Мадлен Л`Энгл

Ветер на пороге

Madeleine L’Engle

A WIND AT THE DOOR

Copyright © 1973 by Crosswicks, Ltd.

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Aaron M. Priest Literary Agency and The Van Lear Agency LLC.

© А. Хромова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа ”Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Пэт

– Как, племянник? – вскричал король. – Что это за ветер на пороге?

Томас Мэлори. Смерть Артура[1]

Глава первая

Драконы Чарльза Уоллеса

– На огороде у близнецов – драконы.

Мег Мёрри высунулась из холодильника, куда она нырнула, чтобы найти что-нибудь перекусить после школы, и уставилась на своего шестилетнего братишку:

– Чего-чего?

– На огороде у близнецов драконы. Только что были. Теперь перебрались на северный выгон.

Мег, не отвечая – когда Чарльз Уоллес говорит что-то странное, с ответом лучше не торопиться, – опять сунулась в холодильник.

– Возьму-ка я салат и помидоры, как обычно. А то хотелось чего-то нового и удивительного…

– Мег, ты меня слышала?

– Ага, слышала. И пожалуй, ливерную колбасу и сливочный сыр.

Она достала все для сэндвича, положила на кухонный стол, поставила туда же бутылку с молоком. Чарльз Уоллес терпеливо ждал. Мег смотрела на него, нахмурившись, – ей было тревожно, хотя она себе в этом признаваться не желала. Голубые джинсы брата были опять порваны на коленках, рубашка заляпана грязью, на скуле под левым глазом набухал синяк.

– Ну что, на этот раз большие мальчишки набросились на тебя на школьном дворе или когда ты сходил с автобуса?

– Мег, ты меня не слушаешь.

– Видишь ли, меня беспокоит, что ты в школе уже два месяца и не проходит и недели, чтобы тебя не отлупили. Если ты там рассказываешь про драконов в саду – или в огороде, – я не удивляюсь, что тебя лупят.

– Ничего я им не рассказываю. Не надо меня недооценивать. И потом, драконов я увидел уже после школы, вернувшись домой.

Когда Мег сильно тревожилась, она всегда злилась. Вот и теперь она сердито уставилась на свой сэндвич.

– Что за сыр мама купила! Совсем не мажется. Впитывается в хлеб, и все. Где она?

– Мама в лаборатории, у нее эксперимент. Она просила передать, что скоро закончит.

– А папа где?

– Папе позвонили из Лос-Аламоса[2], и он уехал в Вашингтон на пару дней.

О папиных поездках в Белый дом, как и о драконах в огороде, в школе лучше было не упоминать. Но поездки имели место на самом деле. В отличие от драконов.

Чарльз Уоллес уловил сомнения Мег:

– Мег, я их в самом деле видел, драконов этих! Доедай свой сэндвич и пошли поглядим!

– А где Сэнди с Деннисом?

– У них тренировка по футболу. Я еще никому не говорил, кроме тебя. – Чарльз Уоллес внезапно сделался совсем маленьким, даже моложе своих шести лет. – И почему автобус старшеклассников приходит так поздно? Я тебя ждал-ждал…

Мег вернулась к холодильнику и достала салат. Просто чтобы выиграть время и немного подумать. Хотя, конечно, нельзя было рассчитывать, что Чарльз Уоллес не перехватит ее мысли, как перехватил сомнения по поводу драконов. Что он там видел на самом деле – Мег представления не имела. Что-то он несомненно видел, и это было что-то необычное – можно не сомневаться.

Чарльз Уоллес молча смотрел, как она делает себе сэндвич, аккуратно выравнивая ломти хлеба и нарезая их на ровные кусочки.

– Интересно, мистер Дженкинс когда-нибудь видел дракона?

С мистером Дженкинсом, директором местной школы, у Мег были свои счеты. На то, что мистер Дженкинс обратит внимание на происходящее с Чарльзом Уоллесом, или даст себе труд вмешаться в то, что он называет «нормальными демократическими процедурами», надежды было мало.

– Мистер Дженкинс верит в закон джунглей, – сказала Мег с набитым ртом. – Есть ли в джунглях драконы?

Чарльз Уоллес допил молоко:

– Неудивительно, что у тебя так плохо с географией. Доедай скорее, не тяни. Пошли посмотрим, вдруг они еще там!

Они пересекли лужайку. Фортинбрас, крупный, гладкий черный пес, отдаленно смахивающий на лабрадора, носился вокруг, радостно разнюхивая что-то на убранной по осени грядке с ревенем. Мег споткнулась о проволочные крокетные воротца и раздраженно фыркнула. Злиться, впрочем, было не на кого, кроме себя, – это она убирала воротца и молотки после последней игры, а про эти забыла. Невысокая живая изгородь из кустов барбариса отделяла крокетную лужайку от огорода, который разводили Сэнди с Деннисом. Фортинбрас перемахнул через изгородь.

– Форт, туда нельзя! – тут же крикнула Мег, и здоровенный пес вернулся назад, лавируя между грядками с капустой и брокколи.

Близнецы заслуженно гордились плодами своих трудов и продавали их в деревне, зарабатывая себе на карманные расходы.

– Дракон бы от этого огорода ничего не оставил, – сказал Чарльз Уоллес и повел Мег через грядки. – Наверно, он это сообразил, потому что вдруг взял и вроде как перестал быть.

– Что значит «вроде как перестал быть»? Так был он тут или его не было?

– Сначала он тут был, а потом, когда я подошел посмотреть поближе, он исчез. Я пошел за ним следом – не в том смысле, что я за ним следил, он перемещался слишком быстро, – я просто пошел туда, куда он переместился. Он был на больших ледниковых валунах, которые на северном выгоне.

Мег, насупившись, окинула взглядом огород. Никогда еще Чарльз Уоллес не нес подобной ерунды.

– Пошли! – сказал он и зашагал между рядами высоких снопов, на которых оставалось всего несколько обтерханных колосьев. Растущие дальше подсолнухи смотрели вслед заходящему солнцу и сияли золотом.

– Чарльз, с тобой все в порядке? – спросила Мег. Терять связь с реальностью – это было совсем не в духе Чарльза.

Тут она заметила, что мальчик тяжело дышит, как будто запыхался от бега, хотя шли они не так уж и быстро. Лицо у него побледнело, на лбу выступил пот, словно от переутомления.

Мег очень не понравилось, как он выглядит, и она снова задумалась над этой невероятной историей про драконов, пробираясь между раскидистыми плетями тыкв.

– Чарльз, а когда ты их увидел? Ну, эту… толпу драконов?

– Стаю драконов, косяк драконов, полчище драконов! – пропыхтел Чарльз Уоллес. – Сразу, как вернулся из школы. Мама очень расстроилась, оттого что я был в таком виде. У меня еще из носа кровь шла, сильно…

– Меня это тоже расстраивает.

– Мег, мама думает, дело не только в том, что меня лупят большие мальчишки.

– А в чем еще?

Чарльз Уоллес с несвойственной ему неуклюжестью перебрался через каменную стенку, за которой у них рос сад.

– Я быстро выдыхаюсь.

– И что? Что сказала мама? – резко спросила Мег.

Чарльз медленно брел по высокой траве под яблонями.

– Она ничего не сказала. Но я же просто все улавливаю, как сигналы на радаре.

Мег шагала рядом с братишкой. Она была высокая для своих лет, а Чарльз Уоллес для своих – маленький.

– Знаешь, временами мне хочется, чтобы ты не был таким чутким ко всяким сигналам.

– Ничего не могу поделать, Мег. Я же не нарочно. Оно само. Мама думает, со мной что-то не так.

– Но что?! – чуть ли не крикнула Мег.

Чарльз Уоллес ответил очень тихо:

– Не знаю. Но это что-то плохое, так что ее тревога считывается очень отчетливо. Я и сам чувствую неладное. Мне даже пройти через сад, как сейчас, и то трудно. Так быть не должно. Раньше такого никогда не бывало.

– Когда это началось? – встревоженно спросила Мег. – На прошлых выходных, когда мы гуляли по лесу, с тобой все было в порядке.

– Я знаю. Я с начала осени чувствовал себя каким-то усталым, но на этой неделе стало хуже, а сегодня намного хуже, чем было вчера. Эй, Мег! А ну перестань винить себя за то, что ты ничего не заметила!

Конечно, она себя винила. У нее прямо руки похолодели от ужаса. Мег пыталась заставить страх замолчать, потому что сестру Чарльз Уоллес считывал еще легче, чем маму. Он подобрал с земли упавшее яблоко, оглядел, не червивое ли, и вгрызся в него. Из-под летнего загара отчетливо проступала бледность и мешки под глазами. Ну как, как она не заметила раньше? Да так и не заметила – потому что не хотелось замечать. Конечно, проще было списать бледность и вялость Чарльза Уоллеса на его проблемы в школе.

– А почему мама не покажет тебя доктору? Ну, в смысле, настоящему доктору, врачу?

– Она показывала.

– Когда?

– Сегодня.

– А что же ты мне не сказал?

– Драконы интереснее.

– Ну, Чарльз!

– Это было перед тем, как ты вернулась из школы. Доктор Луиза пришла пообедать с мамой – она довольно часто заходит…

– Я знаю. Давай дальше.

– И когда я вернулся из школы, она меня осмотрела целиком, с головы до пят.

– И что она сказала?

– Да ничего особенного. Я не могу ее считывать, как маму. Она такая, как птичка: чирикает, чирикает, но при этом чувствуется, что ее острый ум думает о чем-то своем на другом уровне. У нее очень хорошо получается от меня отгораживаться. Все, что я смог уловить, – это что она думает, что мама, возможно, права, а вот насчет чего, я не понял. И что надо будет за мной понаблюдать.

Они дошли до конца сада, Чарльз Уоллес снова взобрался на стену и остановился, окидывая взглядом заброшенный выгон с двумя большими выступами ледниковых валунов.

– Их нет, – сказал он. – Исчезли мои драконы.

Мег стояла на стене рядом с ним. Смотреть на выгоне было не на что: только ветер колышет выгоревшую на солнце траву да два высоких валуна розовеют в лучах заходящего осеннего солнца.

– Ты уверен, что это были не просто камни, тени или еще что-нибудь?

– Разве камни или тени похожи на драконов?

– Нет, но…

– Мег, они были прямо там, у валунов: все вроде как сплелись в клубок, и крылья, крылья, как будто сотни крыльев, и между крыльями – мигающие глаза, и клубы дыма, и язычки пламени – я их еще предупредил, смотрите, мол, выгон нам не подпалите.

– Как это ты их предупредил?

– Я с ними разговаривал. Вслух. И они перестали пыхать пламенем.

– Ты к ним близко не подходил?

– Мне показалось, что это неразумно. Я остался тут, на стене, и долго-долго за ними наблюдал. А они все складывали и раскрывали крылья и вроде как подмигивали мне этими глазищами, а потом словно бы сбились в кучу и уснули. И я пошел домой ждать тебя. Мег! Ты мне не веришь!

– Ну и куда же они делись? – сухо спросила Мег.

– Раньше никогда такого не было, чтобы ты мне не верила!

– Не то чтобы я тебе не верю… – осторожно сказала Мег.

Как ни странно, отчасти она ему действительно верила. Не то чтобы она верила, будто он и в самом деле видел драконов, но никогда прежде Чарльз Уоллес не имел обыкновения путать факты и фантазии. Никогда прежде он не разделял так четко реальность и иллюзии. Мег посмотрела на брата и увидела, что он натянул джемпер поверх своей перепачканной рубашки. Она обхватила себя руками, передернула плечами и сказала – хотя ей было совсем не холодно:

– Схожу-ка я, пожалуй, домой, кардиган возьму. А ты подожди тут. Я быстро. Если драконы вернутся…

– Я думаю, что вернутся.

– Тогда задержи их, чтобы я тоже могла посмотреть. Я быстро, одна нога здесь – другая там.

Чарльз Уоллес посмотрел на нее в упор:

– По-моему, мама сейчас хочет, чтобы ей не мешали.

– Да я не собираюсь ей мешать. Я за кардиганом!

– Ну ладно, Мег. – И он вздохнул.

Мег оставила брата сидеть на стене, смотреть на два огромных валуна, принесенных ледником, и ждать своих драконов, или кого он там видел. Ну да, он знает, что она побежала домой, чтобы поговорить с мамой, но если не сознаваться в этом вслух, есть надежда, что ей удастся хотя бы отчасти скрыть от него свою тревогу.

Мег ворвалась в лабораторию.

Мама сидела на высоком лабораторном табурете. Она не смотрела в стоящий перед ней микроскоп, не писала ничего в блокноте, лежащем у нее на коленях, просто сидела в задумчивости.

– В чем дело, Мег?

Она хотела было вывалить маме, что Чарльз Уоллес говорил про драконов и что раньше у него никогда галлюцинаций не бывало, но поскольку сам Чарльз Уоллес маме про драконов ничего не сказал, это сильно смахивало бы на предательство – хотя, возможно, он просто не хотел ничего говорить при докторе Луизе.

– Так в чем дело, Мег? – повторила мама несколько раздраженно.

– Что с Чарльзом Уоллесом?

Миссис Мёрри положила блокнот на лабораторный стол рядом с микроскопом:

– Его сегодня опять в школе большие мальчишки обидели.

– Я не об этом.

– А о чем ты, Мег?

– Он сказал, ты вызвала доктора Колубру, чтобы она его посмотрела.

– Луиза просто зашла в гости пообедать, вот я и попросила ее заодно на него взглянуть.

– И?

– Что «и», Мег?

– Что с ним не так?

– Мы этого не знаем, Мег. Пока не знаем, во всяком случае.

– Чарльз говорит, ты тревожишься за него.

– Да, тревожусь. А ты что, нет?

– Тревожусь. Но я-то считала, это все школа. А теперь думаю, что не в школе дело. Он просто прошел через сад – и уже весь запыхался. И он слишком бледный. И выдумывает всякое. И вообще, он выглядит… не нравится мне, как он выглядит!

– Мне тоже не нравится.

– В чем же дело? Что с ним? Это вирус какой-то или что?

Миссис Мёрри замялась:

– Я не уверена…

– Мам, ну пожалуйста! Если с Чарльзом и правда все плохо, я уже достаточно взрослая, чтобы знать!

– Да я и не знаю, плохо или нет. И Луиза тоже не знает. Когда мы что-то точно выясним, я тебе скажу. Честное слово.

– Ты ничего не скрываешь?

– Мег, ну какой смысл говорить о том, в чем я сама не уверена? Через несколько дней все станет ясно.

Мег нервно ломала руки.

– Ты и правда очень встревожена…

Миссис Мёрри улыбнулась:

– Мамы всегда тревожатся. Где он сейчас?

– Он… я его оставила там, на стене… сказала, что сбегаю домой за кардиганом. Ладно, я побежала, а то он решит…

И Мег, не договорив, пулей вылетела из лаборатории, схватила кардиган, висевший на крючке в кладовой, и кинулась обратно через лужайку.

Когда она прибежала к Чарльзу Уоллесу, он по-прежнему сидел на стене, там, где она его оставила. Драконов не было.

Вообще-то, она и не думала, что там будут драконы. И все равно была разочарована. От этого беспокойство за Чарльза еще усилилось, хотя и ненамного.

– Ну, что сказала мама? – спросил он.

– Ничего.

Чарльз устремил на нее свои большие, проницательные синие глаза.

– И ничего не говорила про митохондрии? Про фарандолы?

– Что? Нет, с чего бы?

Чарльз Уоллес постукивал резиновыми задниками кед по стене, смотрел на Мег и молчал.

– Нет, с чего вдруг мама должна была говорить о митохондриях? – настаивала Мег. – И кстати – не из-за них ли у тебя начались неприятности в первый же день учебы?

– Я ими очень интересуюсь. И драконами тоже. Ты извини, они пока не возвращались. – Чарльз Уоллес однозначно желал сменить тему. – Давай их еще немного подождем, ладно? Я скорее предпочел бы иметь дело с драконами, чем с детьми в школе. Спасибо, что ходила ради меня к мистеру Дженкинсу, Мег.

Вообще-то, это была глубокая тайна, покрытая мраком…

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и все.

Мег ссутулилась:

– Ну и толку? Все равно это ничем не помогло…

Она и не надеялась, что поможет. Мистер Дженкинс несколько лет пробыл директором большой районной средней школы. И когда его в этом сентябре внезапно перевели в маленькую деревенскую началку, официальная версия гласила, что здешней начальной школе требуется обновление и что мистер Дженкинс, дескать, единственный, кому это можно доверить. Однако же в деревне поговаривали, что он попросту не справился с хулиганьем в районке. Мег про себя подозревала, что он вообще не способен справиться с кем бы то ни было. И она глубоко сомневалась, что мистер Дженкинс поймет и полюбит Чарльза Уоллеса.

В тот день, когда Чарльз Уоллес пошел в первый раз в первый класс, Мег нервничала куда сильнее, чем он сам. Во время последних уроков она никак не могла сосредоточиться, а когда занятия наконец-то закончились, вернулась домой и обнаружила, что у Чарльза Уоллеса вздулась и кровоточит верхняя губа, а на щеке красуется ссадина. Мег охватило ощущение полной безнадежности – и жгучая ярость. Деревенские всегда считали, что Чарльз Уоллес «странненький» и, кажется, немного не в себе. Забирая письма на почте, покупая яйца в магазине, Мег то и дело перехватывала обрывки разговоров: «А младшенький-то у Мёрри совсем того!», «Говорят, у шибко умных детишки часто рождаются тупыми», «По слухам, он и говорить-то не умеет».

Будь Чарльз Уоллес и вправду глупым, все было бы куда проще. Но Чарльз Уоллес был умный, и у него не очень-то хорошо получалось скрывать, что он знает намного больше всех остальных шестилеток в классе. Один только словарный запас его бы выдал: он и в самом деле заговорил сравнительно поздно, зато сразу полными предложениями, безо всякого там младенческого лепета. При посторонних он до сих пор почти не разговаривал – это была одна из причин, почему его считали тупицей, – и тут он пошел в первый класс и вдруг заговорил, как… как его родители или сестра. Сэнди с Деннисом – те прекрасно уживались со всеми. Неудивительно, что Чарльза невзлюбили. Все думали, будто он отсталый, а он разговаривает, что твой толковый словарь.

– Ну, ребята, – сказала учительница первого класса в первый школьный день, лучезарно улыбаясь стайке первоклашек, – давайте теперь каждый из вас что-нибудь расскажет мне о себе. – Она заглянула в свой список. – Начнем с Мэри Агнес! Кто у нас Мэри Агнес?

Маленькая девчушка с выпавшим передним зубом и соломенными волосами, заплетенными в две тугие косички, сообщила, что живет на ферме и что у нее есть свои куры – сегодня они снесли целых семнадцать яиц!

– Отлично, Мэри Агнес! Ну а ты, Ричард… тебя зовут Дикки, да?

Толстый мальчик встал, кивнул и улыбнулся от уха до уха.

– Что нам расскажешь ты?

– Мальчишки – они не такие, как девчонки, – начал Дикки. – Мальчишки – они совсем по-другому устроены, потому что они, это…

– Хорошо, Дикки, хорошо. Об этом мы поговорим позднее. Ну, Альбертина, давай теперь ты.

Альбертина осталась в первом классе на второй год. Она встала, оказавшись почти на голову выше всех остальных, и гордо поведала:

– Наше тело состоит из костей, кожи, мышцев, кровавых сосудов и всего такого.

– Отлично, Альбертина! Правда, ребята? Я смотрю, у нас в этом году собралась целая компания настоящих ученых! Давайте похлопаем Альбертине! Ну а теперь… – она снова заглянула в свой список, – Чарльз Уоллес. Тебя зовут Чарли, да?

– Нет, – ответил он. – Меня так и зовут – Чарльз Уоллес.

– У тебя ведь родители ученые, да? – спросила она и, не дожидаясь ответа, сказала: – Ну давай расскажи нам что-нибудь.

Чарльз Уоллес («Ну думать же надо было!» – упрекала его вечером Мег) встал и сказал:

– Сейчас меня больше всего интересуют фарандолы и митохондрии.

– Что-что, Чарльз? Какие еще ипохондрии?

– Митохондрии. Митохондрии и фарандолы происходят от прокариот…

– От кого?

– Ну, в общем, несколько миллиардов лет назад они, вероятно, проникли в то, что потом сделалось нашими эукариотическими клетками, и остались там жить. Они обладают собственной ДНК и РНК, а это означает, что они существуют отдельно от нас. Они находятся в симбиотической связи с нами, и что самое удивительное – что мы полностью зависим от них в том, что касается кислорода…

– Ладно, Чарльз, давай-ка ты больше не будешь выдумывать всякие глупости и в следующий раз, как я тебя вызову, постарайся не выпендриваться. А теперь ты, Джордж. Расскажи что-нибудь классу…

В конце второй недели занятий Чарльз Уоллес как-то вечером сидел у Мег на чердаке, в ее комнате в мансарде.

– Слушай, Чарльз, – спросила Мег, – а ты не можешь просто ничего не говорить?

Чарльз Уоллес, в желтых пижамных штанишках, весь облепленный пластырями, с опухшим красным носом, лежал в ногах большой латунной кровати Мег, опустив голову, как на подушку, на блестящий черный бок пса Фортинбраса. Голос у него звучал устало и вяло, хотя тогда Мег не обратила на это внимания.

– Не помогает это. Ничего не помогает. Если я молчу – значит я дуюсь. Если я говорю – я непременно говорю что-нибудь не то. Рабочую тетрадь я исписал – учительница говорит, что это вы мне помогали, а хрестоматию я уже наизусть выучил.

Мег сидела, обняв колени, и смотрела на малыша и собаку. Вообще-то, Фортинбрасу строго-настрого запрещалось валяться на кровати, но тут, в мансарде, это правило не действовало.

– Может, тебя просто перевести во второй класс?

– Там будет еще хуже. Они все настолько больше меня!

Да. Мег понимала, что Чарльз прав.

И она решила сходить к мистеру Дженкинсу. В семь утра она, как обычно, села в школьный автобус. Утро было серое и неприветливое, надвигающийся циклон сулил непогоду. Автобус начальной школы, которому ехать было совсем недалеко, приходил на час позже. На первой остановке, в деревне, Мег незаметно выскользнула из автобуса и прошла пешком две мили до началки. Начальная школа находилась в старом, тесном здании, выкрашенном в традиционный красный цвет. Классы там были переполнены, а учителей не хватало. В общем, школа действительно нуждалась в обновлении – даже налоги подняли, чтобы построить новую.

Мег юркнула в черный ход, который открывали раньше всего. Из холла, от главного входа, где было еще заперто, доносилось гудение электрополотера. Мег под шумок пробежала по коридору, шмыгнула в тесный чулан для метел и привалилась к висящим на стенке швабрам. Швабры зловеще загремели. В чулане пахло пылью и плесенью. Мег от души надеялась, что сумеет не расчихаться до тех пор, пока мистер Дженкинс не придет к себе в кабинет и секретарша не принесет ему дежурную чашку кофе. Мег подвинулась и прислонилась к косяку – отсюда ей сквозь щелочку была видна застекленная дверь кабинета мистера Дженкинса.

У нее опух нос и заболели ноги к тому времени, как в кабинете наконец-то зажегся свет. Потом Мег прождала еще как будто полдня – хотя на самом деле полчаса, – пока наконец по натертой до блеска плитке пола процокали каблучки секретарши. Потом раздался гам толпы детей, которых впустили в школу. Мег представила себе, как Чарльза Уоллеса со всех сторон пихает волна ребят, большинство из которых намного больше его…

«Как будто заговорщики, накинувшиеся на Юлия Цезаря, – подумала она. – Только Чарльз, конечно, не похож на Цезаря. Впрочем, наверно, в те времена, когда вся Галлия делилась на три части[3], жизнь была намного проще…»

Заверещал звонок на урок. Снова процокала по коридору секретарша. Наверно, кофе понесла мистеру Дженкинсу. Каблучки удалились. Мег выждала, по своим подсчетам, минут пять, потом выбралась из чулана, прижимая указательный палец к верхней губе, чтобы не чихнуть. Она пересекла коридор, постучалась к мистеру Дженкинсу и тут наконец не удержалась и чихнула.

Он, похоже, удивился, увидев ее (еще бы!), – удивился и совершенно не обрадовался, хотя и сказал:

– Нельзя ли спросить, чему я обязан этим приятным визитом?

– Мне надо с вами поговорить! Пожалуйста, мистер Дженкинс!

– А почему ты не в школе?

– Я в школе. Ведь это же школа.

– Мег, будь так любезна, не хами. Я смотрю, за лето ты совершенно не изменилась. А я-то надеялся, что в этом году у меня с тобой проблем не будет! Кто-нибудь знает, где ты находишься?

Его очки сверкали в лучах утреннего солнца, и глаз было совершенно не видно. Мег поправила свои очки, но так и не поняла по его лицу, что он думает, – у него, как всегда, был такой вид, как будто под нос ему сунули нечто вонючее.

Он чихнул.

– Я попрошу секретаршу отвезти тебя в твою школу. Хотя это означает, что я на добрых полдня останусь без секретаря!

– Да нет, спасибо, я на попутках доберусь.

– Как будто ты без этого мало набедокурила! Ты разве не знаешь, что в нашем штате ездить автостопом противозаконно?

– Мистер Дженкинс, я совсем не об этом хотела поговорить. Я пришла, чтобы поговорить о Чарльзе Уоллесе.

– Маргарет, твое вмешательство крайне неуместно.

– Его большие мальчишки обижают. Если вы их не остановите, рано или поздно они его изобьют всерьез.

– Если кого-то не устраивает, как я разбираюсь с данной ситуацией, и кто-то хочет это со мной обсудить, полагаю, это должны быть твои родители, а не ты.

Мег старалась держать себя в руках, но бессильный гнев заставлял ее говорить все громче и громче.

– Ну, наверно, они умнее меня и заранее знают, что от этого никакого толку не будет! Мистер Дженкинс, я вас умоляю! Я знаю, многие считали, что Чарльз Уоллес не слишком умный, но на самом деле он…

Мистер Дженкинс перебил ее:

– Все наши первоклассники прошли тест на ай-кью. Ай-кью твоего братишки вполне удовлетворителен.

– Мистер Дженкинс, но вы же знаете, что на самом деле он намного умнее! Наши родители тоже проходили с ним всякие тесты. Просто у него ай-кью настолько высокий, что он не вписывается в рамки стандартных тестов.

– По его школьным успехам этого не заметно.

– Ну как же вы не понимаете! Он же нарочно не дает себе работать в полную силу, чтобы мальчишки его не били! Он их не понимает, они не понимают его. Многие ли первоклашки знают про фарандолы?

– Маргарет, я понятия не имею, что ты там мелешь. Все, что я знаю, – это что Чарльз Уоллес кажется мне довольно нездоровым.

– Да все с ним в порядке!

– Он очень бледненький, и у него мешки под глазами.

– Ну а как бы вы сами выглядели, если бы вам то и дело давали в нос и ставили фонари под глаз только за то, что вы знаете больше других?

– Если он такой умный, – мистер Дженкинс смерил Мег ледяным взглядом сквозь выпуклые стекла своих очков, – хотелось бы знать, зачем ваши родители вообще отправили его в школу?

– Да потому, что по закону так положено. А то бы, может, и не отправили бы!

И теперь, стоя на каменной стене рядом с Чарльзом Уоллесом и глядя на два валуна, возле которых не было никаких драконов, Мег вспомнила, что говорил мистер Дженкинс про бледность Чарльза Уоллеса, и содрогнулась.

– Почему люди всегда не доверяют тем, кто на них не похож? И неужели я настолько иной?

Мег провела кончиком языка по зубам – с нее только недавно сняли скобки – и с любовью и печалью посмотрела на брата:

– Ах, Чарльз, я даже не знаю! Я же твоя сестра. Я тебя знаю с рождения. Мы с тобой слишком близки, чтобы я могла сказать «да» или «нет».

Она села на стену, сперва тщательно оглядев место, куда садится: в стене жила большая смирная, совершенно безобидная черная змея. Близнецы ее обожали и наблюдали за ней еще с тех пор, как она была крохотным змеенышем. Теперь змееныш вырос в роскошную змеюку. Змеюку звали Луиза, в честь доктора Луизы Колубры, – близнецы как раз выучили латынь достаточно, чтобы знать, что «colubra» по-латыни «змея».

– Доктор Змея! – говорил Деннис. – Вот смехота!

– Хорошее имя! – сказал Сэнди. – Давай нашу змейку в честь ее назовем. Будет Луиза Большая.

– А почему Большая?

– Чтобы не путать с доктором Луизой!

– Ну, доктор Луиза-то все равно больше змеи!

– Для змеи, которая живет в стене сада, Луиза Большая очень даже большая! – взъерепенился Сэнди. – А доктор Луиза для доктора очень маленькая. Ну, в смысле, как человек. Как доктор-то она о-го-го!

– Ну, докторам-то все равно, какого роста быть. Но ты прав: она действительно маленькая, а наша змея большая.

Близнецы вообще редко спорили, а если расходились во мнениях, то быстро договаривались снова.

– Только доктор Луиза – она больше на птичку похожа, чем на змею.

– Ну а разве змеи и птицы когда-то давно, много миллионов лет назад, не принадлежали к одному типу – или как это называется? В общем, по-моему, Луиза – отличное имя для нашей змеи!

К счастью, доктора Луизу это от души позабавило. Люди вообще недопонимают змей, сказала она близнецам, и она лично считает за честь, что ее именем назвали такую прекрасную змею. Кроме того, добавила она, змея украшает собой кадуцей, эмблему профессии врача, так что это более чем уместно.

С тех пор как змею окрестили Луизой Большой, она заметно подросла, и Мег, хотя и не боялась ее по-настоящему, все же, прежде чем сесть, каждый раз оглядывалась, нет ли там Луизы. Впрочем, Луизы было не видно, так что Мег успокоилась и снова вернулась мыслями к Чарльзу Уоллесу.

– Слушай, ты, конечно, намного умнее близнецов, но ведь и они не дураки. Как же они-то выживают?

Чарльз Уоллес сказал:

– Хотел бы я знать! Но они не говорят.

– Для начала – в школе они не говорят так, как дома.

– Ну я же думал, что, раз мне интересно про митохондрии и фарандолы, другим тоже будет интересно!

– Ты был неправ.

– Но ведь мне же это правда интересно. Вот ведь странно…

– Ну, если у тебя родители – физик и биолог, это не так уж и странно, мне кажется.

– Я имею в виду, что большинство людей ничем таким не интересуются.

– Так ведь у них же родители не ученые. Нам от родителей вообще досталось много недостатков. Вот я, например, никогда не буду такой красивой, как мама…

Чарльзу Уоллесу давно надоело разубеждать Мег.

– В фарандолах самое невероятное – это их размеры!

Мег думала про свои волосы. Скучные, прямые и цветом – как шерсть у мыши-полевки. То ли дело – мамины каштановые кудри!

– А что?

– Они же такие крохотные! Максимум, что с ними можно сделать, – это обнаружить их существование. А разглядеть их не получится даже в самый мощный электронный микроскоп. Но они для нас очень важны, без них мы бы не выжили. А в школе это никому ни капельки не интересно! У нашей учительницы мозгов как у кузнечика. Быть сыном известных родителей – это совсем не преимущество, как ты и говорила…

– Если бы они не были известными – а я могу поспорить, весь город знает, когда нам звонят из Лос-Аламоса или когда папа ездит в Белый дом, – нам бы было не легче. Мы просто не такие, как все, вся наша семья. Ну, кроме близнецов. У них все в порядке. Может, это потому, что они нормальные. Или просто умеют притворяться нормальными. Но с другой стороны, что вообще значит «нормальный»? Как это определишь? А почему ты так интересуешься фарандолами?

– Мама над ними работает.

– Она много над чем работает, тебя это раньше никогда особо не интересовало.

– Если мама докажет, что они действительно существуют, она, наверно, Нобелевскую премию получит!

– Ну и что? Тебя же явно не это грызет.

– Мег, а если с нашими фарандолами что-то случится – ведь это же будет катастрофа!

– Почему?

Мег передернула плечами – ей вдруг и правда сделалось холодно. Она застегнула свой кардиган. По небу неслись облака, поднимался ветер.

– Помнишь, я упоминал про митохондрии?

– Ну да. И что?

– Митохондрии – это крохотные живые организмы, живущие внутри наших клеток. Можешь себе представить, какие они маленькие?

– Ну да.

– Для митохондрии человек – это целый мир, так же как для нас – наша планета. Но в то же время мы куда сильнее зависим от своих митохондрий, чем планета зависит от нас. Земля прекрасно может обойтись и без людей, а вот если что-нибудь случится с нашими митохондриями, нам конец!

– А почему с ними вдруг что-то должно случиться?

Чарльз Уоллес слегка пожал плечами. В сумерках он казался особенно бледным.

– Ну, с людьми же происходят несчастные случаи. Болезни всякие. Что-нибудь случиться может с кем угодно. Но судя по тому, что я слышал от мамы, у многих митохондрий какие-то проблемы из-за фарандол.

– Мама тебе прямо так и сказала?

– Отчасти. Остальное я просто… ну, собрал.

Чарльз Уоллес постоянно собирал сведения из мыслей мамы, из мыслей Мег – будто ромашки на лугу.

– Так что же такое эти фарандолы?

Она поерзала, усаживаясь поудобнее, – камни стены были жесткие.

– Фарандолы живут внутри митохондрии точно так же, как митохондрия живет внутри человеческой клетки. Они обладают своим собственным генетическим кодом, независимым от кода их митохондрии, так же как у митохондрий свой генетический код, независимый от нашего. А если с фарандолами внутри митохондрии что-то случается, то митохондрия… ну, заболевает. Возможно, даже умирает.

Увядший листок сорвался с ветки и проплыл мимо щеки Мег.

– А почему с ними вдруг что-то должно случиться? – снова спросила она.

И Чарльз Уоллес снова ответил:

– Ну, с людьми же происходят несчастные случаи, верно? Болезни всякие. Потом, люди друг друга убивают на войне…

– Да, но ведь это же люди. А почему ты так беспокоишься об этих митохондриях и фарандолах?

– Мег, мама день и ночь работает у себя в лаборатории, буквально круглыми сутками, вот уже несколько недель. Ты и сама это заметила.

– Ну, так часто бывает, когда она чем-то увлечена.

– Так вот, она занимается фарандолами. Она думает, что ей удалось доказать их существование, изучая некоторые митохондрии – митохондрии, которые умирают.

– Ты же не распространяешься обо всем этом в школе, а?

– Мег, я все-таки способен кое-чему научиться. Ты меня просто не слушаешь!

– Я переживаю за тебя, вот и все.

– Тогда выслушай меня! Мама так много сидит в лаборатории, пытаясь выяснить, как фарандолы влияют на митохондрии, потому что считает, что с моими митохондриями что-то не так.

– Что-о?!

Мег спрыгнула со стены и развернулась лицом к брату.

Он сказал очень тихо, так, что ей пришлось наклониться вплотную, чтобы расслышать:

– Если мои митохондрии болеют, то и я тоже.

Страх, который Мег так долго сдерживала, грозил вот-вот вырваться на волю.

– Насколько это серьезно? Мама не может тебе дать какую-нибудь таблетку?

– Не знаю. Она со мной об этом разговаривать не хочет. Это всё мои догадки. Она пытается скрыть от меня все это, пока не разберется как следует, и мне приходится просачиваться через щелочки. Может, там на самом деле ничего серьезного. Может быть, это все из-за школы – меня ведь действительно колотят и валяют по полу почти каждый день. Этого достаточно, чтобы я… Эй! Погляди-ка на Луизу!

Мег обернулась, проследила направление его взгляда. Луиза Большая стремительно и упруго скользила по камням стены в их сторону, и ее черные извивы отливали пурпуром и серебром в лучах осеннего солнца.

– Чарльз! Бежим! – крикнула Мег.

Он не шелохнулся:

– Она нам ничего не сделает.

– Скорее, Чарльз! Она сейчас нападет!

Но Луиза остановилась всего в нескольких футах[4] от Чарльза Уоллеса и поднялась на хвосте почти во весь рост, опираясь на какие-то последние дюймы своего тела и озираясь по сторонам, как будто чего-то ждала.

– Поблизости кто-то есть, – сказал Чарльз Уоллес. – Кто-то, кого она знает.

– Д… драконы?

– Не знаю. Я ничего не вижу. Тише, дай мне прислушаться… – Он зажмурил глаза – не затем, чтобы перестать видеть Луизу или Мег, а затем, чтобы лучше сосредоточиться на внутреннем зрении. – Да… кажется, драконы… и человек – но не просто человек… очень высокий и… – Мальчик открыл глаза и указал в тень, туда, где яблони росли гуще всего. – Смотри!

Мег показалось, что она видит смутный гигантский силуэт, движущийся в их сторону, но прежде, чем она успела что-то как следует разглядеть, через сад примчался Фортинбрас и разразился бешеным лаем. Лай был не злой, а скорее приветственный, каким он встречал кого-нибудь из старших Мёрри после того, как их долго не было дома. А потом Фортинбрас задрал лохматый черный хвост и, принюхиваясь, подрагивая ноздрями, пробежал вдоль сада, перемахнул через стену на северный выгон и помчался, все так же принюхиваясь, к одному из больших ледниковых валунов.

Чарльз Уоллес, пыхтя и отдуваясь, побежал следом:

– Он бежит туда, где были мои драконы! Пошли, Мег, вдруг он учуял драконьи феции!

Мег бросилась за мальчиком и собакой.

– Драконий помет? А как ты его отличишь? Скорее всего, драконьи феции похожи на коровьи лепешки, только очень большие!

Чарльз Уоллес упал на четвереньки:

– Гляди!

На мху у валуна красовалась россыпь перьев. И эти перья были совсем не похожи на птичьи. Они были удивительно мягкие и в то же время искрящиеся; а между перьями попадались блестящие, золотые с серебром, листовидные чешуйки. Мег подумала, что они вполне могут принадлежать драконам.

– Вот видишь, Мег? Они тут были! Они были тут, мои драконы!

Глава вторая

Разрыв в Галактике

Мег с Чарльзом Уоллесом возвращались домой молча, погруженные в странные, непривычные мысли. Смеркалось, поднимался ветер. Близнецы ждали их. Они хотели вытащить Чарльза Уоллеса на улицу поиграть в мяч.

– Темно ведь уже, – возразил Чарльз Уоллес.

– Да ладно, несколько минут у нас еще есть. Пошли, Чарльз! Ты, конечно, умный, но в мяч играешь из рук вон плохо. Я вот в шесть лет уже нормально кидал, а ты только ловишь, и то еле-еле.

Деннис хлопнул Чарльза по спине. Этот хлопок больше смахивал на тумак.

– Да ладно, у него уже лучше получается! Пошли, пошли, у нас всего несколько минут!

Чарльз Уоллес мотнул головой. Он не стал говорить, что плохо себя чувствует, просто твердо ответил:

– Не сегодня.

Мег оставила близнецов спорить с ним и вошла на кухню. Миссис Мёрри как раз появилась из своей лаборатории, все еще с головой погруженная в работу. Она рассеянно заглянула в холодильник.

Мег подошла к ней:

– Мама, Чарльз Уоллес думает, что у него что-то не так с митохондриями, или с фарандолами, или с чем-то там еще.

Миссис Мёрри захлопнула дверцу холодильника:

– Иногда Чарльз Уоллес слишком много думает!

– А что говорит доктор Колубра? Ну, про митохондрии и все вот это?

– Что такое тоже возможно. Луиза считает, что тяжелый грипп, который ходит этой осенью и от которого несколько человек уже умерли, на самом деле, возможно, не грипп, а митохондрит.

– И что, у Чарльза может быть именно он?

– Не знаю, Мег. Я пытаюсь выяснить. Когда я что-нибудь узнаю, я тебе скажу. Я ведь уже говорила. А пока оставь меня в покое.

Мег отступила на шаг и опустилась на один из стульев у обеденного стола. Ее мама никогда не говорила с детьми таким холодным, отстраненным тоном. Видимо, она действительно всерьез встревожена…

Миссис Мёрри посмотрела на Мег с виноватой улыбкой:

– Извини, Мегатрон. Я не нарочно. Просто я в сложном положении: я знаю о возможных заболеваниях, связанных с митохондриями, больше, чем кто бы то ни было еще в наше время. И я совсем не ожидала так скоро столкнуться с результатами своей работы. И мне до сих пор слишком мало известно, чтобы сказать тебе – или Луизе – хоть что-то определенное. Ну а пока нам нет смысла волноваться – мы же так и не знаем, в чем истинная причина. Пока нам лучше заняться школьными проблемами Чарльза Уоллеса.

– А он достаточно хорошо себя чувствует, чтобы ходить в школу?

– Думаю, да. По крайней мере, пока. Я не хочу забирать его из школы без особой необходимости.

– Почему?

– Мег, рано или поздно ему все равно придется туда вернуться, и тогда все будет намного хуже. Если он сумеет преодолеть эти первые несколько недель…

– Мам, в здешних краях просто никто никогда не видел такого шестилетнего мальчика, как Чарльз Уоллес.

– Да, он действительно чрезвычайно умен. Однако в свое время считалось нормальным, когда двенадцати-, тринадцатилетние мальчики заканчивали Гарвард, Оксфорд или Кембридж.

– В наше время это нормальным не считается. И вы с папой его в шесть лет в Гарвард все равно не пошлете. И вообще, дело не только в том, что он умный. Откуда он знает все наши мысли и чувства? Я не знаю, много ли ты ему рассказывала, но он ужасно много знает о митохондриях и фарандолах.

– Я ему рассказывала достаточно много.

– Он знает больше, чем «достаточно много». И он знает, что ты из-за него тревожишься.

Миссис Мёрри присела на один из высоких табуретов у кухонной стойки, отделяющей рабочую зону кухни от остальной ее части, ярко освещенной, безалаберной комнаты, где и ели, и занимались.

Она вздохнула:

– Ты права, Мег. У Чарльза Уоллеса не только хорошие мозги, но еще и необычайно развитая интуиция. Если он сумеет научиться управлять этими способностями и направлять их в нужное русло, когда вырастет… если… – Она осеклась. – Ладно, мне пора заняться ужином.

Мег знала, когда от мамы лучше отстать.

– Давай я помогу. Что у нас есть из продуктов?

Про драконов Чарльза Уоллеса она ничего не сказала. Не сказала она и про странное поведение Луизы Большой, и про тень, которую они так и не успели разглядеть как следует.

– Например, можно сделать спагетти. – Миссис Мёрри откинула со лба темно-рыжий локон. – Это быстро, просто и в самый раз для осеннего вечера.

– А еще у нас полно помидоров, сладкого перца и других овощей с огорода близнецов! Знаешь, мам, я очень люблю близнецов, даже когда они меня выводят из себя, но Чарльза…

– Знаю, Мег, знаю. У вас с Чарльзом всегда были особые отношения.

– Мам, я просто не могу вынести того, что с ним делают в школе!

– Я тоже, Мег.

– Ну и что же вы предпринимаете?

– Мы очень стараемся ничего не предпринимать. Забрать Чарльза из школы было бы проще всего. Мы же думали об этом с самого начала, еще до того, как у него… Но ведь Чарльзу Уоллесу придется жить в мире людей, которые мыслят не так, как он. И чем раньше он начнет учиться уживаться с ними, тем лучше. Вы с Чарльзом не умеете приспосабливаться, как близнецы.

– Чарльз же намного умнее близнецов!

– Ни одна форма жизни, которая не может приспосабливаться, долго не протянет.

– И все равно мне это не нравится.

– Нам с твоим папой это тоже не нравится, Мег. Потерпи уж, раз мы терпим. Не забывай, ты постоянно все портишь тем, что вмешиваешься, когда надо просто подождать и проявить терпение.

– С терпением у меня плохо.

– Это ты мне говоришь?

Миссис Мёрри достала из овощного ящика помидоры, лук, зеленый и красный перец, чеснок и порей. Она принялась крошить лук на большую чугунную сковороду.

– Знаешь, Мег, – задумчиво сказала Миссис Мёрри, – тебе ведь и самой нелегко приходилось в школе.

– Да, но не так, как Чарльзу! И потом, я не такая способная, как он, – разве что в математике.

– Может быть, и нет – хотя ты в целом склонна недооценивать свои особые способности. Но я, собственно, вот к чему: в этом году ты, кажется, наконец-то прижилась в школе и стала находить ее более или менее сносной.

– Это потому, что мистера Дженкинса больше нет. И еще благодаря Кальвину О’Кифу. Кальвина в школе уважают. Он наша баскетбольная звезда, президент выпускного класса и все такое. Так что если Кальвину кто-то нравится, этот человек вроде как защищен его… его влиянием.

– А как по-твоему, почему ты нравишься Кальвину?

– Да уж не за красоту, конечно!

– Но ведь ты ему нравишься? Правда, Мег?

– Ну да, похоже на то, хотя Кальвину много кто нравится. А если он захочет, с ним будет дружить любая девочка в школе.

– Но выбрал он все-таки тебя, да?

Мег почувствовала, что краснеет, и прижала ладони к щекам:

– Ну да, но дело же не в этом! Мы просто столько всего пережили вместе. И он не то чтобы мой парень, мы просто дружим – ну, я хочу сказать, мы не такие, как большинство ребят.

– Я очень рада, что вы с ним дружите. Мне этот тощий морковно-рыжий молодой человек очень даже по душе.

Мег рассмеялась:

– По-моему, Кальвин тебя принимает за Афину Палладу. Ты для него идеал! И он нас всех любит. Потому что его собственная семья просто ужасная. На самом деле мне кажется, что он ко мне так относится только из-за нашей семьи.

Миссис Мёрри вздохнула:

– Мег, тебе не надоело скромничать?

– Может, я хоть готовить научусь так же хорошо, как ты… А ты знаешь, что это один из братьев Кальвина отлупил сегодня Чарльза Уоллеса? Он наверняка очень расстроился – я имею в виду не Уиппи, ему-то наплевать, а Кальвин расстроился. Наверняка ему уже кто-нибудь сказал.

– А ты не хочешь ему позвонить?

– Только не я! Только не Кальвину! Я лучше подожду. Может, он в гости зайдет или еще что-нибудь. – Мег вздохнула. – Ну вот почему жизнь такая сложная? Мам, как ты думаешь, а у меня когда-нибудь будет две ученые степени, как у тебя?

Миссис Мёрри, нарезавшая перцы, расхохоталась, вскинув голову:

– Послушай, но это вовсе не решение всех проблем! Есть же и другие выходы. И вот сейчас, например, меня куда больше интересует, не переложила ли я в соус для спагетти красного перца. А то я со счета сбилась.

Они как раз сели ужинать, когда позвонил мистер Мёрри и сказал, что из Вашингтона поедет прямо в Брукхейвен[5] и пробудет там неделю. Родители часто уезжали в такие командировки, но вот сейчас все, из-за чего папа или мама надолго уезжают из дома, казалось Мег зловещим.

– Ну, надеюсь, он не будет скучать. У него там много друзей, – скрепя сердце сказала она.

Однако в душе Мег страшно хотелось, чтобы ночью папа с мамой были дома. И не только из-за ее страхов по поводу Чарльза Уоллеса: Мег вдруг начало казаться, будто весь мир сделался непрочным и ненадежным. Осенью в несколько домов по соседству забрались воры и, хотя ничего особенно ценного не пропало, распотрошили шкафы, явно нарочно, продукты раскидали по полу в гостиных, обивку на мебели порезали… Даже их мирная деревенька сделалась непредсказуемой, иррациональной и опасной, и хотя Мег уже давно начала понимать это умом, никогда прежде она этого не чувствовала всем своим существом. А вот теперь у нее сосало под ложечкой от холодного осознания того, насколько ненадежна любая жизнь, как бы тщательно ты все ни планировал. Она сглотнула.

Чарльз Уоллес посмотрел на нее и без улыбки произнес:

– «А ты убежище от вьюг найти мечтал…»

– «Когда вломился тяжкий плуг к тебе в подвал»[6], – закончил Сэнди.

– Человек предполагает, а Господь располагает! – добавил Деннис, не желая отставать.

Близнецы протянули тарелки за добавкой спагетти: ни тот ни другой на аппетит никогда не жаловались.

– А зачем папе торчать там целую неделю? – спросил Сэнди.

– Ну, у него же работа все-таки, – сказал Деннис. – Знаешь, мам, по-моему, острого перца в соусе могло бы быть и побольше.

– Он вообще все время где-то пропадает этой осенью. Мог бы хотя бы немного пожить дома, с семьей. А по-моему, нормальный соус.

– Нормальный, конечно. Просто я бы предпочел поострее.

Мег думала не про спагетти, хотя машинально посыпала их тертым сыром. Она думала о том, что было бы, если бы Чарльз Уоллес рассказал маме про драконов. Ведь если на северном выгоне действительно поселились драконы – или, по крайней мере, что-то очень похожее, – наверное, родителям следует об этом знать?

– Когда вырасту, – сказал Сэнди, – стану банкиром и буду делать деньги. Хоть кто-то в этой семье должен поддерживать связь с реальностью.

– Нет, мам, не то чтобы мы считаем, будто наука не имеет отношения к реальности, – сказал Деннис, – но ведь вы же с папой не практики, а теоретики!

– Знаешь, Сэнди, – возразила миссис Мёрри, – не так уж я непрактична. Да и ваш папа тоже.

– Сидеть часами, глядя в электронный микроскоп, и слушать этот, как его, микросонар – оч-чень практично! – воскликнул Сэнди.

– Ты просто смотришь на то, чего никто больше не видит, – добавил Деннис, – слушаешь то, чего никто больше не слышит, и думаешь об этом, вот и все!

– Если бы побольше людей научились думать – было бы очень даже хорошо! – вступилась за маму Мег. – А когда мама думает о чем-нибудь достаточно долго, она потом находит этому применение на практике. А не она, так кто-нибудь другой.

Чарльз Уоллес с довольным видом склонил голову набок:

– «Практично» – это значит, что нечто работает на практике?

Мама кивнула.

– То есть не важно, что мама просто сидит и думает. Или что папа неделями ломает голову над каким-нибудь уравнением. Даже если он его записывает прямо на скатерти. Если кто-то сумеет заставить его уравнения работать на практике, значит они практичны. – Он полез в карман, как будто в ответ на размышления Мег о драконах, и достал перо – не птичье перо, а странное, блестящее перо, которое засверкало под лампой. – Ну-ка, практичные мои братья, что это такое?

Сидевший рядом с Чарльзом Уоллесом Сэнди наклонился над драконьим пером:

– Перо.

Деннис встал и обошел вокруг стола, чтобы разглядеть получше:

– Ну-ка дай-ка…

Чарльз Уоллес показал перо им обоим:

– И что это за перо?

– Ух ты, странное какое! – Сэнди потрогал кончик пера. – По-моему, оно не птичье…

– Почему? – спросил Чарльз Уоллес.

– Ость странная.

– Какая еще ость? – не поняла Мег.

– Ну, стержень пера. Он должен быть полый, а тут он сплошной и вроде как металлический. Слушай, Чарльз, а где ты это взял?

Чарльз Уоллес протянул перо маме. Мама внимательно рассмотрела его:

– Сэнди прав. Стержень совсем не птичий.

– А тогда чей же?.. – начал было Деннис.

Чарльз Уоллес забрал перо и спрятал его в карман:

– Оно лежало на земле у валунов на северном выгоне. И оно там было не одно. Их довольно много.

У Мег вырвался истерический смешок:

– Мы с Чарльзом думаем, что это драконьи феции.

Сэнди обернулся к ней с видом уязвленного достоинства:

– Что-что? Драконий помет? Скажешь тоже!

– Не мели ерунды! – поддержал его Деннис. – Мам, ты не знаешь, что это такое?

Мама покачала головой:

– А ты как думаешь, Чарльз?

Чарльз Уоллес ушел в себя – с ним иногда бывало такое. Когда Мег уже решила, что он ничего не ответит, он сказал:

– Это то, чего в практичном мире Сэнди и Денниса не существует. Когда разузнаю подробнее, скажу.

Сейчас он говорил совсем как мама.

– Ну ладно. – Деннис тут же потерял к этому разговору интерес. Он снова сел за стол. – Папа тебе не сказал, с чего вдруг он так срочно сорвался в Брукхейвен? Или это очередная государственная тайна?

Миссис Мёрри опустила глаза, посмотрела на клетчатую скатерть, на остатки уравнения, которое так и не отстиралось. Она много лет пыталась отучить мужа записывать уравнения на всем, что только под руку подвернется, но так и не сумела.

– Да нет, никакая это не тайна. Об этом даже в газетах кое-что писали.

– О чем? – спросил Сэнди.

– О необъяснимом явлении – не в нашей части Галактики, а на дальнем ее конце и в нескольких других галактиках тоже. Ну… проще всего будет сказать, что наши новые сверхчувствительные акустические приборы стали улавливать странные звуки – не в обычном диапазоне, а значительно более высокие. И каждый раз после такого звука – «космического вопля», как его окрестили падкие на сенсации журналисты, – в Галактике возникает небольшой разрыв.

– А что это значит? – спросил Деннис.

– Похоже, это значит, что несколько звезд исчезают.

– Исчезают? Куда?

– Вот это-то и есть самое странное. Они исчезают совсем. Полностью. Там, где когда-то были звезды, теперь, насколько можно определить с помощью приборов, больше ничего нет. Помните, ваш папа в прошлом месяце ездил в Калифорнию, в обсерваторию на горе Паломар?

– Но ведь ничто не может просто взять и исчезнуть, – сказал Сэнди. – Мы это в школе проходили – термодинамическое равновесие, закон сохранения материи и энергии и все такое.

– Так вот, – тихо сказала мама, – похоже, это равновесие нарушено!

– В смысле, вроде как в экологии?

– Нет. Я имею в виду, что, похоже, материя в самом деле уничтожима.

– Но этого просто не может быть! – отрезал Деннис.

– E = mc², – добавил Сэнди. – Вещество может быть преобразовано в энергию, энергия может быть преобразована в вещество. Либо то, либо другое.

Миссис Мёрри сказала:

– До сих пор закон Эйнштейна еще ни разу не был опровергнут. Но теперь это под вопросом.

– Ничто… пустота… – проговорил Деннис. – Да нет, это невозможно.

– Хотелось бы надеяться.

– И из-за этого-то папа и разъезжает по командировкам?

– Да. Он консультируется с другими учеными. С Шасти из Индии, с Шень Шу из Китая – ну, вы про них знаете.

За окнами внезапно полыхнуло и раздался оглушительный раскат грома. Стекла задребезжали. Дверь кухни распахнулась настежь. Все вздрогнули.

Мег вскочила на ноги:

– Мамочка!..

– Мег, сядь. Ты что, грома никогда не слышала?

– А это точно не этот… космический вопль?

Сэнди затворил дверь.

– Ну конечно нет! – успокоила ее миссис Мёрри. – Те звуки совершенно не слышны для человеческого уха.

Снова полыхнула молния. Прогрохотал гром.

– На самом деле в мире существует всего два прибора, достаточно тонких, чтобы уловить этот звук. Он невероятно высокий. Вполне возможно, что эти звуки раздавались на протяжении миллиардов лет – просто у нас только теперь появились приборы, способные их улавливать.

– А вот птицы способны слышать звуки намного выше нашего нормального диапазона, – заметил Сэнди. – В смысле, ультразвук, которого мы вообще не слышим.

– Нет, птицы этого тоже не слышат.

– Интересно, – сказал Деннис, – а змеи способны слышать такие же высокие звуки, как птицы?

– У змей же ушей нет! – возразил Сэнди.

– Ну и что? Они все равно чувствуют вибрации и звуковые волны. Думаю, Луиза слышит много всего, что недоступно человеческому уху. А что у нас на десерт?

Мег сказала, по-прежнему напряженно:

– Гроза в октябре – это как-то необычно…

– Мег, успокойся, пожалуйста. – Миссис Мёрри принялась убирать со стола. – Если ты дашь себе труд подумать, то вспомнишь, что у нас в любом месяце бывали грозы не по сезону.

– Ну вот почему Мег вечно делает из мухи слона? – сказал Сэнди. – Почему ей из всего надо раздуть вселенскую трагедию? Так что на десерт-то?

– Я не… – возмутилась было Мег, но тут же вздрогнула: по окнам хлестнул ливень.

– В морозилке есть немного мороженого, – сказала миссис Мёрри. – Вы извините, мне было как-то не до десертов.

– Десерт могла бы и Мег приготовить, – сказал Деннис. – Знаешь, Мег, пирожков от тебя никто не ждет, но желе из пакетика даже ты сделать способна!

Чарльз Уоллес перехватил взгляд Мег, и она смолчала. Он снова сунул руку в карман, хотя перо на этот раз доставать не стал, и тайком улыбнулся ей. Наверно, он не переставал думать о своих драконах, но при этом внимательно слушал и разговор, и грозу, слегка склонив голову набок.

– Мама, а этот разрыв в Галактике – он на нашу Солнечную систему как-нибудь влияет?

– А вот это нам всем хотелось бы знать, – ответила миссис Мёрри.

Сэнди раздраженно махнул рукой:

– Для меня это все чересчур сложно! По-моему, банковское дело намного проще.

– А главное, прибыльнее, – добавил Деннис.

Окна дребезжали на ветру. Близнецы смотрели во тьму, на хлещущий ливень.

– Хорошо, что мы так много овощей успели собрать и занести в дом перед ужином!

– Это еще дождь или уже град?

– А оно опасно – это… этот разрыв в небе, или как его там? – нервно спросила Мег.

– Мег, мы ведь на самом деле действительно ничего об этом не знаем. Может быть, это происходило всегда, просто у нас только теперь появились приборы, способные это зарегистрировать.

– Ну да, как фарандолы, – сказал Чарльз Уоллес. – Нам всегда кажется чем-то новым то, что мы только что открыли.

– Так это опасно или нет? – переспросила Мег.

– Мег, мы об этом просто слишком мало знаем. Вот почему твоему папе и его коллегам-физикам так срочно понадобилось встретиться.

– Но это может быть опасным?

– Опасным может быть все, что угодно.

Мег уткнулась в свою тарелку с недоеденным спагетти. Драконы. Разрывы в небе. Луиза и Фортинбрас, встречающие кого-то огромного и непонятного. Чарльз Уоллес, бледный и безучастный… Все это ей очень не нравилось.

– Я помою посуду, – сказала она маме.

Они молча прибрались на кухне. Миссис Мёрри отправила упирающихся близнецов репетировать для школьного оркестра. Деннис играл на флейте – и очень неплохо играл, – а Сэнди аккомпанировал ему на фортепьяно – и у него выходило куда хуже. Однако это были приятные, привычные звуки, и Мег мало-помалу успокоилась. Когда посудомойка загудела, а кастрюльки и сковородки были вычищены до блеска и развешены по своим крючкам, она пошла к себе наверх, в мансарду, делать домашнюю работу. Считалось, что мансарда – личная территория Мег, где ей никто не мешает. Все это было бы здорово, только на самом делей ей то и дело мешали: за стенкой мансарды, в открытой части чердака, близнецы держали свою железную дорогу, там же стоял стол для пинг-понга и валялось все, что внизу было не нужно, а выкинуть было жалко. Хотя мансарда Мег была в дальнем конце чердака, близнецы могли запросто зайти к ней, когда им требовалась помощь в математике. А Чарльз Уоллес всегда без слов знал, когда она не в своей тарелке. Он приходил в мансарду и садился в ногах кровати. Мег была всегда рада Чарльзу Уоллесу, кроме тех случаев, когда она переживала именно из-за него. Вот сейчас ей его видеть не хотелось.

Дождь по-прежнему барабанил в окно, но уже не так сильно. Южный ветер менялся на западный; гроза уходила прочь, и на улице холодало. В мансарде было холодно, но Мег не стала включать маленький электрический обогреватель, который купили ей родители, – тепла, которое поступало на чердак с первого этажа, было явно недостаточно. Вместо этого девочка, бросив учебники, на цыпочках прокралась обратно на первый этаж, аккуратно переступив седьмую ступеньку, которая не просто скрипела, а иной раз еще и громыхала, как выстрел из ружья.

Близнецы по-прежнему музицировали. Мама сидела в гостиной у камина и читала Чарльзу Уоллесу – не какую-нибудь книжку о поездах или о животных, которые обожали в его возрасте близнецы, а статью из научного журнала, озаглавленную «О поляризуемости и гиперполяризуемости малых молекул», написанную химиком-теоретиком Питером Либманом.

«О-хо-хо! – грустно подумала Мег. – Родители читают ему такое на ночь и после этого хотят, чтобы у него не было проблем в школе?»

Чарльз Уоллес лежал, растянувшись на полу у камина, как обычно положив голову на мягкий бок Фортинбраса, словно на подушку, и глядя в огонь; слушал вполуха и думал о чем-то своем. Мег охотно взяла бы Форта с собой, но тогда бы вся семья узнала, что она решила выйти из дома. Девочка торопливо и бесшумно прошмыгнула на кухню, а оттуда – в кладовку. Когда Мег затворяла за собой дверь кухни – медленно, осторожно, чтобы никто ничего не услышал, – дверь кладовки вдруг с грохотом распахнулась, а дверь в мамину лабораторию, слева, наоборот, захлопнулась от порыва ветра.

Мег застыла и прислушалась, ожидая, что кто-нибудь из близнецов откроет дверь кухни, чтобы узнать, что случилось. Но никто не появился – только ветер дико завывал в кладовке. Мег передернула плечами, схватила первые попавшиеся под руку непромокаемые вещи – черное прорезиненное пончо, принадлежавшее близнецам и выполнявшее по совместительству должность пола в палатке, и желтенькую зюйдвестку[7] Чарльза Уоллеса. Потом сняла с крючка большой фонарик, плотно закрыла за собой дверь кладовки, побежала через лужайку, споткнулась о крокетные воротца. Прихрамывая, прошла через заросли одуванчиков, лопухов и молочая, которые разрослись в проходе, прорубленном близнецами в барбарисовой живой изгороди. Очутившись в огороде, Мег понадеялась, что отсюда ее уже никто не увидит, даже если вдруг выглянет в окно. Можно себе представить, что сказали бы Сэнди с Деннисом, если бы они ее спросили, куда это она собралась на ночь глядя, а она им – драконов искать!

А зачем, на самом деле, она из дома-то вышла? Что она, собственно, ищет? Драконов, что ли? Фортинбрас и Луиза оба видели – и не боялись! – кого-то, кто оставил эти перья и чешуйки. И этому кому-то, скорее всего, довольно неуютно там, на мокром выгоне. И если оно… они… явятся искать убежища в доме, она хочет быть к этому готова.

Не только к драконам – в драконов-то она не особенно верила, несмотря на все свое доверие к Чарльзу Уоллесу и это перо с необычным стержнем, – но еще и к Луизе Большой. Близнецы всегда говорили, что Луиза змея необыкновенная, но сегодня Мег впервые увидела признаки того, что Луиза и в самом деле не обычная змея, какую можно встретить в любом саду.

Мег вгляделась в пятна тени на стене, но Луизы там не было. Мег медлила – не очень-то ей хотелось идти через сад и выходить потом на северный выгон, к двум ледниковым валунам. Несколько минут она стояла в привычном, безопасном огороде, набираясь мужества. Она не боялась, что ее обнаружат, – вряд ли близнецам в такой дождливый вечер придет в голову полюбоваться последними кочанами капусты или огуречной грядкой, на которой созревала их гордость – огуречище размером с кабачок.

С востока вдоль огорода тянулись два ряда подсолнухов, которые стояли, понурив свои тяжелые головы, и в темноте смахивали на полчище ведьм. Мег нервно поглядывала на них. С подсолнухов уныло и равнодушно падали дождевые капли, но с неба больше не капало. Из-за редеющих облаков время от времени проглядывала полная луна, и тогда овощи в огороде начинали смахивать на странных, призрачных чудовищ. Опустевшие грядки, на которых когда-то росли бобы, салат и горошек, выглядели одинокими и заброшенными. И на всем тщательно распланированном огородике лежала печать грусти и смятения.

– Все насмарку, все сикось-накось! – сказала Мег, обращаясь к нескольким оставшимся кочанам цветной капусты. – Видано ли такое в нашей свободной стране, чтобы ребенку было опасно ходить в школу?

Она медленно пошла вдоль стены яблоневого сада. Налетевший порыв ветра внезапно унес прочь пряный аромат падалицы. Ветер сменил направление и дул теперь вдоль огорода, с северо-запада, резкий и пахнущий морозом. Мег увидела, как на стене шевельнулась тень, и шарахнулась назад. Луиза Большая! Наверно, это Луиза. Но все равно: Мег не могла перелезть через стену и пройти через сад, пока не убедится, что это не Луиза и не та мельком увиденная фигура прячется в саду и только и ждет, чтобы наброситься. Ноги сделались ватные; Мег присела на здоровенную приплюснутую тыкву и стала ждать. Холодный ветер коснулся щеки; хохолки кукурузы шелестели, как морской прибой. Девочка опасливо озиралась по сторонам. Она сообразила, что смотрит сквозь очки, забрызганные дождевыми каплями, падавшими на нее с подсолнухов и кукурузы, поэтому сняла очки, достала из-под пончо подол юбки и протерла линзы. Стало получше, хотя мир по-прежнему выглядел немного размытым, как будто под водой.

Мег вслушивалась, вслушивалась… Из сада доносились глухие удары падающих яблок. Ветер качал деревья, шелестели ветви. Мег изо всех сил всматривалась во тьму. Что-то двигалось, приближалось, все ближе, ближе…

Мег отлично знала, что змеи не появляются, когда холодно и темно. И тем не менее…

Луиза!

Да, это была их змеюка. Она показалась над каменной стеной, медленно, осторожно, бдительно. Сердце у Мег отчаянно колотилось, хотя, казалось бы, чего бояться, это же Луиза. Она не собиралась нападать – по крайней мере, не собиралась нападать на Мег. Однако Луиза кого-то ждала, и на этот раз вид у нее был недружелюбный. Мег завороженно наблюдала, как змея покачала головой взад-вперед, потом дрогнула – явно кого-то узнала…

– Маргарет! – раздалось за спиной у Мег.

Девочка стремительно развернулась.

Это был мистер Дженкинс! Она растерянно уставилась на него.

– Маргарет, – повторил он, – твой младший братишка сказал, что ты, наверное, пошла сюда.

Ну да, Чарльз мог догадаться, мог знать, куда она пошла… Но с чего вдруг мистеру Дженкинсу вздумалось разговаривать с Чарльзом Уоллесом? Директор никогда не бывал дома у Мёрри – он ни у кого из родителей никогда не бывал. Все скандалы происходили у него в кабинете, чтобы не выносить сор из избы. И если он даже пришел, с чего это вдруг ему вздумалось бродить по сырой траве, по мокрому от дождя саду и разыскивать Мег самому, вместо того чтобы отправить за ней кого-то из близнецов, а?

Он сказал:

– Я сам пришел за тобой, Маргарет, потому что считаю нужным извиниться. Я был слишком резок с тобой на той неделе, когда ты хотела поговорить.

И он протянул ей руку. В лунном свете, пробивающемся из-за облаков, рука выглядела белой-белой.

Совершенно растерявшись, девочка протянула было руку в ответ, но тут Луиза вздыбилась на стене у нее за спиной, шипя и издавая странное угрожающее пощелкивание. Обернувшись, Мег увидела, что змея сделалась огромной, раздула капюшон, будто кобра, и яростно шипит на мистера Дженкинса, свивая могучие темные кольца, готовясь напасть.

Мистер Дженкинс завопил – Мег никогда в жизни не слышала, чтобы человек так вопил, тем более мужчина. Это был какой-то оглушительный визг.

А потом он взметнулся в ночи, будто огромная, хлопающая крыльями птица, и с визгом улетел прочь, в небо, превратившись в разрыв, в пустоту, в прорезь, откуда смотрело ничто…

Мег обнаружила, что и сама тоже визжит.

Этого просто не могло быть!

Тут никого и ничего не было.

Кажется, она мельком успела увидеть, как Луиза скользнула прочь, прячась в темной щели между камней…

Этого не может быть.

Ее разум помутился. Это, наверно, все из-за погоды, из-за тревоги, из-за того, что все так плохо…

И тут от того места, где только что стоял мистер Дженкинс, потянуло густой вонью – вроде тухлой капусты или букета, слишком долго простоявшего в вазе…

Но его же не могло там быть!

Мег завизжала снова в приступе неодолимого страха: из-за стены к ней метнулась высокая тень.

Кальвин! Кальвин О’Киф!

Девочка истерически разрыдалась от облегчения.

Он перемахнул через стену и бросился к ней. Его сильные худые руки обвили ее, поддерживая, оберегая.

– Мег, Мег, что такое?

Она никак не могла перестать плакать.

– В чем дело, Мег? Что случилось? – Кальвин настойчиво встряхнул ее.

Захлебываясь слезами, она попыталась объяснить ему, в чем дело.

– Я понимаю, это звучит невероятно, но… – закончила она. Ее по-прежнему неудержимо трясло, сердце колотилось как бешеное. Видя, что Кальвин ничего не отвечает, а только обнимает ее и успокаивающе поглаживает по спине, она добавила, пару раз всхлипнув напоследок: – Ох, Кальвин, лучше бы я все это выдумала! Как ты думаешь, может, я и правда все придумала?

– Не знаю, – честно ответил Кальвин. Он по-прежнему обнимал ее – крепко, надежно.

Теперь, когда Кальвин был с ней и ей было с кем поделиться, Мег сумела выдавить слегка истерический смешок.

– Мистер Дженкинс всегда говорил, что у меня слишком бурное воображение, но я никогда не думала, что настолько бурное! Как ты думаешь, это же не галлюцинации, а?

– Не думаю, – твердо ответил Кальвин. – Вряд ли это галлюцинация. А чем это тут так жутко воняет?

– Не знаю. Сейчас уже не так сильно воняет – вот до того, как ты пришел…

– По сравнению с этим из помойки пахнет розами. Фу-у!

– Знаешь, Кальвин, а ведь Луиза Большая – она уже не в первый раз делает нечто странное.

– Что-что?

И Мег рассказала ему про Луизу и сегодняшний вечер.

– Но тогда она не пыталась напасть или что-нибудь. Она держалась вполне дружелюбно. Она всегда была дружелюбной змеей. – Мег длинно, судорожно выдохнула. – Кэл, дай, пожалуйста, платок, а? У меня очки грязные, я совершенно ничего не вижу, а мне сейчас хотелось бы видеть, что происходит.

– Да у меня платок тоже грязный… – сказал Кальвин, но все же полез в карман.

– Все равно это лучше, чем юбкой протирать.

Мег поплевала на очки и протерла стекла. Без очков мальчик выглядел как размытое пятно, поэтому она набралась мужества и сказала:

– Знаешь, Кэл, я все равно надеялась, что ты сегодня зайдешь в гости.

– А я удивился, что ты вообще соглашаешься со мной разговаривать. Я-то пришел извиниться за то, что мой брат сотворил с Чарльзом Уоллесом.

Мег надела очки, как обычно, небрежно подпихнула их пальцем вверх по переносице в тот самый момент, когда луч лунного света прорвался сквозь облака и озарил озабоченное лицо Кальвина. Она вернула ему платок.

– Ну, ты же в этом не виноват. – А потом спросила: – Как ты думаешь – это, наверно, какое-то помешательство у меня: насчет Луизы, мистера Дженкинса и всего прочего?

– Не знаю, Мег. У тебя когда-нибудь раньше бывали галлюцинации?

– Насколько я помню – нет.

– И все равно этот мистер Дженкинс просто кусок феций.

– Что ты сказал?! – воскликнула Мег.

– Кусок феций он, говорю. «Феции» – это у меня новое ругательное слово такое. Старые все надоели. Знаешь, что такое феции? Это драконий помет…

– Я знаю, что феции – это драконий помет! Я другое хочу узнать: почему из всех слов ты выбрал именно это?

– Ну, мне показалось, что оно самое подходящее.

Мег снова затрясло.

– Кальвин… не надо, пожалуйста… это слишком серьезно!

Кальвин оставил свой шутливый тон:

– Хорошо, Мег. А что не так-то?

– Ох, Кэл… Я так перенервничала из-за этого мистера Дженкинса, что совсем забыла про драконов!

– Про кого?!

Мег рассказала ему про Чарльза Уоллеса, про драконов. «У него же никогда раньше не бывало галлюцинаций!» Она еще раз рассказала о том, как Луиза приветствовала тень, а что за тень – они так толком и не разглядели. «Но это точно не был мистер Дженкинс! Мистера Дженкинса Луиза не приветствовала».

– С ума сойти, – сказал Кальвин. – Просто с ума сойти!

– Но мы действительно видели феции, Кальвин! Ну, или что-то такое. Больше всего это было похоже на перья, но это были не настоящие перья. Чарльз Уоллес принес одно домой – там их была целая куча, – вот такие перья, и еще драконья чешуя – вон там, у самого большого камня на северном выгоне.

Кальвин вскочил на ноги:

– Так пойдем туда! Фонарик у тебя с собой?

Теперь, с Кальвином, было совсем не страшно пройти через сад и выйти на луг. Сейчас главным для Мег, сильнее страха, была потребность доказать, что они с Чарльзом Уоллесом ничего не выдумали, что вся эта безумная чушь, про которую она сейчас рассказывала Кальвину, случилась на самом деле. Нет, не то, что мистер Дженкинс вдруг обернулся летающей пустотой, – этого как раз лучше бы не было, – но вот драконы! Потому что если ничто из случившегося никак не соотносится с реальностью, значит она в самом деле сходит с ума.

Когда они дошли до луга, Кальвин взял у нее фонарик:

– Дай я вперед пойду.

Но Мег все равно шла за ним по пятам. Ей чудилось недоверие в том, как он водил лучом фонарика вдоль подножия валуна. Потом луч остановился, превратившись в кружок света на траве, и в центре кружка что-то сверкнуло золотом.

– Ух ты-ы!.. – сказал Кальвин.

Напряжение слегка отпустило, и Мег захихикала:

– Ничего себе феции, да? Интересно, а драконий помет на самом деле кто-нибудь когда-нибудь видел?

Кальвин опустился на четвереньки, пересыпая в ладонях кучку перьев и чешуек:

– Да-а, это и правда удивительно. Но кто же все это оставил? В конце концов, не может же целая стая драконов просто взять и исчезнуть?

– Полчище драконов, – машинально поправила Мег. – Так ты правда думаешь, что это были драконы?

Кальвин вместо ответа спросил:

– А вы своей маме про это говорили?

– Чарльз Уоллес показывал перо близнецам за ужином, и мама его тоже видела. Близнецы сказали, что перо не птичье, потому что стержень необычный, а потом разговор зашел о другом. Думаю, Чарльз нарочно сменил тему.

– Как он вообще? – спросил Кальвин. – Сильно Уиппи его отделал?

– Бывало и хуже. Мама ему положила примочки на глаз, глаз опух и теперь весь черно-синий. И все.

Она была пока не готова говорить о том, что Чарльз Уоллес все время бледный и задыхается.

– Такое впечатление, что мы живем в каком-нибудь бандитском районе, а не в тихой деревне. Буквально дня не проходит, чтобы кто-нибудь из больших мальчишек его не зацепил. Там же не один Уиппи. Кэл, скажи, вот почему наши родители так здорово разбираются в физике, в биологии, во всяких там науках и при этом совершенно ничего не могут сделать, чтобы их сына не обижали?

Кальвин забрался на валун поменьше:

– Знаешь, Мег, если тебя это утешит – мои родители, кажется, вообще физику от биологии не отличают. Наверно, Чарльзу было бы проще в городской школе, где куча разных детей: и белые, и черные, и желтые, и испаноговорящие, и богатые, и бедные. Может быть, он бы не так сильно выделялся там, где много всяких разных людей. А у нас тут все практически одинаковые. Люди вроде бы и гордятся соседством с твоими родителями – и что твой папа с президентом за руку здоровается, и все такое, – но все равно вы, Мёрри, не такие, как все.

– Но ты же как-то уживаешься.

– Так же как и близнецы. С волками жить – по-волчьи выть, сама понимаешь. Ну и, как бы то ни было, у меня и родители, и деды с бабками все здешние, деревенские, и даже прапрадеды. О’Кифы, может, и беспокойные, зато хотя бы местные. – В его голосе слышалось застарелое уныние.

– Кэл…

Он тряхнул головой и отмахнулся от мрачных мыслей:

– Наверно, нам стоит поговорить с твоей мамой.

– Не сейчас, – раздался из темноты голос Чарльза Уоллеса. – У нее и без того достаточно забот. Давайте подождем, пока драконы вернутся.

Мег вздрогнула:

– Чарльз! А ты почему не в постели? А мама знает, что ты на улице?

– Я лег спать. Мама не знает, разумеется.

Мег готова была разрыдаться от усталости.

– Я теперь вообще не понимаю, что разумеется, а что нет! И не стоило тебе выходить так поздно! – добавила она наставительно.

– Что случилось?

– Ты о чем?

– Мег, я пришел потому, что тебя что-то напугало. – Он вздохнул. Вздох был усталый, почти стариковский – странно было слышать такое от шестилетнего мальчика. – Я уже почти заснул и вдруг почувствовал, как ты завизжала.

– Я не хочу тебе об этом рассказывать. Мне вообще хочется, чтобы этого не случалось. А где Фортинбрас?

– Я оставил его дома и попросил, чтобы он сделал вид, будто я сплю в кровати. Мне не хочется, чтобы он сцепился с драконами. Мег, так что произошло? Мне надо знать.

– Ладно, Чарльз, – сказала Мег, – я больше не сомневаюсь в том, что твои драконы существуют. Я видела кое-что поневероятнее драконов. К нам приходил мистер Дженкинс, он явился в огород, чтобы меня разыскать, а потом вдруг превратился в… в огромную визжащую птицу из пустоты!

Она произнесла это скороговоркой, потому что это звучало как полная ерунда.

Чарльз Уоллес не стал смеяться. Он открыл было рот, чтобы ответить, и вдруг резко обернулся:

– Кто здесь?!

– Тут никого нет, – сказал Кальвин. – Мы с Мег. И ты.

Но он все же спрыгнул с валуна:

– Тут кто-то есть. Близко.

Мег подалась поближе к Кальвину. Сердце у нее как будто застыло и перестало биться.

– Тише! – сказал Чарльз Уоллес, хотя они и так молчали. Он вслушивался, вскинув голову, будто принюхивающийся Фортинбрас.

Справа от пастбища был лес – небольшой лесок, дубы, клены, буки, все голые, не считая нескольких ломких листьев, а за ними – темная зимняя зелень елей и сосен. Земля под деревьями, куда не проникал лунный свет, была устлана мокрой палой листвой и сосновыми иглами, которые глушили шаги. Но тут ребята услышали отчетливый треск сучка под ногой.

Мег и Кальвин изо всех сил вглядывались в темноту под деревьями, но ничего не видели.

И тут Чарльз Уоллес воскликнул:

– Мои драконы!

Они обернулись – и увидели у большого валуна…

…Крылья, крылья, сотни крыльев, раскинутых, и сложенных, и распахнутых во всю ширь…

…И глаза.

Сколько глаз у полчища драконов?

И небольшие фонтанчики пламени.

И внезапно из леса раздался голос. И голос сказал им:

– Не бойтесь!

Глава третья

Ночной гость

Огромная черная фигура стремительно вышла из леса на выгон; в несколько шагов приблизилась к ним и застыла совершенно неподвижно, так что складки ее длинного одеяния стали будто высеченными из гранита.

– Не бойтесь, – повторил человек. – Он вас не обидит!

Он?!

Да. Чарльз-Уоллесово «полчище драконов» оказалось одним-единственным существом. Хотя Мег ничуть не удивилась, что Чарльз Уоллес принял это свирепое, дикое создание за стаю драконов. У нее было такое чувство, как будто она не в состоянии охватить его взглядом целиком. Да и как можно встретиться взглядом с таким количеством глаз сразу? Веселые глаза, мудрые глаза, свирепые глаза, кошачьи глаза и драконьи, моргающие, мигающие, взирающие на нее, на Чарльза Уоллеса, на Кальвина и на высокого незнакомца одновременно. И крылья, непрестанно пребывающие в движении, скрывающие одни глаза и открывающие другие. Когда существо расправляло крылья, они оказывались минимум футов десяти в размахе, а когда все крылья были сложены, оно превращалось в какой-то туманный оперенный шар. Из-под крыльев выбивались язычки пламени и клубы дыма – этак оно, глядишь, и траву подпалить может! Мег не удивлялась, что Чарльз Уоллес не стал подходить к нему близко.

– Он вас не обидит! – снова заверил высокий незнакомец.

Незнакомец был черен – черный как ночь и высоченный, как дерево, и во всем его поведении, в его негромком голосе было нечто, что развеивало все страхи.

Чарльз Уоллес подошел поближе:

– Кто вы?

– Я Учитель.

Чарльз Уоллес мечтательно вздохнул:

– Вот бы вы были моим учителем!

– Я и есть твой учитель, – ответил голос, подобный пению виолончели. В голосе слышалась улыбка.

Чарльз Уоллес подступил еще ближе:

– А мои драконы?

Высокий незнакомец – Учитель – протянул руку в сторону свирепой твари. Та как будто подобралась, приподнялась и отвесила детям низкий учтивый поклон.

Учитель сказал:

– Его зовут Прогиноскес.

– Его? – переспросил Чарльз Уоллес.

– Да.

– Так это не драконы?

– Это херувим.

– Чего-о?!

– Херувим.

Пламя негодующе взметнулось к небесам – мол, как вы посмели усомниться! Огромные крылья развернулись все разом, и множество очей уставилось на детей. Свирепая тварь заговорила. Она говорила не вслух, ее слова звучали прямо в голове:

– А вы, я так понимаю, думали, будто я должен быть златокудрым младенчиком без тела и с парой куцых крылышек?

Чарльз Уоллес уставился на огромное создание:

– Если бы ты так выглядел, возможно, было бы проще.

Мег плотнее закуталась в свое пончо, на случай если херувим вдруг вздумает дыхнуть огнем в ее сторону.

– Меня вот постоянно изумляет, – подумал им херувим, – почему у ваших земных живописцев херувимы так часто смахивают на поросят.

Кальвин издал странный звук. Будь он менее ошарашен, можно было бы сказать, что он смеется.

– Но ведь «херувим» – это же множественное число! – сказал он.

– А я практически и есть множество, – отвечало огнедышащее создание. – Вон, малыш подумал, будто я – целое полчище драконов, верно? Уж конечно, я не какой-нибудь один херув. Я – херувим, меня много, но я един.

– А что вы тут делаете? – спросил Чарльз Уоллес, явно решив, что к херувиму все-таки стоит обращаться на «вы» – раз уж его много.

– Я послан.

– Посланы?

– Меня послали в твой класс. Не знаю, что я совершил такого, чтобы быть причисленным к классу столь незрелых землян. Мои труды и без того нелегки. Мне совершенно не улыбается возвращаться в школу, в мои-то лета!

– А сколько вам лет? – Мег развернула свое пончо, готовая, если что, укрыться им, как щитом.

– Для херувимов возраст несуществен. Годы имеют значение лишь для созданий, привязанных ко времени. Но я еще дитя по меркам херувимов – и это все, что вам надлежит знать. Спрашивать о возрасте весьма неучтиво!

Два из его крыльев скрестились и снова разошлись. Жест вышел скорее огорченный, чем раздраженный.

Чарльз Уоллес спросил у высокого незнакомца:

– Так вы, значит, мой учитель и его тоже?

– Да.

Чарльз Уоллес посмотрел снизу вверх в незнакомое черное лицо, суровое и ласковое одновременно.

– Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне это все, наверно, снится. И мне хочется спать как можно дольше и не просыпаться.

– Что есть сон? Что есть явь? – Учитель протянул руку и бережно коснулся синяка на щеке Чарльза Уоллеса, набрякшего и потемневшего под глазом. – Нет, ты не спишь.

– Или если ты спишь, – добавила Мег, – значит нам всем снится один и тот же сон. Верно, Кальвин?

– Я, пожалуй, все-таки не сплю. Потому что, если бы мне приснился херувим, он бы не был такой, как этот… как его…

Несколько ярко-синих очей с длиннющими ресницами уставились на Кальвина.

– Прогиноскес, как вам уже говорил Учитель. Про-ги-нос-кес. И смотрите не вздумайте меня обзывать Черри, или Берри, или Шерри!

– А так было бы намного проще, – заметил Чарльз Уоллес.

– Прогиноскес! – твердо повторило существо.

Темная фигура Учителя негромко басовито зарокотала. Рокот становился все громче, громче, и наконец Учитель разразился хохотом.

– Ну все, дети мои, довольно! Готовы ли вы приступить к… что ж, за неимением в вашем языке лучшего слова, назовем это уроками – готовы ли вы приступить к урокам?

Чарльз Уоллес, маленький, довольно забавный в своем желтом дождевичке, который он натянул прямо поверх пижамы, задрал голову и посмотрел на Учителя, высокого и могучего, как дуб:

– Чем скорее, тем лучше. Время на исходе.

– Эй, минуточку! – вмешался Кальвин. – Что вы собираетесь делать с Чарльзом? Вы с этим… с этим херувимом не имеете права забирать его с собой без разрешения родителей!

– А что заставляет тебя думать, будто я намерен забрать его?

Учитель небрежно и легко подпрыгнул – и вот он уже сидит на верхушке самого громадного валуна, будто на табурете. Руки он свободно опустил на колени, полы одеяния сливались с озаренным луной камнем.

– И я пришел не за одним Чарльзом Уоллесом. Я пришел за вами, за всеми тремя.

– За нами всеми? – испугалась Мег. – Но…

– Можешь называть меня Мевурах, – разрешил Учитель.

– Мистер Мевурах? Доктор Мевурах? Господин Мевурах? – тут же уточнил Чарльз Уоллес.

– Просто Мевурах. На самом деле мое имя длиннее, но вам этого хватит. Ну что, готовы?

Мег по-прежнему смотрела на него в растерянности.

– И мы с Кальвином тоже?

– Да.

– Но… – И Мег, как всегда, когда чувствовала себя неуверенно, полезла спорить. – Но ведь Кальвину же не надо… он и так лучший ученик во всей школе и спортсмен самый лучший, его все уважают и так далее. Да и я, в общем, теперь справляюсь. Это у Чарльза все не ладится – сами видите. Школа, обычная школа – это просто не для него.

– Ну, это все не мои проблемы, – холодно отвечал Мевурах.

– А тогда зачем же вы здесь?

Мысль, что Мевурах был послан только затем, чтобы помочь ее брату, вовсе не казалась Мег такой уж невероятной.

Мевурах снова отозвался рокотом, который мало-помалу перерос в смех.

– Дорогие мои, не стоит относиться к себе так серьезно! Почему, собственно, Чарльзу Уоллесу должно быть легко в школе?

– Ну не должно же быть настолько плохо! Мы в свободной стране живем, в конце концов. Они же его покалечат, если ничего не предпринять.

– Он должен научиться себя защищать.

Чарльз Уоллес, который сейчас выглядел особенно маленьким и беззащитным, тихо сказал:

– Учитель прав. Вопрос в том, чтобы научиться адаптироваться. Этого за меня никто не сделает. Если меня все оставят в покое и перестанут пытаться помочь, я со временем научусь не выделяться. Могу вас заверить, в последнее время я ни слова не говорил о митохондриях и фарандолах.

Учитель кивнул, серьезно и одобрительно.

Чарльз Уоллес подступил ближе к нему:

– Это очень хорошо, что вы пришли не из-за того, что у меня все так плохо в школе. Но, Мевурах, если вы пришли не поэтому, то почему же тогда?

– Я пришел не столько затем, чтобы помочь вам, сколько для того, чтобы попросить о помощи вас.

– Нас? – переспросила Мег.

Чарльз Уоллес посмотрел на Учителя снизу вверх:

– От меня-то сейчас толку мало. У меня проблемы не только в школе…

– Да, – сказал Мевурах. – О другой проблеме мне тоже известно. И тем не менее ты призван, а если уж кого-то пригласили стать учеником одного из Учителей, значит он действительно нужен. Ты обладаешь талантами, которых мы не можем лишиться.

– Так, значит…

– Значит, придется выяснить, отчего ты хвораешь, и, если получится, вылечить тебя.

– Если получится? – в тревоге переспросила Мег.

– Чарльз хворает? – перебил Кальвин. – А что случилось? Что с ним не так?

– Посмотри на него, – вполголоса сказала ему Мег. – Видишь, какой он бледный? И дышать ему тяжело. Он запыхался просто оттого, что прошел через сад.

Она обернулась к Учителю:

– Мевурах, помогите, пожалуйста! Вы ведь сумеете?

Мевурах посмотрел на нее сверху вниз, мрачно и спокойно:

– Думаю, дитя мое, помогать ему придется тебе.

– Мне?

– Да.

– Ну вы же знаете, я готова на все на свете, лишь бы помочь Чарльзу!

Кальвин вопросительно посмотрел на Учителя.

– Да, Кальвин, и тебе тоже.

– Но как? Чем мы можем ему помочь?

– Это ты узнаешь на наших уроках.

– И где же мы будем заниматься? – спросил Кальвин. – Где ваша школа?

Мевурах непринужденно спрыгнул с валуна. Мег подумала, что, несмотря на свой рост и вес, двигается он так, будто привык к куда более сильной гравитации, чем на Земле. Он легкими шагами прошел на середину выгона. Там лежал огромный плоский валун, на котором дети часто валялись вместе с родителями, глядя на звезды. Мевурах лег на спину, растянулся на камне и махнул рукой, подзывая к себе ребят. Мег улеглась на камень рядом с ним. По другую сторону от нее лег Кальвин, защищая ее не только от холодного ночного ветра, но заодно и от херувима, который перелетел на валун и устроился там, шевеля крыльями, хлопая глазами и выпуская клубы дыма, на почтительном расстоянии от Чарльза Уоллеса, который лег по другую сторону от Мевураха.

– Ничего, дракончики, – сказал ему Чарльз Уоллес. – Я вас не боюсь.

Херувим шевельнул крыльями:

– Меня зовут Прогиноскес, будь любезен запомнить!

Мевурах устремил взгляд на небо, вскинул руку и повел ею над собой, как будто указывая на все небеса сразу. Тучи почти совсем разошлись; только несколько стремительно летящих облаков заслоняли звезды, которые ослепительно сверкали, будто капли ртути. Учитель указал на сияющий небосвод, а потом сел, сложил руки на груди, и его странные, светящиеся глаза словно бы обратились вовнутрь – так, будто он смотрел не на звезды, не на ребят, но в некие мрачные глубины внутри себя и еще дальше. Он посидел так, уходя все глубже и глубже. Время утратило счет.

Потом он снова устремил взгляд на детей, улыбнулся своей ослепительной улыбкой и ответил на вопрос Кальвина так, будто не прошло и секунды:

– Где моя школа? Тут, там, повсюду. На школьном дворе, во время перемены у первоклассников. Среди херувимов и серафимов. Меж фарандол.

Чарльз Уоллес воскликнул:

– Моя мама сумела выделить фарандолы!

– Ну да.

– Мевурах, вы не знаете, с моими фарандолами и митохондриями в самом деле что-то не так?

– Твоя мама и доктор Колубра пытаются это выяснить, – тихо ответил Мевурах.

– Ну ладно, а что мы будем делать теперь?

– Пойдете домой и ляжете спать.

– А как же школа?

– Завтра утром вы пойдете в школу, как обычно.

Это было такое разочарование!

– Но… а ваша школа?! – воскликнула Мег.

Она-то надеялась, что Чарльзу Уоллесу больше никогда в жизни не придется ходить в эту старую красную школу, что Мевурах возьмет все на себя и все исправит.

– Дети мои, – серьезно сказал Мевурах, – мое школьное здание – весь космос. Прежде чем наши уроки подойдут к концу, мне, возможно, придется унести вас далеко-далеко отсюда, в весьма странные места.

– А мы и есть все ваши ученики? – спросил Кальвин. – Мы с Мег и Чарльз – и все?

Прогиноскес возмущенно выпустил клуб дыма.

– Ой, извините – и херувим, конечно же.

Мевурах ответил:

– Погодите. Вы все узнаете, когда придет время.

– Но в самом деле – для чего нам учиться вместе с херувимом? – спросила Мег. – Извините, Прогиноскес, но для вас же, наверное, унизительно очутиться наравне с простыми смертными вроде нас.

Прогиноскес виновато захлопал глазами:

– Я это не всерьез сказал, про незрелых землян-то! Если нас всех отправили к одному Учителю, значит нам есть чему поучиться друг у друга. Знаете, херувимы ведь не существа высшего порядка по сравнению с землянами – мы просто иные.

Мевурах кивнул:

– Да. Вам предстоит многому научиться друг у друга. Ну а тем временем я дам каждому из вас задание. Чарльз Уоллес, угадай, какое задание я даю тебе?

– Научиться приспосабливаться.

– Но я не хочу, чтобы ты изменился! – воскликнула Мег.

– Я тоже этого не хочу, – ответил Мевурах. – В том-то и трудность: Чарльзу Уоллесу предстоит научиться приспосабливаться, оставаясь при этом самим собой.

– Мевурах, а какое задание вы дадите мне? – спросила Мег.

Учитель ненадолго нахмурился, погрузившись в раздумья. Потом сказал:

– Непросто выразить это земными словами, так, чтобы ты поняла. Тебе предстоит пройти три испытания, можно сказать, экзамена. Первое испытание начинается прямо сейчас.

– А в чем оно состоит?

– Ты сама должна это выяснить. Это часть испытания.

– Но как?

– Этого я тебе сказать не могу. Но ты будешь не одна. Прогиноскесу предстоит работать вместе с тобой. Вы будете… наверное, ты назвала бы это словом «напарники». Эти три испытания вам предстоит пройти вместе.

– А вдруг мы их не выдержим?

Прогиноскес даже глаза крыльями закрыл от ужаса.

Мевурах тихо ответил:

– Такое может случиться, но лучше не держи такую возможностях и в мыслях. Помни, что сейчас ты не в силах даже вообразить, в чем состоят эти три испытания. Ничего похожего на то, что ты ожидаешь.

– Но, Мевурах, – не могу же я взять херувима с собой в школу!

Мевурах с любовью посмотрел на огромное создание, которое все еще испуганно куталось в крылья:

– Ну, это уж вам двоим решать. Ему ведь не обязательно все время оставаться видимым, знаешь ли. Мне лично проще иметь с ним дело, когда он просто ветер или пламя, однако же он стоял на том, что землянам с ним будет спокойнее, если он воплотится.

Чарльз Уоллес взял Учителя за руку:

– Если бы я мог привести его с собой в школу таким, как он есть, похожим на полчище драконов, – могу поручиться, что никаких проблем у меня бы больше не было!

– А ты же вроде говорил, что вам велели завтра принести с собой в школу кого-нибудь из домашних питомцев! – напомнила Мег.

Чарльз Уоллес рассмеялся:

– Ну да, нам и в самом деле разрешили принести кого-нибудь маленького, чтобы показать его классу!

Прогиноскес выглянул из-под крыла:

– Эй, я вам не игрушка!

– Ну что ты, Прого! – утешила его Мег. – Это мы так, шутим для храбрости.

Чарльз Уоллес спросил, по-прежнему держа Учителя за руку:

– А вы не зайдете к нам домой познакомиться с мамой?

– Нет, Чарльз, не сегодня. Уже поздно, тебе пора спать, и кто знает, что принесет завтрашний день?

– А что, вы тоже не знаете?!

– Я ведь всего лишь Учитель. И я не стал бы устраивать будущее наперед, даже если бы мог. Идемте, я немного провожу вас в сторону дома.

– А как же Прого… то есть Прогиноскес? – спросила Мег.

– Если Мевураху не время знакомиться с вашей семьей, значит и мне тоже рано, – ответил херувим. – Мне и тут неплохо. Если получится, приходи ко мне завтра с утра пораньше, сравним наши ночные мысли.

– Э-э… ну ладно. Да, наверно, так лучше. Тогда спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Мегги!

Херувим помахал ей крылом и свернулся в огромный пушистый шар. Ни глаз, ни огня, ни дыма.

Мег передернула плечами.

– Тебе холодно? – спросил Мевурах.

Девочка снова вздрогнула:

– Эта гроза, которая была перед ужином, – наверное, это просто холодный атмосферный фронт встретился с теплым, но она выглядела какой-то вселенской. И я никак не ожидала познакомиться с херувимом…

– Мевурах, – сказал Кальвин, – а мне вы задание дадите?

– Нет, сын мой. Для тебя тоже есть работа, трудная и опасная, но я пока не могу сказать, в чем она состоит. С твоим заданием придется подождать, это точно. Пожалуйста, зайди к Мёрри завтра после школы. Ты ведь сможешь?

– Конечно! – сказал Кальвин. – У меня, правда, есть всякие дела после школы, но для разнообразия могу их и пропустить.

– Хорошо. Значит, до завтра. А теперь идемте!

Чарльз Уоллес пошел вперед, Мег и Кальвин – следом. Ветер был северо-западный и, казалось, с каждым порывом становился все холоднее. Когда они дошли до каменной стены яблоневого сада, луна светила вовсю, с той особенной яркостью, когда свет и тени вырисовываются резко и отчетливо. Несколько яблок все еще цеплялись за ветки. Некоторые были черны, как Мевурах, другие сияли серебристым светом, будто подсвеченные изнутри.

По бледным камням стены ползла черная тень, двигаясь медленно и упруго. Она поднялась, аккуратно расправляя кольца, и словно бы раздула капюшон, нависая над ними. Ее раздвоенный язык мелькнул, сверкнул в лучах луны, послышалось шипение.

Луиза!

Но не та грозная Луиза, которая шипела и трещала на немыслимого мистера Дженкинса: это была Луиза, которую Мег с Чарльзом Уоллесом видели днем, Луиза, которая ждала, чтобы приветствовать неведомую тень, – Мег только теперь сообразила, что эта тень, наверно, была не кем иным, как Мевурахом.

И все же девочка плотнее придвинулась к Кальвину: рядом с Луизой ей всегда было немного не по себе, а после странного поведения змеи днем и вечером она казалась еще более чуждой, чем когда она была просто ручной змеей близнецов.

Теперь Луиза медленно струилась, колыхаясь назад и вперед в плавном ритме, так, будто исполняла какую-то змеиную разновидность глубокого реверанса, и змеиное шипение звучало почти как свист флейты.

Мевурах поклонился змее.

И Луиза отчетливо ответила на поклон.

– Мы с нею коллеги, – серьезно пояснил Мевурах.

– Но… но… – поперхнулся Кальвин, – эй, как же… погодите!

– Она Учитель. Вот почему ей так по душе эти мальчики – Сэнди и Деннис. Со временем они тоже станут Учителями.

– Они станут преуспевающими бизнесменами и будут поддерживать нас, как нам и не снилось, – сказала Мег.

Мевурах только рукой махнул:

– Они будут Учителями. Это высокое призвание, не расстраивайся, что оно не твое. Тебе тоже предстоит великий труд.

Луиза, издав последние ноты своей странной песни, стекла со стены и исчезла между камней.

– Может, это все-таки сон? – задумчиво сказал Кальвин.

– Что есть сон? Что есть явь? – снова спросил Учитель. – Ну что ж, пожалуй, тут я пожелаю вам спокойной ночи.

Чарльзу Уоллесу не хотелось с ним расставаться.

– А не может быть так, что утром мы проснемся и поймем, что ничего этого не было? Не может быть такого, что утром мы проснемся и поймем, что все это нам приснилось?

– Если это будет кто-то один из нас, – сказала Мег, – а никто больше ничего не вспомнит, значит это сон. Но если мы все проснемся и будем помнить, значит это было на самом деле.

– Утро вечера мудренее, – сказал Мевурах. – Доброй ночи, дети мои.

Они не спросили, где он собирается ночевать, хотя Мег было очень любопытно, потому что было ясно, что таких нескромных вопросов Мевураху не задают. Они пошли домой, а он остался стоять, глядя им вслед. Складки одеяния падали, как резные, черное лицо улавливало и отражало лунные лучи, будто расплавленное стекло.

Ребята прошли садом, огородом и вошли в дом, как обычно, черным ходом, через кладовку. Дверь в лабораторию была открыта, внутри горел свет. Миссис Мёрри склонилась над микроскопом, а доктор Колубра уютно устроилась в старом красном кожаном кресле, поджав ноги, и читала. Лаборатория была длинной и узкой комнатой, с полом, выложенным большими каменными плитами. Раньше, задолго до времен холодильников, тут хранилось молоко, масло и прочие скоропортящиеся продукты. Лабораторию и до сих пор было не так-то просто протопить зимой. Длинный рабочий стол с каменной раковиной с одной стороны как нельзя лучше подошел для приборов миссис Мёрри. В углу стояли два уютных кресла и торшер, что несколько смягчало впечатление от ламп над столом, ярких, как в операционной. Но Мег ни разу не видела, чтобы мама прохлаждалась в этих креслах: как ни заглянешь, она неизменно восседала на одном из рабочих табуретов.

Миссис Мёрри оторвалась от причудливо изогнутого электронного микроскопа:

– Чарльз! Ты почему не спишь?

– Проснулся, – как ни в чем не бывало ответил Чарльз. – Я знал, что Мег с Кальвином на улице, и вышел их встретить.

Миссис Мёрри пристально посмотрела на сына, потом ласково поздоровалась с Кальвином.

– Мам, мы какао сварим, ладно? – сказал Чарльз Уоллес.

– Уже очень поздно, Чарльз, тебе давно пора спать, а завтра в школу!

– Ну, это мне поможет заснуть.

Миссис Мёрри собиралась было запретить, но доктор Колубра закрыла книгу и сказала:

– А почему бы и нет, в виде исключения? Пусть лучше Чарльз вздремнет завтра после школы, когда вернется домой. Я бы и сама не отказалась от какао. Давайте сварим его прямо тут, пока ваша мама работает. Я сама сварю.

– Я принесу из кухни молоко и все остальное, – вызвалась Мег.

Она понимала, что в присутствии доктора Луизы не стоит говорить с мамой о событиях сегодняшнего вечера. Дети все обожали доктора Луизу и полностью доверяли ей как врачу, но были не вполне уверены, что она готова так же спокойно воспринимать все необычное, как их родители. Нет, они были почти уверены… но не вполне. У доктора Колубры было много общего с их родителями: она тоже оставила высокооплачиваемую, чрезвычайно престижную работу и поселилась в этой маленькой захолустной деревушке. («Среди моих коллег слишком многие совсем забыли, что их профессия называется искусством исцеления. Если в моих руках нет дара целительства, значит все мое дорогостоящее обучение пропадает впустую»). Она тоже отказалась от блеска мирской славы. Мег понимала, что ее родители, невзирая на то что с ними советуется сам президент США, отказались от очень многого, когда решили переехать в деревню, чтобы посвятить свою жизнь чистой науке. Их открытия, многие из которых были совершены в этой самой лаборатории с каменным полом, сделали чету Мёрри не менее, а, наоборот, более открытыми для всего загадочного, таинственного, необъяснимого. Работа доктора Колубры по самой своей природе была проще и понятнее, и Мег сомневалась в том, как она отнесется к разговорам о странном черном Учителе в восемь-девять футов ростом, и тем более не была уверена, как доктор отреагирует на рассказ о херувиме. А вдруг решит, что у них массовое помешательство и их всех надо срочно показать психиатру?

«А может, я просто боюсь об этом говорить, даже с мамой?» – думала Мег, доставая сахар, какао, молоко и кастрюльку и возвращаясь со всем этим в кладовку.

Доктор Колубра говорила:

– Все эти разговоры о «космических воплях» и каких-то там разрывах в далеких галактиках – прямое оскорбление моему рациональному мышлению.

Миссис Мёрри стояла, опершись на рабочий стол.

– Ну, в фарандолы ты ведь тоже не верила, пока я тебе не доказала, что они существуют!

– Ты мне ничего не доказала, – возразила доктор Луиза. – Пока.

Она выглядела слегка взъерошенной, будто маленькая серая птичка: короткие курчавые волосы, выбеленные сединой, серые глаза, носик, похожий на клюв, и серый фланелевый костюм.

– Если я думаю, что ты, возможно, права, – это в первую очередь оттого, что ты садишься за эту идиотскую машинку, – она указала на электронный микроскоп, – как мой покойный муж брался за скрипку. Это выглядит как встреча влюбленных.

Миссис Мёрри подняла голову от «идиотской машинки»:

– Наверно, лучше бы я никогда не слышала о фарандолах, не говоря уже о том, чтобы прийти к выводу, что… – Она осеклась, потом сказала: – Кстати, дети, я была чрезвычайно удивлена: незадолго до того, как вы все ворвались в лабораторию, вдруг позвонил мистер Дженкинс и посоветовал нам давать Чарльзу Уоллесу уроки самообороны.

«Мистер Дженкинс?!» – подумала Мег, а вслух сказала:

– Но ведь мистер Дженкинс никогда не звонит родителям. Он вызывает родителей к себе…

Она чуть было не спросила: «А ты уверена, что это действительно был мистер Дженкинс?» И прикусила язык. Она ведь не сказала Мевураху про того ужасного псевдомистера Дженкинса, который обернулся птицей пустоты, того мистера Дженкинса, который так не понравился Луизе. Надо было сказать об этом Мевураху. Ничего, вот с утра первым делом и расскажем…

Чарльз Уоллес забрался на один из лабораторных табуретов, поближе к маме:

– На самом деле мне нужны не уроки самообороны, а уроки приспособления и выживания. Дарвина я читал, но он мне мало чем помог.

– Понимаете, что мы имеем в виду? – сказал Кальвин доктору Луизе. – От шестилетки такого как-то не ожидаешь.

– Он правда читает Дарвина, – заверила Мег доктора.

– А вот приспосабливаться так и не научился, – добавил Чарльз Уоллес.

Доктор Луиза размешивала густое месиво из какао, сахара и кипятка, который она отлила из одной из реторт миссис Мёрри.

– Это же просто вода, да? – уточнила она.

– Вода, вода. Из нашей артезианской скважины. Отличная чистая вода.

Доктор Луиза принялась понемножку подливать молоко:

– Вы, ребята, слишком маленькие и не можете этого помнить, а ваша мама все-таки лет на десять моложе меня, но я лично никогда не забуду, как много лет назад первые астронавты высадились на Луну и я сидела всю ночь напролет и смотрела.

– Я это прекрасно помню, – возразила миссис Мёрри. – Не такая уж я была маленькая.

Доктор Луиза помешивала какао, греющееся на бунзеновской горелке.

– А ты помнишь эти первые шаги по Луне – такие осторожные поначалу, – по неведомой безвоздушной чуждой поверхности? А потом, немного времени спустя, Армстронг и Олдрин ходили уже вполне уверенно, и комментатор заметил, что это удивительный пример, насколько хорошо человек способен адаптироваться к чему угодно.

– Но им нужно было адаптироваться всего лишь к лунной поверхности! – возразила Мег. – Луна была необитаема. Могу поспорить, когда наши астронавты доберутся до какой-нибудь планеты, где есть местные жители, им будет намного сложнее. Приспособиться к низкой гравитации, к отсутствию атмосферы, даже к песчаным бурям намного проще, чем к враждебным инопланетянам!

Фортинбрас, совершенно не по-собачьи обожавший какао, пришлепал в лабораторию, в предвкушении подергивая носом. Пес встал на задние лапы и положил передние на плечи Чарльза Уоллеса.

Доктор Колубра спросила у Мег:

– Так, значит, для тебя деревенские первоклассники – враждебные инопланетяне?

– Ну конечно! Чарльз Уоллес на них не похож, поэтому они ему враждебны. Люди всегда испытывают вражду к любому, кто на них не похож.

– Пока не привыкнут к нему, – заметила доктор.

– Что-то к Чарльзу Уоллесу они никак не привыкнут.

Чарльз Уоллес, гладивший собаку, напомнил:

– Не забудьте поставить блюдечко Форту – он любит какао.

– Какие у вас странные животные, – заметила доктор Луиза, но все же отлила в блюдечко немного какао для Фортинбраса. – Пусть поостынет немного, потом поставлю ему на пол. Мег, нам нужны кру́жки.

– Сейчас!

Мег сбегала на кухню и вернулась со стопкой кружек.

Доктор Луиза выстроила их на столе и принялась разливать какао.

– Кстати, о животных: как там моя тезка поживает?

Мег чуть не разлила какао, которое передавала маме. Она пристально посмотрела на доктора Луизу, но, хотя вопрос, казалось, был с подвохом, птичье личико доктора выражало лишь дружелюбный интерес. Как и говорил Чарльз Уоллес, доктор Луиза очень хорошо умела одновременно говорить об одном и в то же время думать о чем-то своем.

Чарльз Уоллес ответил на вопрос:

– Луиза Большая – замечательная змея! Вот интересно, любит ли она какао? Змеи ведь любят молоко, правда?

– Нет, Чарльз, – твердо сказала миссис Мёрри. – Ты не побежишь на улицу среди ночи выяснять, любит ли змея какао, какая бы замечательная она ни была. Прибереги свой естествоиспытательский зуд на утро. Луиза небось давным-давно крепко спит.

Доктор Луиза аккуратно вылила остатки какао себе в кружку.

– Некоторые змеи как раз особенно общительны по ночам. Много лет назад я работала в больнице на Филиппинах, и там у меня был ручной боа-констриктор. Нам в больнице очень досаждали крысы, и мой удав нам добросовестно помогал контролировать популяцию грызунов. Он еще очень любил крем-суп из шампиньонов, а вот какао я ему давать никогда не пробовала. Он был очень приятным собеседником по вечерам: ласковый такой, обниматься обожал.

Мег подумала, что ни за что бы не стала обниматься со змеей, даже с Луизой.

– А еще он безупречно разбирался в людях. Вообще-то, он был довольно дружелюбный, но если уж ему кто-нибудь не нравился или он кому-то не доверял, это стоило принять к сведению. Как-то раз в мужскую палату положили человека, у которого вроде бы не было ничего особенного: так, легкий аппендицит. Но мой боа-констриктор его невзлюбил с первого взгляда. И в ту же ночь этот пациент попытался убить мужчину с соседней койки – хорошо, мы вовремя прибежали. А удав все знал заранее. Ну и после этого я всегда сразу прислушивалась к его предупреждениям.

– Фортинбрас тоже людей инстинктивно чувствует, – сказала миссис Мёрри. – Жаль, что мы, люди, этот инстинкт утратили.

Мег хотелось сказать: «Луиза Большая тоже чувствует», но тогда мама или доктор непременно спросили бы, на чем основано это утверждение. Вот если бы это сказали близнецы, никто бы не удивился.

Чарльз Уоллес пристально смотрел на доктора Колубру. Она прихлебывала какао, усевшись в красное кожаное кресло с ногами, как девчонка. На самом деле она выглядела очень маленькой, заметно меньше Мег. Чарльз сказал:

– Мы Луизу принимаем всерьез, доктор Луиза. Очень даже всерьез.

Доктор Луиза кивнула. И сказала высоким, тоненьким голоском:

– Это я и имела в виду.

Кальвин допил свое какао:

– Большое спасибо. Мне, пожалуй, пора домой. Увидимся завтра в школе, Мег! Еще раз большое спасибо, миссис Мёрри, и вам, доктор Колубра. Спокойной ночи!

Когда он ушел, миссис Мёрри сказала:

– Ну все, Чарльз. Близнецы и те уже час как улеглись. Мег, тебе тоже пора спать. Чарльз, я к тебе зайду через несколько минут.

Выходя из лаборатории, Мег увидела, как мама снова обернулась к своему электронному микроскопу.

Мег медленно раздевалась, стоя у окна мансарды и размышляя о том, точно ли разговоры доктора Луизы о змеях были обычной болтовней за чашкой какао. Или это просто странные события сегодняшнего вечера заставляют ее искать в пустой болтовне какой-то скрытый смысл? Мег выключила свет и посмотрела в окно. Из окна мансарды был виден и огород, и яблоневый сад за ним, но листва с деревьев еще не облетела, так что северного выгона Мег было не разглядеть.

Неужели там, у их звездного валуна, действительно ждет херувим, свернувшийся в большой оперенный шар и зажмуривший все свои глаза?

Неужели это все наяву?

Что есть сон? Что есть явь?

Глава четвертая

Прогиноскес

Мег проснулась еще до рассвета, внезапно и полностью, как будто что-то вырвало ее из сна. Девочка прислушалась: ничего не слыхать, кроме обычных звуков спящего дома. Мег включила свет и посмотрела на часы: будильник она ставила на шесть, как обычно. На часах было пять. Еще целый час – можно спокойно свернуться клубочком под одеялом, понежиться в тепле и уюте, подремать…

И тут она все вспомнила.

Мег попыталась убедить себя, что это был всего лишь сон, хотя вспоминала она его совсем не так, как вспоминают сны. Нет-нет, наверняка это был сон, ну конечно же просто сон…

Единственным способом доказать себе, что это просто сон – если не будить Чарльза Уоллеса и не спрашивать у него, – было одеться, пойти к звездному валуну и убедиться, что никакого херувима там нет. Ну а если каким-то чудом окажется, что это все-таки был не сон, – она же все равно обещала херувиму прийти к нему перед завтраком.

Если бы не тот ужасный момент, когда мистер Дженкинс с визгом унесся в небо, Мег, конечно, хотела бы, чтобы это был не сон. Ей отчаянно хотелось, чтобы Мевурах оказался настоящим. Чтобы он взял все на себя. Но признать нереальность мистера Дженкинса, который до сих пор всегда был так неприятно предсказуем, ей было куда труднее, чем признать нереальность Учителя или даже херувима, который выглядит как полчище драконов.

Девочка торопливо оделась, натянула клетчатую юбку и чистую блузку. Спустилась на цыпочках вниз так же осторожно и бесшумно, как накануне вечером, прошла через кухню в кладовку, надела самую теплую куртку и разноцветный вязаный шотландский берет с помпоном – один из нечастых маминых успехов в области рукоделия.

На этот раз никакого ветра не было, никакие двери не хлопали. Мег включила фонарик, чтобы видеть дорогу. Был тихий, холодный предрассветный час. Трава серебрилась от росы и легкого инея. Над лужайкой стелилась дымка. Далекие горы скрывались за пеленой тумана, хотя небо было ясное и над головой виднелись звезды. Девочка пробежала огородом, опасливо озираясь по сторонам. Но никакого мистера Дженкинса не было. Ну конечно, откуда тут взяться мистеру Дженкинсу! Дойдя до каменной стены, Мег пригляделась, высматривая Луизу, – но большой змеи и след простыл. Мег прошла через сад, снова перелезла через стену – Луизы по-прежнему не было, ну конечно, для змеи сейчас слишком рано и слишком холодно – и побежала через северный выгон, мимо двух ледниковых валунов, к плоскому валуну, с которого они смотрели на звезды.

У валуна никого не было. Лишь туман, чуть заметно струящийся от легкого ветерка.

Значит, все это был просто сон…

И тут туман как будто бы сгустился, сквозь него проступили шевелящиеся крылья, глаза, мигающие и моргающие, сполохи пламени, струйки дыма…

– Так ты настоящий! – сказала она вслух. – Все-таки ты мне не приснился!

Прогиноскес изящно потянулся огромным крылом к небу, потом сложил его:

– Мне говорили, что людям редко снятся херувимы. Спасибо, что пришла вовремя. Херувимы по природе своей не любят, когда кто-то опаздывает.

Мег вздохнула – устало, и испуганно, и, как ни странно, с облегчением.

– Ладно, Прого, теперь я верю, что ты не плод моего воображения. Ну и что же мы будем делать? У меня почти целый час до завтрака.

– Ты голодна?

– Нет, мне сейчас от волнения кусок в горло не полезет, но если я не вернусь вовремя и скажу, что задержалась поговорить с херувимом, меня могут неправильно понять. И вообще, моя мама тоже не любит, когда кто-то опаздывает.

– Ну, за час можно достичь многого! – заметил Прогиноскес. – Нам нужно выяснить, в чем состоит наше первое испытание.

– А ты что, не знаешь?

– Почему я должен это знать?

– Ну ты же херувим!

– Даже у херувимов есть свои пределы возможностей. Если кому назначено пережить три испытания, никто не знает заранее, в чем они состоят. Даже Учитель и тот может не знать.

– Но что же нам тогда делать? Как узнать-то?

Прогиноскес принялся задумчиво помахивать несколькими крыльями сразу. В жаркий день это, наверное, было бы очень приятно, но сейчас, в холодное утро, Мег подняла воротник куртки. Херувим ничего не заметил – он все так же помахивал и размышлял. А потом она почувствовала, как к ней в голову медленно, на ощупь пробираются его слова:

– Если тебе предстоит работать вместе со мной, наверное, ты тоже что-то вроде Именователя, пусть даже и очень примитивного.

– Кого-кого?

– Именователя. Вот, например, последний раз, как я был при Учителе, – «в школе», как ты это называешь, – моим заданием было выучить наизусть имена звезд.

– Каких звезд?

– Всех.

– Ты имеешь в виду – всех-всех, во всех галактиках?

– Ну да. Если он призовет одну из них, кто-то же должен знать, которая имеется в виду. А кроме того, им это нравится: не так уж много тех, кто знает их всех по имени, а если твоего имени никто не знает, тебе обычно ужасно одиноко.

– Так что, меня, значит, тоже все имена звезд выучить заставят? – ужаснулась Мег.

– Галактика великая, нет, конечно!

– Ну а что же мне делать-то придется?

Прогиноскес помахал несколькими крыльями. На этот раз Мег догадалась, что это его способ пожимать плечами.

– Ну хорошо, – сказала она. – Предположим, я этот самый Именователь. И что это значит? Что они делают, Именователи эти?

Крылья сошлись вместе, глаза начали закрываться по одному и сразу по несколько, пока наконец не закрылись все до единого. Тонкие струйки похожего на туман дыма поднялись над херувимом и заклубились вокруг него.

– Когда я заучивал имена звезд, смысл был отчасти в том, чтобы помочь каждой из них стать именно той единственной звездой, какой ей предназначено быть. В общем-то, это и есть работа Именователя. Может быть, тебе предназначено помогать землянам становиться более человечными.

– Да? Ну и как это понимать?

Мег плюхнулась на валун рядом с херувимом. Она почему-то больше не боялась ни его свирепости, ни его размеров, ни языков пламени.

Он спросил:

– Какие чувства я тебе внушаю?

Мег замялась. Ей не хотелось быть невежливой. Она совсем забыла, что херувиму, как и Чарльзу Уоллесу, только в куда большей степени, нет надобности слышать ее слова, чтобы знать, что она думает. Но она все-таки честно ответила:

– Смущение и растерянность.

Херувим выпустил несколько струек дыма:

– Ну, мы друг друга пока еще слишком мало знаем. А при ком ты меньше всего испытываешь смущение и растерянность?

– При Кальвине, – не задумываясь ответила Мег. – Когда я с Кальвином, я не против быть собой.

– Ты имеешь в виду, что при нем ты становишься больше собой, чем при ком бы то ни было?

– Ну, наверно, можно и так сказать.

– А при ком ты меньше всего являешься собой?

– При мистере Дженкинсе.

– Отчего это ты вдруг так расстроилась и испугалась? – напрямик спросил Прогиноскес.

– Он с этого года директор начальной школы в нашей деревне. Но в прошлом году он был директором в моей школе, и меня то и дело к нему отправляли. Он никогда ничего не понимает, и все, что бы я ни делала, автоматически считается плохим. Может быть, и Чарльзу Уоллесу жилось бы полегче, не будь он моим братом. Ну и все. Хватит про мистера Дженкинса.

– Точно все?

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты говоришь «мистер Дженкинс», на тебя накатывает такая волна ледяного ужаса, что даже я холодею.

– Понимаешь, Прого… Просто вчера вечером, еще до того, как мы встретились с тобой и Мевурахом, кое-что случилось. Я была одна в саду, и… – Голос у нее сорвался.

– И что произошло, дитя Земли? Расскажи мне. У меня такое чувство, что это может оказаться важным.

Почему же так трудно рассказать об этом Прогиноскесу? Ведь сам херувим – такой же невероятный. Но херувим – он тот, кто он есть на самом деле, Прогиноскес, а мистер Дженкинс был совсем не мистер Дженкинс…

Пока она пыталась объяснить Прогиноскесу, что случилось, она чувствовала, как херувим постепенно отстраняется, отдаляется, – и вдруг он взял и закутался во все свои крылья в инстинктивном порыве самосохранения. Потом из-под одного крыла на нее взглянули два глаза.

– Эхтры…

Это было гадкое слово. Когда Прогиноскес его произнес, утро как будто сделалось холоднее.

– Что ты сказал? – переспросила Мег.

– Твой мистер Дженкинс – который настоящий – может сделать что-то подобное тому, о чем ты мне сейчас рассказала? Может он улететь в небо и превратиться в ничто? Люди же такого обычно не делают, верно?

– Не делают.

– Ты говоришь, он был как черная птица, и эта птица была пустотой, и он разорвал небо?

– Ну да… это я так запомнила. Все произошло очень быстро и неожиданно, я ужасно перепугалась и просто глазам своим не поверила…

– Очень похоже на эхтров. – И херувим снова зажмурился и закрыл глаза крыльями.

– На кого?

Прогиноскес медленно, как будто через силу, открыл несколько глаз:

– На эхтров. Ох, дитя Земли, если ты не знаешь, кто такие эхтры…

– Не знаю и знать не хочу. Если они все такие, как то, что я видела вчера вечером.

Прогиноскес затрепетал крыльями:

– Думаю, нам придется пойти повидать этого мистера Дженкинса. Ну, того, который, как ты говоришь, в школе твоего младшего брата.

– Зачем?

Прогиноскес снова спрятался в свои крылья. Мег было слышно, как он ворчливо думает: «Мне говорили, что будет трудно… Не могли, что ли, отправить меня куда-нибудь, где можно будет снова спокойно учить наизусть имена звезд? Да я даже на фарандол согласен… Я еще никогда не бывал на Земле… Я еще так молод… Я боюсь темных планет… Кто у них звезда-то, у этой планеты?»

Наконец он выбрался из своих крыльев, медленно, по одной паре глаз зараз.

– Мегги, я думаю, ты видела эхтра. И если мы имеем дело с эхтрами, тогда – я это каждым пером в крыльях чую (а перьев у меня много, попробуй пересчитай) – нам придется пойти и встретиться с этим мистером Дженкинсом. Наверно, это часть испытания.

– Мистер Дженкинс? Часть нашего первого задания? Но это же… это просто чушь какая-то. Не вижу смысла.

– Я вижу.

– Прого, – возразила Мег, – это невозможно! Нет, я могу смыться из школьного автобуса и дойти до начальной школы, как тогда, когда я ходила к мистеру Дженкинсу разговаривать насчет Чарльза Уоллеса, хотя толку-то…

– Если ты видела эхтра, тогда все иначе, – сказал Прогиноскес.

– Ну ладно, ладно, я-то могу пробраться в началку, но взять с собой тебя я никак не смогу! Ты же такой огромный, ты и в школьный автобус-то не влезешь! И потом, там все перепугаются!

Эта мысль заставила Мег улыбнуться, но Прогиноскесу было не до смеха.

– Далеко не все способны меня видеть, – сказал он. – Ведь я же реален, а большинство жителей Земли очень плохо воспринимают реальность. Но я могу и дематериализоваться, если тебе так легче. – Он грациозно помахал крыльями. – Мне-то на самом деле удобнее не отягощать себя материей, но я подумал, что тебе будет проще разговаривать с кем-то, кого видно.

Вот только что херувим был тут, занимая собой бо́льшую часть звездного валуна, а вот он взял и исчез. Мег показалось, что она видит в поздухе какое-то слабое мерцание, но, впрочем, наверно, это был отсвет зари. Однако же девочка ощущала присутствие херувима – он ворочался внутри ее разума.

– Ну что, Мегги, ты чувствуешь себя невероятно отважной?

– Нет.

Над восточным горизонтом и правда затеплился слабый свет. Звезды потускнели, почти погасли.

– Я думаю, дитя Земли, нам потребуется очень много отваги. Но теперь будет проще, потому что мы вместе. Интересно, Учитель знает?

– Что?

– Что ты видела эхтра.

– Прого, я ничего не понимаю. Что такое эхтр?

Внезапно Прогиноскес материализовался снова, вскинул несколько крыльев и обхватил ее:

– Идем, малышок. Я отведу тебя во вчера и покажу.

– Как это ты можешь отвести меня во вчера?

– Ну не могу же я взять тебя в сегодня, глупенькая! Тебе пора завтракать, а твоя мама не любит, когда опаздывают. И кто знает, что нам придется сделать и куда отправиться, прежде чем наступит завтра? Идем. – И херувим крепче притиснул ее к себе.

Мег обнаружила, что смотрит прямо в один из его глаз: огромный янтарный кошачий глаз с черной чечевицей зрачка. Зрачок расширялся, затягивал, заманивал…

Мег притянуло к овалу зрачка, и она провалилась в него.

В кромешную тьму по ту сторону.

Потом она ощутила могучий пламенный ветер и поняла, что сама каким-то образом стала частью этого ветра.

Потом толчок – и вот уже Мег стоит на голой горной вершине и Прогиноскес моргает и подмигивает ей всеми своими глазами. Мег показалось, что она видит тот самый глаз, через который попала сюда… но она была не уверена.

Херувим вскинул огромное крыло и очертил небо над ними. Теплые розовые и сиреневые краски заката потускнели, погасли, потухли. Небо у горизонта окрасилось зеленым, постепенно переходящим в густой пурпурно-синий, сквозь который начали проглядывать звезды. Созвездия были совершенно незнакомые.

– Где мы? – спросила Мег.

– Не важно где. Смотри!

Она стояла рядом с ним, глядя на сияющие звезды. И тут раздался звук – звук выше всех звуков, за пределами звука, мощный, безмолвный, резкий, как раскат грома, заставивший Мег мучительно скривиться и зажать уши ладонями. И поперек неба, где звезды теснились так же густо, как на Млечном Пути, пролегла неровная трещина, линия пустоты.

Если во Вселенной такое творится – не важно, насколько далеко от Земли и Млечного Пути, – неудивительно, что ее папу вызывают то в Вашингтон, то в Брукхейвен!

– Прого, что это? Что произошло?

– Эхтры их аннулировали.

– Что сделали?

– Ликвидировали. Уничтожили. Погасили. Аннулировали, в общем.

Мег в ужасе уставилась на разрыв в небе, будто завороженная. Это было самое кошмарное, что она видела в своей жизни, – страшнее даже вчерашнего мистера Дженкинса-эхтра. Девочка жалась к херувиму, пряталась за его крыльями, глазами и клубами дыма, но все равно видела эту страшную трещину.

Это было невыносимо.

Мег зажмурилась, чтобы отгородиться от нее. Она старалась думать о чем-нибудь как можно более уютном, безопасном, здоровом, обыденном. Но о чем же? Обеденный стол у них дома; зима; окна задернуты красными занавесочками; за окном беззвучно валит снег – для снега рано, но путь будет, с ним уютнее; в камине трещат яблоневые дрова, Фортинбрас сладко посапывает на коврике; из магнитофона звучат «Планеты» Хольста… нет, «Планеты» не надо, не так уж это уютно… Мег мысленно переключилась на ужасную запись школьного оркестра – где-то там, среди этой какофонии, играли и Сэнди с Деннисом.

Все уже поужинали, Мег убирает со стола, собирается мыть посуду, вполуха прислушивается к разговору родителей, которые засиделись за кофе…

Сцена была настолько осязаемой, как будто Мег и впрямь очутилась дома, на кухне. Похоже, еще и Прогиноскес слегка подталкивал ее, помогая вспоминать.

Неужели она в самом деле так внимательно слушала родителей, пока стояла, подставляя тарелки под струю горячей воды? Голоса слышались так отчетливо, словно Мег действительно находилась в той же комнате. Наверное, папа упомянул то ужасное, которое только что показал ей Прогиноскес, особенно жуткое оттого, что оно не было чем-то, – именно оттого, что оно было ничем. Мег ясно слышала отцовский голос, спокойный и рассудительный.

Папа говорил маме:

– Нечто странное и безумное происходит не только в далеких галактиках. Безумие проникло и к нам сюда – так коварно, что мы почти не заметили этого. Но вспомни, что только ни творится в нашей родной стране – еще несколько лет назад мы и подумать не могли, что такое возможно!

Миссис Мёрри задумчиво перемешивала кофейную гущу на дне чашечки.

– Мне как-то не верится, хотя я и знаю, что все это происходит на самом деле. – Она огляделась, убедилась, что близнецов и Чарльза Уоллеса на кухне нет, а Мег шумно плещется в раковине, отмывая кастрюлю. – Десять лет назад мы и ключей-то от дома не держали. Сейчас мы запираем двери, когда куда-то уходим. А в городах иррациональное насилие еще хуже!

Мистер Мёрри рассеянно принялся записывать на скатерти какое-то уравнение. И миссис Мёрри в кои-то веки даже внимания не обратила.

Он сказал:

– Они не застали времен, когда можно было пить дождевую воду, потому что она была чистой, когда можно было есть снег, купаться в любой реке, в любом ручье. В последний раз, когда я ехал домой из Вашингтона, на дорогах были такие пробки, что на лошади я доехал бы скорее. Над дорогой висели огромные знаки «Ограничение скорости – шестьдесят пять миль в час», а мы ползли не больше двадцати.

– А мы с ребятами три часа ждали тебя к ужину и в конце концов сели за стол без тебя, делая вид, будто совсем не беспокоимся, не попал ли ты в аварию, – с горечью добавила миссис Мёрри. – Вот до чего мы дошли – на вершине цивилизации, в разумно устроенном демократическом государстве. А на прошлой неделе четверых десятилетних детей поймали на том, что они торговали тяжелыми наркотиками в школе, откуда наш шестилетний сын то и дело возвращается с подбитым глазом и расквашенным носом… – Тут она вдруг заметила уравнение на скатерти, растянувшееся уже на полстола. – Ты что делаешь?

– Знаешь, у меня такое ощущение, что существует какая-то связь между твоими открытиями о влиянии фарандол на митохондрии и этим необъяснимым космическим феноменом.

Его карандаш дописал дробь, несколько греческих букв и возвел это все в квадрат.

– Мои открытия выглядят довольно неприятно, – вполголоса сказала миссис Мёрри.

– Я знаю.

– Я выделила фарандолы потому, что помимо загрязнения воздуха должна быть еще какая-то причина роста уровня смертности от респираторных заболеваний и этой так называемой эпидемии гриппа. Микросонароскопия впервые навела меня на мысль, что… – Она осеклась и посмотрела на мужа. – Тот же самый звук, да? Этот странный «вопль» страдающих митохондрий и «вопль» из далеких галактик, перехваченный новейшим параболоидоскопом, – между ними есть некое ужасающее сходство. Мне это не нравится. Мне не нравится, что мы даже не видим, что происходит у нас на заднем дворе. Мир настолько отупел от бесчестья и насилия, что люди принимают это как должное. Нам нужно увидеть огромную, впечатляющую трещину в небе, прежде чем мы наконец-то начнем принимать опасность всерьез. А мне нужно было смертельно обеспокоиться здоровьем нашего младшего сына, чтобы начать воспринимать фарандолы не только как предмет отстраненного научного исследования.

Мег обернулась к столу – такая боль звучала в мамином голосе! – и увидела, что отец взял маму за руку.

– Дорогая, это на тебя не похоже. Разумом я вижу лишь поводы для пессимизма, для отчаяния даже. Но я не могу успокоиться на том, что говорит мне разум. Это не все.

– А что же еще, кроме этого? – тихо и горестно спросила миссис Мёрри.

– Есть еще звезды, которые по-прежнему движутся в своем прекрасном упорядоченном ритме. Есть еще в мире люди, которые держат слово. Вплоть до мелочей. Например, то, что ты готовишь на бунзеновской горелке. Даже в разгар эксперимента ты не забываешь, что семью надо кормить. Этого достаточно, чтобы мое сердце сохраняло оптимизм, хотя разум склоняет к пессимизму. И наш с тобой разум достаточно силен, чтобы понимать, насколько ограниченны возможности разума. Голый интеллект – инструмент чрезвычайно неточный.

– Твой отец – мудрый человек, – заметил Прогиноскес.

– А ты что, слышал, как я вспоминала?

– Я же вспоминал вместе с тобой. Понимаешь, большую часть этого разговора твое сознание пропустило мимо ушей.

– У меня очень хорошая память!.. – начала было Мег. Но остановилась. – Нет, я понимаю, большую часть этого я бы сама не вспомнила. Я, наверно, просто бессознательно улавливала звуковые волны, да? Но как ты ухитрился все это из меня вытащить?

Прогиноскес посмотрел на нее двумя круглыми совиными глазами:

– Ты постепенно учишься вникать.

– Во что?

– Ни во что, просто вникать. Это способ, которым общаются херувимы. Это значит говорить без слов – вот так же, как я могу быть собой, не будучи воплощенным.

– Да, но я-то не могу не быть воплощенной! И без слов я не могу.

– Я понимаю, Мег, – мягко ответил херувим, – и для тебя я по-прежнему буду все выражать словами. Но здорово, если ты будешь помнить, что друг с другом херувимы вникают без слов. А для человеческого существа у тебя явно талант к вниканию.

Мег чуточку покраснела; у нее было ощущение, что херувимы не так уж часто снисходят до похвалы.

– Знаешь, Прого, жалко, что я не видела того уравнения, которое папа писал на скатерти! Если бы я на него взглянула хоть краешком глаза, наверное, оно бы застряло у меня в голове и можно было бы его извлечь…

– Кажется, я сумею помочь, – ответил Прогиноскес.

– Мама же отправила скатерть в стирку.

– Но ведь ты помнишь, что там были греческие буквы?

– Да…

– Ну, давай попробуем отыскать их вместе.

Мег зажмурила глаза.

– Да, вот так. Теперь расслабься. Может быть, и получится вникнуть… Ты не пытайся думать, предоставь все мне.

Как бы краешком мысленного зрения Мег увидела три греческие буквы среди цифр небрежно нацарапанного уравнения, которое папа писал на скатерти. Она мысленно передала их Прогиноскесу.

– εχθ. Эпсилон-хи-тета. Получается «эхт», – сказал ей вслух херувим.

– Эхтры? Но откуда папа мог…

– Мег, подумай о разговоре, который мы только что вспоминали. Твои родители прекрасно осведомлены о том, что в мир проникло зло.

– Ага. Да. Понятно. Ладно, – сердито буркнула Мег. – Пока Чарльз не пошел в школу, я все надеялась, что мы, может, как-то сумеем не обращать на это внимания. Ну, как страусы.

Херувим отвел от нее все свои крылья, оставив ее беззащитной на холодной чуждой вершине.

– Открой глаза и взгляни туда, где прорвано небо.

– Я лучше не буду.

– Давай-давай. Я-то во все глаза смотрю, а тебе всего два открыть надо.

Мег открыла глаза. Трещина в небе никуда не делась. Но какое отношение этот космический феномен может иметь к бледности Чарльза Уоллеса, к его митохондриту или как его там?

– Но как… Прого, как же эхтры это сделали?

Херувим, как и Чарльз Уоллес, понял, что именно ее тревожит.

– Это связано с Разименованием. Лишением Имен. Если мы – Именователи, то эхтры – Разименователи, безымянники.

– Прого, но при чем тут мистер Дженкинс?

Она ощутила, как сквозь нее прокатилась волна опасения.

– Малышок, думаю, это-то нам и предстоит выяснить. Думаю, это часть нашего первого испытания. Идем!

Он снова привлек Мег к себе; снова она увидела перед собой один-единственный глаз, снова ее втянуло в расширяющийся овальный зрачок. А потом зрачок сомкнулся – и они очутились вместе на звездном валуне. На востоке медленно разгорался рассвет.

Прого распростер крылья, и Мег отошла в сторону.

– Что будем делать теперь? – спросил он.

Херувим спрашивает у нее?

– Я же всего лишь человек, и то не взрослый, – ответила Мег. – Откуда мне знать-то?

– Мегги, я никогда раньше на вашей планете не бывал. Это твой дом. Чарльз Уоллес твой брат. С мистером Дженкинсом знакома именно ты. Это тебе придется решать, что нам теперь делать.

Мег громко и гневно топнула ногой по твердой, холодной поверхности валуна.

– Это слишком большая ответственность! Я же еще ребенок! Я всего этого не просила!

– То есть ты отказываешься проходить испытание? – Прогиноскес отстранился от нее.

– Но я же не просила! Не просила я ни этого Мевураха, ни тебя, ни всего вот этого!

– Разве? А я думал, ты переживаешь из-за Чарльза Уоллеса.

– Ну да! Я из-за всего переживаю!

– Мег, – Прогиноскес был мрачен и суров, – ты принимаешь испытание или нет? Мне надо знать. Прямо сейчас.

Мег еще раз топнула ногой:

– Принимаю, конечно! Мне больше ничего не остается, сам же знаешь. Чарльз Уоллес в опасности. Я готова на все, чтобы ему помочь, даже если это выглядит глупо.

– Так что же мы будем делать?

Девочка поправила очки, как будто это помогало думать:

– Сейчас я, пожалуй, пойду домой завтракать. А потом сяду в школьный автобус – он останавливается у подножия холма. Наверно, тебе лучше ждать меня там. А то Фортинбрас на тебя лаять будет – я уверена, он почувствует, что ты в доме, даже если ты дематериализуешься, или как там это называется.

– Как сочтешь нужным, – послушно ответил Прогиноскес.

– Я буду у дороги в семь ноль-ноль. Автобус старшей школы ездит так далеко и делает так много остановок, что на дорогу уходит полтора часа, а наша остановка – одна из первых.

Она почувствовала молчаливое согласие херувима, а потом он исчез. На этот раз не было видно ни мерцания, ни ощущения его присутствия. Мег пошла обратно к дому. Фонарик она выключать не спешила – не потому, что боялась споткнуться на знакомой тропинке, а просто на всякий случай: мало ли какие еще сюрпризы подстерегают ее по дороге!

Когда Мег дошла до каменной стены, там ждала ее Луиза Большая. Не приветствовала, не угрожала. Просто ждала. Мег осторожно приблизилась к змее. Луизины глаза блестели в луче фонарика, как вода в глубоком-преглубоком колодце.

– Извини, Луиза, можно пройти? – робко спросила Мег.

Луиза расправила кольца, слегка качнулась в знак приветствия, не переставая пристально смотреть на Мег. Потом кивнула и утекла под камни. Мег показалось, что Луиза нарочно ждала ее, чтобы предупредить о чем-то и пожелать удачи. Как ни странно, мысль о том, что Луиза желает ей удачи, придала Мег уверенности.

На завтрак были колбаса и овсянка. Мег решила, что надо поесть как можно плотнее, – кто знает, что ей предстоит сегодня? Но она смогла заставить себя проглотить всего несколько ложек.

– Мег, с тобой все в порядке? – спросила мама.

– Ага, все нормально, спасибо.

– Что-то ты какая-то бледненькая. Ты точно не приболела?

«Она обо всех нас беспокоится из-за этого митохондрита».

– Да нет, мам, обычная подростковая хандра, – улыбнулась она.

– Ты колбасу не будешь? Давай я съем! – сказал Сэнди.

– Чур, половина моя! – сказал Деннис.

Чарльз Уоллес медленно и добросовестно съел полную тарелку каши, но колбасу свою тоже отдал близнецам.

– Ну все тогда, – Мег помыла за собой тарелки и поставила их в сушилку, – я пошла!

– Нас подожди! – сказал Сэнди.

Мег не хотелось ждать близнецов и слушать потом их болтовню по дороге к автобусу. С другой стороны, это поможет не думать о том, что ждет впереди. Она привыкла думать о мистере Дженкинсе с отвращением, раздражением, иногда с негодованием, но еще никогда прежде не думала о нем со страхом.

Выходя из дому, Мег испытывала жуткое предчувствие, что вернется она сюда очень и очень не скоро. Хорошо бы хоть Фортинбрас проводил их до автобуса – он часто так делал, а потом возвращался домой, чтобы проводить Чарльза Уоллеса. Но сегодня пес, похоже, не собирался покидать теплую кухню.

– Как вы думаете, что сегодня случится интересного? – спросил Сэнди, как только они начали спускаться с холма, ежась на утреннем холодке.

Деннис пожал плечами:

– Да ничего. Как обычно. Давай наперегонки до самого низа?

Глава пятая

Первое испытание

Мег с херувимом благополучно добрались до пустынного школьного двора.

– Теперь нам придется довольно долго ждать, – сказала ему Мег. – Тебе-то хорошо, ты невидимый, а вот мне нужно где-то спрятаться.

Прогиноскеса она не видела, а обращалась к слабому мерцанию в воздухе – она знала, что это он.

– Прятаться поздно, – ответил херувим.

Мег развернулась – и увидела мистера Дженкинса, который шел через школьный двор со стороны автостоянки.

Мистер Дженкинс! Обыкновенный, унылый, обыденный мистер Дженкинс. Сейчас рядом не было змеи, которая бы на него шипела, и сам он ничего особенного не делал, просто шагал себе через школьный двор. Он выглядел точно так же, как обычно. На нем был его всегдашний черный деловой костюм, и, как всегда, плечи пиджака были припорошены перхотью. Коротко стриженные темные с проседью волосы, тусклые глаза за бифокальными очками. Ни низкий ни высокий, ни толстый ни худой, и каждый раз, как Мег его видела, ей казалось, будто ступни у нее становятся чересчур большими, и она не знала, куда девать руки.

– Ну, Маргарет, что опять? Что ты тут делаешь?

Что ж, у него есть причины быть недовольным…

Ответить ей было нечего. Она чувствовала рядом с собой Прогиноскеса, чувствовала, как его разум соприкасается с ее разумом, но ему тоже нечего было посоветовать.

– Милая девочка, – сказал мистер Дженкинс, и в его голосе неожиданно проклюнулось сочувствие, – если ты опять по поводу своего младшего брата, я теперь могу сказать, что мы вплотную занялись его делом. Разумеется, моей концепции образования совершенно не отвечает ситуация, когда кого-то из детей запугивают ровесники. Однако наше предварительное тестирование показало, что дарования Чарльза Уоллеса настолько необычны, что тут требуются необычные меры. Я несколько раз консультировался с управлением по делам образования, и мы подумываем о том, чтобы предоставить ему личного наставника.

Мег смотрела на директора с опаской. Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И Луиза пыталась ее о чем-то предупредить! О чем же?

Херувим тоже как-то беспокоился. Она почувствовала, как он зашевелился у нее в уме, уловив ее реакцию на неожиданно адекватное поведение мистера Дженкинса.

– Что за ерунда! – сказал мистеру Дженкинсу мистер Дженкинс. – Мы не можем делать исключений ради одного ребенка. Чарльз Уоллес Мёрри должен научиться приспосабливаться.

Рядом с мистером Дженкинсом стоял второй мистер Дженкинс.

Это было невозможно. Так же невозможно, как…

И все же перед ней стояли два совершенно одинаковых кислых мистера Дженкинса.

Прогиноскес замерцал в воздухе, но материализовываться не стал. Мег подалась назад, в это мерцание; она почувствовала, как херувим распахнул невидимое крыло и притянул ее поближе к себе. В ушах у нее оглушительно гремело его отчаянно, испуганно колотящееся сердце.

– Мы Именователи! – услышала она сквозь грохот сердца. – Мы Именователи! Как им Имя?

– Мистер Дженкинс…

– Не то, не то! Это испытание, Мег, это наверняка испытание. Один из этих мистеров Дженкинсов – эхтр. Нам надо определить, который из них настоящий мистер Дженкинс!

Мег уставилась на этих двоих, которые стояли, гневно пялясь друг на друга.

– Прого, ты же чувствуешь меня. А их ты не чувствуешь? Ты не можешь вникнуть в них?

– Не могу, пока не знаю, кто они. Это ведь ты знакома с прототипом.

– С чем с чем?

– С настоящим. С тем единственным мистером Дженкинсом, который действительно мистер Дженкинс. Гляди, гляди!

И внезапно между двумя мистерами Дженкинсами появился третий. Он вскинул руку, приветствуя – не Мег, а остальных двух мистеров Дженкинсов.

– Давайте пока оставим бедную девочку в покое, – сказал мистер Дженкинс Третий.

Трое мужчин развернулись и механической походкой, будто марионетки, пошли через двор к школе.

– Надо подумать! Надо подумать! – Вникание Прогиноскеса на миг сделалось почти непроницаемым, и Мег почувствовала, что он с трудом сдерживается, чтобы не пыхать пламенем.

– Прого, – сказала Мег, – если ты и правда херувим…

На нее нахлынула могучая незримая волна негодования.

Девочка стукнула кулаком по ладони:

– Погоди! Ты сказал мне подумать, и я думаю!

– Не обязательно же думать так громко! И не обязательно говорить вслух, чтобы думать. Ты меня просто оглушаешь. Попробуй вникать вместе со мной, Мег.

– Я до сих пор не разобралась, что значит «вникать». Это вроде телепатии, да?

Прогиноскес замялся:

– Ну, можно сказать, что телепатия – это самые азы вникания. А речь херувимов – это сплошное вникание: с тобой, со звездами, с галактиками, с солью морской и с листвой на ветвях.

– Но я-то не херувим. Как я могу это делать?

– Мег, твой мозг хранит все чувственные впечатления, которые он получает, но твое сознание не имеет ключа от этого хранилища. Все, что мне от тебя надо, – это чтобы ты открылась мне, чтобы я мог отпереть дверь в твое внутреннее хранилище.

– Ладно, сейчас попробую…

Полностью открыться херувиму, сделаться абсолютно уязвимой было не так-то просто. Но в глубине души Мег доверяла Прогиноскесу.

– Послушай, – сказала она, – на нашей планете ведь и раньше бывали херувимы.

– Я знаю. А как ты думаешь, откуда я получил всю нужную информацию?

– А что вы о нас знаете?

– Я слышал, что ваша родная планета затемнена, что на ней неспокойно.

– Зато она прекрасна! – возразила Мег.

Она ощутила трепетание его крыльев.

– Это в ваших городах-то?

– Ну-у… в городах нет… но я-то не в городе живу.

– Может быть, ваша планета мирная?

– Ну… нет, не очень-то она мирная.

– Я так понял, – нехотя шевельнулся Прогиноскес внутри ее разума, – что у вас на планете бывают войны. Когда люди сражаются и убивают друг друга.

– Ну да, это правда, но…

– И что у вас дети голодают.

– Да.

– И что люди не понимают друг друга.

– Ну… не всегда.

– И что вы часто… ненавидите друг друга?

– Да.

Она почувствовала, как Прогиноскес отстраняется от нее.

– Все, чего я хочу, – бормотал он про себя, – это удалиться куда-нибудь в тихое место и повторять наизусть имена звезд…

– Прого! Ты говорил, мы с тобой Именователи. Но я до сих пор так и не поняла, что же такое Именователь?

– Ну я же тебе сказал! Именователь должен знать, что люди из себя представляют и чем им предназначено быть. И чего я так удивился, обнаружив на вашей планете эхтров…

– А почему они здесь?

– Эхтры всегда там, где война. Они и затевают все войны.

– Прого, я видела все эти кошмары, что ты мне показывал, – и разрыв на небе, и все прочее, – но ты же мне до сих пор так и не объяснил толком, кто они такие, эти эхтры.

Прогиноскес ощупал ее разум, подбирая слова, которые она поймет.

– Наверно, в вашей мифологии они должны называться падшими ангелами. Война и ненависть – дело их рук, и одно из их главных орудий – Разименование: умение заставлять людей и прочих существ забывать, кто они такие. Ведь если кто знает себя – по-настоящему знает, – он не нуждается в ненависти. Вот почему нам до сих пор нужны Именователи: потому что во Вселенной еще предостаточно мест вроде вашей планеты Земля. Когда все и вся получат настоящие, подлинные Имена, тогда эхтры будут повержены.

– Но что…

– Ах, дитя Земли! Как ты думаешь, отчего Мевурах тебя призвал? В небесах идет война, и нам пригодится любая помощь. Эхтры распространяются по Вселенной. Каждый раз, как гаснет звезда, это означает, что еще один эхтр одержал победу. Звезда, ребенок, фарандола – размер значения не имеет, Мег. Эхтры охотятся за Чарльзом Уоллесом, и, возможно, от того, получится у них заполучить его или нет, зависит все равновесие Вселенной.

– Но, Прого, при чем же тут наше испытание? И еще целых три мистера Дженкинса… это какое-то безумие!

– Именно так, – холодно и тихо ответил Прогиноскес.

И в этой холодной тишине раздался шум подъезжающих школьных автобусов. Двери распахнулись, дети хлынули наружу и побежали в школу.

Одним из этих детей был Чарльз Уоллес.

Сквозь этот шум тихо двигался в ее разуме Прогиноскес.

– Не пойми меня неправильно, Мег. У эхтров все безумно. Учителя же зачастую поступают странно, но никогда не действуют наобум. Я точно знаю, что мистер Дженкинс должен иметь к этому какое-то отношение, играть какую-то важную роль, иначе бы нас тут не было.

Мег печально спросила:

– А если я испытываю ненависть к мистеру Дженкинсу, стоит мне только подумать о нем, получается, я его именую?

Прогиноскес шевельнул крыльями:

– Нет, ты его аннулируешь. Как делают эхтры.

– Прого!

– Мег, когда люди не знают про себя, кто они, они открыты и для аннулирования, и для именования.

– И ты считаешь, мне следует дать Имя мистеру Дженкинсу?

Это звучало смешно: сколько бы тут ни было мистеров Дженкинсов, он был мистер Дженкинс, и все.

Но Прогиноскес твердо ответил:

– Да.

– Я думаю, это ваше испытание какое-то дурацкое! – строптиво воскликнула Мег.

– Дело не в том, что ты думаешь. Значение имеет только то, что ты делаешь.

– Ну и чем же это поможет Чарльзу?

– Не знаю. Нам не обязательно знать все сразу. Будем делать то, что следует, шаг за шагом. Иного нам не дано.

– Но как же мне это сделать-то? Как я дам Имя мистеру Дженкинсу, если я при виде его не могу думать ни о чем, кроме того, какой он гадкий?

Прогиноскес вздохнул и взмахнул несколькими крыльями – так сильно, что подлетел на несколько футов, материализовался и плюхнулся наземь.

– Есть одно слово – но если я это скажу, ты поймешь неправильно.

– Все равно тебе придется это сказать.

– Это неоднозначное слово. Я слышал, многие на вашей планете даже считают его неприличным.

– Ой, да ладно. На стенках в школьном туалете еще и не такое пишут.

И Прогиноскес выдохнул с клубом дыма:

– Любоффь!

– Что-что?

– Любовь. Только она позволяет людям осознать, кто они такие. Ты полна любви, Мег, но ты не умеешь оставаться в пределах любви, когда это бывает нелегко.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, вот ты любишь своих родных. Это легко. Иногда, когда ты ужасно плохо к кому-то относишься, ты возвращаешься к праведности, просто подумав о… ну, ты, кажется, говорила, что как-то раз вернулась к любви благодаря тому, что думала о Чарльзе Уоллесе.

– Ну да…

– Но на сей раз это будет нелегко. Тебе придется сделать следующий шаг.

– Если ты хочешь сказать, что мне придется полюбить мистера Дженкинса, придумай что-нибудь получше! – отрезала Мег.

Прогиноскес шумно вздохнул:

– Если мы проходим испытание, тебе придется научиться… ну… кое-чему из того, чему я научился за первый миллиард лет, проведенный с Учителями. Мне пришлось пройти целую галактику испытаний, прежде чем я наконец сделался квалифицированным Именователем Звезд. Но ты – человек, с тобой все иначе. Я про это все время забываю. Вот меня бы, скажем, ты могла полюбить?

Со всех сторон вокруг Мег замигало множество очей, развернулось множество крыл; язычок пламени обжег ей руку и поспешно спрятался. Мег закашлялась и облизнула обожженное место на руке. Но она от души жалела, что не может взять и обнять Прогиноскеса, как обнимает Чарльза Уоллеса.

– Еще бы! – сказала она.

– Но ведь ты меня любишь совсем не так, как этого худосочного Кальвина?

– Ну, это же совсем другое…

– Так я и думал. Как все сложно-то… Это совсем не та любовь, которая понадобится, чтобы дать Имя мистеру Дженкинсу.

– Мистера Дженкинса я ненавижу.

– Мег, это испытание. Ты должна дать Имя настоящему мистеру Дженкинсу, а я должен тебе помочь. Если ты потерпишь неудачу, то и я тоже.

– И что тогда будет?

– Это первый раз, когда ты встретилась с Учителем. И он станет последним.

– А с тобой?

– У того, кто бывал с Учителями так часто, как я, есть выбор. Я могу встать на сторону эхтров…

– Что-о?!

– Немало тех, кто, не выдержав испытания, поступают именно так.

– Но ведь эхтры же…

– Ты знаешь, кто они такие. Разрывающие небо. Гасящие светила. Затемняющие планеты. Драконы. Черви. Ненавистники.

– Прого, ты бы не мог так поступить!

– Надеюсь, что не мог бы. Другие вот смогли. Выбор-то нелегкий.

– А если ты не согласишься стать эхт-ром, то…

Прогиноскес спрятал все свои глаза за крыльями:

– Я Именователь. Эхтры лишают Имен. Если я не соглашусь стать одним из них, мне придется себя аннулировать.

– Что-о?!

– Давай я загадаю тебе загадку. Что такое: чем больше отдаешь, тем больше у тебя этого остается?

– Ну, любовь, наверно.

– Так вот, если Именование для меня важнее всего остального, тогда, наверно, мне придется отдать всего себя, если это единственный способ выразить свою любовь. Целиком и полностью. Аннулировать себя.

– А если ты это сделаешь… ну, аннулируешься… это что, навсегда? – опасливо спросила Мег.

– Этого никто не знает. И не узнает до конца времен.

– А мне тоже такой выбор делать придется, если… если ничего не получится?

Она повернулась спиной к зданию школы, навстречу утренним крикам и свисту, и уткнулась лицом в теплые перья огромного крыла.

– У смертных такой возможности нет, дитя Земли.

– И что, я просто вернусь домой – и это все, что со мной будет?

– Ну, если можно сказать, что это «все»… Ад возрадуется, конечно. Но ты, может быть, не веришь в ад?

Мег махнула рукой:

– То есть если мы провалимся, значит ты…

– Мне придется выбирать. Лучше аннулировать себя, чем быть аннулированным эхтрами.

– Но ведь то, что ты мне показывал, – то, о чем мама говорила тогда после ужина, то, из-за чего папа поехал в Брукхейвен, – оно, похоже, не имеет никакого отношения к мистеру Дженкинсу. Это событие космического масштаба…

– Мег, дело не в масштабах. В данный момент дело в Чарльзе Уоллесе. Эхтры хотят уничтожить Чарльза Уоллеса.

– Он же ребенок!

– Ты сама говорила, что он необычный ребенок.

– Он… ой, да, он необычный…

Мег вздрогнула – в школе задребезжал первый звонок, пронзительный и настойчивый.

– Прого, я ничегошеньки не понимаю, но если ты думаешь, что нужно дать Имя мистеру Дженкинсу, чтобы помочь Чарльзу Уоллесу, я сделаю все, что смогу. Ты мне поможешь?

– Попробую…

Но голос Прогиноскеса звучал не очень уверенно.

Со всех сторон доносился обычный школьный гам. Потом открылась дверь, ведущая в столовую и спортзал, и вышел мистер Дженкинс. Только который это мистер Дженкинс? Их же не различишь! Мег посмотрела на херувима, но тот снова дематериализовался, оставив лишь мерцание, говорившее о том, что он рядом.

Мистер Дженкинс подошел к Мег. Она посмотрела на его плечи. Перхоть на месте. Подошла ближе, принюхалась: да, и пахло как от мистера Дженкинса – несвежим средством для укладки волос и тем, что Мег всегда принимала за прокисший дезодорант. Но это все наверняка нетрудно подделать. Не может быть, чтобы разгадка была так проста.

Мистер Дженкинс смотрел на нее так же холодно, как и всегда, привздернув слегка крючковатый нос.

– Маргарет, насколько я понимаю, ты, как и я сам, совершенно сбита с толку. Представления не имею, для чего бы двум посторонним людям изображать меня. Все это чрезвычайно некстати, тем более в начале учебного дня, когда у меня и без того хлопот полон рот. Мне сказали, что это имеет какое-то отношение к тебе и твоему несчастному братцу. А я-то надеялся, что в этом году хотя бы с тобой у меня проблем не будет! Мне казалось, что на тебя я трачу больше времени, чем на любого другого ученика в школе. Просто проклятие какое-то! И вот теперь мало того что приходится возиться с твоим младшим братом, с которым ничуть не легче, так еще и ты снова заявилась!

Ну да, это был мистер Дженкинс. Эту тему с вариациями он разыгрывал чуть ли не каждый раз, как Мег оказывалась у него в кабинете.

– Почему-то – понятия не имею почему – ты должна выбрать между мной и самозванцами. Разумеется, в моих интересах, чтобы ты прошла этот дурацкий тест. Тогда, возможно, я наконец-то смогу от тебя избавиться.

– И тогда, – сказал мистер Дженкинс Второй, появившись рядом с Первым, – у меня наконец-то появится время на то, чтобы сосредоточиться на текущих проблемах вместо того, что должно было остаться в прошлом. Ну, Мег, хоть раз в жизни соизволь поступить не по-своему, а по-моему… Ведь, насколько я понимаю, в математике ты довольно толковая. Если ты наконец перестанешь относиться к любой проблеме в своей жизни так, будто ты – Эйнштейн и тебе предстоит решать загадки Вселенной, и снизойдешь до того, чтобы следовать одному-двум простейшим правилам, твоя жизнь станет намного проще – и моя тоже!

Да, и это тоже был самый настоящий Дженкинс!

Мерцание херувима нервно всколыхнулось.

– Мег, – продолжал мистер Дженкинс Второй, – будь уж так добра, разберись наконец с этой дурацкой путаницей и скажи самозванцам, что мистер Дженкинс – это я! Весь этот фарс отнимает чересчур много времени. Ведь мистер Дженкинс – это я, тебе ли не знать?

Она почувствовала, как Прогиноскес отчаянно пытается до нее достучаться:

– Мег, когда ты была совсем собой? Совсем-совсем?

Она зажмурилась и вспомнила тот первый раз, когда Кальвин пришел в гости к Мёрри. Кальвин был отличником по всем предметам, однако слова всегда давались ему лучше чисел, и Мег тогда помогла ему сделать задание по тригонометрии. Поскольку в классе Мег тригонометрию еще не проходили, непринужденность, с которой она решила задачу, стала сюрпризом для Кальвина – одним из многих. Но тогда Мег даже и не думала его удивить. Она была полностью сосредоточена на Кальвине, на том, чем он занят, и, как никогда, чувствовала себя живой и цельной.

– А чем это должно помочь? – спросила она у херувима.

– Думай. Ты ведь тогда не очень хорошо знала Кальвина, да?

– Нет.

– Но ты все-таки любила его, верно?

– Тогда? Да нет, я даже и не думала о любви. Я думала только о тригонометрии.

– Ну и вот! – сказал Прогиноскес, как будто это объясняло самую суть любви.

– Но я не могу думать о тригонометрии с мистером Дженкинсом. И полюбить его я никак не могу.

– Меня-то ты любишь.

– Прого, но ты так ужасен, что тебя нельзя не полюбить.

– Он тоже. И тебе нужно дать ему Имя.

К двум мистерам Дженкинсам присоединился третий:

– Мег! Только без паники. Послушай меня.

Эти трое стояли бок о бок: совершенно одинаковые, серые, кислые, черствые, заработавшиеся. Что тут любить-то?

– Мег, – сказал мистер Дженкинс Второй, – если ты дашь мне Имя прямо сейчас, я позабочусь о том, чтобы Чарльз Уоллес как можно быстрее получил квалифицированную медицинскую помощь.

– Не так-то это просто, – сказал мистер Дженкинс Третий. – В конце концов, ее родители…

– Понятия не имеют, как разобраться с ситуацией, и даже не подозревают, насколько серьезно положение, – отрезал Второй.

Мистер Дженкинс Третий отмахнулся от возражений:

– Мег, тебе не кажется чрезвычайно странным, что тебе приходится иметь дело со мной сразу в трех лицах?

На этот вопрос, похоже, ответа не было.

Мистер Дженкинс Первый раздраженно передернул плечами.

Мистер Дженкинс Второй сказал:

– На данный момент чрезвычайно важно обсудить самое главное. Сколько нас – это несущественные детали.

Настоящий мистер Дженкинс действительно обожал отметать несущественные детали и обсуждать «самое главное».

Мистер Дженкинс Третий сказал:

– Я тут всего один, и я и есть он. Вот что важнее всего.

– Не считая того мелкого, но существенного факта, что он – это я! – фыркнул Второй. – Это действительно экстраординарное испытание для всех нас. И никто из нас – я имею в виду, из нас с тобой, Маргарет, – не останется прежним. Теперь, когда я встретился с двумя своими зеркальными копиями, это дало мне возможность взглянуть на себя по-новому. Никто из нас не любит смотреть на себя со стороны. Да, ты правильно сделала, что пришла ко мне по поводу своего младшего братика. Он действительно особый ребенок, и я осознал, что был неправ, не понимая этого и относясь к нему соответственно.

– Не доверяй ему! – предостерег Третий.

Второй махнул на него рукой:

– Насколько я помню, мы с тобой… э-э… скажем так, не сошлись во мнениях относительно предметов импорта и экспорта Никарагуа, о которых у тебя спросили на географии. Конечно, ты была совершенно права. Действительно, для чего тебе учить весь этот импорт и экспорт? Я постараюсь не повторять этих ошибок с Чарльзом Уоллесом. Если его интересы так заметно отличаются от интересов других первоклассников, мы попытаемся понять, чему его обучил отец, выдающийся физик. Прости меня за все эти бессмысленные страдания, которые я тебе причинил. Могу тебя заверить, что, если ты дашь мне Имя, Чарльзу Уоллесу будет намного уютнее в школе и здоровье у него сразу улучшится, я уверен.

Мег опасливо смотрела на мистера Дженкинса Второго. Этот мистер Дженкинс и вправду сильно переменился, и перемене этой она не доверяла. С другой стороны, тот скандал из-за Никарагуа она и впрямь помнила как наяву.

– По-моему, джентльмен слишком много обещает![8] – пробормотал Третий.

– Это еще что такое? – вспылил Второй. Первый только смотрел в недоумении.

– Ага! – торжествующе вскричал Третий. – Я так и знал, что он не признает «Гамлета»! Вот он, самозванец!

Мег была совсем не уверена, что настоящий мистер Дженкинс знает «Гамлета» прямо наизусть.

– «Гамлет» – это несущественные детали, – возразил Второй. – Да, раньше я в самом деле бывал раздражителен, но отчего? Только оттого, что я переживал! Ты вот обо мне плохо думаешь, а ведь я в самом деле страдаю, когда кто-то из моих учеников несчастен! – И он шмыгнул носом.

Первый взглянул на него свысока:

– Если бы управление образования и родительский комитет со мной как следует сотрудничали, тогда бы я, возможно, и впрямь мог чего-то добиться!

Мег во все глаза смотрела на этих троих в одинаковых деловых костюмах.

– Это прямо как игра по телевизору…

– Это тебе не игра! – резко возразил Третий. – Ставки слишком высоки!

– А что случится с вами – со всеми троими, – если я дам Имя не тому? – спросила Мег.

На миг показалось, будто все молекулы воздуха в школьном дворе содрогнулись; будто молния пустоты полыхнула над двором, раздирая ткань атмосферы, а потом все сомкнулось вновь. Хотя с виду ничего и не случилось, Мег представила себе мрачного черного стервятника, мелькнувшего в небе.

Мистер Дженкинс Первый сказал:

– Я не верю в сверхъестественное. Но эта ситуация попросту ненормальна!

И его розоватый нос по-кроличьи дернулся от брезгливости.

И тут все трое развернулись и уставились на школу. Дверь черного хода отворилась, и во двор вышел Чарльз Уоллес. Его руку и плечи обвивала Луиза Большая.

Глава шестая

Настоящий мистер Дженкинс

– Чарльз! – крикнула Мег.

Все три мистера Дженкинса одновременно вскинули руку и в один голос воскликнули:

– Чарльз Уоллес Мёрри! Ну что опять?

Чарльз Уоллес с интересом посмотрел на эту троицу:

– Эй, а это что еще такое?

Мистер Дженкинс Первый осведомился:

– Где это ты взял это… эту…

Все трое явственно боялись Луизы. Так что отличить настоящего мистера Дженкинса по реакции на змею тоже не получилось бы. Луиза вскинула голову, полуприкрыла глаза и издала странное предостерегающее пощелкивание, то самое, которое Мег слышала накануне вечером. Чарльз Уоллес успокаивающе погладил змею, продолжая внимательно рассматривать троих директоров.

– Нам сказали сегодня принести в школу какое-нибудь небольшое домашнее животное, чтобы рассказать о нем одноклассникам.

«Молодец, Чарльз! – подумала Мег. – Надо же, додумался притащить Луизу. Получится запугать мистера Дженкинса – одноклассники тебя точно зауважают. Если и есть что-то, в чем вся школа единодушна, то это что мистер Дженкинс безмозглый крысюк».

Мистер Дженкинс Третий сурово сказал:

– Чарльз Уоллес, ты прекрасно знаешь, что имелось в виду под «небольшим домашним животным». Черепашка, золотая рыбка, хомячок…

– Песчанка, – добавил Второй. – Песчанка – это вполне приемлемо.

– А почему вы растрои́лись? – спросил Чарльз Уоллес. – По-моему, одного было вполне достаточно.

Луиза снова защелкала – от этого звука кровь стыла в жилах.

– Почему ты не в классе, Чарльз? – осведомился мистер Дженкинс Третий.

– Потому что учительница велела мне забрать Луизу Большую и убираться домой. Не понимаю, что это она. Луиза добрая, она никому зла не причинит. Ее только девчонки испугались. Она живет у нас в каменной стене, у огорода близнецов.

Мег смотрела на Луизу – на глубоко посаженные глаза, на настороженно приподнятую голову, на предостерегающее подергивание последних нескольких дюймов черного хвоста. Мевурах сказал, что Луиза – Учитель. Сама Луиза за последние сутки не раз продемонстрировала, что она не просто змея, каких много. Луиза может знать… наверняка знает, Мег была в этом уверена, – кто тут настоящий мистер Дженкинс. И она, заставив себя забыть о том, как она боится змей, протянула руку к Чарльзу Уоллесу:

– Чарльз, дай мне, пожалуйста, Луизу на минуточку!

Но Прогиноскес мысленно сказал ей:

– Нет, Мег. Ты должна это сделать сама. Нельзя сваливать это на Луизу.

«Ну, нет так нет», – согласилась Мег. Но, может быть, Луиза все-таки сумеет ей помочь…

Чарльз Уоллес задумчиво посмотрел на сестру. Потом протянул ей руку, вокруг которой обвивалась задняя половина Луизы. Змея упруго переползла на Мег. Ее тело было холодным на ощупь и покалывало электричеством. Мег постаралась не ежиться.

– Мистер Дженкинс, – сказала Мег. – Каждый из вас. Отвечайте по очереди. Что вы собираетесь делать с Чарльзом Уоллесом и Луизой? Отпускать Чарльза Уоллеса домой одного нельзя – слишком далеко. Что вы вообще собираетесь делать с Чарльзом Уоллесом и школой?

Отвечать ни один не спешил. Все трое бесстрастно сложили руки на груди.

– Мистер Дженкинс Третий! – вызвала Мег.

– Ты даешь мне Имя, Мег? Это хорошо, это правильно…

– Я пока Имени никому не даю. Я хочу знать, что вы будете делать.

– Я ведь, кажется, тебе уже сказал. Это ситуация, требующая деликатного решения. Со стороны Чарли было очень глупо приносить змею в школу. Ведь многие люди боятся змей, знаете ли.

Луиза протяжно зашипела. Мистер Дженкинс Третий заметно побледнел. И сказал:

– Я проведу долгую беседу наедине с учительницей Чарльза Уоллеса. Потом поговорю по отдельности с каждым ребенком из первого класса. Я позабочусь о том, чтобы каждый понял, в чем проблема. Если кто-то снова вздумает устроить травлю, я пущу в ход суровые дисциплинарные меры. В этой школе совсем плохо с дисциплиной, дети слишком много себе позволяют. Отныне я намерен держать их в ежовых рукавицах. А теперь, Чарльз Уоллес, я отвезу тебя домой. Животное потом отнесет твоя сестра.

Мег отвернулась от него:

– Мистер Дженкинс Второй?

Мистер Дженкинс Второй выступил на шаг вперед:

– Этот самозванец предлагает действовать силой! Насилие! Диктатура! Лично я не готов мириться с диктатурой. И все-таки, Чарли, приносить змею в школу не стоило. Как же ты сам не подумал? Впрочем, кажется, я тебя понимаю. Ты полагал, что это повысит твой социальный статус, что одноклассники начнут относиться к тебе как к равному. Ведь это же и есть секрет счастья: успех среди себе подобных. Я хочу, чтобы все мои ученики были одинаковыми, чтобы мы могли вам помочь сделаться нормальными людьми, даже если для этого придется немного походить в другую школу. Насколько я понимаю, тебе хочет помочь кто-то из другой галактики. Видимо, это и есть пока наш ответ на все вопросы.

Мег обернулась к мистеру Дженкинсу Первому. Тот раздраженно передернул плечами – этот жест директора был ей прекрасно знаком.

– Лично я не вижу, почему мое отношение к Чарльзу Уоллесу должно как-то измениться в будущем. И не понимаю, почему вдруг межпланетные путешествия рассматриваются как решение всех земных проблем. Человек побывал и на Луне, и на Марсе, но от этого ничего не изменилось. Почему вдруг Чарльзу Уоллесу должно пойти на пользу, если отправить его в другую галактику за несколько миллиардов световых лет отсюда, лично я не понимаю. Разве что это каким-то образом улучшит его состояние здоровья – которое, похоже, никого, кроме меня, особо не волнует. – Он посмотрел на свои наручные часы. – Ну и долго еще будет тянуться этот фарс?

Мег ощущала острые, болезненные вспышки в сознании – херувим что-то пытался сказать ей мысленно. Но она не желала слушать.

– Все это пустая трата времени! – вскричала она. – Какое мне дело до всех этих мистеров Дженкинсов? Чарльз Уоллес тут совершенно ни при чем!

Луиза Большая прохладно дышала ей в ухо.

– При чем, при чем! – прошипела змея.

Прогиноскес сказал:

– Тебе не обязательно знать, зачем все это. Просто делай свое дело.

Чарльз Уоллес устало сказал:

– Мег, отдай мне, пожалуйста, Луизу. Я хочу домой.

– Отсюда слишком далеко, чтобы идти пешком.

– Ничего, мы потихоньку.

Мистер Дженкинс Третий резко сказал:

– Я ведь уже обещал, что отвезу тебя. Змею, так и быть, можешь взять с собой, при условии, что она останется на заднем сиденье.

– Я отвезу Чарльза Уоллеса! И змею тоже! – в один голос сказали Первый и Второй. При этом они слегка содрогнулись – не одновременно, но по очереди.

Чарльз Уоллес протянул руку, и Луиза переползла от Мег к малышу.

– Что ж, поехали, – сказал он всем троим, повернулся к ним спиной и пошел на стоянку, где учителя оставляли свои машины. Мистеры Дженкинсы шли следом, плечом к плечу, одинаковой неуклюжей, напряженной походкой, такой узнаваемой походкой мистера Дженкинса.

– Но с которым же он поедет? – спросила Мег у Прогиноскеса.

– С настоящим.

– Но тогда…

– Я думаю, как только они свернут за угол, останется только один. Во всяком случае, это дает нам хоть какую-то отсрочку.

Херувим медленно материализовался – сперва показалось мерцание, потом оно стало прозрачным силуэтом, потом силуэт обрел объем, и наконец, как раз когда трое мистеров Дженкинсов скрылись за углом, Прогиноскес сделался полностью видимым.

– Не теряй времени! – бросил он Мег. – Думай. Вспомни самое хорошее, что ты когда-нибудь слышала о мистере Дженкинсе.

– Хорошее? Ничего хорошего я о нем не слышала. Слушай, а вдруг они все самозванцы? Может, они вообще не вернутся назад?

Снова слабый болезненный укол.

– Нет, это слишком просто! Один из них настоящий, и он чем-то важен. Думай, Мег. Ты должна знать о нем хоть что-то хорошее.

– Да не хочу я знать о нем ничего хорошего!

– Перестань думать о себе. Подумай о Чарльзе. Настоящий мистер Дженкинс может помочь Чарльзу.

– Как?

– Нам не обязательно знать как, Мег! И прекрати от меня отгораживаться. Это наша единственная надежда. Ты должна позволить мне вникать вместе с тобой.

Она почувствовала, как он шевелится внутри ее разума, мягче, чем прежде, но упорно.

– Ты по-прежнему от меня заслоняешься.

– Ну я же пытаюсь не…

– Я знаю. Задачки в уме порешай, что ли. Все, что хочешь, чтобы отвлечься от твоей нелюбви и подпустить меня к сведениям о мистере Дженкинсе. Порешай задачки для Кальвина. Ты же любишь Кальвина? Вот и хорошо. Думай о Кальвине, Мег! О ботинках Кальвина.

– А что с его ботинками?

– Ну, какие ботинки он носит?

– Да обычные школьные туфли, наверно. Откуда я знаю? По-моему, у него всего одна пара ботинок и кеды еще.

– И как они выглядят?

– Понятия не имею. Не обращала внимания. Я не интересуюсь тряпками.

– Ну, порешай еще задачки, и давай я их тебе покажу.

Туфли. Прочные, почти новые полуботинки, которые Кальвин носил с разными носками, красным и фиолетовым, – хорошие туфли, не из тех, что мистер О’Киф мог позволить себе покупать детям. Сейчас Мег видела эти туфли как наяву: Прогиноскес транслировал ей этот образ. Она не кривила душой, когда говорила, что не обращает внимания на тряпки. Но тем не менее ее разум поневоле регистрировал все, что она видела, и эти туфли хранились где-то там, доступные вниканию херувима. Мег внезапно осознала, что ее собственное «вникание» – все равно что ребенок, пытающийся одним пальцем сыграть мелодию на фортепьяно, по сравнению со звучанием симфонического оркестра, которому можно уподобить речь херувимов.

Она мысленно услышала отзвук голоса Кальвина, долетевший к ней с того вечера, когда ее отправили – незаслуженно, как она считала, – в кабинет мистера Дженкинса, где ей как следует влетело – тоже незаслуженно. Она услышала голос Кальвина – тихий, успокаивающий, невыносимо рассудительный. «Когда я перешел в седьмой класс и меня перевели в районную школу, мать купила мне туфли в комиссионке. Они стоили целый доллар – больше, чем она могла себе позволить, – и это были женские туфли на каблуке, знаешь, такие черные, со шнурками, как бабушки носят, – и вдобавок малы мне на три размера. Когда я их увидел, я разревелся, и мама расплакалась. Папка меня отлупил. Ну, я взял пилу, отпилил каблуки, отрезал носы, чтобы втиснуть ноги, и так пошел в школу. Ребята при мне ничего не говорили, они меня слишком хорошо знали – но я догадывался, что у меня за спиной они все равно хихикают. Через несколько дней мистер Дженкинс вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что я, кажется, вырос из своих туфель, а у него совершенно случайно завалялась лишняя пара, возможно, они мне подойдут. Он очень постарался, чтобы они выглядели ношеными, чтобы не было видно, что он пошел и купил их для меня. Теперь-то я достаточно зарабатываю летом, чтобы самому покупать себе обувь, но я никогда не забуду, что самую первую пару приличных ботинок в моей жизни подарил мне именно он. Нет, конечно, я знаю все плохое, что о нем говорят, и все это правда. Я и сам не раз с ним цапался, но в целом мы с ним ладим, потому что мои родители не заставляют его чувствовать себя ущербным неудачником и он знает, что может сделать для меня то, чего родители сделать не могут».

– Насколько было бы легче, если бы я могла его по-прежнему ненавидеть! – пробормотала Мег.

Теперь у нее в ушах звучал голос Прогиноскеса, а не Кальвина.

– Что было бы легче?

– Дать ему Имя.

– Разве? Разве теперь ты не знаешь о нем больше, чем раньше?

– Из вторых рук. Я лично никогда не видела, чтобы он кому-то сделал что-то хорошее.

– А как, по-твоему, он относится к тебе?

– Ну, он же меня видит, только когда я в скверном настроении… – созналась Мег.

Она чуть было не рассмеялась, вспомнив, как мистер Дженкинс однажды сказал: «Маргарет, ты самый некоммуникабельный ребенок, которого я имел несчастье видеть у себя в кабинете!», и ей потом пришлось дома искать в словаре, что значит «некоммуникабельный».

– Как ты считаешь, думает ли он о тебе что-то хорошее? – спросил Прогиноскес.

– Вряд ли.

– Хотела бы ты, чтобы он увидел другую Мег? Настоящую?

Она пожала плечами.

– Ну а ты хотела бы быть с ним другой?

– Я хотела бы, чтобы у меня были пышные белокурые волосы! – выпалила Мег.

– Нет, на самом деле ты бы этого не хотела.

– Еще как хотела бы!

– Если бы у тебя были пышные белокурые волосы, это была бы не ты.

– Вот и хорошо. Ой, Прого, больно же!

– Сейчас не время себя жалеть.

– Когда мистер Дженкинс добрый, это уже не мистер Дженкинс. Быть добрым для мистера Дженкинса – это все равно что мне иметь белокурые волосы.

Прогиноскес ожег ее ледяным гневом:

– Мег, времени больше нет! Они вот-вот вернутся!

Ее охватила паника.

– Прого, если я не сумею верно дать Имя, если у меня ничего не выйдет – что ты будешь делать?

– Я же тебе объяснял. Придется выбирать.

– Мне это ничего не говорит. Я хочу знать, что ты выберешь!

Перья Прогиноскеса затрепетали, как будто от порыва холодного ветра.

– Мег, времени нет! Они возвращаются. Ты должна дать Имя одному из них.

– Ну хоть намекни!

– Это не игра. Мистер Дженкинс был прав.

Мег бросила на него страдальческий взгляд, и херувим виновато потупил сразу несколько глаз.

– Прого, но как я могу совершить невозможное даже ради Чарльза Уоллеса? Как я могу взять и полюбить мистера Дженкинса?

Прогиноскес ничего не сказал в ответ. Ни пламени, ни дыма – он только отвел глаза и спрятался за крылья.

– Прого! Ну помоги же! Как я могу почувствовать любовь к мистеру Дженкинсу?

Херувим тут же уставился на нее сразу многими широко распахнутыми глазами:

– Что за странная мысль! Любовь – это не чувство. Будь это чувство, я бы не мог любить. Ведь у херувимов нет чувств.

– Но…

– Дурочка, – сказал Прогиноскес скорее встревоженно, чем сердито, – любовь – это не то, что ты чувствуешь. Любовь – это то, что ты делаешь! Я сам никогда в жизни не испытывал никаких чувств. На самом деле я вообще существен только для жителей Земли.

– Прого, для меня ты очень даже существен!

Прогиноскес фыркнул. Все вокруг заволокло голубоватым облаком.

– Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что херувимы осуществляются только среди землян. Вы это называете «материализоваться».

– Но если ты становишься видимым только ради нас, зачем же ты выглядишь так страшно?

– Потому что, когда мы осуществляемся, мы выходим именно такими. Вот когда ты воплотилась, ты выбирала, как ты будешь выглядеть?

– Нет, конечно! Я бы совсем не это выбрала. Я бы предпочла выглядеть красавицей… а, поняла! Ты хочешь сказать, что ты не выбирал быть похожим на полчище изуродованных драконов точно так же, как я не выбирала быть лохматой и очкастой, да? То есть ты это не нарочно, да?

Прогиноскес застенчиво прикрыл тремя крыльями большую часть своих глаз:

– Я херувим, когда херувимы воплощаются, они выглядят так.

Мег опустилась на колени перед огромным, пугающим и неожиданно прекрасным созданием:

– Прого, я не ветер и не язык пламени. Я человек. Я испытываю чувства. Я не могу думать, не чувствуя. Если ты существен для меня, что же ты станешь делать, если я все испорчу?

– Я не вижу, при чем тут это.

Девочка вскочила на ноги, разгоняя руками последние струйки голубоватого дыма, который ел ей глаза, и крикнула:

– Да при том, что, если ты предпочтешь сделаться червяком или еще какой-нибудь дрянью и присоединиться к эхтрам, тогда мне вообще все равно, правильно я дам Имя или нет! И Чарльз Уоллес сказал бы то же самое, я знаю!

Прогиноскес осторожно и вдумчиво заглянул в ее разум:

– Не понимаю я твоих чувств. Стараюсь, но не понимаю. Должно быть, это чрезвычайно неприятно – иметь чувства.

– Ну так что же ты будешь делать, Прого?

Молчание. Ни пламени. Ни дыма. Все глаза закрылись. Прогиноскес полностью сложил огромные крылья. И когда его слова возникли у нее в уме, они показались очень тихими и слабыми:

– Я аннулирую. Если ты ошибешься, я аннулирую себя. – И он исчез.

Мег развернулась. Трое мистеров Дженкинсов шли ей навстречу со стороны автостоянки. Девочка шагнула им навстречу:

– Мистер Дженкинс!

Они остановились перед ней как вкопанные – одинаковые и такие противные!

Мистер Дженкинс Первый шмыгнул носом – кончик носа отвратительно дернулся.

– Вот, я вернулся. Чарльза Уоллеса я оставил с вашей мамой. А теперь, будь так любезна, избавь меня от этих двух… шутников. Меня крайне раздражает это вторжение, они отнимают у меня время и личное пространство!

Мистер Дженкинс Второй обвиняюще ткнул пальцем в Первого:

– Этот самозванец потерял самообладание и показал свое истинное лицо, когда твой братишка притащил змею в школу! Самозванец забылся и обозвал ребенка…

– Вычеркните это! – перебил мистер Дженкинс Третий. – Он употребил слова, не подходящие для детских ушей. Давайте замнем.

– Он не любит детей, – сказал мистер Дженкинс Второй.

– Он не способен управлять детьми, – сказал мистер Дженкинс Третий.

– Я сделаю Чарльза Уоллеса счастливым, – сказал мистер Дженкинс Второй.

– Я помогу ему добиться успеха в жизни, – сказал мистер Дженкинс Третий.

Мистер Дженкинс Первый посмотрел на часы.

Мег зажмурилась. И внезапно прекратила чувствовать. Ее вытолкнуло в то измерение, где чувства не имеют значения. Если такое возможно – а если Прого прав, такое возможно. Не осталось ничего, кроме холодной проницательности, не имеющей никакого отношения к тому, что Мег привыкла называть чувствами. И ее губы произнесли как будто сами собой – холодно, спокойно, безэмоционально:

– Мистер Дженкинс Третий…

Он шагнул вперед, расплылся в торжествующей улыбке.

– Нет, это не вы. Вы не настоящий мистер Дженкинс. Вы слишком могущественны. Вас бы никогда не убрали из районной школы, с которой вы не сумели управиться, и не сделали директором начальной школы, с которой вы тоже управиться не можете.

Она перевела взгляд на мистеров Дженкинсов Первого и Второго. Руки у нее заледенели, и в животе возникло ощущение, которое обычно предшествует сильной тошноте, но Мег ничего этого не замечала, потому что пребывала в том странном месте без чувств.

– Мистер Дженкинс Второй…

Он улыбнулся.

И снова она покачала головой:

– Насчет вас я не была так уверена поначалу. Но желание сделать всех счастливыми и одинаковыми ничем не лучше стремления мистера Дженкинса Третьего всеми манипулировать. Как ни плох мистер Дженкинс, он – единственный из вас троих, кто достаточно человечен, чтобы делать столько ошибок, как он, и это именно вы, мистер Дженкинс Первый… – Тут она удивленно рассмеялась. – И за это я люблю вас! – И Мег разрыдалась от нервного изнеможения. Но она была уверена, что не ошиблась.

Воздух над школьным двором разорвали пронзительный вой и визг, а потом – холодная пустота, которая не могла быть вызвана ничем, кроме присутствия эхтров. Казалось, будто в воздухе возникает разрыв за разрывом, а потом наконец края сошлись и раны исцелились.

Настала тишина. И покой. Подул слабый обыкновенный, повседневный ветерок.

Прогиноскес материализовался снова, аккуратно расправил одно крыло за другим, открывая мириады разнообразных очей.

Мистер Дженкинс Первый, настоящий мистер Дженкинс, рухнул в обморок.

Глава седьмая

Метрон Аристон

Мег склонилась над мистером Дженкинсом. Она и не замечала, что Мевурах тоже здесь, пока не услышала его голос:

– Право же, Прогиноскес, ты мог бы сообразить, что не стоит так пугать живое существо, тем более такое ограниченное, как мистер Дженкинс.

Он возвышался между херувимом и Мег, голова его была почти вровень с крышей школы. Он улыбался и сердился одновременно.

Прогиноскес потрепетал крыльями, изображая, как ему стыдно:

– Это я от облегчения.

– Не сомневаюсь.

– А этот… э-э… мистер Дженкинс когда-нибудь перестанет быть ограниченным?

– Это очень ограниченная и ограничивающая мысль, Прогиноскес, – сурово сказал Мевурах. – Ты меня удивляешь.

Вот теперь херувим и вправду устыдился. Он зажмурил глаза и заслонился крыльями, оставив открытыми лишь три ока, смотревших на Мевураха, на Мег и на распростертого на земле мистера Дженкинса.

Мевурах обернулся к Мег:

– Дитя мое, я тобой чрезвычайно доволен.

Мег покраснела:

– Наверное, надо как-нибудь помочь мистеру Дженкинсу?

Мевурах опустился на колени прямо на пыльную землю. Его длинные черные пальцы мягко обхватили виски мистера Дженкинса. Лицо директора, обычно мучнисто-белое, сейчас сделалось серым; тело судорожно дернулось; он открыл было глаза, тут же их зажмурил и застонал.

Мег была на грани нервного срыва от напряжения и облегчения; она рассмеялась сквозь слезы:

– Мевурах, вы что, не понимаете, что для бедного мистера Дженкинса вы почти такой же страшный, как и Прого?

Она тоже опустилась на колени рядом с директором.

– Мистер Дженкинс, я здесь! Это Мег. Я знаю, вы меня не любите, но со мной вы хотя бы знакомы. Откройте глаза! Все в порядке! Нет, правда.

Директор медленно, опасливо открыл глаза:

– Мне надо обратиться к психиатру. Немедленно!

Мег заговорила мягко, будто успокаивала малыша:

– Нет, мистер Дженкинс, это не галлюцинации. Честное слово, не галлюцинации. Все в порядке. Это Мевурах и Прого. Они хорошие. И они настоящие!

Мистер Дженкинс еще раз зажмурился, открыл глаза и устремил взгляд на Мег.

– Мевурах – Учитель, мистер Дженкинс. А Прого, он… он это… херувим он.

Неудивительно, что мистер Дженкинс ей не поверил.

– Либо я схожу с ума, – слабым голосом отозвался он, – что вполне вероятно, либо мне все это снится. Ну да, конечно! Я, наверно, сплю. – Он попытался сесть и сел с помощью Мег. – Но тогда почему ты мне снишься? И почему я лежу на земле? Меня кто-то ударил? Со старших мальчишек, пожалуй, станется… – Он ощупал голову в поисках шишки. – А почему ты здесь, Маргарет? Я, кажется, припоминаю… – Он снова взглянул на Мевураха и Прогиноскеса и содрогнулся. – Они все еще тут! Нет. Я по-прежнему сплю. Почему же я никак не могу проснуться? Это сон.

– Что есть сон? Что есть явь? – повторила Мег слова Мевураха.

Она обернулась к Учителю – но тот больше не смотрел на мистера Дженкинса. Проследив направление взгляда Мевураха, Мег увидела, что к ним стремительно ползет Луиза.

Мистера Дженкинса снова затрясло:

– Только не змея! Хватит! У меня фобия…

– Луиза правда совсем ручная, – успокоила его Мег. – Она вас не обидит.

– Змеи… – Мистер Дженкинс покачал головой. – Змеи, чудовища, великаны… Не может быть! Всего этого просто не может быть!

Мевурах прервал свою беседу с Луизой Большой, обернулся и тревожно воскликнул:

– Нам надо спешить! Эхтры в ярости. У Чарльза Уоллеса обострился митохондрит.

– Ой, Мевурах, помогите нам попасть домой поскорее! – вскрикнула Мег. – Я должна быть с ним!

– На это нет времени. Нам нужно немедленно отправиться в Метрон Аристон.

– Куда-куда?

Мевурах, не отвечая, обернулся к мистеру Дженкинсу:

– Сэр, вы предпочтете вернуться в школу и продолжить свои повседневные труды? Или вы все же рискнете отправиться с нами?

Мистер Дженкинс, похоже, совершенно растерялся:

– Нет, у меня точно нервный срыв!

– Только если вы сами этого захотите. На самом деле вы просто столкнулись с вещами, которые выходят за пределы вашего повседневного опыта. Но это не значит, что они – то есть мы не существуем.

Мег невольно почувствовала себя обязанной позаботиться об этом малопривлекательном человечке, которому она дала Имя.

– Мистер Дженкинс, может быть, вам все же лучше сказать в школе, что вы плохо себя чувствуете, и отправиться с нами?

Мистер Дженкинс беспомощно вскинул руки:

– А ведь тут были… вот только что… еще двое… двое людей, похожих на меня?

– Были, конечно. Но они исчезли.

– Куда?

Мег посмотрела на Мевураха.

Учитель выглядел мрачным.

– Когда эхтр принимает человеческий облик, он обычно стремится его сохранить.

Мег ухватилась за каменно-серый рукав Учителя:

– А это первое испытание – как это получилось? Вы же его не нарочно выдумали, правда? Вы же не могли сказать эхтрам, чтобы они превратились в мистера Дженкинса, нет?

– Мег, – негромко ответил он, – я же говорил, что мне нужна твоя помощь.

– Вы… вы хотите сказать, что это все равно случилось бы? Что эхтры превратились бы в мистера Дженкинса, даже если…

– Мистер Дженкинс был самой подходящей целью для их замыслов.

Мистер Дженкинс, дрожа и пошатываясь, засеменил к Мевураху, сбивчиво бормоча:

– Нет, послушайте, я не знаю, кто вы такой, и меня это не интересует, но я требую объяснений!

Голос Мевураха теперь больше напоминал не виолончель, а английский рожок, чистый и печальный.

– Быть может, сегодня в вашем мире подобное явление назвали бы шизофренией. Я лично предпочитаю старый термин «одержимость».

– Шизофре… сэр, вы сомневаетесь в моей вменяемости?!

Луиза что-то нетерпеливо прошипела.

– Мистер Дженкинс, – негромко ответил Мевурах, – нам надо идти. Либо возвращайтесь в школу, либо идемте с нами. Решайте сейчас!

И Мег, к своему удивлению, попросила:

– Мистер Дженкинс, идемте с нами, пожалуйста!

– Но мои обязанности…

– Вы же понимаете, что не можете просто взять и вернуться в школу после всего, что случилось!

Мистер Дженкинс снова застонал. Его лицо из серого сделалось зеленоватым.

– И после того, как вы познакомились с херувимом и Мевурахом.

– С херуви…

Луиза снова зашипела.

– Идете вы или нет? – осведомился Мевурах.

– Маргарет дала мне Имя, – вполголоса ответил мистер Дженкинс. – Да, я пойду.

Прогиноскес расправил огромное крыло и притянул к себе Мег. Она услышала оглушительное сердцебиение, гулкое, как удары медного гонга. Увидела овальный глаз с расширяющимся зрачком…

И прошла сквозь него.

И с некоторым разочарованием обнаружила, что они очутились всего-навсего на выгоне, на валуне, с которого они смотрели на звезды.

Постойте, постойте – а тот ли это валун?

Мег зажмурилась, а когда она снова открыла глаза, там были и мистер Дженкинс, и Мевурах, и Кальвин тоже («Ой, Мевурах, спасибо!»). Кальвин протянул руку Мег, и ей сделалось тепло от его широкой улыбки.

Осенняя прохлада куда-то делась. Теперь тут дул легкий ветерок, теплый, будто летом. И вокруг звенели, гудели и жужжали все летние насекомые: и кузнечики, и кобылки, и, к сожалению, комарье тоже. Издали доносилось кваканье лягушек, где-то тянула свою скрипучую песню древесная жаба. Небо было густо усеяно звездами, звездами, которые летом всегда кажутся ближе к земле, чем зимой.

Мевурах уселся на камень, скрестив ноги, и жестом подозвал их к себе. Мег села перед ним и увидела, что Луиза свернулась поблизости, положив голову на развернутое крыло Прогиноскеса. Кальвин сел подле Мег, а мистер Дженкинс, который явно чувствовал себя неловко, остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

Мег подвинулась поближе к Кальвину, запрокинула голову и посмотрела на небо.

И ахнула. Звезды – близкие летние звезды, частые, как ромашки на лугу, вовсе не были знакомыми планетами и созвездиями, которые она так часто наблюдала вместе с родителями. Они были такие же чужие, как созвездия, которые она видела там, где Прогиноскес показывал ей жуткие деяния эхтров.

– Мевурах, – спросил Кальвин, – где мы?

– Это Метрон Аристон.

– Что такое Метрон Аристон? Планета?

– Нет. Это идея. Постулат. «Наилучшая мера», как говорили древние. Мне проще иметь с ней дело, когда я в своей родной галактике, поэтому мы сейчас находимся в районе солнечной системы Мондрион в галактике Веганюэль. Звезды, которые вы видите, – те, что известны мне, те, что видны с моей родной планеты.

– Зачем мы здесь?

– Согласно постулату Метрон Аристон, все размеры относительны. Этот постулат позволяет изменить твой размер так, что ты сможешь взаимодействовать и с огромной звездой, и с микроскопической фарандолой.

Мег уставилась на него изумленно и недоверчиво. Фарандолы до сих пор казались ей еще менее реальными, чем Чарльз-Уоллесовы «драконы».

– С фарандолой? Мы действительно сможем увидеть фарандолы?

– Да.

– Но ведь это же невозможно! Фарандолы такие крохотные, что…

– Насколько они крохотные? – спросил Мевурах.

– Такие крохотные, что уму непостижимо. Так говорит моя мама.

Мистер Дженкинс растерянно хмыкнул и снова переступил с ноги на ногу.

Мевурах сказал:

– И все же миссис Мёрри убеждена, что доказала существование фарандол. Теперь давайте предположим: вот мы сейчас в галактике Веганюэль, за два триллиона световых лет от вас. Веганюэль почти такого же размера, как ваша собственная галактика. За какое время Млечный Путь совершает один оборот?

Поскольку все молчали, Мег ответила:

– За двести миллиардов лет по часовой стрелке.

– Ну, то есть это дает нам общее представление о размерах вашей галактики, верно?

– Ну очень общее! – сказал Кальвин. – Наш разум просто не в состоянии постичь такие огромные, космические величины.

– А ты не пытайся постичь это разумом. Ваш разум – вещь крайне ограниченная. Используй интуицию. Подумай о размерах вашей галактики. Теперь подумай о вашем Солнце. Это звезда. Она намного меньше всей галактики, так ведь?

– Ну конечно!

– А теперь подумайте о себе в сравнении с размерами своего Солнца. Представьте, насколько вы меньше его. Представили?

– Вроде бы да… – сказала Мег.

– А теперь подумайте о митохондрии. Представьте себе митохондрии, которые обитают в клетках всех живых существ. Насколько они меньше вас!

– А я-то думал, Чарльз Уоллес все это сочиняет, чтобы повыпендриваться… – сказал про себя мистер Дженкинс.

Мевурах продолжал:

– А теперь представьте себе, что фарандола настолько же меньше митохондрии, насколько митохондрия меньше вас.

– На этот раз, – заметил Кальвин, – проблема в том, что наш разум не в состоянии постичь что-то настолько микроскопическое.

Мевурах сказал:

– Иными словами, фарандола настолько же меньше вас, насколько ваша галактика больше вас.

Кальвин присвистнул:

– То есть получается, для фарандолы любой из нас так же велик, как галактика?

– Ну, более или менее. Для своих фарандол ты и есть галактика.

– И как же тогда мы можем с ней взаимодействовать?

– Я ведь только что вам объяснил, – очень терпеливо повторил Мевурах, – что согласно Метрону Аристону мы можем практически полностью пренебречь различиями в масштабах, которые на самом деле совершенно несущественны.

Он повернул голову и посмотрел в сторону огромных ледниковых валунов.

– А эти валуны, – спросила Мег, – они действительно здесь?

– В Метроне Аристоне нет никакого «здесь», – отвечал Мевурах. – Я просто стараюсь упростить вам задачу, поместив вас в привычные визуальные условия. Вам надо постараться постигать происходящее не только своим узким человеческим разумом – в проблемах, которые стоят перед нами, от него все равно толку не так уж много.

Мистер Дженкинс наконец-то сел, неловко пристроившись на краешке валуна.

– Но чем же я тогда постигать буду? С интуицией у меня всегда было плохо.

– Постигать надо сердцем. Всем собой, а не только частью себя.

Мистер Дженкинс застонал:

– Я пожилой человек, я уже не поддаюсь обучению! Старого пса новым трюкам не выучишь. Мое время позади.

– Ну что вы, мистер Дженкинс! – воскликнула Мег. – Для вас все еще только начинается!

Мистер Дженкинс уныло покачал головой:

– Может, было бы лучше, если бы ты так и не дала мне Имя. Для чего мне вообще видеть тебя такой? Или твоего братишку? Или это кошмарное животное?

Прогиноскес полыхнул, как небольшой вулкан.

Мистер Дженкинс застыл, хотя бледнеть ему было дальне некуда.

– Таких, как ты, еще много?

– Херувимов очень много, – отвечал Прогиноскес, – но точно таких же, как я, нет ни единого.

– Ну вот, – сказал мистер Дженкинс. – То-то и оно.

И он рассеянно отряхнул от перхоти плечи своего черного пиджака.

Мевурах, который внимательно слушал, учтиво склонил огромную голову:

– Что «то-то и оно», мистер Дженкинс?

– Никому не следует быть точно таким же, как другие.

– А разве так бывает?

– Эти… эти фальшивые мистеры Дженкинсы… когда я увидел, как я раздваиваюсь и растраиваюсь… я лишился опоры.

Мег порывисто вскочила и бросилась к директору:

– Но они же совсем не такие, как вы, мистер Дженкинс! Не может быть двух людей одинаковых! Вы действительно уникальны! Я ведь дала вам Имя, правда?

Глаза мистера Дженкинса за стеклами очков выглядели мутными и растерянными.

– Ну да… Да, в самом деле. Наверно, потому я и здесь – где бы это ни было.

Он обернулся к Мевураху:

– Эти другие мистеры Дженкинсы – вы сказали, они называются эхтрами?

– Да. Эхтры – это те, которые ненавидят, те, кто хотел бы помешать вам получить Имя, те, кто стремится лишить вас Имени. Суть любви – в том, чтобы создавать. Суть ненависти – в уничтожении.

– Боюсь, я был не слишком-то исполнен любви, – мрачно уронил мистер Дженкинс.

На Мег снизошло озарение, такое же внезапное и яркое, как пламя херувима, – и оно было жгучим, как пламя.

– Ой, мистер Дженкинс, ну как же вы не видите? Каждый раз, как я приходила к вам в кабинет, полная злости и ненависти, я на самом деле ненавидела не столько вас, сколько себя. Мама была права. Она мне говорила, что вы себя недооцениваете.

Мистер Дженкинс ответил странным голосом, какого она у него никогда прежде не слышала, совсем не похожим на его обычный голос, гнусавый, пронзительный и скрипучий:

– Мы оба себя недооцениваем, верно, Маргарет? Когда я думал, что твои родители смотрят на меня свысока, на самом деле это я смотрел на себя с презрением. Но иначе смотреть на себя я не умею.

Теперь наконец-то Мег разглядела того самого мистера Дженкинса, который купил Кальвину ботинки и неумело пытался сделать так, чтобы они казались поношенными.

Мистер Дженкинс обернулся к Мевураху:

– Эти эх… эхотры…

– Эхтры.

– Эти эхтры, которые… которые приняли мой облик, – сказал мистер Дженкинс, – они способны причинить еще какое-то зло?

– Да.

– Они намерены как-то повредить Чарльзу Уоллесу?

– Они намерены аннулировать… уничтожить его, – ответил херувим.

Мег в тоске и страхе устремилась мыслями к брату.

– Не надо нам было его оставлять… – начала было она, но тут же замолчала.

Она почувствовала, как херувим мягко движется внутри ее, помогая ей, легонько подталкивая ее мыслью, – и вот она уже очутилась рядом с Чарльзом Уоллесом, не в реальности, не физически, но в душе. Глазами души Мег увидела, как мама несет его наверх. Чарльз неподвижно висел на руках у матери, ноги у него болтались. Миссис Мёрри вошла в его комнатку – маленькую, со стенами, обшитыми панелями, с небольшим камином, одна стена оклеена обоями с бело-голубым узором, похожим на снежинки, – уютная, спокойная комнатка. Окно выходило на сосновый бор за домом; в окно лился мягкий, ласковый свет.

Миссис Мёрри уложила Чарльза Уоллеса на кровать и принялась его раздевать. У мальчика еле хватало сил ей помогать. Он заставил себя улыбнуться и произнес:

– Ничего, мне скоро станет лучше. Мег придет и…

– Мег вернется из школы через пару часов, – ответила мама. – Она сразу придет к тебе. И доктор Луиза вот-вот будет.

– Мег… сейчас… не в школе…

Говорить ему было явно тяжело.

Миссис Мёрри не стала ему возражать, как сделала бы в другое время, просто одела его в пижаму.

– Мама, мне холодно.

Она укрыла его:

– Сейчас принесу второе одеяло.

На лестнице раздался топот, в комнату ворвались близнецы:

– Что случилось? В чем дело?

– Чарльз заболел?

– Да, ему что-то нехорошо, – тихо ответила миссис Мёрри.

– Так нехорошо, что пришлось уложить его в кровать?

– Опять его в школе отделали?

– В школе все было нормально. Он взял с собой Луизу, она, кажется, произвела фурор.

– Нашу Луизу?

– Луизу Большую?

– Да.

– Молодчина, Чарльз!

– Так их!

Чарльз Уоллес сумел довольно убедительно улыбнуться.

– Сэнди, – сказала миссис Мёрри, – принеси, пожалуйста, дров, надо разжечь камин. А то тут прохладно. Деннис, будь так добр, сходи к кедровому гардеробу, достань одеяло.

– Ага! Ладно! Щас!

– А Мег тебе почитает или еще что-нибудь, когда вернется из школы, Чарльз.

Мег показалось, что Чарльз Уоллес снова ответил, что она не в школе, но в это время отчетливую сцену как будто затянуло туманом, комната Чарльза Уоллеса исчезла, и Мег осталась стоять рядом с херувимом, который крепко прижимал ее к себе крылом.

– Ну что ж, дети мои, – сказал Мевурах, – пора приступать к уроку. Давайте сделаем вид, что сейчас день. Вы на это способны. Конечно, для того, чтобы как следует воображать, требуется практика, но ни ты, Кальвин, ни ты, Мег, еще не настолько взрослые, чтобы совсем забыть, как это делается. Так что вам придется фантазировать и за себя, и за мистера Дженкинса. Это задание может показаться слишком примитивным, ввиду серьезности обстоятельств, однако это хорошая разминка перед тем, что вам предстоит. Ну, давайте. Фантазируйте как следует. Превратите ночь в день.

Херувим отвел крыло, и Мег вложила руку в руку Мевураха. Ее собственная ладошка в его руке казалась совсем крошечной, такой же маленькой, как тогда, когда она была младше Чарльза Уоллеса и доверчиво хваталась за папину руку. Она смотрела снизу вверх в суровое черное лицо Мевураха, в непривычные янтарные глаза, которые временами сияли как будто бы холодным лунным светом, сейчас же светились теплом, словно солнышко. Воображаемое небо Метрона Аристона залило цветом – просторный голубой купол раскинулся над ними, совершенно безоблачный, слегка дрожащий от жары. Вокруг валуна заколыхались на легком ветерке зеленые летние травы; запела пташка, к ней присоединилась еще одна, потом другие, и вот уже дружный хор зазвенел вокруг. Трава разукрасилась полевыми цветами: ромашками, рудбекиями, индейскими кисточками, льнянками, бодяками – всеми летними цветами, цветущими ярко и обильно.

Все цвета выглядели ярче обыкновенного. Волосы Кальвина, огненно-рыжие, как индейская кисточка, горели ярче закатного солнца. И веснушки у него сделались крупнее и рассыпались чаще обычного. Его блекло-голубая куртка тоже стала более насыщенной, под цвет его ярко-синих глаз. И носки на нем были разные, один красный, другой фиолетовый.

Старая школьная юбка Мег, вылинявшая от бесчисленных стирок, теперь заиграла красками, как новенькая. «А вот волосы, – подумала она, – небось так и остались тусклыми, невнятно-русыми». Мистер Дженкинс тоже остался бледным и бесцветным, как всегда. Зато Луиза Большая сделалась даже больше обыкновенного, и ее могучие кольца засияли пурпуром и золотом.

Мег посмотрела на Прогиноскеса – херувим теперь сиял так ослепительно, что она зажмурилась и отвернулась.

– А теперь, дети мои, – объявил Мевурах, явно имея в виду и мистера Дженкинса тоже, – поприветствуем нашего нового ученика!

И из-за того ледникового валуна, что поменьше, появилось и подбежало к ним крохотное создание. Оно смахивало на маленькую серебристо-голубую мышку, и все же Мег показалось, что это скорее морское животное, чем обитатель суши. Большие бархатистые ушки, мех на кончиках отливает сиреневым и слегка колышется на ветру, будто водоросли, колеблемые морскими течениями. Усы у существа были необычайно длинные, глазки молочно-белые, без видимых зрачков или радужки, однако тусклыми они отнюдь не казались – они сияли, будто лунные камни.

Существо заговорило. Его голос не был похож ни на мышиный писк, ни на человеческую речь. Скорее на перебор струн арфы под водой. Длинные усы при этом вибрировали, как будто они и были теми самыми струнами. Оно не произнесло ни слова, однако же было совершенно очевидно, что оно говорит нечто вроде: «Привет, это с вами я буду учиться?»

Мевурах ответил мышевидному созданию на том же языке. Он не произнес ни слова, его гранитные губы оставались неподвижными, однако дети отчетливо услышали нежные переливы арфы.

Мышевидное создание, похоже, осталось чем-то недовольно, и в звуках, которые оно издало в ответ, явно звучало сомнение. Мег так поняла, что, если ему предстоит сдавать экзамены, пусть даже самые простые, вместе с землянами, оно сомневается, что у него что-то получится. Херувим ему, может, и сумеет помочь, но от землян одна только…

– Я тоже сомневался насчет землян, – сказал Прогиноскес. – Однако мы с девочкой-землянкой только что преодолели первое испытание, и задание выполнила именно девочка.

Усы мышевидного создания вновь затрепетали.

– Ну, видно, задание было нетрудное! Мевурах, можно, мы уже начнем? Я не могу терять время, от меня ждут результатов! А я вижу, что мне предстоит многому научить того, кто, на мое несчастье, достанется мне в напарники, даже если это будет херувим.

Длинный сиреневый хвост с чем-то вроде рыбьего плавника на конце недовольно дернулся, и существо встопорщило усы в сторону Мег.

Мег тоже ощетинилась:

– Может, когда я доживу до твоих лет, я тоже смогу тебя кое-чему научить!

Усы мышевидного бешено завибрировали.

– При чем тут возраст? И вообще, я, между прочим, только вчера родился!

– Тогда что ты тут делаешь?

Мышевидная тварюшка вытянулась во весь рост. Теперь она напоминала Мег не столько мышь, сколько креветку, размахивающую усиками.

– В наше время среди нас в каждом поколении рождается лишь одна фарандола, и мы приступаем к обучению с самого рождения!

– Так ты фарандола!

– Естественно. А ты думала кто? Кем же еще, по-твоему, я могу быть? Все же знают, кто такие фарандолы…

– А вот и не все! – перебила Мег. – Еще несколько лет назад люди даже не подозревали о существовании фарандол, пока наконец моя мама не обнаружила влияние фарандол на митохондрии при помощи своего микросонароскопа. И даже в самый мощный электронный микроскоп фарандолы еле видно. Они просто слишком крохотные!

Усы мышевидной фарандолы сердито загудели:

– Какие же тупые эти создания, раз даже не знают, кто живет у них внутри! А ведь им выпало такое счастье – сделаться жилищем фарандол! Ведь мы чрезвычайно важны, и чем дальше – тем важнее!

Над головой фарандолы, позади Прогиноскеса и Луизы Большой, стремительно пронеслась над горизонтом фигура мистера Дженкинса.

Мистер Дженкинс, стоявший рядом с Мег и Кальвином, содрогнулся.

Мевурах помрачнел:

– Эхтры взялись за дело!

Мышевидная фарандола даже ухом не повела:

– Мой кверкус – мое древо – не давал потомства уже целую сотню лет. По нашему счету, разумеется. Вот сколько времени мне потребуется, чтобы стать взрослым, – а ведь сейчас я всего лишь во второй фазе!

– Я вижу, ты нам все равно расскажешь о своей первой фазе, хотим мы этого или нет, – сказала Мег самым нелюбезным тоном. – Ну, валяй рассказывай!

Увидев Чарльза Уоллеса в его нынешнем состоянии, а вслед за этим еще одного эхтра – мистера Дженкинса, она поневоле осознала, что успешно пройденное первое испытание еще не означает, что все закончится хорошо.

Мышевидная креветка-фарандола в ответ только сильнее затрепетала усами.

– Еще вчера утром я был заточен в одиноком золотом плоде, созревающем на моем древе. В полдень плод лопнул и раскрылся, и вот я явился на свет. В стадии головастика я отправился в Метрон Аристон и претерпел метаморфозу, и вот я здесь, перед вами. Кстати, мое имя – Спорос, и мне очень не нравится, что вы обо мне думаете именами вроде «мышевидное», «креветка» или «тварюшка». Спорос, ясно? Когда я завершу эту фазу своего образования – если, конечно, я ее завершу – с одним из вас в качестве напарника, – я укоренюсь и начну Углубляться. Минует целая вечность, прежде чем я выпущу из своего слоевища маленький зеленый росток и начну превращаться в водяную листопадную спороносную плодоносящую хвойную фарандолу.

У Кальвина глаза на лоб полезли.

– Что за бред? Я изучал биологию. Такого просто не может быть. Ты не можешь существовать!

– И ты тоже! – надменно отпарировал Спорос. – Все действительно важное – невозможно. Мевурах, неужто мне действительно придется заниматься вместе с кем-то из этих земляшек?

Луиза Большая подняла голову над своими кольцами, взглянула на Спороса и сомкнула тяжелые веки.

– Такие речи не добавляют тебе популярности, Спорос, – заметил Мевурах.

– Ну, я же ведь не какой-нибудь землянин! Земляне только потому и важны, что в них обитают фарандолы. А фарандолам собственная популярность безразлична.

Мевурах отвернулся от Спороса с молчаливым упреком.

– Кальвин! Вы со Споросом будете работать вместе.

– Эх, не везет так не везет! – примерно это провибрировал Спорос, хотя Мег подумала, что это скорее следовало бы сказать Кальвину.

Мистер Дженкинс спросил:

– Мевурах, нельзя ли узнать…

– Да?

– Тот, другой, – я ведь только что видел еще одного своего двойника, не так ли?

– Боюсь, что да.

– Что это означает?

– Ничего хорошего.

– Понимаете, – добавил Прогиноскес, – мы ведь сейчас не в каком-то определенном месте. Мы находимся в Метроне Аристоне. То есть попросту в некой идее, которую Мевурах поместил где-то в солнечной системе Мондрион в галактике Веганюэль. И Дженкинс-эхтр на самом деле не должен был проникнуть сюда следом за нами. А это означает…

– Что? – осведомилась Мег.

– Да ничего хорошего, – ответил Прогиноскес вслед за Мевурахом.

Спорос вновь зашевелил усами:

– Ну и долго мы будем тут стоять и чесать языками? Когда же мы отправляемся?

– Очень скоро.

– Куда? – спросила Мег. По спине пробежал зловещий холодок.

– Далеко-далеко, Мег.

– А как же мама с папой… и Чарльз Уоллес… и близнецы… не можем же мы просто взять и отправиться неведомо куда, когда Чарльз Уоллес так болен, и…

– Именно поэтому мы и отправляемся в путь, Мег, – ответил ей Мевурах.

Спорос вновь издал несколько переливчатых звуков, и Мег истолковала это как:

– Вы что, не можете взять и связаться с домом, просто дотянуться друг до друга и поговорить, когда вам надо? – А потом с ужасом: – Господи, я просто не представляю, как настолько невежественные существа, как вы, трое землян, вообще можете с чем-то справиться! Вы хотите сказать, что вы там у себя на Земле никогда не общаетесь ни друг с другом, ни с другими планетами? Вы хотите сказать, ваша планета так и вращается в космосе одна-одинешенька? Вам там не одиноко? Ему не одиноко?

– Кому – ему?

– Ну, или ей. Вашей планете. Это же ужасное одиночество!

– Ну да, пожалуй, так оно и есть, – согласился Кальвин. – Но наша планета прекрасна!

– Ну что уж там, – сказал Спорос, – что есть, то есть. Я-то ведь родился только вчера и оттуда попал сразу в Метрон Аристон, к Мевураху. Я не знаю никаких других планет, кроме планет солнечной системы Мондриона, и они между собой непрерывно болтают. Пожалуй, даже чересчур много болтают, если хотите знать мое мнение.

– Вообще-то, не хотим, – попыталась вмешаться Мег, но Спорос звенел себе дальше:

– От души надеюсь, что я не родился в какой-нибудь ужасной митохондрии, живущей внутри какого-нибудь жалкого человечишки, обитающего на одинокой планете вроде вашей. Вы же все с одной планеты, да? Я так и думал. Ох ты ж! Я сразу понял, что от вас не будет никакого проку в том, чтобы помочь мне преодолеть мои испытания. Я лучше посмотрю, который сейчас час.

– А как ты определяешь время? – с любопытством поинтересовался Кальвин.

– По листьям, разумеется. Ты хочешь сказать, что даже время суток определять не умеешь?

– Умею, конечно! По часам.

– А что такое часы?

Кальвин показал ему руку с часами. Своими наручными часами Кальвин очень гордился: часы он получил в школе, в качестве приза, они показывали не только время, но и дату, в них была секундная стрелка и еще вдобавок секундомер.

– Что за странный предмет? – Спорос уставился на часы с некоторым презрением. – Он только ваше время показывает или вообще любое?

– Наверно, только наше.

– То есть ты хочешь сказать, что если вам нужно узнать, сколько времени где-нибудь в галактике Мевураха или в какой-нибудь отдаленной митохондрии, эти ваши часы вам ничем не помогут?

– Ну… нет, не помогут. Они показывают время только в том часовом поясе, где я нахожусь.

– Иада могучая! Как же у вас на планете все запутано! От души надеюсь, что человек, в котором я обитаю, не с вашей планеты.

– Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? – жалобно взмолился мистер Дженкинс.

– Мистер Дженкинс, – сказала Мег, – вы же знаете, кто такие эхтры?

– Нет, не знаю! Я только знаю, что они изображали меня.

Мевурах опустил свои огромные руки на сутулые плечи мистера Дженкинса и сурово посмотрел на него сверху вниз:

– В мире существуют некие злые силы.

Мистер Дженкинс молча кивнул. С этим он не спорил.

– Они действуют по всей Вселенной.

Мистер Дженкинс покосился на херувима, который расправил все свои крылья, словно потягивался.

– А они… они большие?

– У них нет определенного размера. Они могут быть любого размера. Эхтр может сделаться огромным, как галактика, и крохотным, как фарандола. Или, как вы видели, стать вашим собственным двойником. Все это силы пустоты, те, кто лишает Имен. Их цель – полностью аннулировать, то есть уничтожить, все Творение.

– А какое отношение они имеют к Чарльзу Уоллесу?

– Эхтры пытаются уничтожить его митохондрии.

– Но для чего им связываться с ребенком?

– Равновесие Вселенной не всегда зависит от великих и могущественных.

Луиза Большая настойчиво зашипела. Мег была почти уверена: змея хочет сказать, что она побудет с Чарльзом Уоллесом, чтобы подбадривать его, уговаривать продолжать бороться за жизнь.

– Луиза, пожалуйста, ради бога, ты с ним побудешь, да? Ты поможешь ему?

– Я побуду с ним.

– С ним все будет в порядке?

Луиза не ответила.

Мевурах сказал мистеру Дженкинсу:

– Если митохондрии Чарльза Уоллеса умрут, он тоже умрет. Вы это понимаете?

Мистер Дженкинс покачал головой:

– Я-то думал, он эти умные слова сам сочиняет. Я думал, он просто выпендривается. Я и не знал, что эти митохондрии существуют на самом деле.

Мевурах обернулся к Мег:

– Объясни!

– Я попробую. Но знаете, мистер Дженкинс, я сама не уверена, что все правильно понимаю. Я только знаю, что, чтобы жить, нам нужна энергия. Так?

– Ну да…

Мег чувствовала, как Мевурах вникает ей нужные сведения. Ее разум машинально рассортировывал их, упрощал, переводил в слова, которые, как она надеялась, мистер Дженкинс должен понять.

– Так вот, у каждой из наших митохондрий есть своя встроенная система, ограничивающая скорость, с которой она сжигает топливо. Это понятно, мистер Дженкинс?

– Продолжай, Маргарет.

– Если количество фарандол в митохондрии падает ниже определенного значения, тогда переноса водорода не происходит, топлива становится недостаточно, и в результате наступает смерть от недостатка энергии.

Мег почувствовала, как по рукам и ногам у нее поползли холодные мурашки. Описывать словами то, что, возможно, происходит сейчас внутри Чарльза Уоллеса, было почти невыносимо.

Она почувствовала, как Мевурах подталкивает ее изнутри, и продолжила:

– С митохондриями Чарльза Уоллеса что-то происходит. Я не знаю точно, что именно, потому что там много слов, которых я не понимаю, но его фарандолы умирают – может быть, даже убивают друг друга, – нет, не так. Я так поняла, что они отказываются петь, хотя это какая-то ерунда. В общем, они умирают, и от этого его митохондрии не могут производить достаточно кислорода.

Тут она прервалась и сердито воскликнула:

– Мевурах! Это же все какая-то ерунда! Как мы вообще можем им помешать делать то, что они делают, когда они такие крохотные, что их даже не видно? Скажите наконец! Чем мы можем помочь Чарльзу?

Вникание Мевураха было спокойным и холодным, как сталь.

– Скоро узнаете.

– Что мы узнаем?

– Что вам придется сделать, чтобы одолеть эхтров. Когда вы попадете туда, дети мои, вы все поймете.

– Куда мы попадем-то?

– В одну из митохондрий Чарльза Уоллеса.

Глава восьмая

Путешествие внутрь

Теперь, когда Мевурах это сказал, Мег показалось, что это вообще единственный логичный образ действий – единственное, что можно предпринять. Если им предстоит спасти Чарльза Уоллеса, если причина его болезни – фарандолы, если эхтры плетут свои козни не только вокруг, но и внутри его, тогда единственная их надежда – сделаться такими крошечными, чтобы проникнуть в одну из его митохондрий и посмотреть, что же происходит с фарандолами.

– Метрон Аристон, – вполголоса сказал Кальвин. – Масштаб. Место, где масштабы не имеют значения. Но… Сделаться настолько же маленькими, насколько галактики огромны… Можете ли вы уменьшить нас так сильно?

Мевурах улыбнулся:

– Размеры действительно вещь относительная.

– А кроме того, – Мег покосилась на Спороса, – мы уже разговариваем с фарандолой.

Если бы Мег попыталась представить себе фарандолу, в ее воображении та была бы похожа на что угодно, только не на Спороса.

Мистер Дженкинс неуклюже поднялся и подошел своей странной аистиной походкой к Мевураху:

– Не знаю, с чего я решил, что могу оказаться полезен. Это все мне совершенно не по уму. Я буду только мешать детям. Отправьте меня лучше обратно в школу. Там, по крайней мере, меня никаких сюрпризов не ждет.

– В самом деле? А как насчет сегодняшнего утра? – спросил Мевурах. – Это был не сюрприз? Мистер Дженкинс, я не могу сказать, для чего вы нам посланы, потому что и сам еще этого не знаю. Однако Мег дала вам Имя…

– Я до сих пор еще не вполне понимаю, что это означает.

– Это означает, что вы причастны к тому, что должно произойти в ближайшее время.

Мистер Дженкинс застонал.

Мевурах раскинул руки, как бы обнимая их всех разом:

– Митохондрия, в которую я вас отсылаю, называется Иада. Это родина Спороса.

Спорос запрыгал и негодующе забренчал.

– Если ты живешь в Чарльзе Уоллесе, – прикрикнула на него Мег, – если он – твоя галактика, значит тебе очень повезло – твоей родине нет равных во всем мире!

Луиза что-то певуче прошипела Мег. Гнев Мег мгновенно остыл: в шипении Луизы она еще раз увидела Чарльза Уоллеса. Малыш лежал, съежившись под грудой одеял. Мама приподняла его и уложила на подушки, чтобы ему было легче дышать. Сейчас одеяла были откинуты в сторону, чтобы доктор Луиза могла послушать его сердце стетоскопом. Доктор подняла голову. Взгляд у нее был озабоченный. Похоже, она советовала, пока не поздно, позвонить в Брукхейвен.

– Нужен кислород! – крикнула Мег Луизе Большой и Мевураху. – Может быть, кислород поможет?

– На некоторое время поможет. Доктор Колубра позаботится об этом, когда будет нужно.

На глаза Мег навернулись слезы.

– Ах, Луиза, помоги ему! Не давай ему прекращать бороться!

– Разве кто-нибудь в здравом уме пустит змею к больному ребенку? – спросил мистер Дженкинс.

– Доктор Луиза пустит! – сказала Мег. – Точно пустит, она что-то такое говорила маме в лаборатории вчера вечером… Мевурах! Ведь доктор Луиза тоже Учитель, верно?

Мевурах кивнул.

Сердце Мег радостно дрогнуло.

– Змеи, – буркнул мистер Дженкинс, – митохондрии… эхтры…

Мег судорожно сглотнула слезы, сняла очки и протерла залитые слезами линзы.

Мистер Дженкинс посмотрел на нее и сказал самым что ни на есть сухим, педантичным тоном:

– Человек! Песчинка во Вселенной. И именно Чарльз Уоллес – я правильно понимаю? В данный момент все равновесие держится на Чарльзе Уоллесе?

Мевурах серьезно кивнул.

– Так что же происходит с его митохондриями и фарандолами? – Мистер Дженкинс вопросительно посмотрел на Мег.

Девочка постаралась взять себя в руки:

– Мистер Дженкинс, помните ваше любимое высказывание Бенджамина Франклина: «Мы должны держаться вместе, иначе нас, без сомнения, повесят поодиночке»? Это относится и к людям, и к митохондриям, и к фарандолам – думаю, что и к нашей планете, и к нашей Солнечной системе. Нам следует жить вместе в… в согласии, иначе мы не выживем вообще. Так что если с митохондриями Чарльза Уоллеса что-то не так… – Голос у нее прервался.

Мистер Дженкинс покачал головой:

– Ну и что же мы можем сделать? На что нам надеяться? – И тут он в ужасе вскрикнул: – О нет!

В их сторону стремительно мчался фальшивый мистер Дженкинс, которого они недавно видели.

– Быстрее!

Мевурах раскинул руки, притянув к себе мистера Дженкинса, Спороса и Кальвина. Прогиноскес обхватил крыльями Мег, и она снова ощутила биение его сердца. Казалось, она сама стала частью сердцебиения херувима.

Овальный зрачок расширился, и Мег очутилась в…

Она не могла понять где – только чувствовала присутствие остальных. Словно из просторного, гулкого тоннеля донесся до нее голос Мевураха:

– Прежде чем вы пойдете дальше, я покажу вам нечто, что вас ободрит.

Мег огляделась. Впереди был громадный ритмический вихрь из ветра и пламени, однако эти ветер и пламя были совсем не те, что в херувиме: то был танец, танец изящный и упорядоченный, но в то же время производивший впечатление полнейшей внутренней свободы, непринужденнейшего веселья. Пляска все ускорялась, и рисунок танца делался отчетливее, ближе, ближе, ветер и пламя свивались воедино, и были в нем и радость, и песня, мелодия, нараставшая по мере того, как все крепче сплетались ветер и пламя.

И вот наконец ветер, пламя, танец и песня слились воедино в громадный клубящийся, пляшущий, танцующий шар.

Мег услышала, как мистер Дженкинс спросил, не веря своим глазам:

– Что это такое?!

– Рождение звезды, – отвечал Мевурах.

– Но ведь она такая крохотная, что могла бы уместиться у меня на ладони! – возразил мистер Дженкинс. Он негодующе фыркнул: – Каких же тогда размеров я сам?

– Да перестаньте вы думать о размерах. Это все относительно и несущественно.

Мег сейчас тоже было не до размеров. Ее волновало другое.

– Прого, а этой звезде дадут Имя?

– Он всех их знает по Именам, – отвечал херувим.

Мег в изумлении смотрела на звезду. Она и в самом деле была такая маленькая, что Мег могла бы взять ее в ладони, но жар ее пламени был так велик, что сама песня исходила из этого жара и была частью горения. «А ведь я, получается, ростом с целую галактику!» – с восторгом подумала Мег.

А потом все мысли развеялись перед красотой этой мелодии и этого танца.

– Пора! – точно гром, прогремел голос Мевураха.

И Мег снова оказалась рядом с Прогиноскесом, в биении громадного сердца, и провалилась в темноту его ока, навстречу…

Нет!

Ее охватило пламя. Мег почувствовала мощный рывок, нарушивший космический ритм, – искажение, диссонанс…

Девочка пыталась закричать – но не могла издать ни звука. Боль была так сильна, что казалось, она и секунды не выдержит; еще мгновение – и боль уничтожит ее.

Потом боль миновала, и Мег вновь ощутила биение херувимского сердца: торопливое и довольно неровное.

– Разве обязательно было делать так больно?

Страх и боль заставили ее говорить громко и сердито. Руки и ноги у нее мелко тряслись.

С Прогиноскесом, похоже, что-то было не так: сердце у него продолжало неровно колотиться. Мег почудилось, что она услышала его мысль:

– Мы чудом разминулись с эхтром.

Сама она дышала неглубоко и часто. Мег чувствовала, что она вся тут, что все ее атомы вновь собрались вместе, что это она, Мег; и все же, открыв глаза, она не увидела ничего, кроме странной, глубокой зеленоватой темноты. Она вслушивалась изо всех сил, и наконец сквозь ровное жужжание, похожее на треск сверчков в летнюю ночь, вроде бы расслышала – или скорее почувствовала – ровную, ритмичную пульсацию.

– Прого, где мы?

– В Иаде.

– Ты хочешь сказать, мы внутри Чарльза Уоллеса? В одной из его митохондрий?

– Да.

Это просто в голове не укладывалось!

– А что это за стук такой? Это сердце Чарльза Уоллеса?

Прогиноскес отрицательно шевельнулся внутри ее разума.

– Нет, это ритм Иады.

– А похоже на сердце…

– Мегги, мы сейчас живем не по земному времени: мы же внутри Иады. По времени фарандол один удар сердца Чарльза Уоллеса занимает лет десять.

Мег содрогнулась. Руки и ноги у нее по-прежнему тряслись и были как ватные. Она зажмурилась, пытаясь привыкнуть к этой темноте.

– Прого, я ничего не вижу!

– Тут, внутри, никто ничего не видит, Мег. Глаза здесь ни к чему.

Ее сердце колотилось испуганным контрапунктом к ритму самой митохондрии. Она даже почти не слушала, как Прогиноскес объясняет:

– Это то, что можно назвать «циркадным ритмом». Все живое нуждается в ритме, который…

– Прого! Мевурах! Я не могу двигаться!

Она ощутила присутствие Прогиноскеса в своих мыслях. Его собственные мысли заметно поуспокоились – херувим приходил в себя после того, что его так напугало и причинило ей такую боль.

– Мевурах с нами не пришел.

– Почему?

– Сейчас не время для глупых вопросов.

– Почему он глупый? Почему я ничего не вижу? Почему я не могу двигаться?

– Мег, прекрати паниковать, а не то я не смогу вникать вместе с тобой. И тогда мы не сможем ничем помочь друг другу.

Мег изо всех сил старалась успокоиться, но с каждым ударом сердца напряжение и страх лишь росли в ней. Как только может ее сердце биться так часто, если сердце Чарльза Уоллеса совершает один удар в десять лет?

– Время имеет не больше значения, чем размеры! – громко подумал ей Прогиноскес. – Все, что от тебя требуется, – это быть здесь и сейчас, в том моменте, который нам дан.

– Но ведь я же себя не чувствую! Я не я! Я теперь часть Чарльза Уоллеса!

– Мег. Тебе дано Имя, и это навеки.

– Но, Прого…

– Повторяй таблицу умножения.

– Ну вот и кто теперь говорит глупости?

– Мегги, это тебе поможет прийти в себя. Попробуй!

– Не могу!

Все мысли как будто окоченели. Она бы сейчас и до десяти досчитать не смогла.

– Сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – машинально ответила Мег.

– Сколько будет две трети умножить на пять седьмых?

В голове стремительно прояснялось.

– Десять двадцать первых.

– Какое следующее простое число после шестидесяти семи?

– Семьдесят один.

– Ну что, мы уже можем думать вместе? – чрезвычайно озабоченно спросил Прогиноскес.

Сосредоточенность херувима помогла Мег справиться с паникой.

– Да, все в порядке. А где Кальвин? Где мистер Дженкинс? И где этот… этот Спорос?

– Они все здесь. Ты скоро сможешь вникать вместе с ними. Но сперва нам надо выяснить, в чем состоит второе испытание.

– Выяснить? – Мег все еще туго соображала после пережитой боли и страха.

– Ну да, так же как мы выясняли, в чем состояло первое, – очень терпеливо объяснил херувим.

– В тот раз ты догадался, – сказала Мег. – А ты не знаешь, в чем состоит это?

– Я так думаю, оно как-то связано со Споросом.

– Но как?

– Это-то нам и предстоит выяснить.

– Значит, надо спешить! – Она с трудом сдерживала нетерпение.

– Мег, мне придется работать с тобой и мистером Дженкинсом одновременно. Поскольку он не сумеет допустить меня в свой разум так же свободно, как ты, мне понадобится твоя помощь. Взрослые фарандолы не разговаривают, как люди, они вникают.

– Как херувимы?

– Некоторые из Древних – да. У тех, кто помоложе, это больше похоже на то, что вы бы назвали телепатией. Впрочем, это не важно; главное, что мистер Дженкинс вообще не поймет, что такое вникание, и тебе придется ему помогать.

– Я попробую. Но тебе придется помогать мне, Прого.

– Протяни правую руку…

– Я ведь даже шевельнуться не могу!

– Это не важно. Мысленно протяни. Вникни ее. Вникни в то, что мистер Дженкинс стоит рядом с тобой и что ты берешь его за руку. Получилось?

– Я стараюсь…

– Ты чувствуешь его руку?

– Кажется, да. По крайней мере, я делаю вид, будто чувствую.

– Держись за нее. Крепко. Чтобы он знал, что ты здесь.

Ее рука, которая теперь была уже как бы и не ее, тем не менее переместилась привычным движением, и Мег показалось, что она чувствует слабое ответное прикосновение. Она попыталась мысленно обратиться к директору:

– Мистер Дженкинс, вы тут?

– Я… тут…

Это было похоже на эхо знакомого голоса, хриплого от меловой пыли; но Мег чувствовала, что они с мистером Дженкинсом теперь вместе.

– Мег, тебе придется вниканием передавать ему все, что я буду говорить. Если я проникну в его разум, ему это навредит; он не способен вобрать мою энергию. Попытайся ему передать: дай ему понять, что взрослая фарандола не движется физически – как растение. Как дерево шевелится только тогда, когда ветер качает ветви, как колышутся огромные леса водорослей в струях морских течений. Взрослая фарандола движется, только вникая. А вникать мистеру Дженкинсу будет нелегко, потому что он уже много лет не знает себя – настоящего себя.

Мег тяжело вздохнула – она вдруг почувствовала, какое огромное количество энергии требуется для такого интенсивного вникания. Херувим шевельнулся внутри ее легко и проворно, и его вникание устремилось за пределы ее чувств, охватывая то, чего она никогда прежде не ведала. Мег старалась изо всех сил, пытаясь перевести это в образы, которые были бы доступны пониманию мистера Дженкинса.

Море. Огромное, изгибающееся, бесконечное море; и они как будто были в этом море, глубоко-глубоко, глубже, чем кит ныряет. Поверхность моря, а с ним и любой свет, какой может проникнуть под воду, остались далеко-далеко вверху. И там, в темных глубинах, царило движение – движение, которое Мег поначалу приняла за сердцебиение Чарльза Уоллеса. Это движение обрело облик и форму, и Мег увидела мысленным взором вереницу образов, которые передавались ей, накладываясь один на другой. Она старалась как могла передавать их мистеру Дженкинсу.

Первобытный папоротниковый лес…

Гигантские заросли водорослей, раскачивающихся в струях подводных течений…

Девственный лес, состоящий из древних деревьев с корявыми серебристыми стволами…

Подводные деревья с серебристо-золотисто-зеленой листвой, которые равномерно, ритмично колыхались – не так, словно их длинные перистые листья качались на ветру или от течения, а так, словно они раскачивались сами собой, по своей воле, подобно тем странным морским существам, что с виду растения, а на самом деле – животные…

Видимые образы сопровождались музыкой – странной, неземной, мощной, набегающей волнами песнью моря, где они пребывали.

Фарандолы!

Мег почувствовала растерянность мистера Дженкинса. Он явно хотел спросить: как же так? Для него фарандолы были крошечными юркими созданиями вроде Спороса, а вовсе не теми морскими деревьями, которые она пыталась ему показать.

Прогиноскес мысленно объяснил:

– Морские деревья, как ты их называешь, – это то, чем станет Спорос, когда Углубится. Тогда они называются фаррами. Когда он Углубится, ему больше не придется бегать с места на место. Взрослый фарр куда менее человека ограничен временем и пространством, потому что фарры могут быть друг с другом в любое время в любом месте; расстояния не разлучают их.

– Они движутся не двигаясь? – спросила Мег.

– Ну, можно и так сказать.

– И мне тоже придется научиться двигаться не двигаясь?

– Да, Мег. В митохондрии иначе нельзя. В Иаде не на чем стоять и негде передвигаться. Но поскольку ты жительница Земли, а дети Земли превосходно умеют приспосабливаться, ты сможешь научиться этому неподвижному движению. Ты переводишь для мистера Дженкинса?

– Стараюсь.

– Старайся, Мег. Потом у нас будет время отдохнуть, если только…

Она почувствовала короткую острую боль, которая тут же миновала.

– Некоторые из Древних способны вникать не только между митохондриями внутри одного человека, в котором они обитают, но и между митохондриями разных людей. Помнишь, как шокирован был Спорос, когда Кальвин ему сказал, что люди на такое не способны?

– Да. Но, Прого, мистер Дженкинс не понимает, почему Спорос носится, как заводная мышка. Я и сама этого не понимаю. Он же совсем не похож на тех морских созданий, которых ты нам только что показал.

– Спорос ведь сам нам сказал, что он всего лишь дитя. Хотя, сказав, что он родился вчера, он немного поиграл хронологией. Фарандола, успевшая подрасти, уже миновала ранние стадии развития, укоренилась и готовится стать взрослым фарром. Споросу скоро придет время расстаться с детством и Углубиться. И если он этого не сделает, значит эхтры одержат очередную победу.

– Но почему же он не сможет Углубиться?

– Кальвину сложно вникать с ним. Спорос все время закрывается и отгораживается. Мы должны помочь ему Углубиться, Мег. Это и есть наше второе испытание, я уверен.

Заставить Углубиться Спороса, который этого не хочет, – это испытание выглядело еще более непосильным, чем дать Имя одному из трех мистеров Дженкинсов.

– И как же нам это сделать?

Херувим ответил вопросом на вопрос:

– Ты спокойна?

Спокойна?! И тут Мег снова перенеслась в странное место по ту сторону чувств. Часть ее знала, что она находится в Чарльзе Уоллесе – буквально внутри своего брата, – что она такая маленькая, что ее не разглядишь даже в самый мощный электронный микроскоп и не услышишь даже в микросонароскоп; знала она и то, что от происходящего зависит жизнь Чарльза Уоллеса. Она отчасти начинала понимать, что имел в виду Прогиноскес, когда говорил, как опасно чувствовать. Она заставила себя оставаться совершенно холодной и невозмутимой, а потом обратилась к херувиму, спокойно вникая.

– Стань фарром, – говорил он. – Перевоплотись. Быть может, обитатели Иады кажутся тебе более ограниченными, чем люди, оттого что, укоренившись, они уже не могут покинуть свое Место Углубления? Но ведь и человеку тоже надо иметь свое Место Углубления. А у многих его нет и не было. Думай о своих Местах Углубления, Мег. Откройся вниканию. Откройся!

Она вернулась в странный мир: глубже света, глубже звука, проницаемый лишь для ритма приливов, создаваемых тяготением Луны, тяготением Солнца, для ритма самой Земли. Она сделалась единым целым с вникающими, Углубленными созданиями, движущимися согласно замысловатому узору песни, в прекрасном радостном ритме.

И тут, откуда ни возьмись, нахлынул холод – жуткий, пронизывающий, леденяший кровь. Щупальца созданий втянулись, отдернулись от нее, замкнулись в себе, и все – и Мег, и Прогиноскес, и каждое из созданий – оказались в изоляции. Песня сбилась с ритма, лишилась мелодии, отвергла ее…

Что-то пошло не так, что-то ужасное случилось…

Она почувствовала, как Прогиноскес ринулся на нее, ворвался в нее.

– Мег! Довольно пока что. Нам надо объединиться с остальными – с Кальвином, с мистером Дженкинсом, со Споросом, – пока не…

– Пока что?

– Пока не началось второе испытание. Нам надо держаться вместе. Быть открытыми. Вникни с Кальвином!

– А где он?

– Не важно, где он, Мег. Тебе надо осознать, что внутри митохондрии местоположение не имеет никакого значения. Важно не где, а зачем. И как. И кто.

– Кальвин!

Она почувствовала, как ее тело напряглось все до последнего мускула – и как мускулы протестующе заныли.

– Ты слишком напрягаешься, – сказал херувим. – Расслабься, Мегги. Со мной же тебе не требуется таких усилий, чтобы вникать? Вы с Кальвином нередко вникаете, сами того не замечая. И когда Чарльз Уоллес знает, что тебя что-то расстроило в школе, знает еще до того, как ты вернулась домой, это тоже вникание. Просто будь собой. Откройся. Будь. Вникай.

И она вникла сквозь тьму морских глубин.

– Кальвин!

– Мег!

– Где вы?

– Не важно где! – резко сверкнул Прогиноскес.

– Как вы?

– Все в порядке. Только немного растерялись, тут все такое… И Спорос…

– А где… нет, как там Спорос?

– Мег, он не хочет ни вникать, ни быть со мной. Он не хочет делиться своим миром. Говорит, что люди этого недостойны. Может быть, так оно и есть, но…

Мег ощутила, как бурлит вокруг вникание – словно бы слова и образы вникания были каплями воды, из которых состоит океан, каплями, которые нельзя отделить одну от другой так, как отделены друг от друга люди. В потоке глубинных течений мимо проносились и вспыхивали образы: множество крохотных созданий, таких как Спорос, носящихся туда-сюда, беззаботных, веселых, под защитой огромных водоросле-папоротнико-деревьев, Углубленных, вокруг которых они порхали и мелькали.

– Ты переводишь мистеру Дженкинсу?

– Я стараюсь, Прого, но я не уверена, что чувствую его как следует: я знаю, что я с тобой и с Кальвином, а вот мистер Дженкинс…

– Будь с ним, Мег. Он без тебя не может. Ему страшно.

– Если Мевурах хотел, чтобы он отправился с нами, на то должна быть причина. Но мне кажется, что он просто жуткая обуза.

Ей показалось, что до нее донеслось слабое, отдаленное: «Да, я понимаю…»

Она изо всех сил потянулась в сторону этого слабого эха:

– Мистер Дженкинс!..

– Это правда, – сказал Прогиноскес. – Не забывай, у него не такое уж богатое воображение. Точнее, оно слишком надолго застыло и не успело еще оттаять. Тебе придется вникать ему всей собой; придется крепко держать его за руку, чтобы он мог чувствовать тебя и отвечать на твое вникание. Чувствуешь ли ты его руку?

– Ну… кажется, да.

– А он тебя чувствует?

– Мистер Дженкинс! А, мистер Дженкинс! – вопросительно обратилась она. – Прого, Кэл, погодите минутку, кажется, что-то не так…

Она осеклась и ахнула:

– Кальвин!!! Прого!!! Про… – закричала она каждой частицей себя – не голосом закричала, а всей собой. Это был крик боли, выходящей за пределы ужаса.

Той самой боли, от которой содрогнулась галактика, когда Прогиноскес показал ей, как эхтры аннулируют звезды; той самой боли, которая рассекла небо над школьным двором, когда она дала Имя мистеру Дженкинсу; той самой боли, что чуть было не уничтожила ее самое по пути через глаз Прогиноскеса в Иаду.

Ее аннулировали.

Глава девятая

Фарандолы и митохондрии

Вот и все. Нет больше Мег. Нет и не будет. Никогда. Мег аннулировали. Вычеркнули из жизни.

Но тут Мег сообразила, что раз она способна об этом думать – раз она вообще способна думать, – значит дело не в этом. Аннулированный человек думать не может. Боль по-прежнему обжигала, как лед, но мыслить Мег все-таки могла. А значит, существовала.

И она всем своим существом воззвала из этого аннулирования:

– Прого! Кальвин! Помогите!

Сквозь ее собственные крики до нее долетел голос херувима:

– Мег! Я даю тебе Имя! Ты существуешь!

А потом – числа, числа, упорные, ровные и ритмичные, как прибой.

Кальвин! Это он шлет ей числа. Кальвин напоминал ей о той первой задачке по тригонометрии, которую они решали вместе. Мег ухватилась за этот поток цифр, точно за спасательный круг, и держалась, пока боль, наведенная эхтрами, не миновала. Тогда она вновь сумела вернуться в мир слов, человеческих слов, которые Кальвину были ближе чисел.

– Кальвин! – окликнула она. – Ах, Кальвин!

Все ее вникание превратилось в одну сплошную тоску по родителям. Где-то сейчас папа? Успели ли мама с доктором Луизой позвонить в Брукхейвен? И что они сказали папе? Приедет ли он домой? А мама?.. Ей хотелось убраться, вернуться, свернуться клубочком и усесться у мамы на коленях, как она делала, когда была в возрасте Чарльза Уоллеса и нуждалась в утешении из-за какой-нибудь малой горести…

Нет, Мег.

Казалось, как будто чьи-то ласковые пальцы тянут ее назад, заставляя идти самой. Она попыталась вникнуть, сфокусировать свою мысленную речь, наконец-то направить ее луч на Прогиноскеса и Кальвина.

– Что случилось?

Прежде чем Прогиноскес сумел ответить, Мег ощутила серию мощных землетрясений. Что бы ни произошло, херувима это явно выбило из колеи. Наконец он передал ей:

– Чем дальше, тем хуже! Когда ты потянулась к руке мистера Дженкинса, ты вместо этого нащупала руку Дженкинса-эхтра. Теперь мы знаем, что как минимум один из них проник сюда вслед за нами.

– Но как?

– Нет, не через мистера Дженкинса, хотя он по-прежнему носит обличье Дженкинса. Быть может, Спорос…

– Спорос?

– Углубляющихся всегда губила гордыня. Быть может, Спорос внял речам эхтра – мы пока не знаем.

– И что же вы сделали? Как вы сумели меня оттуда вытащить? Это было так больно – я и не думала, что бывает такая боль! А потом я почувствовала, как ты, Прого, дал мне Имя, а ты, Кэл, посылал мне числа, и тогда боль отступила и я снова сделалась собой.

Кальвин передал ей:

– Прогиноскес отправил множество маленьких фарандол, которые защекотали Дженкинса-эхтра. От неожиданности он растерялся и отпустил тебя.

– А где он теперь, этот эхтр?

– Не важно, где он, Мег! – резко ответил Прогиноскес. – Он тут. Он с нами, в Иаде.

– То есть нам по-прежнему грозит опасность?

– Всей Иаде грозит опасность. Всем митохондриям, что обитают в этом теле, грозит опасность.

– В этом теле?

Прогиноскес ничего не ответил. Это тело было Чарльзом Уоллесом!

– И что же мы будем делать?

После очередного извержения вулкана Прогиноскес ответил:

– Главное, не поддаваться панике.

Она обратилась к Кальвину – и Кальвин вник в ответ.

– Ты понимал, что со мной творится? – спросила Мег.

– Сперва не понимал. Потом Прогиноскес мне объяснил.

Кальвин отвечал как-то жутко, неестественно тихо. Мег почувствовала, что он от нее что-то скрывает.

– Те маленькие фарандолы… те, что меня спасли… с ними все в порядке?

Тишина в ответ.

– С теми маленькими фарандолами, которые застигли эхтра врасплох и спасли меня, все в порядке?

– Нет, – нехотя откликнулись Кальвин и Прогиноскес.

– А что с ними случилось?

– Заставать врасплох эхтра – опасное дело.

– Эхтр их аннулировал?

– Нет, Мег. Они сами аннулировали себя. Это совсем другое дело.

– И что же с ними теперь будет?

– Я такого никогда прежде не видел, – медленно ответил Прогиноскес. – Слышать о таком мне приходилось, но сам я этого не видел. Теперь я понимаю больше, чем прежде. Фарандолы известны поименно, так же как звезды. Это все, что мне нужно знать.

– Ты же мне ничего не объяснил! Где теперь маленькие фарандолы, которые меня спасли? Если они себя аннулировали, тогда где же они?

В ответ слабо долетело:

– «Где» не имеет значения. Мег, надо связаться с мистером Дженкинсом. С настоящим мистером Дженкинсом.

Девочка инстинктивно свернула свое вникание.

– Я боюсь пробовать еще раз! Знаешь, как это больно?

– Твой крик сотряс всю митохондрию. Надеюсь, что Чарльзу Уоллесу это никак не повредило.

Девочка съежилась, потом за что-то ухватилась, сама не зная, что это, – но это было похоже на спасательный круг. Вскоре она осознала, что нить ведет к херувиму – что это поток любви, такой осязаемой, что за нее и впрямь можно было держаться.

– Отыщи мистера Дженкинса, – настойчиво потребовал Прогиноскес. – Напомни ему его Имя. Узнай, много ли тебе удалось ему передать. И помни: ты должна двигаться с его скоростью, а не с твоей собственной.

– Но зачем? Он же всех задерживает!

– Не спеши, Мег, – передал Кальвин. – Взрослым такие вещи даются сложнее, чем нам, тем более таким взрослым, как мистер Дженкинс, который уже давным-давно не пытался подумать о чем-то новом.

– Но времени же нет! Чарльз Уоллес…

– Я сказал, что ему потребуется больше времени, чем нам, и это правда. Но иногда взрослые могут проникнуть глубже нас, если только мы будем достаточно терпеливы.

– Да некогда же нам быть терпеливыми!

– Мег, положись на Мевураха. Мистера Дженкинса с нами отправили не случайно. Помоги ему. Делай, как говорит Прого.

– Мистер Дженкинс может понадобиться нам для того, чтобы заставить Спороса Углубиться, – настойчиво добавил Прогиноскес. – Мевурах не послал бы его сюда, если бы… пойми, Мег, Учитель никогда ничего не делает без причины. Постарайся дотянуться до мистера Дженкинса.

Мег заставила себя забыть о страхе и открылась вниканию. И оказалась вместе с Чарльзом Уоллесом.

Не внутри его,

не без него,

а с ним,

как часть его изнеможения,

его пугающего бессилия,

его затрудненного дыхания.

Борись, Чарльз, борись!

Не сдавайся, Чарльз!

Дыши,

дыши,

я постараюсь помочь,

я сделаю все, чтобы помочь тебе, даже…

А потом

она оказалась с близнецами. Она подумала, что это Чарльз Уоллес ее послал.

Близнецы были в саду, ковырялись в земле, угрюмо перекапывали старые помидорные грядки, почерневшие от мороза циннии, салат, пошедший в стебель, переворачивали землю вместе с ботвой, чтобы она удобрила почву к будущему сезону, для новых растений. Лица у братьев были угрюмые, и работали они молча, выплескивая тревогу из-за Чарльза Уоллеса в физический труд.

Сэнди нарушил молчание:

– Ну где же Мег?

Деннис остановился, поставив ногу на вилы, воткнутые в землю.

– Она должна скоро вернуться из школы.

– Чарльз Уоллес говорил, она не в школе. Он сказал, что Мег в нем. Я слышал, как он это сказал.

– Чарльз Уоллес бредит.

– Ты когда-нибудь видел, как человек умирает?

– Нет, только животных.

– Поскорее бы Мег вернулась домой.

– Ага.

И они снова принялись готовить огород к зимним холодам и снегам.

«Близнецы заняты своим делом – возделывают сад, – сказала себе Мег. – А твое дело сейчас – отыскать мистера Дженкинса. Где? Нигде. Просто – найти мистера Дженкинса».

– Мистер Дженкинс! Мистер Дженкинс! Вы – это вы, и никто другой. Я назвала вас, я дала вам Имя. Я вникаю в вас, мистер Дженкинс! Вот она я! Это я, Мег! Вы знаете меня, я знаю вас.

Кажется, она услышала, как кто-то шмыгнул носом. Это было его шмыганье носом. Но потом он как будто снова отдалился. Этот крохотный подводный мир совершенно не укладывался у него в голове. Мег попыталась еще раз передать ему все увиденное, переложив его в земные эквиваленты, но не получила в ответ ничего, кроме тревожного молчания.

– Дай ему Имя! – велел Прогиноскес. – Он боится быть. Когда ты дала ему Имя на школьном дворе, это было вникание – так ты и отличила его от двух эхтров. Точно так же тебе предстоит узнать его и в этот раз.

Мистер Дженкинс. Уникальный, как любая из звезд на небе, как каждый лист на каждом из деревьев, каждая снежинка, каждая фарандола, каждый херувим, – уникальный, имеющий Имя.

«Он подарил Кальвину ботинки. И он был вовсе не обязан отправляться вместе с нами навстречу всем этим опасностям и ужасам – а все-таки отправился. Он решился встать на нашу сторону – а ведь мог бы вернуться в школу, к своей спокойной жизни неудачника».

Да, но для человека, лишенного воображения, отправиться с ними в невообразимое невидимое неведомое – совсем не из тех вещей, которые делают неудачники.

А мистер Дженкинс это сделал… делал прямо сейчас.

– Мистер Дженкинс, я вас люблю!

И это была правда.

Мег, не раздумывая, схватила его за воображаемую руку. Пальцы у него были слегка влажные и холодные – как раз такой она себе всегда представляла руку мистера Дженкинса.

Влажные, холодные – и настоящие.

Глава десятая

Иада

Еще бы руке мистера Дженкинса не быть влажной! Он же перепугался до безумия. От детских игр «А давайте представим, будто мы…» его отделяли годы и годы.

– Мистер Дженкинс, вы как, в порядке?

Она ощутила неуклюжее вникание, испуг, неспособность признать, что они находятся внутри митохондрии, а митохондрия – внутри одной из клеток Чарльза Уоллеса.

– Давно мы тут?

– Точно не знаю. Так много всего случилось… Прого, ты уверен, что мы сейчас живем по времени фарандол, а не по земному?

– Уверен.

– Уфф! – с облегчением сказала она мистеру Дженкинсу. – Ну, это значит, что на Земле время течет куда медленнее, чем для нас, – в тысячи раз медленнее! Например, за один удар сердца Чарльза Уоллеса тут проходит лет десять.

– Но все равно, – предупредил Прогиноскес, – времени терять нельзя!

Перед ней снова встало лицо Чарльза Уоллеса – землисто-серое, с закрытыми глазами. Мальчик тяжело дышал. И мамино лицо, вытянувшееся от страданий; и доктор Луиза, застывшая в ожидании. Маленькая ручка доктора легонько касалась запястья Чарльза Уоллеса.

– Я знаю, – ответила Мег херувиму.

Ей казалось, будто меж ребер у нее свистит ледяной ветер. Ей надо быть сильной ради Чарльза Уоллеса, чтобы он мог воспользоваться ее силой. Она заставила себя сохранять спокойствие, пока и в самом деле не успокоилась.

А потом снова раскрылась мистеру Дженкинсу. Невнятные мысли, которые с трудом могли бы сойти за вникание, обтекали ее, точно мутная стоялая вода, и все же Мег понимала, что мистер Дженкинс и так более открыт с нею, чем бывал когда-либо и чем раскрывался большинству людей. Его разум содрогался, пытаясь объять тот факт, что он по-прежнему остается самим собой и в то же время сделался мельчайшей частицей ребенка, который доставлял ему так много неразрешимых и досадных проблем в школе.

Мег пыталась дать ему понять, при этом не напугав сверх меры, что как минимум один из Дженкинсов-эхтров находится с ними тут, в Иаде. Ей не хотелось даже вспоминать тот ужас, который она испытала при встрече с одним из них, однако же помочь мистеру Дженкинсу понять было необходимо.

Он откликнулся – сперва растерянно, потом испуганно, потом вдруг неожиданно ласково.

– Не стоило бы требовать от тебя, Маргарет, выносить такие вещи.

– Это еще не все! – сказала ему Мег.

Оставшееся было труднее всего: дать ему понять, что некоторые из крошечных фарандол, игривых, юрких существ, спасли ее от Дженкинса-эхтра и при этом пожертвовали собой.

Мистер Дженкинс застонал.

Мег передала от Прогиноскеса директору:

– Это все же лучше, чем позволить эхтрам их аннулировать. Так они все равно… все равно остались частью Творения.

Она обратила свое вникание на Прогиноскеса:

– А что, если эхтры кого-то аннулировали или кто-то сам себя аннулировал, то это все, навсегда?

Херувим ответил ей тьмой своего неведения.

– Но нам не обязательно это знать, Мег, – твердо сказал он ей, и тьма начала рассеиваться. – Я – херувим. И все, что мне надо знать, – это что все галактики, все звезды, все существа, и херувимы, и люди, и фарандолы, все-все сочтены и известны по Имени.

Казалось, он напевает это, убаюкивая сам себя.

Мег резко ответила ему:

– Ты Прого. Я Мег. Он мистер Дженкинс. Так что же нам теперь надо делать?

Прогиноскес встряхнулся и снова сосредоточился:

– Мистер Дженкинс не желает понимать, что есть фарандола.

– Зло есть зло, – наугад бросил мистер Дженкинс в сторону Мег. Она чувствовала, что его разум отказывается представить себе идею общения, при котором расстояния не помеха. – Мыши общаются писком, а креветки… ну, я не очень разбираюсь в биологии морских жителей, но, видимо, какие-то звуки они все же издают. Но деревья! – возмущенно воскликнул он. – Мыши, которые отращивают корни и превращаются в деревья… ты же сказала «в деревья»?

– Нет! – раздраженно ответила Мег – раздражал ее не столько мистер Дженкинс, сколько собственная неспособность все ему толком объяснить. – Фарры, они… ну, они действительно отчасти напоминают деревья, такие, первобытные. А еще они похожи на кораллы и всяких таких подводных существ.

– Но деревья же не могут разговаривать друг с другом.

– А фарры могут. Да и насчет деревьев – вы уверены?

– Ну что за ерунда!

– Мистер Дженкинс, вот когда вы идете по лесу у нас на Земле и ветер колышет вершины, у вас никогда не возникает чувства, что вы могли бы понять, о чем говорят деревья, если бы только знали как?

– Нет, никогда.

Да он и в лесу-то давным-давно не гулял. Он выходил из дома и ехал в школу, потом возвращался из школы домой, туда и обратно – за рулем… Некогда ему по лесам разгуливать…

Мег ощутила в его мысленной речи смутное сожаление и постаралась передать ему шум ветра в сосновых вершинах.

– Если зажмуриться, это похоже на океанский прибой, хотя океан от нас далеко-далеко.

Но от мистера Дженкинса в ответ пришла очередная холодная волна непонимания.

Поэтому Мег вообразила небольшую осиновую рощицу, где каждый листок дрожит и колеблется по отдельности, что-то тихо нашептывая в недвижном летнем воздухе.

– Стар я уже, – отозвался мистер Дженкинс. – Я просто слишком стар для всего этого. Я вас только задерживаю. Вернули бы вы меня обратно на Землю.

Мег уже совсем забыла, что буквально только что предлагала то же самое.

– Ну, вообще-то, Иада и находится на Земле. Она ведь внутри Чарльза Уоллеса…

– Нет уж, нет уж, – сказал мистер Дженкинс. – Это для меня чересчур. Толку с меня никакого. Сам не пойму, с чего я вдруг решил, будто смогу…

Его мысленная речь осеклась.

Сквозь его разочарование Мег вдруг почувствовала Кальвина.

– Эй, Мег! Для общения, конечно, нужны слова, а вот для приобщения – вовсе нет!

И он прислал ей краткий образ: они двое молча идут по лесу, только они, наедине друг с другом, ноги ступают почти бесшумно по рыжему ковру из сосновых иголок. Они шли молча, не касаясь друг друга, и в то же время были так близки, как только могут быть близки два человека. Они поднимались через лес наверх, навстречу яркому солнечному свету, на вершину холма. На сумахе горели рыжие свечки соцветий. Заросли горного лавра с блестящими листьями, такими темно-зелеными, что они казались почти черными на ярком солнце, теснились к стволам. Мег с Кальвином растянулись в густой, высокой траве позднего лета, лежа на спине и глядя в ослепительно-голубое небо, на котором виднелось всего несколько облачков.

Мег вспомнила, что она тогда была настолько счастлива, насколько это вообще возможно, и настолько близка к Кальвину, насколько вообще бывала к кому-то близка в своей жизни – даже к Чарльзу Уоллесу. Они были так близки, что их отдельные тела и растущие между ними ромашки и лютики не столько разделяли, сколько объединяли их, казались частью общей радости от лета, от солнца и друг от друга.

Да, пожалуй, это была чистейшая разновидность вникания!

Но мистер Дженкинс никогда в жизни не переживал подобного единения ни с одним человеком – общности настолько полной и насыщенной, что молчание говорит больше слов…

А Кальвин снова передавал ей что-то, быстро и настойчиво:

– «Уолл-стрит джорнэл»!

– Что-что?

– Мистер Дженкинс читает «Уолл-стрит джорнэл»! Может, он и про это читал!

– Про что?

– Ну помнишь, я буквально месяц назад рассказывал вам про проект по естественным наукам, который делал в четвертом классе? Даже близнецам было интересно!

Мег внимательно слушала, одновременно стараясь передавать все услышанное мистеру Дженкинсу.

О том старом школьном проекте речь зашла в связи с огородом близнецов. Сэнди с Деннисом были озадачены и рассержены. На части перцев у них завязывались крупные, крепкие, здоровые плоды. А на других растениях перчики были хиленькие, вяленькие и бледненькие. Кальвина повели в огород – смотреть на неудавшиеся растения. Никаких очевидных признаков заболевания на них заметно не было. Тогда-то он и вспомнил тот проект, который делал в четвертом классе.

– А не может быть такого, что у растений были те же проблемы с митохондриями? – спросила Мег. – Вдруг эхтры и огородам вредят?

Кальвин отмахнулся от этого вопроса, чтобы подумать над ним позже:

– Не сейчас, Мег. Слушай! Я думаю, мой проект как раз поможет мистеру Дженкинсу все понять.

Мег будто воочию увидела, как дергается нос у мистера Дженкинса, так бывало всегда, когда директор был чем-то недоволен.

– Ну давай попробуем…

И она стала передавать ему все, стараясь излагать как можно проще. Вникание Кальвина сопровождало ее мысленную речь, обтекая и пронизывая ее.

В девять лет Кальвин много и жадно читал, все подряд, что только попадало в небольшую сельскую библиотеку. Библиотекарша, видя его любовь к книгам, поощряла мальчика, даже отвела ему в библиотеке небольшой персональный уголок и выдавала всю классику детской литературы, какую только можно представить. Кальвин тогда был полностью поглощен этими книгами.

А вот большую часть того, что задавали в школе, он считал скукотищей. Особенно всякие проекты по «наукам». Однако мальчик был чрезвычайно честолюбив и твердо решил сделаться первым в классе по всем предметам, даже по тем, которые он считал пустой тратой времени.

Наступила неделя, когда он должен был к пятнице сообщить тему своего проекта. Кальвину было скучно и ничего не хотелось, но он понимал, что что-нибудь выбрать придется. Об этом-то он и размышлял в четверг вечером, когда помогал старой миссис Банкомб разбирать чердак. Что бы такое выбрать, чтобы учительнице и одноклассникам было интересно и при этом самому не умереть от скуки? Работа была грязная и пыльная: чердак не разбирали годами. Миссис Банкомб ему ничего за это не заплатила, но пообещала отдать старый сервиз, который лежит где-то на чердаке. Возможно, она знала, что О’Кифы никогда не садятся за стол всей семьей, даже если бы захотели, потому что у них просто нет столько тарелок, чашек и блюдец.

Сервиз нашелся в коробке в самой глубине чердака. Посуда была завернута в старые газеты. Часть предметов была разбита, большая часть потрескалась, и вообще это явно не был какой-нибудь императорский фарфор. Кому же пришло в голову заворачивать их так старательно, как будто это невесть какая фамильная драгоценность? Ну, не важно. Главное, достаточно много посуды уцелело, чтобы ее стоило тащить домой. Кальвин показал добычу маме. Мама бестактно (хотя и справедливо) заметила, что это все старый хлам.

Мальчик развернул мятые, пожелтевшие газеты и углубился в чтение. Это были страницы из «Уолл-стрит джорнэл». Дата была оторвана, но бумага успела сделаться ломкой, так что Кальвин понял, что газета, наверно, очень старая. На глаза ему попалась статья о серии экспериментов, поставленных неким биологом.

Биологу пришла в голову идея – в те времена довольно необычная, – что растения способны субъективно реагировать на стимулы, и он решил измерить силу этих реакций, подсоединив электроды, подобные тем, что используются в детекторе лжи, к листьям большого, здорового филодендрона.

На этом месте клок бумаги был вырван, и Кальвин несколько предложений пропустил. Статья продолжалась с того места, что специальные иглы должны были записывать реакцию растения в виде графика, примерно так же, как записываются мозговые ритмы или сердечные сокращения во время электроэнцефалографии или электрокардиографии.

Биолог провел целое утро, глядя на то, как иглы выводят на бумаге прямую линию. Ничего. Никакой реакции. Иголка ни разу не дернулась. Линия ползла медленно и ровно.

Биолог подумал: «Нет, я заставлю растение реагировать! Подожгу-ка я один из его листьев».

И тут самописец размашисто задергался, отражая тревогу.

Остальная часть статьи была оборвана.

Мысли мистера Дженкинса донеслись до Мег вполне отчетливо, хотя и раздраженно:

– Ну, читал я эту статью. Я еще тогда подумал, что это какой-то псих пишет.

– Большинство крупных научных открытий совершили психи – или, по крайней мере, люди, которых все принимали за психов, – мысленно ответил Кальвин.

– Взять хотя бы моих родителей, – добавила Мег, – в те времена, когда не было доказано, что часть их открытий точно правда.

– Послушайте! – продолжал Кальвин. – Это же еще не все! Я нашел среди тех газет еще одну статью!

Во второй статье рассказывалось о том, как этот биолог уехал читать лекции по всей стране. И попросил одного из своих студентов ухаживать за филодендроном, следить за ним и записывать его реакции.

Иглы нервно дергались каждый раз, как самолет биолога взлетал или садился.

– Но откуда же растение знало? – спросила Мег.

– Вот знало.

– Но это же такое расстояние! – возразила она. – Как мог филодендрон, обычное комнатное растение, знать, что происходит за сотни миль от него?

– И почему ему было не все равно? – кисло добавил мистер Дженкинс.

– Похоже, что расстояние имеет не больше значения, чем масштаб. Или время. Ну а что касается того, почему ему было не все равно, это уже не входит в область доказуемых научных фактов.

В качестве своего проекта Кальвин взял вариант того же эксперимента. Правда, измерить субъективные реакции растения он не мог, поэтому решил просто посадить три боба.

Мистер Дженкинс отнесся к этому довольно пренебрежительно.

– Погодите! – мысленно предупредила его Мег. – Ведь это же Кальвин все сам придумал. А ему тогда было всего-навсего девять лет, и он не знал, что такие эксперименты уже проводились.

Один боб Кальвин посадил в горшок, который поставил на кухне у себя дома. Он поставил горшок на подоконник, где ему было достаточно солнца, и поливал каждый день. Братьев и сестер он предупредил, что если кто этот горшок хоть пальцем тронет, то пожалеет. Они знали, что с Кальвином лучше не связываться, поэтому к растению действительно никто даже не прикасался. Однако же растение слышало…

– Как же оно слышало, без ушей-то? – ворчливо поинтересовался мистер Дженкинс.

– Наверно, так же, как Луиза, – ответила Мег.

…Растение слышало все эти повседневные скандалы, которые разыгрывались в доме Кальвина. Сам Кальвин старался бывать дома как можно реже.

Остальные два боба он отнес в библиотеку. Библиотекарша разрешила ему поставить горшки на два окна на солнечной стороне. Один из бобов Кальвин добросовестно поливал и всячески о нем заботился. И все. А с третьим бобом он разговаривал, подбадривал его, уговаривал расти быстрее. Как только появился первый зеленый росток, Кальвин окружил его всей любовью, которая не находила себе выхода дома. После школы он сидел рядом с растением, делал домашнюю работу, читал вслух, когда поблизости никого не было, делился с ним радостями и горестями.

Первый из бобов, тот, что стоял на кухне О’Кифов, вырос хиленьким и бледным, точь-в-точь как неудавшиеся перцы у близнецов. Второе растение, стоявшее на окне в библиотеке, за которым он регулярно ухаживал, но особого внимания не уделял, выросло нормальным. Третий же боб, тот, который Кальвин полюбил всей душой, вырос сильным, раскидистым и необычайно высоким и мощным.

Мистер Дженкинс отозвался слабо, но вполне отчетливо:

– Если филодендрон и бобы могут реагировать таким образом, мне не помешает постараться понять эти фарандолы – вы до меня это пытаетесь донести?

– Ну, вроде того, – ответила Мег.

А Кальвин добавил:

– Ну смотрите сами. Расстояние не имеет значения. Они могут взаимодействовать и общаться друг с другом, и расстояний для них попросту не существует.

От мистера Дженкинса исходило отчетливое недоверие.

– А если их полюбить, они станут лучше расти, так, что ли? А если их не любить, то…

– То сюда могут вселиться эхтры.

Теперь Мег услышала то, что могло быть только перезвонами Спороса:

– Они тупые и туго соображают, как и все люди, однако ты все же сумел достучаться до них, херувим.

– Извини, мышевидное создание, но мое имя Прогиноскес.

Фарандоле это не понравилось.

– Меня зовут Спорос! – укоризненно тренькнул он.

– Мег, – обратился Прогиноскес к ней напрямую, – ты понимаешь, что происходит? Ведь ты была сейчас близка с мистером Дженкинсом, не правда ли?

– Ну, похоже на то… Да.

– А ведь ваши тела не находились рядом. Ну и ничто не может разделить вас с Кальвином, когда вы вникаете вместе, это ты уже знаешь.

Да. Она была с Кальвином. Они были вместе. Мег чувствовала тепло его мимолетной улыбки, улыбки, к которой всегда примешивались грусть и благожелательность, обычно не свойственные шестнадцатилетним юнцам. Теперь он вникал не словами – от него исходили волны мужества и силы, которые накрывали ее с головой и прокатывались сквозь нее.

Мег принимала и поглощала их. Сила и мужество. Ей понадобится много сил и мужества! Она открылась навстречу и вбирала их всею собой.

– Ну вот, все в порядке, – сказал им Прогиноскес. – Теперь мы все вместе и можем продолжать.

– А что нам предстоит? – спросил мистер Дженкинс.

– Второе испытание! – напомнил херувим. – Мы должны пройти второе испытание!

– А в чем оно состоит?

– Дать Имя Споросу. Так же как Мег дала Имя вам.

– Но у Спороса ведь уже есть Имя?

– Нет и не будет до тех пор, пока он не Углубится.

– Ничего не понимаю!

– Когда Спорос Углубится, – объяснил Прогиноскес мистеру Дженкинсу, – это будет означать, что он уже взрослый. Но сперва ему придется повзрослеть. Что у фарандолы, что у человека, что у звезды всегда есть искушение так и остаться незрелым искателем удовольствий. Когда мы думаем только о собственных удовольствиях и считаем их высшим благом, мы ставим себя в центр Вселенной. И у фарра, и у человека, и у звезды есть свое место во Вселенной, но ничто из сотворенного не может быть ее центром.

– Так те маленькие фарандолы, которые меня спасли… – спросила Мег.

– Они стали взрослыми, Мег.

Она поразмыслила над этим:

– Да, кажется, я понимаю…

– А я не понимаю, – сказал мистер Дженкинс. – Я-то думал, мы пришли сюда помочь спасти Чарльза Уоллеса, у которого что-то не в порядке с митохондриями…

– Так и есть, – ответил Прогиноскес, сдерживая нетерпение.

– Ну а Спорос-то тут при чем? Какое отношение он имеет к Чарльзу Уоллесу?

– Равновесие жизни в Иаде держится на волоске. Если Спорос и прочие из его поколения решат не Углубляться, равновесие будет нарушено. Если фарандолы откажутся Углубляться, песнь смолкнет и Чарльз Уоллес умрет. И эхтры одержат победу.

– Но ведь это же ребенок, – сказал мистер Дженкинс. – Всего один маленький мальчик – чем же он так важен?

– Это повторяется повсюду, во всем Творении. Один ребенок, один человек способен изменить равновесие Вселенной. Что случилось бы с вашей земной историей, если бы Карл Великий погиб в Ронсевальском ущелье? Всего одна мелкая стычка…

– И что, это стало бы победой эхтров?

– И ваша история была бы намного мрачнее, чем она есть.

– Мистер Дженкинс! – окликнула Мег. – Послушайте, я только что вспомнила: «Выпал гвоздь из подковы – подкова слетела, подкова слетела – лошадь охромела, лошадь охромела – ездок не доскакал; ездок не доскакал – депеша не пришла; депеша не пришла – армия разбита; армия разбита – страна разорена. И все из-за потери какого-то гвоздя».

– Так надо спасти Чарльза Уоллеса! – воскликнул мистер Дженкинс. – Но что же нам делать, Прого? Что же нам делать?

Глава одиннадцатая

Спорос

Взрыв музыки, такой ослепительный, что он едва не оглушил их всех, окружил Мег, херувима, Кальвина и мистера Дженкинса. Однако после секундной растерянности Мег сумела открыться навстречу песне фарров, этих странных существ, что Углублялись, укоренялись, но никогда не отдалялись друг от друга, сколь бы велики ни были разделявшие их расстояния.

«Мы фарры, мы песнь Вселенной. Мы поем вместе с ангельскими хорами. Мы рождаем музыку. Фарры и звезды – великие певцы. Наша песнь задает ритм всему Творению».

– Но как же вы можете петь вместе со звездами? – спросил Кальвин.

Его вопрос явно удивил фарров. «Ведь это же песнь. Мы все вместе поем. В этом наша радость и наше Бытие».

– Да, но откуда вы знаете про звезды-то, тут, внутри?

«Как могут фарры не ведать про звезды, когда звезды и фарры поют в унисон?»

– Но ведь вам же не видно звезд. Как же вы можете о них знать?

Фарры откликнулись полным непониманием. Если Мег с Кальвином общаются только зримыми образами, это их проблема. Фарры же не ограничены зрением.

– Хорошо, – сказал Кальвин. – Я знаю, что мы умеем использовать лишь малую часть собственных способностей, собственного мозга. У нас в мозгу миллиарды клеток, а мы используем лишь крохотную их долю.

Мистер Дженкинс добавил своей сухой, вязкой мысленной речью:

– Я слышал, что количество клеток в мозгу в точности равно количеству звезд во Вселенной.

– Прого! – спросила Мег. – Ты же заучил наизусть имена всех звезд – а сколько их всего?

– Сколько? Святые небеса, ну ты спросишь! Не имею ни малейшего понятия.

– Но ты же говорил, что твоим последним заданием было выучить по имени их всех.

– Ну да, я и выучил. Все звезды во всех галактиках. А это очень много!

– Но сколько же их?

– Да какая разница? Я знаю их имена! А сколько их, я не знаю. Главное – имена.

Мощное вникание фарров присоединилось к голосу Прогиноскеса.

«И песня! Не будь поддержки поющих галактик, мы, фарры Иады, давно бы растеряли мелодию, ведь так мало фарандол Углубляются теперь. Это все дело рук разименователей!»

Мег ощутила внезапный холод; Углубленные фарры словно бы отдалились, голоса стали тише; в гармонию ворвался диссонанс, песнь сбилась с ритма.

Ее мысленному взору явилась стайка фарандол, бешено пляшущих вокруг взрослого фарра-дерева. Фарандолы скакали все быстрей и быстрей, пока у Мег голова не пошла кругом.

– И Спорос тоже с ними, – сказал ей Прогиноскес.

– Но что же они делают? Зачем кружатся так быстро?

Хоровод фарандол вращался теперь так стремительно, что сливался в единое размытое кольцо. И перистые листья огромного фарра, вокруг которого они хороводились, начали сникать…

– Они оттягивают на себя питание, в котором нуждается фарр. Этот фарр – Сенекс, тот самый, от которого произошел Спорос.

От слов Прогиноскеса веяло холодом.

От стремительной пляски фарандол в ушах у Мег завыло и засвистело.

– Стойте! – крикнула она. – Перестаньте сейчас же!

В этой пляске не было ни веселья, ни радости. Она была буйной, дикой, яростной.

Но тут сквозь буйство пляски прорвалась мелодия, сильная и чистая, спокойная, верная, благородная. Плящущие фарандолы разорвали круг и разбежались кто куда; потом, возглавляемые Споросом, они помчались к другому фарру и вновь завели свой хоровод.

Листья Сенекса расправились и зазеленели.

– Сенекс достаточно силен, чтобы продержаться дольше любого другого фарра, – сказал Прогиноскес. – Но даже Сенекс не выстоит вечно…

Он вдруг умолк.

– Чувствуете?

– Что?

– Пульс митохондрии. Это мне со страху кажется или Иада и впрямь сбивается с ритма?

– Тебе не кажется, – ответила херувиму Мег.

Они все застыли, вслушиваясь всеми собой. И да, в ровной пульсации митохондрии снова почувствовался слабый сбой. Аритмия. Как пропущенный удар сердца. Потом все выровнялось.

Подобно вспышке посреди несвета Иады перед Мег вдруг возник Чарльз Уоллес, который лежал у себя в комнатушке, хватая воздух ртом. Ей показалось, что она даже увидела доктора Луизу, но что самое странное – она не смогла разобрать, кто это, доктор Луиза Колубра – или Луиза Кобра, их Луиза Большая.

– Не сдавайся! Дыши, Чарльз. Дыши!

И ровный голос:

– Пришло время для кислородной подушки.

И вновь Мег вернулась назад в митохондрию, к Сенексу, дереву, породившему Спороса. Она попыталась было передать ему то, что только что видела, но не получила никакого ответа. Его непонимание было даже глубже, чем у мистера Дженкинса. Она спросила у Прогиноскеса:

– А Сенекс вообще знает о существовании Чарльза Уоллеса?

– Так же как ты знаешь о существовании вашей галактики, Млечного Пути.

– А он знает, что Чарльз Уоллес болен?

– Так же как ты знаешь, что ваша Земля больна: по тому, что в реках умирает рыба, в лесах умирают птицы, люди умирают в переполненных городах. Ты знаешь это, потому что существует война, ненависть и хаос. Сенекс знает, что его митохондрия больна, потому что фарандолы не желают Углубляться и многие фарры гибнут. Слушай. Вникай.

Стайка фарандол вихрем неслась вокруг одного из фарров. Листья фарра сникли и утратили цвет. Пляска фарандол сопровождалась оглушительным хохотом – мерзким, гнусным хохотом. Мег почувствовала вонь – ту самую вонь, которую она ощутила тогда, в огороде близнецов, когда впервые повстречалась с эхтром.

Она услышала голос. Голос звучал как скверная магнитофонная запись мистера Дженкинса.

– Для чего вам Углубляться и лишаться способности двигаться, танцевать? Никто не в силах заставить вас Углубиться! Не слушайте этих фарров! Слушайте меня!

Могучий центральный ствол окруженного фарра начал слабеть и обмякать.

Мег попыталась перенести себя в эту пляску, разбить, разорвать хоровод.

– Спорос, иди к нам! Не слушай его! Ведь ты же был послан к Учителю. Ты один из нас! Выйди из круга, Спорос! Тебе предназначено Углубиться!

Мег будто бы оказалась последней в цепочке конькобежцев, разогнавшихся на льду: ее швырнуло в сторону, и она с размаху врезалась в борт катка. Удар был так силен, что все вникание ей отказало.

– Дыши, Мег, дыши!

Прогиноскес обращался к ней с теми же самыми словами, что Луиза к Чарльзу Уоллесу.

– Дыши, Мег! Все в порядке.

Она пошатнулась, выпрямилась и вновь обрела равновесие.

И снова услышала этот гадкий хохот и фальшивого мистера Дженкинса, который подзуживал:

– Убейте этого фарра!

Тут раздался голос настоящего мистера Дженкинса:

– Так-так. Теперь я все понял.

От него исходило сухое и пыльное признание неприятного факта.

Она ответила коротко, все еще задыхаясь:

– А я не понимаю.

– Для чего Гитлер хотел править миром? – спросил мистер Дженкинс. – Или Наполеон? Или император Тиберий?

– Не знаю. Я вообще не понимаю, кому и зачем это нужно. По-моему, это ужасно.

– Но ведь ты признаешь, что они этого хотели, так, Маргарет?

– Ну да, хотели, – согласилась она. – Но у них же ничего не вышло.

– Однако же какое-то время у них совсем неплохо получалось, и мир забудет о них очень и очень не скоро. Ведь сколько людей погибло за годы их владычества!

– Но фарандолы-то… зачем крохотным фарандолам, таким, как Спорос…

– Видимо, у них много общего с людьми.

Мег сделалась холодной и спокойной. Как только мистер Дженкинс разобрался в ситуации, он понял все куда лучше, чем она.

Мег спросила:

– Ладно, хорошо, но при чем же тут эхтры? Ведь за всем этим стоят эхтры, верно?

– За войной всегда стоят эхтры, – откликнулся Прогиноскес.

Мег горестно обратилась к Сенексу, спокойному и могучему, точно дуб, но, в отличие от дуба, гибкому, способному гнуться вместе с ветром и волнами.

– Сенекс, мы присланы, чтобы вам помочь, но мне не хватает сил, чтобы бороться с эхтрами. Я не могу помешать Споросу и прочим фарандолам убивать фарров. Сенекс, но ведь если им это удастся, они убьют и самих себя тоже, да?

– Да, – холодно и спокойно ответил Сенекс.

– Но это же безумие, – сказал мистер Дженкинс.

– Любая война – безумие, – ответил Прогиноскес.

– Однако, насколько я понимаю, – продолжал мистер Дженкинс, – мы сейчас являемся микроскопической частицей Чарльза Уоллеса?

– Так и есть.

– То есть если в то время, как мы находимся здесь, в этой самой митохондрии, Чарльз Уоллес умрет, то, следовательно, и мы… э-э… как бы это сказать…

– Тоже умрем.

– То есть мне придется бороться не только за жизнь Чарльза Уоллеса, но и за жизнь Мег, и Кальвина, и…

– И за вашу тоже.

Мег чувствовала, что своя собственная жизнь мистеру Дженкинсу совершенно безразлична. А принять ношу его заботы о себе она была пока не готова.

– Не об этом сейчас надо думать! Думать надо о Чарльзе!

Прогиноскес обратился к ее мыслям:

– Сейчас ты не можешь проявить заботу о Чарльзе Уоллесе иначе, как заботой о Споросе. Как же ты не понимаешь, что все мы – часть друг друга и эхтры пытаются нас расколоть точно так же, как пытаются разрушить все Творение?

Пляшущие фарандолы все кружили и визжали, и Мег показалось, что она слышит голос Спороса:

– Мы не хотим быть ничьей частью! Мы – фарандолы, мы завладеем всей Иадой! А потом… – И жуткий пронзительный хохот ударил в уши Мег.

И снова она кинулась в пляску, пытаясь вырвать Спороса из хоровода.

Однако Сенекс остановил ее силой своего вникания:

– Нет, не так. Силой тут ничего не сделаешь!

– Но ведь Споросу же надо Углубиться! Он же обязан!

И тут Мег краем сознания уловила перезвоны. Это Кальвин приблизился к Споросу, пытаясь дотянуться до него своей мысленной речью.

Ответ Спороса был резким и дребезжащим, однако Спорос все же вышел из буйного хоровода и повис на его периферии.

– Для чего вообще Мевурах отправил со мной в Иаду вас, чуждые формы жизни? Чем вы можете помочь моему обучению? Творить музыку мы и сами умеем. В вас мы не нуждаемся!

Мег ощутила вулканическую вспышку Прогиноскеса, почувствовала могучий порыв ветра, палящие языки пламени.

– Дурень ты, дурень! – мысленно воскликнул Прогиноскес. – Мы все нуждаемся друг в друге. Каждый атом во Вселенной зависит от других атомов!

– Ну, мне вы не нужны.

Прогиноскес внезапно ответил тихо и просто:

– Ты мне нужен, Спорос. И мне, и всем нам. Ты нужен Чарльзу Уоллесу.

– Мне Чарльз Уоллес не нужен!

– В самом деле? – переспросил Кальвин. – А что будет с тобой, если с Чарльзом Уоллесом что-то случится? Кого ты вообще слушаешь?

Спорос отстранился. Мег вообще перестала его чувствовать.

Кальвин исходил беспомощностью и разочарованием:

– Я не могу до него дотянуться! Он ускользает от меня всякий раз, стоит мне подойти поближе.

Спороса втянули обратно в хоровод. Окруженный фарр обмяк и сник, жизнь стремительно покидала его.

– Его песнь затухает, – скорбно произнес Сенекс.

– Его аннулировали. Задули, как свечу, – мысленно ответил Прогиноскес.

Сенекс скорбно опустил перистые листья:

– Спорос и его поколение прислушиваются к тем, кто стремится заглушить наше пение. К тем, кто стремится погасить свет песни.

Мистер Дженкинс пророчески воздел свои призрачные руки:

– Убить песнь – вот единственное спасение!

– Нет! – вскричал мистер Дженкинс. – Ты лишь мое зеркальное отображение! Ты ничто, ты пустота!

«Пустота… пустота… пустота…» – гулко, бесконечно повторяясь, откликнулось эхо. И всюду, куда Мег ни обращала свой мысленный взор, она встречала лишь отражения Дженкинса-эхтра.

– Как же вы не понимаете, что эхтры – ваши спасители? Когда все станет ничем, не будет больше ни войн, ни болезней, ни смерти! Не будет нищеты, не будет боли, не будет трущоб, голода не будет…

– Не будет больше песни! – вмешался Сенекс, перебив эхтра своей мысленной речью.

– Не будет звезд, не будет херувимов, не будет лунного света над морем! – подхватил Прогиноскес.

– Не будет больше дружных обедов за столом! – поддержал Кальвин. – Никто не преломит хлеба, не выпьет вина с друзьями…

– Вы ничто! – яростно вникла Мег ближайшему Дженкинсу-эхтру. – Вам пришлось украсть мистера Дженкинса ради того, чтобы стать хоть чем-то! Прочь! Вы ничто!

Тут она обнаружила, что до нее пытается достучаться настоящий мистер Дженкинс:

– Природа не терпит пустоты!

– Значит, пустоту надо заполнить, – ответил Кальвин. – Ничего другого не остается.

– Но как?

– Если эхтры – ничто, пустота, значит эту пустоту можно заполнить.

– Да, но чем же нам заполнить ее?

– Быть может, вы недостаточно сильно хотите ее заполнить, – спокойно вник Сенекс. – Быть может, вы до сих пор не сознаете, как много поставлено на карту.

– Я еще как сознаю! Маленький мальчик, мой брат, – ты что-нибудь знаешь о моем братике?

Сенекс откликнулся замешательством. Слово «брат» вызывало у него соответствующие чувства, ведь все фарры в каком-то смысле братья. Но слова «маленький мальчик» для него ничего не значили.

– Мне известно, что галактика, где я обитаю, больна, быть может, даже умирает…

– Так это и есть Чарльз Уоллес! Это мой братишка! Для вас он, может, и галактика, но для меня-то он просто малыш, такой как… как Спорос!

Она отвела свое вникание от Сенекса и направила его в сторону бешено пляшущих фарандол, которые уже окружили нового фарра. На этот раз она вникала осторожнее. Как она может знать, который из них Спорос?

Дженкинс-эхтр пронзительно заржал:

– Это не имеет значения! Ничто не имеет значения!

Грубый лязг нарушил мелодию фарров, которые все еще пели.

И вновь Мег почувствовала, как митохондрия сбивается с ритма. Иада страдала. Мег вдруг вспомнила тех фарандол, что спасли ее от эхтра, когда Прогиноскес перенес ее в Иаду. Нет, не все фарандолы встали на сторону эхтров! Но… А вдруг те, которые аннулировали себя ради того, чтобы она могла жить, были единственными, кто готов был бросить вызов эхтрам?

И Мег принялась настойчиво взывать:

– Спорос! Фарандолы! Бросьте этих эхтров! Эта пляска вас всех погубит! Идите сюда, к Сенексу, приходите и Углубляйтесь. Это то, ради чего вы рождены. Идите сюда!

Кое-кто из фарандол остановился, призадумался. Но прочие понеслись еще быстрее, вопя:

– Не надо нам Углубляться! Это все устаревшие предрассудки! Что за дурацкую песнь они поют? Что это за «Слава Тебе»? Слава нам!

– Но звезды… – в отчаянии заикнулась Мег.

– Еще один предрассудок! Нет никаких звезд! Мы – самое великое, что есть во Вселенной!

Что-то гадкое просочилось мимо Мег и подползло к Споросу.

– Для чего ты вообще хочешь Углубляться?

– Фарандолы рождаются, чтобы Углубляться, – несколько фальшиво прозвенел Спорос.

– Дурачок! Стоит тебе Углубиться, пустить корни – и тебе уже не носиться, как теперь!

– Но…

– Так и застрянешь навеки на одном месте со всеми этими унылыми и постылыми фаррами. Больше не побегаешь, не попрыгаешь никогда в жизни!

– Но…

Сила и спокойствие Сенекса пробились сквозь эту гадость:

– Только укоренившись как следует, мы по-настоящему обретаем способность двигаться.

Спорос весь дрожал от нерешительности.

Сенекс продолжал:

– Это правда, малый отпрыск. Лишь теперь, когда я укоренился, я больше не ограничен движением. Теперь я наконец могу отправиться в любой конец Вселенной. Я пою со звездами. Я танцую с галактиками. Я разделяю их радости и печали. Мы, фарры, должны стать частью ритма митохондрий, иначе мы не сможем быть. А если мы не сможем быть, значит нас не станет.

– То есть вы умрете? – спросила Мег.

– Вы это так называете? Быть может. Я не уверен. Но песнь Иады утратила полноту и насыщенность. Она поблекла, голоса поредели. Иада страдает из-за нашей гордыни.

Мег ощутила рядом с Сенексом Кальвина. Кальвин настойчиво говорил:

– Спорос, мы же с тобой напарники. Нам надо работать вместе.

– Зачем это? Мне от тебя никакой пользы.

– Спорос, мы все равно напарники, нравится нам это или нет.

Мег присоединилась к нему:

– Спорос! Нам нужна твоя помощь, чтобы спасти Чарльза Уоллеса!

– С чего это мы должны беспокоиться об этом Чарльзе Уоллесе? Он ведь просто глупый человеческий детеныш!

– Чарльз Уоллес – ваша галактика! А это значит, что он достаточно важен – даже для тебя.

Тут их мысленная речь была прервана жестоким ударом – как будто огромный клюв пробил рваную рану.

– Спорос! Это я, мистер Дженкинс! Я твой учитель, который важнее всех этих Учителей. Ведь я знаю эхтров!

Мег почувствовала, что вникание Прогиноскеса сделалось жестким и упругим, как сталь.

Дженкинс-эхтр держал Спороса и обращался к нему приторно-сладко:

– Не слушай ты этих земляшек и фарров не слушай. Они тупые и слабые. Слушай только меня – и станешь могуществен, как эхтры. Ты станешь править Вселенной!

– Спорос! – Вникание настоящего мистера Дженкинса было слишком слабым, чтобы пробиться через этот поток. – Это не настоящий мистер Дженкинс! Не слушай его!

Мысленная речь Кальвина была куда сильнее.

– Смотри, Спорос, возле тебя два мистера Дженкинса, два мистера Дженкинса обращаются к тебе мысленно. Ты и сам знаешь, что один из них – ненастоящий. Углубись, Спорос! Именно там находится твоя реальность. Только так найдешь ты свое место, свой подлинный центр.

Мысленный слух Мег заложило от воя, который издали эхтры, хотя казалось, что исходит вой от фальшивого мистера Дженкинса.

– Реальность не имеет значения! Центр – ничто! Идем, Спорос! Присоединись к общей гонке. Осталось окружить всего несколько фарров – и Иада будет ваша!

– Иада погибнет! – вскричала Мег. – Мы все погибнем! И ты погибнешь!

– Если ты пойдешь с нами, ты станешь ничем, – прозвучала назойливая мысленная речь Дженкинса-эхтра, – а с ничем ничего случиться не может!

Длинные усы Спороса мучительно затрепетали.

– Я еще так юн! Мне еще несколько столетий не положено принимать важных решений!

– Ты достаточно взрослый, чтобы услышать, что говорит Сенекс, – сказала ему Мег. – Ты достаточно взрослый, чтобы услышать меня. В конце концов, я для тебя тоже галактика. Тебе пора Углубиться!

Спорос забился в руках Дженкинса-эхтра.

– Ну же, Спорос! Летим с эхтрами. Ты прогремишь по всей Вселенной. В Творении слишком много митохондрий. В небесах слишком много звезд. Летим с нами в никуда, в ничто!

– Углубись, Спорос, дитя мое, Углубись!

– Спорос! – Вой эхтров заглушал ритмичное пение Иады. – Мы сделаем тебя князем среди эхтров!

Мег ощутила порыв ветра, знакомую вспышку пламени – то был Прогиноскес. Херувим раскинул свою мысленную речь над пустотой Дженкинса-эхтра, будто канат, протянутый над пропастью.

– Спорос, все фарандолы царственны! Все, кто поет песнь, – князья.

– Ерунда! Это только по Имени!

– Имя-то и существенно!

– Лишь для существ.

Вникание Прогиноскеса было таким мягким, что оно проникло сквозь бурю эхтров.

– Ты сотворенное существо, Спорос. Ты часть великого замысла – неотделимая его часть. Без тебя нельзя обойтись, Спорос, ты имеешь свою уникальную часть в свободе Творения.

– Не слушай ты этого кошмарного херувима! Он ничто, просто уродливый выброс энергии. Мы не дадим тебе Имени, зато ты обретешь власть!

Снова вмешался Кальвин:

– Спорос, мы с тобой напарники. Что бы мы ни делали, мы все должны делать вместе. Если ты снова присоединишься к тем буйным фарандолам, я вступлю в пляску вместе с тобой.

– Чтобы помогать убивать фарров? – затрепетал Спорос.

– Нет. Чтобы быть вместе с тобой.

– Прого, идем все вместе! – воскликнула Мег. – Мы можем помочь Кальвину.

Безумно обрадовавшись возможности сделать хоть что-нибудь, она даже не заметила, как херувим тянет ее назад. Она ворвалась в безумный хоровод – и ее тут же унесло в танце. Кальвин крутился возле Спороса, не в силах вырвать его из круга, сомкнувшегося вокруг умирающего фарра.

Мег очутилась во власти кружащихся, трезвонящих фарандол. Ее затянуло внутрь стремительного водоворота и прижало к бессильно обмякшему стволу фарра.

Внутри смертоносного хоровода было темно. Мег не могла увидеть мысленным взором кружащихся фарандол, не могла связаться с Кальвином или Споросом. Она слышала только тишину, которая не была тишиной, потому что внутри водоворота царила пустота, исключавшая саму возможность звучания.

В этом мучительном вакууме Мег оказалась совершенно бессильна. Ее приклеило к стволу фарра, но фарр сейчас был слишком слаб, чтобы поддерживать ее, это ей приходилось поддерживать умирающего Углубленного, питать его своей собственной кровью. Мег чувствовала, как жизнь постепенно покидает ее. Ствол фарра сделался тверже и прочней. Теперь умирала Мег.

И тут чьи-то руки подхватили ее, подняли, вливая в нее жизнь. То были руки мистера Дженкинса, настоящего мистера Дженкинса. Его сила и любовь наполнили ее.

Она возвращалась к жизни, и сильные, ритмично колышущиеся щупальца оживающего фарра ласкали ее. Мистер Дженкинс поддерживал их обоих, и сила его не иссякала. Убийственный круг был разорван. Кальвин держал на руках Спороса, и слеза катилась у него по щеке. Мег обернулась к нему, чтобы утешить.

Но в тот момент, как она отвлеклась от мистера Дженкинса и обратила свое вникание к Кальвину, возник новый круг – уже не фарандол, а мистеров Дженкинсов. Мистеры Дженкинсы повели свой смертоносный хоровод вокруг настоящего мистера Дженкинса.

Мег рванулась было обратно к нему – но было поздно. Круг сомкнулся.

– Давай Углубляйся, Спорос! – вскричала Мег. – Вся надежда на тебя!

Разбежавшиеся фарандолы в растерянности метались туда-сюда. Прогиноскес протягивал одно незримое крыло за другим, подгребая их поближе к себе. Слышался перепуганный трезвон.

– Посмотрите на эхтров! – велел Прогиноскес. – Они убивают мистера Дженкинса так же, как заставляли вас убивать ваших собственных фарров. Вот как это выглядит!

– Мистер Дженкинс! – крикнула Мег. – Мы должны спасти мистера Дженкинса! Спорос, Углубляйся скорее! Это второе испытание, ты должен Углубиться!

– Ради мистера Дженкинса?

– Ради себя, ради всех нас!

– Но зачем же мистер Дженкинс… он знал, что с ним будет?

– Знал, конечно! Он сделал это, чтобы спасти нас.

– Чтобы спасти нас всех, – добавил Кальвин. – Эхтры окружили его, Спорос. Они его вот-вот убьют. Ну, что ты будешь делать?

Спорос обернулся к Сенексу – тому фарру, от которого он родился. Он протянул ко всем фарандолам маленькие зеленые щупальца.

– Пора Углубляться! – сказал он.

Они услышали слабый отзвук той музыки, что звучала так радостно, когда Мевурах показывал им рождение звезды. Фарры пели, пели, и голоса их все крепли. И Спорос влился в этот хор. Повсюду вокруг них фарандолы Углублялись одна за другой, вливая свои голоса в поток песни.

От изнеможения и облегчения Мег даже забыла про мистера Дженкинса. Она как-то предположила, что теперь, раз Спорос и другие фарандолы Углубляются и второе испытание успешно завершено, все будет хорошо: и эхтры побеждены, и Чарльз Уоллес выздоровеет, и можно расслабиться.

Но тут она почувствовала, как Прогиноскес пробивается сквозь ее бездумье.

– Мег! Ты что, забыла? Испытаний должно быть три!

Она сразу очнулась. Хоровод псевдо-Дженкинсов бешено крутился вокруг директора, стягиваясь все плотнее.

Мысленная речь Прогиноскеса была такой мощной, что все блаженное забытье Мег развеялось бесследно.

– Мы не можем позволить эхтрам погубить мистера Дженкинса! Это третье испытание – спасти мистера Дженкинса! Сенекс, Спорос, все остальные, помогите нам!

Мег услышала пронзительный, визгливый вой – вой, который превратился в жуткий торжествующий хохот. Хохот издавал мистер Дженкинс. Он был один. Спираль Дженкинсов-эхтров вокруг директора исчезла. Все они стянулись вместе и вошли в свою жертву.

Вникание Прогиноскеса резануло, как ножом:

– Эхтры овладели им! Мы должны его отбить!

Глава двенадцатая

Ветер на пороге

Мистер Дженкинс-эхтр потянулся в их сторону. В лицо Мег ударила уже знакомая отвратительная вонь. Она услышала гнусную мысленную речь с интонациями мистера Дженкинса, наложенными на скрежет металла о металл:

– Что за чушь! Никакие эхтры мною не овладели! Я и есть мистер Дженкинс, и я сам впустил их в себя, потому что эхтры правы. Это не эхтры пусты – это я был пуст! Они же наполнили меня наслаждением от пропасти небытия. Ступайте сюда, дайте мне аннулировать вас, идите ко мне, идите, идите…

Длинные, похожие на щупальца усы Спороса затрепетали. Он издал слабый перезвон, но теперь он общался мысленно, вникал, его проклюнувшаяся зелень ритмично колыхалась, его нежные молоденькие иголки, листья и стебли трепетали в такт ритму Сенекса, песне фарров, песне самой Иады.

– Простите меня, жители Земли! Я стану петь для вас. Эхтрам не вынести этой песни.

Вникание мистера Дженкинса ввинчивалось, как штопор:

– Та жизнь, которую мы знали, бессмысленна, Маргарет! Цивилизация потерпела крах. Твои родители знают это. Они уже сдались.

– Ничего подобного! – возразил Кальвин. – Они не такие! Они никогда не сдаются!

– Пойте, – воззвал Спорос к Углубляющимся фарандолам, – пойте с нами! Наша галактика в опасности, мы должны ее спасти!

Мистер Дженкинс перебил его:

– Надежды нет, вся надежда в скором угасании. Давайте же приблизим его!

– Мистер Дженкинс, не надо! – крикнула Мег, перекрывая визг штопора. – Перестаньте!

К ней присоединился Кальвин:

– Мистер Дженкинс, вернитесь, бросьте этих эхтров!

– А я и не уходил. Я здесь! Я наконец-то стал самим собой. Ничем. Нуль-мистер Дженкинс. Быть аннулированным – единственное благо!

Мег снова ощутила мощный, на излом, рывок. Каждая мышца в ее теле протестующе вскрикнула. Тут перед ее мысленным взором вспыхнул ослепительный образ Кальвина, тянущего к себе мистера Дженкинса, и еще множество других образов Кальвина, борющегося с мистером Дженкинсом, который внезапно сделался буен и силен. Тощие, дряблые руки мистера Дженкинса лупили по Кальвину с силой стальной пружины. Кальвин, верткий и жилистый, уворачивался от большей части ударов, отчаянно пытаясь перехватить руки мистера Дженкинса…

…И перехватил…

Но руки обернулись когтистыми птичьими лапами, а потом сделались ничем. Кальвин сжимал в руках пустоту. Мег услышала визгливый хохот эхтров, а потом мистер Дженкинс нанес Кальвину сокрушительный удар.

Глаза Мег заволокло черно-багровой пеленой, Кальвин пошатнулся, и его втянуло, всосало в водоворот Дженкинса-эхтра.

Но тут образы Кальвина, пошатнувшегося от удара, выпрямившегося, собравшегося заново, исчезли. Образы исчезли, но сам Кальвин был тут, с ней, был частью Мег. Она продвинулась выше восприятия Кальвина в чувственных образах, дальше, в то место, которое находится за пределами образов. Теперь она вникала в самого Кальвина – не в рыжие волосы и веснушки, не в горящие синие глаза, не в ослепительную улыбку. И слышала она уже не басовитый юношеский голос, временами дающий петуха, а…

Кальвина. Самого Кальвина.

Она была с Кальвином, вникая каждым атомом своего существа, возвращая ему всю силу, выносливость и надежду, которую он дарил ей.

Тут она почувствовала, что Прогиноскес пытается привлечь ее внимание, и неохотно прислушалась к нему.

– Мег, я могу помочь Кальвину, но мистеру Дженкинсу я помочь не могу. Может быть, ты сумеешь. Попытайся вникнуть в него. Быть может, ты еще сумеешь до него дотянуться.

Мег отшатнулась. Если она коснется Дженкинса-эхтра, вдруг ее снова ждет боль от эхтров? А ведь на этот раз рядом больше нет маленьких фарандол, которые могли бы ее спасти. Нет, она не может этого сделать, не может сознательно обречь себя на такие муки…

Но ведь мистер Дженкинс бросился в этот смертный вихрь ради нее! И если теперь он одержим эхтрами, то это из любви к ней…

Мег дала знать, что принимает свое предназначение. И направила вникание к мистеру Дженкинсу, который был где-то там, внутри этого чудовищного эхтровского подобия себя.

– Мистер Дженкинс!

Она устремила к нему свое вникание что было сил. Она уже не видела ни редеющих на макушке волос, таких же невнятно-русых, как у нее самой, ни немолодых глаз за толстыми линзами очков в роговой оправе, ни сутулых плеч, припорошенных перхотью, – она вникала глубже, в подлинную реальность, дальше и выше чувств, туда, где таится настоящая личность. Она сейчас была вместе с мистером Дженкинсом так же, как она была с Кальвином, Кальвином, который был так важен для нее, что она даже шепотом, даже себе самой не осмеливалась признаться, как он для нее важен…

И мистер Дженкинс тоже был реален, и она была с ним, полностью вникая в него…

Где-то там, глубоко внутри эхтровской подделки, мистер Дженкинс пытался что-то сказать. Он все повторял и повторял одну фразу, и наконец Мег расслышала ее – это было то самое, что он говорил прежде: «Природа не терпит пустоты». Больше он ничего выговорить не мог.

И Мег уцепилась за эту фразу. Ведь если эхтры – пустота, если мистер Дженкинс тоже сделался частью этой пустоты и Кальвина пытаются аннулировать, причислить к этой пустоте…

– Заполни ее! Заполни! – отчаянно вник ей Кальвин. Сквозь его мысленную речь к ней долетел яркий, отчетливый образ Чарльза Уоллеса: мальчик лежал посиневший и задыхающийся, у постели стояли родители; доктор Луиза возилась с кислородной подушкой; Фортинбрас лежал поперек двери, будто караулил, не давая смерти войти. – Заполни ее!

Мег похолодела от отчаяния:

– Прого! Прого, что мне делать?

Она услышала лишь эхо голоса Кальвина:

– Заполни пустоту! Заполни!

Он отчаянно боролся – не только за свою жизнь, но и за жизнь Мег, за жизнь Чарльза Уоллеса, за пение фарров, за все сущее…

Мег растерянно вникала:

– Прого, мы прошли первое испытание, я дала Имя мистеру Дженкинсу. Мы прошли второе – Спорос Углубился. Неужели мы провалим третье? Ведь Кальвин долго не продержится! Что же мне делать? Пойти туда, к эхтрам? От меня это требуется? А если я не выдержу, что ты станешь делать?

Но она и так знала. Она знала, что сделает Прогиноскес.

Кальвин стремительно слабел, не в силах противостоять ударам Дженкинса-эхтра, могучим, как удары кувалды…

Мег ринулась внутрь мистера Дженкинса, пытаясь отвести жестокие руки, пытаясь оттолкнуть его от Кальвина силой своего вникания.

Боль!

Боль снова обрушилась на нее – она заранее знала, что так будет.

Невыносимая мука. Багровая тьма, распирающая глаза изнутри…

…И Чарльз Уоллес тоже терпел эту муку – родители ничего не могли поделать, его маленькое тело корчилось от боли. Они пытались его удержать – двое Мёрри, две Луизы, поддержать его во время конвульсий, удержать, не отпустить…

И Фортинбрас рычал, стоя в дверях, и шерсть у него на холке вся вздыбилась…

То были эхтры…

Вникание Мег было еле слышным, боль почти заглушала его:

– Кальвин… мистер Дженкинс… не надо бороться с эхтрами… помогите мне их заполнить!

Холод.

Холоднее снега, холоднее льда, холоднее замерзающей ртути.

Холоднее абсолютного нуля, царящего в открытом космосе.

Холод, дробящий ее, превращающий в ничто, в пустоту.

Холод и боль.

Она боролась.

Вам не аннулировать меня, эхтры! Я вас заполню!

Холод.

Тьма.

Пустота.

Ничто.

Ничтожество.

Нуль.

0.

Но тут…

Прогиноскес!

Громкий возглас. Порыв бури. Вспышка пламени, подобная молнии, рассекшая, испепелившая холод и боль.

Это был Прогиноскес, и он аннулировал себя.

Крылья. Все его крылья. Он расправил их все, во всю ширь. И глаза. Все его глаза раскрылись и закрылись, открылись вновь, тускнея…

О нет!..

Угасая…

Нет…

Пламя. Дым. Летящие перья. Всей своей необъятной херувимской сущностью Прогиноскес обрушился в пустоту эхтров, аннулировавших мистера Дженкинса, Кальвина и Мег…

И Чарльза Уоллеса.

Крылья, и пламя, и ветер, оглушительный вой всех ураганов на свете, сошедшихся и вступивших в бой…

– Прого!

Ее мысленный крик разнесся над Иадой, и тогда она поняла, что ей надо сделать. Надо сделать то же самое, что сделал мистер Дженкинс, когда прорвался сквозь бешеный хоровод кружащихся фарандол и удержал ее. Надо остановить эхтров, остановить, удержав мистера Дженкинса и Кальвина… и Чарльза Уоллеса.

Держи их, Мег. Держи их всех. Обхвати их руками, и их, и эхтров, которые силятся растянуть свою зияющую пустоту на все Творение.

Размер не имеет значения. Ты сможешь удержать их всех, и Чарльза, и Кальвина, и мистера Дженкинса, и пылающий шар новорожденной звезды…

– Я держу вас! – вскричала она. – Я люблю вас! Я даю вам Имя! Я даю Имя вам, эхтры! Вы не есть ничто! Вы есть!

Маленькое белое перышко, которое было и не перышко вовсе, закружилось в холодной пустоте.

Я даю вам Имя, эхтры. Я даю вам Имя Мег.

Я даю вам Имя Кальвин.

Я даю вам Имя мистер Дженкинс.

Я даю вам Имя Прогиноскес.

Я заполняю пустоту Именами.

Будьте!

Будьте, бабочка и бегемот,

будьте, галактика и головастик,

звезда и зяблик,

вы существенны,

вы существуете,

будьте!

Будьте, кузнечик и комета,

будьте, пеликан и планета,

будьте, морская соль и Солнечная система,

пойте с нами,

пляшите с нами,

возрадуйтесь с нами

во славу Творения;

соловьи и серафимы,

светлячки и сонмы ангелов,

хризантема и херувим,

(о херувим!)

будьте!

Воспойте хвалу

живущим и любящим,

пламени Творения,

Пойте с нами,

пляшите с нами,

будьте с нами,

будьте!

То были не только ее слова.

То были слова Сенекса,

Углубляющегося Спороса,

всех поющих фарров,

смех зеленеющих фарандол,

самой Иады,

всех митохондрий,

всех носителей-людей,

Земли,

Солнца,

танец звезды, чье рождение она видела,

галактик,

херувимов и серафимов,

ветра и пламени,

слово Славы.

Эхтры! Вам дано Имя! Мои руки обнимают вас. Вы более не ничто! Вы есть! Вы наполнены! Вы – это я!

Вы –

Мег!

– Мег!

И она обнаружила, что обнимает Чарльза Уоллеса.

– А где…

(«Где» не имеет значения…)

Здесь.

Здесь, в знакомой комнате Чарльза Уоллеса. Мег. Кальвин. Мистер Дженкинс. Один мистер Дженкинс. Настоящий.

И папа и мама Мёрри. И доктор Луиза с болтающимся на шее стетоскопом, растрепанная, измученная, счастливая…

И близнецы: у Денниса на щеке здоровенное пятно земли с огорода, оба мальчика чумазые и усталые после работы.

И Чарльз Уоллес! Чарльз Уоллес сидел у себя в кровати и дышал, дышал легко, нормально. Фортинбрас больше не сторожил дверь, которая теперь была приветливо распахнута настежь. Кислородная подушка валялась в углу – она была больше не нужна.

– Чарльз! Чарльз Уоллес! – Мег крепко обняла братишку, сглотнув непрошеные слезы. – Ты в порядке? Правда в порядке?

– Ему уже намного лучше, – сказала доктор Луиза. – Мы очень мало знаем о митохондрите, но…

Ее тонкий птичий голосок умолк, и она вопросительно посмотрела на Мег.

И папа тоже.

– Что бы ни произошло – где бы вы ни были, – Чарльз Уоллес в бреду все твердил о митохондриях и фарандолах и еще какое-то слово, похожее на «эхтры»…

– И о вас, – добавила мама.

– Мы были в одной из митохондрий Чарльза Уоллеса, – напрямик объяснила Мег.

Мистер Мёрри поправил очки тем самым жестом, что и дочка.

– Вот и он так говорил. – Он взглянул на своего младшего сына. – Я не в том настроении, чтобы сомневаться.

Миссис Мёрри сказала:

– В тот самый момент, когда мы подумали… подумали, что все кончено… Чарльз Уоллес вдруг выдохнул: «Эхтры исчезли!» – и сразу задышал свободнее.

– Я только одно могу сказать, – заметил Деннис, – когда Чарльз Уоллес вернется в школу, лучше ему не говорить того, что он тут нес в бреду.

– Я лично ни слова не понял, – добавил Сэнди, – а я не люблю того, чего не понимаю.

– И если бы мама с папой не переживали так из-за Чарльза Уоллеса, – добавил Деннис, зыркнув на Мег, – то тебе бы непременно влетело за то, что ты после школы не вернулась сразу домой!

– Где тебя вообще носило? – осведомился Сэнди.

– Ты что, думаешь, мы так и поверим во всю эту ерунду насчет того, что ты была внутри Чарльза Уоллеса?

– Можешь ты хоть раз в жизни рассказать все как есть?

– Мы, в конце концов, тоже переживали!

– А тут еще ты!

Они посмотрели на Мег, потом развернулись и посмотрели на мистера Дженкинса.

Мистер Дженкинс сказал:

– Мег говорит правду. И я тоже был с ней.

Близнецы ошеломленно притихли.

Наконец Деннис пожал плечами и сказал:

– Ну, может быть, когда-нибудь нам и расскажут всю правду.

– Главное, что Чарльз в порядке…

– Ну да, это главное. Все хорошо, что хорошо кончается, и так далее.

– Даже если нас все водят за нос, как обычно.

Они обернулись к доктору Луизе.

– Но с Чарльзом-то правда все в порядке?

– Чарльз точно здоров?

– На мой взгляд, через пару дней он должен полностью поправиться, – ответила им доктор Луиза.

Мег обратилась к мистеру Дженкинсу:

– Ну ладно, но как же насчет школы-то? Неужели там и дальше все будет так ужасно, как раньше?

– Не думаю, – ответил мистер Дженкинс самым ядовитым тоном.

– Но что же вы собираетесь делать, мистер Дженкинс? Можете ли вы что-то изменить?

– Не знаю. Я не могу просто взять и обеспечить Чарльзу Уоллесу безопасность. Ему придется научиться приспосабливаться самому. Однако теперь ситуация меня уже не так страшит. После всех этих наших… э-э… похождений мне будет куда легче входить в это старое красное школьное здание. Пожалуй, теперь обновление начальной школы станет для меня приятным развлечением, и в данный момент эта задача представляется мне вполне выполнимой.

Близнецы снова были ошарашены. Сэнди даже как-то сник.

– А что, есть совсем никому не хочется? – спросил он.

– А то мы тут так переживали из-за Чарльза, что совсем ничего не ели уже целых…

– А я бы жареной индейки поел, – сказал Чарльз Уоллес.

Миссис Мёрри посмотрела на него, и ее лицо, до сих пор напряженное, немного оттаяло.

– С индейкой, боюсь, ничего не выйдет, но несколько стейков разморозить могу.

– А можно, я спущусь вниз, когда обед будет готов?

Доктор Луиза смерила его своим пронзительным профессиональным взглядом:

– Что ж, почему бы и нет? Мег, вы с Кальвином можете пока посидеть с ним. А остальным предлагаю спуститься на кухню и заняться делом. Идемте, мистер Дженкинс, будете помогать мне накрывать на стол.

Когда трое ребят остались одни, Чарльз Уоллес посмотрел на Кальвина:

– А ты и рта не раскрыл?

– Незачем было.

Кальвин сел на кровать в ногах у Чарльза. Он выглядел таким же измотанным, как доктор Луиза, и таким же счастливым. Он ненавязчиво накрыл рукой ладонь Мег.

– Здорово будет поужинать вместе, отпраздновать победу…

– Но как же мы будем праздновать без Прого?! – воскликнула Мег.

– Я не забыл про Прого, Мег.

– Но где же он теперь?

– Он аннулировал себя, Мег.

– Да, но где он?

(«Где» не имеет значения…)

Рука Кальвина сильнее стиснула руку Мег.

– Как мог бы сказать Прого, у него есть Имя. А значит, с ним все в порядке. Эхтры не сумели заполучить Прого, Мег. Он аннулировал себя по собственной воле.

– Но, Кальвин…

– Мег, Прогиноскес херувим. Это был его собственный выбор.

Глаза у Мег подозрительно заблестели.

– Хорошо бы у людей тоже не было чувств. А то у меня есть. И это больно.

Чарльз Уоллес обнял ее:

– Ну что, я же не выдумал тех драконов, а?

Мег улыбнулась сквозь слезы – чего он и добивался.

Сразу после ужина доктор Луиза отправила Чарльза Уоллеса в кровать. Мег обняла братишку, чтобы поцеловать его на ночь. Она знала, что он чувствует, как ей не по себе без Прогиноскеса. И, целуя ее в щеку, он шепнул:

– Почему бы вам с Кальвином не прогуляться до северного выгона и не оглядеться?

Мег кивнула и бросила взгляд на Кальвина. Не говоря ни слова, они выскользнули в кладовку и натянули лыжные куртки. Когда дом остался позади, Кальвин сказал:

– А странно все-таки разговаривать вместо того, чтобы вникать, да? Но, наверно, лучше привыкать…

Мег шла вплотную к нему через черные, свежевскопанные грядки:

– Ну есть же вещи, о которых нельзя будет говорить на людях иначе как мысленно.

Кальвин взял ее за руку в варежке:

– У меня такое чувство, что нам о них вообще лучше говорить поменьше.

– А Мевурах? Где же Мевурах? – спросила Мег.

Кальвин крепко сжимал ее руку.

– Не знаю, Мег. Наверно, там, куда он сейчас послан. Учит.

Они остановились у каменной стены.

– Ночь холодная, Мег. Не думаю, что Луиза выползет.

Кальвин перелез через стену и размашисто зашагал к ледниковым валунам. Огромные камни чернели на фоне неба. Трава вокруг них была хрусткой от инея. На траве ничего не было.

– Пошли к звездному валуну, – сказала Мег.

Звездный валун холодно покоился под яркой россыпью звезд. Там тоже ничего не было. По щеке у Мег скатилась слеза, и она вытерла ее варежкой.

Кальвин обнял ее за плечи:

– Я понимаю, Мег. Мне тоже хочется знать, что же произошло с Прого. Но все, что я знаю, – это что с ним, так или иначе, все в порядке.

– Ну да, я, наверно, тоже знаю, что с ним все в порядке. Но хотелось бы это знать не только в душе, но и умом тоже. – Мег передернула плечами.

– Пошли лучше домой, а? Я обещал твоим родителям, что мы ненадолго.

Мег отчего-то ужасно не хотелось уходить, но она все-таки позволила Кальвину увести себя прочь. Дойдя до каменной стены, она остановилась:

– Погоди минуточку…

– Ну, вряд ли Луиза… – начал было Кальвин, но из-под камней выскользнула черная тень, плавно, изящно развернула свои кольца и отвесила им поклон.

– Ой, Луиза, – сказала Мег, – Луиза…

Но Луиза уже опустилась на стену и исчезла где-то между камней. И тем не менее Мег сделалось спокойней на душе. Ребята молча вернулись в дом. В кладовке они повесили куртки на крючки. Дверь лаборатории была закрыта. И кухни тоже.

И тут дверь кухни с грохотом распахнулась.

Сэнди с Деннисом сидели за обеденным столом и делали уроки.

– Эй, – сказал Сэнди, – и вовсе незачем было так врываться!

– Могли бы просто открыть дверь, зачем же ее с петель-то срывать?

– Да мы ее не трогали, – сказала Мег. – Она сама открылась.

Сэнди захлопнул свою латинскую хрестоматию:

– Не говори ерунды! Сегодня ветра почти нет, да и тот, что есть, дует с другой стороны.

Деннис оторвался от математики:

– Мег, Чарльз Уоллес тебя просил подняться к нему наверх. И дверь закрой, кстати. А то дует.

Сэнди встал и плотно прикрыл дверь.

– Вас и так слишком долго не было.

– Что вы там делали, звезды, что ли, считали?

– Их вовсе незачем считать, – сказала Мег. – Просто нужно знать их все по Имени.

Они встретились взглядом с Кальвином и немного постояли так – не разговаривая, не вникая, просто глядя в глаза.

А потом она пошла наверх, к Чарльзу Уоллесу.

Сноски

1

Книга седьмая, глава XXXIV. В «Смерти Артура» выражение «ветер на пороге» использовано в переносном смысле – что-то вроде «чушь, бредни» – и в классическом русском переводе отсутствует. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

В городе Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, находится лаборатория Министерства энергетики США, где ведутся секретные исследования в области ядерной физики.

3

«Вся Галлия делится на три части», «Gallia est omnis divisa in partes tres» – первая фраза «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря. Это классический текст, который есть во всякой хрестоматии, и фраза эта любому изучавшему латынь так же хорошо известна, как любому русскому известна строчка «У лукоморья дуб зеленый…».

4

1 фут – примерно 30 см.

5

В Брукхейвене находится национальная лаборатория, где проводятся исследования по ядерной физике.

6

Из стихотворения Роберта Бернса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом», пер. С. Маршака.

7

Зюйдвестка – непромокаемая шапка-капюшон, обычный головной убор моряков и рыбаков.

8

«По-моему, леди слишком много обещает». – У. Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 2 (пер. Б. Пастернака). (Примеч. перев.)

Content

Мадлен Л`Энгл
Ветер на пороге

Глава первая Драконы Чарльза Уоллеса

Глава вторая Разрыв в Галактике

Глава третья Ночной гость

Глава четвертая Прогиноскес

Глава пятая Первое испытание

Глава шестая Настоящий мистер Дженкинс

Глава седьмая Метрон Аристон

Глава восьмая Путешествие внутрь

Глава девятая Фарандолы и митохондрии

Глава десятая Иада

Глава одиннадцатая Спорос

Глава двенадцатая Ветер на пороге

Сноски