Боспорского (Barrett A. Op. cit. P. 447).

80

Bean G., Mitford T. Journeys in Rough Cilicia, 1964–1968. Wien, 1970. S. 95, N 71; Sullivan R. Dynasts… P. 929.

81

Imhoof—Blümer F. Griechische Münzen. München, 1890. S. 188 (=712), N 572a; Sullivan R. King… P. 17.

82

На изменение статуса жреческого государства Ольба после 36 г. н. э. и восстания киетов указывает чеканка монеты не от имени Ольбы и ее жрецов–правителей, а от имени койнэ лалласеев и кеннатов. См.: Barrett A. Op. cit. P. 442, 443; Staffiert J. Op. cit. P. 22. N 36, 38.

83

Д. Меджи (Magie D. Op. cit. Vol. II. P. 1407) относит эти свидетельства к разным правителям, что, впрочем, оспаривается. Ср.: Hoffman W. Polemon II // RE. 1952. Bd. XXI, Hbd. 42. S. 1285; Sullivan R. King… P. 11; Idem. Dynasts… P. 927–930.

84

Wilson D. The Historical Geography of Bithynia, Paphlagonia and Pontus in the Greek and Roman Periods. Oxford, 1960. P. 199, 245 f.; Weimert H. Wirtschaft als landschaftsgebundenes Phänomen: Die Antike bandschaft Pontos. Frankfurt a. Main, 1984. S. 108.

85

Кудрявцев О. В. Рим, Армения и Парфия во второй половине правления Нерона // ВДИ. 1949. №3. С. 50.

86

Seyrig H. Polemon II et Julia Mamaea // RN. 1969. 6 ser. T. II. P. 44–47; Sullivan R. King… P. 16; Idem. Dynasts… P. 930.

87

Suet. Nero. 18; Tac. Hist. III. 47; SUA. Vit. Aurel. XXI. 11; Eutrop. VII. 14; Aur. Vict. V. 2; Episl. V. 4; CIL. III. 6818; Remy B. L'évolution administrative de l'Anatolie aux trois premiers siècles de notre ère. Lyon. 1986. P. 43.

88

Cumont F. L'annexation de Pont Polemonique et de la Petit Armcnie // Anatolian Studies pres. to W. H. Ramsay. Manchester, 1922. P. 101–119.

89

Шмилько А. В. Римская политика в Южном Причерноморье в I в. н. э. Автореф. дис…. канд. ист. наук. Харьков, 1985. С. 19–21; Он же. Восточный поход Нерона // ΑΜΑ. 1990. Вып. 8. С. 88; Ср. также: Shur W. Die Orientpolitik des Kaiser Nero // Klio. 1923. Bd. 15. S. 62–81.

Content

Сергей Юрьевич Сапрыкин
Понтийское царство

ВВЕДЕНИЕ

Часть I. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО ДО КОНЦА II в. до н. э.

Глава 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИТРИДАТИДОВ

Глава 2. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО В III в. до н. э.

Монеты Понтийского царства Митридатидов

Глава 3. ОТ ФАРНАКА I ДО МИТРИДАТА V ЭВЕРГЕТА: ЭКСПАНСИЯ И ПРИМИРЕНИЕ

Часть II. ПРЕВРАЩЕНИЕ ПОНТИЙСКОГО ЦАРСТВА В МИРОВУЮ ДЕРЖАВУ ПРИ МИТРИДАТЕ VI ЕВПАТОРЕ

Глава 1. ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ МИТРИДАТА VI ЕВПАТОРА

Монеты городов Понта и Пафлагонии и анонимные монеты понта. Эпоха Митридата VI Евпатора.

Глава 2. МИТРИДАТ ЕВПАТОР И ПРИЧЕРНОМОРЬЕ

1. Ольвия, Тира и Херсонес Таврический

2. Боспорское царство

3. Фракия и Западное Причерноморье

4. Колхида и Малая Армения

5. Особенности экономического и политического положения в Причерноморье при Митридате Евпаторе

Глава 3. МИТРИДАТ ЕВПАТОР И РИМ

Часть III. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПОНТИЙСКОМ ЦАРСТВЕ

Глава 1. ЦАРСКОЕ И ПОЛИСНОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В ПОНТИЙСКОМ ЦАРСТВЕ

1. "Евпаторов закон о наследовании", его сущность и значение

2. Земельные владения греческих полисов и царское землевладение

3. Система поселений на царской земле (χώρα βασιλική)

4. Изменения в структуре землевладения при Митридате Евпаторе

Глава 2. ХРАМОВЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ И ХРАМОВОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В ПОНТИЙСКОЙ КАППАДОКИИ

Глава 3. ЗЕМЕЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ПРИЧЕРНОМОРСКОЙ ДЕРЖАВЕ МИТРИДАТА ЕВПАТОРА И ПРИ ЕГО БЛИЖАЙШИХ ПРЕЕМНИКАХ

Взаимоотношения полис-хора в Северном и Восточном Причерноморье во II-I вв. до н. э. и на рубеже н. э.

Часть IV. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО - ВАССАЛ РИМСКОЙ ДЕРЖАВЫ

Глава 1. ПАДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИТРИДАТИДОВ

Монеты Боспора и Понта эпохи Полемонидов

Глава 2. ПОНТИЙСКОЕ ЦАРСТВО ПРИ ПОЛЕМОНИДАХ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1