Евгения Перова

Индейское лето (сборник)

© Перова Е., текст, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Царь Леонид

Положи меня, как печать, на сердце твое,

как перстень, на руку твою…

Песнь Песней царя Соломона

Мне всегда трудно дается первая фраза. Она появляется не сразу – прячется за частоколом образов, теряется в паутине слов, и часто только подойдя к концу повествования, я нахожу ту первую, единственную и неповторимую. А ведь это очень важно – первое слово! Первый вздох, первый шаг, первый взгляд…

Точно так же, только дописав текст до конца, я понимаю, о чем он.

Хотя, наверно, лукавлю: ведь все, что я пишу, об одном – о Любви.

Так как же мне начать эту историю?

Может быть, так: «Алла Львовна умерла в понедельник…»

Нет, мрачно.

А может быть, просто с начала: с первого взгляда и первого слова?

С полуслова…

* * *

…а потом появился Царь Леонид – так прозвала его острая на язык Маруся, соседка и подруга Аллы Львовны. Лёля и раньше его встречала: пару раз он приходил к Алле Львовне с женой – шумной и громогласной Сонечкой, Софьей Сергеевной. Она преподавала литературу в школе, обо всем говорила резко и безапелляционно, а Леонид только морщился и лишь иногда тихонько ей бормотал:

– Ну что ты такое говоришь, Сонечка…

– Я знаю, что говорю!

Лёля видела – ему неудобно. Леонид ей нравился – высокий, крупный, слегка похожий на Шаляпина, он носил очки и курил трубку, что очень ему шло. Преподавал на филфаке МГУ, знал несколько языков, много читал, и Лёля как-то раз поспорила с ним о романе Лилиан Войнич «Овод», который он называл «садистской книгой», а Лёля возмущалась. Однажды Леонид пришел один, без Сонечки, и случайно оказался за столом рядом с Лёлей. Они вдруг заговорили о Вирджинии Вульф – Лёля никак не могла достать прошлогодний номер «Иностранки», где была опубликована ее «Миссис Дэллоуэй», а Леонид читал этот роман по-английски. Оба увлеклись и проговорили весь вечер. «Какой он милый! – думала Лёля, потихоньку разглядывая Леонида. – Царь, конечно, но Царь сказочный, игрушечный – плюшевый такой, уютный! И кажется, что не очень уверен в себе…» А Леонид вдруг замолчал, снял очки и, протирая привычным движением стекла, сказал:

– Зря вы мне это позволяете…

– Что позволяю?!

– Говорить. Я же заговорю вас насмерть!

Они ушли вместе и всю дорогу разговаривали, и никак не могли расстаться, все провожали друг друга: то Леонид Лёлю до подъезда, то Лёля его до метро. Наконец, в очередной раз дойдя до крыльца, Лёля сказала:

– А пойдемте ко мне! Что мы все ходим туда-сюда? Я вас кофе угощу! Готовлю я плохо, но кофе делаю хороший!

Леонид снял очки – Лёля уже заметила: он так делал всегда, смущаясь – и тихо произнес:

– Боюсь, что уже поздно… Жена, наверно, волнуется.

Лёля страшно покраснела – она только сейчас сообразила, как двусмысленно прозвучало ее приглашение: какой ужас, теперь он бог весть что обо мне подумает…

– Да-да, конечно, я не сообразила… Ну, прощайте!

Она протянула ему ладонь – Леонид взял ее как-то странно, двумя руками и легонько потряс, потом поцеловал. Они посмотрели друг другу в глаза – обоим вдруг стало ясно, что все не так просто: не зря они разговоры разговаривают, не зря ходят туда-сюда и никак не могут расстаться, не зря смущаются. В эту ночь Лёля долго маялась без сна – все перебирала в памяти сказанные слова, взгляды, улыбки. И улыбалась сама: Лёня и Лёля – это же нарочно не придумаешь! Лёня и Лёля, Леонид и Елена, Леонид Павлович и Елена Михайловна, Леонид Павлович Полторацкий и Елена Михайловна Лебедева… Эта невольная аллитерация – мягкое, ласковое «л», навязчиво повторяющееся в именах, сплетающее их между собой лиловой синелькой, – казалась Лёле знаком судьбы. И встретились у Аллы Львовны!

Он позвонил через три дня, позвал на выставку, потом Лёля его пригласила в театр, так это и тянулось до самой зимы – встречались, бродили по Москве, пили кофе в Филипповской булочной на улице Горького, кормили воробьев на бульварах. А на зимних каникулах все и случилось: они праздновали Рождество у Аллы Львовны, потом долго гуляли под медленно падающим снегом, а когда прощались у дверей, Леонид ее поцеловал, она ответила, привстав на цыпочки, и поцелуй получился таким серьезным, что после него надо было либо сразу расставаться, либо… Они попытались сделать вид, что ничего такого не произошло, и Леонид пошел было к метро, а Лёля вошла в подъезд, ощущая неимоверную печаль – физически ощущая, как тяжкий груз на плечах, но не успела закрыть дверь лифта, как Лёня вернулся. Они целовались в лифте, целовались перед дверью квартиры, которую она с трудом открыла, целовались в коридорчике… А потом ничего не вышло. Совсем.

– Да, не гожусь я, видно, в герои-любовники…

– Лёнечка, ну что ты! Просто мы оба переволновались! И я плохо старалась, наверно. У меня очень давно ничего такого не было…

Он хмыкнул:

– Знаешь, у меня тоже. Наверно, мне лучше уйти…

– А ты не можешь остаться?

– Вообще-то могу.

– А как же?

– Она с классом в Ленинград уехала и детей взяла. Так что остаться могу, да что толку…

– Не уходи, пожалуйста! Давай просто полежим рядышком. Обними меня…

Он вздохнул – и остался на ночь. Горела елочная гирлянда, лениво мигали разноцветные лампочки, поблескивали стеклянные шары и серебряная мишура, а старый Дед Мороз улыбался им из-под еловой лапы – елка была живая.

– Мне нравится, как ты пахнешь! – сказала Лёля и потерлась носом о его плечо.

– Табаком…

– А мне нравится! Давно ты трубку куришь?

– Давно, лет… лет пятнадцать уже. У меня борода была под папу Хэма и вот – трубка.

– И свитер был? Грубой вязки? Вылитый Хемингуэй! А почему ты бороду сбрил?

– Старый стал. Борода седая.

– Ты не старый совсем, что ты!

Он опять вздохнул:

– Зря мы, Еленочка, все это затеяли, я думаю. Видишь, и не получилось ничего…

– Лёня, да я же не претендую ни на что! Из семьи тебя уводить я же не собираюсь… Просто… так одиноко…

– Да.

– А дети твои на кого похожи?

– Сын – на меня, дочка – на Сонечку. А у тебя… Ты была замужем?

– Я? – Лёля вдруг рассмеялась. – Была! Представляешь, я забыла! Полтора года продержалась, потом надоело. Да и не надо было выходить. А через год встретились с ним случайно на улице, поздоровались на ходу, и я долго вспоминала – кто это, где я его видела? Представляешь? А ведь полтора года прожили! Как не бывало…

– А детей не было?

– Не было. И не будет. Никчемное я существо.

– Ну что ты!

– Да что ж, это правда. Скоро сорок, детей нет, толку нет…

– Больше не стала замуж выходить?

– Нет. Ты знаешь, я как-то всегда про себя знала, что не гожусь для этого…

– Почему?!

– Не знаю. Я и за… Господи, как же его? Толя! За Толю вышла вслед за сестрой – они с Глебом, папиным аспирантом, поженились, вроде и мне надо! Она мне Толю и сосватала: такой, говорит, перспективный! Перспективный…

– А потом?

– А потом… Потом любовь у меня была. Была, да уехала. В Израиль. Он считал, что я его предала, а мне казалось – он меня…

– Грустно как…

– Да уж. Ты знаешь, мы с ним даже внешне похожи были – он роста небольшого, лохматый. Ты говоришь, у меня волосы, как дым, а у него пламя было, черное пламя, такие волосы. Глеб говорил: этот, твой – дыбом волоса! Не знаю, поженились бы мы с ним, нет. Но ехать я не могла, никак. Что мне там делать?! И тут – Леру бы подвела, зятя. Антошка, племянник, совсем еще маленький был, цеплялся за меня: «Нёня, Нёня!» Из Леры плохая мать получилась. Не знаю, может, и правда, я Сашку мало любила…

– А он?

– Он-то? Он взял и женился.

– Как женился?!

– Так. Вывез кого-то с собой.

– Что, фиктивный брак?

– Кто его знает. Я так оскорбилась…

Лёля даже не хотела его провожать, но в последний момент все-таки решила поехать в аэропорт. Ничего хорошего из этого не вышло: все были пьяны, Сашка валял дурака, эта женщина, его жена – откуда он ее взял?! – плакала. Прощаясь, тревожно заглянул ей в глаза, поцеловал, хотел что-то сказать… Махнул рукой и ушел. Навсегда. А Лёля, добравшись до Москвы, целый день каталась на троллейбусе по Садовому – шел дождь, стекла запотели, она рисовала пальцем на стекле сердце, пронзенное стрелой, а в голове крутились какие-то стихотворные строчки: «И разомкнется… Упрямых рук твоих кольцо… Усталых рук твоих кольцо… И разомкнется усталых рук твоих кольцо… В кольце Садовом отразится мое печальное лицо…»

Приехала домой, вошла, разделась – Антошка болел ангиной, и Лера просила побыть с ним: ей нужно на какую-то важную встречу, а Лёля забыла. Прошла в комнату – Лера говорила по телефону, стоя спиной к двери, и не заметила, а Лёля с недоумением услышала, как сестра медовым голосом поет в трубку:

– Ну прости, прости, Генчик, я скоро буду! Сестра опаздывает, поганка! Что я могу поделать!

Генчик?! Лера повернулась, увидела сестру, вспыхнула, быстро завершила разговор, оделась и выскользнула за дверь. К любовнику! Это было так ясно, словно Лера сама об этом сказала, и Лёле стало жалко зятя. Они давно уже жили как кошка с собакой, особенно отношения обострились после того, как Леру выбрали комсоргом и она ловко выжила из отдела Инессу Матвеевну, старейшую сотрудницу – а Глеб, ее ученик, узнал и устроил страшный скандал, после которого они не разговаривали почти полгода. И вот теперь! Лёля пошла к Антошке – несчастный, с замотанным горлом, с торчащими вихрами, он сидел в кровати и смотрел на нее красными глазами: опять плакал! Лёля обняла его, поцеловала:

– Ну, что такое? Горлышко болит? Солнышко мое…

Так они и жили. Потом, довольно скоро, Лера устроила ее в жилищный кооператив, даже оплатила первый взнос – только молчи, так поняла это Лёля. Она и молчала. Сначала скучала по Антошке, потом привыкла…

– Лёнечка, а ты почему женился? На Соне?

– Ты знаешь, она такая хорошенькая была, звонкая, живая, я как-то и не заметил, что… Да нет, она не дура! Просто… такая… прямолинейная, что ли. Правильная слишком. И пионерского задору в ней много. А так она хорошая, детей любит, школу свою обожает. Во, завучем недавно назначили…

– А ты… ты изменял ей?

– Было пару раз. Она как дочку родила – совсем… совсем успокоилась. Все на детей ушло, на работу.

– А ты заброшенный…

– Да уж, сирота.

– Вот видишь. И что такого, если мы чуть-чуть согреем друг друга? Поддержим? Разве плохо?

– Поддерживать друг друга? – он грустно усмехнулся. – Немного солнца в холодной воде…

– Ты тоже любишь Франсуазу Саган?! Я так зачитывалась! И – надо же! – она в девятнадцать лет свою «Грусть» написала, в девятнадцать! А я… Ты знаешь, я еще в детстве говорила, что буду писательницей! Маленькая, только читать научилась, а туда же. Сидела в коридоре на сундуке – большой такой сундук, малиновым сукном накрытый, сукно колючее, а я сижу, ногами болтаю и мечтаю: стану писательницей!

– Косички у тебя были?

– Нет, лысая! Я болела много, вот и подстригли под нулевку. Это потом уже кудри такие выросли. Лера, сестра, завидовала ужасно – ей накручиваться приходилось, а мне не надо. А я ей завидовала…

– Да, волосы у тебя красивые!

– Мелким бесом, как няня говорила.

– В тебе что-то есть такое, знаешь… библейское! Маленькая Рахиль… или Суламифь…

– Да нет, вряд ли что-то библейское. Откуда ему взяться-то? Все предки деревенские – Рязань, Тверь. Если только татарское… Я на маму похожа, она такая же была. Лера на папу, а я на маму. Маленькими мы с сестрой были как близнецы, хотя и пять лет разницы, а потом поменялись.

– Так что ты про Франсуазу Саган-то?

– А! Я завидовала ей – просто ужасно! Я ведь всю жизнь что-то пишу, но… такое беспомощное, мне кажется. Может, ты бы почитал? Ой нет, не надо! Вдруг не понравится, а мне тогда лечь да помереть! Я ведь дневники веду бесконечные, письма писать обожаю… Для меня писать – как дышать! И что?! Ни-че-го! А она! В девятнадцать лет – и такой роман! А у меня как будто кипит что-то внутри, а выхода нет, понимаешь? Один пар… Что? Что ты… на меня… так смотришь?

А Леонид любовался: полуголая, едва прикрытая простыней, она с воодушевлением рассуждала о литературе, размахивая руками – волосы развеваются, глаза горят, щеки пылают, грудь трепещет, – в радужном свете елочных огоньков она казалась каким-то сказочным существом… Черт возьми!

– Ты думаешь, что я… что ты… ах!

Он прервал ее поцелуем, и все, наконец, получилось. И очень даже впечатляюще. Потом это у них так и называлось – «поговорить о Франсуазе Саган».

Когда уходил утром – оглянулся: Лёля стояла у окна. Помахали друг другу, и Леонид пошел к метро. За ночь навалило снегу, дорожки не успели расчистить, он шел по целине, оступаясь, и казался Лёле сверху – с высоты пятого этажа – Амундсеном, пробивающимся к Южному полюсу. А у Леонида было чувство, что он уносит Лёлю с собой, как котенка за пазухой, но чем больше он удалялся от Лёлиного дома, тем быстрее таяло это ощущение, и он вдруг вспомнил нелюбимого Евтушенко: «с душой, как с девочкой больной в руках, пустевших постепенно»…

Сонечка была его второй женой. Первая… как же ее звали?! Не хуже Лёли, Леонид забыл имя: Майя? Нонна? Лариса? Рано поженились, еще студентами, сразу поняли, что погорячились, но если бы не Римма… Господи, конечно же Римма! И как он мог позабыть! Если бы не Римма, он никогда бы сам, первый, не рискнул разорвать брак. Была в нем какая-то инерционность – попав в колею, он никогда не мог из нее выбраться. А может, это простая лень? Суетиться – митуситься, как говорила бабка, – он не умел.

Было потом два романа – даже не романа, а так, нечто невразумительное: короткая связь с лаборанткой на кафедре – к счастью, она быстро уволилась и пропала из его жизни, после чего Полторацкий вздохнул с облегчением; и более серьезные «отношения» с молодой преподавательницей с соседней кафедры, Ириной Евгеньевной. Она вообще была чрезвычайно серьезна: обожала выяснять эти самые «отношения», мучила его походами в консерваторию – Леонид честно пытался вникать, но быстро засыпал под всяких Малеров и Линдеманов. Слуха у него не было никакого. Потом появился доцент Сергеенко, «отношения» осложнились еще больше – теперь их приходилось выяснять еще и с доцентом! Леонид не знал, как дать понять Ирине Евгеньевне, что с радостью готов отпустить ее на все четыре стороны – хоть к Сергеенко, хоть к кому! Как-то это все развязалось: Ирина Евгеньевна совершенно неожиданно вышла замуж за поляка и уехала в Варшаву, а доцент приходил к Полторацкому плакаться в жилетку…

После этого Леонид долго был один, не очень этим и тяготясь, пока не появилась аспирантка Сонечка – он выздоравливал от воспаления легких, Софья пришла к нему домой на консультацию, огляделась по сторонам, потом, засучив рукава модной трикотажной кофточки – она называлась «лапша», и как он это помнит! – моментально сварила суп и вымыла полы. Кандидатскую она так и не защитила – родился Витя, до того ли было! Потом появилась Галочка, потом Софья устроилась в школу – как раз Витя пошел в первый класс, так что она присматривала за ним и в школе. Витя был копией отца – такой же спокойный и отрешенный, «вещь в себе», как называла его Софья. Он все переживал сам, не жалуясь никогда ни на что, хотя Леонид подозревал, что ему приходилось в школе несладко – а как же, сын учительницы! Витя преуспевал в математике и физике, а гуманитарные предметы ему не давались никак, к огромному огорчению матери: литература – это основание, на котором строится гармоничная личность! А Полторацкий с некоторым даже трепетом думал, как, каким образом преподносит она бедным детям русскую классику?! А ведь университет окончила! Галя училась хорошо, лучше брата, но все время скандалила с матерью – дети обожали отца и тяготились материнским бесконечным командованием: я знаю, что говорю!

– Ну почему, почему она такая?! – кричала Галочка, потрясая кулачком. – Папа, она ничего, ничего не понимает, ничего!

Лёня пытался как-то защищать Соню перед детьми, да ему и на самом деле было ее жалко: она так искренне уверена в собственной правоте, так наивно верила во все советские идеалы, не допуская даже мысли о каких-то других жизненных ценностях; так энергично насаждала «разумное, доброе, вечное» – как она любила все эти штампы! – что учащиеся ее недолюбливали и побаивались, о чем она и не подозревала. Ей казалось – все ее любят.

Лёня не раз с горечью спрашивал себя, как его угораздило на ней жениться: ничего общего не было у них, ничего! Как-как! Плыл по течению, как всегда. Поначалу он еще разговаривал с ней, просвещал – тоже «сеял разумное и вечное», но бесполезно. Соня слушала, кивала, поддакивала и не слышала ничего, занятая собственными мыслями, а стоило ему замолчать, как она заводила свое, школьное, учительское: все она кого-то обличала, все расследовала какие-то интриги и происки.

– Школа – это же передовая линия идеологического фронта!

– Боже мой, Соня, ну что ты говоришь…

– Я знаю, что говорю.

Когда умер Брежнев, она плакала – и тоже совершенно искренне. Тогда они страшно поругались – Леонид кричал: что ты оплакиваешь этого бровеносца в потемках! А Соня испуганно спрашивала: что же теперь будет со страной, Лёня?! Софья с энтузиазмом восприняла свое назначение завучем, а Галя – с ужасом: ей и так было нелегко существовать между одноклассниками и матерью.

– Папа, ты знаешь, как они ее называют?! Эсэс! Софья Сергеевна – Эс-Эс!

Галя плакала, а у Леонида сжималось сердце: бедная, бедная Галя! Бедная Соня… Они давно уже не спали вместе, но Соня была абсолютно уверена, что у них замечательный брак, крепкий и надежный, «ячейка коммунистического общества», и Полторацкий просто не представлял, что с ней будет, если она вдруг узнает о Лёле! Правда, про два небольших приключения на стороне, бывших до Лёли, она так никогда и не узнала. Это действительно были маленькие приключения, не имевшие никаких последствий – после Ирины Евгеньевны Полторацкий очень боялся еще раз вляпаться в «отношения»: одно приключение случилось в Ленинграде во время командировки, и женщину эту – филолога из Томского университета – он больше никогда в жизни не видел. С другой – аспиранткой-психологиней – он познакомился в библиотеке: они встречались изредка на протяжении нескольких месяцев, потом разбежались и, случайно попадаясь друг другу на глаза в университете, делали вид, что незнакомы – она была замужем за деканом.

Но Лёля… Им так редко доводилось видеться – хорошо, если раз в две недели. Полторацкий, чувствуя себя персонажем «Осеннего марафона», выдумывал несуществующие заседания кафедры, конференции, мифические семинары – счастье, что Соня не вникала и верила всему. Но чем дольше тянулась эта связь, тем чаще он ловил себя на мечтах о Лёле – нечаянно задумывался посреди лекции, под перешептывания студентов, или во время воскресного обеда, машинально кивая на Сонины бесконечные: «Нет, ты представляешь?!» – у нее шла затяжная война с преподавателем истории, которого она подозревала в скрытом диссидентстве.

– Что тут смешного? – восклицала Соня, а он вздрагивал, приходя в себя и убирая с лица рассеянную улыбку: перед глазами стояли смуглая Лёлина спина с цепочкой позвонков и длинная шея с поднятыми вверх пышными волосами, которые она, скрутив жгутом, придерживала рукой. Волосы у нее были темные, но с намеком на рыжину – как будто там, под волосами, светились раскаленные угли, давая красноватый отблеск. Глаза зеленовато-карие, миндалевидные, с такими черными ресницами, что ей и не надо было их красить. Прямой нос, изящно очерченные губы, смуглая кожа, маленькие руки, тонкие запястья и щиколотки – в Лёле действительно чувствовался какой-то Восток ей шли длинные серьги, кольца и звенящие браслеты. Суламифь, маленькая Рахиль…

А Лёля, сидя дома с книгой, вдруг поднимала голову и улыбалась, глядя на телефон: через пару секунд раздавался звонок – Леонид звонил с какой-нибудь ерундой, просто чтобы услышать ее голос. Только с тобой я – это я, сказала она как-то, и Леонид чувствовал то же самое. Каждый раз, когда Лёля продолжала, подхватывая на лету его мысль, Полторацкий поражался этому чуду взаимного понимания:

– Знаешь, Зинаида Гиппиус говорила: если надо объяснять – не надо объяснять! Парадоксально, но верно, правда? Человек либо понимает тебя, либо нет…

– Да, и не объяснишь ничего никогда.

В один промозглый осенний вечер Леонид позвонил и сказал, что никак не может прийти, хотя обещал. «Никак не получается, ты не обидишься?»

– Нет-нет, что ты! – воскликнула Лёля. – Все в порядке, не расстраивайся, в другой раз придешь – как сможешь, так и придешь. Нет-нет, я не буду унывать, что ты. Целую.

Она повесила трубку и заплакала. Слезы сами лились из глаз, она шмыгала носом, долго искала носовой платок, потом пошла в ванную и там еще поплакала, уткнувшись в полотенце, и на кухне поплакала, роняя слезы в чашку с чаем, и никак не могла утешиться, а потом раздался звонок в дверь и все-таки пришел Лёня! Увидев ее зареванное лицо, он сказал:

– Я так и знал.

Они обнялись и долго стояли в коридоре. В этот вечер они почти не разговаривали – а что скажешь? Ничего не скажешь, и так все понятно. Они оба знали цену слову, знали его материальную силу, и пока не было произнесено вслух то, что пряталось в самой глубине души и оживало при первом же взгляде и прикосновении, еще можно было делать вид: ничего особенного, а что такого? Мы просто знакомы… так странно… Самым дорогим, самым важным было это первое объятие в коридоре после долгой разлуки – чистое счастье, которое тут же начинало идти на убыль вместе с тиканьем часов: Леонид больше ни разу не оставался у Лёли на ночь. В этот день, сидя на постели и застегивая пуговицы на рубашке, Лёня печально сказал:

– Может быть… все-таки… мне развестись?..

Хотя совершенно не представлял, как он войдет и скажет: Соня, я развожусь с тобой! Даже страшно было подумать, что будет с ней, с детьми! Лёля обняла его:

– Ты же не сможешь… Ты будешь мучиться… И я…

Потом снова заплакала, уткнувшись ему в шею:

– Прости меня, прости… Я не хотела, правда… Я не знала, что так получится… Прости меня!

– Не стóю я тебя. Ни одной твоей слезинки не стою…

– Ну что ты говоришь!

– Я знаю, что говорю. – Он вспомнил жену и совсем расстроился.

– Ты не думай, я не плачу все время, правда. Это просто сегодня день такой. Лёнечка, я же все понимаю, я заранее все знала, только ты – я тебя умоляю! – не затевай ничего, не надо, я прошу тебя! Пусть все как есть, так и будет. Ничего, как-нибудь.

И он повторил со вздохом:

– Как-нибудь…

– Правда! Давай мы не будем… как это ты говоришь? Митуситься! А вот как сказать правильно: я что делаю? Митусюсь? Или митущусь, а?

– Митусюсь? Да что ты мне голову морочишь! Ах ты, митусюсь ты эдакая…

И они засмеялись оба.

Посреди ночи Лёля проснулась. Сердце колотилось, как сумасшедшее, а она, широко раскрыв глаза, всматривалась в полутьму: ее разбудила картинка, яркая и живая, которая светилась перед глазами, не давая покоя – сад, вечер, август… Август! Скороговоркой пронеслось цветаевское: «Полновесным, благосклонным яблоком своим имперским, как дитя, играешь, август, как ладонью, гладишь сердце именем своим имперским… Август! – Сердце!» Только что прошел дождь, капли тяжело падают на землю с ветвей… По узкой дорожке идет к дому высокая темноволосая девушка в длинной юбке, с шалью на плечах, в руках у нее гитара… С невысокого балкончика смотрит молодой человек с сигаретой – огонек вспыхивает в полумраке… Пахнет дождем и – горьковато – астрами и рыжими бархатцами…

Лёля встала и, как была – в ночной сорочке, босиком – села к столу, включила лампу, достала тетрадь, карандаш… Слова ложились на бумагу сами, легко стекая с карандаша, и Лёля еще успевала удивляться тому, что с ней происходит: вот оно как! Так вот оно что! Все ее прежние сочинения представлялись ей теперь именно «сочинениями» – школьными, вымученными: выдумывала, старалась, строила сюжет! Ничего этого, как оказалось, и не надо – просто сесть к столу и записывать все, что льется сквозь тебя мощным потоком! Герои были живые, она чувствовала их изнутри, они жили сами, сами говорили, а ей оставалось только быть незримым свидетелем, летописцем их жизни.

Она узнала и сад, и девушку – давно мучилась этой историей, а теперь вот – увидела! Лёля увидела комнату, освещенную ярким желтым светом, застолье, во главе стола немолодая женщина с породистым бледным лицом – высокий пучок, длинные серьги… Именинница! Гости… Гости потом. Девушка, что шла по саду, вот же она! Темные волосы забраны в хвост, грустные глаза… Удивительные глаза – цвета спелой черники! Саша! Пусть ее зовут Саша! Так, все потом – подробности, правка, переделка… Сейчас главное – успеть записать. И где же… А, вот он! Андрей… Племянник хозяйки…

Андрей все время посматривал на Александру – никак не мог понять, какого цвета ее глаза. Почему-то это было важно. Все уже не один раз выпили, закусили – особенно удались пироги, а холодец-то, холодец! А я так селедочку очень даже уважаю… Андрюша, передай-ка салатик…

– Саша, – сказала тетя Аня, – спой что-нибудь!

– Спой, доча! Душа просит! – закричал сидящий напротив Андрея седой краснолицый Михалыч, давний теткин приятель – его жена, похожая на пеструю курочку, дергала мужа за рукав:

– Ну Коль! Не шуми!

– А я что? А я ничего…

Александра взяла гитару, настроила, задумалась, потом, быстро взглянув на Андрея, запела неожиданно низким, каким-то цыганским голосом:

Не говорите мне о нем:

Еще былое не забыто;

Он виноват один во всем,

Что сердце бедное разбито…

У Андрея мурашки побежали по коже, а Михалыч смотрел на Сашу, разинув рот, в каком-то оцепенении восторга:

Ах! Не говорите мне о нем,

Не говорите мне о нем!

Саша пела спокойно, негромко, без надрыва, тонкие пальцы ловко перебирали струны, шаль соскользнула с одного плеча:

Он виноват, что я грустна,

Что верить людям перестала,

Что сердцем я совсем одна,

Что молодой я жить устала.

Ах, не говорите мне о нем,

Не говори…

– Тамара! Вылитая Тамара! – закричал вдруг Михалыч, еще больше покраснев: слезы стояли у него в глазах. Жена, тоже вся розовая от неловкости, хватала его за руки, он не давался – упала на пол тарелка, разлилась рюмка…

– Тамара! Зачем, зачем ты ушла! Ааааа…

Саша быстро выскользнула на балкон, Андрей потоптался и вышел тоже, захватив ее шаль – вечер был прохладный. Он прикрыл дверь, сразу стало тихо. Саша стояла, облокотившись о перила – плакала, догадался он. У Андрея было странное чувство, что, войдя в балконную дверь, он вошел в Сашину жизнь – зачем, зачем мне это, именно сейчас?! – подумал он, накрывая ее плечи шалью.

– Спасибо.

Потом, вздохнув:

– Тамара – это мама моя. Она умерла недавно, еще года нет. А дядя Коля ее любил очень, всю жизнь.

– Я понял.

Они помолчали.

Сад дышал влагой, свежестью, пахло яблоками и осенними рыжими цветами, названия которым он не знал никогда – горьковато, тревожно, обещающе. Срывались с веток капли, стучали по листьям, по низкой кровле. «Как же это? – пытался вспомнить Андрей. – Как там у Пастернака? Капнет и вслушается… Один ли на свете… Нет, не так! Мнет ветку в окне, как кружевце…»

Как же там у Пастернака? – думала Лёля. – Ладно, спрошу потом у Лёни…

– Ужасный! Капнет и вслушается, – медленно произнесла Саша. – Всё он ли один на свете мнет ветку в окне, как кружевце, или есть свидетель…

И Андрей продолжил, испытывая это странное чувство обреченности, ведóмости – куда, к чему, зачем:

– К губам поднесу и прислушаюсь, всё я ли один на свете, готовый навзрыд при случае, или есть свидетель…

– А ведь ты меня не узнал, правда?

– Не узнал… – ответил он растерянно.

– Помнишь, зима была? Мы с тобой, маленькие совсем, с крыши в сугроб прыгали?

– С крыши в сугроб?

– Ну да! Сначала с этого балкончика прыгали, но тетя Аня прогнала, тогда мы с сарая стали, а там сосед заругался, ружьем пугал, мы убежали… Не помнишь?

У него что-то зашевелилось в голове, какие-то смутные воспоминания:

– У тебя шапочка была… с ушками?

– Да! И ты котиком меня называл – эй, котишка!

– Ну да, я же думал, – ты мальчик Саша! Так удивился потом, что девочка…

Он вспомнил и зиму, и «котишку», и прыжки в сугробы – три или четыре года подряд мама привозила его к тете Ане на зимние каникулы, почему-то только зимой. А потом он попал сюда уже почти взрослым – десятый класс окончил, точно! Экзамены сдал в институт. В начале августа и приезжали – на именины тетки. И Саша! Сколько ей тогда было? Лет четырнадцать? Пятнадцать? Они так мучительно стеснялись друг друга, что боялись даже смотреть, а уж когда нечаянно столкнулись в дверях, убирая со стола, покраснели оба не хуже нынешнего Михалыча! Саша была совсем тоненькая, как тростиночка – того гляди переломится… Господи, сколько же лет прошло?

– А я ведь тетю Тамару помню! Черная такая, на цыганку похожа, лицо темное – я боялся ее. Хотя красивая, очень!

– Да, мама уверяла, что у нас прабабка – цыганка. Послушай, давай уйдем? Только мне не хочется через них проходить…

Андрей заглянул через окно – Михалыч утихомирился, разговаривают все, закусывают…

– Давай тут слезем? Невысоко! И бочка там стоит внизу, можно ногу поставить! Прыгали же в детстве, не боялись?

– Так это в сугроб… Ну, давай попробуем…

Андрей перелез через перила – где там эта бочка? Сейчас и ухну в нее… Но нашел, нащупал ногой, встал на бортик – давай! Поймал ее и осторожно спустил, попутно стряхнув на себя всю воду с веток растущей под балконом сирени. Так и стояли, ёжась – ее руки у Андрея на плечах, его – на тонкой Сашиной талии.

– Ой!

Вдруг сильно забило по головам крупными редкими каплями – схватив Андрея за руку, Саша помчалась по саду, он бежал за ней, не разбирая дороги, наконец, прибежали куда-то: маленький домик в углу сада. Ворвались внутрь и засмеялись, задыхаясь – успели вымокнуть.

– Кошмар! Есть у тебя зажигалка? Посвети!

Андрей зажег огонек, Саша нашла огарок свечи в жестянке, зажгла. Домик был совсем крошечный – две узкие железные кровати уместились и маленький столик.

– А чем это тут так пахнет?

– Помидорами! Тетя Аня снимает их зелеными, а тут доходят…

Он и сам увидел: подоконник, столик и одна кровать были заложены крупными помидорами – некоторые уже розовели, а на другой кровати стоял тазик с яблоками.

– Это гостевой домик.

Саша сняла тазик на пол и забралась с ногами на кровать – брр, зябко! Он тоже сел рядом, потом обнял ее за плечи, согревая.

– А помнишь, как ты мне голову морочил маленькими человечками? Говорил, живут у вас на чердаке?

– Ага, и водил тебя смотреть! Вон, вон полетел! А ты: где, где?!

– Я долго верила в человечков! А помнишь, ты летом сюда приезжал, после школы?

– Помню. Как мы шарахались друг от друга!

– И не говори! А мама сказала, что ты больно гордый – ишь, и не взглянет.

– Тяжело тебе без мамы? Я свою пять лет назад похоронил, отец сразу за ней ушел…

– Бедный! Ты знаешь… Мама тяжелым человеком была, нервным. Папа сбежал, не выдержал, я его даже не виню, с ней никто бы не ужился. Болела она тяжко, уходила мучительно. Господи, думала я, за что ей такое, за что?! И казалось мне, что станет без нее легче…

– Не стало?

– Сейчас еще ничего – вон видишь, даже петь могу! А первое время… Так держала она меня! При жизни держала и после смерти не отпускала… Новый год, праздник у всех, а я одна, как перст. Легла спать, а утром, первого января, взяла и поехала сюда, на кладбище – ее здесь похоронили. Тут бабушка у нас, двоюродная… почти девяносто ей, а справляется сама со всем, представляешь? Приехала, и, не заходя к бабушке, пошла. Снегу чуть не по пояс, лезу… А день солнечный, яркий, морозный…

Саша рассказывала, и он все видел: солнце, синее небо с белыми облаками, слепящий снег, золотые стволы сосен – снизу черные, выше золотые. Заснеженные ветки встряхиваются, как живые, роняя снежные пласты… И две огромные черные птицы медленно парят среди сосен – вóроны!

– Я села там в снег и вдруг почувствовала – еще до могилы не дошла, а почувствовала: отпустила она меня. И так остро я ощутила жизнь! Всем… всем существом своим, каждой клеточкой. Сижу в снегу и плачу: какое счастье – жить! Никогда раньше… такого не было…

Они даже не заметили, что уже не сидят, а лежат рядом. Сашины влажные волосы пахли чем-то лесным – опенками, мхом? Ее дыхание обжигало ему щеку – Андрей чуть повернулся и поцеловал приоткрывшийся ему навстречу рот, потом еще… Потом опомнился.

– Саша, Сашенька… Я же уезжаю через неделю! На полтора года…

– Я знаю. Я все про тебя знаю…

– Зачем нам это?

– А если не спрашивать – зачем? Просто жить! А вдруг мы потом жалеть будем?! Что струсили?! Ты разве не чувствуешь, что с нами происходит?

– Да! – сказал он. – Да, происходит.

Саша встала, сняла юбку, кофточку – он смотрел, как она стоит перед ним, белея тонким обнаженным телом, потом разделся сам, обнял ее крепко – и это оказалось так… правильно, что он даже вздохнул:

– Никогда не верил, что такое бывает!

– Видишь, бывает…

Лёля писала до самого утра, потом в изнеможении рухнула на кровать и заснула. На работу она не пошла, отговорившись простудой, и писала опять целый день, забывая, что надо поесть – хватала в задумчивости кусок хлеба и грызла, стряхивая крошки с тетради. Это было словно наваждение, болезнь – все эти две мучительные недели Лёля ощущала, как чья-то сильная рука держит ее за воротник: пиши! Она ходила на работу и, прячась за шкафами, продолжала писать. Потом, наконец, выздоровела – вещь иссякла, закончилась, завершилась. Получилась маленькая повесть, и тот первый кусок, с которого все началось, ушел в середину. Лёля перепечатала текст на машинке, правя по дороге – как не свой, чужой, другим человеком написанный, потом дала прочесть Алле Львовне, веря ее непредвзятому мнению и тонкому вкусу.

– Ну что ж, поздравляю: это настоящее!

– Правда? Вы правда так думаете?!

– Правда. Крылья есть. Лёня-то не читал еще?

– Нет, я боюсь…

Она боялась. Написанная Лёлей история не имела ничего общего с их собственной жизнью, но каждая строчка текста – каждое слово, каждая запятая! – словно кричала о ее любви к Леониду. Он читал, а Лёля ушла на кухню, и оттуда следила мысленно за медленным продвижением его по тексту: вот сейчас он читает про балкон… Сейчас про домик… Вдруг ей стало стыдно за сцену любви – не слишком ли откровенно? Не пóшло ли?! А встреча героев после разлуки – наверно, это чересчур сентиментально?! А… Лёня пришел к ней и просто молча обнял. Так долго молчал, что Лёля не выдержала и спросила жалобно:

– Ну как? Очень плохо?

Он улыбался и смотрел нежным взглядом:

– Ты знаешь, вряд ли я сейчас смогу сказать тебе что-то вразумительное!

– Почему?!

– Я прочел на одном дыхании! Для меня твой текст – это ты сама, понимаешь? Не могу же я тебе сказать: вот эта бровь, правая, нравится мне больше, чем левая?! Или: указательный палец тебе удался, а мизинец – не очень, еще поработать надо!

Лёля смеялась:

– А если серьезно? Хоть что-нибудь скажи, я же волнуюсь!

– Мне кажется, это хорошо. Очень хорошо! Воздух есть, дыхание… Легкое дыхание! Я еще раз прочту, ладно? А то тоже волнуюсь. И я… Я понял.

Лёля увидела, как дрогнуло его лицо – да, он понял. Потом, через неделю, он вернул ей рукопись всю исчерканную – Лёля так и ахнула: ничего себе!

– А сказал хорошо.

– Так и есть – хорошо! Просто ты еще не отошла и не видишь разные мелочи, а мне видно. Не обижайся, посмотришь – спасибо скажешь.

Лёля посмотрела. И сказала спасибо! Леонид прошелся частым гребнем, выловив повторы, оговорки, опечатки, а один абзац перечеркнул карандашом: вот это я бы выкинул, но смотри сама…

– А как тебе сцена в домике? Не очень смело? А то оно написалось, а я потом засомневалась…

– Смело! Робко, я бы сказал! Ты что, эротики никакой не читала?

– Лёня, где ты у наших писателей эротику видел?!

– А Бунин? Куприн?

– Я говорила про советских!

– Советских! Нашла на кого равняться. Надо теперь куда-нибудь твой «Август» пристроить…

– Ты знаешь… Так странно, но мне все равно – напечатают, нет. Это было такое счастье – писать! Мука, конечно, но и счастье. И я боюсь: а вдруг это все? Не повторится больше? И боюсь, что повторится…

– Да, повезло тебе! Ангел поцеловал. А я ни разу в жизни ничего похожего не испытывал. Не дано. И ты знаешь, я теперь как-то… успокоился. За тебя. Пусть мы не можем… но ты… ты теперь не пропадешь.

– Да, правда! У меня такое же чувство! Раньше я одна была… С тобой, но…

– Я понимаю.

– А теперь я с Музой… Смешно звучит, напыщенно, но я так чувствую. Она за плечами стоит, понимаешь? И в спину кулачком: пиши!

– Тогда уж с Музом…

– Это ты – мой Муз!

– Да уж, старый, лысый, толстый, в очках… Вылитый Муз!

– Ты не старый! И не толстый! Ты… Ты лучше всех! Ты…

И Лёля заплакала, обнимая его – ничего, ничего не надо! Ей показалось, что хитрая судьба искушает ее, подсовывая замену, отнимая любовь и давая взамен вдохновенье. Нет, не нужно! Ничего – ни вдохновения, ни опьянения творчества, ни радости завершения, ничего – только быть с ним, вместе, всегда… до конца.

Пока они были так заняты друг другом, мир вокруг постепенно менялся, и скорость перемен нарастала – котел бурлил, и взрыв приближался. И Лёля, и Леонид всегда были далеки от политики, от идеологии, избегая как только можно всего советского, краснознаменного – всего того, что Лёня называл «пионерским задором». Они оба жили книгами, и Леонид любил цитировать Пушкина: не для житейского волненья, не для корысти, не для битв – мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв!

Он был слишком ленив для каких-то активных действий, да и скептически относился к «роли личности в истории», считая – вслед за Марком Твеном, – что все будет так, как должно быть, даже если будет наоборот. Он даже как-то ухитрился стать профессором, так и не влившись в ряды КПСС – помогла репутация ленивого пофигиста, книжного червя, не приспособленного к жизни. Да и специалиста лучше Полторацкого на кафедре не было.

Но теперь заинтересовался происходящим и Леня: стал смотреть по телевизору репортажи со съездов, хотя каждый раз это кончалось дикими ссорами с Соней, а после того как она, сидя на диване, топала ногами в поддержку депутатам, освистывавшим Сахарова, Лёня перестал с ней разговаривать вообще. У него заболело сердце, когда он увидел седого нелепого человека, упорно и косноязычно пробивающегося к правде сквозь свист и улюлюканье зала, и впервые в жизни он подумал, что, пожалуй, и один в поле воин. Если этот воин – Сахаров. Смерть Сахарова он оплакивал искренне, как смерть близкого человека, и, несмотря на мороз, отправился вместе с Лёлей прощаться – они прошли весь скорбный путь от Пироговки до Фрунзенской, в тесной толпе людей, и никогда раньше Полторацкий не видел таких удивительных лиц. Лёля жадно смотрела по сторонам, впитывая впечатления – он знал, она ведет подробный дневник: ты что, история совершается на наших глазах! Впрочем, Лёля очень не хотела, чтобы он с нею шел: мороз – ты простудишься и заболеешь.

– А ты – нет?!

– А я – нет.

И правда, она никогда не простужалась, он же вечно мерз, руки и ноги зябли, а Лёля была горячая, и, когда ложились вместе, она мгновенно согревала его своим маленьким телом. Он все-таки пошел: должна же у меня быть своя битва при Фермопилах!

– При чем тут Фермопилы?!

– А как же! Чем знаменит царь Леонид? Ну, историк?

– У меня тройка по античности, я не помню!

– В энциклопедии написано: за десять лет своего царствования Леонид не сделал ничего знаменательного, но обессмертил свое имя сражением при Фермопилах. 480-й год до нашей эры, что б ты знала. Я тоже за всю жизнь ничего знаменательного не сделал. Пусть хоть это.

Лёня не простудился, но спустя месяц упал и сломал ногу, да так неудачно, что пришлось ставить какие-то спицы, потом вытаскивать, нога сгибалась плохо, он завел себе трость, стал бояться гололеда, да и по лестницам поднимался с трудом. Лёля узнала о том, что Лёня в больнице, от Аллы Львовны – и похолодела: ей впервые пришла в голову мысль о том, что он может умереть, а она и знать не будет! И наоборот… Ей стало так страшно, что она на секунду потеряла сознание – отключилась, провалившись в черный колодец ужаса. Потом долго сидела на диване, глядя в одну точку, и просила – неизвестно кого, неизвестно о чем: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Пожалуйста!

Они смогли увидеться только через три месяца, когда он хоть как-то стал передвигаться, и Лёля ходила с ним на процедуры – сидела в коридоре, провожала до метро. Все это тянулось до лета, а в июле у Сони случился первый инсульт: она увидела по телевизору, как Ельцин кладет на стол президиума партбилет и уходит прочь по длинному проходу – захрипела и повалилась на пол. Потом Лёля попала в больницу с почечной коликой, и Лёня пришел к ней с пакетом яблок. Они сидели рядышком на жесткой скамье в коридоре и молчали – а что говорить? Все понятно и так. Жизнь растаскивала их в разные стороны, властно и неумолимо, и каждый думал: если так, пусть лучше он будет жив и здоров… пусть она будет жива и здорова… пусть порознь, пусть не вместе… лишь бы жил… лишь бы жила…

– Береги себя, хорошо?

– Постараюсь… – сказал он грустно.

– Ты сможешь звонить?

– Если я не буду тебе звонить, я не выживу…

Они выжили, оба. Потом случился август 1991-го: ГКЧП на фоне «Лебединого озера», Янаев с трясущимися руками, броневики на Садовом… Витя срочно чинил разысканную на антресолях старую «Спидолу», чтобы слушать «Голос Америки» и ВВС; Лёля – конечно же, кто бы сомневался! – была у Белого дома; Галя и Витя там же; а Соня, только было оправившаяся, окончательно растерялась и не понимала уже ничего: кто прав, кто виноват и что делать?! Ее мир рухнул, и Леониду было ее даже жалко. Родись она пораньше, сложила бы свою голову на плахе или сгнила в Сибири, думал иногда Полторацкий, столько было в ней слепого фанатизма – боярыня Морозова, Вера Засулич!

И вот уже Ельцин, стоя на танке Таманской дивизии, перешедшей на сторону защитников Белого дома, произносит свое воззвание; возвращается «фаросский сиделец» Горбачев, стаскивают с постамента бронзового Дзержинского – свобода, свобода, свобода! И развевается российский триколор на здании Дома Советов…

Митинги, похороны троих мальчишек, погибших 21 августа на Садовом – Кричевского, Комаря и Усова… Боже мой, и Витя мог бы, и Галя! А Лёля?! Как он умолял ее не лезть на рожон! Нет, куда там: блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!

Митинг на Манежке, длинная процессия, медленно идущая по Калининскому, и Лёля там, а он не мог, не ходил никуда, болела нога, да и Соню боялся оставить: у нее нервный срыв. Но Лёля все ему рассказывала по телефону:

– Ты знаешь, когда Ельцин вышел к нам из Белого дома и сказал… Со слезами на глазах сказал: дорогие мои! Я совсем рядом была, я видела! Мы заплакали все, правда! Такое было чувство единения, общности, как тогда, у Сахарова, помнишь? Но сильнее и светлее, понимаешь?!

Они еще встречались тогда, редко, но встречались. Потом все реже и реже, но зато часами разговаривали по телефону – один раз посреди ночи вошла Соня, постояла, он прикрыл трубку рукой, спросил: чего тебе? Она ушла. Леонид давно переселился на кухню, спал там на диване – все равно вставал раньше всех. Жизнь неслась стремительно, по Жванецкому: встал – лег, встал – лег, с Новым годом! Соня все работала в школе, хотя из завучей ее поперли: привычно скандалила, борясь за справедливость, и сеяла разумное, доброе, вечное в собственном понимании. Она стала как-то неряшлива, забывала причесываться, ходила, не замечая этого, с отпоровшимся подолом и обо всем рассказывала по пять раз подряд, по кругу. Леонид работал как проклятый, денег не было катастрофически, он хватался за все: появлялись уже какие-то гранты, один раз ему удалось на три месяца съездить с лекциями в Штаты, но, пока его не было, у Сони совершенно съехала крыша: она была уверена, что он не вернется, потому что завербован ЦРУ. Витя блестяще окончил институт, начал вдруг зарабатывать какие-то деньги, совершенно невероятные для их нищего семейства, и Соня подозревала его в криминальных связях, а Галя переживала одну несчастную любовь за другой. Соня кричала: принесешь в подоле – прокляну!

Они встретились с Лёлей только через пять лет, на похоронах Аллы Львовны.

Когда Полторацкий увидел ее, в черном платочке, со свечой в дрожащей тонкой руке – отпевали у Ильи Обыденного, – он задохнулся от горя и нежности. Выйдя из церкви, остановился – Лёля подошла, подняла на него заплаканные глаза, погладила по щеке – милый мой, милый, милый… Пока автобус вез на Ваганьково, успели немножко поговорить:

– Как ты?

– А ты?

– Нога беспокоит?

– Как твои почки?

– Господи, о чем мы говорим!

– Что ж делать, годы…

– Да какие наши годы! Ты нисколько не изменился!

– Ты мне льстишь. Вот кто не изменился, так это ты.

– Ой, а у меня книжка вышла, знаешь!

– Поздравляю, ты молодец, я всегда в тебя верил!

– Как дети, Соня?

– Дети хорошо. Да ничего, все нормально.

У Сони был второй инсульт. Он не стал рассказывать Лёле – зачем? Только лишние волнения. На кладбище он держал Лёлю за руку, но на поминки не поехал: болела нога. Душа болела. Лёля плакала все поминки – об Алле Львовне, о Лёнечке, о себе, о неудавшейся жизни. «Лёня так постарел!» – думала она. Морщин у него было мало, но полысел, похудел и как-то выцвел – раньше он был весь бело-розовый, как зефир, Лёля так его и дразнила, а теперь розовое почти ушло, осталась какая-то перламутровая бледность, и глаза стали прозрачнее – плохо вижу, сказал, читаю иногда с лупой… Вспомнилось прошедшее, и так стало больно, так больно!

Вернувшись с кладбища, Полторацкий прилег на диван, вытянув усталые ноги – пришла дочка и села рядом, взяв его руку. Она была так похожа на Соню – молодую Соню, что он вздохнул, а дочка прижала его ладонь к своей щеке:

– Папочка… Устал?

– Есть немного. Как тут мама?

– Да ничего, все в порядке. Сейчас спит. Как ты с ней справляешься?! Может, мне чаще приходить?

– Пока мы справляемся. Когда тебе чаще приходить, ты и так крутишься белкой в колесе…

Дочь поцеловала его в бледную щеку.

– Мама такой тяжелый человек, тебе всегда трудно было с ней. А уж сейчас… Вы настолько разные, я все думала, почему вы поженились? Что вас связывало?

– Вы – то, что нас связывало! – Леонид горько усмехнулся. – Вы, дети.

– Пап, а почему… Почему ты тогда не ушел? У тебя же был кто-то? Не знаю, как Витька, а я бы тебя поняла…

Галя вдруг замолчала: она вспомнила, как после очередной ссоры с матерью – опять, опять из-за этой проклятой политики! – отец заметался по квартире, потом выскочил в коридор и стал надевать ботинки, путаясь в шнурках. Она не поняла сначала:

– Папа… папа, ты что! Ты куда? Ты что… из-за этой ерунды?! Папа…

Она заплакала – у отца было такое лицо, что Галя поняла: сейчас он уйдет навсегда!

– Папа!

Вышел Витька, молча смотрел. Матери было не видно и не слышно. Отец постоял, глядя на них – они таращили испуганные глаза, как два птенца, – потом тяжело вздохнул и опять надел домашние тапки.

– Пап, – сказал тихо Витя. – Давай в шахматы сыграем, а?

Весь вечер они играли в шахматы, Галя сидела рядом, смотрела – играли медленно, долго раздумывали, отец смотрел только на фигуры, потом пришла мать, робко позвала их ужинать, они с Витькой пошли, но Галя оглянулась и увидела, как отец заплакал, зажав рот рукой… Да, сейчас она его поняла бы, но тогда!

– Откуда ты знаешь?! Что у меня кто-то был?

– Я видела тебя с ней, случайно. В кафе на Горького. Сначала не поняла – ну мало ли! А потом увидела, как вы друг на друга смотрите! Ты ее руку прикрыл своей ладонью, а потом поцеловал. Это было… Это было так прекрасно! Папочка, бедный! Ты же любил ее, правда?!

– Я и сейчас ее люблю, – ответил он и отвернулся к стене, закрыв глаза.

* * *

Может быть, этим и закончить? Пусть читатель сам додумывает, как сложатся судьбы героев… Я встаю и подхожу к окну – там идет снег, медленный новогодний снег. И улыбаюсь, потому что слышу шаги – он тоже не спит, он никогда не может заснуть, если меня нет рядом. Вот сейчас подойдет, прихрамывая, положит мне руки на плечи:

– Опять сочиняешь, полуночница?

А я поцелую его холодную бледную руку – озяб, бедный! Ну, пойдем, я тебя согрею…

– Ты знаешь, – скажет он, пока мы бредем, обнявшись, по коридору. – Мне тут пришли в голову некоторые мысли по поводу творчества Франсуазы Саган…

И мы рассмеемся.

Он войска свои покинул…

Что хочешь от меня, ты, песни нежный хмель?

И ты, ее припев, неясный и манящий?

Ты, замирающий, как дальняя свирель,

В окне, растворенном на сад вечерний, спящий?

Поль Верлен

Тетрадка была совершенно необыкновенная! Толстенькая, но узкая – своим золоченым обрезом и светло-коричневым кожаным переплетом с застежками она напоминала старинный манускрипт. Тетрадку Глебу Алексеевичу подарила внучка. И Глеб Алексеевич знал зачем. Вздохнув, он открыл тетрадь и задумался: с чего же начать? Наверно, со знакомства? Или с женитьбы…

* * *

Женился Глеб в двадцать семь лет на Лере – старшей дочери своего научного руководителя, Михаила Николаевича Лебедева. Мих Ник, как его звали студенты, с первого курса относился к Глебу Сотникову по-отечески – он всегда мечтал о сыне. Да и мальчик хороший: умный, способный, так и тянущийся к знаниям, а ведь вырос в неблагополучной семье. Отца у Глеба, считай, что и не было: пил по-черному, и мать из сил выбивалась, чтобы прокормить троих детей. А Глеб влюбился во всех Лебедевых сразу: благополучная профессорская семья, богатая библиотека, интересные разговоры, налаженный уютный быт – Раиса Семеновна, добросердечная супруга Мих Ника, тоже приветила неухоженного и вечно голодного юношу. Воскресные обеды у Лебедевых поразили неискушенного Глеба в самое сердце: белая скатерть, крахмальные салфетки, суп из фарфоровой супницы, водка в хрустальном графинчике…

Очарования семейству добавляли две прелестные дочки – когда Глеб впервые появился в доме Лебедевых, Лере было двенадцать, а Лёле – семь. Девочки подрастали у него на глазах: сначала они до смешного походили друг на друга, словно младшая была уменьшенной копией старшей, но потом Лёля переболела тяжелой ангиной и, выздоровев, изменилась – теперь она все больше напоминала мать, в отличие от сестры, которая пошла в отца. Волосы у Лёли стали виться: во время болезни ей обрили голову, после чего вдруг выросли кудри, которым Лера страшно завидовала, а Раиса Семеновна, проведя изыскания в семейных альбомах, заявила, что Лёля удалась в двоюродную бабушку – действительно, на фотографиях та щеголяла пышной копной мелко вьющихся волос.

На самом деле Глеб вовсе не собирался жениться так рано: он еще не защитил кандидатскую и жил в общежитии на стипендию, подрабатывая где только можно. В доме Лебедевых его принимали как родного: Раиса Семеновна не могла надышаться на Глебушку, который всегда помогал ей по хозяйству, а обе девочки, как казалось Глебу, были слегка в него влюблены. Ему гораздо больше нравилась Лёля, фантазерка и выдумщица, чем «воображала» Лера: с Лёлей было интересней, да и проще общаться, а Лера представлялась Глебу капризной и непредсказуемой. «Словечка в простоте не скажет, все с ужимкой!» – вздыхал иной раз Мих Ник в ответ на очередную эскападу дочери, цитируя «Горе от ума». Потом Глеб не раз думал, что из двух сестер следовало выбрать младшую, но Лёля была тогда еще совсем девочкой, забавной и непосредственной – эдакий длинноногий жеребенок с пышной гривкой волос, настоящая маленькая разбойница. Но выбирать ему, собственно, и не пришлось.

Капризуля Лера выросла и стала очень привлекательной девушкой, так что Глеб невольно заглядывался то на ее стройные ноги, то на белое плечо, с которого все время спадала лямка сарафана, а то и «запускал глазенапа», как выражался Мих Ник, в вырез того же сарафана, не подозревая, что Лера все замечает, потому и лямка спадает с плеча. Летом Лебедевы снимали дачу в ближнем Подмосковье, и Глеб частенько к ним наведывался, так что мог любоваться Лерой не только в сарафане, но и в купальнике, когда ходили на пруд.

Глеб уже не помнил, как вышло, что они оказались дома с Лерой наедине. Началось все со вполне невинной игры: Лера выхватила у Глеба книгу, которую для него оставил Мих Ник: «Попробуй, отними!». Глеб погнался за ней и поймал, прижав к книжному шкафу. Прижал очень сильно, не рассчитав с разгона. «Поцелуй, тогда отдам!» – сказала Лера. Он потянулся губами к ее щеке, но Лера повернула голову и подставила ему приоткрытый рот. Дальнейшее он помнил смутно и очнулся, когда непоправимое уже произошло. Глеб пребывал в полном смятении, а Лера выглядела как ни в чем не бывало и спокойно вышла навстречу вернувшимся родителям, на ходу застегивая блузку. За ужином, который не лез ему в глотку, потому что Глеб ощущал себя предателем, нарушившим доверие Мих Ника и Раисы Семеновны, Лера громко произнесла:

– Глеб, ты сам скажешь? Или мне сказать?

И Глебу ничего не оставалось, как тут же попросить у Мих Ника руки его дочери. Произнося положенные слова, он наткнулся на изумленный взгляд Лёли и воровато отвел глаза. Лебедевы страшно обрадовались, и в суете восклицаний, вопросов и строящихся планов Глеб не сразу заметил, что Лера куда-то исчезла. Потом подошла Лёля и прошептала ему на ухо:

– Пойди к Лере, а то она плачет!

Глеб удивился. Лера действительно плакала и при виде вошедшего Глеба отвернулась.

– Чего ты рыдаешь? – спросил Глеб. – Разве ты не этого хотела?

Лера заплакала еще пуще. Глеб вздохнул, сел рядом и принялся утешать, хотя так толком и не понял, в чем причина ее слез. Надо сказать, что женитьба существенно облегчила Глебу жизнь. Он переехал к Лебедевым – под крыло Раисы Семеновны, и первые несколько лет они с Лерой прожили вполне счастливо, только некоторая неловкость от положения «примака» и навязчивые мысли о том, что его элементарно поймали на крючок, омрачали существование Глеба.

Лера окончила институт, поступила в аспирантуру, он сам защитил кандидатскую и по протекции Мих Ника стал преподавать историю в Педагогическом институте, работая над докторской, а Леру пристроили научным сотрудником в один из московских музеев, где ее почти сразу избрали комсоргом. Глеб с легкой иронией следил за карьерой жены, прекрасно понимая, что она специалист среднего уровня и, что называется, звезд с неба не хватает, поэтому и самоутверждается на поприще общественной работы. Сам он весьма скептически относился ко всей этой партийно-советской дребедени, но принимал правила игры. Лера же, как выяснилось, норовила в этой игре стать ведущей. Глеб так толком и не выяснил всех подробностей произошедшего, но в результате Лериных активных действий уволили одну из старейших сотрудниц, Инессу Матвеевну Метлицкую – единственного в музее специалиста по средневековым рукописям. Глеб когда-то слушал ее лекции – Инесса Матвеевна первая заметила одаренного студента и приняла в нем участие: именно она ввела Глеба в дом Лебедевых. Уволенная Метлицкая с тяжелейшим инфарктом слегла в больницу, а Глеб устроил дома страшный скандал. Лера пыталась оправдаться, но Глеб не стал ее слушать:

– Если она умрет, это будет на твоей совести. Еще счастье, что отец не дожил до такого позора! – воскликнул он напоследок и вышел, хлопнув дверью. Глеб перестал разговаривать с женой и на ночь стал уходить в бывший кабинет Мих Ника. Инесса Матвеевна все-таки умерла, и разобщенность мужа с женой усугубилась: оба тщательно скрывали свой разлад от Раисы Семеновны, которая сильно сдала после смерти мужа. Им всегда было трудно друг с другом, а Лёля, которая вечно старалась их помирить и сблизить, внезапно вышла замуж за некоего Толика, страшно не нравившегося Глебу: ему казалось, что Лёля достойна лучшего. Продолжалось это почти полгода – Глеб пребывал в мрачности, Лера страдала, но как помириться, оба не знали: Глеб всегда надолго зависал в обидах и раздражении, а Лера не умела подладиться.

Раиса Семеновна скончалась настолько внезапно, что Лёля даже не сразу поверила сестре, рыдающей в трубку телефона: она всего полчаса назад разговаривала с матерью! Эта смерть подкосила всех, но больше всего Леру – через неделю после похорон Лёля позвонила Глебу: «Срочно приезжай домой!» Глеб приехал, раздраженный тем, что пришлось отменить лекцию – дома пахло лекарствами и бедой. Встретившая его Лёля приложила палец к губам и провела Глеба на кухню:

– Не шуми. Она спит.

– Да что случилось-то?!

– Лера пыталась покончить с собой.

– Что? Да ладно! Никогда не поверю. Это манипуляция. Чтобы эта холодная расчетливая сука…

И тут Лёля его ударила. По щеке, очень сильно. Глеб изумился:

– Ты что?

– Не смей так говорить о моей сестре! Это твоя вина! Ты ее довел!

– Я? – растерянно спросил Глеб, потирая щеку.

– Ты! Да, Лера поступила подло, но она давно раскаялась! А ты, как инквизитор, все жаришь ее на медленном огне! Думаешь, она не понимала, что ты остаешься в семье только ради нашей мамы? Она каждый день ждала твоих слов о разводе. С ужасом ждала.

Глеб молчал: он действительно думал о разводе. Лёля тяжко вздохнула и села напротив, вытирая выступившие слезы:

– Ладно, прости, что ударила. Не сдержалась. Просто не ожидала, что ты настолько ничего не понимаешь. Лера, может, и сука, но уж никак не холодная! И не расчетливая. Не знаю, поблагодарит она меня или возненавидит, но я расскажу. Потому что желаю ей счастья. Какая бы ни была, но Лера – моя сестра. Больше у меня никого нет. Ну да, еще Толик. И ты, наверно…

– Лёля, но ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

– Молчи. Просто послушай. Помнишь, как ты делал предложение?

– Еще бы, – усмехнулся Глеб.

– Помнишь, Лера плакала? Ты ведь так и не понял, о чем она плачет, правда? Лера прекрасно осознавала, что делает: она тебя хотела, и она тебя получила. А плакала потому, что ты ее не любишь! Потому, что ты за ней не ухаживал, не дарил цветов! Вы не гуляли, взявшись за руки, по бульварам и не целовались под сиренью! Этого у нее не было! И она знала, что не будет уже никогда.

– Но если она понимала, что я не люблю ее, – тогда зачем?

– Но она-то любила! С двенадцати лет! Она с ума по тебе сходила! Она чашку целовала, из которой ты чай пил, она… Она жить без тебя не может.

– Лёля, мне кажется, ты придумываешь… Что-то я не замечал никакой безумной любви…

– Потому что Лера гордая! Нет, так ты ничего не поймешь. Придется начать с детства…

Когда на свет появилась Лера, Раисе Семеновне исполнилось тридцать два, и она считалась «позднородящей». Еще одного ребенка Лебедевы и не ждали, зная о неблагоприятных прогнозах врачей, так что случившаяся через пять лет беременность была воспринята супругами как чудо. Правда, они надеялись на мальчика, но родилась Лёля. Лера восприняла появление сестры как крушение привычного мироздания: пять лет она была центром семьи, любимой и ненаглядной маленькой девочкой, и вдруг в одночасье превратилась в старшую! Лёля родилась недоношенной и слабенькой, много болела, родители над ней тряслись, а Лере казалось, что она теперь никому не нужна.

Лёля сестру обожала, несмотря на то что Лера всячески ее изводила. Но нрав у Лёли оказался на удивление легкий – она быстро прощала и опять смотрела на сестру с искренним восхищением. Как Лера ни третировала сестренку, ей все больше казалось, что одна только Лёля любит ее и понимает. А Лёля действительно очень хорошо понимала сестру. Как всякий болезненный ребенок, Лёля много времени проводила в размышлениях и фантазиях. Она обладала острым умом и наблюдательностью, читать начала в четыре года и все время сочиняла разные сказочные истории. Лёля рано повзрослела, в отличие от сестры, которая так и осталась вечным подростком.

Закомплексованная, самолюбивая и всегда несчастная, Лера завидовала всем вокруг, а особенно сестре, такой живой, доброжелательной и непосредственной, что ее просто нельзя было не любить. Лёля легко обзаводилась друзьями, училась без малейшего напряжения, хотя порой могла и двойку схватить – но никогда не переживала из-за плохих оценок и ко всему относилась с юмором. Лера не могла себе позволить даже тройку и тратила массу времени на приготовление уроков, потому что страшно боялась оказаться не на высоте: она всегда должна быть самой лучшей! И тогда, может быть, ее тоже полюбят… Но ее не любили. Друзей у Леры было мало – одноклассники считали ее заносчивой и высокомерной, а девочка просто была замкнутой.

Они с сестрой словно жили в разных вселенных: Лёля – в яркой и веселой сказке, а Лера – в мрачном, полном опасностей мире, и как Лёля ни старалась перетащить сестру в свою сказку, у нее ничего не получалось. Лера напоминала сестре жалкого дикобраза, ощетинившегося иглами и ранящего всех вокруг, даже когда никто не нападает, а наоборот, пытаются погладить. Но при этом она ранила и себя – иглы проросли внутрь. Лёля очень рано поняла, что она гораздо способнее сестры и сильнее духом, поэтому взяла ее под защиту – маленький храбрый оруженосец при слабом и нелепом вояке, для которого слишком тяжелы его грозные доспехи. Но со временем доспехи стали второй кожей, так что лишь сестра знала, насколько хрупкое и ранимое существо скрывается под закаленной сталью…

– И вовсе она не расчетливая! – объясняла Лёля. – Лерка, конечно, пытается что-то планировать, но поступает всегда спонтанно. Потом только до нее доходит, что она натворила. И с Инессой так получилось: Лера пошла на поводу у парторга! Ей сказали действовать – она и взяла под козырек…

Пока Лёля рассказывала, Глеб невольно вспоминал разные эпизоды и мелочи, которые вполне подтверждали ее слова, да он и сам давно догадался, что Лерина язвительность – всего лишь защита. Но он и не представлял, что Лере так тяжело живется! Глеб прекрасно помнил, как впервые оказался у Лебедевых – дверь ему открыла Лера, и сейчас он понимал, что его первое впечатление было верным: хрупкая застенчивая девочка, неуверенная в себе и… жаждущая любви. Очень красивая девочка: огромные серо-голубые глаза, светло-русые косы, нежный рот – как бутон цветка. Она смотрела на Глеба с опаской, а он улыбнулся и произнес:

– Здравствуйте, принцесса. Могу я войти в ваш замок?

Лера даже рот открыла от изумления. И страшно покраснела. А Глеб взял ее ручку, поцеловал и щелкнул каблуками, наклонив голову. Он долго звал ее принцессой – к великой радости Лёли, которая тут же принялась играть в королевство и сама назначила себя на должность придворного шута. С Лёлей он подружился мгновенно, а Леру пришлось долго приручать. И если б он только знал, что Лера влюбилась в него в ту же секунду, как увидела! Она с волнением ждала его прихода, наряжалась, распускала волосы и старалась нечаянно попасться на глаза – чтобы Глеб, не дай бог, не подумал, что Лера его караулит! А он и не думал. И не замечал ее маневров, хотя искренне любовался, когда видел.

Взросление Леры было мучительным. Она категорически себе не нравилась, как ни убеждала ее сестра, что она просто красотка: и ноги были не такие, как надо, и пальцы кривые, и волосы дурацкие, и глаза невыразительные, а губы так вообще конец света. Разве сможет Глеб полюбить такую уродину?! Лера безумно переживала, что Глеб вдруг возьмет и женится на какой-то посторонней девушке, хотя у него еще и девушки-то никакой не было. Но он жил в общежитии, а там нравы вольные, и мало ли, вдруг кто покусится на такое сокровище!

Лера с шестнадцати лет начала продумывать планы по завоеванию Глеба. Она замечала его заинтересованные взгляды и с волнением думала: «Может, я ему все-таки нравлюсь?!» Но Глеб ничего не предпринимал, и Лера расстраивалась. Она была существом совершенно неискушенным и к двадцати годам ни разу не целовалась, в отличие от пятнадцатилетней сестры, у которой Лере, сгорая от стыда, пришлось спрашивать про технику поцелуев. Тренировались они на помидорах, но один раз Лёля все-таки поцеловала сестру в губы – чтобы лучше дошло. Теоретически Лера знала, что должно происходить между мужчиной и женщиной, но реальность ее потрясла, хотя она храбро делала вид, что ей все нипочем. Это была чистая импровизация, все получилось само собой: девушка никак не ожидала, что Глеб загорится от одного поцелуя! Лера не помнила себя от счастья, хотя оно было слегка приправлено горечью: Глеб так и не сказал, что любит ее…

Глеб слушал Лёлю, вспоминал, думал и вдруг осознал, что вполне мог прийти сегодня вечером домой и увидеть мертвую Леру! Если бы не Лёля с ее предчувствием! Лёля жила у мужа, но работала вместе с Лерой. В обед она зашла к сестре в отдел, там сказали, что Лера приболела и сегодня не придет. Лёля стала звонить, но безрезультатно – потом выяснилось, что Лера отключила телефон. Лёля внезапно страшно испугалась, сама не зная чего, отпросилась с работы и помчалась к сестре. Открыла дверь своим ключом и застала Леру, когда та допивала последнюю порцию таблеток. Ей удалось вызвать у Леры рвоту, потом Лёля позвонила знакомому врачу, тот приехал, принял необходимые меры…

– Почему ты не вызвала «Скорую»?!

– Ты что, не понимаешь? Лерку отправили бы в психушку, как всякого суицидника! Оно нам надо?! Врач сказал, что доза была убойная. Так что я очень вовремя приехала.

Вот тут Глеб и завалился в обморок. В буквальном смысле – грохнулся на пол, съехав со стула. Так что Лёле пришлось выплеснуть ему в лицо стакан воды. Очухавшись, он заполз обратно на стул, послушно выпил какое-то лекарство, подсунутое Лёлей, и долго сидел, обхватив голову руками. Внутри у него все дрожало.

– Ну ладно, не переживай ты так! – сказала Лёля, с жалостью глядя на мрачного Глеба. – Все ж обошлось! Просто будь с ней поласковей.

– Да, – кивнул Глеб. – Да, конечно. Я пойду к ней?

– Иди. Я, пожалуй, тут переночую. А то кто вас знает! Сейчас Толе позвоню…

Но Глеб уже не слышал – он встал и поплелся к Лере: ноги совершенно не хотели его слушаться. Лера лежала на животе, одна рука бессильно свисала с кровати, одеяло сбилось, обнажая правую ногу и часть бедра в трогательных розовых трусиках. Глеб смотрел и видел совсем не ту Леру, против которой он так долго настраивался, а жалкую девочку, одинокую, потерянную, лишенную любви. А ведь он обещал заботиться о ней! Глеб прикрыл на секунду глаза, потому что даже сердце заболело от мучительного сострадания. Лег рядом с женой – она не проснулась. Он слушал ее неровное дыхание, изнемогал от нежности и чувства вины, а потом, очевидно, задремал, потому что испуганно вскинулся, когда Лера завозилась рядом, всхлипывая и лепеча: «Глеб, Глеб…» Она плакала во сне, и когда Глеб обнял ее, вцепилась в него что есть силы.

– Тихо, тихо, – забормотал Глеб. – Все хорошо! Бедняжка моя… Проснись, дорогая! Это только сон!

Лера очнулась с рыданием, поняла, что рядом муж, и затряслась:

– Глеб! Ты пришел!

А потом они одновременно произнесли: «Прости меня!» – и невольно улыбнулись сквозь слезы. Глеб обнимал жену, целовал ее лицо, дрожащие губы и понимал, что он безумно соскучился. Оказывается, все это время ему страшно не хватало ее ночного присутствия: тепла ее тела, нежного запаха волос и кожи, объятий, прикосновений… Глеб чувствовал неимоверно острое вожделение, замешанное на болезненной жалости и нестерпимой ярости, направленной прежде всего на себя самого – за то, что допустил все это, но и на Леру – за то, что заставила его пережить такое сильное потрясение.

Именно в эту ночь они и сотворили Антошку. Беременность Леры протекала очень тяжело: она мучилась от токсикоза, лежала на сохранении, пережила кесарево, а потом пребывала в послеродовой депрессии. Она плохо управлялась с ребенком: молока у нее почти не было, Антошка все время орал, а шрам на животе только добавлял горечи – мало того, что никудышная мать, так еще и уродина!

Если бы не Лёля, они бы не выжили. Ее брак не продержался и полутора лет, да и какому мужу понравится, что жена постоянно пропадает в доме сестры! Так что Лёля вернулась домой – к всеобщей радости: маленький Антошка ее просто обожал и звал Нёней. Лерина депрессия постепенно прошла, Антошка подрос и стал таким забавным, что все только умилялись, Лера вышла на работу, и через некоторое время ее назначили заведующей отделом – правда, не тем отделом, откуда она выжила Инессу Матвеевну, а совсем другим. Лера как-то внутренне успокоилась и расцвела: еще бы, она впервые была явно успешнее незамужней и бездетной сестры – выяснилось, что Лёля бесплодна.

А у Лёли вдруг начался роман с совершенно неподходящим, как считала Лера, человеком – Глебу же Лёлин избранник скорее нравился. Саша Горелик – небольшого роста, с волосами, словно черное пламя. Глеб дразнил Лёлю: этот, твой – дыбом волоса! Роман был тяжелый и закончился плачевно: Горелик собрался уезжать в Израиль, звал Лёлю с собой, она разрывалась между любовью и семьей, прекрасно понимая, как ее поступок может сказаться на карьерах сестры и зятя. А как это переживет Антошка, к которому Лёля прикипела всем сердцем? В общем, Горелик уехал один, без Лёли. А потом произошло событие, которое чуть было не развалило семью Сотниковых окончательно.

Началось все с переезда: их старый дом шел под снос, жилье предложили где-то у черта на куличках – в Бирюлево! Лера развила бурную деятельность, в результате которой Сотниковы оказались в двухкомнатной квартире на Фрунзенской набережной, а у Лёли появилась кооперативная однокомнатная квартирка все в том же Бирюлево. Глеб несколько удивился щедрости Леры, которая добавила сестре денег на кооператив: Лера не отличалась особой щедростью. Конечно, им было тесновато на Фрунзенской, хотя и потолки высокие, и кухня большая, и район хороший. Маленькую комнату отдали Антону, а в большой устроили спальню и кабинет для Глеба – Лера нашла в антикварном магазине старинную ширму, которой отгораживали кровать.

На этой самой кровати Глеб и застал свою жену с любовником. Ситуация была – пошлее не придумаешь! Он на день раньше вернулся из командировки: последние доклады конференции не представляли для него никакого интереса, да и зуб внезапно разболелся, так что Глеб промаялся всю ночь, лежа на верхней полке скорого поезда Ленинград – Москва. Надо сказать, зубная боль прошла тут же, как только он увидел, что происходит в их семейной спальне: Глеб совсем не рассчитывал застать дома жену, которая в это время должна быть на работе! Впрочем, первым делом он увидел со спины мужскую фигуру, ритмически двигающуюся над распростертым женским телом, и некоторое время оторопело смотрел, разинув рот. Потом громко кашлянул и под отчаянный вскрик жены ушел на кухню. Через некоторое время к нему выползла Лера – любовник позорно сбежал. Они посидели в тягостном молчании, потом Глеб поднялся и пошел к дверям, благо даже пальто снять не успел. «Какая же ты!..» – Он бросил на ходу грубое слово (Лера тут же зарыдала) и хлопнул дверью. Поехал он к Лёле – а куда еще было ему деваться? По дороге купил бутылку водки и явился к Лёле уже поднабравшимся. Лёля сразу все поняла и, мрачно вздохнув, поставила перед ним стакан, плетенку с хлебом, достала какую-то закуску.

– Значит, ты была в курсе? – спросил Глеб, злобно глядя на Лёлю. – И покрывала ее? Ну давай, расскажи мне, как твоя сестра меня любит! Поведай, какое это нежное и трепетное создание! Что, ты и это одобряешь?

– Не одобряю, – сказала Лёля и налила себе водки. – Да, я случайно узнала. Но не понимала, как лучше: сказать тебе или не говорить. Прости.

– Давно это длится?

– Года два, наверное. Не знаю точно.

– Значит, это началось еще на старой квартире?! А-а! – вдруг догадался Глеб. – Так вот почему она дала тебе денег на кооператив! Плата за молчание?

– Возможно.

Ночевать Глеб остался у Лёли на диване, а утром ни свет ни заря примчалась Лера: отвела сына пораньше в школу и поехала в Бирюлево. Ее появление получилось весьма эффектным: раздался звонок в дверь, а потом крик Лёли:

– Глеб! Да скорей же!

Глеб никак не мог прийти в себя после вчерашнего, мучаясь страшным похмельем, но выглянул в коридор и ахнул: Лёля с трудом удерживала пребывавшую в полуобмороке сестру, по лицу которой текла кровь.

– Что случилось?!

– Там лед… Я упала… Я не нарочно…

И Лера отключилась. Ударилась она сильно – видимо, песцовая шапка слетела при падении, и Глебу пришлось идти ее разыскивать. В другом сугробе валялась Лерина сумка, про которую она вообще забыла. В конце концов ранку на виске промыли перекисью, Леру уложили на кровать, и Лёля все-таки отправилась на работу, строго сказав Глебу на прощание:

– Надеюсь, вы тут не поубиваете друг друга.

Глеб только вздохнул. Он сел на стул рядом с кроватью, где лежала бледная Лера, и спросил:

– Как ты? Не тошнит? Голова не кружится?

– Немножко, – прошептала Лера. – Но я просто испугалась, сотрясения нет, мне кажется.

– В глазах не двоится? Сколько пальцев ты видишь?

Лера взглянула на его оттопыренный указательный палец и чуть усмехнулась:

– Один.

Они долго молчали, потом Глеб спросил:

– Ну и кто он?

– Ты же видел!

– Все, что я видел, – его голая задница. Согласись, что по такой детали трудно опознать человека.

– Это Гена. Геннадий Приступницкий.

– Кто? Генка? Ты, что, получше не могла найти? Он же лет на пятнадцать тебя моложе.

– На восемь.

– Конечно, это меняет дело! И фамилия-то соответствующая – Преступницкий.

– Пишется через «и». От слова «приступ», а не «преступник».

– Какая разница! И как долго вы…

– Почти два года. Но мы нечасто встречались, правда! Всего раз пять… шесть…

– Ну да, или семь-восемь. И у тебя хватило наглости привести его в наш дом?

– Нет! Это только вчера. Честное слово!

– Что ты знаешь о чести, а? Ты, дрянь!

Глеб грязно выругался и вскочил со стула – Лера испуганно подалась к стенке, но он тут же справился с собой и отошел к окну:

– Рассказывай! – произнес он, не поворачиваясь.

– Знаю, я виновата. Но… Понимаешь, он так влюбился! И я не устояла…

– Влюбился, как же! – раздраженно буркнул Глеб, глядя на снежные хлопья за окном.

– В меня никто никогда не влюблялся.

Голос Леры звучал так печально, что сердце Глеба дрогнуло. «А ведь и правда!» – подумал он и обернулся: Лера сидела на кровати и растерянно смотрела на Глеба. Левая часть лица у нее опухла, а под скулой уже наливался синяк.

– А он цветы дарил, руки целовал… Говорил, что прекрасней меня нет. Что жить без меня не может. Я долго не сдавалась, правда! Даже не знаю, как это вышло… О чем я только думала!

– Ну и как тебе с ним? Нравилось? В постели?

Лера опустила голову:

– Не особенно.

– Тогда почему?

– Я не знала, как это прекратить. Он очень приставучий.

Приставучий! Это детское слово совершенно выбило Глеба из колеи – ярость, копившаяся со вчерашнего дня, иссякла, и он чувствовал какое-то болезненное сострадание, из-за чего страшно на себя злился.

– Господи, какая же ты дура! – воскликнул он, не зная, чего ему хочется больше: врезать ей как следует или… Или обнять и утешить.

– Ну да, дура, – грустно согласилась Лера. – Ты теперь со мной разведешься?

– Я еще не решил. А что ты сама думаешь?

– Гена хочет, чтобы я ушла к нему.

– Ты-то чего хочешь?

– Я хочу быть с тобой.

Лера закрыла лицо руками, потом снова легла и повернулась к стене. Глеб так и стоял у окна, глядя на ее спину, обтянутую пестрым вязаным свитером. Глеб думал, что делать: разводиться? Или простить? Черт побери все на свете! Он представил себе громоздкую процедуру развода и все сопутствующие обстоятельства: уйти ему некуда, значит, надо разменивать квартиру… А что будет с Антошкой? Развод родителей разрушит весь его мир! Но главное, и Глеб это сознавал, он никогда не сможет выкинуть Леру ни из своей жизни, ни из своего сердца. Она мать его сына, вместе они прожили уже… Да почти двадцать лет! И пусть временами Лера его чудовищно раздражала, Глеб всегда чувствовал свою ответственность за жену – ответственность, возложенную на него Мих Ником и Раисой Семеновной, которым он обязан по гроб жизни. В глубине его души навечно запечатлелся образ трогательной девочки с тонкими косичками – как она просияла, когда он назвал ее принцессой!

– Ну ладно, – сказал Глеб, тяжко вздохнув. – Надо ехать домой. Или еще полежишь? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

По голосу Леры было понятно, что она все это время беззвучно плакала.

– Я вызову такси.

– Хорошо. – Она встала с кровати. – Глеб, я хотела сказать… Чтобы ты не волновался. Ну, если решишь разводиться. Ты не беспокойся, я ничего с собой не сделаю. Я как-нибудь переживу, правда.

Глеб молча смотрел на жену, потом мрачно произнес:

– Мы не станем разводиться.

Домой они уехали не сразу, потому что оба внезапно ощутили зверский голод, и Глеб кое-как сварганил яичницу-глазунью – у Леры все валилось из рук, и в такси она сразу заснула, потому что предыдущую ночь совсем не спала. По дороге они заехали за сыном, который ужасно этому обрадовался. Синяк матери его впечатлил:

– Ничего себе ты навернулась! Больно, да?

Этот невыносимо длинный день все тянулся и тянулся: как нарочно телефон звонил не умолкая – лаборантка с кафедры, дипломники Глеба, приятели Антона, коллеги Леры, которым внезапно понадобилась ее помощь в каких-то организационных вопросах… Пару раз, как показалось Глебу, звонил приставучий Гена, но Лера, испуганно глянув на мужа, тут же вешала трубку. Она ничем не могла себя занять и либо бродила по квартире как потерянная, либо застывала на одном месте, рассеянно глядя в пространство. А Глеб мучился вопросом: где ему провести ночь? Спать в одной постели с женой ему категорически не хотелось, но, похоже, выхода не было: на кухонном диванчике он просто не поместился бы, идти в комнату сына было невозможно… Достать спальник и устроиться на полу? Это уж слишком. «Ладно, черт с ним! – наконец, решил Глеб. – Надеюсь, она сменила простыни…» Зайдя поздно вечером в спальню, Глеб увидел, что Лера рассматривает в зеркале свое бедро – заметив мужа, она тут же опустила подол ночной рубашки, но Глеб успел увидеть впечатляющий синяк.

– Господи! Ты и ногу ушибла! Надо йодом, что ли, помазать… Сейчас!

Глеб принес йод, опустился на пол и, как Лера ни упиралась, нарисовал ваткой кривоватую йодную сеточку, испачкав себе все пальцы – синяк стал выглядеть просто ужасающе, и Лера потянула вниз ночнушку, чтобы прикрыться. Но Глеб не дал ей это сделать:

– Сними совсем, – велел он.

Его руки сжимали ее бедра – Лера все пыталась повернуться боком, но Глеб развернул ее и притянул поближе:

– Сними, я сказал.

– Глеб… Не надо…

Но он ничего не слушал – закрыл глаза и потянул носом, впитывая ароматы йода, чистого глаженого хлопка, цветочного мыла – и самый главный, сокровенный женский запах, всегда страшно его возбуждавший. Глеб с силой сжал Лерины бедра и припал губами к ее вздрогнувшему животу – Лера тоненько вскрикнула, а Глеб подумал: «Эта женщина принадлежит мне. И будет принадлежать всегда». Он увлек жену на кровать и полночи всеми доступными способами доказывал ей эту простую истину. Утром Лера робко ему улыбнулась – ей пришлось надеть водолазку с высоким горлом, чтобы скрыть след засоса на шее. Глеб долго ее рассматривал: бледная, с тенями под глазами и фингалом на скуле, она все равно притягивала его, как магнитом, и обреченно вздохнув, он шагнул к ней, с силой обнял и поцеловал в губы, словно поставил последнюю точку: «Ты моя».

Но история на этом вовсе не закончилась: приставучий Гена никак не мог смириться и долго донимал Леру звонками и внезапными появлениями, так что в конце концов Глебу пришлось спустить его с лестницы. Да и сам он успокоиться не мог еще очень долго и даже отплатил Лере той же монетой, воспользовавшись первым подвернувшимся случаем, хотя раньше мысль об измене ни разу не приходила ему в голову. Особой радости это ему не доставило, только какое-то мрачное удовлетворение, особенно когда Лера обнаружила следы помады на воротничке его рубашки. Он читал только что вышедший из печати труд коллеги, когда внезапно появилась Лера и предъявила ему рубашку. Глеб взглянул, поморщился и спросил:

– Какие-то проблемы?

Лера мрачно на него посмотрела и вышла, произнеся:

– И чем же ты лучше меня?

«Да ничем!» – злобно подумал он: ему вдруг стало невыносимо тошно. Ночью Лера впервые в жизни попыталась отказать Глебу в близости, но у нее ничего не вышло: Глеб пересилил ее и взял свое – правда, кто кого победил, неизвестно, потому что Лера в результате испытала такую мощную чувственную встряску, что в самый острый момент чуть не потеряла сознание. Как ни странно, она стала получать максимум удовольствия от секса именно сейчас, когда они с Глебом так отдалились друг от друга: обоюдная измена словно подбросила дров в их костер. Их супружеская жизнь превратилась в баталию: днем побеждала Лера, которая стала еще более язвительной, а ночью Глеб яростно доказывал ей, кто в доме хозяин. Так что секса было в избытке, но любовью тут и не пахло. Со временем чувственный жар поутих – возраст брал свое, да и Глеб притерпелся к ворчанию Леры и научился пропускать ее шпильки мимо ушей.

Они с размахом отметили пятидесятилетие Глеба – он слегка полысел, отпустил усы с бородкой и смотрелся весьма импозантно, а Лера, хотя еще не достигла роковых сорока пяти, выглядела в полном соответствии с пословицей про ягодку: она рано поседела, но сияющие голубоватой белизной волосы удивительным образом ее молодили, подчеркивая свежесть умело подкрашенного лица. Антон перешел в десятый класс и вымахал под метр восемьдесят. Глеб редко бывал доволен сыном, который казался ему безалаберным, легкомысленным и самовлюбленным эгоистом, но не сознавал, что главная причина недовольства в том, что Антон слишком похож на мать.

Лёля за это время завела очередной бесперспективный роман, на этот раз с женатым человеком. Эти непростые отношения вдруг пробудили в ней писательский талант, и Глеб не без удивления прочел Лёлину повесть, напечатанную в одном из толстых журналов – совсем не его жанр (он предпочитал детективы), но очень даже неплохо. Глеб пару раз видел Лёлиного возлюбленного, которого звали Леонидом, – высокий седой мужчина, явно старше ее. Они так трепетно относились друг к другу, что Глеб часто вспоминал эту парочку и даже слегка им завидовал.

А потом в его жизни появилась Саша.

В детстве за сестрами ухаживала няня, которую Глеб уже не застал, но пару раз видел: маленькая старушка, одевавшаяся во все зеленое – девочки называли Агафью Степановну «няня Травка». Агафья Степановна, как понял Глеб, была существом необычайно кротким и незлобливым, а ее страсть к зеленому цвету образовалась в юности, когда некий молодой человек, предмет Агашиной безответной любви, заметил, что к ее рыжим волосам очень подходит лента оттенка молодой травы. С тех пор Агаша совершенно поседела, а зелени в ее нарядах сильно прибавилось, так что среди московской серой толпы она производила очень сильное впечатление, заставляя прохожих оглядываться.

Лёля часто навещала «няню Травку», жившую в крошечной квартирке бывшего дома Ливерса на Плющихе, а как-то осенью в гости к Агафье Степановне отправились и Лера с Антоном: кажется, у старушки был юбилей. Но гости оказались перед запертой дверью, а выглянувшая из соседней квартиры девушка сказала, что Агафья Степановна уже месяц как умерла, и пригласила их к себе на чай. Лёля потом долго сокрушалась, что так и не простилась с няней, Лера же возмущалась, почему им никто не сообщил. А Антону понравилась девушка-соседка. Сам он с отцом, конечно же, не поделился – отношения у них были весьма прохладные, как, впрочем, и с матерью: душу Антон изливал вырастившей его Лёле, которую по детской привычке до сих пор называл Нёня.

Лёля и рассказала Глебу про Сашу Чéрникову: скромная, красивая, доброжелательная, воспитанная. Просто тургеневская девушка! Глеб сначала скептически хмыкнул: уж он-то насмотрелся на этих «тургеневских девушек» у себя в институте. Но когда Саша появилась у них в доме, он согласился с Лёлей. В Александре и правда было нечто пленительно-старомодное: изящество, грация, сдержанность, скромность. Темные вьющиеся волосы, выразительные глаза с длинными ресницами, нежный, всегда чуть улыбающийся рот… В школе Сашу прозвали Черни́кой, и действительно, ее глаза по цвету как раз напоминали эту лесную ягоду. Как ни странно, Саша понравилась даже Лере. Правда, она скептически отнеслась к увлечению Антона:

– Ничего серьезного. Перерастет. Повзрослеет, мы ему подберем подходящую партию.

– А Саша-то чем не подходит? – удивился Глеб.

– Ты бы видел ее мать.

– Что не так с ее матерью? – спросил Глеб, начиная раздражаться: его удручало стремление жены изображать из себя «белую кость, голубую кровь».

– Очень странная особа.

Лёля тоже признала, что мать Саши показалась ей мрачной и желчной: «Бедная девочка. Наверное, нелегко ей приходится. Да и живут они небогато». Потом, присмотревшись к Саше получше, Глеб понял, что она умная, наблюдательная, весьма начитанная, искренняя, к тому же удивительно самостоятельная и взрослая, особенно по сравнению с довольно инфантильным Антоном. И у Саши было поразительное для столь юной девушки чувство собственного достоинства.

– Она цельная, сложившаяся личность, – сказала Лёля. – Знаешь, кого Саша мне напоминает? Татьяну Ларину. Помнишь: «Она была нетороплива, не холодна, не говорлива, без взора наглого для всех, без притязаний на успех, без этих маленьких ужимок, без подражательных затей… Все тихо, просто было в ней».

Через пару месяцев Саша пригласила Антона с Лёлей к себе на день рождения – вернее, пригласила Антона, который уговорил Лёлю пойти с ним: несмотря на присущую ему самоуверенность, Антон побаивался Тамары Васильевны, матери Саши. Вернулся он с праздника мрачнее тучи. Лёля, посмеиваясь, рассказывала Глебу:

– Антошка-то думал, что осчастливил Сашу – как же, принц на белом коне! Но она совсем не Золушка. Во-первых, они собрали роскошный стол, причем половину блюд готовила Саша. Какие пироги подали, пальчики оближешь! Во-вторых, гостей было человек двадцать, еле уместились. Взрослых семеро, остальные – молодежь, и мальчиков больше, чем девочек. Так что нашего Антона потихоньку задвинули в уголок. А мама Сашина – невероятно артистичная особа. У нее потрясающий голос – совершенно оперное контральто. Она нам такой концерт устроила! И Саша ей подпевала. Голос у Саши послабее, чем у матери, но мне Сашино исполнение даже больше понравилось. И на гитаре она играет вполне профессионально. Удивительная семья! Якобы у них в предках есть князь, женившийся на таборной цыганке – отсюда и певческие таланты. В Сашиной матери и впрямь что-то цыганское проглядывает, мне кажется…

– А кто у Саши отец?

– Не знаю. Я так поняла, что он их давно бросил.

Саша стала частой гостьей в доме Сотниковых, и Глеб, со снисходительным умилением наблюдая, как растет влюбленность его сына, не сразу понял, что происходит с ним самим: вдруг оказалось, что он как бы чувствует Сашу на расстоянии! Подходя к телефону, он знал, что услышит в трубке ее голос, а когда просыпался поутру в необыкновенно радостном состоянии духа, то уже понимал, что непременно увидится с Александрой. Осознал это Глеб, когда почувствовал внезапный всплеск радости, выходя из метро «Парк культуры», а шагов через десять наткнулся на Сашу, стоявшую на остановке троллейбуса вместе со своей мамой. Тогда Глеб впервые увидел Тамару Васильевну, поразившую его своей мрачной красотой, в которой действительно было нечто цыганское, и подумал, что Саше, должно быть, тяжко существовать рядом с таким глубоко несчастным и озлобленным человеком.

Потом Глеб внезапно изменил маршрут своих прогулок, оправдываясь тем, что ему надо больше двигаться: обычно утром он ходил в институт по Хамовническому валу, сворачивая у Новодевичьего кладбища, а вечером – в обратном направлении, теперь же стал возвращаться по Большой Пироговке, выбираясь потом переулками к Комсомольскому проспекту и набережной. Это было в два раза дольше, зато так он мог нечаянно встретить Сашу на Девичке и перекинуться с ней парой слов – несколько раз она даже провожала его до метро «Фрунзенская».

В начале января Сотниковы традиционно устраивали большой праздник, отмечая сразу Новый год и два дня рождения: Глеба и Антона, которые родились рядышком: Глеб – пятого января, а Антон – шестого, поэтому торжество обычно намечали на седьмое, приурочивая к Рождеству, чтобы никому не было обидно. Праздником, как всегда, занималась Лера, а Глеб привычно ужасался количеству гостей:

– А Иваненко ты зачем пригласила?

– Ну как же! Он всегда работает в Приемной комиссии!

Глеб только поморщился: Антону в этом году предстояло поступать в институт, и Лера, зная, что отец палец о палец не ударит ради продвижения сына, уже предпринимала рекогносцировки в заданном направлении – конечно, Антон должен был учиться именно там, где преподает отец, хотя никаких особенных педагогических талантов у мальчика не наблюдалось. Антон уговорил и Сашу – она сама подумывала о том же, тем более что Пединститут находился в двух шагах от ее дома, но колебалась между филфаком и истфаком.

– Не забудь про Сашу, – сказал Глеб жене, и Лера удивленно подняла брови:

– С какой стати мы должны ее приглашать?

– Вообще-то она девушка нашего сына, – разозлился Глеб. – Как мы можем ее не позвать?

– Ой, да ладно! У него этих девушек еще вагон будет! Или что? Они уже переспали?

У Глеба даже виски заломило от ненависти:

– Саша не из тех девушек, что сразу прыгают в постель к парню, – отрезал он.

Лера только фыркнула, но Саша все-таки была приглашена. Она пришла не с пустыми руками: Антон с Глебом получили в подарок по затейливо связанному шарфу, а Лёле с Лерой достались необыкновенной красоты узорные варежки, над которыми Лёля тут же восторженно разахалась, уверяя, что не видела ничего подобного даже в художественных салонах. Саша только скромно улыбнулась, а Антон потом рассказал отцу, что Саша с Тамарой Васильевной как раз и работают для одного из таких салонов:

– Только ты маме не говори. А то она какую-нибудь гадость ляпнет.

Сын, похоже, тоже был не в восторге от материнского снобизма. Глеб с удовольствием наблюдал за Сашей, которая вела себя очень просто и естественно, а когда Лёля попросила ее спеть, не стала ломаться, а сразу согласилась:

– Хорошо, только без гитары мне будет трудно.

Но гитара тут же нашлась – Антон заблаговременно достал ее с антресолей. Гитара была старинная, принадлежала еще отцу Мих Ника, и Саша с почтением взяла ее в руки. Настроила и задумалась: что же выбрать? Глеб посмотрел на выразительное Сашино лицо и вдруг понял: он знает, что Саша будет петь. И точно – Саша чуть улыбнулась и запела:

Я понапрасну ждал

Тебя в тот вечер, дорогая.

С тех пор узнал я, что чужая

Ты для меня.

Хотелось счастье

Мне с тобой найти,

Но, очевидно,

Нам не по пути.

Голос Саши был словно старше ее самой, и пела она чуть отстраненно, как бы показывая романс, а не растворяясь в нем:

Мне бесконечно жаль

Своих несбывшихся мечтаний,

И только боль воспоминаний

Гнетет меня…

«Какая боль воспоминаний может быть у этого ребенка? – думал Глеб, любуясь Сашей. – А ведь как проникновенно поет!»

– Браво! – с некоторым удивлением в голосе воскликнула Лера. – Браво!

– Сашенька, вы чудо! – поддержала ее Лёля.

Саша засмеялась:

– Спасибо!

– Еще спойте! Пожалуйста! – загомонили гости, и Саша взяла новый аккорд. Она пела романс за романсом – Глеб слушал, время от времени закрывая глаза, и тогда голос Саши действовал сильнее, омывал его душу теплым светом, проникая в такие глубины, о которых он и сам не подозревал. Его все сильнее и сильнее охватывало ощущение полной нереальности происходящего – казалось, что есть только он и Саша, только ее голос, ее хрупкость, нежность, чистота и страсть…

Все так же ломился от закусок стол, звякали приборы, кто-то потихоньку закусывал, кто-то опрокидывал стопочку, Лера хозяйственно оглядывала застолье, Антон смотрел на Сашу, а сидевшая рядом Лёля быстро взглянула на Глеба и тут же отвернулась. Все было прежним, только сам Глеб стал другим. Вдруг Лера сказала – и Глеб невольно поморщился от звука ее голоса:

– Друзья, хорошенького понемножку. Еще одну, последнюю – да, Сашенька? А потом будем пить чай! Зря я, что ли, полдня с тортом возилась!

– Это стихи Цветаевой, – прошептала Глебу Лёля, когда Саша запела:

Нет, с тобой, дружочек чудный,

Не делиться мне досугом.

Я сдружилась с новым другом,

С новым другом, с сыном блудным.

У тебя дворцы – палаты,

У него леса – пустыни,

У тебя войска – солдаты,

У него – пески морские…

Никогда раньше не слышал Глеб этой песни, и она оказалась последним камушком, сдвинувшим лавину: мир рухнул и никогда не станет прежним. Саша допела, и все засуетились: молодежь унеслась в комнату Антона, Лера принялась убирать со стола и готовить чай, а гости разбрелись кто куда. Глеб ушел на лестничную площадку покурить и подумать в одиночестве – даже спустился этажом ниже, чтобы никто из гостей не побеспокоил, но не думалось: в голове крутились последние строчки Сашиной песни: «Он глаза мои увидел – и войска свои покинул». Именно это Глеб и чувствовал. Да, глаза у нее колдовские, черничные! За ними можно пойти через все леса, пустыни и пески морские… А войска пусть как хотят. Потом рядом с ним материализовалась Лёля – подошла, заглянула в лицо.

– Что? – спросил он с раздражением. – Что ты смотришь?

– Гле-еб, – нежно произнесла Лёля. – Бедный Глеб.

– Неужели так заметно?

– Не думаю. Все смотрели на Сашу. А я почувствовала.

– И что мне теперь делать? Как жить?

– Как получится. Только постарайся, чтобы Лера не поняла, а то она тебя изведет.

Глеб горько усмехнулся:

– Да уж!

Потом пили чай, дружно хвалили Лерин торт, действительно необыкновенный. Гости стали потихоньку расходиться, уехала на такси Лёля, Антон пошел провожать Сашу, Лера домывала посуду, а Глеб сложил раздвижной стол, вынес его в коридор, потом разобрал постель и подошел к окну, чтобы закрыть форточку. На подоконнике за шторой вдруг обнаружилась бутылка, в которой оставалась еще почти треть водки – Глеб посмотрел-посмотрел, взял бутылку, допил все прямо из горла, а потом прилег, не раздеваясь, на кровать и тут же вырубился: он и так довольно много выпил за этот вечер. Лера попыталась было его поднять, но не смогла и только накрыла пледом, а сама отправилась на кухню – ждать возвращения сына.

Ближе к утру Глебу приснился сон, который напоминал фрагмент цветного кинофильма: он жил совсем в другой квартире, полной каких-то уютных старинных предметов – «камера» на мгновение четко показала пузатенький комод с инкрустацией, на котором стояли фарфоровая ваза с розами и приоткрытая шкатулка, где что-то заманчиво поблескивало; потом женский портрет в золоченой раме и зеркало – Глеб увидел свое отражение и понял, что гораздо моложе себя нынешнего. Он прошел в небольшую комнату и сел к письменному столу, тоже старинному, с множеством ящичков. Стол был покрыт зеленым сукном и толстым стеклом. В комнате царил полумрак, поэтому горела настольная лампа с круглым зеленым абажуром, но за окном сияло солнце, и хотя видно было только синее небо с легкими облачками, почему-то было понятно, что там море.

В комнату вошла Саша – она была гораздо старше, чем в реальности. Саша отодвинула бумаги, лежавшие перед Глебом, постелила белую салфетку и поставила стакан с чаем в серебряном подстаканнике, потом взъерошила Глебу волосы и поцеловала в щеку. Глеб обнял Сашу за талию, увлек к себе на колени, несколько раз поцеловал ее улыбающиеся губы, нежную шею и, расстегнув перламутровые пуговки кружевной блузки, добрался до теплой ложбинки на груди. Саша рассмеялась, вырвалась из его объятий и ушла на балкон: она читала книгу, медленно покачиваясь в плетеном кресле-качалке, и ела яблоко, время от времени поправляя распущенные волосы, которые сбивал ветер. Глеб смотрел на нее и испытывал такое неимоверное, такое неистовое счастье, что даже схватывало сердце…

Он проснулся, но долго не открывал глаза, надеясь удержать это удивительное чувство, и перебирал в памяти все подробности сна. Он все еще ощущал вкус Сашиных губ и аромат ее теплого тела, чуть влажного от пота. Это было чувственное и одновременно необычайно целомудренное переживание – ничего общего с тем жаром вожделения, который Глеб испытывал к Лере. «Это любовь – вот что это такое! Разве ты сам не понимаешь?» – прозвучал у него в голове тихий голос Саши, и он повторил про себя: «Любовь…»

Глеб тихо поднялся – спать он больше не мог. Вышел на кухню, посмотрел на часы – было около четырех. Попил из чайника – прямо из носика, нашел сигареты. Почти пять часов, пока не встали Лера с Антоном, он провел на кухне: ходил из угла в угол, словно заключенный в камере, курил в форточку, доел последний кусок Лериного торта, выпил целый пакет яблочного сока, обнаруженного в холодильнике, и думал. В конце концов, он смирился. Что ему сказала Лёля? Жить, как получится? Что ж, только это Глебу и оставалось. И дело было даже не в том, что Саша – девушка его сына и по возрасту годится Глебу в дочери! Глеб не мог не осознавать, что чувство его безответно и безнадежно. Не стоило ни на что надеяться и ни о чем мечтать. Да и достоин ли он любви такой необыкновенной, прекрасной и чистой девушки, как Александра?! Глеб старался понять, вынесет ли, если Антон с Сашей решат пожениться – говорить об этом, конечно, еще рано, пусть сначала получат образование, но все-таки! С одной стороны, тогда он сможет часто видеться с Сашей, а с другой… Нет, об этом лучше не думать.

Тут на кухню вышла проснувшаяся Лера, увидела Глеба, потом странный натюрморт на столе и изумилась: пепельница с грудой окурков, блюдце с крошками торта, пустой пакет из-под сока и горка мандариновых шкурок – мандарины Глеб тоже машинально доел.

– Ты давно встал? А я-то думала, проспишь до полудня…

– Ну да, что-то не спалось, – сказал Глеб и поспешно поднялся, не в силах разговаривать с женой. – Пойду-ка я прогуляюсь, пожалуй.

– Мусор захвати! – крикнула ему вслед Лера, зажигая газ.

Глеб захватил. Потом прогулялся – конечно, на Плющиху. Он не знал, в каком из бывших домов Ливерса живет Саша, поэтому обошел их все и постоял в каждом дворе, сам не зная зачем. Поплелся обратно. Ощущение счастья выветрилось окончательно, и душу заполнила тоска, и с ней – он знал – теперь придется существовать всю жизнь.

Оказалось, что у этой тоски есть имя, о чем Глебу рассказала Лёля, которая знала все на свете. С ней одной Глеб мог разговаривать о Саше. Когда совсем становилось невмоготу, он приезжал в Бирюлево, и они с Лёлей устраивали праздник саудади. Так именовалось на португальском языке сложное чувство, хорошо знакомое обоим, которое объединяло в себе светлую печаль, сожаления по утраченному, тоску по несбывшемуся и ощущение мимолетности счастья.

К этому времени Лёля уже не встречалась со своим Леонидом, хотя любила его по-прежнему: жизнь как-то растащила их в разные стороны. Писательство стало ее отдушиной, и Глеб иногда завидовал Лёле, способной проживать множество жизней вместе со своими героями.

Антон и Саша окончили школу и поступили в Пединститут – Антон на платное дневное отделение, а Саша на бюджетное вечернее. Днем она работала в районной библиотеке – совсем рядышком, на Новодевичьем проезде, напротив пруда. Глеб теперь встречался с Сашей гораздо чаще: он читал лекции второму курсу вечерников, в первом семестре следующего года вел у них семинар, так что обязательно виделся с Сашей раз в неделю и иногда провожал ее до Плющихи, стараясь не злоупотреблять, чтобы девушка ничего не заподозрила. Потом он предложил Александре писать диплом под его руководством, и она согласилась – это были самые счастливые два года в жизни Глеба, потому что у него появились все законные основания звонить Саше и вызывать на консультации. Но за пару месяцев до защиты диплома внезапно выяснилось, что Саша с Антоном расстались – Глеб не сразу заметил, что Саша перестала бывать у них дома, он и Антона-то редко видел.

– Как расстались? – поразился Глеб.

Саша пожала плечами:

– Да так. Он теперь с другой девушкой встречается. С Ксюшей Дорошенко.

– Ах, вот оно что…

Ксюша была дочерью нового русского, известного предпринимателя – реклама молочных товаров Дорошенко лезла в глаза отовсюду. Глебу стало стыдно за Антона:

– Мне так жаль, Сашенька, что мой сын причинил вам боль.

– Ну, могло быть и хуже.

Саша быстро взглянула на Глеба и чуть покраснела – Глеб догадался: между ними не было физической близости. Эта мысль привела его в восторг, и только на следующий день Глеб осознал, чем ему грозит разрыв Антона и Саши: девушка больше никогда не придет к ним домой. Так Глебу пришлось спуститься на следующий круг смирения: он убеждал себя, что их дружеская связь все равно не оборвется – Глеб знал, как тепло Саша к нему относится. Правда, это было совсем не то тепло, о котором он мечтал. Глеб старательно загонял свою тоску вглубь – мало помогали и разговоры с Лёлей, и рюмочка коньяка, принятая на ночь, и научные занятия… Да и кому она теперь нужна, его наука!

День икс неумолимо приближался, и Глеб сделался страшно раздражителен, так что Лера с Антоном старались не попадаться отцу под горячую руку. Надо сказать, что Лера вообще вдруг сильно смягчилась и совсем перестала скандалить с мужем. Правда, он этого не заметил. Наконец, Саша защитилась. Глеб посидел немного на кафедре со своими дипломниками, потом потихоньку сбежал, но в коридоре его догнала Саша:

– Глеб Алексеевич, вы уже уходите? Как жалко.

Глеб смотрел на Сашино лицо – счастливое, освобожденное и одновременно по-детски расстроенное и старательно улыбался:

– Сашенька, вы большая умница. Поздравляю вас! Жаль, что вы не хотите пойти в аспирантуру.

Это был его запасной план: убедить Сашу поступить в аспирантуру или, как вариант, подобрать ей должность в институте, хоть в той же библиотеке. Но Саша уже нашла место учительницы в частной гимназии:

– Нет, Глеб Алексеевич, это не для меня. Спасибо вам огромное – за все. Вы так много для меня сделали, и я даже не знаю, как теперь буду обходиться без вас.

– Ну, Сашенька, существует же телефон. И ничто не может нам помешать иной раз прогуляться по привычному маршруту.

– Да, конечно. Спасибо. Я так рада, что вы есть в моей жизни!

Саша как-то подалась к нему, и Глебу показалось, что девушка сейчас его поцелует – но Саша не осмелилась. Все, что она говорила, было только солью на раны Глеба: ничего, кроме уважения и дочерней привязанности, не звучало в ее словах. Они расстались, и Глеб с новой силой принялся укрощать свою тоску: ему казалось, что внутри у него постепенно намерзает ледяная глыба. Глеб решил, что подождет месяц… Нет, два месяца! А потом позвонит. Будет законный повод: надо же узнать, как ей работается на новом месте. И он был совершенно не готов однажды вечером увидеть Сашу у входа в институт – всего через одиннадцать дней после разлуки. Разумеется, он считал дни! Давно начал, пытаясь определить, сколько времени может выдержать без Саши – до сих пор рекорд составлял тридцать девять дней. Саша была очень оживлена и говорлива – Глеб пригляделся к ней и понял, что девушка слегка под хмельком:

– Ну да, я сегодня отвальную устраивала. Последний день отработала. Потом отпуск, а с середины августа я уже в гимназии. Волнуюсь что-то!

– Я думаю, вы прекрасно справитесь. Как планируете провести отпуск?

– Хочется съездить куда-нибудь. Но денег маловато, конечно. Может, в Крым с девчонками махнем – дикарями, на недельку.

– На недельку – это маловато.

– Дольше не получится. С мамой проблемы, да и вообще… В конце концов, я всегда могу съездить к маминой подруге на дачу! Это за Переделкино. Там очень красиво и сад роскошный. Она постоянно нас зазывает…

Незаметно они добрели до Девички и присели на скамейку. Саша разговорилась – видно было, что ей не хочется расставаться с Глебом Алексеевичем, а он слушал и наслаждался неожиданным счастьем.

– Вы знаете, мне сначала у вас так понравилось! – говорила Саша, доверчиво глядя на Глеба. – Я подумала: какой теплый дом! Ведь мы с мамой только вдвоем, а у нее характер тяжелый. Папа ушел, когда мне лет десять было, но я его даже не виню, правда. Маму трудно выдерживать. Я-то ведь не могу с ней развестись. А потом я поняла, что у вас тоже не все гладко. Глеб Алексеевич, почему вы ее не оставили?

– Кого? – изумился Глеб, совершенно не ожидавший такого поворота в разговоре.

– Валерию Михайловну.

– Почему я должен был ее оставить? Она моя жена, у нас сын.

– Да я понимаю – семья, ребенок, но… Я все время возмущалась: она же совсем вас не ценит, не уважает и обращается с вами просто ужасно. Неужели вы до сих пор ее любите?

– Господи… Я даже не думал, что вы принимаете это так близко к сердцу! На самом деле все обстоит немного иначе, чем вам представляется.

– Конечно, это совсем не мое дело, но мне казалось, что вы несчастны, и я ужасно переживала. Особенно когда еще думала, что мы сможем породниться. Я сомневалась, что уживусь с Валерией Михайловной. Смешно, конечно, но я мечтала, чтобы вы встретили женщину, которая сделает вас счастливым. Даже пыталась немножко поколдовать! Мы с мамой знаем разные заговоры – правда, я не сильно в это верю, но вдруг оно и правда работает…

Глеб смотрел в Сашины черничные глаза и медленно умирал, раздираемый противоречивыми чувствами, потом решился и очень тихо произнес:

– Я встретил такую женщину. Это вы, Саша.

Он тут же пожалел о сказанном, потому что Саша явно удивилась, ахнула и закрыла лицо руками.

– Господи, какая же я дура! – пробормотала она. – Непоправимая дура! Безмозглая идиотка!

Глеб молчал. Саша убрала руки – глаза ее были полны слез:

– Простите, простите меня, Глеб Алексеевич! Ради бога, простите! Я ничего, ничего не понимала. Я люблю вас, очень сильно люблю! Но… Совсем не так, как вам хотелось бы. Вы знаете, мы ведь с Антоном именно поэтому так долго продержались: я не могла представить своей жизни без вас! А в нем я давно разочаровалась.

– Сашенька, я все понимаю. Я никогда ни на что не надеялся. Не надо мне было говорить. Простите.

– Глеб Алексеевич, а вдруг мы с вами встретимся в следующей жизни? И тогда все получится.

– Да, пожалуй, все надежды только на следующую жизнь, – невесело усмехнулся Глеб, понимая, что Саша пытается его утешить.

– Представляете, вам двадцать, а мне…

– А вам вдруг семьдесят!

– Да, об этом я не подумала… Это еще более безнадежная ситуация…

– Но даже в этой безнадежной ситуации я буду любить вас так же сильно, как сейчас.

Саша опустила голову – оба не знали, что еще сказать и долго сидели в тягостном молчании. Потом Саша взглянула на Глеба и грустно произнесла:

– Глеб Алексеевич, я думаю, нам не стоит больше видеться. Это очень горько, но иначе нельзя. Ответить на ваши чувства я не могу. Вы для меня как отец! Больше, чем отец. А видеть вас и знать, что вы страдаете из-за меня… Нет, я этого не выдержу. Простите меня.

– Что ж… вероятно… вы правы…

Боль, которую испытывал Глеб, была так сильна, что он даже дышал с трудом. Саша смотрела с состраданием, потом протянула руку и коснулась его щеки. Глеб закрыл глаза. И тогда Саша быстро поцеловала его в губы – сердце Глеба остановилось, а потом словно раскололось на множество мелких и острых осколков. Когда он пришел в себя, Саши уже не было.

Глеб долго сидел на этой скамейке, не в силах подняться. Он наконец осознал, что все это время благополучно обманывал себя: в самом дальнем и потаенном уголке его души жила крошечная, слабая и хрупкая надежда. А теперь она умерла, и Глеб вместе с ней. Эта мысль принесла даже какое-то облегчение: раз он больше не принадлежит к миру живых, значит, преграда между ним и его любовью непреодолима. Он будет существовать по другую сторону стены, разделяющей живых и мертвых, в полной тьме…

А вокруг Глеба и правда сгущалась тьма – только когда застучали первые капли дождя, он понял, что это просто туча, а не конец света. Тогда он встал и пошел, сам не понимая куда. Главным был сам процесс ходьбы – Глеб сосредоточился на том, чтобы правильно поднимать и опускать ноги, сгибая их в коленях. Портфель он не забыл, но вынуть лежащий там зонт не догадался, так и шел под дождем. Но пришел все-таки домой – очнулся в коридоре и постоял, пошатываясь. Он промок насквозь, и на полу у его ног тут же натекла целая лужа. Глеб уронил портфель, кое-как скинул ботинки, стянул брюки и пиджак. На большее его не хватило. Ему хотелось погрузиться в горячую ванну и выпить коньяка, но как добыть и то, и другое, он не представлял. Тогда Глеб отправился к своему дивану и рухнул на него, как был – в мокрых носках, трусах, рубашке и галстуке. Он подозревал о существовании пледа, но найти его было неосуществимой задачей, и Глеб стянул со спинки диванное покрывало и кое-как прикрылся.

Минут через сорок в коридор вышла Лера, которая все это время была на кухне, где готовила ужин и одновременно смотрела телевизор, поэтому и пропустила явление мужа домой. Сначала она увидела кучку мокрой одежды и лужу, изумилась и заглянула в комнату, где несчастный Глеб дрожал, клацая зубами, тяжело дышал и нес какую-то околесицу. Лера приложила руку к его лбу и тут же отдернула: Глеб весь горел. Она побежала искать градусник, жаропонижающее, пижаму и телефон врача. Вдвоем с Антоном они переодели Глеба и уложили на другой диван, а этот пришлось сушить феном, столько воды впиталось с мокрого Глеба. Двуспальная кровать давно не существовала: супруги теперь спали в разных концах комнаты. Глеб ленился, а Лера упрямо каждый вечер раскладывала свой диван, надеясь заманить таким образом мужа – иной раз он и правда приходил посреди ночи к ней под бочок.

Пришедший врач диагностировал острый бронхит. Болел Глеб долго и мучительно. Он принимал бесчисленные таблетки, терпел уколы антибиотиков и витаминов, покорно выносил растирания и компрессы, почти ничего не ел, страшно похудел и оброс неопрятной полуседой бородой. Кашель давно прошел, но его все не выписывали и гоняли по каким-то физиотерапевтическим процедурам. Впрочем, Глеб, еле таская ноги от слабости, и сам не рвался на работу – он продлил почти двухмесячный больничный законным отпуском, а его лекции перенесли на второй семестр.

Все это время Глеб так и пролежал на диване, ничем не интересуясь и ничего не делая, даже не смотрел телевизор. Пребывал в полной апатии. Не радовали Глеба ни любимые детективы, которые раздобывал для него Антон, ни разговоры с регулярно приезжавшей Лёлей – она единственная знала, в чем причина апатии, но что она могла поделать? Если только найти Сашу и привести ее за руку к Глебу, но Лёля была совсем не уверена, что это поможет. Неизвестно, чем бы все закончилось, но в полном соответствии с пословицей не было бы счастья, да несчастье помогло. Однажды утром Лера присела на край дивана и легонько потрясла мужа за плечо:

– Глеб, нам надо поговорить. Глеб, пожалуйста. Это важно. Я же знаю, что ты не спишь!

Глеб нехотя повернулся, и Лера взяла его за руку – отнять он не посмел:

– Глеб, я сейчас ухожу, и меня не будет несколько дней. Неделю, максимум две. За вами присмотрит Лёля, я с ней договорилась, она к обеду приедет. Антон переберется сюда, а Лёля поживет в его комнате. Хорошо?

– Ты в командировку, что ли, едешь?

– Нет. Я ложусь в больницу.

– Зачем?

– Будет небольшая операция. Отрежут кое-что лишнее, и все. Ничего страшного.

– Ничего страшного?

Глеб сел и уставился на Лёлю с ужасом. Она знала, что муж панически боится самого слова «операция» и не выносит вида крови.

– Глеб, ну что ты всполошился? Я же говорю, это будет очень просто и быстро. Раз-раз, и готово.

– Почему ты мне ничего не говорила?

– Ну вот, говорю. Я не хотела тебя заранее расстраивать, ты и так в депрессии.

– Я не в депрессии. Просто ослаб после бронхита. А ты? Что у тебя такое? Что?

– Ну ладно, хорошо, только не кричи. У меня опухоль, доброкачественная. Ты слышишь? Доброкачественная. Это не рак.

– Точно?

– Честное слово.

– Ты прямо сейчас уходишь?

– Ну да, тянуть нечего. Меня там ждут.

– Я тебя провожу.

– Не выдумывай, я прекрасно доеду сама.

От услышанного Глеб как-то резко пришел в себя: встал, принял душ, оделся, а то целыми днями ходил в пижаме. Костюм, правда, висел на нем, как на вешалке. И сколько Лера ни протестовала, потащился с ней в больницу. Пролежала она две недели, и все это время Глеб не находил себе места, но зато, как ни странно, почувствовал прилив энергии: стал выходить на прогулки – в основном по набережной в сторону Крымского моста. И даже с помощью Антона разобрал книжные шкафы. Наконец Лера вернулась домой. Рассказывала она о своем пребывании в больнице в самых юмористических тонах – Лёля с Антоном хохотали, но Глеб слушал с мрачным видом:

– Ну вот, очнулась я в реанимации, прихожу в себя, рядом еще кто-то стонет, и вдруг вижу, что по коридору бежит голый мужик. Там окна как раз в коридор выходят. Я думаю: так, галлюцинации начались. Смотрю, а он назад бежит, за ним медсестра и два охранника…

– Мам, да врешь ты все! Признайся, что сейчас придумала! – воскликнул, смеясь, Антон.

– Чистая правда! Оказалось, мужика на «Скорой» привезли, а он обдолбанный или в белой горячке, вот и задал им жару… Глеб! Ты что?

– Пап, ты куда?

Глеб вдруг вскочил и выбежал из кухни, где они отмечали Лерино возвращение. Лера с Лёлей переглянулись, и Лера пошла вслед за мужем. Глеб стоял у окна, и даже по спине было понятно, что он плачет.

– Что-то я притомилась с непривычки, – сказала Лера. – Прилягу, пожалуй.

Она легла прямо поверх покрывала и тихо позвала мужа:

– Глеб, полежи со мной. Пожалуйста!

Глеб старательно вытер слезы руками, подошел к дивану, наклонился к жене и несколько раз быстро поцеловал Леру в губы – она ответила, обняв его за шею.

– Ну что ты? – спросила нежно. – Так сильно испугался?

Глеб только кивнул и улегся рядом.

– Вот дурачок! Я же сказала – ничего страшного.

– Ты наговоришь! – привычным ворчливым тоном ответил Глеб, и они невольно улыбнулись, а потом долго смотрели в глаза друг другу, разговаривая без слов, словно в чем-то каялись, что-то спрашивали и отвечали, обещали и прощали. Глеб положил голову Лере на грудь, она гладила его затылок с поредевшими волосами, шею и плечи.

– Очень больно было? – спросил он.

– Нет, совсем не больно. Наркоз же.

– А потом?

– Ну, немножко. Терпимо.

Глеб еще крепче обнял жену, а Лера поцеловала его в макушку и прошептала:

– Не надо отчаиваться, дорогой. Все образуется, все наладится. Все будет хорошо.

Когда Лёля собралась уходить и заглянула в большую комнату, Лера и Глеб спали, обнявшись. Лёля покачала головой и укрыла их пледом.

Действительно, со временем все наладилось и образовалось. Через три года Антон женился, но совсем не на Ксюше Дорошенко, а на очаровательной Манечке, которая привнесла в семью Сотниковых столько тепла и света, что проняло даже Леру, и при всех конфликтах, надо сказать, весьма редких, она принимала сторону невестки, вызывая возмущение сына: «Ну вот, все против меня!» Через год появилась на свет внучка, любимица Глеба – он души в ней не чаял и нещадно баловал. Назвать девочку Александрой предложила Манечка, а Глеб, конечно же, поддержал. Антону было все равно: похоже, он давно забыл свою первую любовь…

* * *

Глеб Алексеевич в очередной раз перечел написанное и надолго задумался. Потом решительно выдрал все заполненные листы и, мелко порвав, выкинул в корзину для мусора. «Нет, ни к чему это все! – думал он. – Зачем ворошить прошлое! Зря только душу растревожил. И тетрадку испортил. Девочка старалась, выбирала, деньги тратила… Старый я дурак!» Он тяжко вздохнул. Эти полтора десятка страниц он писал почти год. По просьбе внучки – ей хотелось, чтобы дед рассказал историю своей безнадежной любви, а деда понесло в ненужные воспоминания.

Наверное, он давно мог бы разыскать Сашу, но зачем? Даже желания особого не возникало – слишком страшно было снова встретиться с женщиной, разбившей ему сердце. Да и стыдно навязываться. Глеб знал, что жить осталось недолго. Конечно, ему всего семьдесят восемь, но силы уже на исходе. И сейчас ему мучительно хотелось увидеть Сашу – последний раз! Посмотреть в ее черничные глаза, услышать ее пение…

Безнадежная мечта.

* * *

Выйдя из лифта, Сандра постояла некоторое время, собираясь с силами, а потом подняла руку и нажала на кнопку звонка. Она была девушка весьма решительная, но все-таки чувствовала себя неловко, собираясь вломиться к совершенно незнакомым людям. В недрах квартиры раздались переливчатые трели, и дверь распахнулась. На пороге воздвигся высокий молодой человек. Он с интересом оглядел девушку, улыбнулся и спросил:

– Я могу вам чем-то помочь?

Сандра растерялась: она почему-то не подумала, что в квартире может быть кто-то еще. К тому же молодой человек ее смущал: и чего таращится?! Вообще-то он был очень симпатичный: улыбка приятная и глаза красивые – темные, трудноопределимого цвета: не карие и не зеленые… Темно-синие?

– Вы кого-то ищете?

Голос молодого человека, наконец, привел Сандру в чувство.

– Да! – выпалила она. – Я ищу Александру Викторовну Черникову… Ой! То есть…

– Потапову, – продолжил молодой человек. – Это моя мама. Проходите.

Он отступил, пропуская Сандру, и громко крикнул:

– Мама! К тебе пришли!

– Кто там? Заказчица?

В коридоре показалась женщина, и Сандра с волнением на нее уставилась – та была в длинном платье-балахоне темно-фиолетового цвета, украшенном разноцветной вышивкой по вороту и подолу. Пышные темные волосы забраны в хвост, который перевязан каким-то затейливым шнуром – это Сандра заметила уже потом. Женщина, улыбаясь, смотрела на разглядывающую ее девушку: удержаться от улыбки при виде Сандры было решительно невозможно. «Надо же, какое прелестное существо! – думала Александра Викторовна. – Просто солнечный зайчик! Лет пятнадцать ей? Или шестнадцать, не больше…»

– Вы за заказом? – спросила Александра Викторовна.

Сандра наконец взглянула ей прямо в лицо и воскликнула:

– Черничные глаза!

Саша чуть нахмурилась:

– Что вы говорите?

– У вас черничные глаза! Так дедушка всегда говорил! И у вашего сына такие, надо же!

– Кстати, меня зовут Глеб! – встрял молодой человек, и Сандра ахнула:

– Вы назвали сына Глебом? Значит, вы все-таки его любили, да? Моего деда?

– Вашего деда? – медленно произнесла Саша и, побледнев, отступила на шаг.

– Ой, я же забыла представиться. Я Сандра. Вообще-то Александра, как и вы. Подозреваю, что в вашу честь и назвали. Александра Антоновна Сотникова, а мой дед…

– Глеб Алексеевич, – перебила ее Саша. – Как он?

– Дед умер в прошлом году. Он так хотел с вами увидеться. Я давно вас ищу, но вот… не успела…

Глеб с тревогой смотрел на мать – уж очень она побледнела, но Саша, заметив его беспокойство, успокаивающе махнула рукой: ничего, все нормально!

– Так что ж мы в коридоре-то стоим, – сказала она. – Пойдемте на кухню. Глеб, поставь чайник. И пироги разогрей в микроволновке. Сейчас мы будем пить чай и разговаривать. Вы еще учитесь, Сандра?

– В девятом классе.

– А Глеб уже на первом курсе. Как дела у вашего папы?

– Нормально. Но мы его почти не видим, он занят все время. У него своя фирма.

– А ваша мама?

– Мама не работает. Она у папы на подхвате, как он говорит. Да и дома дел много. У меня еще же младшие братья. Они погодки, но так похожи, словно близнецы. Смешные! Кирилл и…

– Мефодий? – встрял Глеб.

– Нет! – засмеялась Сандра. – Дедушка тоже хотел, чтобы второго Мефодием назвали, но мы решили – в школе задразнят. Он Димка.

– А как зовут вашу маму? – Саша достала из микроволновки пирожки и подвинула тарелку поближе к Сандре: почему-то у всех взрослых при виде Сандры возникало одно желание – немедленно подкормить этого птенчика! Хотя на самом деле Сандра вовсе не выглядела заброшенной – стройненькая и складненькая девочка, энергичная, живая и приветливая.

– Мария Сергеевна. Но все называют ее Манечка. Потому что мама – совершенное чудо! Это солнечный свет, а не человек, – ответила Сандра и жадно схватила пирожок. Она любила поесть, благо все сгорало в ней, как в печке, не прибавляя и грамма лишнего веса. – Ммм, как вкусно! Бабушка тоже хорошо пекла, но ваши какие-то необыкновенные! С капустой, да?

– С яйцом и капустой, – ответила Саша, подумав: «Так вот в кого пошла Сандра! В солнечную маму!», чуть помедлила и все-таки спросила:

– А как поживает Валерия Михайловна?

– Бабушка умерла семь лет назад. – Сандра вздохнула. – У нее рак был. Вы знаете, мне так стыдно! Я не очень ее любила. Бабушка без конца ворчала и нудила, ворчала и нудила, ужас просто. Когда я была совсем маленькая, мы с ней так воевали! Я деда защищала: мне казалось, она его обижает. Дед только посмеивался, а потом объяснил, что на самом деле бабушка его очень любит, а ворчит, потому что боится показать, насколько от него зависит. Не понимаю я этого! Мне кажется, если любишь – так и говори. А то потом поздно будет. Вы не согласны?

Саша и Глеб смотрели на Сандру с одинаково нежным выражением на лицах.

– Согласны, – сказал Глеб, а Саша только кивнула.

– Но такое странное дело… Мне мама недавно рассказала. Оказывается, это бабушка попросила, чтобы меня Александрой назвали. Сказала, деду будет приятно! Это что же получается – она все знала?! Дед был уверен, что никто не знает, кроме тети Лены.

– Тетя Лена – это Лёля? Как ее дела?

– Хорошо! Она писательница, вы знаете?

– Да, я прочла все ее романы.

– А я не все осилила. Они интересные, но… Я больше люблю фэнтези! Ой, тетя Лена с дядей Лёней такие трогательные! Просто голубок и горлица: Лёнечка, Еленочка! Целуются чуть что! Они же целую вечность друг друга ждали! У дяди Лёни жена долго болела, а тетя Лена… Ну, в общем, шесть лет назад только смогли пожениться. Дядя Лёня, конечно, сильно сдал, но тётя Лена ого-го какая!

– Да, Лёля замечательная. Скажи, а как же ты меня нашла?

– Ой, это был целый детектив! С миру по нитке информацию собирала! В соцсетях рылась, даже в институт съездила и в гимназию, где вы работали. А нашла по вашему блогу! Вы такие красивые вещи делаете, просто сказка! Это платье тоже сами шили, да?

– Да. Могу тебе что-нибудь сшить. Хотя… Это, наверно, не твой стиль?

– Да какой у меня стиль! Вот для мамы я бы что-нибудь заказала. Но это, наверное, дорого?

– Сандра, разве я возьму с тебя деньги, ну что ты!

– Всякий труд должен быть оплачен, так папа говорит. Ой, я же вам принесла кое-что! – воскликнула Сандра и полезла в рюкзачок. – Сейчас! Я подумала, вам будет… интересно… Ага, вот! Если захотите, можете себе взять, а нет – я сохраню как память.

– Боже мой! – воскликнула Саша, беря в руки вязаный шарф. – Неужели он еще жив? Глеб, ты знаешь, сколько этому шарфу лет? Больше двадцати!

– Раритет! – с ироническим почтением произнес Глеб.

– Дед его берег! В последнее время не расставался, даже летом нацеплял! Говорил: «Он мне душу греет». Александра Викторовна, а вы помните, где была ваша последняя с дедом встреча?

– На Девичке, в сквере. В конце июня, кажется.

– Двадцать девятого июня! Дед каждый год туда ходил. С цветами, представляете?! Сначала надеялся вас там увидеть, потом, когда ваши дома снесли, перестал надеяться. Но все равно ходил. Потом я его сопровождала. Сначала думала, это просто прогулка, но дед скоро рассказал, в чем дело. Цветы он оставлял на скамейке. Только последние года два я одна ходила, дед уже плохо двигался. Даже видео для него сняла! Могу вам показать, если хотите. Наверно, с тех пор все сильно изменилось.

– Надо же… – тихо сказала Саша. – Я не знала…

– А вот ваша фотография! Дед ее вырезал откуда-то и прятал. Достал только после смерти бабушки, а я в рамку вставила. Всегда держал рядом.

Саша посмотрела:

– А, это с моей защиты! У меня тоже есть, сейчас покажу…

Она встала и вышла. Глеб спросил:

– Налить тебе еще чаю? Ты бери пирожки, не стесняйся. Вот эти с повидлом.

– Спасибо! А ты чем занимаешься?

– Программирование. Ну, всякое такое.

– Понятно. А я еще не знаю, кем хочу быть! Папа меня уговаривает на юридический, но мне кажется, это скучно…

Вернулась Саша, которая все это время не столько искала фотографии, сколько плакала. Конечно, дети сразу это заметили, но не подали виду. Саша выложила фотографии на стол:

– Вот моя защита, а это застолье. А здесь мы вдвоем с Глебом Алексеевичем…

– Каким красавцем был твой дед! – воскликнул Глеб, который раньше не видел снимков. – Сколько ему здесь?

– Около шестидесяти, – тихо сказала Саша. – Да, он был красив. Изысканная внешность. Постаревший князь Болконский. Но никакой аристократии у него в роду не наблюдалось – крестьяне, ремесленники.

– А я деда таким и не застала, – вздохнула Сандра. – Когда я родилась, он уже совсем поседел.

– Твой дед был удивительным человеком! Я очень его любила. Но воспринимала как отца. Между нами почти сорок лет разницы…

– Тридцать пять, я подсчитала, – сказала Сандра.

– Студенты его побаивались: строгий, серьезный. Но со мной он всегда был так нежен! А я не понимала, в чем дело.

– Ой, еще же тетрадка! Это я деду подарила, надеялась, что запишет вашу историю. Он целый год что-то там писал, а потом оказалось – ничего нет! Все листы выдрал, представляете? Только одна запись есть, в конце!

Саша взяла тетрадь, прочла написанное, закрыла глаза и, вздохнув, произнесла наизусть:

Мне бесконечно жаль

Своих несбывшихся мечтаний,

И только боль воспоминаний…

– Да, я тогда это пела, – печально сказала Саша, а Сандра, переглянувшись с Глебом, быстро затараторила:

– А еще одну песню дед никак вспомнить не мог, все расстраивался! Какие-то обрывки текста запомнил, что-то про войска…

– Про войска? – задумалась Саша. – Что же это могло быть…

– Я нашла! Только мотив не знаю. Надо было сразу у папы спросить, а я не догадалась. Это на стихи Цветаевой. Помните: «У тебя дворцы – палаты, у него леса – пустыни, у тебя войска – солдаты, у него – пески морские»?

– А-а, ну конечно: «Был он всадником завидным, милым гостем, царским сыном, да глаза мои увидел – и войска свои покинул»! И что, папа это помнит?!

– Ну да. Мы с дедом пытались мотив подобрать, не знаю, правильно ли.

– Да мотив-то я сама придумала! У тебя свой будет, и хорошо.

– Александра Викторовна, а вы… Вы простили моего папу? Он же был вашей первой любовью, да? И так подло бросил!

– Ах, Сашенька! – вздохнула Александра Викторовна, и Сандра невольно улыбнулась: так называл ее только дед, и она даже услышала его характерную интонацию – «Са-ашенька!»

– Скорее я была его первой любовью, – объяснила Александра. – Но он мне очень нравился, правда! И никто никого не бросал, мы просто расстались. А первая любовь у меня случилась раньше – мы еще детьми были. Потом, спустя много лет, мы с Андреем встретились и… В общем, родился Глеб. Но у нас с Андреем так ничего и не сложилось.

– Жа-алко… – расстроилась Сандра.

– Глеб очень на отца похож. Только глаза мои достались.

Некоторое время они молчали.

– Тихий ангел пролетел! – прошептала Сандра.

– Да, тихий ангел. Давайте-ка мы помянем Глеба Алексеевича! Глеб, у нас вроде бы оставалась водка?

– Может, лучше вино открыть?

– Ну открой.

Они выпили немножко вина – не чокаясь, и Саша произнесла:

– Светлая память Глебу Алексеевичу и Валерии Михайловне!

Потом Сандра собралась уходить.

– Глеб, надеюсь, ты проводишь девочку? – строго сказала Саша, но глаза ее смеялись.

– Я вообще-то и сам догадался! – рассмеялся Глеб и чмокнул мать в щеку, а Сандра слегка покраснела. Дети ушли, Александра рассеянно прибиралась на кухне, чувствуя, как светлая печаль наполняет ей душу. Она вспомнила, как когда-то наивно пыталась утешить Глеба Алексеевича надеждой на встречу в другой жизни, и вдруг подумала: «А ведь так и вышло!» Другой Глеб и другая Саша бежали сейчас, взявшись за руки, прямо в закат, и счастье первой любви переполняло их сердца…

У метро Глеб сказал:

– Слушай, время еще детское. Давай съездим на эту вашу Девичку? И ты покажешь мне заветную скамейку. А потом я тебя провожу прямо до дома.

– Давай! – радостно согласилась Сандра.

Конечно, они загулялись и у дома Сандры оказались только в половине одиннадцатого. Долго стояли у подъезда – пока Сандре не позвонила на мобильник обеспокоенная мама:

– Санечка, ты где?

– Уже иду. Слушай, – обернулась она к Глебу. – А пошли со мной? С предками познакомишься.

– Да неудобно… Поздно уже… Приличные люди в такое время по гостям не ходят.

– Ага, приличные люди на такси в булочную не ездят. А мы неприличные. Пошли. Ну давай. Пойдешь – я тебя потом поцелую!

Глеб рассмеялся:

– Ну ладно, пойдем. Но смотри, ты обещала.

Дверь им открыл раздраженный Антон:

– Санька, ну нельзя же так. Пропала на весь день. Мама с ума сходит!.

– Привет, пап. Привет, мам. А эти чего не спят?

В дверях маячили физиономии братьев – Кирилл и Мефодий, вспомнил Глеб. А, нет – Дмитрий!

– Познакомьтесь, это мой друг! – с гордостью произнесла Сандра, и Глеб церемонно поклонился:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте… – вразнобой и слегка растерянно ответили члены семьи Сотниковых, пораженные явлением гостя.

– Пап, ты был знаком с его мамой. Александра Черникова, помнишь? Теперь она Потапова. У него даже глаза такие же, как у нее, правда? Черничные!

– Вы… сын Саши? – медленно произнес Антон.

– Да. Я Глеб Потапов.

– Глеб? – поразился Антон, но тут встряла Манечка:

– Глеб. Очень приятно. Проходите. Сейчас мы чай сообразим!

– Нет-нет, что вы! Уже поздно. Мама будет беспокоиться. Пока я доеду… Спасибо, но я пойду.

– Предки, спокойно! Глеб просто меня проводил. Он уже уходит.

И Сандра выскочила следом за Глебом на площадку, а потом зашла вместе с ним в лифт. Глеб выжидательно на нее смотрел, и Сандра покраснела. Тогда Глеб нагнулся и сам ее поцеловал, а потом спросил:

– Можно, я тоже буду звать тебя Санечкой?

– Можно… – прошептала Саня и снова потянулась к нему.

А мама Глеба в это время предавалась воспоминаниям. Она не слишком волновалась из-за долгого отсутствия сына, зная, что мальчик у нее ответственный и самостоятельный. Она так и предполагала, что провожание затянется, наблюдая, как дети смотрят друг на друга: эта мгновенно вспыхнувшая влюбленность ее умиляла, а девочка Саше очень понравилась. Дочка Антона, надо же! И ее собственный сын! Кто бы мог подумать, что все так обернется… Наверно, Глеб Алексеевич обрадовался бы. Как жаль, что он не дожил… Как бесконечно жаль… его несбывшихся мечтаний…

И Саша поплыла на волнах мелодии, засыпая. Ей снился странный сон: она сидела на балконе и читала книгу, медленно покачиваясь в плетеном кресле-качалке и время от времени поправляя распущенные волосы, которые сбивал ветер. Балкон словно парил в голубом пространстве, пронизанном лучами солнца, – невидимое, где-то рядом шумело море. Комната тонула в полумраке, но там – Саша это знала! – стоял мужчина, который смотрел на нее и любовался. Именно для него она и поправляла так часто волосы, поднимая обнаженную руку, для него улыбалась. Потому что любила. И во всем этом было столько счастья, что даже схватывало сердце…

Индейское лето

…Сегодня будет дождь, на завтрак молоко,

И падалиц в саду пунктирные эскизы.

Озябшая голубизна легко

Осядет в пыль, на стены и карнизы.

Она омоет дом, отрежет все пути,

Скользнет вдоль изгороди в лихорадке танца,

И будешь ты грустна, что вот нельзя уйти

И тяжело, немыслимо остаться…

Алексей Цветков

Индейцы вышли на тропу войны! Они вооружились луками и стрелами, и томагавками, и воткнули в волосы перья горного орла, и раскрасили себе физиономии для устрашения врага. Собственно, индейцев было всего ничего – один маленький мальчик в шортах с вороньим пером в светлых волосах и с разрисованной акварелью мордочкой. Он очень серьезно смотрел на Анну, качавшуюся на качелях в дальнем уголке огромного сада Лифшицев. Качели были старые и немилосердно скрипели. Мальчик появился из кустов малины, росших вдоль соседского забора – наверное, там была дырка.

– Ты пришел меня спасти?

– Спасти? – Он растерянно заморгал.

– Ну, ты же храбрый индейский воин Соколиный Глаз? Нет?

– Я Оцеола, вождь семинолов!

– Ну вот! А я прекрасная семинолка, и меня взяли в плен индейцы племени сиу! Ты меня спасешь?

Так они познакомились. Димке-Оцеоле было всего десять, Анне – почти двадцать. Она училась в «Пятке» – в художественном училище памяти 1905 года – и дружила с Соней Лифшиц. Дружила – это мягко сказано! Лифшицы приняли ее как родную: пригрели, приласкали, присвоили себе. Софья Леопольдовна, бывший врач-кардиолог – огромная, пышная, курила, как паровоз, и виртуозно материлась. Ее сын, Валентин Аркадьич, Сонин папа, преподавал в университете историю Средних веков. А Маргарита, Сонина мама, была высокой, тоненькой и трепетной, дышала «духами и туманами», пребывая в постоянной меланхолической задумчивости – любимая фраза ее родных: «Маргоша, очнись, наконец!» Но несмотря на хрупкость и задумчивость, Маргарита Михайловна была прекрасным стоматологом и рвала зубы безо всякого трепета. Анна ее побаивалась – все казалось, сейчас скажет: «Открой рот!» Соня пошла в бабушку – такая же крупная, громкоголосая, с непослушной копной рыжеватых кудрей, она все время пыталась похудеть и без конца пробовала какие-то невообразимые диеты: то питалась одними яблоками, то, наоборот, требовала мяса. Анну они приняли сразу же, как только Соня первый раз привела ее домой – как будто она была подобранным уличным котенком, озябшим и голодным. Впрочем, почти так и было.

Папа Анны умер в одночасье, когда ей еще не исполнилось четырнадцати. Посреди ночи вдруг страшно закричала мама, Анька прибежала, вызвали «Скорую», но «Скорая» не довезла – он умер по дороге. Папу Аня обожала. Она не понимала: как он мог так с ней поступить?! Папа, папочка! Всем – характером, внешностью: черными прямыми волосами, зелеными, чуть раскосыми глазами и высокими скулами – она была похожа на отца, как будто он сделал ее самостоятельно, без помощи мамы. Маму Аня не то чтобы не любила, нет – мама есть мама! Но… как-то снисходила к ней, что ли. Главным был папа! Самым лучшим, самым умным, самым красивым. А мама казалась слишком простой, недалекой и не очень-то и красивой рядом с ним. И зачем он на ней женился?

Маленькая Аня иной раз воображала себе совсем другую маму – прекрасную, как… как Людмила Чурсина! Ей очень нравилась Людмила Чурсина. Мама была совсем не такая – маленькая, полненькая, кудрявенькая, краснощекая. И вот теперь папа умер, и она осталась с мамой. А мама… мама как-то потерялась. Аня это сразу поняла. Сначала все плакала, потом даже запила было, но Аня этого ей не позволила – еще чего! У нее все валилось из рук, и Ане пришлось научиться всему – и готовить, и убираться, и шить, и не давать маме плакать. Последнее получалось плохо – Аня как-то ожесточилась, и напрасно мама подъезжала к ней с поцелуями и причитаниями. Это из-за нее умер папа! Из-за нее – убеждала себя Анна и не поддавалась. Так они и жили – в состоянии холодной войны. А в один прекрасный день оказалось, что мама… беременна! Она прятала глаза, краснела – но живот уже лез на нос, и отпираться было бессмысленно. Ане стало противно. Она не могла даже прикасаться к матери, ее мутило от запаха ее тела, одежды, раздражали все эти ванночки и кроватки, ползунки и пинетки, заполонившие их квартиру.

– Я не буду нянчить твоего ребенка, даже не надейся, – сказала она жестко, и мама испуганно съежилась.

– Анечка, но это же твоя сестра.

– Ко мне это не имеет никакого отношения.

Но куда она делась! Конечно, помогала – нянчилась с крохотной Наташкой, стирала, ходила за детским питанием, и все это с раздражением, с ненавистью к матери, с отчаянием: надвигались выпускные экзамены, в классе у всех были какие-то романы, а она вместо того, чтобы бегать на свидания, стирает грязные пеленки! Наташка была забавная – когда не орала, конечно. Но Аня не расслаблялась – еще чего, будет она умиляться над этой чужой девчонкой. Какая она ей сестра! Нет, она сама никогда не станет такой, как мать, никогда – слабой, зависимой от мужчин, обыкновенной! Анна не такая, как все, нет – художница, яркая, необыкновенная личность! Она пробьется! Пробьется.

Аня легко поступила в училище, легко вписалась в богемную жизнь и гордо ходила в рваных джинсах и собственноручно расписанной майке, придерживая непослушную папку с этюдами тонкой рукой в бисерных браслетах. Как только появилась возможность, она ушла из дома. Сначала вместе с одной из девочек снимала комнату в загаженной коммуналке, а потом ее пригрели Лифшицы, и Анна считала это незаслуженным подарком судьбы. Она старалась быть полезной, как только могла – старательно мыла посуду, связала для Софьи Леопольдовны немыслимой красоты шаль, а Маргарите сделала необыкновенные бусы из персиковых косточек и остатков рассыпавшегося кораллового ожерелья. Соньке она поправляла рисунки и шила удивительные наряды, в которых та совсем не выглядела толстой. Но они любили ее просто так, ни за что, и шали с бусами тут вовсе ни при чем. Валентина Аркадьича Аня немного побаивалась – то, чем он занимался, было совершенно ей недоступно: история Средних веков, с ума сойти! Она никогда не могла запомнить ни одной даты и вообще плохо себе представляла, когда они были, эти Средние века.

Здесь, на даче, было хорошо – старый дом, запущенный участок, недалеко пруд. Аня с Соней валялись в саду с книжками, ходили купаться, смотрели кино в летнем кинотеатре, писали пейзажики и натюрмортики, варили варенье из черной смородины, шили какие-то наряды на старом ручном «Зингере», играли в мяч и бадминтон, потом Валентин Аркадьич сделал им стол для пинг-понга. Иногда, когда вся семья была в сборе, а никого из гостей не случалось – Софья Леопольдовна любила, чтобы вокруг толпился народ, и все время кто-то приезжал с визитами, – когда оставались только свои, Валентин Аркадьич или Маргарита читали вслух на веранде. Так они прочли воспоминания Коровина, и Аня подозревала, что книжка выбрана была специально для нее – глушь ты нерадиофицированная, говорила ей часто Сонька и заставляла читать нужные, по ее мнению, книжки. Библиотека у них была огромная и дома, и на даче, и все книги серьезные, никакого бульварного чтива, хотя Софья Леопольдовна обожала детективы и почитывала тайком не только Сименона и Жапризо, но и разваливающиеся книжонки с красавицами и головорезами на мятых обложках – где она их только брала!

– Какую чушь ты читаешь, мама. – ворчал Валентин Аркадьич, а Софья отвечала прокуренным басом:

– В моем преклонном возрасте, мой дорогой, мне позволены любые безумства.

Девчонки подружились с соседской Иркой, сестренкой Оцеолы – та была лет на пять их помладше и сердилась на маленького Димку, что он ходит за ними хвостом. А он ходил и таращил на Анну свои огромные серые глаза с длинными ресницами, и слушал ее разинув рот – Ирка первая догадалась и стала его дразнить: влюбился, влюбился! Он страшно обижался, лез драться, а девчонки хохотали. Год от года Димка подрастал, начал стесняться, не давался обнять, а когда ходили на пруд, так выкомаривал на тарзанке, что Аня боялась, как бы он не грохнулся с высоты – а ведь все для нее!

Грохнулся он с качелей – старая веревка оборвалась, и он со всего маху упал на жесткую землю: разбил локоть, коленку и даже заработал легкое сотрясение мозга – врач велел лежать в темной комнате и не делать резких движений. Димка лежал, голова слегка кружилась, его подташнивало – он был преисполнен горя: Анна уезжает, и он не увидит ее до будущего лета! «Вот возьму и умру, – думал он мрачно, – тогда узнаете!» Он представил себе, как лежит бледный и прекрасный, а Аня плачет над ним, и ее горячие слезы льются ему на грудь. Дальше он представить не успел, потому что вошла настоящая Аня – веселая, пахнущая солнцем и бархатцами: в косу она вплела цветы.

– Как ты тут, вождь семинолов? Бедный. Выздоравливай. Вот тебе от меня подарочек.

Она дала ему маленький этюдик: два яблока на зеленой скатерти. Димка молчал, только смотрел на нее во все глаза.

– Ну что ты?

Анна нагнулась – он с ужасом смотрел, как приближаются ее смеющиеся глаза, потом зажмурился – и поцеловала его. Когда Димка пришел в себя, в комнате витал ее запах, но самой Анны уже не было. Димка потрогал пальцами свои губы – вот сюда, сюда она его поцеловала! Его переполняло чувство какого-то жуткого восторга, невыносимого счастья и радостного отчаяния, если оно бывает радостное. Пожалуй, я доживу до следующего лета, подумал он. Но следующее лето принесло сплошные разочарования. Все началось еще весной. За зиму Димка страшно вытянулся и чувствовал себя совсем взрослым – еще бы, почти четырнадцать! У него ломался голос, мучили бесконечные прыщи и смутные эротические фантазии, в которых он, впрочем, не продвигался дальше поцелуев. Теоретически он представлял себе, что должно следовать за поцелуями, но это казалось ему совершенно невероятным: неужели и правда взрослые проделывают все эти штуки? И ему придется? Брр!

Была необычайно дружная весна – цвело все сразу: вишня, черемуха, боярышник, сирень, жасмин, яблони, в саду благоухали ландыши, и воздух, настоянный ароматами, казался густым, как сироп. Лифшицы собирали гостей – у Софьи Леопольдовны был юбилей, и Димка маялся с утра, зная, что Анна непременно приедет. Он пошел за водой к уличной колонке и увидел ее – Анна шла рядом с высоким седым мужчиной, который нес ее этюдник и охапку красных роз. Анна в темно-бордовом длинном платье с распущенными волосами была прекрасна, как никогда, и Димка сунулся было к ней, но она даже не повернула головы – не заметила, так занята была разговором с этим седым мужиком. Ледяная вода лилась ему на ноги, он не чувствовал. Жизнь, только что казавшаяся такой замечательной, остановилась – словно захлопнулась крышка сундука и он, Димка, остался внутри. К Лифшицам он идти не хотел. Но пошел. Анна, заметив его, улыбнулась и равнодушно чмокнула в щеку – как ты вырос, совсем большой! Весь вечер он следил за ней – за ней и Сергеем, так звали этого седого. Он видел их насквозь, всю их игру, все эти взглядики, улыбочки, нечаянные прикосновения – видел и умирал от отчаяния.

Заснуть он не мог. Посреди ночи вышел в сад, залитый лунным светом, пролез в дыру в заборе и замер: на качелях кто-то был. Еще не видя, он знал, кто это: они целовались и шептались обнявшись, один раз Анна тихо рассмеялась – Димка не мог, не мог этого вынести! Не мог. Он вернулся к себе, постоял на балконе – внизу, словно зачарованный, белел сад, луна смотрела с неба и, чтобы добить его окончательно, вдруг запел соловей, потом второй, подальше. Димка сел на пол и заплакал от горя, безнадежности, любви, из-за невозможной красоты этой весенней ночи, созданной специально для того, чтобы целоваться, сидя на старых качелях.

Больше он не плакал никогда в жизни…

* * *

Анна с трудом вылезла из вагона – рюкзак, этюдник, сумка, да еще куртку она зачем-то взяла – жара стоит страшная, а она с этой курткой! И как только смогла добраться до вокзала! В состоянии аффекта, так, что ли, это называется? Пока ехала сорок минут в электричке, весь «аффект» кончился, и как теперь тащить это барахло, было непонятно. Идти, конечно, недалеко, но уж больно жарко! Ну да ладно. Она успела дойти как раз до поворота, когда кто-то преградил ей путь:

– Анна? Аня!

Она подняла глаза – господи, это еще кто? Он стоял против солнца, и Анна никак не могла разглядеть – кто-то высокий, светлый.

– Я тебе помогу! – Он потащил с нее рюкзак, она отпрянула.

– Да ты не узнаешь меня? Я Дима!

– Дима? Димка?! – Анна так удивилась, что он беспрепятственно отобрал у нее всю поклажу. Наконец она его разглядела: – Боже мой, Димка! Какой ты огромный! Дай я тебя поцелую!

Он покраснел, но нагнулся и подставил ей щеку – ой, колючий!

– Ты что, уже бреешься?

– Ань, мне двадцать лет, ты что!

– Двадцать лет! Не может быть!

Всю дорогу она косилась на Димку – надо же какой! Высоченный, загорелый, вырос – не узнать, только глаза все те же – серые, в обводке длинных темных ресниц. Он проводил ее до дома, натаскал воды, принес целый тазик яблок и слив, и не оставалось ничего другого, как напоить его чаем. Он смотрел на нее и светился от радости, и Анна все время невольно улыбалась – такой он был юный, крепкий, чистый, как будто только что из упаковки.

– А ты чего на ночь глядя на дачу? – спросила она. Но Димка толком не ответил, а стал рассказывать ей про свадьбу Ирки.

– Замуж собралась, представляешь?!

Не мог же он сказать ей, что вовсе и не приехал, а как раз бежал на электричку в Москву, но, увидев Анну, передумал. Какое счастье, что он не уехал вчера, с родителями. Какое счастье, что опоздал на предыдущую электричку! От одной мысли, что он мог пропустить Анну, у Димки холодели руки. Месяц! Целый месяц она будет здесь! А может, и два! Он тут же решил, что не поедет в Москву ни за что. Еще чего! Но Анна как-то очень ловко выспросила у него, где он учится, как, зачем и почему, а врать он не умел, и потому признался что придется завтра тащиться в институт. Но вечером! Вечером он вернется сюда и тогда… Что, собственно, тогда, Димка не знал…

Когда Димка ушел, Анна разобрала вещи, походила по дому, с любовью оглядывая знакомые уголки – Софьи Леопольдовны уже три года как не было в живых, без нее Лифшицы почти не ездили на дачу, и дом слегка одичал. Она решила, что будет жить наверху, в Сониной мансарде. Потом прошлась по заросшему саду – яблоки и сливы падали на траву, исходя соком, и вокруг вились злые осы, надсадно жужжа. Анна дошла до забора, где в зарослях малины была дыра к соседям – от старых качелей не осталось и следа. Вместо них купили качели-диванчик под тентом, и Софья Леопольдовна в последние годы возлежала там с детективом и миской смородины. Диванчик стоял напротив веранды, а здесь, на том самом месте, где Сергей впервые поцеловал Анну, вовсю разросся жасмин. На малине еще попадались поздние ягодки, Анна задумчиво собрала их и положила в рот. Сердце щемило – все-таки шесть лет вместе!

Или семь?

Нет, шесть…

Шесть лет назад Сергей сел напротив нее в электричке – успел в последнюю минуту – и сразу занял все пространство своими длинными, затянутыми в джинсы ногами. Совершенно седой, он не выглядел тем не менее старым – скорее рано поседевшим мальчишкой с пронзительно голубыми глазами и голливудской улыбкой. Он тоже, почти не скрываясь, разглядывал ее: Анна была в новом платье, собственноручно вышитом и украшенном аппликацией, – ей удивительно шел темно-бордовый цвет. Пестрый шнурок с бисером она повязала по волосам и такой же – на запястье. Рассмотрев ее, он опять улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. «Надо же, ямочка на щеке», – с удивлением отметила Анна. Он произнес длинную тираду по-английски, и Анна вытаращила на него глаза: иностранец? Улыбка-то вполне американская. Она ответила, сознавая неуклюжесть своего школьного английского:

– Сорри. Ай эм нот андестенд.

Он засмеялся и перевел:

– Какая неожиданность встретить здесь, на российских просторах, прекрасную женщину индейского племени!

Анна тоже засмеялась:

– А вы видели индейских женщин?

– Да, мне довелось побывать в резервации.

– И что, я так похожа на индианку? – Анна прекрасно знала, что похожа, и всячески подчеркивала это сходство, подбирая одежду и украшения в этническом стиле.

– Очень! Волосы, высокие скулы, разрез глаз, смуглая кожа – настоящая скво! Вы художница? – Он заметил этюдник.

– Да. А вы?

– Я? Немножко журналист, немножко переводчик, немножко писатель. Всего понемножку.

– И путешественник?

– О да. А у вас совершенно необыкновенные глаза! Они так меняют цвет: то зеленые, как трава после дождя, то светло-коричневые, как каштаны! И ободки вокруг радужки…

Анна видела, что он кокетничает с ней, но как-то так, несерьезно – искусство ради искусства. Потом ее вдруг осенило – рядом на сиденье лежал букет темно-красных роз, дышавших густым, знойным ароматом. Наверняка!

– И давно вы знакомы с Лифшицами?

Он удивился:

– Как вы… Откуда вы знаете?

– Догадалась по букету. Софья Леопольдовна любит такие розы.

– Так вы тоже к ним?

– Да. – Анна кивнула на свой букет, точно такой же, лежавший наверху, на багажной полке.

– Надо же, какое совпадение!

Она протянула ему руку:

– Ана.

Он взял ее руку и задержал в ладонях, потом поцеловал и отпустил, с неохотой, как ей показалось:

– А я Сергей. Анна – красивое имя, библейское.

– Нет, Ана. С одним «н». Индейское имя.

– Индейское? И что же оно означает?

– Ну, вы же знаток индейской жизни, скажите сами!

– Женщина с глазами цвета каштана, упавшего на мокрую после дождя траву…

– Красиво! Но длинно…

Так они познакомились. Пока шли пешком до дачи Лифшицев – Сергей нес ее этюдник и цветы, – разговаривали о чем-то необязательном: какие погоды стоят, вы заметили; да, в этом году все цветет сразу, так редко бывает; а сколько же лет Софье Леопольдовне исполняется нынче; я думаю, сто пятьдесят; ну, столько не живут; а как прекрасно сохранилась… Но главный разговор шел между слов – взглядом, вздохом, улыбкой, движением брови, взмахом ресниц было сказано так много, что слов уже и не требовалось. Все время, проведенное у Лифшицев, Анна чувствовала натяжение той прочной невидимой нити, что так внезапно связала их между собой – и он чувствовал тоже, она это видела.

Анна не влюбилась в Сергея, нет! Она его… узнала. Вот, это было правильное слово: узнала. Словно компасная стрелка ее сердца, повернувшись, указала: вот он, твой северный полюс. «Ты лишь вошел – я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!» – нет, я не Татьяна Ларина, думала Анна. «Вмиг узнала» – это да, но «обомлела, запылала» – это не про меня. У нее были ясное знание и холодная уверенность – она должна быть с этим мужчиной, несмотря ни на что. А посмотреть было на что – Анна осторожно навела справки, потихоньку расспросив Сонечку, Маргариту Михайловну, Софью Леопольдовну и даже Валентина Аркадьевича.

Картина вырисовывалась своеобразная:

«Он такой обаятельный, правда? Жуткий бабник, знает кучу языков, пишет в «Москоу-ньюс», все время где-то путешествует», – это Сонечка.

«Несчастный человек, перекатиполе, талантливый, несомненно, но жизнь как-то не сложилась, не встретил подходящую женщину», – это Марианна.

«Ой, деточка, взрослый мужик, а ни кола, ни двора, одно шило в заднице, женился рано, да неудачно, но хорош, хорош, не отнимешь», – это Софья Леопольдовна.

Валентин Аркадьевич, как настоящий историк, оперировал не эмоциями, а фактами: оказалось, что отец Сергея был гражданином Франции, но работал на СССР в ООН, потом вместе с семьей приехал в Россию, где и остался. Сергей с братом детство и раннюю юность провели в Европе и Америке, оба учились здесь в МГУ, где Валентин Аркадьевич с ними и познакомился. А какая была семья! Все на матушке держалось, на Евгении Григорьевне – как ее не стало, развалилось все, отец не сумел удержать. Измельчание! Да, измельчание…

«Как интересно, – подумала Анна, – Отец-то шпион, не иначе!» Интересно – это для нее было главным. Со сверстниками, с этими предсказуемыми мальчишками, ей было неинтересно, хотя она и прошла через парочку романов с юными непризнанными гениями, похожими друг на друга, как близнецы-братья, при полном внешнем несовпадении: один был белокожий рыжий красавчик с античным профилем, другой – меланхоличный брюнет-очкарик, слегка похожий на молодого Кайдановского. Глядя на страсти, кипевшие среди ее друзей, Анна слегка недоумевала: из-за чего весь этот сыр-бор? Она еще ни разу не влюблялась, да особенно и не верила, что способна. Еще чего! Терять голову из-за мужчины? Да никогда – пример собственной матери был слишком показателен. Секс ее тоже разочаровал – да ну, ерунда какая-то. Ничего интересного. Целоваться ей еще нравилось, а все остальное…

Но сейчас что-то изменилось в ней, она чувствовала: даже когда Сергей просто смотрел на нее с нежной усмешкой в глазах, она как-то… таяла, что ли? Подтаивала, как льдинка на солнце. И ей хотелось, чтобы он смотрел, любовался, чтобы хотел ее, черт возьми! Весь день между ними шла взаимная игра: за столом сидели рядом, его нога невзначай прижималась к ее ноге, а рука как бы нечаянно ложилась на спинку стула, почти на ее плечо – и она не отодвигалась. Вечером, усевшись на диване, Аня рисовала в альбомчике Сергея и Валентина Аркадьича, увлекшихся разговором о политике, – Сергей дымил трубкой, а Валентин Аркадьич машинально разгонял рукой дым, сам этого не замечая. Потом Сергей подсел к ней:

– Что это вы там все рисуете, а? Шаржи? Ну-ка…

Анна не давала посмотреть, и он схватил ее за руки, она вырывалась смеясь – эта шутливая борьба была больше похожа на любовную схватку, и, взглянув друг другу в глаза, оба это поняли. Ближе к ночи Анна нашла Сергея в саду – пришла на запах табака и огонек его трубки. Он сидел на качелях под жасмином и удовлетворенно улыбнулся в полумраке – уверен был, что придет.

– Ана! С одним «н»! Присаживайся! – и приглашающее похлопал себя по коленке. Она присела, и он тут же обнял ее за талию. – Ничего, что я курю?

– Мне нравится! Вкусно пахнет. А можно мне попробовать?

– Ну попробуй, индейская женщина…

Анна затянулась и даже не закашлялась.

– Нет, просто нюхать приятнее.

– Храбрая индейская женщина…

Он прижал ее покрепче и поцеловал, уронив трубку, Анна ответила. «Совсем не так, как с другими!» – думала Анна, вспоминая свой богатый опыт по этой части: однажды она три часа подряд целовалась с мальчишкой-однокурсником на этюдах в Царицыно. Потом она перестала думать вообще и просто растворилась, как кусочек сахара в горячем чае, чувствуя только его губы и руки, нежно гладящие ее грудь, – она надела платье прямо на голое тело.

– Черт возьми! – сказал Сергей, с трудом оторвавшись от нее. – Какая жалость, что я не могу себе это позволить!

– Почему это? – спросила она, переводя дух.

– Ну, во-первых, – Сергей взял ее руку и стал загибать пальцы, – я слишком стар для такой юной особы, как ты. Во-вторых, мне совершенно нечего тебе предложить, кроме себя самого, а я – смотри пункт первый!

– Какие-то глупости… – пробормотала Анна, пытаясь опять его поцеловать.

– Нет, подожди! В-третьих, я женат. И в-четвертых, я не свободен. Пока.

– Что-то я запуталась: то, что ты женат, и то, что ты не свободен – это два разных обстоятельства?!

– Да. Мы с женой давно уже не живем вместе, хотя не разведены. Но… я не один.

Анна подумала.

– Ладно, теперь послушай меня! – и тоже стала загибать его пальцы. – Во-первых, юным индейским женщинам почему-то нравятся белые мужчины преклонного возраста! Кстати, мне двадцать четыре, а тебе?

– Тридцать девять. – Он усмехнулся.

– Да, конечно, просто глубокая старость! Во-вторых… Что там было во-вторых? А, да! У тебя что, нет собственного вигвама?

– Нет, – сказал Сергей со вздохом.

– У меня тоже нет, поэтому я согласна на любой временный шалаш, что ты мне предложишь! И наконец, третье и четвертое… Скорее четвертое. Мы, индейские женщины, ни с кем не делим наших мужчин. Мне не важно, что у тебя штамп в паспорте, если ты, как говоришь, с ней не живешь. Но с кем-то ты ведь живешь? И что значит «пока»?

– Это значит, что… в общем, я хотел это закончить. А теперь у меня есть очень веская причина, чтобы сделать это как можно быстрее! Ты дождешься меня?

– Дождусь! Ну что, теперь уже можно целоваться?

В мансарду, где ей определили место рядом с Сонечкой, она вернулась только под утро, совершенно сведя Сергея с ума, потому что позволяла только целовать себя и ласкать поверх платья, а когда он пытался продвинуться дальше или склонить ее к более решительным действиям, отводила его руки и грозилась сразу уйти.

– Да что ж ты со мной делаешь! Я тебе не мальчик! – Он разъярился, прижал ее одной рукой, а другой залез под подол – он давно уже понял, что на ней нет даже трусиков.

– Тихо! – со страхом прошептала она ему в самое ухо. – Кто-то идет.

И когда он замер, прислушиваясь, ловко выскользнула и исчезла в темноте, а он чуть не свалился с качелей. «Чертова девка!» – подумал Сергей. Ему было и досадно, и смешно. Утром она долго не попадалась ему на глаза, а когда он наконец собрался уезжать, Анна сама нашла его в полутемной столовой.

– Я принесла твою трубку! Ты обронил вчера.

Взгляд у нее был совершенно невинный, но когда он, не выдержав, прижал ее к дверце буфета, Анна судорожно вздохнула. За окном звучали голоса Сонечки и Валентина Аркадьича, рядом на кухне о чем-то спорили Софья Леопольдовна с Маргаритой, а они целовались, как безумные, задыхаясь от нетерпения.

– Я приеду за тобой через неделю! Ты будешь здесь?

– Да…

– Ты дождешься меня?

– Дождусь. И ты будешь свободен?

– Да, да! Чертова девчонка…

Через неделю Сергей привел Анну к себе «домой» – это было их первое общее съемное жилье из череды последующих: длинная, как пенал, комната в коммуналке, в которой в любое время суток царил зеленоватый полумрак от огромного тополя за окном.

– Годится! – сказала она и вытянула руки вверх, чтобы он снял с нее платье.

Но все оказалось совсем не так легко и просто, как ему представлялось: она вся горела под его руками, но, когда он попытался войти, так напряглась, что у него ничего не вышло.

– Ну, что такое? – спросил он нежно. – Расслабься!

– Не получается…

Вид у нее был самый несчастный, и Сергей попытался приласкать ее, но Анна, вздохнув, сказала:

– Не надо, оставь!

Но сама его не оставила и довольно умело сделала то, к чему он пытался склонить ее в саду на качелях.

– Что ж такое? – спросил он, гладя ее по спине, – Анна лежала, уткнувшись ему в живот, и подозрительно там вздыхала. – Ты же не девушка, верно?

– Да-а…

– Тебя что… изнасиловали?!

– Да нет, с чего ты взял? Просто… первый раз… было так неприятно… что я никак… не привыкну. Вот.

– Понятно. Тебе сколько лет-то было… в первый раз?

– Восемнадцать.

– Влюбилась?

– Нет.

– Нет? А зачем тогда?

– А! Скучно быть девственницей…

– Так ты что… из любопытства, что ли?!

– Вроде того.

– С ума ты меня сведешь! А он тебе хоть нравился?

– Ну, так, немного.

– А еще кто-то был?

– Еще один. Я хотела попробовать, вдруг с этим лучше будет…

– Не было?

– Не-а. Вот с тобой… я так надеялась!

– Почему ж ты на меня такие надежды возлагала?

– Ты взрослый, опытный. И все совсем по-другому было…

– По-другому?

– Я хоть что-то почувствовала!

– Ну, допустим, в саду ты очень даже чувствовала!

– Откуда ты знаешь?!

– Да чего там знать-то! Ну-ка, иди сюда!

Он привлек ее поближе, чтобы видеть лицо – она скроила жалобную мину, и он, улыбаясь, поцеловал ее обиженно выпяченные губы.

– Экспериментатор! Скучно ей, видите ли! Ой, дурочка…

– Чего это я дурочка-то?

– Дурочка и есть. Вот представь, что ты – цветок.

– Цветок?

– Бутон цветка. В свое время он развернется, раскроется и превратится в пышную розу. А если ты захочешь ускорить этот процесс и станешь расковыривать бутон пальцами, чтобы быстрей развернулся, он просто завянет. Понимаешь? Просто ты тогда еще не созрела для этого, только и всего. У каждого свое время.

– Ты думаешь? А если я… никогда… не стану розой?

– Станешь! Индейские женщины очень страстные.

– А у тебя была индейская женщина?

– А как же!

– Врешь ты все!

– Вру…

Так они начали жить вместе.

В коммуналке было еще тринадцать комнат и двадцать соседей – настоящий Ноев ковчег: сумасшедшая старушка с четырьмя кошками, и классический юродивый, разводивший тараканов, украшали собой коллекцию колоритных персонажей. В комнате стол, пара стульев и шкаф с незакрывающимися дверцами да кровать. На одной из стен висела загадочная картина, вызывавшая у Анны такое же неприятное ощущение, как полотна Сальватора Дали, хотя это был реалистически выписанный пейзаж: берег городской реки с торчащими из воды какими-то странными не то пеньками, не то бревнами – что-то мерзкое, гнилое, полуживое. На старой полуторной кровати они каким-то чудом ухитрялись умещаться вдвоем, что, впрочем, только шло им на пользу: на следующее же утро все у них получилось самым лучшим образом, и Сергей наконец взял ее, как хотел – томную, полусонную, открывшуюся для него, как та самая роза.

Он все время называл ее разными именами – ее куцее «Ана» ему не нравилось, а полновесный вариант не нравился ей – ну, какая из меня Анна, сам подумай! Анна – это что-то крупное, вальяжное, фигуристое, медленное, а я маленькая и быстрая! От всяких Нюр и Анюток она отказалась категорически, и Сергей провел изыскания в европейских языках: Анук, Наннерль, Аннунциата, Анаис – самым нежным вариантом оказалась португальская Нинья, а когда ей удавалось довести его до белого каления, что случалось довольно часто, она превращалась в ирландскую Нэнши.

Сначала Анна этого не осознала, но потом выяснилось, что они живут вовсе не вместе: Сергей был сам по себе, а она при нем. Приятное приложение, сладкий бонус. Он не особенно вникал в ее дела и не ограничивал ее свободу, главное, чтобы она была на месте, когда он возвращался домой. Она и была, хотя он не всегда возвращался, когда обещал, и это просто доставало Анну: неужели нельзя точно сказать, чтобы она могла планировать свою жизнь! И не волноваться. Позвонить-то можно?! Сергей был способен, уехав на две недели в Питер, вернуться через месяц из Киева – везде у него были друзья, он легко заводил новые знакомства, и Анна надеялась, что он все-таки держит однажды данное ей слово, ведь индейские женщины не делят своих мужчин ни с кем! Однажды она проводила его куда-то за Урал, в Новосибирск или Ханты-Мансийск, что-то такое, у нее всегда было плохо с географией, а вернувшись, он привез ей настоящее индейское платье из мягкой замши с бахромой, и оказалось, что Сергей успел побывать в Штатах. Нет, подарки он привозил всегда, и слушать его рассказы было просто наслаждение. Но о себе самом Сергей говорить избегал, и Анна только случайно узнавала подробности его прошлой или нынешней жизни – о том, что он получил какую-то литературную премию, Анна узнала лишь потому, что они с друзьями неделю ее обмывали и она не успевала готовить закуску.

После того как они сменили несколько комнат в разных коммуналках, им, наконец, повезло: кто-то из многочисленных Сергеевых друзей пустил их пожить – за символическую плату – в свою почему-то пустовавшую однокомнатную квартиру. Это был старый дом в самом центре Москвы – в переулке напротив находилось посольство не то Аргентины, не то Гондураса, и Анна, сидя на широком низком подоконнике, любила наблюдать за съездом машин во время приемов. Квартира располагалась как-то странно – между этажами – и была своеобразно устроена: длинный темный коридор, вдоль которого с одной стороны – двери кухни, ванны и туалета, а с другой – единственная огромная, метров сорока, комната, с выступом посредине по стенам и потолку – следы некогда существовавшей перегородки. Мебели не было никакой, кроме овального стола-сороконожки – тоже огромного, даже в сдвинутом состоянии. Над ним свисал с потолка большой овальный абажур с бахромой, похожий на выцветшую медузу. В первое время они даже спали на этом столе, и Анна все время боялась свалиться на пол. Потом они обжились, обзавелись разномастными стульями и табуретками, приятель Севка сколотил им лежанку, а друзья поделились посудой. Анна сделала из холста занавес, отделивший лежанку от стола – получилось как бы две комнаты. Кухня была большая, а ванная просто уникальная, с окном!

Квартира нравилась Ане, и все было бы хорошо, но… Но Анна чувствовала: их отношения иссякают, как пересохший родник. Ей по-прежнему было интересно с Сергеем. Еще бы! Без него Анна маялась и набирала побольше работы, ездила к матери, где мрачно наводила порядок, отмывая квартиру, крася полы, разбирая антресоли – ей все казалось, что мать совершенно не приспособлена к жизни и хозяйство ведется спустя рукава. Стоило Сергею приехать, как все начинало вертеться колесом: еще по дороге он обрастал новыми приятелями, у них собирались бесконечные компании, однажды даже пришел Михаил Козаков – услышав из кухни его характерный голос, Анна так и обмерла. Казаков окинул ее оценивающим мужским взглядом, за спиной у нее подмигнул Сергею и показал большой палец – хороша, мол! Анна заметила и потом целый вечер кокетничала – Козаков читал стихи, и она почти влюбилась в него, а он посмеивался, пыхтя трубкой. Сергей вдруг страшно приревновал и, прижав ее в коридоре, шипел:

– Ты что это, Аннунциата, а? Только попробуй! Ты мне смотри! Он сейчас как раз свободен, он тебя съест и не поморщится!

– Да ладно тебе, это я так!

А самой страшно нравилось, что Козаков не сводит с нее глаз, а Сергей ревнует – это с ним редко случалось. Он водил Анну на премьеры и вернисажи, на какие-то журналистские тусовки и гордился ею – она была хороша, всегда как-то необычно одета в своем собственном, ни на кого не похожем стиле, и мужчины провожали ее взглядами.

А потом почему-то оказалось, что вернисажи и премьеры – это не главное. Интересно – тоже не главное, жизнь не вечный карнавал на колесах. Анна устала от этой безалаберной жизни, что прекрасно устраивала Сергея – ни кола ни двора, вечное перекатиполе, жить днем сегодняшним, не задумываясь о будущем. Анна понимала прекрасно, в чем дело: она приближалась к тридцатилетию. Внутренние часы начали отсчет, и она, никогда не мечтавшая о семье, с брезгливым равнодушием рассматривавшая чужих детей и не желавшая помогать матери нянчить сестер – она вдруг страстно захотела ребенка и даже знала, когда именно включилась в ней жажда материнства! Как-то летом, возвращаясь от Лифшицев, они шли с Сергеем по тенистой улочке дачного поселка, и выбежавшая вдруг из калитки крошечная девочка так доверчиво обняла присевшую к ней Анну, лепеча что-то невразумительное, что Анна растаяла: беззащитная хрупкость детского тельца и младенческий запах пробудили в ней такую нежность, что она сама удивилась. С тех пор мысль о ребенке не оставляла ее, и она со стыдом вспоминала скандал, который закатила матери, узнав, что та опять беременна.

– Тебе сколько лет?! – орала она. – Даже подростки знают, что надо предохраняться! Вон, Наташка, и та, небось, знает, что такое презерватив!

Наташка хлюпала носом и бегала между ними, ничего не понимая. Она обожала сестру – Анна редко приезжала домой, но всегда привозила подарки, книжки, шила ей нарядные платьица. Анна казалась ей прекрасной принцессой, правда, очень строгой, и она радовалась каждой случайной улыбке, а теперь принцесса кричала так ужасно, мама плакала, и было страшно. Правда, в результате все оказалось совсем не так плохо, как боялась Анна: если Наташкин отец видел их всех «в гробу в белых тапочках», отец будущей Людочки ребенка признал и деньги потом давал исправно.

Со свойственным ей рационализмом Анна обдумала этот вопрос и поняла: нет, нереально! Сергей никак не годился на роль отца – у него уже было двое детей от разных женщин, и он не всегда помнил об их существовании. Анна больше не могла быть просто приложением к его жизни и хотела получить его целиком – но Сергей никак не давался. Значит, надо что-то делать. Иначе все это так и будет продолжаться – еще пять лет, десять, пока она не состарится! Надо расходиться и начинать новую жизнь. Только вот с кем? И где жить, если расходиться? Вернуться к матери? Их и так трое в двушке, а сестры уже совсем большие – Наташке четырнадцать, Людочке пять. Снимать? На какие шиши?

Анна выучилась в «Пятке» на реставратора масляной живописи, но шить ей нравилось больше. После училища она некоторое время поработала в музее, потом через свою знакомую Сергей пристроил ее к театру, и Анна даже помогала Марине – той самой знакомой – готовить костюмы к дипломному спектаклю в театральном училище. Курс вел Александр Ширвиндт, и Анна страшно веселилась, потому что все студенты, игравшие в спектакле – это был «Идеальный муж» Бернарда Шоу, – казались маленькими Ширвиндтами: говорили с его интонацией и копировали его жесты. Марина стала время от времени привлекать Анну к работе, когда случался большой заказ и она сама не справлялась: Марина занималась дизайном интерьеров, и Анна то строчила какие-то необыкновенные шторы и чехлы на кресла, то приводила в порядок странную лубочную живопись, купленную на барахолке, то наряжала целую компанию больших фарфоровых кукол. Она долго подозревала, что Марина Сергею не просто знакомая, в конце концов он признался: ну да, переспали пару раз, но это было давно, не морочь себе голову пустяками, Нинья! Она и не стала морочить.

Иногда Анна шила наряды заказчицам по Марининым эскизам, а однажды ей пришлось собирать платье из фрагментов старинного черного кружева – она замучилась, потому что элементы кроя никак не желали сходиться, а шить надо было вручную, чтобы совпадал рисунок. Заказчица осталась довольна и стала сама обращаться к Анне – она собирала старые кружева, и Анна наловчилась с ними работать, даже сходила пару раз к девчонкам-тканщицам в музей на консультацию, а потом решила вернуться, и ее взяли на полставки. Существовать совсем без работы, без трудовой книжки ей было почему-то страшно, да и с девчонками веселей. Живя с Сергеем, Анна как-то не беспокоилась о деньгах – им хватало. Он, не считая, выдавал ей на хозяйство и наряды, но если начать новую жизнь, одной…

Анна все раздумывала, все тянула время, пару раз пыталась поговорить с Сергеем, но ничего хорошего из этого не выходило: он либо ускользал, переводя все в шутку, либо раздражался. В один прекрасный вечер ее терпение лопнуло: стояла мутная московская июльская жара, дышать было совершенно нечем, и у Анны с утра ужасно болела голова, предвещая грозу – темные тучи который день бродили, грохоча дальним громом, но все не проливались долгожданным дождем. «Яду мне, яду!» – думала Анна, сидя на широком подоконнике – снизу, с поста перед посольством на нее заинтересованно посматривал милиционер: она была в одних трусиках и тонкой маечке. К вечеру появился Сергей – он уезжал куда-то и вернулся с огромным арбузом и пакетом вяленого леща. Анна поняла, что будут гости. Как не вовремя! И точно, вскоре заявились вечный Севка с упаковкой пива, Петруша и Стас с новой девушкой, потом Эсмеральда – цыганистого типа дама в кудрях и серьгах размером с чайное блюдце – со своим бойфрендом Сашуней.

Анна знала про них все. Севка – Всеволод Большое Гнездо – постоянно женился, подбирая каких-то несчастных, неустроенных женщин, которые, оправившись и отрастив новые крылья, тут же улетали и бросали его: одна основательно ограбила, другая оставила своего ребенка, и Севка нянчился с ним несколько лет, пока та, внезапно вернувшись, не забрала уже привыкшего к Севке мальчишку. Севку Анна жалела – он был сердобольный и добрый мужик, искренне любил всех вокруг, к ней относился с дружеской нежностью, только донимал стихами: стоило ему выпить, как заводил непременное самойловское «У зим бывают имена»: «…и были дни, и падал снег, как теплый пух зимы туманной. А эту зиму звали Анной, она была прекрасней всех!» Работавший на телевидении Стас менял девушек как перчатки, Петруша, поэт-сюрреалист, стихов которого Анна не понимала категорически, ему завидовал и порой подбирал «отработанный материал», как называл это Стас. Критикесса Эсмеральда на самом деле звалась Ольгой, а ничем определенным не занимавшийся Сашуня был лет на десять ее младше и строил глазки Ане.

В первое время ей было ужасно интересно с этими людьми – богема, потомки дворянских фамилий, творческие люди! Ей, скромной провинциалке, они сначала представлялись какими-то небожителями, а сейчас казались просто живым паноптикумом, ходячей кунсткамерой! Они вели бесконечные разговоры, от которых Анна ужасно уставала – словоблудие какое-то, все одно и то же. Она однажды в сердцах обозвала Эсмеральду, доставшую ее своими рассуждениями о судьбах интеллигенции, Осмердохой, и Сергей долго хохотал – точно, Осмердоха! Она рисовала на всех шаржи – довольно злые, или уходила за занавеску, где строчила на ручном «Зингере», раздобытом все тем же Севкой, очередной заказ, или вязала что-нибудь, забравшись с ногами на лежанку.

А в этот жаркий, насыщенный грозовым электричеством вечер вся компания как-то особенно раздражала Анну – она не могла дождаться, когда же они наконец уйдут. Сидели, как нарочно, долго: пили пиво с лещом, потом Сашуня сгонял за водкой и красным вином, медленно доедали арбуз… Когда наконец все расползлись и Анна прибралась, было уже совсем поздно, но Сергей пристал к ней с нежностями, и она всерьез было рассердилась – голова болела не переставая. Но он вдруг так обиделся: «Меня две недели не было, ты что, не соскучилась?!» – что она, вздохнув, уступила, а потом ушла в душ, где долго стояла под тепловатой водой, не приносившей облегчения, и если бы могла, заплакала – от жары, усталости, от бесконечной ломоты в висках и бессилия.

«Я больше не хочу так жить! – думала она, сидя на подоконнике. – Не хочу и не буду. Да, мне нравилось это параллельное существование – мы жили независимо, не загружая друг друга своими проблемами, рядом – но не вместе. Не вместе! Может, в этом дело?» Хотя Анна искренне считала себя не такой, как другие «домашние» женщины – художница, свободная личность, во всем равная мужчине! – глубоко в душе жило воспоминание о счастливых днях детства, когда был жив папа и когда словосочетание «семейный круг» имело ярко выраженную овеществленность: это был круг света от зеленой настольной лампы, под которой папа читал по вечерам газету, мама что-то шила, а она, маленькая, играла на полу в куклы.

На следующий день они страшно поссорились:

– Ты все знала заранее! – кричал Сергей. – Я не гожусь для семейной жизни. Хочешь замуж – вон, пожалуйста, Севка на тебе хоть сейчас женится! Смотрит на тебя, как кот на сметану! Ребенка он вряд ли тебе сделает, зато пылинки сдувать будет, это точно!

– Послушай, ну что ты говоришь?

– А ребенка сделать – хоть Стас, хоть Сашуня, любой годится!

– Как ты смеешь!

Она ушла, хлопнув дверью, и гуляла часа три по бульварам. Две недели до очередной командировки Сергея они разговаривали сквозь зубы, и он опять не сказал, когда вернется, хотя знал: у Анны отпуск с пятого сентября и можно отправиться куда-нибудь вместе. Десятого сентября, так и не дождавшись Сергея – он даже не позвонил! – Анна поговорила с Сонечкой, и та разрешила ей поселиться на даче у Лифшицев: да конечно, живи, сколько хочешь, без бабушки мы там и не бываем. Она собрала все свои вещи – часть отвезла матери, а все необходимое уместилось в рюкзак и сумку, – взяла этюдник и, оставив на столе прощальное письмо для Сергея, отправилась начинать новую жизнь.

И в этой новой жизни сразу же возник Димка…

* * *

Димка приезжал каждый день, привозил что-нибудь вкусное – то дыню немыслимых размеров, то бутылку хорошего красного вина, то виноград изабелла, и они долго вечерничали на крылечке или на качелях, ведя неспешные разговоры. Анна вставала рано и, пока еще было не так жарко, уходила на этюды или писала в саду бесконечные яблоки и сливы. Днем она читала, спала, а вечером… а вечером был Димка, который таращился на нее и все время улыбался. Анна не сразу поняла, в чем дело: ей и в голову не приходило, что его детская влюбленность могла дожить до сих пор! Она даже как-то неосторожно спросила: «А девушка-то у тебя есть? Небось проходу не дают такому красавцу?» Димка стал красным как помидор, а она отвела глаза и перевела разговор на другое, отругав себя за неделикатность – и чего смутила мальчика?

В субботу они решили сходить к дальнему пруду. Анна взяла этюдник, который Димка тут же отобрал у нее, и она шла барыней, подшучивая:

– Как хорошо иметь пажа. Всегда буду брать тебя с собой!

Он решил искупаться и ушел подальше – стеснительный какой, подумала Анна, усаживаясь рисовать. Здесь, у воды, было не так жарко, пахло тиной и пожухлой листвой, сновали деловитые скворцы, и пищали в листве синицы. Дима вернулся, сел рядом на бревно – джинсы подвернуты до колен, без рубашки, с капельками воды на коже, волосы мокрые, весь загорелый и такой складный, что Анна осторожно косилась на него. И опять ее поразило ощущение свежести и чистоты, исходящее от него: Димка был такой юный, такой новенький – словно только что из целлофана!

– Хочешь яблоко?

И сама впилась зубами в румяный яблочный бок, истекающий соком. Димка посмотрел на нее каким-то странным взглядом и отвернулся, взяв яблоко. А она все еще ничего не понимала. И только в переполненном автобусе, когда на повороте их резко прижало друг к другу, она собственным телом, еле прикрытым тонкой тканью сарафана, ощутила всю силу его мужского желания. Он покраснел просто чудовищно, до слез, и повернулся к окну – Анна видела сбоку, как дергается скула и горит ухо. Когда выходили из автобуса, он не подал ей руку и шел насупившись.

«Ничего себе! – думала она. – Какая же я дура! Другая давно бы поняла, зачем он каждый день приезжает на дачу, зачем ходит за ней хвостом. Я же играла в него, как в живую куклу! И что теперь делать? Надо это как-то прекратить, а как?» И ей было жалко тех дружеских отношений, которые, как она думала, сложились между ними: теперь не взъерошишь ему волосы, не обнимешь ненароком, не прикоснешься… Такой милый, такой юный, он все казался Анне тем смешным мальчиком, который доставал для нее кувшинки из пруда, прыгал с тарзанки и играл с ней в догонялки.

Ужинать Дима к ней не пошел, и Анна была этому рада. А посреди ночи проснулась от такого мучительного желания, что просто взвыла, сжав что есть силы ноги: ей снилась яростная любовная сцена – в саду, на траве, под луной! И тот, кто так мощно овладевал ею, чье тело светилось в призрачном лунном свете, был не Сергей. Это был Дима. Анна, вся мокрая от пота, села на кровати, прижав руку к телу – низ живота тянуло от боли, а сердце колотилось как сумасшедшее. В комнате было душно – она встала и подошла к окну: и правда, лунный свет заливал сад, а напротив, под яблоней, сидел на земле Дима и смотрел прямо на нее, голую и взбудораженную от так и неудовлетворенной страсти. Она отпрыгнула назад – как будто он мог до нее дотянуться, до второго-то этажа! И когда через пару минут осторожно выглянула, в саду уже никого не было. «Это он! – думала Анна, лежа без сна в горячей постели, – Он смотрел в мое окно, он хотел меня. А мне это снилось. Что же делать?!»

Назавтра он целый день не показывался, но ближе к ночи не выдержал, пришел. Анна делала вид, что ничего особенного не случилось, и Димка постепенно успокоился, а зря – когда пили чай, Анна сказала, глядя в чашку:

– Я думаю, тебе не надо больше приезжать сюда.

– Почему?

– Ты понимаешь.

– Нет!

– Послушай, у нас с тобой ничего не получится.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, но… как друг или младший брат! Димочка, я же на десять лет тебя старше!

– На девять лет три месяца и четырнадцать дней.

– Надо же, подсчитал!

– Только не говори, что испытываешь ко мне материнские чувства! – он прямо взглянул ей в глаза, преодолевая смущение, и Анна опять почувствовала: нет, он не ребенок, он мужчина.

– И вообще-то я несвободна.

Он усмехнулся:

– И где он? Почему ты тут одна?

– А это не твое дело! Иди. И не приходи больше.

Димка вскочил и убежал, хлопнув дверью, но когда Анна, убрав со стола, вышла на крыльцо, он все еще сидел там и встал при виде ее.

– Дим, я все сказала, чего ты еще ждешь? Иди, пожалуйста! Лишнее это все…

Но он шагнул к ней – Анна отступила и прислонилась к двери:

– Дима!

Она вдруг так живо ощутила, что они совершенно одни здесь: вокруг стояли пустые дачи, сонно дышал и шуршал ночной сад, а старый дом, в дверь которого она упиралась спиной, словно подталкивал ее навстречу этому мальчику, и Анна слегка испугалась того, что может вдруг произойти между ними. Дима придвинулся еще ближе – схватив за волосы, завязанные сзади в хвост, оттянул ее голову назад и поцеловал в губы. Анна почувствовала такое смятение от этого неловкого, но страстного поцелуя, что не сразу оттолкнула его. Потом, опомнившись, с силой ударила по щеке, ушла в дом, закрыла дверь, выпила две таблетки снотворного и пошла спать.

Проснулась поздно и долго ходила как оглушенная, настолько ее развезло после снотворного. Да и день выдался тяжелый – жара стояла неподвижно, как кусок янтаря, и Анна чувствовала себя мухой, завязшей в смоле: ничего не могла и не хотела делать. Она издали посмотрела на дверь соседского дома – замок. Значит, Димка все-таки уехал. Дурацкая какая-то история, неприятная. Взяла книжку и пошла на качели-лежанку, набрав полную миску яблок и слив. Хотела было уже прилечь, как вдруг показалось, что по улице идет Сергей, о котором она за это время совершенно забыла. Сердце сразу дало сбой – да нет, это не он! Просто прохожий. И даже не похож нисколько… Улеглась с книжкой – со старым, читаным-перечитаным детективом Конан Дойля – и скоро заснула посреди девонширских болот, где Шерлок Холмс и доктор Ватсон искали собаку Баскервилей. Очнулась от звука знакомого голоса, и первое, что увидела, открыв глаза, были босые ноги Сергея. Анна так резко села, что закружилась голова, и она невольно сморщилась. Сергей стоял перед ней, держа кроссовки в руке.

– Ногу натер! – пожаловался он. – Дай мне попить чего-нибудь, а то жарища!

Пошли в дом, Анна налила ему квасу, он с наслаждением выпил:

– Вот оно, счастье!

Анна мельком взглянула, потом посмотрела внимательней: что-то он серый такой? Или это после сияющего юностью Димки он кажется таким… старым?!

– Ну, как ты здесь?

– Ты давно приехал? – ответила она вопросом на вопрос.

– Позавчера. Ну что? Работаешь? Есть что-нибудь новенькое?

Анна показала ему пару этюдов:

– Неплохо, неплохо! А это – так прямо даже замечательно!

– Ну конечно! Ты известный ценитель.

– Слушай, как хорошо-то здесь! Может, я присоединюсь к тебе, а? Нарушу, так сказать, творческое уединение?

– Нет.

– Ты уверена?

– А ты читал мое письмо?

– Читал…

– И что? Что-то не ясно?

– Как-то не верится…

– Придется поверить.

– Послушай, что не так? Я тебя чем-то обидел, скажи?!

– Все как всегда. И это ужасно.

– Послушай, ну, в принципе, я мог бы… развестись…

Анна засмеялась:

– И что это изменит?

Они молча смотрели друг на друга. У Сергея – Анна увидела – мелко дрожала какая-то жилка у глаза, ей же казалось, что она сама дрожит, как эта жилка.

– У тебя… кто-то появился? – отведя взгляд, спросил Сергей.

– Да.

– Я не верю.

– Твое дело.

– Послушай, давай поговорим как люди!

– Все, наговорились. Ты сам знаешь, ты не изменишься, я тоже.

Он смотрел на нее с несчастным видом, и Анна чувствовала – долго не выдержит.

– Сереж, не надо. Ты опоздал с уговорами.

– Так, значит? Хорошо.

Он резко встал, обулся, путаясь в шнурках, – руки у него дрожали.

– Дать тебе пластырь? Для ноги?

– Спасибо, обойдусь.

И ушел, прихрамывая. У калитки оглянулся, но Анна закрыла дверь. Жара сделалась совсем уж нестерпимой, и небо почернело. Сейчас ливанет, подумала Анна, и точно – загремел гром, но дождя пока не было. Она прислонилась к стене, потом сползла на пол, легла, свернувшись клубочком. Она не плакала, слез не было – только билась в голове мысль: ни с чем! Я осталась ни с чем. Мы оба. Ни с чем.

Наконец пошел дождь – обрушился стеной, загрохотал по крыше. Анна вспомнила, что там, в саду, остался Конан Дойл – все, пропала книжка. Встала, подумав, что надо бы запереть на ночь дверь, но когда подошла, дверь сама открылась, и что-то огромное и мокрое надвинулось на нее с крыльца – она закричала и потеряла сознание…

* * *

Дождь настиг Сергея уже у станции, и за пару минут, пока бежал под навес, он вымок до нитки – в кроссовках противно хлюпало. Пришла электричка, он сел в полупустой вагон и тут же под ним натекла целая лужа. Половина светильников не горела, дождь заливал в открытые окна, по полу каталась пустая бутылка из-под пива, и Сергею казалось, что вся его жизнь похожа на этот грязный вагон с обморочным светом. Он тоскливо вздохнул и привычным жестом прижал ладонь к левому боку, в котором давно уже что-то противно тянуло, а в последнее время особенно неприятно, и подумал, что надо бы показаться врачу. Он сам не ожидал, что его так больно поразит уход Анны – в том, что она на самом деле ушла, он нисколько не сомневался. Она была такая. Решила – и все.

Сергей никогда не гонялся за женщинами – они сами липли к нему, а он только выбирал, как фрукты на южном базаре: послаще и посвежей. Устав от отношений, он ловко подводил к разрыву, и всегда женщине казалось, что это она уходит, она бросает, а у него уже была наготове ее заместительница. Он не привязывался ни к кому, а если оставался вдруг совсем один, тоже не переживал: нет – и не надо. Намучившись в неудачном браке, Сергей научился ловко ускользать изо всех силков, но с Анной с самого начала все пошло не так. То ли потому, что она была намного моложе, то ли он сам постарел, но Анна приросла к нему так крепко, как ни одна из его бывших женщин, и Сергей испугался.

Он старательно держал Анну на расстоянии, заметал следы, делал вид, что ему на все наплевать – лишь бы она не догадалась, как сильно он зависит от ее взгляда, улыбки, смеха, от ее дыхания в темноте. Сергей и сам уже подумывал, что пора бы остановиться – не мальчик, сколько можно жить на бегу. Но при мысли о разводе ему становилось тошно – опять все сначала: скандалы, уговоры, яростные хлопанья дверью, истерики. Жена не хотела отпускать его никак, хотя они даже не виделись последние десять лет. Чертова дура! Угораздило же его! Господи, и что Анне так приспичило с ребенком! Постепенно он и сам бы созрел. Надо было все обдумать как следует – квартиру он и сейчас мог бы купить, деньги были, но при мысли о сопутствующих этому хлопотах он раздражался. Проще было уехать куда-нибудь, якобы по делам. Сергей любил дорогу, любую – поезд, самолет, теплоход, не важно. Это была жизнь, путешествие, приключение – новые города, новые люди. Все, что угодно, только бы не стоять на месте. В движенье мельник жизнь живет, в движенье! Вот и доездился. Впервые ему никуда не хотелось ехать, идти, бежать – не хотелось двигаться вообще. Лежать бы головой на коленях у Анны и чтобы ее нежные пальцы перебирали его волосы.

Электричка остановилась, и он побрел к метро, устало передвигая ноги в мокрых кроссовках. Боль в боку сразу заявила о себе, и он поморщился. Ни с того ни с сего вдруг вспомнился Вертинский, и Сергей, горько усмехнувшись, напел про себя: «Где вы теперь, кто вам целует пальцы? Куда ушел ваш китайчонок Ли? Быть может, вы любили португальца, а может быть, с малайцем вы ушли!» Ладно, переживем. Тарарам-трам-пам-пам!..

* * *

– Господи, как ты меня напугал! – говорила Анна совершенно мокрому Димке, который шмыгал носом и моргал. – Раздевайся. Да выйду я, не бойся ты!

Димка с трудом стянул липнувшие к телу джинсы, снял рубашку – в приоткрытую дверь просунулась рука Анны с каким-то халатом:

– На. Не знаю чей – наверное, Софьи Леопольдовны…

Он надел халат, который был ему широк и короток, и вошел на кухню.

– Чаю выпьешь?

Анна подала ему чашку и полотенце – высушить волосы, но Димка чашку поставил на стол, а сам обнял Анну, прижавшись лицом к ее животу.

– Ну ладно, ладно! – сказала она ласково. – Подожди-ка.

Отвела его руки и опять куда-то вышла. Дима пил обжигающий чай и дрожал. Анна была какая-то другая – домашняя, своя, и больше не сердилась. Он с трудом выдержал в Москве целый день, потом сорвался и поехал, репетируя по дороге извинительную речь. Как дурак себя повел, как дурак! Она же не может знать, что он целых десять лет! Ну да, десять лет только о ней и мечтал…

Анна развесила его мокрую одежду, запихала в кроссовки скомканную газету, потом, на ходу улыбнувшись бледному Димке, прошла в комнату и с сомнением посмотрела на старый кособокий диван – выдержит ли? Но все-таки он шире той кровати, что наверху! Нашла чистые простыни, постелила. Вернулась к Димке, взяла его за руку – пойдем! Он послушно пошел.

– Ну вот! Ложись, я сейчас.

И задумалась: вряд ли у него с собой были презервативы… Ну что ж, вот тебе и шанс – ты же хотела ребенка? Или нет? А, будь что будет! Ее переполняло какое-то странное чувство обреченности, словно она собиралась прыгнуть в пропасть: один шаг – и все будет кончено. И пусть. Пусть! Я – свободная женщина. Она сняла через голову платьице – в ярком всполохе сверкнувшей молнии Дима увидел ее нагое тело. Анна легла рядом и спросила шепотом:

– У тебя уже было… что-то такое?

– Нет, – ответил он еще тише, испытав прилив мучительного стыда и страха, что она сейчас засмеется и прогонит его, как мальчишку, залезшего в чужой огород. Но Анна не засмеялась, а поцеловала – очень ласково: мысль о том, что она у него первая, привела ее даже в какой-то восторг. Сердце у Димки стучало так, что того гляди выпрыгнет, и Анна осторожно и нежно повела его по крутой тропинке – все вверх и вверх, сначала подталкивая, потом сдерживая: он был юн, нетерпелив, горяч, хотел всего и сразу. Как Анна ни старалась, она не успела за Димкой, и когда он орал, размахивая флагом, на вершине горы – я это сделал! – с улыбкой любовалась им с нижнего уступа, думая, что для первого раза все получилось очень даже неплохо. А саму разбирало любопытство:

– Эй, как ты там? Ты жив?

– Жив…

– Тебе понравилось?

– Не знаю…

– Не понравилось?

– Нет, здорово, конечно…

– Ты ожидал чего-то особенного, да?

– Ну да, мне казалось…

– Подожди, – прошептала она, целуя его. – Это ты еще во вкус не вошел…

А сама подумала: «Все-таки мужчины устроены проще – удовольствие-то он получил!» И вздохнула. Но оказалось, он и не думал бросать ее на полдороге:

– Что мне для тебя сделать? – Его горячее дыхание обожгло ей ухо.

– Все, что захочется. Я вся твоя. – Анна, внутренне усмехнувшись, взяла его руку и показала, что и как надо сделать. Дождь лил, не переставая, всю ночь – грохотал по крыше, переливался через край бочки, подставленной под водосток, глухо гремел отдаленным громом, редкими вспышками молний озаряя два обнаженных тела в путанице простыней.

Утро было ясным. Анна, проснувшись, сразу увидела Димкино загорелое плечо с пятном солнечного света – и зажмурилась в ужасе: так это все правда! Это не приснилось ей! Она вспомнила все, что было ночью, и застонала про себя: зачем?! Зачем я это сделала? Она обреченно разглядывала спящего Димку: он размеренно дышал, приоткрыв рот, а ресницы так невинно лежали на щеках. Длинные какие! Красивый мальчик… И как теперь быть?! Нет, конечно, все получилось просто прекрасно… Ну да, лучше некуда.

Хотя внутри все просто ныло от тоски и неясного страха, ее и сейчас возбуждала мысль: я сделала его мужчиной! Может, утешиться этим? Но Анна решительно не представляла, что будет с ними дальше: он же не захочет на этом остановиться! Или захочет? Ему же надо в институт! Вот! Пусть идет в институт… Оторвавшись наконец от созерцания Димкиных губ, которые ей все больше и больше хотелось поцеловать, она перевела взгляд выше – он смотрел на нее серьезно, как-то очень по-мужски. Потом улыбнулся, и Анна испугалась: а вдруг прочел ее мысли! Но не успела ничего сказать, потому что он, повернувшись, поцеловал ее – научился, смотри-ка! – и так решительно приступил к делу, что Анна почувствовала: роли переменились, и те слова, что она сказала ему с легкой усмешкой несколько часов назад, теперь отзывались сладкой истомой: я вся твоя…

Ни в какой институт он не пошел. И на следующий день тоже. Какой институт! После дождя жара спала, но все равно было тепло: ветер гнал по синему небу легкие облака и нес какие-то пушинки. Весь сад был завален опавшими листьями, яблоками и сливами, и, разыскав в сарае грабли, Димка сгреб все в одну большую кучу. Голый по пояс, он лихо управлялся с граблями, а Анна любовалась им, покачиваясь на качелях. Потом пришел к ней и сел рядом, обняв.

– Как хорошо, правда? Такой теплый сентябрь!

– Индейское лето…

– Индейское?

– Ну да, у нас называется бабье лето, а у американцев – индейское. А ты помнишь, как мы первый раз встретились? Ты вылез из малины в боевой раскраске, такой маленький индеец – Оцеола, вождь семинолов…

– Не помню!

Он не хотел об этом вспоминать – зачем лишний раз убеждаться, что он безнадежно моложе Анны?! Поэтому он поцеловал ее, потом расстегнул верхние пуговки на сарафане и коснулся губами нежной незагорелой кожи на груди – Анна вздохнула и закрыла глаза. Она никогда не верила, что есть какая-то необыкновенная, особенная любовь. Конечно, Димка просто сходил из-за нее с ума, но это все гормоны. Конечно, он ужасно нравился ей, и было так сладко заниматься с ним… сексом? Заниматься любовью – брр! Может, у нее тоже гормоны? Или она так хочет ребенка? Да он сам почти ребенок! И Анна чувствовала себя какой-то совратительницей малолетних, что, в общем, прибавляло остроты их отношениям.

А Димка просто не верил своему счастью – сидеть рядом с ней, целовать, дышать ею, жить ею! И когда она говорила, улыбаясь: «Я вся твоя!» – он обмирал от восторга. И все было бы просто замечательно, если бы не какое-то надсадное воспоминание, зудевшее в закоулках памяти – у него было ощущение, что он что-то забыл, что-то очень важное! А какой сегодня день? Число какое? Кто его знает… Димка с трудом нашел свой выключенный мобильник – а, черт! Там была куча звонков и сообщений от мамы и Ирки: свадьба, свадьба! Он совсем забыл про Иркину свадьбу! Оказалось, это уже завтра. Димка собирался как на войну – после того как Анна категорически отказалась идти с ним, он совсем приуныл.

– Но ты не уедешь? Ты меня дождешься?

– Да куда я денусь! Позвони, что там и как, ладно?

И двадцать раз оглянувшись, он наконец ушел. Сразу стало очень тихо и пусто. Анна долго сидела на качелях, лениво покачиваясь, и даже увидела, как прошмыгнул в траве большой деловитый еж. Ей было как-то тоскливо – жизнь настолько осложнилась, что дальше просто некуда. Она не понимала, что ей дальше делать с Димкой. А с собой? С собой что делать? Конечно, на даче у Лифшицев можно прожить и зиму, запросто. Есть какое-то загадочное отопление под названием ОГВ, наверное, можно научиться с ним управляться. Вода – в колонке. Интересно, а зимой вода есть? Наверно, есть! Живут же здесь люди зимой! В Москву ездить далековато…

Она не жалела, что ушла от Сергея – была у нее такая счастливая способность никогда ни о чем не жалеть: сделано – так сделано. Надо думать, как жить дальше. Но думать решительно не хотелось – все тело сладко ныло, и она вздыхала, вспоминая бесчинства прошедшей ночи. Мягко светило солнце, ласково веял ветерок, пахло яблоками и сухими листьями, в траве шуршал еж, и какая-то птица, усевшись прямо над Анной, все спрашивала и спрашивала о чем-то своим звонким металлическим голоском.

Ближе к ночи позвонил Севка – Анна страшно удивилась, он никогда ей не звонил. Севка так закричал в трубку, что она не сразу поняла, в чем дело:

– Подожди, я ничего не понимаю, какая больница? Что случилось?!

Анна не помнила, как доехала до Москвы – Севка ждал ее у вокзала. Он был весь черный от горя, и Анна, которая всю дорогу старалась ни о чем таком не думать, испугалась. Севка рассказывал, хлюпая носом и вытирая слезы:

– Ты представляешь, он сделал анализы, и они его сразу положили, а потом… Он не хотел, чтобы я тебе звонил, сказал, вы разошлись, но я решил – ты должна знать!

В клинике на Пироговке высокий врач в квадратных очках серьезно посмотрел на Анну и спросил:

– А вы ему кто?

– Она ему – всё! – влез Севка, и врач усмехнулся:

– Понятно. Ну что ж, ничего хорошего. Рак неоперабельный, от силы год. Впрочем, он сам все знает.

– Вы… вы сказали ему?!

– Да, он решил, что должен знать. Пойдемте, я провожу.

Анна шла по коридору в полном оцепенении: как… год?! Что это значит – год?! Как это может быть? Этого не может быть. Сергей лежал весь в каких-то капельницах, бледный до синевы, с кругами под глазами. Она села на краешек постели, попыталась улыбнуться. Он взял ее руку:

– Ты пришла…

– Конечно. Индейские женщины не бросают своих мужчин в беде!

– А я… еще… твой мужчина?

– Да.

– А как же?

– Ничего не было, я соврала.

– Нинья, девочка моя…

Он отвернулся и закрыл лицо рукой. Анна поцеловала его в холодную щеку, потом в губы, стараясь не задеть пластиковые трубки – сердце ее разрывалось от горя и… любви. У нее внутри словно лопнул какой-то болезненный нарыв, и любовь, в которую она не хотела верить, наполнила ее всю как сосуд, до краев! И перелилась через край.

* * *

Димка маялся на свадьбе: уже сто раз кричали «Горько!», произносили тосты, танцевали, хохотали, кто-то уже лежал лицом в салате, а он все никак не мог выбрать момент, чтобы смыться. Слава богу, вчера матери с Иркой было не до него, а сегодня тем более, но мать все же улучила момент и поймала его за руку:

– Посиди со мной. Что с тобой происходит в последнее время?

– Мам, да ничего не происходит.

– Ты что, в институт не ходишь? Звонила какая-то Маринка, спрашивала, не заболел ли ты.

– Каринка, староста. Ну, пропустил пару раз, подумаешь…

– Или ты что? Не хочу учиться, хочу жениться?

– Все может быть! – Он вдруг развеселился.

– Да что ты такое говоришь! Нет, хватит с меня пока Ирки! Давай ты доучишься, а потом уж…

– Мам, да не собираюсь я жениться, что ты всполошилась! Институт я не брошу, не бойся. Просто у меня сейчас… индейское лето!

– Какое лето?

– Индейское. Ну ладно, мам, пока! Я пошел! Ты не волнуйся, я на даче поживу, ладно? Там хорошо!

Мама смотрела на него, качая головой, он послал ей воздушный поцелуй и сбежал. Анна не отвечала на звонки со вчерашнего вечера – равнодушный женский голосок твердил ему по-русски и по-английски, что «аппарат отключен или находится вне зоны доступа». Он уговаривал себя, что объяснение самое простое – сели батарейки, кончились деньги, она забыла включить, но внутри все мелко дрожало от страха. Наконец, когда он уже был на вокзале, она откликнулась.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? Анна? Это я, Дима!

– Дима… А ты где?

– Я уже на вокзале. Сейчас приеду.

– Хорошо. Я тебя тогда подожду. Ты меня проводишь, ладно?

– Куда… провожу? Ты что, ты уезжаешь?

– Я жду тебя.

Когда Димка прибежал к дому, Анна сидела на крыльце, рядом рюкзак и этюдник – уже собралась. У нее было бледное, несчастное лицо и чужие глаза. Он сел рядом, потянулся обнять, поцеловать – она не откликнулась.

– Объясни, что случилось?

Анна объяснила.

– Ты понимаешь, что я должна быть с ним? Как я могу его оставить?

– И мы не будем видеться? Совсем?

– Как ты себе это представляешь? Я не смогу, прости!

– Значит, ты его любишь. Вы просто поссорились, а тут я подвернулся…

– Дима, все не так.

– А как?

– Послушай, ну что сейчас об этом говорить! Как есть, так есть.

– Я не смогу без тебя…

– Сможешь. Ты молодой, здоровый, ты справишься!

– А ты?

– Что я?

– Ты справишься?

– Не знаю.

У Димки было такое потерянное выражение лица, что Анна – хотя совсем не собиралась ничего такого делать и даже заперла дом, – Анна спросила, глядя в его полные отчаянья глаза:

– Хочешь сейчас? Последний раз? Пойдем!

Они любили друг друга на старом продавленном диване – последний раз, – и не было любви слаще. И не было горше. Он не хотел отпускать ее и все шептал совершенно по-детски:

– Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня! Не оставляй… Я умру…

– Не мучь ты меня! Я не могу…

И Анна заплакала – она, которая последний раз плакала шестнадцать лет назад на похоронах отца, которая не верила в любовь, считая ее сентиментальной выдумкой романтичных барышень, условностью, эвфемизмом, под которым каждый подразумевал свое: вожделение, привычку, жалость, страх одиночества. И вот теперь у нее просто разрывалось сердце: как, как это возможно – любить сразу двоих? Потому что она любила и этого мальчика, что так жадно цеплялся за нее, и того мужчину, что там, в Москве, лежал под капельницей. Один в самом начале пути, другой – в самом конце, а между ними она, словно Парка, держала в руках нити двух жизней. Они молча дошли до станции, молча ехали в электричке: Дима обнял Анну, она держала его руку, потом, когда сидевший напротив пассажир вышел, стала целовать его:

– Прости меня. Прости. Прости…

Уже на вокзале, прощаясь перед метро – дальше она хотела ехать одна, – Анна попросила, заглянув в глаза:

– Я тебя очень прошу. Ты… удержись, ладно? Пожалуйста. Пусть все будет хорошо. Я хочу, чтоб ты был счастлив.

– Без тебя? – Он усмехнулся, хотя в глазах застыла тоска.

За один день – Анна видела – он повзрослел так, как у иного не получается за годы.

– Можно я буду тебе звонить?

– Не надо. Пожалуйста, ну пожалей ты меня!

– Тогда ты звони мне… хоть иногда. Просто набери номер – я буду знать, что это ты.

– Я не обещаю. Иди, милый. Береги себя.

Ему было так больно, как никогда в жизни. Не помнил, как добрался до дому, как оказался на привычном своем диванчике, из которого давно вырос. Напротив – в ногах – висела на стене акварель, написанная Анной: два яблока на зеленой скатерти. Зашла мама, стала говорить что-то – он не слушал, поддакивал и кивал, не понимая ничего.

– Дим, да ты слушаешь меня или нет? Я говорю – может, ты в Иркину комнату переберешься? А то живешь, как в пенале каком!

– Мам, да ладно, я привык…

– Ну, смотри. Что-то ты такой невеселый? Что-нибудь случилось?

– Да нет, ничего не случилось. Просто все кончилось.

– Что кончилось?

– Индейское лето. Осень, мам. Осень.

Дима продолжал жить прежней жизнью: ходил в институт, сидел на лекциях, что-то записывал, не понимая ни слова, но чаще просто закрашивал ручкой клеточки в тетради. Он старательно улыбался матери, которая смотрела на него тревожным взглядом, ездил в гости к Ирке, даже ходил на какие-то тусовки и все время, каждую секунду, ждал звонка от Анны, хотя еще тогда, при прощании, знал – не позвонит.

Хуже всего было ночью, когда расправляла крылья смертельная тоска или мучило нестерпимое желание. Он начал бегать по утрам, а вечером зачастил в тренажерный зал – только так, наломавшись до мушек в глазах, он мог спать ночью. Надеясь перебить клин клином, он пытался даже заводить какие-то отношения – не получалось ничего, ни одна не могла сравниться с Анной: все девчонки казались ему какими-то глупыми, суетными, плоскими, как бумажные куколки, которыми в детстве играла Ирка. Он ощущал себя старше сверстников и словно носил в душе запечатанный сосуд с любовью и болью, от которого леденило сердце. Приближалась сессия, а он не мог себя заставить заниматься: лекции пролетели мимо ушей, конспектов не было, и если бы не мать, он бросил бы институт и ушел в армию.

Спасла его Каринка – из всех девчонок она раздражала его меньше всего. Маленькая, худенькая, черноглазая пацанка, она красила волосы в немыслимые цвета, курила не переставая и училась лучше всех на курсе, идя на красный диплом. На лекциях она сидела рядом и видела его разукрашенные в черно-белую клеточку тетрадки. Она дала ему конспекты, притащила книжки, стала звонить, проверяя, занимается ли он. Димке было смешно, как она за него взялась – будто он двоечник, а она отличница, что его подтягивает. Каринка была очень забавная, умная, простая, без этих девчоночьих штучек, которые он ненавидел, и постепенно они подружились. Она вытаскивала его на прогулки в какие-то немыслимые места Москвы, водила в кино, а по вечерам они подолгу болтали по телефону. Рядом с ней Димка словно становился другим, прежним, как будто никакого индейского лета и не бывало. Но стоило Каринке пропасть из поля зрения, как он забывал о ней и снова погружался в трясину тоски.

Однажды весной она потащила его в Крутицы – смотреть, как цветут абрикосы. Какие абрикосы в Москве? Но они и правда цвели нежным розовым цветом, и Каринка прыгала около них счастливой обезьянкой – с фотоаппаратом, а Димка снисходительно улыбался. Потом они пошли пешком неизвестно куда – Каринка любила такие походы, и на какой-то улице он вдруг увидел Анну и побежал за ней, бросив Каринку – побежал, догнал, тронул за плечо… Это была не Анна. Он извинился и сел тут же на металлическую оградку, отделявшую тротуар от проезжей части. Сел и закрыл лицо руками. Его ударило так сильно, что болело все – тело, душа, сердце, голова, все. Мучительно, невыносимо. Подошла Каринка:

– Эй, ты что? Тебе плохо?

– Мне плохо, – сказал он злобно. – Оставь меня.

Но она не оставила, а взяла за руку и куда-то потащила.

– Садись!

Он сел. Это была разноцветная скамейка на детской площадке.

– Кто это был?

– Никто. Послушай… – он говорил с трудом, через силу. – Послушай… у нас с тобой… никогда ничего… не получится. Если ты… на что-то надеешься… то зря.

– Да я особенно ни на что и не надеюсь, – сказала Каринка растерянно. – Я думала, мы друзья…

– Друзья?

– А разве нет?

Он, наконец, взглянул на нее – Каринка смотрела с участием и все еще держала его руку, зажав горячими ладошками. Он попытался вырваться, но она не пустила. И он рассказал ей все.

– Я не знаю, как жить, ты понимаешь? Забыть я не могу, а надеяться… На что мне надеяться?! Если я надеюсь, значит, я жду его смерти, ведь так? Это невозможно! Я так не могу…

– Горе. Так сильно болит?

– Да.

– Это похоже… на ломку.

– На ломку? Ты… ты что? Откуда ты знаешь про ломку?

Она вздохнула и закурила.

– Мой друг умер полгода назад от передоза. Так что про ломку я знаю все.

Димка смотрел во все глаза, слушая, как она спокойно рассказывает про своего Антона: дружили с детского сада, в школе сидели за одной партой, после школы он начал колоться, сто раз пробовал завязать, лечился, начинал колоться снова, и вот полгода назад… Полгода назад? В ноябре? И никто ничего не заподозрил! Она была все такая же, спокойная и слегка ироничная, только курить стала больше. И его собственные страдания вдруг показались такими мелкими на фоне этой беды.

Окончив институт, они продолжали созваниваться и встречаться, но реже: дела, работа – Димку взял в свою туристическую фирму Иркин муж, а Димке было в общем-то все равно – турфирма, так турфирма. Даже интересно. Каринка тоже устроилась куда-то, Димка так и не вник, что это у нее за работа – она особенно и не рассказывала: да я просто офисный планктон, неинтересно! Деньги платят, и ладно. Среди планктона у Каринки образовались какие-то приятели, на которых она жаловалась Димке – придурки! Он сам тоже время от времени встречался с какими-то одноразовыми блондинками, мучаясь от отвращения к самому себе, потому что после каждого такого «эпизода», как он про себя называл эти быстротечные связи, тоска наваливалась с новой силой.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Каринка не вывихнула ногу. Она позвонила ему, и он приехал в травмопункт на другом конце Москвы, у черта на куличках. Каринка сидела в коридоре, вытянув забинтованную ногу в подвернутой брючине джинсов, и шмыгала носом. Димка выдал ей носовой платок и после нескольких неудачных попыток передвижения на трех ногах просто поднял Каринку на руки и вынес к машине.

В дом он тоже внес ее на руках и в лифте держал – она как-то подозрительно затихла, дыша ему в шею и щекоча лицо короткими разноцветными волосами. Она была легкая, как перышко, но совсем не такая худая, как ему представлялось, и обнимать ее было приятно. Совершенно неожиданно они поцеловались: сначала легко, а потом основательно, с чувством, но тут лифт остановился, Димка внес ее в квартиру и положил на кровать. Каринка таращила на него свои черные глаза, медленно моргая, а он вдруг увидел, что на животе у нее майка задралась, а джинсы съехали вниз – маленькая черная родинка чуть пониже пупка, у самого края джинсов. Она поспешно натянула майку, ужасно покраснев – Димка успел увидеть, что даже живот стал розовым.

– Ну, я пойду, да?

– Иди…

– Ты справишься?

– Конечно. Иди-иди.

Но он никуда не пошел и смотрел на нее как зачарованный. Потом сел к ней на кровать, задрал майку, нагнулся, несколько раз поцеловал родинку, дрожащими руками расстегнул молнию на ее джинсах и осторожно потащил вниз – Каринка приподнялась, помогая ему, и от этого простого движения бедер у него совершенно помутилось в голове. Он снял с нее джинсы, стараясь не сделать больно забинтованной ноге. Под джинсами оказались крошечные кружевные белоснежные трусики, чуть было не съехавшие заодно – он успел увидеть завитки темных волос, но тут она придержала трусики рукой и подтянула. «Что я делаю?» – подумал Димка и снял с нее майку. Грудь, схваченная белым кружевным лифчиком, была небольшая, но очень… выразительная, и Димка удивился.

Его переполняло какое-то невероятное, безмерное удивление: почему? Почему он раньше ничего этого не видел? Пацанка, друг, свой парень – так думал он про Каринку, идиот! Почему он никогда не замечал, какая она хорошенькая, нет, не хорошенькая – прелестная! Без вечных джинсов и майки, без сигареты – прелестная, трогательно хрупкая, с разноцветными волосами и забинтованной ногой. На другой ноге у нее остался белый носочек с испачканной подошвой, и этот носочек просто свел его с ума. И он совершенно не понимал, что делать!

Димка вдруг испугался того, что неизбежно должно было последовать за этим носочком, и больше всего ему хотелось быстро сбежать, но тогда зачем он вообще все это затеял, зачем он ее раздевал, и если сейчас уйти… Если он сейчас уйдет, он никогда ее больше не увидит, это уж он понимал совершенно отчетливо. Но Каринка была такая миниатюрная, что он чувствовал себя каким-то… каким-то бегемотом и боялся причинить ей боль. Да еще нога! Черт. И зачем они целовались в лифте… И почему они не догадались сделать это раньше? Сколько времени пропало зря!

Каринка лежала, закрыв лицо руками, вся смугло-розовая в этих немыслимых белых кружевцах, а он стоял, как дурак, и умилялся, разглядывая ее. Наконец он сообразил, что надо раздеться самому, лег рядом и, отведя ее руки, поцеловал дрожащие губы. Она тут же обняла его за шею, прижалась всем телом – он забыл про бегемота, и все получилось у них просто замечательно, несмотря на забинтованную ногу. Но потом, обнимая ее, Димка просто не представлял, что надо говорить! Ну да, все прекрасно, но… может, не надо было? Может, это все осложнит? А вдруг после этого рухнет вся их дружба? Он отдал бы все на свете, чтобы знать, о чем она думает, рассеянно выводя пальцем круги у него на груди.

– Так пить хочется…

– Я принесу. – Димка вскочил, радуясь, что нашлось дело, а то ему казалось, что вокруг них даже воздух сгустился – еще немного, и они никогда не выберутся из постели, так и окоченеют в смятых простынях. Он принес ей воды, оделся.

– Я хотела тебя попросить… – Каринка не смотрела на него. – Ты не сходишь в аптеку? Там мне мазь выписали…

– Конечно. Я мигом.

Когда он ушел, Каринка встала и, прыгая на одной ноге, добралась до ванной. Из зеркала на нее смотрело бледное отражение с несчастными глазами.

– Мы все испортили? Как ты думаешь?

Отражение не отвечало, и Каринка заплакала. Что теперь будет? Она занимала совершенно четкое место в Димкиной жизни и знала это: подруга дней моих суровых, так это называлось. Самый близкий друг, самый верный, которому можно позвонить хоть в два часа ночи, которому можно рассказать все и который… Который! Ей казалось, что Димка порой забывал, что она «которая», а не «который»! А вот сейчас… вспомнил. Да еще так… решительно вспомнил. И как ей жить дальше? Как?

* * *

Она заметила Димку сразу, еще на первом курсе. Он был такой здоровый, домашний, благополучный, слегка инфантильный, радостный, как щенок на зеленой траве, и уж конечно, знать ничего не знал ни о каких ломках и дозах. А она так устала от вечной тревоги, постоянного страха, бессилия – Антон прямой дорогой шел к полному распаду, и конец был неотвратим. Их прекрасная школьная любовь давно уже иссякла, и Каринка не испытывала ничего, кроме сострадания и гнева: почему, почему? Почему это произошло именно с ними?! За что? Она сердилась на Антона, хотя знала – бесполезно, но Каринка искренне не понимала: чего ему не хватало? Антон был из нормальной обеспеченной семьи, мама-папа работали, не пили, зарабатывали денежки на квартиру, дачу, машину, на Антона, все у него было, Каринка у него была, чего ему не хватало, чего?!

Она сама заботилась о себе с двенадцати лет, когда устроилась в летний городской лагерь – пришла и устроилась, делов-то! Маме было не до нее, мама спасала папу. На взгляд Каринки, спасать надо было маму, а папа прекрасно себя чувствовал, напиваясь чуть ли не каждый день, но мама все возилась с ним, уговаривала лечиться, поддерживала, устраивала на работу, сочувствовала, хотя чему там было сочувствовать, Каринка просто не представляла! Отца она ненавидела. «Ты не понимаешь! – говорила мама. – Он талантливый человек, он не нашел себя, ему тяжело, он не такой, как все!» Не нашел себя! Сколько можно искать-то? Мама все видела в нем того «юношу светлого со взором горящим», за которого выходила когда-то замуж, а Каринка знала только вечно пьяного неопрятного бездельника, мотающего матери нервы.

В один прекрасный день она его выгнала. В разгар очередного скандала:

– Ты меня никогда не понимала!

– Андрюшечка, ну что ты говоришь!

– Ты мне всю жизнь испортила!

– Андрюшечка!

Каринка вышла из своей комнаты, открыла входную дверь и, взяв отца за рукав, вывела на площадку.

– Пока, папочка. И не возвращайся, я тебя не пущу.

– Ах, ты и дочь против меня настроила! Хорошо же!

Он сбежал вниз по ступенькам, мама зарыдала, а Каринка вздохнула с облегчением. Ей было тогда шестнадцать, и она поняла: теперь я в ответе за маму. А папа вовсе даже и не пропал: оказалось, у него давно уже была подруга, которая, очевидно, хорошо его понимала, в отличие от мамы, и он не постеснялся прийти вместе с ней за вещами.

Каринка всегда знала: никто ей не поможет, никто. Поэтому надо самой. И она все делала сама – училась всегда лучше всех, поступила на бесплатное отделение, находила работу. С квартирой повезло – она выдала маму замуж, и отчим переехал к ним, отдав Каринке свою однокомнатную квартирку в Бирюлево. Иногда Каринка чувствовала себя маленьким упрямым осликом, который тащит в гору огромный воз: она вытащила маму из депрессии, потом вытаскивала Антона, теперь… Теперь был Димка. Как он ей нравился! Он был такой… хороший – другого слова она не могла подобрать. Хороший. Когда Каринка на него смотрела, у нее в животе словно таяла сливочная помадка, так он ей нравился. Потом с Димкой что-то случилось – сначала он светился от счастья и никого вокруг не замечал, улыбаясь каким-то своим мыслям, а потом пропал и вернулся через некоторое время весь черный от горя. Теперь она знала – любовь с ним случилась. Индейское лето. Короткое индейское лето, после которого сразу настал великий ледниковый период. И она, Каринка, тут ни при чем, и никогда не будет при чем. Она это твердо знала. И вела себя соответственно. До сегодняшнего дня.

Он приехал за ней, такой сердитый – еще бы, пилил черт знает куда, что ты вообще тут делала и как это тебя угораздило! Ну ладно, ладно, только не плачь! Потом сунул ей носовой платок и отвернулся. А когда поднял ее на руки, с Каринкой вдруг что-то случилось: все она забыла, все свои «установки», все свои правила, как-то размякла и поплыла. Димка крепко ее держал, слегка пыхтел, поднимаясь по ступенькам к лифту, она чувствовала его запах и легонько прикасалась губами к шее – нечаянно, нечаянно! А потом они так внезапно поцеловались, и она, пока могла соображать, все повторяла мысленно: пожалуйста, ну пожалуйста! Кого она просила, о чем? И когда он посмотрел на нее, как будто видел впервые, когда потащил с нее джинсы, она могла думать только об одном: сейчас, сейчас она его получит! Получила. И что? Быть его другом можно было всю жизнь, а что теперь? Кто она ему? Она не может быть «одноразовой блондинкой»! Ни за что!

Димка вернулся с целой сумкой: мазь, обезболивающие таблетки, йогурты, апельсины, шоколадка, сосиски и… курица.

– Господи, а курица-то зачем?

– Ну, суп сваришь. У тебя холодильник пустой, я заглянул. И вот еще, смотри.

Он купил ей трость! Специальную трость с упором под локоть!

– Ты что! Ты думаешь, я теперь всю жизнь, что ли, хромать буду?

– Да нет, зачем всю жизнь! Но с тростью удобней.

Они боялись смотреть друг на друга, и Димка сразу же сбежал, и Каринка обещала звонить, если что, и, конечно, не позвонила, и он не позвонил, и они увиделись только спустя месяц – как ни в чем не бывало, как будто и не было никаких кружевцев и носочков. Полулежа на каких-то кожаных пуфах в кинозале на Фрунзенской, они смотрели очередную «Матрицу», но Димка, хотя и был большим поклонником всякого такого кино, совершенно не мог следить за сюжетом, а все время косился на Каринку. Ее лицо волшебным образом менялось в голубоватом свете экрана, и к концу фильма он совсем изнемог, вспоминая, как она дышала в его объятиях, как целовала его горячими губами и тихо стонала, запрокинув голову. Потом он повез ее домой и всю дорогу маялся, не зная, как сделать, чтобы все повторилось. Когда подъехали, Каринка спросила нестерпимо фальшивым тоном:

– Может, выпьешь кофе?

– Можно! – равнодушно согласился Димка.

Чувствуя страшную неловкость, они поднялись наверх. Каринка суетилась, доставая чашки, хотя оба думали только об одном, и когда она потянулась достать кофе, Димка поймал ее, посадил на колени, и после первого же поцелуя они забыли, что надо волноваться и стесняться. Самым страшным для них был момент преодоления этой неловкости, момент перехода из одной реальности в другую, когда «верные друзья» превращались в «веронских любовников» – как будто те двое, что разговаривали, смеялись вместе и гуляли, взявшись за руки, были совсем другие люди, чем те мужчина и женщина, что целовались, ласкали друг друга и задыхались от страсти. У них никак не получалось совместить эти разные сущности – болтая часами по телефону, в постели они молчали, а когда Димка начал было шептать ей какие-то нежные глупости, Каринка прикрыла рукой его рот и тихо сказала:

– Не надо, Дим.

Он перестал, хотя ему все хотелось ей объяснить, какая она прелестная, как ему хорошо с ней и чтобы она не думала… О чем не думала? Да ни о чем не думала! И они старательно делали вид, что ничего вообще не произошло. А что такого? Подумаешь! Ну, спят вместе – и что?

А потом Анна напомнила о себе. Димка шел по Кузнецкому и увидел афишу выставки – керамика и живопись, две художницы. Живопись Аны Самойловой. Аны! Господи… На негнущихся ногах он поднялся куда-то вверх по лестнице, заплатил какие-то деньги и побрел по светлым залам среди полосатых горшков и клетчатых ваз. Он узнал ее живопись, как будто это была она сама, вспомнил сразу все и закрыл глаза, пережидая приступ боли: ее голос, смех, запах, тепло ее тела, ощущение от ее кожи и волос – все это рухнуло на него как лавина, и он еле трепыхался, заваленный кусками льда и колючего снега.

На одной из стен висела фотография Анны – он жадно всматривался, а она улыбалась ему, слегка щурясь на солнце, и волосы развевались на ветру. «Я сейчас умру, – подумал он. – Вот прямо сейчас». Откуда-то послышались голоса, и Димка резко повернулся: «А вдруг это она?» Тогда он точно умрет на месте. Но это были какие-то посторонние люди. Он несколько раз обошел залы – в одном из них сидела компания забавных кукол, он даже подошел посмотреть, при чем здесь куклы: оказалось, одежду для них шила Анна. Когда уходил, дамочка на контроле предложила ему буклет, и он взял: там были какие-то картинки, но видел только Анну с развевающимися волосами.

Забыв про все дела, он долго брел, сам не зная куда. Потом очнулся. Может быть, позвонить? Старый номер не отвечал, но добыть ее телефон было проще простого. Давно можно было найти Соню Лифшиц, что-нибудь придумать, заодно расспросить, как там Анна. Он сам не понимал, что, собственно, мешает ему так сделать. Гордость? Обида? Страх? Так ничего и не придумав, поехал домой. Окончательно опомнился Димка только тогда, когда позвонила Каринка, про которую он забыл напрочь! Как будто ее вообще не существовало! Ему было ужасно стыдно, и он даже купил ей по дороге букет цветов, а Каринка так странно на него посмотрела, что стало еще хуже. Рассказывать про выставку он не собирался – после тех откровений на детской площадке они больше ни разу ни о чем таком не заговаривали: ни про индейское лето, ни про то, что происходит между ними. А что, собственно, происходит? Вот именно.

Чувствуя себя виноватым, Димка был необычайно нежен и довел Каринку до полного умопомрачения, хотя далось ему это нелегко – призрачная тень Анны словно витала над ним, не давая забыться. Но он старался. Первый раз он остался на ночь. Утром Димка долго рассматривал спящую Каринку: она легко дышала, у нее вздрагивала верхняя губа, слегка опухшая от поцелуев, под глазами лежали голубоватые тени, а на шее сбоку был явный синяк… Он пощекотал ее за ухом, и она смешно дернула плечом.

– Котёнок! Ну, просыпайся уже! Я больше не могу…

Она вздохнула, потянулась, открыла сонные глаза и вытаращилась на него с изумлением:

– А я думала, мне приснилось…

– Ничего не приснилось, все так и есть.

– Ну подожди, что ты делаешь…

– Я не могу подождать.

– Не можешь?

Каринка вдруг прямо посмотрела ему в глаза, как будто пыталась заглянуть в душу, и он первым отвел взгляд. У нее было странное выражение лица, и когда в самом конце она вскрикнула, а из-под опущенных ресниц потекли слезы, Димка вдруг испугался:

– Я сделал тебе больно? Прости.

– Ты сделал мне хорошо. Глупый…

Неожиданно все стало легко и нестрашно. Они, наконец, совпали, их разные сущности слились воедино, и уже непонятно было, почему раньше никак не получалось просто обнять, просто поцеловать, просто потискать, и Димка только этим и занимался, пока она пыталась приготовить завтрак, и Каринка, наконец, взмолилась, когда он в очередной раз посадил ее на колени:

– Ну что ты со мной делаешь? Я не могу. Зачем ты меня заводишь?

– А ты заводишься? – Он улыбался и был страшно доволен, она видела.

– Завожусь!

Каринка укусила его, и завтрак был забыт окончательно.

На вторую ночь Каринка его не оставила:

– Все, иди уже. А то я умру.

– Да выживешь как-нибудь…

– Да ты сам-то не выживешь.

– Я? Да я супермен!

– Господи, иди, супермен. Позвони, как приедешь.

– Ладно…

– Ты уронил что-то…

Она нагнулась за цветной глянцевой бумажкой, сложенной гармошкой – буклетик выставки, выпавший у него из кармана куртки. Димка дернулся было за ним – вот черт! Но Каринка уже подняла и разглядывала.

– Да это я был на Кузнецком и зашел… случайно.

Зашел? На выставку? Димка? Затащить его на вернисаж было неимоверно трудно, и Каринка всегда прилагала массу усилий, чтобы «приобщить» Димку «к прекрасному». «Да не хочу я приобщаться, я ничего не понимаю, мне скучно», – ныл он, а тут пожалуйста.

– Я не знала, что ты такой поклонник керамики. Или кукол? Там и куклы, надо же! Красивые?

– Красивые.

Она взглянула – Димка помрачнел, и Каринка, наконец, внимательнее прочла текст: «Ана Самойлова, живопись»… Ана? Почему с одним «н», интересно…

– Это она, да? Твое индейское лето?

– Да.

– Ты что… Ты ее там встретил?

– Нет, ее не было. Просто картины.

И он вздохнул. Он не помнил, что там были за картины – пейзажи, натюрморты? Наверно.

– Да выбрось ты это!

– Сам выбрось! – И она засунула буклет ему в карман.

– Карин?

– Иди, иди! Все хорошо! Позвони! – и поцеловала.

Так вот оно что. Вот почему… Димка был такой нежный, и она, дура, навоображала бог весть что, а он просто пытался забыться. И цветы принес. Отец всегда притаскивал матери букет, когда чувствовал себя виноватым – мама радовалась, а Каринка видела его насквозь: глаза бегают по сторонам, улыбка фальшивая. А теперь вот и сама получила. Но ведь она нравилась Димке, нравилась! Он хотел ее, да еще как! Каринка полночи не спала от счастья – как можно было спать, когда он был здесь, рядом, в ее постели, в ее доме? И что все это значит? Как жить? Как ей тягаться с этой неведомой Аной с одним «н» – чушь какая-то! И надо ли тягаться? Может ли синица тягаться с журавлем? Маленькая, славная синичка, забавная, ласковая, своя, близкая! Семечек ей насыпь, она и рада – прыгает, щебечет. А журавль далеко, высоко. Недоступный, прекрасный, загадочный, притягательный. Что выберет Димка: синицу в руках или… журавля в небе? А если все-таки выберет синицу, что он сделает, заслышав внезапно трубный крик журавля?..

* * *

Сначала Димка заметил ребенка – маленький человечек в ярко-желтом глянцево блестевшем дождевике и красных резиновых сапожках бодро топал по лужам, брызгаясь водой на мамины брюки, – та устало брела рядом, держа одной рукой большой зонт, другой – сумку с продуктами, за которую держался ребенок. Дима проехал вперед, обогнав эту парочку – ребенок был маленький, меньше Иркиного Дениски. Потом оглянулся, притормозил и сдал назад. Когда он вышел из машины, женщина с ребенком как раз добрела до него – не веря своим глазам, он тихо произнес: «Анна? Анна?!» Это была Анна. Ребенок прыгал где-то внизу, и Анна сказала:

– Женечка, постой спокойно!

Значит, это мальчик. Ее мальчик…

– Подвезти вас?

– Спасибо, мы уже почти пришли…

– Давайте, садитесь!

Постояв немного, Анна все-таки села в машину. Ехать оказалось действительно совсем немного, и выйдя из машины, Дима увидел, что дом, где живет Каринка, – напротив, через детскую площадку и гаражи. Надо же! Могли и раньше встретиться! А могли и вообще не встретиться – сегодня он первый раз поехал этой дорогой, потому что удобный подъезд к дому Каринки разрыли и перегородили.

– Я провожу.

– Спасибо, мы сами дойдем…

– Ничего, мне нетрудно.

Они молча вошли в подъезд, молча ехали в лифте, молча вошли в квартиру. Дима поставил на пол сумку, Анна присела, раздевая ребенка – да это девочка! Девочка Женечка. Она была совсем крошечная, просто Дюймовочка, и совершенно не похожа на Анну – светленькая, волосы заплетены в тонюсенькие косички. Она с любопытством глазела на Диму, пока Анна ее раздевала.

– Ты угостишь меня ужином?

– Да, конечно, – Анна упорно на него не смотрела, а он жадно разглядывал ее: изменилась, подстриглась – но ей идет. Господи, он и забыл, какая она красивая.

– Только ужина придется подождать немного. Женечка, покажи Диме, какие у тебя игрушки, ладно?

– Ладно! – Женечка схватила его за руку. – Пойдем!

И он пошел. Квартира была крошечная, тесная; маленькая комната – детская – вся обклеена веселенькими голубыми обоями с белыми облаками. Деревянная кровать, полки, много мягких игрушек. Он сел прямо на пол, Женечка суетилась вокруг него, принося то медведя, то куклу, он честно восхищался, пытаясь понять, сколько же ей? Такая маленькая! У него внутри что-то болело, ныло, как ноет зуб, с тех самых пор, как он осознал, что это – Анна с ребенком.

– Дети! Мойте руки!

– Ну что, дети? Пойдем мыть руки?

Женечка повела его в ванную, где перед раковиной стояла специальная маленькая табуреточка, такая же точно, как у Ирки, и, стоя за спиной Женечки, старательно намыливающей маленькие ручки, он посмотрел в зеркало и испытал странное головокружительное ощущение: это все один раз уже было! Да, конечно, было – точно так же он стоял в ванной у Ирки и мыл руки Дениске. Тут Женечка посмотрела в зеркало – прямо на него, – и он похолодел: как же он раньше не заметил! Глаза были точно как у Дениски! Как у Ирки, как у него самого – их семейные, материнские глаза! Серо-голубые с длинными тонкими ресницами. Что же это такое?

– Женечка, детка, а сколько тебе лет?

– Вот! Уже четыре! – И она растопырила мокрую ладошку, подогнув большой палец, и Дима вдруг заметил на ее мизинчике малюсенький наростик, как бы намек на несформировавшийся шестой пальчик – у него самого был точно такой же, и лет в двенадцать эту штуку удалили.

– А когда твой день рождения, ты знаешь?

– В июне.

Все сходилось, он тут же посчитал. Боль в душе усилилась во сто крат, и при виде тарелки с котлетой и картофельным пюре его затошнило. Все происходящее казалось ему нереальным. На Анну он не мог даже смотреть и не отводил глаз от Женечки, которая неуклюже – я сама! – возила вилкой в желтом пюре и ковыряла котлету.

– Почему ты мне не сказала?

– Я не хотела осложнять тебе жизнь.

Разговаривать при Женечке было совершенно невозможно, но он должен был знать!

– Но ты вообще собиралась мне рассказать? Когда-нибудь?

– Я не знаю.

Женечка доела котлету, а картошку размазала по тарелке, но Анна не сказала ни слова, поставив перед ней кружку с компотом. Она таращила на них серьезные глаза, и оба улыбались ей по очереди.

– И давно… ты одна? – Дима протянул через стол руку и вытер Женечке щеку, измазанную пюре.

– Чуть больше трех лет.

– Три года! И за это время ты даже не позвонила ни разу! Ты что… ты совсем вычеркнула меня из своей жизни?

– Не кричи. Ты тоже не позвонил.

– Я? Но… ты же сама… запретила!

– А ты послушный мальчик.

Их взгляды встретились – словно со звоном скрестились две рапиры, рассыпав фейерверк искр. Дима встал.

– Ну что ж, спасибо за ужин. Я пойду.

Женечка смотрела испуганно, и он улыбнулся ей деревянной улыбкой:

– Пока, детка! Можно тебя поцеловать?

Нагнулся и поцеловал персиковую щечку – на него пахнуло котлетой, компотом и еще чем-то младенческим, свежим и сладким. Отчаяние было таким сильным, словно вместо сердца – кусок льда, от которого волны жестокого холода расходились к кончикам пальцев на руках и ногах. Анна закрыла за ним дверь и некоторое время постояла прислушиваясь: на площадке было тихо, она опять распахнула дверь – и пусто: он не стал вызывать лифт и ушел пешком.

Ну что ж, все правильно. Я же этого и хотела.

Ты действительно хотела вот этого?

Я не знаю! Зачем? Зачем его черт принес? Так было все понятно, спокойно. Никто нам не нужен! Никто. Нам с Женечкой прекрасно вдвоем. Мы справимся.

Да? А что же ты плакать собралась?

И неправда! Ничего я не собралась…

Плакать было никак нельзя. Анна пошла на кухню. Она прибралась, а потом целый вечер читала Женечке ее любимого «Айболита» – это была старая книжка, которую ей когда-то купил папа. Потом они купались, и, оборачивая мягким махровым полотенцем мокрую Женечку, Анна уже спокойно думала: все правильно. Ничего больше и не надо.

А как же… любовь? – пискнуло что-то в душе.

Любовь?

Вот она – любовь, вот оно – счастье, завернутое в желтое полотенце: родное, единственное! И пусть у этого счастья Димкины глаза – она это как-нибудь переживет.

Когда Женечка заснула, Анна долго стояла под душем, смывая с себя все печали, потом достала любимую ночнушку – смешную, с двумя пингвинами, большим и маленьким. Порывшись на книжных полках, взяла сразу три разваливающиеся книжонки – это была Устинова, романы которой она знала уже наизусть, но всегда перечитывала, когда было погано на душе, пропуская детективную линию и читая только «про любовь». Никогда раньше она не читала такой литературы, и ей было слегка стыдно, словно она делала что-то не совсем приличное – она, художница, свободная личность, самодостаточная и сильная, вдруг читает про «любовь-морковь», и она оправдывалась тем, что это все-таки детективы! Устинову Анне подсунула Наташка, большая ее поклонница.

Господи, Наташка! Что бы она делала без сестры! И без мамы, и без Людочки! Она вспомнила, как, узнав о беременности, приехала к ним и целый вечер плакала у матери на коленях, а та гладила ее по голове и приговаривала: «Ну что ты, деточка, все будет хорошо, у тебя же есть я, ты моя кровиночка, как же я тебя оставлю» А кровиночка рыдала еще пуще, вспоминая, как орала на мать и как ее ненавидела. Потом они все дружно пили чай с пастилой, сестры смотрели на нее с тревогой, а она чувствовала, что любит их всех так, что даже больно…

* * *

Первым догадался Сергей. Анну мутило с утра, потом вырвало в ванной – она-то решила, что отравилась купленным в киоске пирожком, который съела с чаем, но Сергей, внимательно на нее посмотрев, сказал:

– А ты не беременна?

– Беременна?

Анна так испугалась, что чуть не потеряла сознание – в тревоге за Сергея она потеряла счет времени и совершенно забыла про свое «индейское лето», словно уворованное у жизни. Каникулы любви. Когда же оказалось, что так и есть, просто не знала, что делать.

– Значит, это правда, – Сергей задумчиво ее разглядывал. – А я-то не верил… Кто он? Отец ребенка? Я его знаю?

Анна помотала головой.

– Ну не плачь, не плачь. Иди сюда.

Она легла рядом и ужаснулась, ощутив его болезненную худобу. От Сергея пахло болезнью, и она совсем расстроилась.

– Ну что ты плачешь, Нинья? Ты же хотела ребенка! Теперь он будет, все хорошо, не плачь, тебе вредно, не надо…

– Я хотела… от тебя.

– Да ладно! Ты просто хотела ребенка, а я… Какой из меня отец…

– Нет!

– Ну перестань! А когда ты узнаешь, кто это? Мальчик или девочка?

– Не знаю… Наверно, еще рано…

– Ты знаешь, я, пожалуй, пока перестану помирать.

– Что ты говоришь?

– У меня теперь есть цель в жизни – я же должен увидеть твоего ребенка!

На следующий день Сергей встал. Анна смотрела с тревогой, как он, пошатываясь, бредет по коридору. На кухне он сел, задыхаясь, и сказал:

– Кофе хочется…

Это ремиссия, сказал врач. Так бывает, но вы не обольщайтесь. Они и не обольщались. Неожиданно Сергей развил бурную деятельность: вызвал Севку, потом брата, тот привел какого-то типа в элегантном черном костюме, похожего на гробовщика, и Анна встревожилась. Но «гробовщик» оказался адвокатом, Анне пришлось подписывать какие-то документы, а потом Сергей позвал ее и вручил бумагу с гербовой печатью.

– Что это?

– Посмотри.

Это было свидетельство о разводе. Анна молча взглянула на Сергея и ушла на кухню. Что же это такое? Значит, так просто было развестись? Он даже не выходил из дома! Почему он не мог сделать это раньше?

– Послушай, я все понимаю! – Сергей пришел за ней. – Конечно, я давно должен был это сделать, но она… она не хотела, а мне было лень заниматься всякими судами.

– А что ж теперь захотела?

– А теперь я умираю.

– Сережа!

– Когда она узнала, что я собираюсь вернуться в семью и ей придется ухаживать за больным мужем, она тут же подписала все бумаги.

– Господи…

– Еще я купил тебе квартиру.

– Что ты сделал?

– Купил квартиру. Я сначала думал эту, но она очень дорогая, а деньги будут нужны – тебе, ребенку. Поэтому я купил маленькую, подешевле. Там сейчас ремонт. Ты можешь съездить с Севкой, он покажет.

Анна смотрела на него во все глаза, чувствуя подступающую обиду: ну почему, почему ты не сделал все это раньше? Почему? Все сложилось бы совсем не так! И ребенок… Ребенок мог быть твоим!

– Я знаю, – сказал он печально. – Я все знаю. Прости меня, Нинья. Если можешь.

Она простила – а что ей еще оставалось делать! Через две недели они поженились, и у нее даже были белое платье и фата, собственноручно сооруженные из старой тюлевой занавески, и никто даже не догадался, что из занавески. Наташка была свидетельницей, Севка – свидетелем, мать рыдала, черный смокинг висел на Сергее, как на вешалке, и, когда они вернулись домой, он сразу лег, а брат сунул ей конверт с деньгами, которых было неожиданно много, и поцеловал ее в лоб: спасибо тебе за Сережу!

Из роддома ее тоже забирал Севка, и когда ехали домой, спросил:

– А ты выбрала имя?

– Еще нет, никак не могу на чем-то остановиться. Мне нравится Катя, а еще Даша…

– У Сережи мама была Евгения. Он ее очень любил.

– Евгения? Женечка… А что, мне нравится.

Когда Анна увидела, какое лицо стало у Сергея, взявшего на руки Женечку – Женечку? – она закрыла глаза. За эти несколько дней, что ее не было, Сергей словно еще похудел – или она просто забыла, какой он?

Сергей прожил еще полгода, существуя последние месяцы на одних обезболивающих. Если бы не мама, не Наташка, если бы не Севка!

Севка…

Смешной Севка, который тут же стал звать ее замуж, еще сорока дней не прошло, но Анна не рассердилась, а ласково погладила его по лысинке:

– Спасибо, милый. Я справлюсь, ничего. Не пропаду.

А он смотрел на нее полными слез глазами.

Она справилась.

Она просто прекрасно справлялась – до сегодняшнего вечера…

Что-то звякнуло – Анна прислушалась. Показалось? Но звякнуло опять, и она поняла: звонят в дверь. Похолодев, она встала и медленно пошла в коридор.

– Кто там? – Голос у нее дрожал.

– Это я, Дима. Открой, пожалуйста.

Анна открыла – он вошел.

– Зачем ты вернулся?

– Я никуда не уезжал.

– Как… не уезжал? А где ж ты был?

– В машине.

– Ты столько времени просидел в машине?

– Ну да. Смотрел на твои окна. Можно я разденусь?

– Конечно…

– И я ноги промочил. Там лужа…

Димка снял кроссовки и носки.

– Проходи на кухню… Мне только нечего дать тебе на ноги…

– Да нормально.

Он пошел, оставляя мокрые следы на полу, и сел посреди кухни на табуретку. Анне казалось, что это все происходит во сне. Машинально, не думая, она взяла в ванной полотенце и присела перед ним – он дернулся и вскочил, опрокинув табуретку:

– Ань, что ты делаешь? Ты с ума сошла?

– Но у тебя же ноги мокрые! – сказала она растерянно. – Ты простудишься. Я хотела вытереть…

– Господи!

Он резко обнял Анну, и она, уронив полотенце, прижалась к нему, упираясь руками в грудь, а потом, вздохнув, тоже обняла. И время, отматываясь назад, как лента в старом кассетном магнитофоне, вдруг стремительно понеслось вспять, пока не остановилось посреди сентября пятилетней давности – индейское лето, жара, дождь, любовь.

– Стриженая… – сказал Димка, нежно проведя рукой по ее коротким волосам.

– Тебе не нравится?

– Нравится! Я когда тебя увидел, первая мысль была: какая красивая женщина, на Анну похожа! А это и правда ты.

– Все-то ты врешь!

– Я никогда не вру, ты же знаешь…

Анна посмотрела на него:

– Какой ты длинный! Ты еще вырос, что ли? Раньше я сюда легко доставала, а теперь на цыпочки надо встать…

И она, привстав, поцеловала его в шею под ухом.

– Наверно, вырос…

– Боже мой, ты еще растешь! Ну какой из тебя отец? И ноги промочил не хуже Женечки…

Анна заплакала навзрыд.

– Ну не надо, не надо, пожалуйста, не плачь! Ты Женечку разбудишь…

– Женечку! – И Анна заплакала еще горше, потом, вырвавшись от него, ушла в ванну и вернулась умытая – с красными глазами и носом.

– А моя котлета еще цела? – спросил Димка. Он уселся за стол, и его длинные ноги перегораживали всю кухню.

– Да ты же голодный! Сейчас! Хочешь, разогрею?

– Не хочу. Послушай… я… Я останусь.

Анна замерла у холодильника.

– Для вопроса это прозвучало слишком… категорично.

– А я и не спрашивал.

– А! Так ты ставишь меня перед фактом?

– Да.

– И ты даже не спросишь, хочу ли я этого?

– А ты не хочешь?

– А вдруг у меня кто-то есть?

– У тебя кто-то есть?

– А у тебя?

Димка не ответил – он встал, развернул ее к себе и поцеловал. Они задохнулись сразу, оба – воздух вдруг кончился, свет померк, время остановилось. Неведомым образом они оказались в большой комнате, где горела на стене лампа, белела разобранная постель, а на полу валялись растрепанные книжки Устиновой. Димка успел заметить какую-то темную фигуру в углу – что это?!

– Это манекен, – прошептала Анна. – Портновский манекен…

– Манекен?

– Ну да, манекен… я же шью…

– Шьешь?

Он не понимал уже ничего, кроме одного: Анна! Вот она, здесь, близко, рядом, она настоящая, живая, она дышит, движется, стонет тоненьким голоском, целует его, вцепившись пальцами в плечи.

– Я люблю тебя! Скажи это.

– Что?

– Скажи это!

– Я вся твоя…

И пока они сходили с ума, обретая и теряя друг друга вновь и вновь, в доме напротив – через детскую площадку и гаражи – стояла у окна печальная девочка с мобильным телефоном, в котором вспыхивала и гасла единственная эсэмэска: «Прости, я не приеду сегодня. Потом позвоню». Аппарат абонента отключен или находится вне зоны действия сети. За окном лил, не переставая, дождь. «Середина сентября, индейское лето», – подумала почему-то Каринка. Вот такое у нас хреновое индейское лето. «Потом позвоню» – когда потом? После чего – потом? Потом – суп с котом. Она легла, свернувшись в комочек, носом к стене, на котором висел старый потертый гобелен, оставшийся от отчима. Мобильник мешал, и она, не глядя, сунула его за спину, на столик, откуда что-то упало на пол. Каринка не повернулась посмотреть, она и так знала, что это: тест на беременность, на котором сегодня утром увидела то, что и предполагала увидеть – две роковые полоски…

* * *

Огромный белый лимузин, украшенный золотыми кольцами, с трудом разворачивался перед домом, а ползущая за ним кавалькада машин в разноцветных лентах и шариках гудела изо всех сил – свадьба! Лимузин остановился, выскочил водитель, из подъезда выпорхнула невеста в кружевах и розах, похожая на кремовый торт, и стремительно нырнула в лимузин – декабрь, холодно в таком платье-то! За ней выбежала подружка в черном маленьком платьице и накинутой на плечи шубке – и почему это подружка в черном? «Мода, что ли, теперь такая? – подумала Каринка. – А невеста – кошмар просто! Вот я никогда бы в таком кружевном ужасе не стала выходить замуж!» Ага, вот ты и не станешь. Успокойся, тебе это не грозит.

Каринка потопала ногами, разгоняя кровь – мороз был небольшой, но ощутимый. Она вывела себя погулять – ей теперь надо было много гулять, есть фрукты, не волноваться – а чего волноваться-то? Подумаешь! Ну, ребенок. Ну, без отца. Ничего, не пропадем. Вон мама как обрадовалась, и отчим. Все будет хорошо. После той странной эсэмэски Димка так и не появился. Они несколько раз поговорили по телефону, но Каринка не стала ему ничего рассказывать – а зачем? Все и так ясно. Не она женщина его мечты. Ну и пусть. Но в самом дальнем уголке ее души обитала горькая обида – Каринка представляла ее как маленькое облезлое существо вроде обезьянки, которое сидит, скорчившись, в темноте и тихо подвывает. Иногда обезьянка вырастала до размеров Кинг-Конга, и тогда Каринка срочно принимала меры по спасению себя и малыша: а вдруг Кинг-Конг его напугает? Спасалась она бананом, апельсином или пирожным, а то покупала что-нибудь для маленького – очередные башмачки или машинку, хотя до того времени, когда он станет играть в машинки и носить башмачки, было еще далеко. Ну да, он – конечно, это будет мальчик! Каринка даже имя придумала – Павлик. Павел Дмитриевич – красиво! Ну и пусть немодно, а ей нравится.

На детской площадке, куда она забрела, никого не было, только с горки катался ребятенок в красном комбинезончике – пыхтя, взбирался по ступенькам, а потом со счастливым визгом съезжал вниз. Мама в дубленке и смешной ушастой шапке стояла рядом, держа в руке пластмассовую лопатку.

– Это ваш карапуз?

– Моя баловница! Никак не накатается.

– Ох, когда же мой так будет кататься.

– У вас есть ребенок? – Анна покосилась на нее: совсем юная с виду девушка, почти девочка, в шубке и забавных мохнатых сапожках.

– Пока нет, но скоро будет. В апреле. Мальчик.

– Поздравляю!

– Спасибо!

– Какие у вас… валеночки.

– Это угги.

– Угги?

Девочка повертела ногой.

– Ага, последний писк. Очень тепло и удобно.

Совсем я отстала от жизни, подумала Анна. Надо же, угги! А девочка забавная.

– А это страшно?

– Что?

– Ребенок. Рожать и всякое такое?

– Да нет, почему страшно – это прекрасно.

– А, я что-то волнуюсь. А вдруг я не справлюсь? Нет, мама, конечно, поможет, и отчим…

– А папа?

– Папа от нас ушел, давно уже, да от него и толку никакого не было…

– Нет, я имела в виду – папа вашего малыша?

– А! Дима? Он не знает.

– Вы не женаты? Простите, это не мое дело…

– Да ничего. Нет, не женаты. А он на мне никогда и не женится.

– Почему же? Вы такая милая!

– Не знаю, может, и милая. Только не я – женщина его мечты.

– Как это?

И Каринка взяла, да и рассказала ей все: про индейское лето, про женщину его мечты, про их «высокие отношения», про свои надежды и разочарования – чужой, совершенно незнакомой женщине, которая смотрела с таким сочувствием и так переживала, что Каринка сама чуть было не заплакала, но удержалась.

– Вот. Такая история, – сказала она, шмыгая носом. – Простите. И зачем я все на вас вывалила. Просто мне совсем не с кем поговорить, не маме же рассказывать, правда? Мама только расстроится.

– Конечно. Ничего страшного. Я вас понимаю. – Анна улыбнулась. Ей было так тяжело на душе, как никогда, но она улыбалась.

– А вы тут живете рядом, да? – Каринка топала ногами – замерзла.

– Нет! Мы… мы тут в гостях. Ненадолго, – соврала Анна. – А вам пора идти, а то простудитесь.

– Ага, сейчас пойду. Жалко, что вы уедете, а то, может, еще бы когда поговорили…

– Вы… знаете что… Вы не расстраивайтесь! – неожиданно для себя самой сказала Анна. – Все у вас будет хорошо, вот увидите! И Дима… ваш… позвонит. Обязательно. И он так обрадуется ребенку!

– Откуда вы можете знать?

– Знаю. Я в этом уверена! Прощайте.

Анна теперь знала, что ей делать: все сомнения окончательно разрешились, и та тяжесть, что камнем лежала на душе, куда-то исчезла – снег скрипел под ногами, солнце светило, и Женечка радостно ковыряла сугроб красной лопаткой. Скоро Новый год, елка, запах мандаринов и хвои, разноцветные гирлянды, подарки в золотых бумажках… Она обернулась и помахала рукой девочке в белой шубке: пока! Ты его получишь, свой главный подарок. А Каринка растерянно смотрела ей вслед: а может, и правда все наладится, а?

* * *

Когда Димка собрался, наконец, к Каринке, было уже Рождество. Новый год они с мамой встречали у Ирки, а Карине он позвонил в десять минут первого – та ответила сонным голосом, и он удивился:

– Ты что, уже спишь?!

– Ага… – И она сладко зевнула.

– Ну, спи дальше! С Новым годом! – А сам подумал: что это с ней? Не заболела ли?

Накупил подарков, фруктов – она попросила бананов и груш, апельсинов не надо, врач ей запретил апельсины, но Димке она не стала об этом говорить. Все это время они перезванивались, и Каринка разговаривала с ним как всегда, в своей обычной манере, так что Димка был совершенно не готов к тому, что увидел. Впрочем, он и заметил-то не сразу. Только на кухне, когда она полезла в его пакет и, достав банан, радостно за него принялась, он вдруг понял, что означает ее просторный разноцветный свитер:

– Ты что… ты беременна?

– Ага! Уже шестой месяц! – Она нежно погладила живот.

– Шестой месяц?!

Когда Каринка подняла голову, он исчез. Вот только что был – и нету! Она поморгала: неужели он ей примерещился? Да нет, вот же бананы! Димка был в комнате – сидел на диване, повесив голову, и Каринка слегка затосковала: конечно, этого следовало ожидать. Так я и знала… Он мрачно взглянул на нее и спросил:

– Я что, тебе совсем не нужен?

Каринка так удивилась, что чуть не уронила банан: ей вдруг показалось, что она исполняет роль в пьесе с перепутанным текстом – это же была ее реплика!

– Почему… не нужен…

– Уже шестой месяц, а ты мне даже не сказала, что у нас будет ребенок!

У нас! Он говорит – «у нас»! Каринка сразу успокоилась и подошла к нему поближе, положив банановую шкурку на стол. А Димка чувствовал себя просто героем водевиля: да что ж это такое! Просто «День сурка» какой-то! Почему все так дико повторяется, почему? И почему они сразу вычеркивают его из своей жизни?! Анна, теперь и Каринка…

– Дим, я как узнала, так и собиралась тебе сказать, честно! Но ты тогда не приехал, а потом мы не виделись, а по телефону мне не хотелось…

– Подожди… Это я когда не приехал? В сентябре?! – Он так изменился в лице, что Каринка слегка напугалась и подошла еще ближе, тревожно вглядываясь в него.

– Ну да, в сентябре. И вообще, это я думала, что тебе не нужна – ты же почти четыре месяца не приезжал!

– Четыре месяца?

– Ну да. И не звонил.

– Как не звонил? Мы же с тобой разговаривали! Сколько раз!

– А это я звонила. Все время. Ты не заметил?

Он не заметил. Он был слишком занят, чтобы замечать! Он страдал! Черт побери все на свете!

– Дим? – Каринка заглянула ему в лицо и вдруг осторожно присела к нему на колено. Она была такая родная, уютная в этом смешном свитере, теплая, тяжеленькая, серьезная, что Димка совсем расстроился и с тоской покосился на ее ноги в белых шерстяных носочках с помпонами. Она обняла его и погладила по голове:

– Ну что ты? Зачем ты говоришь, что не нужен! Как ты можешь быть не нужен, если я тебя люблю!

– Как… любишь?

– Так.

– Ты… меня любишь?

– Ну да.

– И давно?

– Что значит – давно? Всегда.

– Как… всегда? А почему ты мне ни разу этого не сказала?!

– А должна была? Мне казалось, это и так понятно – стала бы я с тобой спать, если бы не любила! А ты что думал?

– Я? Ты знаешь, мне сейчас кажется, что я вообще не думал. Судя по всему, утратил эту способность еще в младенчестве. Господи, какой я идиот! Прости меня!

– Ладно, – сказала Каринка важно. – Так и быть. Мы с Павликом тебя прощаем.

– С Павликом?

– Ага! Здорово я придумала? Павлик! Тебе нравится? Ты Дмитрий Павлович, а он будет Павел Дмитриевич, а если у него тоже потом мальчик родится, получится опять Дмитрий… Павлович… Дим, ты что?!

Он так сильно ее обнял, что Каринка слегка задохнулась, но тут же отпустил и уткнулся носом ей в живот, потом поднял голову, и она улыбнулась: такое изумление было у него в глазах:

– Я его чувствую. Он толкается. Павел Дмитриевич!

– Это он тебе радуется.

Она его любит! Она решила назвать мальчика Павликом! Господи, и о чем он все это время думал?! О чем, о чем… Об Анне, конечно. Просидев три часа в машине под окнами Анны, он вернулся к ней, охваченный стыдом и раскаянием: Димка представил свою Ирку, окруженную кучей родственников – любящий муж, две бабушки, дедушка, брат, и все прыгают вокруг нее и Дениски, а она еще стонет, что замучилась и устала, а как же тогда справлялась Анна?! Совершенно одна, с ребенком, рядом с умирающим человеком? А Димка в это время в общем-то прекрасно жил, упиваясь собственными страданиями! Вот черт! И он вернулся, полный решимости все исправить, начать сначала, помогать, оберегать и любить.

Но рано утром Анна его выставила, чтобы Женечка не задавала вопросов, и Димка с трудом дожил до выходных – Женечку забрала бабушка, и они провели вместе два совершенно безумных дня. Потом ему досталась всего одна суббота, а в следующий раз пришлось уехать еще вечером, потому что Анна ждала заказчика. Он видел, что никак не может вписаться в ее налаженную жизнь – так же, как не вписывался в ее крошечную квартирку. Анна как-то не принимала его всерьез и относилась почти так же, как к Женечке, словно он все еще был тем мальчиком, который играл в индейцев в зарослях малины. Да он и сам чувствовал себя примерно так, как в малиннике – жарко, сладко, больно от колючек и… оскомина во рту.

Все чаще он вспоминал Каринку, которая сравнила его страсть с наркотической зависимостью – похоже, она была права. И когда Анна сказала ему: знаешь что, давай мы немножко отдохнем друг от друга – Димка неожиданно испытал облегчение. А потом он так легко согласился с ее решением расстаться, что даже сам удивился: неужели… выздоровел? Неужели прошел этот морок, который так долго его мучил? Анна его отпустила – и он взлетел, как взлетает воздушный шарик, выпущенный из рук. И вдруг оказалось, что уже зима, на носу Новый год, все тащат елки, покупают подарки, жизнь продолжается! Димка наслаждался вдруг обретенной свободой – было так странно просто бродить по улицам, разглядывать витрины, обдумывать подарки, улыбаться встречным девушкам…

В прошлом году они с Каринкой были на новогодней ярмарке и там вдруг увидели, как большой черный конь в яркой сбруе, на котором две предприимчивые девушки за деньги катали детей, вырвался и поскакал неизвестно куда, взбрыкивая и перемахивая через сугробы и ограды. Девушка бежала за ним, дети кричали, машины гудели, а конь радостно скакал, счастливый и свободный. Вот так Димка себя и чувствовал. Без уздечки.

Он все время думал о Каринке – нет, не так: мысли о Каринке были запрятаны в потайном уголке сознания, как некие драгоценности, и время от времени он проверял: на месте сокровище или нет? Все было цело. Но Димка так давно ее не видел, что боялся ехать – а вдруг… Что вдруг, он и сам хорошенько не знал, но вдруг?! И вот приехал. Здравствуйте.

Каринка угнездилась поудобней, прижалась к его плечу, а Димка взял ее руку и долго рассматривал, потом поцеловал ладошку и сказал:

– Знаешь, что я придумал? Давай ты переедешь к нам? Прямо завтра, а? А то мне сюда так далеко ездить, потом там мама, и ты не будешь одна, а то я буду беспокоиться, как ты тут и все такое…

– Давай. Только я твоей мамы боюсь – что она про меня подумает?

– Она все правильно подумает! Она у меня хорошая и умная. Это сын у нее – придурок, а мама вполне нормальная. И вообще, нам давно пора пожениться.

– Ты что?! Я не могу жениться с таким животом! Давай потом!

– Когда потом? С ума сошла? Я что, должен буду Павлика потом усыновлять, что ли? Хватит с меня… Женечки…

И он, путаясь, запинаясь и морщась от неловкости, рассказал Каринке про встречу с Анной и про Женечку.

– Ей уже четыре года, представляешь! А я и не знал ничего! Ты… позволишь мне… с ней видеться?

– О чем ты спрашиваешь, конечно! Женечка! Значит, у Павлика уже есть сестра, как хорошо!

– Карин, ты… ты просто… я не знаю… Ангел какой-то. Прости меня!

– Да ладно. А почему ты с ними не остался?

– Я ей совсем не нужен, как оказалось.

– А она тебе?

– Она… Ты знаешь, я… Я был ею болен. Я не знаю, окончательно выздоровел или нет, только…

– Только что?

– Только рядом с ней я все время хотел умереть. А с тобой я хочу жить.

За окном медленно падали крупные хлопья рождественского снега, а в доме напротив – через гаражи и детскую площадку – в маленькой квартирке на шестом этаже пахло елкой и мандаринами, горели разноцветные гирлянды, и мама в смешной майке с двумя пингвинами, большим и маленьким, читала своей дочке «Айболита», улыбаясь каким-то своим тайным мыслям.

Лия Сергеевна

Проснулась и не узнаю

ни комнату, ни жизнь свою…

Мария Маркова

Дождливым вечером в начале октября Лия Сергеевна сидела в маленьком кафе и пила капучино, отламывая по кусочку от свежего миндального круассана, лежащего перед ней на тарелочке. К нему, правда, прилагался ножичек, но попробуй отрежь хоть что-нибудь от этой мягкой и одновременно хрупкой выпечки, внутри которой еще и миндальный крем! На самом деле это было даже не кафе, а булочная-кондитерская «Бриошь», которую Лия Сергеевна присмотрела еще в первый раз. По пути от метро к институту, куда Лие удалось устроиться на работу, попадалось много разных заманчивых магазинчиков – денег у нее, конечно, кот наплакал, но полюбоваться-то можно! Вот и сегодня она вволю поиграла в разные туфельки и сапожки в обувном бутике, а потом зашла сюда. Уж кофе-то с круассаном она может себе позволить! Хотя и дорого.

Лия Сергеевна работала простым научным сотрудником в небольшом московском музее – вернее, не московском, а федеральном. Разница существенная: «федералам» платили гораздо меньше, чем «москвичам». Лия, конечно, пыталась подработать: какие-то лекции, экскурсии, переводы и статьи – курочка по зернышку клюет. А теперь вот недавняя знакомая Зоя Марковна взяла Лию к себе на кафедру: читать первому курсу лекции по истории искусства – сначала русского, потом западноевропейского, в котором Лия Сергеевна, честно говоря, разбиралась гораздо лучше, поскольку защитила диссертацию по французской живописи XVIII века. Ну ничего, как-нибудь! С экскурсиями-то она справлялась. Первые два занятия Лия подготовила, а дальше – по ходу дела. «Не волнуйтесь так, все равно студенты знают еще меньше!» – утешала Лию Зоя Марковна. Студенты были вечерники, вполне взрослые люди.

Лия доела круассан, допила капучино и посмотрела на свое отражение в зеркальной стене кафе – вроде как ничего. Увидела она там тоненькую женщину с длинными темными волосами, аккуратно забранными в пучок-ракушку. Глаза тоже были темные, слегка испуганные. Зато шарфик веселенький, разноцветный, как бы сделанный из картины Климта. Ну ладно, пора. Лия вылезла из-за столика – и что за табуретки у них такие неудобные! – и бодро двинулась в направлении института. Времени до начала лекции было предостаточно, но еще аудиторию надо найти. А для начала – кафедру.

Институт располагался в весьма запутанно устроенном здании бывшей Партийной школы. Для того чтобы попасть на кафедру, Лие нужно было подняться на восьмой этаж, там пройти до конца длинного коридора и уже по лестнице тащиться на десятый – почему-то лифт на восьмом этаже заканчивался. Она шла бесконечным коридором, стуча каблучками, и чувствовала себя снова студенткой – точно так же она бегала по коридорам Московского университета. Как давно это было! А кажется, только вчера. Когда же она успела выйти замуж, родить дочь, развестись, защитить кандидатскую? Завести роман с женатым человеком?

В этот момент дверь одного из кабинетов распахнулась, и перед Лией Сергеевной оказался герой ее романа – седовласый мужчина, розовощекий и голубоглазый, весьма импозантный с виду. Увидев Лию, он на пару секунд окаменел, потом схватил ее за руку и, нервно оглянувшись по сторонам, втащил в предбанник кабинета – стол секретарши пустовал. Он запер входную дверь и повернулся к Лие, которая растерянно моргала:

– Здравствуй, Игорь…

– Что ты здесь делаешь? – произнес Игорь, багровея на глазах.

– Работаю… Сегодня первая лекция! Меня Зоя Марковна взяла к себе на кафедру. А почему ты говорил, что у вас вакансий нет? Зоя Марковна жалуется – преподавателей не хватает…

– Да пошла она к чертовой матери, твоя Зоя Марковна! Мы же, кажется, договорились – ты не лезешь в мою жизнь!

– Я и не лезу… Мне просто нужна работа… Ты же знаешь мою ситуацию! У папы недавно был инфаркт, он больше не может…

– Ты думаешь, почему я не хотел брать тебя сюда, а?! У меня жесткое правило – никаких служебных романов! Так что выбирай, дорогая: или я, или…

– Игорь! При чем тут ты! Мне нужна работа! Я не собираюсь никого эпатировать нашими отношениями!

– Эпатировать? – Это слово почему-то окончательно его взбесило. – Так какого хрена ты в первый же день разгуливаешь около моего кабинета? Еще хорошо, секретарши сейчас нет!

– Я не разгуливаю! Я знать не знала, где твой кабинет! Мне просто надо пройти на кафедру. Другого пути нет, если ты не в курсе.

– Другой путь есть – ты немедленно увольняешься. Или мы расстаемся.

– Значит, мы расстаемся. Прощай. Открой мне дверь!

– И если ты посмеешь хоть слово кому-нибудь вякнуть, вылетишь не только отсюда, учти! И с музеем распрощаешься!

Лия вышла, хлопнув дверью. Нет, редкая сволочь! Так мне и надо, идиотке. Женского счастья ей, видите ли, захотелось! Получила женское счастье? Пылая негодованием, Лия мигом взлетела на десятый этаж и там, попив чайку на кафедре, слегка пришла в себя. Зато лекция прошла на редкость успешно – ей ли, только что так подло кинутой любовником, бояться каких-то студентов?! Она давно чувствовала, что их тайный роман близится к завершению, но чтобы он закончился именно так, ей и в страшных снах не виделось! Дома, ночью она всласть порыдала в подушку: ну почему, почему у меня такая дурацкая жизнь? Почемууу…

Рыдай – не рыдай, а дурацкая жизнь продолжается своим чередом. Незаметно прошла осень, за ней новогодние праздники, вот уже февраль на дворе, и Лия Сергеевна пробирается по лужам и снежным колдобинам к институту, незаметно ставшему родным: второй семестр, все тот же первый курс, западноевропейское искусство. Она поскользнулась и чуть не упала, но кто-то поддержал ее под руку: осторожно! Лия оглянулась – высокий молодой человек в черной вязаной шапочке, надвинутой почти на глаза. В лифте они тоже очутились вместе. Молодой человек снял шапочку, и оказалось, что он подстрижен под ноль. Лия Сергеевна не одобряла эту моду, но ему шло – красивая форма головы, крупный нос, решительный подбородок. Вполне привлекательное лицо, слегка суровое. Очень мужское. Аудитория находилась на шестом этаже – Лия вышла, а молодой человек поехал выше. И как же она удивилась, когда он вошел к ним минут через пятнадцать после начала лекции!

– Простите, я не сразу нашел аудиторию.

– А кто вы?

– Я ваш студент. Максим Кузнецов.

– А где же вы скрывались во время предыдущего семестра?

– Я недавно перевелся. Могу я сесть?

– Пожалуйста. Постарайтесь впредь не опаздывать, хорошо?

– Постараюсь! – сказал Максим и вдруг улыбнулся.

Лия внутренне ахнула – его лицо мгновенно преобразилось: сверкнули белейшие зубы, глаза засияли, выразительно поднялась бровь, на щеках появились ямочки…

Это была совершенно сногсшибательная улыбка.

Улыбка на миллион.

И он прекрасно это знал.

– Вау! – воскликнул кто-то из студенток. – Максим, иди к нам! Тут есть местечко!

Максим огляделся и сел впереди, прямо под носом Лии Сергеевны. Один.

Лия помолчала некоторое время, вспоминая, на чем остановилась, и снова заговорила, продолжая лекцию. Она уже не так волновалась, как в первое время, и научилась чувствовать аудиторию. Лия выбирала трех человек в разных местах и, говоря, переводила взгляд с одного на другого, чтобы не смотреть все время в одну точку. Она старалась не читать по бумажке, поэтому иногда отвлекалась и углублялась совсем в другую тему – правда, студентам эти ее отступления очень нравились, и слушали они гораздо внимательнее, что неудивительно: Лия рассказывала так увлеченно и вдохновенно!

Но сейчас она никак не могла сосредоточиться: мешал взгляд нового студента, который просто не сводил с Лии глаз, и ей мучительно хотелось посмотреться в зеркальце – вдруг у нее нос испачкан или прическа растрепалась? Она пожалела, что надела эту кофточку: уж слишком тесно та обтягивает грудь! Наконец, она догадалась и развязала концы климтовского шарфика, опустив их вниз – прикрылась. И тут же ей послышался смешок с первого ряда. Да что же это?!

Стараясь не думать о сидящем в первом ряду Кузнецове, она перешла к показу слайдов. Лие очень нравилась эта маленькая аудитория-амфитеатр – еще и тем, что удобно показывать картинки: даже общий свет можно гасить-зажигать, не вставая с места! Она подготовила большую презентацию на тему античного искусства, начиная с архаической Греции – на экране, сменяя друг друга, поплыли изображения скульптуры, Лия комментировала. Вдруг Кузнецов спросил – его чуть хриплый баритон невозможно было не узнать:

– А чего они такие покоцанные?

– Какие?

– Без рук, без ног! Эти греки, они что, не умели целиком вылепить?

В аудитории кто-то хихикнул. Издевается он, что ли?!

– Ну, во-первых, то, что вы видите сейчас на экране, – это римская скульптура. И ее не лепили, а высекали из мрамора. Естественно, изначально все было: и руки, и ноги, и прочие детали. Памятники пострадали от времени и от сознательного разрушения – в христианские времена античная скульптура активно уничтожалась. Иногда, правда, переделывали голову, и называли это статуей какого-нибудь святого, такое тоже бывало…

– А вот, кстати, про другие детали! Почему это у них такие маленькие члены? У всех этих Аполлонов?

Лия порадовалась, что в зале темно. Вот сволочь – он же нарочно ее доводит! Аудитория притихла, не зная, как реагировать.

– Ну, видите ли… Согласно представлениям того времени, большой размер выглядел грубо и комично и был характерной особенностью черни или похотливых сатиров, а аристократы, тем более боги…

– А вам какой нравится – большой или маленький?

Лия стиснула зубы. Да что же это такое?!

– Слушай, заткнись, а?! – крикнул кто-то из парней.

– Вот придурок! – поддержала его девушка. – Лия Сергеевна, не обращайте на него внимания!

– Ну почему же? Если господину Кузнецову так интересно, могу показать, что мне нравится, – и она вывела на экран слайд со скульптурой Давида. – Это, конечно, уже не античность, это Ренессанс, но античное влияние явно прослеживается. Перед нами нагой мужчина… Как сказала бы Энн Холландер: нагой мужчина, одетый только в свою силу и красоту. Конечно, вы легко можете заметить, что пропорции фигуры слегка искажены: торс, руки. Но Микеланджело пошел на это сознательно, добиваясь большей выразительности. Очень интересно, что обычно Давида изображали в момент триумфа, а здесь он только готовится к схватке с Голиафом. А сейчас, специально для господина Кузнецова – крупный план интересующей его детали!

Лия сменила слайд – на экране во всей красе появились чресла Давида. В аудитории настала гробовая тишина.

– На мой взгляд это прекрасно! Так что размер, как мы видим, не главное. А сейчас обратим внимание и на другие детали скульптуры, возможно, не столь волнующие господина Кузнецова, – посмотрите, какие руки…

Лия продолжала говорить, чувствуя, как стихает внутренняя дрожь. Нет, как же он ее разозлил! Кузнецов встал и осторожно двинулся в сторону выхода. Когда он поравнялся со столом, Лия включила свет – Максим замер, ослепленный.

– Вы решили нас покинуть? Вам больше неинтересно? Или, может быть, вы вышли сюда, чтобы мы имели возможность сравнить вас с Давидом? Во всех деталях?

Студенты засмеялись. Кузнецов вспыхнул и выскочил за дверь. Лекцию она кое-как довела до конца и полночи не спала: переживала. На следующее занятие Максим не пришел, и Лия вздохнула с облегчением – может, вообще больше не появится? Ей так нравилось читать лекции, а этот болван все испортил! Но она напрасно надеялась – через неделю этот болван неожиданно выскочил из арки, мимо которой Лия проходила.

– Лия Сергеевна!

– Что вам нужно, Кузнецов?

– Простите меня! Я вел себя как свинья! Простите, простите! Ну, пожалуйста!

– Вы бы еще улыбнулись – глядишь, и поможет.

– Да что-то не улыбается, – он и правда выглядел всерьез расстроенным. – Понимаете, я в тот день не ел с утра, а по дороге пива выпил, вот меня и понесло! Это, конечно, не оправдание, я понимаю…

– Не оправдание.

– Ну хотите – на колени встану?

– Не хочу. Максим, мне и так очень трудно, понимаете? Я впервые в жизни читаю лекции, очень волнуюсь! Столько времени трачу на подготовку! А вы…

– Впервые?! – Он явно удивился. – Никогда бы не подумал! Нет, правда, вы замечательно рассказываете! И столько знаете! Пожалуйста, простите меня! Я больше не буду! Мне ужасно стыдно, правда!

– Идите уже на занятия, бог с вами!

– Ура! – Он подпрыгнул и убежал вперед, а Лия, посмеиваясь, пошла вслед. Странно, она была уверена, что Максим потащится с ней и будет приставать с разговорами. Смотри-ка – ошиблась! Придя в аудиторию, Лия Сергеевна не обнаружила в первом ряду Максима Кузнецова, зато у нее на столе лежала большая роза необычного – почти фиолетового! – цвета.

– Сегодня мы с вами сделаем небольшое отступление. На эту идею меня натолкнул вопрос, который тогда задал господин Кузнецов…

– Я же извинился, Лия Сергеевна! – Голос прозвучал откуда-то сверху: оказывается, Максим сел в последнем ряду.

– Я имею в виду не тот вопрос, за который вы извинялись, а предыдущий. Вероятно, о нем все забыли – о «покоцанной» скульптуре. Сначала он показался мне детским, но потом я задумалась. Этот вопрос выводит нас на очень интересную тему. Обозначим ее так: ни одно произведение искусства не может быть создано окончательно. Раз и навсегда. Да, у творца есть определенный замысел, он его воплощает, и какое-то время произведение существует в этом виде. Но потом вмешивается другой творец – Время! Или работает само время, под которым мы в данном случае понимаем целый комплекс естественных воздействий, разрушающих материал, или же время действует руками человека. И тогда произведение искусства обретает новый вид, новое понимание, дает нам совсем другие впечатления, отличные от задуманных автором. С этой точки зрения интересна эволюция восприятия античной скульптуры. Мы привыкли видеть ее монохромной, белой – на этом построен и весь последующий классицизм, для которого античное искусство служило эстетическим эталоном. И даже те разрушения, которые претерпели статуи, со временем как бы канонизировались – воспевалась красота фрагмента. Но давно известно, что античная скульптура вовсе не была монохромной! Еще Белинский возмущался, когда Сенковский раскопал информацию, что греки раскрашивали свои статуи. Мало того, их еще и наряжали, украшали всякими побрякушками, не говоря уж о том, что приносили перед ними жертвы! Сейчас мы с вами посмотрим презентацию – в Копенгагене была выставка реконструкций античной скульптуры. По микроскопическим остаткам пигментов ученые восстановили изначальный вид статуй…

– Ничего себе! – воскликнул кто-то, увидев первый слайд. – Это же просто китч!

– Веселенькие какие!

– Вот видите? Нам трудно с этим смириться. А вспомните Вермеера! После реставрационной расчистки его картины засияли ярчайшими красками, скрытыми прежде под потемневшим лаком. Да что далеко ходить – знаменитый «Ночной дозор» Рембрандта! Поколения искусствоведов бились, пытаясь понять, что делает посреди этого якобы ночного сборища военных маленькая девочка, и только после реставрации 1947 года стало ясно, что никакой это не ночной дозор, а вполне себе дневной! Свет дня скрывала многолетняя копоть…

После занятия Кузнецов задержался на верхнем ряду и спустился, когда все уже разошлись. Он медленно направился к выходу, но Лия остановила его:

– Максим, спасибо за розу!

– Она вам понравилась? Правда, необычный цвет?

– Очень красивая.

И тут он вдруг просто расплылся в улыбке – не специально, а непроизвольно:

– Лия Сергеевна! Может, поужинаем вместе? Тут есть хороший ресторанчик неподалеку.

– Нет, спасибо. Меня семья ждет.

– А вы разве замужем? Мне показалось, что нет.

– Максим! – Лия посмотрела ему прямо в лицо. – Бывает семья и без мужа. А бывает, что и с мужем никакая не семья.

– Да, это точно. Вы правы. А можно я провожу вас до метро?

– Нет.

– Но я все равно иду в ту же сторону!

– Вот и идите себе.

– Но я пойду рядом с вами, хорошо?

– Да что ж такое-то! Вы ужасно…

– Настырный? Все жалуются!

Он все-таки проводил Лию до метро, но сам туда не вошел.

– Вы простили меня? Совсем? – спросил он, заглянув ей в глаза, и протянул руку. – Мир?

– Мир! – рассмеялась Лия и тоже подала ему руку. Максим взял ее очень бережно, поднес к губам и поцеловал. Лия вздрогнула – это было как ожог. Максим ушел, она некоторое время, нахмурившись, смотрела ему вслед, потом спустилась в метро и поехала домой. А Максим Кузнецов свернул за угол и сел в припаркованную там машину – это была недавно купленная «Шкода Фабиа», маленькая и маневренная, как раз для Москвы. Достал мобильник и набрал номер:

– Ну что, как у нас дела?

– Да нормально все, не парься. А ты как? Не надоело еще грызть гранит науки? Ну что, наладил с ней контакт?

– С трудом. Это ж надо было так лажануться!

– Тебе эмоции мешают. Поспокойней надо, поспокойней!

– А ты давай поаккуратней. А то упустил клиента.

– Как упустил, так и нашел!

– И не смей боссу перечить.

– Простите, босс! Больше не повторится, босс! Пока, босс!

– Пока, придурок! До завтра.

Он усмехнулся, и набрал другой номер:

– Привет! Ты как? Могу заехать за тобой…

Минут через двадцать он оказался на одной из старых улочек в Центре и остановился около подъезда с вывеской «Счастливая семья. Институт семейной психологии». Минут через пять из подъезда вышла дама в норковой шубке и села к нему в машину – высокая, элегантная, с копной светлых, стильно уложенных волос. Она поцеловала Макса в щеку и произнесла низким, чуть хрипловатым и очень сексуальным голосом:

– Как хорошо, что ты догадался заехать! Такой дурацкий сегодня день, не представляешь. У тебя-то все в порядке?

– Нормально! Поужинаем где-нибудь? Или поздно уже?

– Давай посидим немножко, винца выпьем.

И еще раз поцеловала его – прямо в ямочку на щеке.

Теперь на каждой лекции Лию ждала очередная роза. Кузнецов вел себя прилично, хотя время от времени и задавал вопросы, но в рамках очередной темы. Он все время пытался подъехать к Лие Сергеевне, которую это очень забавляло – она ни разу не согласилась пойти с ним ни в ресторан, ни в театр, ни даже на выставку. Забавляло, да – но и волновало, что скрывать. У нее никогда не бывало таких странных отношений: замуж она выскочила еще на первом курсе института, сразу после практики, проведенной в Керчи: солнце, море, романтика, Гомер, тугие паруса, я список кораблей прочел до середины… Ну и так далее: свадьба, беременность, измены мужа, болезнь дочери, развод. Одиночество. Игорь, конечно, за ней ухаживал… Но не то чтобы очень активно – когда ему особенно ухаживать-то, такому занятому?

И вот теперь Максим с его фирменной улыбочкой, бархатным баритоном и такой мощной напористостью, что противостоять ей было почти невозможно. «Вот навязался на мою голову!» – думала Лия Сергеевна. И зачем это мне? Совершенно ни к чему! Развлекается, мальчик. Пятерку, что ли, заранее зарабатывает? Но Кузнецов прекрасно сдал экзамен, Лия даже не ожидала.

– Послушайте, вы что – прикидывались все это время?! Вы же нормальный человек! Вполне образованный! А разыгрывали из себя какого-то… неандертальца! И почему у вас пустая зачетка? Где остальные предметы?

– Да вы не волнуйтесь, Лия Сергеевна! Все нормально. Мне главное было у вас сдать.

Конечно, он потащился ее провожать. Они вышли из института и оба зажмурились: так слепило июньское солнце, так сиял синевой небосвод – без единого облачка!

– Какой яркий день, да? Может, погуляем? По бульвару? Или хотите, в Парк культуры съездим? Любите аттракционы? Можно на теплоходике покататься, навигацию уже открыли, – сказал Максим.

– Да нет, я не могу.

– Вы куда-то торопитесь? Сегодня же суббота!

– Нет, но…

– А давайте, я угощу вас кофе? Тут есть хорошее кафе! Соглашайтесь, Лия Сергеевна! Мы же расстаемся с вами на целое лето! А может, я вообще брошу всю эту бодягу. Только вы… Только ваши лекции и держали.

– Послушайте, Максим.

– Идемте, это совсем близко. Там такие пирожные! И называйте меня Макс, ладно?

– От вас просто невозможно отделаться! – возмущенно сказала Лия, проходя в сумрак маленького кафе.

– Невозможно, – ответил он, чуть улыбнувшись, и Лия поёжилась от его взгляда в упор. – Все жалуются!

– Так надо работать над собой! Что же вы так напрягаете людей!

– А иначе никогда ничего не добьешься, – Макс отодвинул стул, чтобы Лия села за столик, и уселся напротив, махнув рукой официантке. – Вот вы же пошли со мной в кафе. А потом мы еще погуляем.

– Да что же это такое! Вы невероятно самоуверенны! Вот возьму сейчас и уйду!

– Не уйдете. Уже пирожные несут. Ммм, обожаю сладости!

– Неужели?

– Честно! А вы, наверно, диету соблюдаете, да? – Он откусил сразу половину эклера, вымазав нос кремом. Лия рассмеялась:

– Почему вы так решили? Никогда в жизни не сидела на диете! У меня организм такой – все сгорает, как в печке. Подруги всегда завидовали.

– Подругам есть чему завидовать.

– То есть?

– Ну… Вы… У вас… Вы такая стройная. Как тростинка. И очень красивая.

Лия совсем струсила:

– Послушайте, Максим…

– Макс!

– О чем мы с вами вообще разговариваем?

– А о чем надо? Об искусстве? Пожалуйста: как вам нравится творчество позднего Пикассо?

– Нет, это невозможно…

– Не любите Пикассо? Я тоже. Хорошо, Модильяни. Кстати, вы похожи на женщин Модильяни. Длинная шея, глаза – как осколки неба. И очень беззащитный вид. Испуганный олененок. Вас хочется нежить, оберегать. Носить на руках.

– Макс, что вы такое говорите?

– Ну, вообще-то я объясняюсь вам в любви.

Лия сглотнула и в панике посмотрела по сторонам. Никто не обращал на них никакого внимания. Макс вдруг накрыл ее дрожащую руку своей теплой ладонью:

– Лия! Я же нравлюсь вам! Разве нет?

– Нет.

– Да ладно! Я знаю, что нравлюсь.

– Я никогда… ничего такого! И даже если… Ну и что? Мало ли кто мне нравится?! Джордж Клуни, например!

– Джордж Клуни в Голливуде, а я здесь, рядом.

– Максим, перестаньте!

– У вас кто-то есть?

– Послушайте, это просто переходит все границы…

– Лия, чего вы так боитесь? Мы взрослые люди, нравимся друг другу – в чем проблема-то?!

– Сколько… сколько вам лет?

– Двадцать семь. Скоро исполнится. Вполне совершеннолетний.

– А мне – тридцать пять.

– Ну и что? Какая разница, сколько кому лет? Вам вообще больше двадцати пяти не дашь… Лия!

Она вскочила и выбежала из кафе. Понеслась, как угорелая, к ближайшему метро и только запрыгнув в вагон, чуть успокоилась. Сердце колотилось у самого горла, руки дрожали. Господи, да что же это такое? Как ей теперь смотреть ему в глаза? Дура! Надо было лучше следить за собой! А то понравился ей, видите ли, молодой человек! Любовалась им исподтишка, млела от звука его медленного низкого голоса, шутила чаще обычного – только бы увидеть его улыбку и ямочки на щеках. Вот и дошутилась!

Ну ладно, ничего. Как-нибудь. Еще целое лето впереди, все это позабудется!

Конечно, он просто клеился к ней в надежде на…

Неужели она выглядит такой… доступной?

Какой кошмар…

Доехав до своей станции, Лия немного успокоилась. Зашла в пару магазинчиков и побрела к дому, потихоньку отламывая куски от еще теплой чиабатты: страшно хотелось пирожного, которое она так и не попробовала. На детской площадке кто-то качался на качелях, с силой отталкиваясь длинными ногами – Максим! Лия остановилась, а он спрыгнул с качелей и помчался к ней, перескочив через низкий заборчик.

– Как ты здесь оказался? Откуда ты знаешь, где я живу?!

– Лия Сергеевна! Но вы же сами дали мне адрес! Я привозил вам ведомость на подпись. – Он вгляделся в несчастное лицо Лии, которая ничего такого не помнила, схватил ее руку, поцеловал и прижал к груди, прямо к лихорадочно стучащему сердцу. – Простите меня, ради бога! Я наговорил вам всякой чуши! Ужасно волновался! Вот и понесло!

Лия опустила голову: и что теперь делать? Максим вдруг куда-то исчез – Лия удивилась, но он уже бежал обратно с белой коробочкой в руках:

– Вот! Вы же так и не попробовали! Поставил на лавочку и чуть не забыл. Представляете, ворона подбиралась к нашим пирожным! Давайте, я сумку возьму. Ну что, пошли?

– Куда?

– Чай пить! С пирожными. Начнем все с начала.

Они действительно пили чай. И разговаривали. Довольно долго разговаривали – правда, потом никто из них так и не мог вспомнить, о чем именно. Но точно не о Пикассо. Наконец, Максим вздохнул и сказал:

– Я пойду, наверно? Поздно уже. Спасибо за чай.

– Спасибо за пирожные.

Лия открыла ему дверь, он чуть помедлил на пороге, потом еще раз вздохнул, очень выразительно, и пожал плечами:

– Ну что ж… Тогда я пошел. Еще увидимся. Пока!

Лия закрыла за ним дверь и тоже вздохнула. Прижалась лбом к холодной деревяшке и некоторое время постояла, ни о чем не думая. Запиликал звонок. Она нервно усмехнулась и распахнула дверь – Максим вошел.

– Ты что-то забыл?

– Похоже, забыл. Поцеловать тебя.

И поцеловал. У него были требовательные губы и сильные руки, которые очень нежно трогали и ласкали ее тело. Лия мгновенно поплыла, словно бумажная лодочка по быстрой воде, успев только подумать: неужели это происходит со мной?! Лодочку несло и вертело потоком, так что Лия не успевала осознавать происходящее: только что они обнимались в коридоре – вдруг оказались в комнате… И вот уже совершенно раздетый Макс снимает с Лии юбку… Молния расстегнута, юбка съезжает на пол, и Лия переступает через нее… Встав на колени, он стягивает с нее трусики и обнимает за бедра, прижавшись головой к животу, а Лия смотрит на Макса сверху – бритая голова, загорелые крепкие плечи – и думает все то же: «Неужели… это происходит… со мной?!» Очередная волна выплескивает их на постель… И тут Лия вообще отключилась: лодочка утонула.

– Лиечка… Что с тобой? – шепот Макса щекотал ей ухо. Лия тряхнула головой и открыла глаза: Макс, улыбаясь, смотрел на нее. Лия медленно подняла руку и потрогала ямочку на его щеке, потом провела пальцем по губам, а Максим ухватил ее палец зубами и чуть прикусил. – Как ты, дорогая?

– Не знаю…

Он поцеловал ее и улегся на спину, а Лия повернулась, положила голову Максу на грудь и вздохнула: как теперь жить…

– Я люблю тебя! – вдруг сказал Максим. Лия тихонько рассмеялась:

– Ну конечно!

Он как-то напрягся, будто окаменел, и Лия подняла голову, недоверчиво разглядывая мрачное выражение его лица.

– Ты что… Ты обиделся?

– А ты как думаешь? Первый раз в жизни произношу эти слова, а мне не верят!

– Никогда не понимаю, серьезно ты говоришь или нет.

– Правильно, так мне и надо. Ну ладно, еще не вечер. Я, конечно, не с того начал. С вами надо по-другому.

– Как это – по-другому? И с кем – с нами?

– С вами – романтическими девушками. Как там у вас положено? Вздохи на скамейке и поцелуи при луне?

– Я не романтическая девушка. Я мать-одиночка без мотора.

– У тебя есть ребенок? А где он?

– Анютка на даче с родителями. Завтра поеду.

– А сколько ей?

– Одиннадцать.

– А где ее отец? – спросил Макс, нежно гладя Лию по спине – от прикосновения его теплой ладони по всему телу словно расходились легкие волны.

– Мы развелись. Давно.

– Твой бывший муж просто идиот, раз развелся с такой женщиной.

– Он не может быть идиотом. Он доктор наук.

– Кто он?! Каких наук? – Максим вдруг захохотал.

– Исторических! Да что смешного-то? – и, не выдержав, засмеялась сама.

– Он тебя бросил? Значит, вдвойне идиот.

– Мы друг друга бросили. Знаешь, руки разжали и – бум! Брак рухнул. Шесть лет прожили.

– Почему рухнул?

– Он археолог, каждое лето в экспедиции. А я с ним ездить не могла, дочка болела часто. Ну, и нашел там… свою настоящую любовь. Выходит, я была ненастоящая. Он, правда, быстро в ней разочаровался, хотел вернуться. Но я сказала – нетушки! Поезд ушел. Он за эти годы еще парочку настоящих любовей находил. Но нигде что-то не срослось.

– А потом? После мужа? Был кто?

– Встретила одного человека.

– Долго вы вместе были?

– Почти три года. Но… Мы виделись довольно редко.

– Он что, женат?

– Да, не свободен. Говорил, в той семье у него все кончено и не уходит он только из-за ребенка. Классика жанра. Я, правда, не настаивала. А потом… В общем, само как-то развалилось.

– И давно развалилось?

– Около года назад. А что ты меня допрашиваешь?! Какая тебе разница – кто, сколько! Про себя ни слова, а меня расспрашивает! Ну-ка рассказывай, что там у тебя было! И кто ты вообще такой?!

– Да ничего специального. Ой, сделай так еще!

– Как?

– Ты моргаешь, а мне щекотно от твоих ресниц – словно бабочка крылышком касается. У тебя такие невероятные глаза! Я понял, на что похожи по цвету – на виноград изабелла. Черные, но лиловые. И с серебряной пыльцой.

– Разглядел, наконец? А то сравнил с осколками неба – я удивилась: не голубые же!

– У тебя осколки ночного неба. Звездного ночного неба. Скажи, почему ты меня впустила? – вдруг спросил Максим.

– А почему ты вернулся?

Он рассмеялся и обнял Лию еще крепче:

– Потому что знал – ты откроешь.

Лия ахнула:

– Нет, ты просто невыносим! Твоя самоуверенность зашкаливает!

– Так почему же ты все-таки меня впустила, а?

– Ну хорошо, хорошо – я влюбилась! Доволен?

– Я счастлив. Ура! – заорал он в полный голос. – Она влюбилась в меня!

– Ты что так вопишь, с ума сошел?

– И сошел. Ты меня довела. Ну-ка, иди сюда! – Он притянул Лию к себе. – Нет, это просто невозможно, невозможно… Что же ты со мной делаешь, Лиечка…

Уже совсем в ночи он еще раз поцеловал ее, полусонную, и вздохнул:

– Знаешь, мне пора уходить.

– Оставайся…

– Если я останусь, ты всю ночь спать не будешь! А кто-то собирался завтра на дачу. На какое время тебе завести будильник, а? Лия? Спит совсем… На семь? Или раньше? Когда у тебя электричка?

– На семь…

Макс ушел, Лия мгновенно заснула, и тут же, как ей показалось, зазвонил будильник. Она с трудом подняла себя с постели и поплелась в ванную. Кое-как почистила зубы, влезла под душ, а вытираясь, вдруг увидела себя в зеркале – и ахнула: губы опухли, под глазами тени, на шее два синяка от засосов… на груди еще несколько! Лия залилась краской: по всему телу от корней волос до кончиков пальцев на ногах прокатилась жаркая чувственная волна – она вдруг вспомнила, что делал с ней Макс. А что вытворяла она сама?! Внезапно зазвонил телефон, и низкий голос Макса зазвучал ей в ухо:

– Ты уже встала? Ну что, успеваешь на электричку?

– Успеваю…

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? Я не перестарался вчера?

– Ты понаставил мне синяков!

– О! Сама виновата! Нельзя же быть такой вкусной! Ммм, как вспомню, так и… Эх… Я приеду в понедельник вечером, да? Ты во сколько будешь дома? Постарайся пораньше, а то я с ума сойду! Я на всю ночь останусь, готовься!

– Нет, он даже не спрашивает, можно ли на всю ночь, хочу ли я!

– Но ты же хочешь, правда? Тебе же так понравилось, когда я…

– Так, все! А то я действительно опоздаю!

– Ну подожди! Неужели не понравилось? А мне так очень! Знаешь, где ты особенно вкусная?

– Макс! – закричала Лия в полном отчаяньи. – Прекрати! Тебе что, нравится меня смущать?

– Мне это доставляет просто чудовищное удовольствие! Пока, радость моя! До понедельника.

Так это и началось. Перед Лией внезапно открылся новый чудный мир. За всю жизнь у нее было только двое мужчин, и то, что происходило раньше, не шло ни в какое сравнение с нынешней бурей чувств – как невозможно сравнить вялые танцы в сельском клубе и показательную самбу или пасадобль каких-нибудь блистательных профессионалов. Все происходило в меру живенько, а с мужем – по молодости – так даже порой и горячо, но сейчас…

Нет, Лия не была лицемеркой или ханжой, и книжки разные читала, и фильмы видела, но никогда не верила, что все это бывает на самом деле – написать-то что хочешь можно. И вот она оказалась в центре урагана по имени Максим – глядя на себя в зеркало, Лия все пыталась разобраться, что в ней такого необыкновенного, если человек просто сходит с ума?! Она же не какая-нибудь секс-бомба, не Мэрилин Монро! Нет, не понять этих мужчин. Один раз спросила – и еле выжила, потому что разъяснения закончились таким бурным сексом, что сломалась ножка у тахты, на которой они буйствовали.

Встречались они почти каждый день, иногда Максим оставался на ночь – и тогда утром ее ждал приготовленный им завтрак и кофе, сваренный в новой кофеварке, которую он же и купил. Лия несколько пугалась такой заботы, а Макс только улыбался: да все нормально, что такого? А заботы действительно было много: у Лии в квартире вдруг перестали течь краны, нормально заработали выключатели, холодильник был полон продуктов – иногда Максим брал у нее ключи и приходил пораньше.

Про себя он по-прежнему почти ничего не рассказывал, ловко уходя от прямых вопросов, так что Лия в конце концов махнула рукой: да ну! Не хочет и не надо. Все это время у нее было ощущение полета, словно на быстроходном катере: солнце, ветер, волны, сумасшедшая скорость жизни! Иногда она, правда, с тоской смотрела на календарь: в конце августа родители с дочкой вернутся с дачи домой – и что тогда?! На дачу Лия ездила каждые выходные, и Максим время от времени приставал: «Возьми меня с собой! Я хочу познакомиться с твоими родными!» Но пока ей удавалось держаться: Лия с ужасом думала, что скажут мама с папой, увидев Максима. Особенно папа.

На работе она то и дело задумывалась, рассеянно глядя в инвентарную книгу, а один раз вообще заснула, подперев голову рукой, и чуть не упала со стула от разбудившего ее телефонного звонка. Иногда ее ни с того ни с сего обдавало жаркой волной, и тут же приходило сообщение от Максима: «Ррррррррррррр!» – это означало, что его опять в самый неподходящий момент одолела страсть. Лия смеялась, но поражалась тому, как они на расстоянии чувствуют друг друга. Она старалась не задумываться о будущем: какое у них вообще может быть будущее?! И чем дальше, тем больше ей казалось, что в сентябре все закончится.

Зато Макс о будущем думал постоянно. Вот и сейчас он лежал, закинув руки за голову, на узкой кушетке в комнатке отдыха своего офиса и думал. Офисом это можно было назвать с большой натяжкой: две крошечные комнатушки: кабинет с двумя рабочими столами и вот эта чайная, куда они с Владом еле впихнули кушетку. Влад был бывшим одноклассником и единственным сотрудником Максима. Он и нарушил размышления Кузнецова, внезапно ввалившись в чайную.

– Привет, босс!

– Привет.

– Слушай, а пожрать у нас ничего нет?

– А ты покупал?

– Значит, нет. Я закажу тогда?

– Ну, закажи, – Максим сел и потер лицо ладонью.

– Ну и рожа у тебя была, когда я вошел! Пребываешь в сладких мечтах? Все о ней, все о ней! Нет, кто бы мог подумать, что такой раздолбай, как ты, способен влюбиться!

– Сам ты раздолбай.

– Я не раздолбай, я пикапер! Профессионал, заметьте!

– Пикап ты, а не пикапер. Лучше доложи обстановку.

– Обстановка лучше некуда. Прорыв на западном фронте. Думаю, на этом все и закончится.

– Думаешь или на самом деле?

– Ты бы видел, какое у него лицо было, когда он на нас наткнулся!

– Он-то понятно, а она что?

– Зайка-то? Разочаровалась в папиках в целом и в этом конкретном в частности.

– Зайка! Это не зайка, это… пантера. Смотри, в тебя теперь вцепится!

– Не вцепится. Я изворотливый.

– А я, представляешь, вчера чуть не спалился!

– Как это?

– Идем мы с Лией, а тут он вдруг подъезжает.

– И что?!

– Ну, я затащил ее в арку, целовались. Она-то не заметила, а вот он… Похоже, видел.

– Видел и видел, делов то! Или ты что – боишься, что он снова? Или она?

– Вряд ли. Но мало ли, что ему в голову взбредет! Еще расстроит как-нибудь Лиечку…

Влад только вздохнул, глядя на Максима, лицо которого вдруг приобрело очень нежное выражение.

– Лиечку! Ты себя-то хоть слышишь?! Да, совсем мужик сдвинулся. Слушай, вот что в ней такого специального, а? Баба как баба. Или что, секс такой чумовой?

– Да не в сексе вовсе дело! Хотя да, чумовой. Не знаю я, как тебе объяснить, не знаю! Пока сам не вляпаешься, не поймешь. Ой, она такая смешная, я умираю просто! Купил ей кровать, без нее привезли. Так она на третий день только заметила, представляешь?! Так ругалась! – и Макс блаженно улыбнулся. – Я как представлю ее взгляд… А еще она так голову наклонит к плечу… И шея… Такая белая, нежная… Беззащитная… И вообще… Это так мучительно, чтоб ты знал!

– В каком смысле? Чего ты мучаешься-то, не понимаю?! Она от тебя без ума! Или нет?

– Ну да, вся моя. Вроде как. Ближе некуда. А мне этого мало, понимаешь? Мало!

– Так какого рожна тебе еще надо?!

– Мне кажется, я знаю…

Макс замер, глядя невидящими глазами куда-то мимо Влада – тот даже оглянулся.

– Поеду-ка я, пожалуй! – ожил вдруг Максим и вскочил.

– Куда? Мы же хотели… Нет, ты подумай, что любовь с людьми делает!

Конечно, Кузнецов рванул к Лие. Но вечер не задался: только они собрались поужинать, как раздался звонок в дверь. Лия открыла – и обомлела:

– Что тебе здесь надо?!

– Дай мне войти! Я не собираюсь разговаривать через порог! – отодвинув Лию, Игорь вошел в прихожую. – Вот что, дорогая! Этому никогда не бывать! Ты решила подобраться к нам с другой стороны?! Со мной ничего не вышло, так ты принялась… А, и ты здесь!

Из кухни показался Макс и встал у двери, скрестив руки на груди. Выглядел он довольно сурово.

– Так вот, я прямо заявляю: оставь моего сына в покое! Еще не хватало, чтобы он женился на женщине с таким проблемным ребенком! Да еще старше на целых десять лет! О чем ты только думаешь, Максим?!

– Вы что, знакомы?! – изумилась Лия. – Что-то я ничего понять не могу… О каком сыне ты говоришь?

– О каком? Не прикидывайся! Вот мой сын!

– Как… твой сын?! Ты говорил: ребенок! Я думала – маленький! Максим, это что – твой отец?!

– Макс, что ты молчишь?! Скажи ей! Раз она мне не верит!

Лия повернулась к Максиму – тот с яростью смотрел на отца:

– А что тебя так напрягает? Я взрослый человек. Это мое дело, на ком я собираюсь жениться. Ты же не спрашиваешь, с кем тебе заводить романы. Что ты взвился? Да, я в курсе, что у тебя с Лией была связь. Была, да закончилась! Я отбил ее у тебя, ты понял?! Она моя женщина, моя! И вали отсюда, козел!

– Да как ты смеешь со мной так разговаривать, сопляк!

– Молчать! – крикнула что есть силы Лия. – Замолчали, оба! Максим, ты что, знал о моих отношениях с Игорем? Ты специально затеял это все, чтобы…

– Знал. Лия, я все объясню!

Лия обошла Игоря, распахнула дверь и указала рукой в сторону лестничной площадки:

– Уходите. Оба. Немедленно.

Игорь повернулся и вышел, а Максим схватил Лию за плечи:

– Я не уйду! Лия, я люблю тебя! Послушай…

– Пошел вон! – четко выговорила Лия и вытолкнула его из квартиры – откуда только сила взялась? Вытолкнула и захлопнула дверь, сказав ему в спину:

– Видеть тебя не хочу! И не звони мне больше.

Макс тут же заколотил ей в дверь:

– Лия, открой! Пожалуйста! Дай мне объяснить!

Она повернулась и ушла в дальнюю комнату. Включила погромче телевизор и заплакала. Потом не выдержала и снова подошла к двери, прислушалась – вроде бы тихо. Посмотрела в глазок – никого. Быстро же он смирился! Лия отправилась на кухню, подумала, достала из холодильника начатую бутылку водки, налила немного в чашку и залпом выпила, не почувствовав никакого вкуса. Всхлипнула и выпила еще. Заела куском черного хлеба и рассеянно посмотрела в окно – внизу, во дворе, скандалили двое мужчин. Игорь и Макс. Звуки почти не долетали, но понятно было, что они орут друг на друга и готовы уже подраться – Игорь даже размахнулся было, но сын ловко перехватил его руку, завернул за спину и втолкнул отца в машину, захлопнув следом дверцу. Через пару минут машина резко рванула с места и умчалась, а Макс отряхнул руки и ушел, скрывшись из поля зрения Лии. Она постояла, опять подошла ко входной двери – тишина.

Ну и ладно, и хорошо, и пусть!

Что один идиот, что другой.

А она-то, дура, влюбилась как девчонка!

Ног под собой не чуяла, просто летала!

Долеталась.

Да что она, переходящий приз, что ли? Пошли они оба… в сад!

Лия обняла подушку и уставилась в телевизор, на экране которого актер и актриса со скучающими лицами фальшивыми голосами разговаривали о неземной любви, внезапно с ними случившейся, и снова заплакала.

Любовь, любовь! Да провались она пропадом, эта любовь!

Вот поеду завтра на дачу, увижу родную деточку, маму с папой…

Никого мне больше не надо, никого!

Никого…

Так и заснула на диване, уткнувшись в мокрую от слез подушку. Утром чуть не проспала и металась по квартире, как угорелая кошка, стараясь ничего не забыть: журналы – деду, мазь – бабушке, книжки для Анютки, продукты… Лия почти собралась, когда раздался телефонный звонок – это была соседка:

– Лиечка, дорогая, вы дома? Вы знаете, у вас под дверью сидит какой-то парень! Он еще вчера ночью на площадке маячил, а сегодня смотрю – прямо у вашей квартиры! Одет прилично, вроде не бомж… Я подумала: может, родственник какой приехал, а вас дома нет?

О господи! Лия распахнула дверь – конечно, это был Макс. Он с трудом поднялся, но, шагнув в прихожую, снова упал на колени:

– Лиечка, прости меня! Позволь я все объясню!

– Прекрати паясничать. Встань немедленно.

– Не встану, пока ты меня не простишь!

– Ты меня задерживаешь. Я опоздаю на электричку.

– Можно мне с тобой? Пожалуйста! Ну пожалуйста, пожалуйста! Ты же знаешь, от меня невозможно отделаться! Лиечка!

– Ты что, всю ночь провел у меня под дверью?

– Да!

– Сумасшедший.

– Знаешь, мне было так одиноко! Жестко и неудобно! И я ужасно голодный! И пить хочу! Ну прости меня! А, Лиечка? Я же так люблю тебя! И вообще, я очень хороший! Правда-правда! – Он умоляюще смотрел на Лию, молитвенно сложив руки, потом искательно улыбнулся, показав полный набор ямочек на щеках – вот паяц!

– Твоя фирменная улыбка на меня больше не действует.

Он вдруг как-то мгновенно расстроился и теперь глядел растерянно, чуть не со слезами. И руки опустил. Лицо бледное, с проступившей на щеках щетиной, глаза красные, веки опухли…

– Скажи, ты каждую отцовскую любовницу отбиваешь? Или это только мне такая честь выпала?

– Да никого я не отбиваю! И тебя не отбивал, клянусь! Это я для него сказал! Чтобы больнее было. Я просто влюбился.

– Кому больнее? Ему? Или мне?

– Лия! Пожалуйста, позволь мне поехать с тобой!

Лия некоторое время думала, потом сказала:

– Ладно, так и быть. Но учти – ты сам этого захотел!

– А кофе? Не дадут?

– Нет, до чего же ты все-таки наглый тип! Кофе – на вокзале. Если успеем.

Надевая рюкзак, Максим возмутился:

– И ты хотела тащить это сама?

– Было полегче. Я специально парочку кирпичей добавила.

– Жестоко!

– А ты как думал?

Макс потянулся поцеловать ее, но Лия быстро выставила его из квартиры. На вокзале Макс жадно выпил стаканчик кофе из автомата, а в электричке тотчас заснул, положив голову Лие на плечо – она только вздохнула: что я делаю, зачем? Похоже, я тоже сошла с ума. Когда добрались до дачи, Максим вдруг струхнул:

– Слушай, я выгляжу, наверно, просто чудовищно, да? Небритый, помятый…

– Раньше надо было думать! Всё, пришли.

Она толкнула калитку – и тут же ей навстречу стремглав понеслась маленькая фигурка в желтом платьице:

– Мама! Мамочка приехала!

– Не беги так, упадешь!

Макс скинул рюкзак и топтался в сторонке, пока мама с дочкой обнимались. Наконец, Лия повернулась к нему:

– Нютик, познакомься, это Максим!

Анютка была страшно похожа на Лию, словно ее бледная копия: длинные русые волосы, светло-карие глаза, и такая тоненькая – даже не тростинка, а прутик!

Нюта подошла поближе, Максим присел перед ней на корточки и улыбнулся:

– Привет!

Девочка серьезно его рассмотрела и спросила:

– А как ты это делаешь?

– Что?

– Вот эти ямки на щеках?

– Не знаю, само получается.

– Я тоже так хочу!

– Боюсь, у тебя не выйдет.

– Можно… можно я потрогаю?

– Можно! – Максим рассмеялся, а Нюта осторожно погладила его по щеке. Из-за плеча девочки Макс посмотрел на Лию, которая тут же отвернулась.

– А ты зачем к нам приехал?

– Да вот, с тобой познакомиться решил.

– Правда?! – И Анюта оглянулась на мать, та кивнула.

– Ты будешь со мной играть?

– Знаешь, я не очень умею играть с маленькими девочками.

– Я не маленькая! Мне уже одиннадцать!

– И правда. Прости, пожалуйста.

– Анют, пусть Максим сначала поздоровается с бабушкой и дедушкой, а потом вы поиграете, хорошо?

Анюта посмотрела прямо в глаза Максиму и спросила страшным шепотом:

– Ты их боишься, да?

– Боюсь, – признался он.

– Не бойся, они хорошие и совсем не страшные! Пойдем! – схватив Максима за руку, Нюта потащила его к дому. Хорошие и совсем не страшные бабушка с дедушкой отпрянули от окна, в которое с изумлением таращились уже некоторое время, и быстренько удалились на исходные позиции: дед – на диван, бабушка – к столу. Анютка вбежала в комнату и уселась к деду на диван, а Лия объявила:

– Мам-пап, это Максим.

– Он приехал со мной познакомиться! – радостно встряла Анютка.

Мама-папа вразнобой поздоровались и переглянулись, а Макс поклонился, страшно покраснел и выпалил:

– Здрасьте! Я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться!

– Ух ты! – подпрыгнула на диване Анюта. – Вот это да!

Лия вдруг закашлялась, ринулась к буфету, налила себе воды из графина и залпом выпила. Некоторое время все молчали, а потом дед спросил, глядя поверх очков на кандидата в зятья:

– А чего это он такой помятый? И рожа небритая?

– Всю ночь просидел у меня под дверью.

– Вон как! Поругались, что ли?

Лия пожала плечами.

– А лысый почему? Уголовник, что ли?

– Можно, я сяду? – вдруг жалобно выговорил Макс. – А то мне что-то… нехорошо…

– Стой-стой-стой!

– Серёжа, держи его!

Общими усилиями позеленевшего Макса усадили за стол, и мама Лии цепко ухватила его запястье, проверяя пульс, а Лия набрала в рот воды и прыснула Максу в лицо – он шарахнулся.

– Лия, ну ты что? И меня облила! Поаккуратней! – строго сказала мама. – Ночь-то не спали, молодой человек? И не ели ничего? Так, сейчас я вас покормлю, а потом поспите. Лия, дай ему попить! Отец, ты пока постели там, наверху.

– Да не надо, спасибо, все в порядке, – бормотал пристыженный Макс. Но его никто не слушал. Не глядя по сторонам, он съел тарелку борща, потом картошку с котлетами, а над компотом и впрямь стал засыпать. Тогда Лия взяла его за руку и повела куда-то наверх по крутой деревянной лестнице. В маленькой светелке на старой тахте было постелено, и при одном взгляде на подушку Максима совсем повело.

– Да ты джинсы-то хоть сними, горе мое!

Максим снял кроссовки, расстегнул джинсы и даже потащил их было с себя, но рухнул, как подкошенный, и мгновенно заснул – Лия, вздохнув, стянула с него джинсы, закинула ноги на тахту и накрыла пледом. Потом спустилась вниз и с независимым видом начала разбирать рюкзак. Анютка, ухватив новую книжку, унеслась в сад, а мать с отцом, сидя рядышком на диване и одинаково сложив руки, выжидательно глядели на дочь.

– Откуда он взялся-то? – не выдержал отец.

– Он мой студент.

Родители снова переглянулись.

– Студент?

– Что? Что вы от меня хотите услышать? Да, Максим мой студент! Первый курс, вечернее отделение. Мы встречаемся уже третий месяц.

– А чем он зарабатывает на жизнь?

– Вот проснется и спросишь!

– А ты не знаешь?

– Серёжа! Отстань от нее! Видишь, девочка не в себе!

– Пойду-ка я от греха подальше. А вы тут разбирайтесь.

И Сергей Ефимович, забрав журналы, привезенные дочерью, отправился в сад к гамаку. Лия села на табуретку и уставилась в пол. Мама покачала головой, подошла к дочери, обняла и поцеловала в висок:

– Ну что, невеста? Сколько ему лет, жениху-то нашему?

– Двадцать семь.

– Ох… Ну ничего! Ты вон как молодо выглядишь! Вся в меня! А мне никогда моих лет не давали.

– И Анютке он понравился…

– Тебе-то нравится?

– Да-а…

– А чего под дверью держала?

– Мам, тут такое дело… Понимаешь, он сын Игоря.

– Твоего Игоря? Бывшего? О господи! Как же это вышло-то?!

– Сама не знаю. И как теперь быть?

– Он-то знает? В смысле они оба?

– Они-то знают. Но все так запуталось! Просто ужас…

Максим проснулся и некоторое время лежал, с недоумением глядя перед собой. В поле его зрения находился дощатый, крашенный суриком пол с веселенькими половичками, венский стул и подоконник с горшком, в котором – Макс поднял голову повыше – росла красная герань. В окно лезла ветками сосна. Он сел и потряс головой. Потом встал и с чувством потянулся. Выглянул в окно – за сосной виднелись соседние дачи. Максим вздохнул и подошел к шкафу – в его центральной дверце было зеркало: ну и физиономия, кошмар! А еще в обморок завалился, вспомнил он. Вообще позор. Тоже еще – герой-любовник. Слабым оправданием служило то, что Максим накануне тоже полночи не спал, к тому же успел только позавтракать, а ужина так и не получилось. Да и волновался, надо сказать, как никогда в жизни.

Он осторожно спустился вниз. Обнаружил ванную комнату и затосковал – страшно хотелось принять душ. Но хоть умылся, и то спасибо. Лию он нашел на крыльце – она чистила картошку. Макс посмотрел-посмотрел, сел рядом, отобрал у Лии ножик и сам стал чистить, очень быстро и аккуратно.

– Смотрите-ка, он картошку умеет чистить! – удивилась Лия.

– Я этой картошки вагон перечистил, когда в армии был.

– Ты служил в армии?! Неужели папа тебя не отмазал?

– Отмазал. Но я все равно служил.

– Отцу это понравится. Он бывший военный.

– Слушай, как их зовут-то?

– Сергей Ефимович и Мария Георгиевна.

– Что они сказали?

– О чем?

– Ну, ты знаешь.

– Понятия не имею.

Макс наконец посмотрел на Лию:

– Что мы хотим пожениться!

– А мы разве хотим?

– Лия! Да что ж такое!

Максим вдруг обнял Лию и поцеловал: в одной руке у него был зажат ножик, в другой – наполовину очищенная картофелина, поэтому обниматься было как-то неудобно, и он долго не мог сообразить, что же ему мешает, а потом забыл, выронив и то, и другое. Картофелина упала на крыльцо, а ножик провалился в щель между досками, и потом они долго его доставали. Поздно вечером Лия зашла к Анютке, которая вовсе не спала, а читала в постели.

– Анют, мы же договаривались! Ты сегодня хочешь все книжки прочитать? Оставь на завтра! Давай, давай, спать пора! – Лия отобрала книжку и подоткнула легкое одеяло, поцеловав дочку. – Ты моя золотая девочка! Как вы тут жили? Головка у тебя не болела?

– Нет! Все хорошо! Мам, а вы вправду будете жениться?

– Не знаю, – вздохнула Лия. – А ты что думаешь?

– Он мне понравился, честно! Смешной. И тебя любит.

– Откуда ты знаешь?!

– Мам, ну что ты как маленькая! Видно же!

– Ой, не знаю…

– А мне надо будет его папой называть, да?

– Не обязательно, можно просто Максим.

– А то он не очень на папу похож.

– Почему?

– Ну, папы – взрослые такие… А он… Но с ним весело! Правда?

– Ухохочешься.

– Мам, да ты не переживай! Ты же сама как девочка! Правда-правда! Мне всегда в школе говорят: опять твоя сестра приходила!

– Все-то ты врешь, врушка! Так, ладно, хватит. Спокойной ночи, я пошла.

– К нему пошла, да? – хитро прищурившись и наморщив нос, спросила Анютка. – Целоваться будете?

– Да что ж это такое! Ну-ка – быстро спать!

Анечка засмеялась, а Лия чмокнула ее в щеку и сбежала. Ну да, к нему – куда же еще! Поднялась на цыпочках по лестнице, открыла дверь, шагнула – и чуть не упала, запнувшись обо что-то, но Макс ее подхватил.

– Ой!

– Тсс! Тихо ты!

– Почему ты на полу сидишь? – шепотом спросила Лия.

– Я тут постелил! Хотел диван разложить, а он сломался. Да и скрипит ужасно.

Лия тихонько засмеялась, Макс тоже.

– Опять диван сломал, это ж надо!

– Да починю я этот проклятый диван! Завтра и починю!

– Его выбрасывать пора, а не чинить.

– Лиечка… Я так соскучился! – Максим начал было целовать Лию, но она отодвинулась:

– Подожди! Ты обещал объяснить свое странное поведение! Что это за дурацкая идея – отбить меня у отца?!

– Дурацкая! Признаю! Я все объясню! Только потом, ладно? Ну, пожалуйста, пожалуйста! Я так хочу тебя! Да что ж такое…

Уже не слушая возражений, Максим с силой обнял Лию и опрокинул на пол. Снаружи вдруг ярко полыхнула молния, и почти сразу же раскатился гром – дождь, который собирался целый день, наконец обрушился ливнем, звонко загромыхав по жестяной крыше. В открытое окно дуло и заливало, но Макс с Лией ничего не замечали. Потом, придя в себя, Максим встал и все-таки закрыл окно, в которое натекла целая лужа.

– Ревела буря, дождь шумел, – задумчиво произнес он, укладываясь опять к Лие под бок. – Во мраке молнии сверкали, и беспрерывно гром гремел… и… как там дальше-то?

– И ветры в дебрях бушевали! – Лия вдруг засмеялась, сначала тихо, потом в голос, и Максим испуганно закрыл ей рот рукой:

– Ты что?

– Да не услышит никто. Ливень-то какой! Ты знаешь, мы однажды с Анюткой тут ночевали – она еще совсем маленькая была. И тоже дождь пошел. Она и говорит мне: «Мама, дождик идет!». А я ей сквозь сон: «Возьми зонтик!» До сих пор меня этим зонтиком донимает.

– Смешно! Анютка твоя замечательная. Только уж очень худенькая, одни косточки. Как у нее со здоровьем?

– Со здоровьем у нее неважно. У Анечки диабет.

– Диабет? У такой маленькой? Бедная девочка!

– В пять лет началось. Живем на инсулине. Слабенькая, утомляется быстро.

– Бедняжка… Трудно вам приходится!

– Я не жалуюсь.

– По-моему, мы нашли с ней общий язык, нет?

– Да, ты ей понравился. Сказала – смешной. У нее это высшая похвала.

– Я люблю детей. Лия, давай поженимся!

– Ты думаешь, это хорошая идея? Как ты себе представляешь наш брак?

– Прекрасно представляю! Что тебя смущает?

– А тебя? Ничего не смущает? Хотя бы то, что я с твоим отцом…

– И что ты в нем нашла, кстати? Видишь же, какой мудак!

– Теперь вижу.

– Ты сильно его любила?

Лия вздохнула:

– Да нет. Понимаешь, я так устала от одиночества. Тридцать лет, замуж вряд ли кто возьмет, с ребенком-то. А он такой… обходительный. Цветочки, ресторан, то-сё.

– Ну да, конечно! Чай-кофе – потанцуем, пиво-водка – полежим!

– Захотелось хоть немножко простого женского счастья.

– Я – твое женское счастье, поняла? Все равно станешь моей женой, как ни упирайся. Ты знаешь, теперь мне кажется, что я в тебя сразу влюбился!

– На самой первой лекции?

– Нет. Ну, в общем… Я видел тебя с отцом за год до этого.

– Ты что, следил за ним?!

– Да. Хотел выяснить, что за женщина на этот раз. Ты же у него не первая. Выяснил, понял, что ты безобидная, и успокоился.

– Почему это я безобидная?

– Потому что женщина, похожая на грустного олененка, не способна разрушить нашу семью. Понимаешь, мама – психолог, психотерапевт. Очень известный. Работает с проблемными семьями. Вернее, сама она уже не практикует, только книги пишет и преподает. У нее свой институт, целый штат психологов. Свой журнал – не видела никогда: «Счастливая семья»? Так что развод ей ни к чему. Плохая реклама, понимаешь? Какой же она тогда семейный психолог, если сама развелась? Ну, я и подстраховывал на всякий случай. У меня же агентство. Расследования провожу: измены, разводы, всякое такое.

– Ты что… Ты сыщик, что ли?

– Вроде того.

– Что-то ты плохой сыщик! Полгода, как мы с Игорем расстались, а ты явился меня отбивать!

– Лия, я хороший сыщик. Просто отец вдруг заговорил о разводе – я удивился: неужели я в той женщине ошибся?! В тебе то есть. Решил проверить, пришел на лекцию. Ну, и все. Погиб окончательно. Я довольно быстро узнал, что вы разошлись. Он совсем на другой бабе жениться собрался. Такая зайка с клыками, как у саблезубого тигра. Это я отцу ляпнул, что отбил тебя. Достал потому что! Козел.

– Ничего не понимаю…

– Да что понимать-то? Влюбился я в тебя, потому и ходил на эти долбаные занятия – нужны они мне были! У меня юридическое образование, между прочим! Но твои лекции честно слушал. Сначала не врубался, просто на тебя глазел, потом интересно стало. Ты молодец. Я прямо гордился: какая женщина! Умная, красивая, знающая, говорит – заслушаешься! Вон, полгода почти продержался. Я же только к тебе и ходил. Сначала думал, все просто: пару раз улыбнусь, мускулами поиграю, и моя будет. А ты меня в упор не видела. Ну вообще! Меня так заело!

– Поэтому ты выпендривался, вопросы дурацкие задавал?! Хамил?

– Ну, на первом занятии я еще не знал, что это ты. То есть, что это не ты. Ну, не та, из-за кого отец разводиться собрался. Вот и хамил. А потом просто из кожи лез, чтоб тебе понравиться!

– И ты полгода только ради меня ходил в институт?! Это же платное отделение!

– И что? Заплатил за семестр, подумаешь.

– Ты такой богатый?

– Не знаю, такой или не такой, но семью содержать могу. Короче, завтра же подадим заявление. Ты какую свадьбу хочешь?

– Максим!

– Ну что – Максим?

– Где мы будем жить, например? С моими родителями?

– Почему?! У меня квартира двухкомнатная! Как раз на троих. А-а, я не подумал – Анечке тогда школу придется менять! Ну и что? Все решаемо! Продам эту, новую куплю поближе к вам.

– Как у тебя все просто! А это агентство, в котором ты работаешь… Неужели оно процветает?

– Пока держимся. Агентство, конечно, громко сказано. Нас всего двое.

– То есть это ваше собственное агентство?

– Ну да. Вообще-то мое.

– И что вы конкретно делаете? Следите за неверными мужьями?

– И женами тоже. Собираем доказательства, готовим к суду. Проверки разные делаем. Иногда.

– Что за проверки?

– Тебе это не понравится.

– Давай-ка с этого места поподробней!

– Ну, понимаешь… Нас иногда нанимают… Испытание верности, в общем. Короче Влад – это мой напарник – клеится, например, к девушке. Ну и смотрит, как она ведется. Потом докладывает жениху. Или жена просит расстроить роман мужа. Ну, Влад – он такой. Умеет. Пикапер со стажем.

– Но это же подло!

– Есть немного.

– А ты?! Тоже в этом участвовал?

– Пару раз. Но у меня плохо получается.

– Вот уж никогда не поверю! Нет, ловко вы устроились в этом агентстве! Совмещаете полезное с приятным?

– Согласен, мы придурки! Но я собирался завязывать с этим, честно! У меня собеседование на следующей неделе в одной конторе. Ты меня теперь ненавидишь, да? – спросил он жалобным голосом.

– Просто в голове не укладывается! А как же ты меня не проверил? Что-то я никакого Влада рядом с собой не наблюдала!

– Еще не хватало! Слушай: те, кто проверять берется, – они-то и есть придурки на самом деле! А мне не надо проверять, я тебе просто верю, и все! Если ты вдруг… разлюбишь… ты же скажешь, правда? Черт, я даже думать об этом не могу!

Он вдруг схватил Лию в объятия и стал целовать, куда попало, бормоча, как в лихорадке:

– Пожалуйста, пожалуйста, выходи за меня замуж… Пожалуйста…

– Ну что ты, что ты? Вот сумасшедший! Я же согласилась!

– Когда? – Макс уставился на нее в полном изумлении. – А что ж я из кожи лезу?

– Не знаю.

– Так, сейчас же скажи мне словами! Что согласна!

– Я согласна, поженимся. Только…

– Ну что еще-то?!

– А как я буду в глаза твоей матери смотреть?

– Черт! Об этом я как-то не подумал. Может, она и не узнает?

– Все тайное рано или поздно становится явным, ты же знаешь.

– Ну, хочешь, я с ней поговорю? Мама вообще-то очень мудрая женщина. И совершенно замечательная!

– Нет, я сама должна ей рассказать. Ты можешь про все остальное, а это… я сама. Устрой нам встречу, ладно? Где-нибудь… на нейтральной территории.

Лия нервничала, поэтому без толку перекладывала с места на место столовые приборы и салфетку, пила воду и все время оглядывалась на дверь. Достала косметичку и, вздохнув, посмотрела на свое бледное лицо: тушь вроде не размазалась, хотя глаза все время на мокром месте… Она подняла голову и вздрогнула – напротив нее за столиком сидела неслышно подошедшая дама.

– Здравствуйте, Лия! – произнесла она низким хрипловатым голосом и достала сигареты. – Вы ведь Лия, не так ли? Ничего, если я закурю? Мой сын очень точно вас описал. Сказал: если увидишь красивую женщину, похожую на потерявшегося олененка, это и будет Лия!

– Неужели я выгляжу такой потерянной? – испуганно спросила Лия и тут же спохватилась: – Ой, здравствуйте!

Дама улыбнулась и махнула рукой официанту, который мгновенно подал им меню – а ведь Лия никак не могла его дозваться.

– Как Максим похож на вас, невероятно! Жесты, глаза, брови, улыбка – даже ямочки на щеках такие же! Удивительно!

– Я же сказала, что вы сразу меня узнаете. Ну, что мы с вами закажем? Может, вина? Красного? И что-нибудь поклевать, да?

– Хорошо…

«Как же ее зовут? – тем временем лихорадочно пыталась вспомнить Лия. – Надо же – забыла, вот дура! Алла? Алиса? Аглая? Агриппина? Да что я, какая еще Агриппина?! Ада! Точно, Ада – Ада Львовна. Какая она шикарная, подумать только!». Ада действительно выглядела великолепно, так что на нее заинтересованно посматривали почти все мужчины, сидевшие в кафе. Пышная копна светлых волос, выразительные серые глаза, сочная помада, раскованные манеры – сильная, энергичная, уверенная в себе женщина.

– Макс сказал, вы хотели о чем-то поговорить со мной?

– Да. – Лия стиснула руки под столом. – Но это очень трудно. Может быть, вы сами о чем-нибудь меня спросите, а я пока соберусь с силами?

– Вы меня заинтриговали! О, вот и вино, – Ада отпила из бокала, затянулась сигаретой и спросила, внимательно глядя на Лию: – Макс сказал, вы старше его. Сколько же вам лет?

– Тридцать пять.

Ада подняла брови:

– Прилично! Но никогда бы не подумала. Вы очень юно выглядите.

– Это у нас семейное. У меня и мама очень моложавая.

– Замечательная особенность! А мне пятьдесят четыре.

– Не может быть! – воскликнула Лия. – Я не дала бы вам больше сорока!

– Спасибо. Так, комплиментами мы обменялись. У вас есть дочь, да?

– Анютке уже одиннадцать. Вот она! – и Лия выложила на стол фотографии дочки. Ада достала из сумочки очки и вгляделась в фотографии:

– Прелестная девочка! И очень похожа на маму. Только такая худенькая…

– Максим вам не говорил? Она… не очень здорова. Диабет.

– Боже мой! Бедный ребенок! Я сочувствую вам. А куда делся ее отец?

– Мы развелись.

– Понятно. Вы об этом хотели поговорить?

– И об этом тоже.

– Лия, дорогая! Я скажу сразу: Максим все решает сам. Вам не нужно моего благословения. Конечно, я, как и любая мать, хочу, чтобы мой мальчик был счастлив. И честно признаюсь, что мечтала не о такой невестке, как вы. Но сын выбрал вас, и я уважаю его выбор. Вы его любите?

– Да. Да, но…

– Но?

Лия собралась, сжала руки в кулаки и выпалила на одном дыхании:

– Ада Львовна, я была любовницей вашего мужа!

– Что?!

– Я понимаю, у меня нет оправданий! Я сама ушла от мужа, потому что он мне изменял, и никогда не думала, что смогу оказаться в подобной ситуации, только с другой стороны!

– О господи… Да, такого я уж никак не ожидала… И как долго вы с ним… встречались?

– Около трех лет. Почти год назад мы расстались.

– Значит, с мужем у вас не получилось, и вы решили переключиться на сына?! Так, что ли?!

– Нет! Я не знала, что Максим его сын, клянусь! Я просто влюбилась!

– А Макс в курсе? Ах, ну да! Конечно, в курсе. А Игорь?!

– От Игоря-то я и узнала, что Максим его сын…

Ада молча смотрела на нее, потом тяжко вздохнула и допила вино.

– Да-а, веселенькая история, ничего не скажешь. Пожалуй, надо заказать еще бутылку. Послушайте, а зачем вы мне все это рассказали? Хотели отпущения грехов? Прощения? Чего?

– Наверно, хотела быть честной. Мне казалось, лучше вы сейчас узнаете от меня, чем потом… от кого-то еще.

– Ясно.

– Но я не понимаю! – воскликнула Лия. – Я смотрю на вас и не понимаю: чего ему не хватало?! Почему?! Вы такая… такая роскошная женщина! Красивая, сильная! Просто потрясающая!

Ада усмехнулась и закурила очередную сигарету – затянулась и сморщилась, загасив ее в пепельнице:

– Не могу больше курить. Спасибо, конечно, что вы так высоко меня оценили. Сильная, да. Наверно, слишком сильная. Знаете, как меня подчиненные прозвали? Исчадие Ада! – Она рассмеялась. – Сильная, жесткая. Я же дочь Льва, какой мне еще быть?

– Вы и правда на львицу похожи.

– Да, глава прайда. А Игорь… Он точно не лев. Просто козлик. Так что я хорошо понимаю, чем вы его привлекли. Потерянный олененок, трепетная женственность. Я думаю, и Максима это очаровало. Ему, конечно, пока далеко до льва. Львёнок, но многообещающий. А знаете, что самое смешное? Сейчас Игорь выбрал точно такую же львицу. Только помоложе. Потому и разводиться собрался. Она настояла.

– А почему вы все это терпите? Почему сразу не развелись? Максим говорил – имидж сохраняете, но разве какой-то имидж важнее счастья?!

Ада глубоко вздохнула:

– Почему не разводились? По привычке, наверно. Все-таки больше тридцати лет вместе. Ему со мной удобно…

– А вам?

– Мне? Мы ведь любили друг друга. Очень. Вначале. А потом привыкли. Ему новенького захотелось, свеженького. А я… Наверно, я из породы однолюбов. Знаете, как бабы говорят: хоть плохонький, да свой! Страшно быть разведенкой. Вот вы молодец, решились. Несмотря на ребенка. А я струсила, наверно. Решила терпеть. Пожалуй, зря. Все равно это не семья, а одно недоразумение. Может, и надо было развестись. А теперь Максим не ладит с отцом, не уважает его совсем…

Ада задумалась, глядя в пространство, и не сразу заметила, что Лия вдруг поднялась с места.

– Ада Львовна! Спасибо большое, что выслушали! Я пойду. Я подумала и поняла, что не должна выходить замуж за вашего сына. Вы скажите ему об этом, пожалуйста, сами. Я… не смогу. Прощайте!

– Лия! Да вы что?! Перестаньте! Лия!

Лия рванулась было к выходу, но ремешок сумочки зацепился за спинку стула, и, пока она выпутывалась, Ада Львовна успела набрать номер в мобильнике:

– Макс, беги скорей к нам!

– Макс?! Он что, здесь?!

– Конечно, он рядом! Лия, подождите! – Ада схватила Лию за руку, но та вырвалась и побежала – прямо в объятия Максима, который все это время сидел, волнуясь, в соседнем зале. Она вырывалась, но Макс держал крепко.

– Пусти меня! Ничего у нас не получится! Все равно ты меня бросишь! А я… И Анютка… Все напрасно…

Ничего не слушая, Максим привел Лию обратно и усадил на место, а сам придвинул стул от соседнего столика и присел, обняв ее за плечи.

– Что тут у вас случилось?

– Твоя мама совершенно права! Я не гожусь тебе в жены!

– Мама, я же просил тебя!

– Максимка, но я ничего такого… Мы нормально разговаривали и вдруг! Лия, разве я вас чем-нибудь обидела? – спросила Ада.

Лия отрицательно помотала головой.

– Ну вот! Я просто сказала, что представляла немного другую невестку, и все! Против вас я ничего не имею! Вы мне понравились, правда! Лия! Да что же это…

Лия вскочила и так быстро побежала к выходу, что Максим сумел догнать ее только на улице – догнал, схватил в охапку, запихнул на заднее сиденье машины и сам плюхнулся следом:

– Так, спокойно! Объясни, в чем дело?

– Я не могу! Не должна выходить за тебя замуж! Максим, ты же сам понимаешь – у нас с тобой просто секс! Сейчас ты увлечен! Потом насытишься и… И всё.

– Просто секс? Ты так это понимаешь? Я… Я жить без тебя не могу, а ты – просто секс? Ты меня бросаешь?

– Я не бросаю! Но зачем обязательно жениться?! Зачем тебе портить свою жизнь такой обузой, как мы с Анюткой? Можем встречаться, я же не против! Надоест – просто уйдешь. Я же хочу как лучше!

– Для кого лучше?! Значит, быть моей любовницей ты не против, а замуж категорически не хочешь? Прекра-асно! Тогда поставим вопрос так: или женимся, или расстаемся.

– Это ультиматум?

– Да.

Лия смотрела на Максима в полном изумлении: глаза делались все больше, лицо жалобно кривилось, и наконец она заревела, как девчонка – Макс тяжко вздохнул и обнял Лию:

– Ну прости, прости меня! Ты такая трепетная, я просто не знаю, как с тобой обращаться! Понимаю, я напугал тебя своим напором! Ты думаешь, – я такой наглый бульдозер, да? Привык получать все, что хочу? Вообще-то да, верно. Я всегда добивался своего. Но понимаешь, какая история… Эта ночь… Ну, когда я под твоей дверью сидел… Самая идиотская ночь в моей жизни! Самая ужасная. И самая счастливая. Если бы ты меня опять оттолкнула… Не взяла с собой на дачу… В общем, я был готов сидеть там всю жизнь.

– Тебя в милицию забрали бы, – всхлипнув, сказала Лия, и Максим несколько раз поцеловал ее дрожащие губы.

– Забрали, отпустили, опять пришел бы. Я люблю тебя. Я не знаю, как мне еще сказать, какими словами. Я жил себе и жил, думал – все нормально. А тут ты. И всё. Ну, жил человек без рук, например. Замечательно себе справлялся, все ногами делал. И вдруг – бац! Руки выросли! Смотри-ка, думает он, а с руками-то лучше! Хотя непривычно. Вот и я. Только у меня не руки, у меня… наверно, душа выросла. С тобой я чувствую себя цельным. А без тебя – какой-то урод неполноценный. Ну что? Лиечка? Поверь мне, пожалуйста! Давай уже поженимся!

– А если… Если я тебе надоем?

– А если я – тебе? Помнишь, ты говорила, что никакое произведение искусства не может быть создано окончательно, раз и навсегда? Мне кажется, с любовью то же самое! Как ты думаешь? Нельзя полюбить раз и навсегда! Но если беречь любовь, как произведение искусства… Может, ее надолго хватит?

– И правда… Ну ладно.

– Все? Не станешь больше ерепениться?

– Да разве от тебя отделаешься…

– Никогда. Ну ты меня и достала! Прямо вагон угля разгрузил…

Некоторое время, довольно продолжительное, они с упоением целовались, постепенно забывая, где вообще находятся. Первым опомнился Макс:

– Так, все! Надо возвращаться. А то мама совсем с ума сойдет.

– Я не пойду! Мне стыдно!

– Не пойдешь – на руках понесу! Где твоя сумочка? Надо красоту навести.

Лия взглянула в зеркальце и ахнула: вот ужас-то! Привела, как смогла, себя в порядок, даже умылась водой из бутылки, нашедшейся в салоне. Взявшись за руки, они вошли в зал кафе, и Ада Львовна вздохнула с облегчением.

– Лиечка, Макс, простите меня! Я не хотела ничего такого, честное слово!

– Да что вы, Ада Львовна, – сказала Лия, не поднимая головы. – Это я виновата.

– Никто ни в чем не виноват! Это просто предсвадебный мандраж, да? – Максим чмокнул Лию в висок.

– Нет, похоже, это что-то другое. Подожди-ка! – Ада вгляделась в Лию, которая вдруг начала заливаться краской, и воскликнула: – Дорогая, ты что… Ты беременна?!

Лия кивнула.

– Беременна? Ура! – заорал вдруг Максим. – Ура, у нас будет ребенок!

– Браво! – воскликнул кто-то за соседним столиком и захлопал в ладоши. – Поздравляю!

И вдруг все сидевшие в кафе начали аплодировать – сначала только женщины, потом и мужчины. Аплодировали, поздравляли, поднимали бокалы, а официант принес еще одну бутылку вина – за счет заведения. Лия, вся красная, уткнулась Максу в плечо, а Ада Львовна громко произнесла, разведя руками:

– Вот так и становишься бабушкой!

Донна, донна…

Я тебе яблоко, я тебе радость и боль,

Я тебе музыка, я тебе страх и любовь.

Видишь, внутри у меня осыпается сад,

Время проходит на ощупь, насквозь, наугад.

Яблоко снова и снова срывается влёт,

Птица парит и попутного ветра не ждёт…

Елена Касьян

Первое, что я вижу, придя на работу, – некролог. Белый прямоугольник формата А2 с фотографией в черной рамке и приличествующим случаю текстом. Фотографию могли бы найти и получше, думаю я, медленно приближаясь к стене с некрологом. Мне кажется, я иду по тонкой проволоке над пропастью и вот-вот упаду – ноги дрожат, и в ушах звенит. Печатные буквы расплываются у меня перед глазами, да я и не пытаюсь читать текст – я вглядываюсь в фотографию, стараясь поверить, что Казачка все-таки умерла. «Казачка» – ее музейное прозвище. Казакова Екатерина Александровна, жена моего возлюбленного. Слово «возлюбленный» нравится мне больше, чем «любовник» – в нем есть что-то возвышенное, поэтическое… библейское! О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен; и ложе у нас – зелень; кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы…[1]

Не помню, когда именно я узнала, что Казачка – жена Вика. Моего Вика! Нет, я сразу поняла, что он женат: обручальное кольцо на безымянном пальце трудно не заметить. От кого я узнала про Казачку? Что не от него, это точно. Вик никогда ничего не рассказывал о своей семье, а я и не спрашивала. Мне кажется, это произошло само собой – впиталось из воздуха, пронизанного музейными сплетнями, просочилось в сознание и ударило в сердце. Я, конечно, думала о жене Вика, пытаясь представить, какая она. Но чтобы ею оказалась Казачка…

Высокая, статная, с гордо поднятой головой, отягощенной тяжелым пучком темно-каштановых волос, она действительно была из тех женщин, что коня на скаку остановят и в горящую избу войдут. В музее ее боялись и уважали: умная, целеустремленная, резкая на язык, безжалостная. Полная противоположность мне: хрупкой, бледной, темноволосой, тихой и застенчивой девушке с печальными глазами. Вик говорил, я очень похожа на молодую Джоан Баэз. Действительно, что-то есть общее. Только улыбка у меня не такая обаятельная.

Впрочем, когда он впервые сравнил меня с Джоан, я знать не знала, кто она. Вик подарил мне пластинку 1960 года издания, довольно редкую, заигранную теперь чуть не до дыр. Хотя я давно уже слушаю музыку в формате mp3, пластинка Джоан выручает меня в минуты тоски: я достаю из шкафа старый проигрыватель и прокручиваю все композиции подряд, от «Silver Dagger» до «El Preso Numero Nueve», а потом еще раз и еще. Но самая любимая – «Donna Donna»! Эту песню я готова слушать бесконечно и даже поставила ее себе рингтоном на мобильник.

Когда мы познакомились, Вику было тридцать восемь, а мне двадцать два.

Теперь тридцать восемь мне.

Вик был моим оппонентом при защите диплома. Тема не его, но прежний оппонент заболел, а другого специалиста не нашлось, и я долго дозванивалась до Старикова Виктора Ингваровича – ну и отчество, язык сломаешь! А потом потащилась с распечатанным текстом к нему в институт. Не скажу, чтобы я тут же и влюбилась – я ужасно стеснялась и от смущения даже видела его плохо, но обратила внимание на руки: изящные, с длинными музыкальными пальцами. Он полистал мой опус, вздохнул и сказал: «Ну хорошо, постараюсь осилить. Когда вам нужен отзыв?»

Я безумно волновалась на защите и заметила Вика, только когда он сел рядом со мной. Я защищалась третьей – всего нас было пятеро. «Не переживайте вы так! Все будет хорошо!» – мягко произнес он и на мгновенье накрыл мою дрожащую руку своей теплой ладонью. Саму защиту я не помню совсем – очнулась за столом с бокалом в руке: на кафедре устроили маленький праздник. Я отпила глоток красного вина и подняла глаза – Вик смотрел на меня, чуть улыбаясь, но тут же отвел взгляд. До метро мы шли вместе, и только на пересадке я догадалась, что Виктор Ингварович меня провожает! Не помню, о чем мы разговаривали и разговаривали ли вообще. Он довел меня до подъезда – мы постояли немного, потом он наклонился ко мне и… поцеловал в щеку:

– Поздравляю вас! Вы молодчина и умница!

– Спасибо вам большое, – растерянно выговорила я, покраснев.

– Всегда к вашим услугам! – улыбнулся он и ушел, а я в полном смятении поднялась к себе и первым делом ринулась к зеркалу: мне казалось, его поцелуй должен был отпечататься у меня на щеке подобно ожогу. Я не спала всю ночь: «Он меня провожал! Специально! И поцеловал! Он! Такой взрослый, такой великолепный! Такой недосягаемый! Поцеловал меня – несчастную закомплексованную замухрышку! Сказал, что я умница! Нет, наверно, он просто меня пожалел…» Так я промучилась две недели, потом решилась и позвонила. Как я тряслась! Как несвязно лепетала!

– А-а, это вы! – его низкий голос медом пролился в мое ухо. – Девушка с печальными глазами! Как ваши дела?

– Спасибо, хорошо! Я работу нашла!

– О, это замечательно! И где же?

Я сказала. Он молчал довольно долго, потом произнес:

– Что ж, это хорошее место. Дворец неплохо сохранился, и парк красивый. Я там работал когда-то. Недолго. И в каком же именно отделе вы будете трудиться?

Трудиться мне предстояло в выставочном отделе. «Главное зацепиться, а там видно будет», – сказала знакомая бабушкиной знакомой, устраивая меня в этот музей. Поработаешь, в аспирантуру поступишь, диссертацию защитишь, а там и в научный отдел переберешься!» Сразу скажу, что и в аспирантуру я не поступила, и в научный отдел не перебралась (Вик, кстати, за это время защитил докторскую). Пару раз я пыталась уйти, но Марьяна Николаевна, моя начальница, тут же устраивала представление с заламыванием рук и посыпанием главы пеплом: «А-а, на кого же ты меня оставляешь?!» – конечно, именно я занималась оформлением тендеров и договоров, а также улаживанием всех конфликтов. Если бы мне сказали об этом шестнадцать лет назад, как бы я изумилась! Но я никогда не рубила шашкой наотмашь, как Казачка. Нет, я действовала тихой сапой и мягкой лапой, как, посмеиваясь, говорила Марьяша, чувствуя себя за моей хрупкой спиной как за каменной стеной. На самом деле это я пряталась за ее спиной: Марьяна Николаевна общалась с начальством, заседала на совещаниях и блистала на открытиях выставок, а я, как девка-чернавка, занималась всей бумажной канителью.

У меня слишком хорошо развито чувство ответственности: за всю жизнь я никого не бросила из тех, кого приручила. Впрочем, их было не так много. Возможно, это ответная реакция на действия моих родителей, не знаю. Они уехали в Штаты, когда мне было всего тринадцать. Подкинули бабушке. Потом-то они всячески зазывали меня к себе. Но я не далась: не могла же я оставить бабушку! Мы видимся с ними, конечно. Не так часто, как им хочется, но видимся.

Я думаю, именно поэтому наши с Виком отношения и длятся так долго. Судя по всему, Вик тогда действительно в меня влюбился, раз решился завести роман с девушкой, работающей вместе с его женой! Она, правда, знать обо мне не знала, зато я, сама того не желая, постепенно собрала богатую жатву слухов и домыслов о семейной жизни Казачки и Вика. Если верить музейным сплетникам, Екатерина Александровна женила Вика на себе чуть ли не силой: где и каким образом произошло их сближение, не знал никто, но результат вскоре стал заметен всем – Казачка забеременела! Ей было тогда тридцать шесть, она на два года старше Вика. Поженились они почти перед ее родами – говорят, Вик отбивался, как мог. Когда я пришла в музей, их сыну было уже три года. Сначала Казачка заведовала издательским отделом, потом стала замом по науке, так что мы с ней, к счастью, почти не пересекались.

Наши отношения доставляли Вику массу сложностей, о которых я, по своей наивности, сначала и не подозревала: музейный мир очень тесен, они с женой – люди известные, а слухами земля полнится. Спасало то, что я сама была существом незаметным – смутная и робкая тень, тихонько шелестящая в самом темном углу музейной вселенной. Никто в здравом уме не заподозрил бы во мне любовницу блестящего и обаятельного Вика! Но его любовницей я стала только через год после нашей первой встречи. К тому времени я была уже влюблена по уши. Просто потеряла себя. Сначала мы только разговаривали по телефону – Вик время от времени звонил мне и расспрашивал: как ваши успехи на работе, что интересного произошло, какие фильмы вы смотрели в последнее время, что читали? «Вам правда интересно?!» – трепеща, спрашивала я, а Вик серьезно отвечал: «Очень!» Потом я, осмелев, пригласила его съездить в Архангельское, но Вик довольно быстро убедил меня отправиться в Суханово, и мы провели прекрасный день, бродя по аллеям старого парка, засыпанного чуть не по колено золотыми листьями кленов. Вик откровенно любовался мной и был так нежен, что я вся истомилась и в какой-то момент даже заплакала, не выдержав напряжения чувств.

– Что такое? – взволновался Вик. – Что случилось?

– Я люблю вас! – воскликнула я, и Вик обнял меня.

– Милая моя… Вы же знаете, что я не свободен, правда?

– Но я же ничего не прошу! Просто… позвольте мне любить вас! Мы ведь не делаем ничего плохого, правда?

– Правда, – вздохнул он с явным сожалением и целомудренно поцеловал меня в лоб. Но постепенно его поцелуи теряли свое целомудрие – как Вик ни старался выдерживать роль благородного старшего брата, удавалось плохо. Но вообще-то нам просто негде было предаваться страстям – в самом деле, не по подъездам же обжиматься! Тому, что мое падение все-таки свершилось, весьма поспособствовало бабушкино замужество. Да, Аглая Петровна уже давно разменяла шестой десяток и приближалась к седьмому, а ее избраннику как раз стукнуло семьдесят два, но любви, как известно, все возрасты покорны. Это был четвертый бабушкин брак, хотя муж – третий. Дело в том, что Виталий Алексеевич одновременно первый и последний бабушкин муж: поженились они в ранней юности и разбежались очень скоро, но Виталий Алексеевич периодически возникал в жизни бабушки, так что я помню его с детства. Во втором браке Аглая Петровна родила мою маму, но быстро овдовела. Третий ее брак был сущим адом и долго не продержался.

Десять лет назад бабушка тоже собиралась замуж за Виталия Алексеевича, но тут мои родители осчастливили ее внучкой, и Аглая Петровна забросила свои матримониальные планы, занявшись приведением в чувство озлобленного и болезненного подростка. Ох, и намучилась же она со мной! И теперь, когда внучка выросла и выучилась, Аглая Петровна посчитала свою миссию выполненной: пора и о себе подумать. Занятая собой, она все-таки заметила, что я влюбилась, и постаралась выпытать, что к чему, но я не далась. Бабушку я обожала, но душу не раскрывала никому. Она же была весьма проницательна и сообразила, почему я скрываю от нее своего поклонника. Аглая Петровна не стала читать мне нравоучений, но повздыхала:

– Так и знала, что ты влюбишься в первого, кто тебя поцелует!

– Чудо, что он вообще нашелся…

– Опять ты за свое! Я думала, мы это уже переросли!

Ну да, я считала себя некрасивой, скучной и не достойной никакой любви – не зря же собственные родители от меня отказались. Младшего брата взяли с собой, а меня оставили! И хотя бабушка долго и упорно убеждала меня в обратном и миллион раз объясняла причины, по которым меня решили ей подкинуть, в глубине души я все равно сомневалась.

– Ты уже взрослая – надеюсь, знаешь, что делаешь, – сказала, в конце концов, бабушка. – Да и жизнь сейчас совсем другая. Как-то все проще стало, чем в наше время. Я и сама не образец добродетели, но разбивать чужую семью… Это как-то нехорошо, детка!

– Я не собираюсь ничего разбивать.

– И что, ты согласна играть роль второго плана?!

Забыла сказать, что Аглая Петровна – актриса. Не слишком известная, но все-таки. Даже снималась как-то у самого Герасимова – правда, всю ее крошечную роль в результате вырезали. Повздыхав, бабушка переехала к Виталию Алексеевичу, а я осталась одна в ее несуразной квартире: две небольшие комнаты, одна из которых проходная, а коридор и ванная с туалетом такие узенькие и маленькие, что бабушка, смеясь, говорила: «Нет, мне никак нельзя толстеть! И так уже коридор жмет в бедрах!»

Две недели я вила гнездо по своему вкусу – у меня впервые появился собственный дом: хотя бабушка меня очень любила, я все равно чувствовала себя какой-то приживалкой, взятой из милости. Когда я доводила ее до белого каления, что случалось довольно часто, бабушка причитала: «Господи, и почему я трачу свои лучшие годы на эту паразитку?! А ведь могла выйти за генерала!» Виталий Алексеевич к тому времени действительно дослужился до генеральского чина.

Я наводила красоту в квартире, думая о Вике: как ему понравятся шторы? А эта ваза? Не покажется ли ему мещанским ковер, оставшийся от бабушки? Может, убрать этого старого медведя на антресоли? В маленькой дальней комнатке я устроила спальню, а из проходной получилось нечто вроде гостиной. Я даже вызвала настройщика для пианино, хотя давно не играла – конечно, музыкальной школы мне избежать не удалось.

Вик в это время пребывал в командировке в Италии. Ко дню его приезда я вылизала всю квартиру, прихорошилась сама и даже постелила новое постельное белье с кружевами – из бабушкиных запасов. Вик заехал за мной – мы не виделись почти месяц, и я безумно соскучилась. Видимо, он тоже – я запрыгнула к нему в машину, он тут же обнял меня и весьма страстно поцеловал. Мне показалось, Вик сам удивился своему порыву, но было поздно: мы оба мгновенно забыли обо всем на свете…

– Черт побери! – хрипло сказал Вик, дыша мне в шею. – Какая жалость, что мы не можем…

– Мы можем, – прошептала я. – Пойдем!

Не помню, как мы поднялись в квартиру, но в какой-то момент Вик вдруг словно опомнился: перестал меня целовать и очень сильно прижал к себе, пробормотав:

– Что мы делаем? Нет, я сошел с ума… Я не должен…

– Почему?

– Но ты же знаешь – я не свободен!

– Ну и что? Я же не прошу тебя разводиться! Я согласна и так! Потому что… у меня больше ни с кем не получится! Только с тобой!

– Дорогая моя…

– Если ты сейчас уйдешь… Я умру.

Он не ушел. И я не умерла. Потом, после всего, он вдруг вспомнил:

– А куда ты дела бабушку?

Кстати, именно тогда он и подарил мне пластинку Джоан Баэз – так что первый раз мы слушали ее, лежа в постели: Вик курил, а я положила голову ему на грудь и таяла от счастья, слушая, как стучит его сердце.

Так это началось, так это и продолжается вот уже шестнадцать лет.

Господи, и когда успело пройти столько времени?!

Шесть лет назад умерла Аглая Петровна, а я осмелилась заговорить с Виком о ребенке. Закончился этот разговор ссорой и разрывом: почти месяц мы оба выдерживали характер. Первым сдался Вик: он звонил мне, но молчал – слушал мои «Алло? Алло?», а потом вешал трубку. На третий раз я не выдержала и сама ему перезвонила:

– Почему ты дышишь в трубку и ничего не говоришь?

– Я хотел услышать твой голос. И вообще я беспокоился за тебя!

– А я лазанью готовлю! Хочешь, приезжай.

– Лазанью? Это заманчиво…

Он приехал, и все вернулось на круги своя.

К тому времени я тоже слегка опомнилась: весь месяц я размышляла, на самом ли деле я так хочу ребенка? Я знала, что меня сподвигло: во-первых, возраст – мне исполнилось тридцать два, и все вокруг в один голос твердили, что пора заводить детей, а то будет поздно. Во-вторых, смерть бабушки: конечно, я не впала в такую страшную депрессию, как после отъезда родителей, но переживала сильно. А последней каплей стал разговор на похоронах с двоюродной сестрой – моя ровесница, она была уже во втором браке и пестовала троих детей. Вот я и загорелась! Спокойно рассудив – насколько я вообще была способна рассуждать спокойно после ссоры с Виком, – я признала, что не готова к роли матери и вряд ли вообще когда-нибудь стану готова. Нет, это не для меня. А рожать просто потому, что так надо… Кому надо?

Мы помирились с Виком, но что-то все-таки ушло из наших отношений – или мы просто привыкли друг к другу? Я хорошо его изучила, но любила по-прежнему, несмотря на все его слабости и недостатки, которых хватало. Не сразу, но я осознала, что изменилась: куда-то исчезли мои застенчивость и робость, появилась уверенность в себе – все это благодаря Вику! Он потихоньку вытаскивал меня из болота самоуничижения, не уставая повторять, какая я красивая, желанная и умная, как хорошо его понимаю и как ему повезло, так что в конце концов я поверила. А может быть, просто повзрослела. Правда, иногда невольно думала: «Если я так тебе нравлюсь и настолько подхожу, то почему ты на мне не женишься?» Но я тут же прогоняла эти мысли, напоминая себе о существовании сына Вика – мальчику было всего тринадцать, и Вик страшно им гордился. В общем, я окончательно смирилась с ролью второго плана.

Я-то смирилась, но Вик, похоже, не мог смириться с результатом собственных воспитательных усилий: его тревожила моя неожиданная самостоятельность, и он пытался обращаться со мной так, словно я все еще была той юной робкой девушкой с печальными глазами. Честно говоря, меня уже раздражала его слегка слащавая сентиментальность, но иной раз я подыгрывала и снова становилась ласковым котенком. «Моя фея Динь-Динь!» – говорил Вик, а я внутренне морщилась. Однажды, когда мы разговаривали за чаем с Марьяной Николаевной, она сказала:

– Женщина думает, что сумеет переделать мужчину, а он не меняется. А мужчина надеется, что женщина не изменится, и всегда ошибается.

Я задумалась и спросила:

– Так что же, мужчина в принципе не способен измениться?

– Я таких не встречала, – ответила Марьяша. – Женщина – существо более гибкое. И потом мужчина всегда уверен, что он идеален! Зачем тогда меняться?

Марьяша – совершенно прелестное создание. По возрасту она не слишком годится мне в матери, скорее в старшие сестры, но ведет себя как заботливая мамочка. Она невысокая, очень полная и очень хорошенькая. Вот уж кто совершенно лишен комплексов! «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!» – очаровательно картавя, повторяет она слова Фаины Раневской и хохочет. Кудри, ямочки на щеках, звонкий девичий смех и пышная грудь, завешанная бусами и цепочками с подвесками – ни один кавалер не устоит. Когда она отдыхала в санатории в Сочи, воздыхатель-грузин так распалился, что хотел было ее украсть. «Да ты меня не поднимешь!» – рассмеялась Марьяша. В общем, с ней не соскучишься. Может, именно из-за этого я и не перехожу в научный отдел. «Да ты там совсем завянешь с этими сушеными черепахами!» – говорит Марьяша, и я соглашаюсь.

Вроде бы она верит в придуманную мной легенду: я изобрела молодого человека, с которым мы якобы живем гражданским браком. Назвала его Виталиком и время от времени рассказываю какие-нибудь наполовину выдуманные истории в поддержку легенды. Когда речь заходит о детях, я мрачно вздыхаю и демонстративно перевожу разговор на другую тему, так что должно складываться впечатление, что у меня какие-то проблемы по этой части. Впрочем, Марьяша деликатна и никогда не лезет в душу.

Вспоминая сейчас то время, я понимаю, что впервые в жизни была довольна собой и своим местом в мироздании – работа мне не то чтобы сильно нравилась, но и не напрягала, мое непосредственное начальство меня обожало, музей я любила, в парке отдыхала душой. Я предпочитала входить через дальние ворота и потом медленно брела по аллеям парка до главного корпуса, кормя по дороге синиц и трясогузок припасенными семечками. С Виком мы, правда, стали видеться реже, но я уже не страдала так сильно, как раньше: теперь мне даже нравилось быть одной. Я присматривала за Виталием Алексеевичем, который сильно сдал после смерти бабушки – хорошо, что их дом совсем рядом, так что я чуть не каждый вечер забегала к старику. А еще я начала заниматься итальянским языком – мы с Виком пару раз вырывались во Флоренцию, и я просто влюбилась в Италию!

А три года назад по музею поползли слухи о болезни Казачки – я сначала не поверила. Потом она пропала надолго, снова появилась – сильно похудела, подстриглась очень коротко, а потом и вовсе надела парик, который совсем ей не шел – светло-русое каре. Никогда я не желала Казачке зла, никогда! А сейчас и вовсе ее жалела: один раз я видела, как она курит, стоя у окна – рука с сигаретой сильно дрожала. Потом она решительно загасила сигарету, сняла стильные очки и вытерла выступившие слезы. Я быстренько улизнула, пока она меня не заметила.

Заболев, Казачка вдруг начала одеваться и краситься очень ярко, а скучный русый парик скоро сменился вызывающе-рыжим, потом экстравагантно-черным. В этой резкой смене имиджа явно проступало отчаяние. Она стала еще более резкой и жесткой и так стремительно передвигалась по коридорам музея, словно спасалась бегством – вокруг нее образовывался, как мне казалось, вихрь, а испуганные сотрудники робко жались к стенам. Однажды этот вихрь ворвался в наш отдел – я страшно взволновалась и встала со своего места, как школьница перед учительницей. Мы довольно долго молча смотрели друг на друга: Казачка была в темно-зеленом брючном костюме и рыжем парике, а я, как всегда, в скромных джинсах и свитерке цвета мокрого асфальта, как выражалась бабушка. В какой-то момент наши взгляды встретились, и я поняла: она знает, кто перед ней. Я смущенно кашлянула и без толку переложила бумажки на столе – Казачка словно очнулась и произнесла:

– Эээ… А Марьяны Николаевны, как я вижу, нет на месте?

– Марьяна Николаевна с утра в Третьяковке.

– Да, конечно.

Она повернулась и вышла, а я рухнула на стул – ноги у меня тряслись, словно я марафон пробежала. Зачем она приходила? Посмотреть на меня, поговорить, вцепиться мне в волосы? Вику я не рассказывала – похоже, она тоже. Откуда она узнала про меня, не представляю: мне казалось, что в музее ни одна душа не подозревала о наших отношениях!

Это был последний раз, когда я видела Казачку.

И вот – некролог на стене…

В душе у меня царило смятение: я пыталась осознать, что означает ее кончина для нас с Виком, и никак не могла решить, нужно ли мне ему позвонить. В конце концов, набрала его номер, но разговор получился скомканным: Вик извинился и сказал, что сам мне позвонит, когда сможет. «Да, да, я все понимаю!» – воскликнула я, но он уже повесил трубку. Через день состоялись похороны – гражданскую панихиду устроили прямо в музее, в главном холле. Я не могла отвести глаз от бледного и потерянного Вика, который держался около сына и ни разу не посмотрел в мою сторону.

– Боже, бедная мать! – вздохнула стоявшая рядом со мной Марьяша. – Пережить своего ребенка…

Величественная старуха стояла с другой стороны гроба, опираясь на трость, и я подумала, что такой была бы Казачка в старости. Если бы дожила.

– А мальчик какой красивый! Осиротел, бедняжка…

– Да, – сказала я. – Очень красивый.

– И так похож на отца! – Марьяша вдруг взяла меня за руку и очень тихо спросила: – Ты как? Ничего?

– Нормально, – ответила я, удивленно покосившись на Марьяшу.

Я ушла, не дожидаясь конца церемонии, и стала ждать звонка от Вика, надеясь, что он проявится в ближайшие дни. Но он не позвонил – ни через три дня, ни через девять, ни через сорок. Прошло три месяца, а он так и не объявился. Я нервничала, не зная, на что решиться, и переживала из-за Вика: пусть он не особенно любил жену, но все-таки они прожили вместе двадцать лет, вырастили сына! Конечно, он страдает. В один из дней мое нетерпение достигло предела. «Все, больше не могу! – подумала я. – Вечером позвоню ему сама!» Я сразу успокоилась и с удвоенным вниманием уставилась на экран монитора, вычитывая текст очередного договора. В это время дверь за моей спиной открылась, и к нам ввалилась Раечка из планового отдела:

– Привет, девчонки! Ой, что я узнала-то! – Она плюхнулась к чайному столику, где Марьяна Николаевна допивала свой кофе, схватила из вазочки последнюю шоколадную конфету, сунула ее в рот и продолжила, слегка шепелявя: – Представляете?! Он уже женился! А?! Вот мужики!

Я, вздохнув, снова повернулась к монитору – ну, это надолго…

– Да кто женился-то? – обреченно спросила Марьяша, наливая Раечке чаю.

– Муж нашей Казачки! А ведь и полугода еще не прошло!

Я так и окаменела у монитора.

– Мне Светка рассказала, она знает подругу ее сестры! А девица-то – представляете?! – лет на тридцать его моложе! И уже беременна. Вот старый козел! Ой, он вообще такой ходок! У него этих баб, говорят, столько было! С одной чуть не десять лет валандался, но ей сейчас, должно быть, уже сороковник. Конечно, на свежатинку потянуло! Эх, какие же они все кобели!

Раечка еще что-то говорила, но я уже не слушала – очень медленно протянула руку, взяла мобильник, так же медленно поднялась и осторожно двинулась к выходу, старательно передвигая ноги: только бы не грохнуться в обморок у них на глазах! Я выбралась на улицу и пошла в парк, все убыстряя и убыстряя шаг, потом побежала, но начала задыхаться и остановилась, схватившись за ствол дерева – я совершенно не могла дышать: воздух не проходил в легкие, застревая в горле. К счастью, рядом обнаружилась скамейка, я рухнула на нее и скорчилась, нагнув голову к коленям – рецепт, почерпнутый из какого-то кинофильма. Это действительно помогло, и я некоторое время сидела там, тяжело дыша и кашляя.

В голове у меня прояснилось – это была одна из тех редких минут, когда спадает пелена самообмана и ты видишь все так, как оно есть на самом деле. Я поняла, что всегда мечтала быть женой Вика, а мои прекрасные рассуждения о собственной неготовности к материнству можно легко выразить двумя словами: «Зелен виноград». Я осознала, что он давно меня бросил, просто я не хотела этого понимать: мы не виделись уже больше полугода – не считать же свиданиями короткие встречи на бегу! Мы давно не разговаривали по телефону – короткие деловые звонки не в счет. Всему этому я легко находила оправдание: просто у нас черная полоса! Сначала сын Вика окончил школу – надо было отмазывать его от армии и пристраивать в институт, потом надолго слег Виталий Алексеевич, после кончины которого мне пришлось заниматься улаживанием наследственных споров, и, наконец, заболела жена Вика… Узнав, что она вряд ли выздоровеет, я начала надеяться, хотя так мучительно было думать, что мое счастье зависит от смерти другого человека! Но все-таки надеялась, строила планы, даже искала в Интернете статьи о том, каково рожать после сорока… И вот оказалось, что никакая это не черная полоса, а конец света.

«А может, это просто нелепые слухи? – вдруг подумала я. – Нашла кому верить – Раечке!» И решительно набрала номер Вика – он ответил тотчас, словно только и ждал моего звонка:

– Привет, я как раз собирался…

Но я перебила его и спросила:

– Говорят, ты женился? Это правда?

– Это не телефонный разговор! – быстро произнес он.

– Я не собираюсь с тобой встречаться. Просто ответь на мои вопросы, и я отстану. Так это правда?

– Да, – ответил он, помолчав.

– Я ее знаю?

– Нет.

– И сколько ей? Двадцать? Двадцать пять?

– Двадцать восемь.

– На каком она месяце?

Вик молчал.

– Ответь мне. Это последний вопрос.

– Почти семь, – тихо сказал он, и я тут же отключилась.

В голове у меня лихорадочно крутились колесики калькулятора: «Она моложе меня на десять лет, соответственно, Вик старше ее на двадцать шесть… О господи… О чем он только думал?! Почти семь месяцев беременности… Все ясно… Значит, она появилась еще при мне…» Незаметно для себя я встала и куда-то пошла, очнулась, когда вода заплескалась у самых моих ног: я стояла на старинном лодочном причале около мраморного льва – раньше их было два, но один пропал в годы Отечественной войны. Все это время телефон у меня в руке разрывался от звонков, но я их сбрасывала, не догадавшись совсем отключиться. Мобильник снова затрезвонил – я поднесла его к уху и, не слушая, что там говорит Вик, сказала:

– Я всегда любила тебя. Больше жизни. Мечтала выйти за тебя замуж. Хотела от тебя ребенка. Всегда хотела. А теперь живи с этим как знаешь. Прощай.

Я широко размахнулась и бросила мобильник в пруд, спугнув дремавшую на легкой волне утку. Вернувшись в отдел, я отпросилась у Марьяны Николаевны – та встревоженно на меня посмотрела:

– Да-да, конечно, иди! Может, чайку выпьешь на дорожку? Или чего покрепче? У нас коньячок есть! А то ты уж очень бледная!

Я отказалась и даже попыталась улыбнуться, но боюсь, получилось плохо. Дойдя до двери, я вдруг остановилась – Марьяша отчетливо всхлипнула у меня за спиной – и медленно повернулась. Увидев выражение моего лица, Марьяша вскочила и кинулась ко мне, протягивая руки, словно боялась, что я сейчас упаду.

– Все это время вы знали, да? – спросила я.

– Да, – ответила Марьяша и обняла меня. – Не все время, но знала. Довольно давно. Пойдем-ка сядем!

Она усадила меня к чайному столику и налила воды в чайную чашку – и я с жадностью выпила. Марьяша села рядом, взяла меня за руки и заговорила:

– Двадцать пять лет назад у нас с Виктором был небольшой романчик. Мы учились вместе. Встречались года полтора, потом разбежались, но остались друзьями. Он время от времени приходил ко мне плакаться в жилетку. Это я сосватала его в наш музей. А тут Казачка положила на него глаз, ну, я и пришипилась в уголке. А лет десять назад он вдруг заявился: напился, плакал, говорил, что жить без тебя не может. Вы тогда поссорились. Спрашивал, что ему делать. А что я могла посоветовать?! Я со своей-то жизнью справиться не могу, какая из меня советчица! Вот так я и узнала.

– Боже мой… – тоскливо произнесла я. – А я-то старалась… Врала вам… Виталика выдумала… Вот вы развлекались, должно быть!

– Нет, – очень серьезно сказала Марьяша. – Я совсем не развлекалась. Я жалела тебя, девочка! Я ведь все понимаю: ты так защищалась. И его защищала. Нет, какой же он идиот!

Мы еще немного посидели, и я все-таки выпила чаю с коньяком, который соорудила мне Марьяша. Она даже порывалась меня проводить, но я сказала, что справлюсь. До дома я доехала на автомате – в голове безостановочно крутилась лишь одна мысль, вызывая нервное хихиканье: «Она ждала его и ждала… Пока не дождалась». Но я как-то сообразила зайти в магазин, где накупила разных деликатесов, вина и даже маленький тортик. Дома я первым делом отключила городской телефон и влезла в Интернет: Вик успел накидать мне кучу писем и сообщений – я удалила все не читая, а потом забанила его везде, где могла. Все это время у меня звучала музыка – подборка любимых песен, среди которых была и «Донна» Джоан Баэз. Внезапно мне стало интересно, о чем это она поет. До этого я не особенно вслушивалась в слова, да и не настолько знаю английский, чтобы понять смысл. Я открыла статью в Википедии, почитала и застыла с раскрытым ртом: вот это да! Мне думалось, что это песня о любви, а она про теленка:

На возу лежит теленок,

Крепко связанный лежит.

В небе звонкий жаворонок –

Пташка вольная кружит…

Говорит мужик теленку:

Знать, такой уж твой удел,

Был бы пташкой-жаворонком,

То летел б куда хотел.

Так уж выпало телятам –

Быть добычей мясника,

Ну а кто рождён крылатым,

Никому он не слуга.

Ветерок смеется,

Чуть колышет рожь,

Он весь день, весь день смеется

И почти всю ночь.

Донна, донна, донна, донна…

Я хмыкнула, потом засмеялась – ну правда же смешно! Я хохотала и хохотала, а потом оказалось, что я рыдаю в голос и не могу остановиться. Наверно, у меня была истерика. Никогда еще такого не случалось. Я колотила кулаками по подушке и кричала, пока мне не застучали в стену соседи. Я притихла и еще немного полежала, всхлипывая и вздыхая. Потом встала, умылась, нашла большой мешок для мусора и сложила в него все вещи Вика: тапочки, халат, пижаму, запасные трусы, носки и рубашки, пару маек, зубную щетку, бритву, лосьоны, кремы и дезодоранты, а еще книги, украшения и безделушки, что он мне дарил. Пластинку я оставила – Джоан-то точно ни в чем не виновата. И вынесла мешок на помойку.

Потом сообразила себе праздничный ужин – сделала сырные корзиночки из лаваша. Это очень просто: у меня есть шесть маленьких тефлоновых формочек, я смазала их маслом и выложила кусочками тонкого лаваша, а внутрь – тертый сыр с яйцом и зеленью. А чтобы было интересней, в каждую корзиночку я добавила что-нибудь свое: маслины, креветки, кусочки вяленых помидоров или бекона. Поставила все это запекаться в духовку. Еще понаделала множество закусок на шпажках, нанизав наобум разноцветные помидорки черри, кусочки сыра и бекона, ломтики копченой колбасы, маслины и маринованые корнишоны. Выложила в мисочку миндальные орехи, открыла шардоне и налила себе полный бокал – я больше люблю сухое белое вино, чем красное.

Пировать я решила в спальне: устроила гнездо из подушек, поставила рядом журнальный столик с вином и закусками, потом подумала, что такой изысканный ужин требует соответствующего наряда, и распаковала новый комплект: черные шелковые брюки и кружевной топ, а сверху – легкий пеньюар, тоже кружевной. Потом взяла и накрасилась как на парад. А пусть! Раскрашивая лицо, я думала, какой бы фильм мне посмотреть? Кровавый триллер, заумный детектив? Нет, французскую комедию! «Старую деву» с Анни Жирардо или…

Тут раздался звонок в дверь. Я оглядела себя в зеркало, осталась довольна увиденным и не спеша двинулась открывать. Как я и думала, за дверью оказался Вик с огромным букетом желтых роз. Он оторопел – наверно, ожидал увидеть меня в старом халате и с опухшей от слез физиономией. Впрочем, где-то час назад я так и выглядела.

– Пришел с прощальным визитом? – спросила я. – И розы удивительно кстати. Желтый – цвет измены, ты не знал?

– Других не было, – буркнул он. – Ты не хочешь меня впустить?

– Нет.

Он явно не знал, что делать дальше, и растерянно топтался на площадке – я же с интересом ждала продолжения драмы. Господи, неужели этого человека я так сильно любила?!

– Ну, тогда… В общем… Прости меня! – наконец произнес он.

– Бог простит! – я посмотрела Вику прямо в глаза, и он отшатнулся, как от удара. Потом нагнулся, возложил цветы к моим ногам, развернулся и побежал вниз по лестнице. Я машинально подобрала розы, закрыла дверь, шагнула в комнату и застыла, провалившись в какую-то черную дыру. Очнулась я, когда все розы были оборваны: я с недоумением посмотрела на желтые лепестки у себя под ногами, потом на руки в крови – поранилась о шипы. Я собрала лепестки и выкинула их с балкона – они так красиво порхали на ветру…

«И ничего страшного! – думала я, промывая ранки перекисью. – Не так уж было и больно!» В конце концов, вечер удался: я допила вино, съела все закуски и половину тортика, посмотрела полтора фильма с высоким блондином в черном ботинке – на середине второго я заснула. Назавтра я купила новый мобильник, но рингтон поставила старый. Почему бы и нет? Ведь это такая забавная песенка! Жизнеутверждающая, я бы сказала. На самом деле ты всегда сам выбираешь, кем тебе быть – жалким связанным теленком или вольным жаворонком.

А с меня хватит: слишком долго я тряслась на этом возу!

Теперь хочу летать.

Инь и Ян

Укажи мне путь – от ночи до трамвая,

Укажи мне путь – ты его знаешь,

Помоги мне найти его, сделай это,

От лета до лета, от рассвета до рассвета!

Ольга Арефьева

Катя неслась, не разбирая дороги. И зачем она только решила срезать путь и пройти дворами?! Как будто мало того, что с ней сегодня уже произошло! Так нет, надо же было наткнуться еще и на… И как ей теперь «развидеть» то, что она увидела? И вообще, как теперь жить?! Катя присела на первую попавшуюся скамейку и, закусив губу, уставилась в пространство. Ее мир, пошатнувшийся было пять лет назад, снова накренился, как терпящий бедствие корабль, а как залатать пробоину, Катя не знала. И посоветоваться ей было решительно не с кем. Вздохнув, она набрала номер матери, вовсе не собираясь ничем с той делиться – просто хотелось услышать родной голос. Но родной голос рявкнул в трубку: «Я занята!» – и Катя огорчилась. Она знала: поняв, кто звонил, мать расстроится. Вот вечно она так! Ну ладно, сколько можно тут сидеть – и Катя направилась в сторону метро…

Лёка посмотрела на часы и включила духовку – пора ставить запеканку! Митя задерживается, но Катюшка как раз успеет к ужину. Как всегда, при мысли о Кате Лёку охватило чувство огромного незаслуженного счастья: Катя жила у них второй год, и Лёка воспринимала девочку как их с Митей общего ребенка[2]. Жажда материнства проснулась в ней слишком поздно, и Лёка тосковала, представляя, как было бы прекрасно почувствовать зарождение новой жизни – раньше возможная беременность вызывала у нее содрогание. А может, потому и тосковала, что мечтать о ребенке стало безопасно – взяться-то ему уже неоткуда.

Катя окончила школу в небольшом подмосковном городке и приехала к отцу в Петербург, решив поступать здесь в университет. Как они все волновались при первой встрече! Митя отправился на вокзал встречать дочь, а Лёка готовила праздничный ужин и наводила блеск на маленькую комнату, где они решили поселить Катюшку. И сама прихорашивалась, придирчиво разглядывая себя в зеркале, уж очень ей хотелось понравиться Митиной дочери. Девочка оказалась страшно похожа на отца, который смотрел на нее с горделивой нежностью – высокая, стройненькая, очень ладная, с копной светло-русых волос и выразительными серыми глазами. Сначала она помалкивала, вежливо улыбалась и исподтишка разглядывала Лёку. А где-то недели через две Лёка услышала, что Катюшка плачет у себя в комнате. Она вошла, присела рядом:

– Катюш, что случилось?

– Ничего…

– Тебе плохо у нас? Может, я тебя обидела невзначай?

– Нет! – Катя повернулась, села и уставилась на Лёку глазами, полными слез. – Что вы! Мне так хорошо с вами! Лучше, чем дома! Вы с папой никогда не кричите, не ругаетесь! С вами поговорить спокойно можно! Не то что с мамой… И вообще… Вы такая красивая!

– Ну, кто у нас красавица, так это ты!

Катя вспыхнула от удовольствия, а Лёка медленно протянула руку и погладила девочку по голове. Катя, словно только этого и ждала, кинулась к ней на шею:

– Вы ужасно мне нравитесь! Просто ужасно!

– Как хорошо! Я рада! Но ты переживаешь из-за мамы, да? Ты думаешь, что предаешь ее? – догадалась Лёка. Катя горестно кивнула. – Я не думаю, что это предательство. Мама есть мама. Ты же не перестала ее любить, правда?

– Ее трудно любить! Она не дается…

Да, у Тамары был тяжелый характер, и Катя с детства привыкла со всеми своими проблемами обращаться к отцу. Она страшно переживала, когда родители развелись, но понимала, что настоящей душевной близости между ними давно уже нет. Отцу нужна была женщина-муза, а не сварливая и вечно всем недовольная жена. Катя видела, что Лёка гораздо лучше справляется с «должностью» музы. Теперь они стали настоящими подругами, и Митя иной раз даже ревновал, видя, как хорошо Катя с Лёкой ладят друг с другом, прекрасно обходясь без него. Катя поверяла мачехе все свои секреты, а Лёка покупала наряды, заплетала пышные волосы девочки в затейливые косы, занималась с ней английским и помогала писать рефераты, разыскивая нужные статьи в Интернете, так что Митя не зря упрекал жену в том, что она балует ребенка…

Хлопнула дверь, и Лёка, крикнула, вынимая из духовки румяную, аппетитно пахнущую картофельную запеканку:

– Катёнок? Это ты? Как хорошо, ужин готов!

Но Катёнок не объявился, и Лёка сама зашла к ней в комнату. Точно так же, как тогда, Катюшка плакала, лежа на кровати, но теперь Лёка уже уверенно ее обняла и поцеловала: она знала, что эмоциональная Катя плохо умеет справляться с переживаниями.

– Что случилось, детка?

Детка невнятно забормотала:

– Я не могу, не могу! Я не знаю! Не понимаю, как это можно?! Почему?

Наконец она повернулась и с тревогой взглянула Лёке в глаза:

– Наверно, я не должна! Я не знаю, как тебе об этом сказать…

– Словами скажи, – Лёка попыталась перевести все в шутку, но Катя не поддалась. Она зажмурилась и выпалила:

– Я видела папу с другой женщиной! В машине!

– И что тут такого?

– Он целовал ее! Как он мог?! Вы же… Мне казалось, вы так любите друг друга! И вот! Значит, все вранье?! И нет никакой такой любви?! Значит, никому верить нельзя?!

Лёка напряглась, чтобы не показать Кате, как больно ее ударило это известие. И что теперь делать? Как объяснить все ребенку?! Пусть Кате уже девятнадцать – она сущее дитя. Но объяснять придется…

– Такая рыжая, да? Наверно, Ирина. Это Митин редактор.

– Ты знала?! Почему ты позволяешь?! Или что? Ты тоже изменяешь папе?! Может, у вас такой свободный брак?!

– Нет, у нас не такой брак. Успокойся, дорогая, ладно? Выслушай меня! Ты уже совсем взрослая – я надеюсь, сможешь понять. Хотя, конечно, тебе это будет трудно…

Катя с такой надеждой смотрела на Лёку, что той стало еще хуже. Но нельзя же допустить, чтобы дочь совершенно разочаровалась в отце!

– Ты ведь знаешь, что я перенесла операцию? Пять лет назад?

– Папа говорил…

– Это была опухоль. Мне удалили одну грудь.

– Как?!

Лёка печально улыбнулась, увидев, что Катя с недоверием уставилась на ее блузку:

– Это камуфляж, чтобы не пугать людей. Кроме операции, у меня было несколько курсов химиотерапии. Слава богу, я жива и здорова. Но химия оказывает определенное воздействие на… некоторые функции организма. А потом у меня начался климакс…

Катя смотрела на Лёку большими глазами:

– Климакс?! Но он же бывает… ну… в старости?!

– Катёнок, мне в следующем году стукнет пятьдесят пять. Я уже почти пенсионерка.

– Этого не может быть! Я думала, ты моложе папы!

До Кати наконец дошло, почему Лёка так следит за собой, делает каждый день совершенно зверскую гимнастику и по утрам бегает вместе с отцом по набережной! И почему папа отрастил усы и бороду странного цвета «перец с солью»! Лёка смеялась: если Митя еще поседеет и отпустит длинные волосы, он будет вылитый Тургенев.

Увидев Лёку впервые, Катя была потрясена, увидев тоненькую, хрупкую, грациозную женщину-девочку с коротко остриженными темными волосами, яркими карими глазами и нежным ртом. Понять, сколько ей лет, было решительно невозможно, но чтобы пятьдесят пять?! Нет, Катя отказывалась этому верить!

– Я старше Мити. И намного. Твой отец… Он молодой, здоровый мужчина. А я… Я не могу дать ему того, что… Что женщина дает мужчине, понимаешь?

– Ты говоришь… о сексе?!

– Да. Я ничего не хочу, понимаешь? Нет желания.

Лёка слегка покраснела. Но врать – так уж врать убедительно!

– А разве нельзя… без желания?

– Можно, конечно. Но ты ведь понимаешь, что это такое, когда женщина отдается мужчине без желания? Некоторым мужчинам это нравится, но Митя не такой. Когда мы поняли, что… Что ничего не получается… Я пыталась его отпустить. Развестись. Почти два года назад. Как раз тогда появилась Ирина. Но Митя не захотел разводиться. Он…

– Он любит тебя, я знаю!

– Да. И я…

– И ты ему… разрешила?!

Лёка пожала плечами и опустила голову.

– Но я не понимаю… Я думала, если люди любят друг друга… По-настоящему любят! То у них все получается!

– Нет. Не всегда, к сожалению.

Катя обняла ее:

– Мне так вас жалко! Просто ужасно! Это несправедливо!

Они посидели обнявшись, потом Катя робко сказала, искоса взглянув на Лёку:

– Ты знаешь… А я сегодня… В общем… есть один мальчик… такой Макс… и мы были у него дома… и он…

– Приставал к тебе?!

– Нет! Ну, вроде того. Он так настаивал! Говорил, что у него от меня крышу снесло! И я подумала: ладно, пусть, что такого? У всех девчонок какие-то отношения, а я…

– Боже мой! Вы что, переспали?!

– Мы пытались… Но ничего не вышло…

– Катёнок! Но ты же умная девочка! Разве так можно?! Ты давно его знаешь?

– Не очень. Он мне вроде как нравился… А теперь я и не знаю… Все оказалось совсем не так, как я представляла! И даже… противно! Когда у нас не получилось, он хотел, чтобы я… ну…

– Я поняла.

– А я не стала!

Катю вдруг передернуло – она вспомнила подробности сегодняшнего свидания: смущение, неловкость, стыд… боль… отвращение… Ее снова затошнило – там, у Макса, Катю вырвало, и он был страшно недоволен таким развитием событий.

– Он сказал, что я младшая группа детского сада! – рыдала Катя. – Наверно, так и есть… Все девчонки такие… взрослые… А я… Ничего не умею…

– Дорогая, никогда не надо ничего делать только потому, что так делают «все»! – с состраданием говорила Лёка, утешая всхлипывающую Катю. – Ты не все! Ты единственная и неповторимая, совершенно уникальная! И всё у тебя будет в свое время: и любовь, и секс, и семья, и дети! Не торопись!

– Только ты папе не говори, ладно? И про то, что я его видела, – тоже, хорошо? Пожалуйста!

– Не скажу. Но ты же знаешь папу – он всегда видит нас насквозь.

– Да уж…

– Катёнок, а ведь мне казалось, что тебе нравится Илья?

Илья был Лёкиным племянником – в первое же лето Лёка с Митей свозили Катю в Израиль, где жила ее сестра со своим многочисленным семейством, и Лёка заметила, что между Илюшкой и Катей проскочила искра: сначала они смущались и краснели при виде друг друга, а потом подружились и много времени проводили вместе.

– Илья?

Катя вдруг совершенно побелела и жалобно заморгала, прижав руку к губам. Лёка поняла, что девочка не подумала, как ее поведение будет выглядеть в глазах Илюшки, с которым она переписывалась и чуть не каждый день общалась по Скайпу.

– Какой ужас… Лёка, я такая дура! Я очень плохая, да?!

– Ты просто очень юная! И наивная. Очень тебя прошу: береги себя! Мало ли у кого из-за тебя крышу снесет – ну и что?! Главное, что чувствуешь ты сама, понимаешь?

– Ну да… Наверно… Как мне теперь жить?!

– Детка, все пройдет! Ничего же не случилось непоправимого, правда? Это был неудачный опыт, и все. А Макс твой просто дурак и вовсе тебя не любит. Держись от него подальше, хорошо?

– Я думала, он такой… эмо! А он совсем другим оказался!

– Эмо?!

– Ну, это такие люди… Эмоциональные! Романтичные! Мне казалось, Макс тонкий, ранимый… одинокий… Его девушка бросила, он так переживал!

– И ты решила его утешить?!

– Ну, не утешить… Поддержать, что ли… Мне его жалко было! А он! Никакой он не эмо! Это все один прикид! Такой же придурок, как другие!

– Катёнок… Ну ладно, хорошо хоть, что ты это быстро поняла!

– Лёка, ну почему все так трудно?!

– Не знаю, детка. Никто нам и не обещал, что будет легко.

– А ты… А у тебя… У тебя было много мужчин?

– Твой отец – четвертый. Это много?

– За всю жизнь? Не знаю… Наверно, нет… А как понять, кто тебе подходит? Как правильно?!

– Катёнок, никто не знает! И что такое правильно? Мои родители прожили вместе почти шестьдесят лет, никогда друг другу не изменяли, и только после папиной смерти мама призналась, что никогда его не любила. А замуж вышла, потому что надо было, все выходили. И он был приличной партией. Моя сестра тоже всю жизнь живет с одним мужем, но они любят друг друга. Мой первый муж очень сильно меня любил. Слишком сильно. А я… наверно, не настолько. Но если бы он не умер так рано, мы бы прожили вместе долгие годы, я думаю. Потом у меня случился роман с человеком, с которым был совершенно безумный секс. Но мы не любили друг друга. Совсем. Я пыталась построить семью с мужчиной, который подходил мне по всему – но тоже без любви. И не смогла. И только с твоим отцом мы совпали полностью! Сразу, с первого взгляда. Во всем. И долго совпадали. Пока… Пока я не заболела. Так что видишь – нет никаких правил, никаких рецептов, и чужой опыт не поможет. Все придется решать самой. Слушать свое сердце, думать своей головой.

– Как это все странно… Я думала, что не может быть секса без любви… То есть любви без секса… Запуталась!

– Я поняла, что ты хочешь сказать. Нет, бывает по-всякому.

Вернувшись домой, Митя осторожно взглянул на жену и чуть нахмурился: похоже, Лёка в курсе. Конечно, Катюшка ей рассказала. Но сделал вид, что ничего не заметил, нежно поцеловал в щечку и сказал:

– Посмотри-ка, дорогая, что я тебе принес!

Лёка посмотрела: это был тонкий золотой браслет в виде узких листочков ивы, очень изящный.

– Спасибо, – сдержанно произнесла Лёка. – Красивый. В честь чего такой подарок?

– А вот! – И жестом фокусника Митя извлек из-за спины книжку – его новый роман «Легкая походка». Тут Лёка оживилась:

– Книжка! Ура! – Она жадно схватила томик и перелистала, сразу заглянув в конец. – Ты оставил старый финал?! Я думала, будет хеппи-энд! Ты же хотел, чтобы она его простила!

– А она простила?

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, потом Лёка отвернулась, а Митя пошел к дочери. Лёка еще раз перелистала книжку – на первой странице стояло посвящение: «Моей жене – с любовью!» Она вздохнула. А Катя взглянула на отца довольно жалобно и слегка покраснела. Митя сказал:

– Катюш, я видел тебя. Из машины. Я тут же побежал за тобой, но не догнал. Куда ты делась?

– Я к церкви пошла…

– К церкви?

– Голубая такая. Какой-то Морской собор.

– А, Никольский! Я не догадался, что ты туда рванешь.

– Там скамейки в сквере. Мне надо было посидеть немножко. Подумать.

– Давай поговорим об этом?

– Не надо. Мы с Лёкой поговорили. Она мне объяснила.

– И что же она тебе… объяснила? – насторожился Митя.

– Ну… Она сказала, что не может дать тебе того, что женщина дает мужчине, поэтому ты ищешь это на стороне. А она вроде как не против.

Митя усмехнулся и покачал головой: Лёка!

– Папа, а как же та женщина? Другая? Как она это переносит? Разве она не хочет быть с тобой?

Отец вздохнул:

– Она замужем.

– Замужем?! Но почему тогда… А, не важно! – Катя нахохлилась, как воробей, и грустно сказала: – Это все просто отвратительно!

– Я согласен. Отвратительно. Что ж, добро пожаловать во взрослую жизнь!

– Не хочу я быть взрослой, раз так…

– И я не хочу.

– Но ты же на самом деле взрослый?!

– Что-то я не уверен. Знаешь, вообще-то все не совсем так, как тебе сказала Лёка…

Когда Митя с Лёкой поженились, он и представить не мог, что это окажется настолько трудно. Ему казалось, что у него довольно спокойный темперамент – раньше они с Лёкой могли не видеться месяцами, и Митя не слишком напрягался: нет секса и не надо. Но когда они стали жить вместе и каждую ночь спать в одной постели… Он так ее хотел! А она – нет. После химиотерапии желание возникало очень редко, потом добавился климакс – Лёка уступала Мите, но сама редко пылала страстью. Было нелегко, но Митя совсем не собирался искать утешения с другими женщинами! Он очень много работал, сам понимая, что это своего рода сублимация. Но и издательский план напрягал – целый год после Лёкиной операции Митя не писал вообще: нянчился с ней, утешал, отогревал любовью, а первое время просто не выпускал из объятий – она цеплялась за него, как за спасательный круг. А еще хлопоты по разводу и окончательному переезду в Петербург! Счастье, что у него были готовые романы – как раз хватило: по договору с издательством он должен был выдавать по четыре книги в год. Наконец Лёка более-менее восстановилась, и он с некоторым ужасом вернулся «к станку», опасаясь, что вдохновение ушло навсегда. Но постепенно процесс пошел. За три года он написал еще восемь романов и вошел в десятку самых популярных авторов.

В тот проклятый день Митя отправился на презентацию своей новой книги. Он звал Лёку с собой, но она отказалась – никак не могла заставить себя появляться на публике. Ей мерещилось, что все только и смотрят на ее грудь – хотя внешне все выглядело просто прекрасно, она-то знала, что там, под платьем! И не пошла. Лёка приготовила праздничный ужин, принарядилась и с нетерпением ждала мужа.

На фуршете после презентации Митя выпил пятьдесят граммов водки – свою норму. Он всегда строго себя контролировал, потому что во хмелю становился буен: мог устроить скандал, а то и подраться с кем-нибудь. Поэтому обычно не пил ничего крепче белого вина или пива, но сейчас душа требовала водки – уж очень он был взволнован. А потом он хлебнул залпом, как думал, яблочного сока, который на деле оказался шампанским, теплым и выдохшимся. Его совершенно развезло, а Ирина вызвалась отвезти Митю домой – своей машины у него тогда еще не было. По дороге Мите стало совсем дурно, и они заехали к Ирине домой – выпить кофе. Муж ее был в командировке. Как они оказались в постели, Митя плохо помнил. То, чем они полночи занимались с Ириной, не имело к любви ровно никакого отношения, а больше всего напоминало яростную схватку обуреваемых мстительными чувствами существ. Собственно, так оно и было – Ирина накануне узнала об изменах мужа. Кому и за что мстил Митя, он и сам не знал. Может, себе самому? Расставаясь, они решили, что продолжать не станут – хватит. Обоим было неловко. Митя пожалел о происшедшем сразу же. Но Лёка не стала скандалить – только посмотрела, очень выразительно: вид у мужа был виноватый, и она сразу поняла, в чем дело. Утром, когда Митя проснулся, в доме никого не было, и он вдруг безумно испугался – метался из одной комнаты в другую, и не понимал, что делать, а когда услышал звяканье ключей в двери, так и бросился к Лёке:

– Где ты была?!

– В магазин ходила. А что?

– Я решил, что ты совсем ушла!

– Ну, вообще-то это моя квартира. Куда же я уйду? А ты можешь уходить, если хочешь.

– Ты… выгоняешь меня?! Послушай, я…

– Кто она?

– Она? Она… Это Ирина – помнишь? Редактор…

– Ирина?! Понятно. Ну что ж, раз так… Значит, разведемся.

– Как… разведемся?! Ты что? Нет, я не согласен! Я не могу без тебя! Нет! Нет, ни за что! Ты смерти моей хочешь?!

– И давно у вас роман?

– Нет никакого романа! И не было! Дорогая, давай я расскажу! Все получилось случайно…

Митя пытался объясниться, но жена не хотела ничего слушать, и к вечеру он совершенно отчаялся. Посреди ночи Лёка проснулась – ей послышался какой-то грохот. Она осторожно заглянула в другую комнату и ахнула: Митя свалился с дивана и лежал на полу в полном беспамятстве. Лёка с трудом подняла его и уложила в постель – Митя метался, горел и бредил. Очнувшись на пару минут, он уставился мутными глазами на Лёку и забормотал:

– Не волнуйся… Ничего страшного… У меня такое бывает… На нервной почве… Просто надо сбить температуру… Надо… надо свести мосты, понимаешь? Мосты… развели… Это ужасно, когда мосты…

Лёка больше не заговаривала про развод, но по-прежнему отказывалась выслушивать его объяснения и мольбы о прощении. Она хотела просто забыть, выкинуть все из головы и старательно делала вид, что ничего не произошло. Но сердце ее ожесточилось. Спали они теперь отдельно, и хотя Лёка не отказывала мужу в физической близости, происходившей довольно безрадостно, близости душевной больше не было, и Митя страдал, не зная, как пробиться к Лёке. Он даже работать не мог, а срок сдачи рукописи все приближался.

Так прошел почти месяц, и в одну из бессонных ночей Митя услышал, что Лёка плачет. Он заглянул к ней – Лёка лежала, накрывшись с головой, и горько рыдала. В комнату падал свет из коридора – прямо на ее ступни, не прикрытые одеялом. Всхлипывая, Лёка непроизвольно шевелила ногами, поджимая и снова распрямляя пальцы ног, и от этого движения Митя вдруг умилился до слез: лапками перебирает, как котенок! Он присел на кровать и положил ей руку на «лапку» – Лёка шарахнулась и дернула ногой, чуть не заехав ему в грудь:

– Ты меня напугал! Ты что?

– Дорогая!

– Не лезь ко мне! Ты думаешь, что? Пару раз приласкал, и я растаяла, да?! И все забыла?! Не лезь, а то как дам!

– Ну дай мне, дай по дурацкой башке!

– Башка тут при чем!

– Давай покончим с этим! Выскажи, что накипело! Все лучше, чем рыдать в подушку! Нельзя делать вид, что ничего не случилось! Я виноват, виноват! Я поступил подло, но я раскаиваюсь! И я люблю тебя! Ну скажи уже, скажи, что я предатель, мерзавец и последняя сволочь!

– Да! – закричала Лёка. – Ты чертов предатель! Проклятый мерзавец! Как ты мог? И не трогай меня!

Митя все еще держал ее за щиколотку и, хотя Лёка пыталась брыкаться и колотила его подушкой, он с силой провел ладонью по ее ноге до колена и выше. Потом нагнулся и, приподняв, поцеловал узкую ступню – раз, другой, третий… Лёка ахнула и дернулась, но напрасно – Митя уже обнимал ее, навалившись сверху.

– Пусти! Я тебя… нена… вижу…

Никогда раньше у них не было такого исступленного и бурного секса! Лёка в полном изнеможении заснула в Митиных объятиях, а он не мог спать. Митя был счастлив и, хотя чувствовал себя как выжатый лимон, мечтал с утра все повторить. Но проспал, и Лёка сбежала от него. Выйдя на кухню, где Лёка варила кофе, он с волнением заглянул ей в лицо:

– Ты простила меня, дорогая?

– Даже не знаю, стоит ли, – сказала Лёка, чуть усмехнувшись, и Митя выдохнул: слава богу, она прежняя! – Но вообще ты был очень убедителен.

– Ну, я старался!

– Старался? Раньше тебе не надо было стараться, чтобы…

– Старею, наверно.

– Ну конечно.

– Давай, я расскажу тебе, ладно? И больше мы не будем к этому возвращаться! Пожалуйста! Мне нет оправданий, я знаю. И я сам не понимаю, как это вышло. Какое-то помрачение случилось, ей-богу! Я словно выпал из реальности, понимаешь?

– Перепутал себя с собственным персонажем? – Лёка смотрела на него с печальной улыбкой, и Митя опустил голову:

– Похоже на то. Нет, мне совсем не стоит пить, ни капли…

– Я думала, ты уже большой мальчик. А тебя, оказывается, нельзя отпускать без присмотра.

– Вот именно! Пошла бы со мной, ничего бы и не было!

– Ну да, я виновата, как же! Что ж, будешь теперь везде ходить под конвоем.

– Я согласен. Ну что, мир?

Лёка пожала плечами. Она так устала от переживаний! Ну ладно, пусть будет мир.

– Только… если вдруг… ты снова выпадешь из реальности… Я не хочу ничего об этом знать.

– Дорогая, я клянусь, что больше никогда…

– Не зарекайся! Где ж ты тогда будешь брать сюжеты для своих романов?

– Ах ты… Вот вредная девчонка!

Несмотря на Митины клятвы, она совсем не была уверена, что эта измена последняя. Писатель Дмитрий Арсеньев очень нравился женщинам, поклонницы забрасывали его письмами и даже пару раз заявлялись с цветами прямо к ним домой: еще бы, такой тонкий знаток женской психологии! Одна журналистка даже выдвинула повеселившую их версию, что под псевдонимом «Дмитрий Арсеньев» скрываются два автора: женщина прописывает все любовные сюжетные линии, а остальными темами – политика, криминал, философия – занимается мужчина. Лёка понимала, что при таком женском внимании Мите устоять трудно. Но надеялась, что у него хватит ума не рассказывать ей – а чего не знаешь, того как бы и не существует…

Лёка сначала никак не могла понять: почему, почему это произошло именно сейчас? Когда она почти смирилась с последствиями операции, справилась с климаксом и снова обрела вкус к жизни?! Когда все наконец наладилось?! Но потом подумала: а может, в этом-то и дело? Слишком спокойно стали жить! Наверно, Мите необходимы психологические встряски, яркие впечатления и новые увлечения?! Раньше они жили, словно все время пробирались по минному полю, а теперь все мины обезврежены и… сапер заскучал?

И Лёка слегка «прикрутила горелку», пригасив пламя своей безумной любви к Мите. Она теперь не боялась слегка капризничать и дразнить его. Самое страшное они уже пережили, и теперь она ничего не боялась, осознав, как необходима Мите. Оказалось, что это самая правильная тактика: ее чуть насмешливое обращение действовало на мужа возбуждающе. Митя прекрасно понимал, что Лёка «отпустила поводок» – именно потому ему и не хотелось с него срываться, и он, как верный пес, лежал у ног хозяйки и вилял хвостом. Постепенно они наладили новые отношения, словно перелицевали свой брак, как заносившуюся одежду. А потом приехала Катя, которая еще больше укрепила их союз, чуть было не расползшийся по всем швам.

И вот опять возникла эта рыжая красотка Ирина! Ей было всего тридцать: конечно, это не то, что Лёкины пятьдесят с хвостиком! И как Митя уверял жену, что дело не в возрасте, эти цифирки все время стояли у Лёки перед глазами. За последние два года Митя не дал ей ни одного повода думать, что опять «выпал из реальности», но… Она же сама предложила мужу держать в тайне свои возможные измены! Хотя надеялась, что этого не случится. Что же, получается, она все-таки делила его с другой женщиной?! Почему это так больно осознавать? Делила же она Митю с его первой женой! Ну да, теперь-то она сама жена…

Лёка прилегла на диванчике, обнявшись с Митиной книжкой – открыла, чтобы отвлечься, и перечитала несколько глав. Но не читалось – ситуация, описанная в романе, уж слишком напоминала их собственную. Лёка закрыла глаза, задумавшись, и вздрогнула, когда Митя обнял ее и поцеловал, присев рядом.

– Дорогая! Бедная моя! Решила все принять на себя, да? Прикрыть меня, мерзавца?

– Только ради Кати!

– Конечно, я так и понял. Но ты уж прости – я рассказал ей правду.

– Какую правду?!

– Такую: я люблю тебя, и ты даешь мне все, что только может дать женщина мужчине! И мне совсем не нужно никакого секса на стороне! Но я… оступился. Всего один раз. По дурости. Я причинил тебе боль – и себе тоже. Я виноват, но… вдруг ты все же сумеешь… простить?

– Как… один раз?

– Так! Это было только раз. Я же говорил тебе! Всего одна ночь. Я даже не видел Ирину года полтора, а то и больше. Она сразу уволилась из издательства. И сегодня ничего не было! Мы случайно встретились у Крюкова канала. Ее мужа переводят во Францию, она уезжает послезавтра. Мы поцеловались на прощание и все.

– Правда?!

– Чистая правда! Конечно, вполне могли и не целоваться, но… я не удержался. Прости уж дурака! Я ведь люблю только тебя…

Катя сняла наушники, в которых звучала грустная скороговорка Ольги Арефьевой: «В доме проснулись мухи, бабочка, даже комар, долго топлю – теплее становится, но не жар. Смотрю на руки на теле как на странный предмет: это на самом деле? Легче поверить, что нет…» Ей почудился какой-то возглас – зовут, что ли? Катя встала, потянулась и прошлепала на кухню, бормоча про себя: «Белое нечто летит за запотевшим стеклом, там вечереет и снег, здесь я шуршу стилом, мухи сдурели и тупо ищут лето зимой, я не могу им помочь, кто бы помог мне самой…»

На кухне все выглядело так, словно обитателей похитили инопланетяне: нетронутая запеканка, тарелки, вилки, отодвинутые табуретки… Куда они подевались-то? Катя приложила ухо к двери большой комнаты: неразборчивый шепот, какие-то скрипы, вздохи. Вдруг довольно громко вскрикнула Лёка, а потом раздался довольный отцовский смех. Вот это да! Катя вытаращила глаза и подняла брови: ничего себе! И со всех ног побежала обратно в свою комнату, где заливался телефон: наверняка звонила мать. Катя знала, что та промучилась полдня, но позвонить решилась только сейчас, когда совсем стало невмоготу: к ночи на Тамару нападала тоска.

Катя с облегчением покинула материнский дом, хотя и чувствовала себя предательницей – она так устала от вечных пикировок с матерью и братом, которому уже исполнилось четырнадцать: самый трудный возраст! Антон так и не простил отца – а заодно и мать с Катей. Все кругом были виноваты, все были обманщики и предатели, а он, несчастный, непонятый и одинокий подросток, изо всех сил старался быть как можно более непонятым и несчастным. И если бы не Майкл, Тамара просто не знала бы, что и делать: с отцом Антон категорически не хотел общаться, хотя с удовольствием принимал подарки, которые привозила сестра. Майкл был лет на десять моложе Тамары, и она сама не понимала, как ее угораздило в него влюбиться! Правда, тогда их брак с Митей трещал по всем швам, и ей так было нужно хоть какое-то утешение… Впервые увидев длинноволосого молодого мужчину с серьгой в ухе и татуировками, Катя была потрясена: ну, мать дает! Тамара явно смущалась и потом робко спросила у дочери:

– Ты меня осуждаешь, да?

– Мам, ты что?! Он просто классный! И чем-то на папу похож…

Катя тут же прикусила язык, потому что Тамара заплакала. Антон смотрел на Майкла с обожанием, а мать была при Майкле совсем другой, непривычной: тихой, трогательной и очень женственной. Отношения у Тамары с Майклом были сложные – даже Катя понимала, что он не годится для семейной жизни. Тамара вовсе не собиралась предъявлять детям Майкла – тот вызвался сам, узнав, что Тамара не справляется с сыном: пришел под видом компьютерного мастера и постепенно подружился с Антошкой.

Мать так радовалась, когда Катя приезжала, что девочка скрепя сердце навещала их с Антоном время от времени. Она за несколько дней начинала настраиваться, потом считала каждый час и возвращалась обратно, словно отпущенная с каторги. Вот и сейчас Тамара стала заманивать ее на зимние каникулы – Катя загрустила: отец с Лёкой собирались в Финляндию, и она с гораздо большим удовольствием поехала бы с ними.

Как быстро она начала считать питерский дом своим, как легко привыкла к спокойному стилю общения! Лёка тоже слегка подшучивала над отцом, но не так, как мать, и отцу это явно нравилось – он только смеялся, называя Лёку вредной девчонкой. Они вообще вели себя порой совершенно по-детски: могли кидаться подушками и хохотать, как ненормальные, вовлекая и Катю в свои игрища – она снисходительно вовлекалась, но потом тоже визжала и орала не хуже Мити с Лёкой.

Но случалось это нечасто: раньше Катя даже не предполагала, как много работает отец! Они с Лёкой вставали в семь, бегали, завтракали, потом отец пропадал у компьютера на полдня, а порой и до вечера, и Лёка переселялась на кухню. Иногда Митя предавался мрачности – текст не идет, шепотом объясняла Лёка, и тогда лучше было не попадаться ему под руку. Один раз он даже разбил ноутбук – счастье, что жесткий диск уцелел. Только Лёка могла привести его в чувство, и Катя невольно применяла Лёкины приемы, общаясь с Антоном и матерью.

Катя вообще во многом бессознательно подражала Лёке – раньше она, как и мать, предпочитала джинсы и майки, хотя Тамаре и приходилось, идя на службу, втискиваться в удивительно ей не шедший офисный костюм. А у Лёки было столько изящных женственных штучек! Впрочем, она и в простых джинсах выглядела на редкость элегантно, и любую тряпку могла так завязать на шее, что та казалась дизайнерским шарфом. Отец тоже полюбил шарфы и шейные платки, которые придавали ему чрезвычайно богемный вид, а Лёка посмеивалась, наблюдая, как он прилаживает очередной шарф: твои поклонницы будут просто в восторге!

Приезжая к матери, Катя почти ничего не рассказывала об отце с Лёкой, хотя Тамара и выспрашивала. Катя переводила разговор на свою жизнь: институт, друзья, увлечения. Но матери это было не так интересно. Катя видела, что мать никак не может расстаться с прошлым, не может «отпустить» бывшего мужа, ревнует его к новой женщине, да и к дочери – никакой Майкл не способен заменить ей Митю…

Отключив телефон, Катя некоторое время посидела, грустно вздыхая: Тамара опять не спросила, как дела у дочери! Конечно, Катя не собиралась рассказывать ей про Макса и тем более про отца, но… В последнее время Кате все больше казалось, что они с матерью поменялись местами: Тамара – неприкаянный подросток, а Катя – умудренная жизнью женщина. Это несколько напрягало: Катя была как-то не готова нести ответственность за материнскую жизнь. Со своей бы справиться! Хотя Катя довольно быстро адаптировалась к новым условиям, чувствовала она себя все же не очень уверенно, с трудом изживая комплексы провинциалки. То ей казалось, что она слишком инфантильна, то, наоборот, друзья представлялись сущими младенцами. Катя специально выбрала факультет психологии, чтобы найти ответы на мучившие ее вопросы, научиться разбираться в людях и мотивах их поступков. Но пока что не могла разобраться даже в себе самой. А уж эти взрослые! Взять хоть отца к примеру! Если б не происшествие с Максом, Катя гораздо больше мучилась бы из-за отцовского поступка. Странно: то, что отец изменил ее матери, а потом и совсем ушел из семьи, почему-то расстраивало Катю совсем не так сильно! Но с матерью было трудно – тут Катя хорошо понимала отца. А Лёка… Такая нежная, такая любящая… Такая прекрасная! Как он мог?!

Катя оценила, что отец выложил ей всю правду, но сама не решилась рассказать ему про Макса – она примерно представляла отцовскую реакцию. Нет, как она могла быть такой дурой?! Ужас какой-то… Кате никак не удавалось избавиться от тошнотворных воспоминаний сегодняшнего дня – нет, она полная идиотка, если связалась с Максом! Не так уж он ей вообще-то и нравился! Ну да, хотелось самоутвердиться. Нашла тоже способ! Устав от бесконечной мысленной беготни по кругу, Катя села к компьютеру и написала письмо Илюшке. Немного подождала – иногда он тоже не спал и отвечал сразу. Потом прислушалась: в квартире явно что-то происходило. Она побежала на кухню и ахнула: отец и Лёка, оба в халатах, сидели рядышком и ели столовыми ложками остывшую запеканку прямо с противня.

– Ничего себе! Родители, называется! Сами наворачивают, а ребенок голодный!

– Иди к нам, ребенок!

– А сметана есть? – Катя влезла в холодильник, достала упаковку сметаны, положила себе на тарелку здоровый кусок запеканки, бухнула сверху пару ложек сметаны, нарезала большой розовый помидор, посолила и принялась за еду, поглядывая на «родителей», которые просто сияли.

– Вы прямо как Инь и Ян!

Лёка была в черном халате, а Митя – в белом.

– Помирились, что ли?

– Дорогая, мы помирились? – спросил Митя жену и поцеловал ей руку, свободную от запеканки.

– А разве мы ссорились? – удивилась Лёка. – Я что-то не заметила.

И хитро улыбнувшись, запустила ложку в банку со сметаной.

Любовь в стихах и разговорах

Горькое, светлое, нежное, страшное…

Птица железная, роза бумажная.

Бабочка тонет в стекле.

Карты лежат на столе.

Дама трефовая, тройка бубновая,

Карта плохая, колода не новая.

Прямо на сердце тузу

Свечка пустила слезу.

Давнее, близкое, нужное, лишнее…

Душа успокоится спелою вишнею.

Вдоль по девятке червей

Тихо бредет муравей.

Король чернобровый, пиковый, атласный

Увлекся червонною дамой прекрасной…

Ну и зачем я ему?

Да ни к чему.

* * *

В длинном больничном коридоре совершенно пусто и тихо, только на потолке, чуть жужжа, мигает лампа дневного света. Круглые часы под потолком показывают три часа ночи. Из-за угла, кряхтя и чертыхаясь, выползает мужчина в пижаме. Одной рукой он держится за бок, другой цепляется за стену, пытаясь как-то продвигаться. Получается у него плохо. Он останавливается, согнувшись в три погибели, тяжело дыша и тихо чертыхаясь:

– Зараза! Вот зараза! Да что же это такое!

– Давайте я вам помогу! – раздается вдруг женский голос. Мужчина с трудом переводит взгляд и видит желтые пушистые тапки, ноги, замотанные эластичными бинтами, и край пестрого халата. Выше голова не поднимается.

– Давайте, – цедит он сквозь зубы. Женщина подхватывает его под руку и осторожно ведет по коридору.

– Вот так, вот так, потихоньку… Сюда?

– Пятьсот пятая.

– Значит, сюда. Помочь вам лечь? Или сами справитесь?

– Не знаю…

– Ну, тогда я зайду тихонечко.

Они медленно вползают в палату.

– Ой, да вы один в шестиместной! Здóрово!

Мужчина с трудом заваливается на койку и ложится на спину, тяжело дыша. Женщина садится на стул рядом.

– Грыжа? – с участием в голосе спрашивает она.

– Да.

– Когда резали-то?

– Да уже третий день, а болит, собака, мóчи нет!

– А врач что говорит?

– Врач говорит – пройдет.

– Значит, пройдет. А вы как, спать будете?

– Да вряд ли я сразу засну.

– Можно я тут у вас посижу? У нас так душно в палате, невозможно! Да еще соседки мои ужасные храпуньи – спасу нет. А вы вон один, как барин!

– Посидите.

Они молчат некоторое время.

– Меня Лена зовут, а вас как? – спрашивает женщина, исподтишка разглядывая мужчину.

– Сева.

– Сева – это Всеволод?

– Нет, Северьян.

– Северьян? Какое редкое имя!

– Да уж. Родители наградили. В честь деда назвали. А у вас что – камни?

– В желчном. Один, зато какой! Я им очень горжусь. Сразу соседок уела. Они всё хвалились своей мелочевкой, а тут я с булыжником! Одна такая рыжая – видели небось! – совсем обиделась, побежала к доктору выяснять, почему у нее маленький камешек…

– Ой, не смешите!

– Знаете, вам надо бандаж специальный носить, чтобы не болело. У вас есть кому принести? А то я могу попросить, чтобы купили.

– Принесут.

Северьян, повернувшись на бок, наконец смог разглядеть эту жизнерадостную Лену: молодая, невысокая, полненькая, в смешном пестром халате, на голове какие-то вихры.

– Веселенький у вас халатик.

– Ага. Не подходит, думаете, к больнице? А я решила, чего тоску наводить на окружающих, правда? Пусть люди веселятся. Дочке не нравится. Она меня все воспитывает, воспитывает – не то надела, не так причесалась…

– Дочка? А сколько же ей, что она вас воспитывает?

– Детка-то моя? Уже здоровая девица, скоро шестнадцать. Она так злится, когда я деткой ее называю! Нужно Ликой. Она как родилась, так и начала меня воспитывать. А мне самой всего семнадцать было. Любовь! Что поделаешь!

– А потом?

– Что потом? В смысле замужества? Да что вы! Он как узнал про ребенка – такие ноги сделал!

– Подонок!

– Да нет, просто жалкая, ничтожная личность. Пан Паниковский. Сейчас мы с ним даже дружим. У него семейная жизнь тоже как-то не сложилась. Женился, развелся. А вы? У вас дети есть?

– Нет.

– А жена?

– Жена есть. Была, – вздыхает Сева. – Нет, нет, ничего такого. Просто… Я от нее ушел. Правда, она никак с этим смириться не может. Тоже все меня воспитывает.

– Понятно.

– Да ничего не понятно! Женились вроде по любви. Она красивая женщина. Очень красивая. Но…

– А давно ушли-то?

– Да вот, перед самой операцией.

– Ну ладно, не переживайте вы так, все образуется потихоньку. Хотите, я вам стихи почитаю? Вы любите стихи?

– Как-то не задумывался… А вы что, учительница литературы?

– Почему, почему учительница литературы?!

– Стихи вот…

– Нет, я не учительница! – Лена с трудом сдерживает смех. – Я вообще-то сама стихи пишу. Доморощенный поэт: стихи к юбилеям, по поводу и без. Дочка переживает: у всех матери как матери, а у нее поэтесса!

– Ну, почитайте…

Лена откашливается и начинает:

Летящей ласточки стремительная тень

Опровергает тяжесть притяженья.

Склоняют долу утомленный день

Улиток медленных ленивые движенья…

У нее нежный, женственный голос, с какой-то едва уловимой хрипотцой, и читает она просто, без завываний, свойственных поэтам. Голос Лены обволакивает Севу, убаюкивает, уносит на мягких волнах…

С годами привыкаешь забывать,

Как свет дневной по волосам струится.

Бессонница нас учит понимать,

О чем молчит подраненная птица,

Зачем стрекочет на печи сверчок,

Ночные сны скрепляя ровной строчкой…

Коровка божия читает между строк –

Лети, лети, живое многоточье!

Северьяну начинает сниться что-то ласковое, летнее, разноцветное: желтый теплый песок, ракушки, кузнечики в траве, белые пушистые облака, девочка с ведерком, бабочки… Лена улыбается, глядя на Севу: заснул! Она осторожно поднимается и на цыпочках выходит из палаты.

Лети и забери меня с собой –

Туда, где небосвод от солнца звóнок,

Туда где скачет мячик голубой!

Где каждый взрослый – все еще ребенок…

* * *

Проходит пара дней. В пятьсот пятой палате прибавилось пациентов: в эти утренние часы один из них дремлет, отвернувшись к стене, другой шелестит газетой, а Сева просто лежит, скрестив руки над головой. Открывается дверь, и входит высокая, элегантная и очень красивая женщина, при виде которой Сева страдальчески вздыхает.

– Вот ты где! – восклицает она. – Наконец я тебя нашла! Господи, какой бардак в этой больнице! Что это у тебя на тумбочке? А это что?

– Лида, зачем ты пришла?

Ходячий сосед потихоньку выползает в коридор и закрывает поплотнее дверь.

– Как я могла не прийти, как?! Ты в таком состоянии, без всякого присмотра!

– Не нужен мне никакой присмотр! И вообще, со мной все в полном порядке.

– Ну как же в порядке, когда у тебя боли! – Лида всхлипывает. – Боже мой, какой ты бледный! Чем они тут вас кормят? Я принесла…

– Лида! Прекрати! Мне ничего не нужно. И вообще, мы обо всем уже договорились.

– Но я думала… Ты… Я…

– Ничего не изменилось. И не кричи так, тут человек после операции.

– Как ты меня измучил!

В коридоре тихонько бродят больные. Лена задумчиво стоит у окна, потом тоже начинает ходить по коридору, кивая в такт стихам, что звучат у нее в голове. Проходя мимо двери пятьсот пятой палаты, она прислушивается к доносящимся голосам, потом поворачивается и решительно направляется к кабинету главврача:

– Лев Николаевич, можно?

Из-за двери доносится раздраженный рык, но Лена все равно входит.

– А, это ты, – голос главврача заметно смягчается. – Ну что, болит? Температура опять?

– Нет, нет, у меня все хорошо. Лев Николаевич, я хотела вас попросить! Не могли бы вы проявить мужскую солидарность?

– Что я должен проявить?!

– Солидарность. Мужскую! Понимаете, в пятьсот пятую к Северьяну жена пришла. Бывшая.

– Ну и?

– Если она еще полчаса там побудет, придется его в реанимацию везти.

– Что, так плохо?

– Ужасно.

– А тебе, конечно, до всего дело есть! Ладно, допишу и приду. Ну хорошо, хорошо, прямо сейчас! Пойдем.

Лев Николаевич встает и оказывается с Лену ростом – невысокий, коренастый, решительный. В его облике и в самом деле есть что-то львиное: высокий выпуклый лоб, пышная седина.

– Как сама-то?

– Спасибо, хорошо!

– Стихов новых не сочинила?

– Сочинила.

– Ну-ка!

Они останавливаются посреди коридора, и Лена негромко читает:

Я хожу смотреть на закат,

На запущенный зимний сад

И на то, как вороны летят

К Останкинской телебашне.

Просыпаюсь – смотрю на восход,

Сквозь который поезд идет.

На окне намерзает лед.

И каждый день как вчерашний.

– Грустно что-то! – неодобрительно говорит главврач. – Вот про йогурт мне больше понравилось. Как это там: «За что же йогуртом кормить русского поэта!»

– Травить! За что же йогуртом травить русского поэта!

– Хорошо! И про водочку: «Запотевший шкалик водки на лимонных корочках»! Здорово!

– Спасибо.

– Та-ак! Это что такое?

Он решительной походкой направляется к посту, оттуда порскает сестра и начинает что-то объяснять. Врач отмахивается от нее и бежит дальше. Всё вокруг встает по стойке «смирно». Сестры, болтавшие на углу, разбегаются в разные стороны, а двое больных, сидевших в креслах, делают судорожные попытки встать. Одному это удается, и он стремительно скрывается в палате, другой остается сидеть, понурив голову.

– Ну что, Сидоров? Трепещешь? То-то же! Смотри, в следующий раз такую клизму вставлю, мало не покажется!

– Да, Лев Николаич! Да как бог свят!

Врач открывает дверь в пятьсот пятую палату, на мгновение голоса становятся слышней, и до Лены доносится: «Никогда! Никогда ты меня не понимал!» Потом все стихает, и слышится только неразборчивое рокотание Льва Николаевича. Через некоторое время дверь открывается. Врач пропускает Лиду вперед: «Только после вас!» Лида выходит, он за ней. Лев Николаевич подмигивает Лене и вежливо, но настойчиво выпроваживает элегантную даму с заплаканными глазами к выходу. Низенькая женщина с рыжим начесом, до этого жадно ловившая проникавшие сквозь дверь звуки, подбегает к Лене:

– Это его жена приходила, да? Северьяна этого? Ой, какая элегантная! Бедная, бедная! Бросил красавицу! А она ему и то принесла, и это! Ах, мужики – такие сволочи! Правда? Леночка, правда? Уж мы-то с вами знаем! Уж нам ли не знать! Мой второй муж…

Отпусти меня, отпусти!

Не держи орехом в горсти,

Урони – не велик урон!

Упаду на неровный склон,

Покачусь по земле сырой…

Может быть, прорасту весной…

* * *

Вечер следующего дня. Лена и Сева сидят в холле перед выключенным телевизором и тихо разговаривают. Мимо изредка проходят гуляющие больные и сестры, медленно проползает маленькая старушка-уборщица, похожая на взъерошенного ежика – она не столько моет пол, сколько опирается на швабру, везя ее перед собой. Рыжая дама плавно дефилирует в отдалении, время от времени проплывая мимо с жеманной улыбкой. Видно, что ее разбирает любопытство. Вдруг в конце коридора появляется дочь Лены Лика – высокая тоненькая девушка-подросток с рюкзаком и в высоченных тяжелых ботинках.

– Здрасте! – говорит она неожиданно низким голосом, приблизившись.

Сева, поклонившись Лике, встает и отходит, а к нему тут же устремляется рыжая дама.

– Это кто? – подозрительно прищурившись, спрашивает у матери Лика, кивая в сторону Северьяна.

– Кто-кто… Жак Ив Кусто.

– Ма-ам!

– Ну кто это может быть, детка? Больной из соседней палаты.

– Не называй меня деткой! Нет, ты смотри, только из реанимации, а туда же!

– Куда – туда же?! Что ты такое говоришь?!

– А то я тебя не знаю!

– Ладно, как ты там одна справляешься? У бабушки была?

– Да все хорошо, не парься! Бабка – порядок! Вчера к ней ездила. Она ничего, молоток, только всю дорогу меня Владиком называла.

– А ты?

– А я не сопротивлялась. Владик – так Владик. Нам, татарам, все равно.

– А Мося?

– Ну, Моська вообще лучше всех!

– Мосечка! Сколько ты с ней гуляешь, минут десять небось? Все в интернете сидишь?

– Да знаю я, знаю, сколько гулять. Как сама-то? Вот я тебе тут принесла йогурты всякие, соки…

– Да зачем, детка! Я скоро уже дома буду!

– Скоро! – детка начинает подозрительно шмыгать носом.

– Ну-ну, что ты, зайка!

Они обнимаются и некоторое время сидят, прижавшись друг к другу. Потом Лика отстраняется и вытирает слезы.

– Стенгазета там, в коридоре – твоих рук дело? – сурово спрашивает она, шмыгая носом.

– Моих.

– Опять ты за свое, никуда тебя отпустить нельзя! Тут же самодеятельность какая-то начинается!

– Да ладно, не ворчи! Ой, что я тебе расскажу! У нас тут такое было!

– А что?

– Тут одна толстуха поступила – грыжу удалять. А перед операцией вечером ужинать нельзя, и клизму на ночь делают…

– Фу-у!

– Ничего, дело житейское! А она натрескалась на ужин, ей еще и утром клизму засадили. Иду я и вижу дивную картину – мчится эта толстуха по коридору, за ней сестры с каталкой бегут и кричат: «Куда, куда! На каталку!» А она им: «Щас, щас, я только в туалет сбегаю!» Анестезиолог мрачный в дверях операционной стоит: «Что это такое, почему больная до сих пор не на каталке?» А сестры ее никак поймать не могут.

– Ой, да сочиняешь ты все!

– Как бог свят, как Сидоров говорит.

– А что Сидоров? Попало ему?

– А то!

– Сочинила чего-нибудь?

– Ни дня без строчки!

– Ну, прочти, что ли.

И Лена тихонько читает:

У меня ледяные ноги –

Как у Пьера Ришара

в эротической сцене с блондинкой.

Напротив железной дороги

Лежу я под рваной простынкой

И смотрю, как бегут поезда

В никуда.

– Класс!

– Льву Николаевичу не очень понравилось. Пессимизьму, говорит, много.

– Ты и ему стихи читаешь?!

– А что? Он вполне интеллигентный человек, любитель поэзии…

– У тебя все любители поэзии! Да к нему же подступиться страшно – помесь льва с орлом!

– Да что ты, он очень милый человек!

– А этому… Жаку-Иву Кусто… тоже читаешь?

– Почему бы бедному поэту и не почитать свои стихи Жаку-Иву Кусто? Ты лучше скажи, деньги-то у тебя еще есть?

– Да есть, есть! Отец приходил, подкинул.

– Как он?

– Ничего! С парашютом прыгнул!

– Да ты что! С самолета?!

– Да не-ет! С вышки в парке.

– И зачем это он?

– Перемена участи, говорит. Ну, типа, черная полоса в жизни пошла, так надо что-то такое совершить, неожиданное.

– Мне, что ли, с парашютом прыгнуть…

– Я тебе прыгну!

– Нет, я, пожалуй, все-таки подумаю над этим вопросом.

– Мам, я тебе тут одну штучку показать хотела, только скажи, что не будешь сердиться! Ладно?

– Ладно.

– Смотри!

Лика отгибает рукав и показывает матери татуировку на предплечье.

– Розочка! Правда, здорово?

– А что, мило. Главное, женственно, – спокойно отвечает Лена, незаметно вздохнув.

– Нет, тебе правда нравится?!

– А что?

– Ну, как-то странно…

– Слушай, а там как делают – по своим рисункам или по эскизам заказчика?

– Да как хочешь, так и сделают.

– Я вот думаю: выйду из больницы и тоже себе татушку сделаю! Мосечкин портрет наколю – вот здесь, как раз места хватит…

– Мать, ты вообще в уме?!

– А что?

– Зачем тебе татуировка?!

– Нет, я не понимаю, отчего такая дискриминация: тебе можно, а мне нет?

– Ну-у… Я – одно, а ты… другое!

– Почему это?

– Ну я… того…

– Молодая, ты хочешь сказать?

– Ну да!

– А я старая?

– Нет, ты не старая! Ну, ты… такая… взрослая тетенька! Тетеньки не делают татуировки!

– А ты? Ты никогда взрослой тетенькой не будешь? Еще как будешь! Будешь такая тетенька с розочкой, а я – бабушка с Мосечкой.

Лика разинула рот. Судя по всему, эта простая мысль никогда не приходила ей в голову. Они тут же расхохотались, глядя друг на друга.

– Ой, не могу! Бабушка с Мосечкой! – стонала Лика.

– А тетенька – с розочкой!

– Так что же теперь делать?!

– Ну как что? Розочку выращивать. Да не переживай, маленький такой цветочек, очень милый. Только больше не делай ничего, ладно?

– Ладно.

– Что ты там ешь, одна-то? Бутербродами питаешься?

– Нет, ты что! Все нормально!

– Ну да, вон худая какая!

– Я не худая, я стройная и изящная!

– Ладно, иди уже, стройная и изящная! А то нас сейчас ужинать позовут. Иди, детка…

– Пока! Не скучай тут!

Они целуются, и Лика уходит вдаль по коридору, шаркая ботинками и слегка сутулясь, а Лена с нежной улыбкой смотрит ей вслед.

– У-ужина-ать! – раздается вдруг истошный крик санитарки. – У-ужина-ать!

Запотевший шкалик водки

На лимонных корочках,

Серебристый бок селедки

В луковых оборочках,

Розовый кружок салями

Да грибок на вилочке…

Дух шашлычный над углями,

Хванчкара в бутылочке…

А теперь кругом одна строгая диета!

За что же йогуртом травить

русского поэта?!

* * *

Пару месяцев спустя Северьян сидит на уличной скамейке и ждет Лену. Рядом лежит букет, стыдливо завернутый в газету. Осенний бульвар весь заметен желтыми и красными листьями лип и кленов. Сева волнуется: он то и дело смотрит на часы, встает, ходит вдоль скамейки, что-то бормоча про себя и размахивая руками – репетирует речь. Заметив развязавшийся шнурок, он садится и наклоняется к ботинку.

– Тебе помочь?

Сева поднимает голову и видит изящные туфельки, стройные ножки в темных чулках, край узкой юбки… Это Лена! Она была необычайно хороша и нарядна, так что Сева смотрит на нее в некотором изумлении.

– Что, не узнал меня без халата? – улыбаясь, говорит Лена. – Это я! Привет!

– Привет…

Лена садится рядом. Некоторое время они молчат – Лена чертит носком туфельки узоры в пыли, а Сева исподтишка на нее косится.

– Ну, как дела? – вдруг спрашивают они одновременно и вразнобой отвечают:

– Нормально!

– Да все хорошо!

– Вот, это – тебе! – торжественно произносит Сева, вручая Лене цветы. Лена разворачивает газету и видит яркие пушистые хризантемы.

– Ой, какие желтенькие! Прелесть!

– У тебя такие тапки были в больнице…

– И правда! Спасибо!

Обсудив хризантемы, похожие на тапки, они снова замолкают. Плавно опадают листья с деревьев, сухо шурша под ногами прохожих. Пробегает собака. Голуби и воробьи суетятся около соседней скамейки – старушка бросает им крошки. Медленно проходит мимо маленький мальчик с игрушечным автобусом на веревочке.

– Всегда мечтал о сыне, – задумчиво говорит Сева.

– Что же помешало?

– Лида не хотела заводить детей. Рано, то-се…

– Понятно. Как она?

– Она-то? Ногу сломала.

– Да ты что!

– Ну да. Только я вышел, через неделю и сломала. Ну, сама понимаешь…

– А сейчас как?

– Сейчас нормально. Ходит, правда с костылем. То есть с тростью. Переживает, конечно. Такая красивая женщина – и хромая. Сложный был перелом. Штифты вставляли.

– Наладится постепенно.

– Да, конечно.

Мальчик с автобусом опять проходит мимо них и садится на скамейку напротив, задвинув автобус под скамейку.

– Что, в парк загнал? – спрашивает Сева.

Мальчик кивает:

– Это автобус с мнимыми пассажирами. Он как будто ходит по кольцу. А сейчас шоферу пора обедать.

– С мнимыми пассажирами! Это надо же! – удивляется Лена.

Мальчик сидит, болтая ногами, и смотрит на них. Лена, улыбнувшись, читает стишок:

Стоит машина на полянке,

Она стоит, шофер ушел.

Шофер пошел искать баранки,

Но он баранок не нашел…

– Это ты сочинила? – смеется Сева.

– Нет, это какие-то детские стихи, не помню чьи. Ты поэтому так долго мне не звонил? Из-за Лиды?

– И поэтому тоже.

– А еще почему?

Мальчик с автобусом уходит, оглядываясь – за ним пришла бабушка. Старушка с соседней скамейки тоже удаляется, и голуби, семеня, перебегают поближе к Лене и Севе. Воробьи рассаживаются неподалеку. Лена роется в сумке, находит печенье и кидает птицам по кусочку.

– Все-таки глупые эти голуби! – восклицает она. – Нет, ты посмотри, посмотри! На воробья наступил!

– Ты понимаешь… – довольно унылым тоном начинает Северьян. – Живешь себе и живешь, ползаешь в привычной колее… Все-таки восемь лет с Лидой прожили. Худо-бедно. А потом, у меня грыжа, у нее – нога… Я и подумал, может, это знак? Ну, чтобы не менять ничего?

– Понятно. Надо бы тебе с парашютом прыгнуть!

– С парашютом? Зачем?!

– Для перемены участи. Тут… один знакомый… прыгнул.

– И что? В смысле участи? Переменил?

– Пока неясно.

Печенье кончилось. Голуби и воробьи некоторое время выжидательно топчутся около скамейки, потом их распугивает пробежавший пес.

– А у нас собака умерла! – вздыхает Лена. – Мосечка бедная. Она уже старенькая была, болела. Так жалко…

– Я представляю! Это очень тяжело. У меня в детстве тоже собака была, кокер. Джимом звали. Его машина сбила…

– Бедный!

– А как твоя Лика?

– Лика? Лика ничего, молодец.

– Суровая девушка.

– И не говори. Строга со мной. Мальчик у нее завелся, ходит за ней хвостом. Называется Дима, то есть… как это… О! Диментор!

– Диментор?!

– Да это из «Гарри Поттера», персонаж какой-то, довольно мрачный. Ну, парнишка соответствует по мере сил. С ним она тоже сурова. Просто в черном теле держит мальчишку. Послушай, а приходи к нам в гости? Я пирог испеку!

– В гости?! А как Лика отнесется?

– Нормально отнесется! Она девушка общительная. И вообще, мы очень любим гостей. Давай, не бойся!

– Ладно… То есть спасибо!

– Вот в субботу и приходи.

– Хорошо. Стихи почитаешь?

– Обязательно!

Смотрю в окно, как облетает сад,

Как листья сухо шелестят,

Как ты идешь, калитку отворив,

По трупикам упавших груш и слив

И, яблоко кусая на ходу,

Ведешь с собой судьбу на поводу…

* * *

Сева нажимает на кнопку звонка, тот тренькает. Сева волнуется. У него с собой торт, под мышкой зажат букет, в кармане – бутылка шампанского. Дверь открывает Лика в тельняшке и штанах с множеством карманов в самых неожиданных местах:

– О! Жак Ив Кусто! Здрасте!

– Здравствуй… Почему Жак Ив Кусто?!

– По кочану. Тортик! Ура! Давайте, давайте!

Лика отбирает у Северьяна торт с шампанским и кричит:

– Мать! К тебе Жак Ив Кусто пришел!

Появляется Лена в длинном платье, на голове – кудри.

– Привет!

– Здравствуй! А почему я Жак Ив Кусто?!

– Да не вникай. Это так, шутка. Раздевайся. Пойдем!

Из-за двери доносится взрыв хохота.

– У тебя что… много гостей? – с ужасом в голосе спрашивает Сева.

– Да все свои! Не бойся, не съедят.

– Вот, возьми! – Северьян, вспомнив, вручает Лене букет.

– Как мило! Розочки! Спасибо!

– Ленка! Ну, где ты там! Без тебя не дают пирога! – В коридор выходит высокий светловолосый моложавый мужчина. Увидев Севу, он оглядывает его с высоты своего роста: – О! Еще гость!

– Познакомьтесь! – говорит Лена. – Это Владик, отец Лики, а это Жак Ив Кусто.

– Жак Ив… Кто?! – изумляется Владик.

– Вообще-то я Сева, – растерянно поправляет Северьян.

– Да проходи же ты, не стесняйся, – Лена легонько подталкивает Севу в сторону комнаты.

– Мне бы… руки помыть…

– А! Вот сюда. Полотенчико там такое, желтенькое!

– Спасибо.

Лена уходит на кухню пристраивать цветы, Владик идет следом за ней и закуривает, пуская дым в приоткрытое окно.

– Это кто такой? – спрашивает он Лену.

Она усмехается, коротко взглянув на него:

– Тебе же ясно сказали – Жак Ив Кусто.

– Он что, моряк, что ли?

– Не знаю. Может, и моряк.

– А что ты о нем вообще знаешь?

– Послушай, какое твое дело?

– Я, как отец, озабочен будущим своей дочери. Должен же я знать с кем ты собираешься связать…

– Я тебя умоляю! Ты, как отец! Это просто смешно! И потом, я пока ничего не собираюсь ни с кем связывать. На-ка, отнеси цветы в комнату!

Владик уходит с вазой, а на кухне появляется Сева. Лена в это время режет на куски огромную кулебяку на противне.

– Ты любишь кулебяку с капустой?

– С капустой? Да…

– А мне нельзя с капустой. Но… народ требует! Съешь кусочек?

Лена подает ему кусок пирога на тарелке – Сева жадно откусывает и жмурится от удовольствия.

– Вкусно! Ммм!

– Ты похож сейчас на кота!

Раздается звонок в дверь, в прихожей возникает некоторая суета, потом в кухню заглядывает Лика:

– Мам, там Лизу привели.

– Так пусть проходят.

– Лиза не хочет!

– Ладно, возьми-ка пирог, тащи к народу. Сейчас разберемся. А ты здесь посидишь?

– Посижу, – отвечает Сева, которому совсем не хочется идти «к народу». Он-то думал, что его ждет скромное семейное чаепитие, а тут… Лена выходит в коридор, откуда доносится неразборчивое бурчание и бормотание. Сева сидит и ждет, вздыхая. Потом косится на стол, где стоит противень с остатками кулебяки и тарелки с нарезкой колбасы и рыбы. Он находит вилку, цепляет кусок красной рыбы, запихивает в рот и тут же начинает кашлять, подавившись: на кухне внезапно материализуется молодая женщина – румяная черноглазая брюнетка. Она приносит несколько пустых тарелок и бутылок. Из комнаты тем временем доносится нестройное пение.

– О! Что-то вы тут в одиночестве?

– Да вот так…

– А вы кто?

– Жак Ив Кусто, – отвечает он обреченно.

– Ух ты! Ну и как?

– Что именно?

– Ну, в море там… и вообще?

– В море – просто прекрасно! А вы кто?

– Я? Таня!

– Подруга Лены?

– Можно и так сказать. На самом деле, я – третья жена второго мужа Лены.

– Третья жена…

– Второго мужа. А вы не знали, что Лена два раза была замужем?

– Нет… В общем, я немного про нее знаю…

– Понятно. А где она сама-то?

– Где-то там. Пришла какая-то Лиза…

– Боже мой! Лиза!

– А кто это?

– Это ужас, летящий на крыльях ночи!

Таня убегает в коридор, но вместо нее появляется Владик. Он достает сигареты и пристраивается покурить к окну.

– Куришь?

– Я? – вздрагивает Сева. – Нет, спасибо.

– А вообще ты кто? Кроме того, что Жак Ив Кусто?

– Вообще я инженер.

– Неужто еще есть инженеры?

– Да, не все вымерли.

– И чем ты занимаешься?

– Техникой разной. Компьютеры, принтеры, то-се.

– А-а. А где ты с Ленкой познакомился?

– В больнице.

– В больнице? Ах да, ей там чего-то вырезали! И тебе тоже?

– И мне. Слушай, что ты пристал, в самом деле? Где, кто, что! Тоже мне, следователь.

– Ну, извини, брат! Интересно же!

В коридоре усиливается шум – такое впечатление, что началась драка.

– Что это там? – довольно спокойно спрашивает Владик.

– Да там какая-то Лиза пришла…

– Лиза?! Нет, только не это! – И Владик ловко сигает в окно.

Сева подбегает к окну, выглядывает и качает головой:

– Ты подумай, а! По трубе спустился! Со второго этажа!

Отпусти его, отпусти –

Отпусти, если он не нужен!

В океане его пути –

Не бумажным корабликом в луже.

Он простит тебя – не простит,

Он забудет тебя – не забудет,

Никуда он не улетит,

Пока любит тебя…

Не любит.

* * *

Раннее утро следующего дня. Только что проснувшаяся и взлохмаченная Лена, зевая, входит на кухню и оглядывается. В раковине возвышается гора немытой посуды, на столе стоит блюдо с мандаринами и яблоками, рядом лежит мобильник, а на маленьком угловом диванчике кто-то спит, накрывшись с головой клетчатым пледом – видна только пятка в носке ядовито-зеленого цвета, и слышится гулкий храп. Лена некоторое время разглядывает зеленую пятку, потом пожимает плечами и ставит чайник на газ. Появляется Сева. Он при полном параде: в костюме, галстуке, в носках, но без ботинок.

– Доброе утро!

– Привет! – улыбается Лена. – Кофе хочешь?

– Да!

– Сейчас будет.

Спящий всхрапывает особенно выразительно, и Сева, не заметивший было его, испуганно подскакивает:

– Кто это?!

– Понятия не имею. Кто-то из гостей, наверное.

Лена ставит на огонь турку с кофе, а Сева присаживается к столу, опасливо поглядывая на спящего.

– Как ты? – спрашивает Лена, пристально глядя на закипающий кофе.

– Ничего…

Сева несколько мрачен – он сидит, ссутулившись и повесив голову. Лена подходит, обнимает его и что-то шепчет на ухо – ухо немедленно заливается краской.

– Ты правда так думаешь? – взволнованно спрашивает Сева, заглядывая Лене в глаза.

– А то! Ой, кофе!

Лена разливает кофе, ставит на стол сахар и садится. Сева берет ее руку и прижимает к своей щеке, потом целует в ладонь…

– Щекотно, – шепчет Лена.

Раздается отдаленный грохот, он приближается, и в кухне возникает сонная Лика. Она падает на стул и облокачивается на стол, тараща бессмысленные глаза:

– Коофе хоочуу…

– О! Ребенок приполз! Сейчас, детка, будет тебе кофе, будет и свисток!

Спящий громко всхрапывает и поворачивается на другой бок. Теперь из-под пледа видны обе ноги – второй носок оказывается неожиданно красным.

– Это кто?! – восклицает Лика.

– А кто его знает! – равнодушно отвечает мать.

– А-а…

И они принимаются за кофе. Лена и Сева все время поглядывают друг на друга: Лена строит Севе нежные гримаски, и он начинает улыбаться. Лика постепенно просыпается и с интересом смотрит на разыгрывающуюся перед ней пантомиму. Внезапно раздается резкое верещание – это ожил мобильник: он вибрирует и скачет по столу.

– Чей это? Сейчас упадет! – кричит Лика.

– Не мой – это точно, – отвечает Лена, наливая вторую чашку кофе Севе.

– Ой, падает!

Тут из-под пледа высовывается рука, шлепает по столу, находит мобильник и утаскивает его под плед, откуда слышится неразборчивое бормотание. Потом рука высовывается обратно и кладет мобильник на стол. Фигура в пледе поднимается и сидит, раскачиваясь, потом из пледа показывается бледное лицо с роскошным фингалом под глазом. Это Владик.

– Па-а-па! – изумляется Лика.

– Боже мой, Владик! Кто это тебя так? – говорит Лена, доставая еще одну чашку.

– Откуда он взялся-то?! Он же по трубе слез! – удивляется Сева.

– Я… пп… ппотом… оппятть… ппп… при… прилез… пришел…

– Кофе будешь?

– Ко…ко-оффе… ко-оффе… а этого… нету… как его…

Лена со вздохом достает из холодильника банку с огурцами и наливает Владику полную чашку рассолу:

– Вот!

Владик с наслаждением пьет, крякает и блаженно улыбается:

– Хорошо…

– Где ты синяк-то заработал?! – спрашивает дочь.

– Синяк?

– Вон, у тебя под глазом!

Владик сосредоточенно ощупывает лицо.

– Может… я… того… упал?

– Опять, что ли, с парашютом прыгал?

– Не помню…

Снова звонит мобильник, на этот раз в кармане у Севы:

– Да? Лида?! Что случилось? Со мной – ничего… А что ты… Нет, послушай! Лида… Ну хорошо, хорошо! Сейчас я приеду… Боже мой!

– Что-то случилось? – спрашивает Лена.

– Да-а… Там… В общем… Надо бежать.

Лена с Севой выходят в коридор. Лика наливает отцу кофе, тот, морщась, глотает и спрашивает у дочери:

– Ну и как он тебе?

– Кто?

– Да этот… Жак Ив Кусто.

– Ничего.

– Что значит «ничего»?!

– Вполне.

– Нет, что значит «вполне»?! Вот так прямо и готова променять родного отца на… на… на аквалангиста какого-то!

– Па-апа! Никакой он не аквалангист! Он инженер!

– Инженер! Какие сейчас инженеры?

– И потом, что значит «променять»?!

– То и значит!

– Ну ты ващще!

Возвращается грустная Лена, направляется к раковине и начинает мыть посуду.

– Ушел Кусто-то твой? – спрашивает, закуривая, Владик. Лика пихает отца ногой.

– Ушел, – отвечает, не оборачиваясь, Лена. – У него там… авария какая-то. Дома.

– А у него и дом есть?

– Ну па-ап! Прекрати! – шипит Лика.

– Есть.

– Так чего он тут ночует?! – возмущается Владик.

– Пап, хватит скандалить!

– А ты чего тут ночуешь? – мрачно спрашивает Лена. – У тебя тоже дом есть.

– Ах, ты меня выгоняешь?!

– Ну всё! Начинается! – И Лика, схватив с блюда мандаринку, резво убегает из кухни. Лена и Владик сразу замолкают. Лена моет посуду, а он разглядывает свою чашку из-под кофе.

– Я вспомнил, откуда у меня синяк может быть, – вдруг произносит Владик совершенно нормальным тоном.

– И откуда?

– Да это Лиза мне съездила.

– Лиза?!

– Нечаянно.

– Ужас какой-то, а не девка!

– И не говори…

Из комнаты раздается вопль Лики:

– Ма-ам! А где мой шарфик полосатый?!

– Понятия не имею! Возьми другой!

– Какой другой?!

– Ну, мой возьми!

– Ага, твой…

Владик задумчиво рассматривает кофейную гущу в своей чашке, потом протягивает ее Лене:

– Посмотри, что у меня тут, а?

Лена берет чашку:

– Та-ак, что тут у тебя… Смотри-ка, дорога дальняя! Тебе что, вызов пришел?!

– Пришел.

– И что?!

– Да ничего. Куда мне!

– Ты что, передумал?!

– Я не знаю…

– Нет, зачем ты тогда затевал-то это все, а?! Зачем?

– Ну, затевал… Я и не надеялся, что получится! Что я с матерью буду делать? На целый год – как я ее оставлю?

– А мы с Ликой на что? Я же тебе сто раз говорила – о матери не беспокойся!

– Да мне как-то неудобно на тебя это вешать…

– Неудобно ему, а! Ты подумай! До сих пор было удобно, а теперь неудобно!

– А Лиза?

– А что Лиза? Вот уж кто-кто, а Лиза не пропадет!

– И этот у тебя еще… завелся… Жак Ив Кусто!

– Господи, а он-то тут при чем?!

Появляется Лика в полосатом шарфике и с рюкзаком, к которому привешано множество всяких висюлек:

– Всё скандалите?

– Ты представляешь? – восклицает Лена. – Ему вызов пришел! Контракт на год! В Японию! А он кочевряжится!

– Пришел! Ура! Пап, ты чего кочевряжишься? С ума сошел?

– Да я не кочевряжусь…

– Ой, здорово как! В Японию! На год! А я смогу туда к тебе приехать? А на каком языке ты там будешь говорить? На английском? Ты же не знаешь японского! Или знаешь? Слушай, ты давай начинай палочками есть – тренируйся! А ты в кимоно будешь ходить? А ты мне привезешь… А что ты мне привезешь? Я хочу кимоно! И сандалии такие японские, а еще у них есть такие носочки, как перчатки, с пальчиками… Или с одним только пальчиком, что ли….

– ЛИКА! – хором восклицают Лена с Владиком.

– А?

– Ты вроде куда-то собралась? – строго говорит Лена.

– Ну да… вообще-то…

– Вот и иди себе!

Не стоит больше говорить

И клеить на конверты марки –

Слова нанизаны на нить

С веретена угрюмой Парки.

Перебирая бисер слов

И смыслы снов перевирая,

Ты, словно пионер, готов

Исчезнуть в закоулках Мая.

Под грохот маршей и речей,

Среди флажков и транспарантов

Идешь – спокойный и ничей –

В колонне дружных демонстрантов.

А я машу цветком бумажным

Под лозунгом многоэтажным…

* * *

На столе, покрытом скатертью в веселенькую разноцветную клетку, стоит странное многоэтажное металлическое устройство на ножках, напоминающее кастрюльку. В кухне у Лены никого, но из прихожей доносятся неразборчивые голоса. Наконец появляется Таня, а за ней высокий худой молодой человек – на нем кроссовки громадного размера, брюки с множеством карманов и черная куртка с капюшоном, надвинутом так глубоко, что лица и не видно. В общем, вылитый дементор. За спиной рюкзак.

– Проходи, Димочка, проходи! Лика сейчас придет, она за хлебом пошла. Да брось ты свой рюкзак-то! – говорит Таня.

Молодой человек послушно скидывает рюкзак, тот с грохотом падает.

– Что там у тебя?! Кирпичи?! Да садись уже! А то всю кухню занял, не повернуться. И куртку свою сними – жарко тут.

Дима послушно снимает куртку, бросает ее на пол и осторожно садится на хлипкий угловой диванчик. Под верхней курткой у него оказалась еще одна – трикотажная, но тоже с капюшоном, так что лица его по-прежнему не видно, а рукава такие длинные, что высовываются только самые кончики пальцев.

– Кофе будешь?

Капюшон кивает.

– Ты небось голодный?

Молодой человек пожимает плечами. Таня достает из холодильника тарелку с нарезанной колбасой и сыром, ставит на стол:

– Хлеба вот только нет. Сейчас Лика притащит, потом Лена с Севой подойдут и будем опробовать фондюшницу.

Молодой человек вопросительно кивает в сторону стоящего на столе устройства.

– Ага, фондюшница, – подтверждает Таня. – Подарил кто-то Ленке на день рождения. Туда надо сыр заложить, растопить, потом макать туда все, что есть съедобного. Мясо там, хлеб можно. Та-ак, что тут у них еще есть вкусненького…

Таня открывает холодильник, вынимает какую-то баночку и с сомнением смотрит внутрь:

– Паштет, что ли… Будешь?

Оглянувшись на гостя, она видит, что тарелка на столе стерильно пуста. Татьяна берет тарелку в руки, рассматривает ее, оглядывает стол и даже заглядывает под него. Молодой человек поспешно поджимает ноги. Таня качает головой, нарезает еще колбасы и сыру, раскладывает на тарелке:

– Ешь, худоба! Сейчас кофе сварю.

В этот момент раздается звонок в дверь, и Татьяна скрывается в прихожей. Молодой человек слегка расслабляется, расправляет плечи, его рука как бы сама собой медленно ползет по направлению к тарелке и ловко захватывает сразу по два куска колбасы и сыру. Голоса из коридора приближаются:

– …не жду понимания. Нет, не жду! Конечно, вы хотите устроить собственную жизнь, но почему непременно за чужой счет?

– Послушайте!

– Нельзя строить свое счастье на чужом несчастье, вы меня понимаете?

На кухню входит Лида, за ней несколько ошарашенная Татьяна. Лида неимоверно элегантна и прекрасна от самых кончиков изящных туфелек до бантика на шляпке. В своих тонированных очках она напоминает кинозвезду. В руках Лида держит маленькую сумочку на длинном ремешке и длинный зонт-трость. Дима так и замирает, не донеся до рта свою добычу. Лида усаживается на табурет и продолжает речь, судорожно вцепившись в сумочку:

– Вы молоды, хороши собой, у вас, можно сказать, вся жизнь впереди! Зачем же вести себя так агрессивно?! Зачем разрушать уже существующую гармоничную семью?

– Послушайте, но я…

– Да, вы правы! Не стану отрицать, что в настоящее время гармония слегка нарушена! Но это неизбежный кризис, возникающий в любой семье, и это отнюдь не означает, что отношения, которым уже не один год, можно так легко сломать…

В этот момент изумленный Диментор начинает судорожно кашлять, подавившись сыром, и Таня стучит его по спине.

– Вот видите! У вас прекрасный сын, требующий постоянного внимания! Мальчик в том возрасте, когда необходим строжайший присмотр, тем более что подросток, как я вижу, проблемный…

Проблемный подросток возмущенно выпрямляется, а Татьяна опять пытается вклиниться в монолог гостьи:

– Послушайте же! Это вовсе не…

– Ну что вы! Его проблемы видны невооруженным взглядом! А вы вместо того чтобы уделять ему как можно больше внимания, пускаетесь во все тяжкие…

Пока она говорит, раздается отдаленный звук открывающейся двери, шаги, потом в дверном проеме за спиной у Лиды материализуется Лика, держащая в охапке пластиковый пакет, из которого торчат длинные батоны. Некоторое время она прислушивается, потом беззвучно спрашивает у Тани, показывая пальцем на Лиду:

– Кто это?!

Та выразительно закатывает глаза и разводит руками. Лика громко кашляет. Лида подскакивает на стуле и роняет сумочку, из которой по полу во все стороны рассыпается и раскатывается множество мелких вещичек: помада, ключи, пудреница, монетки, тушь для ресниц, мельхиоровая чайная ложечка, пилочка для ногтей, очечник, тени для век в пластиковой коробочке в форме сердечка, сложенные записочки, проездные билетики, разномастные карточки, авторучки, рецепты, записные книжечки, носовые платочки, скрепки, конфеты, таблетки в самых разнообразных упаковках…

– Ой!

– Ах!

Лида и Таня кидаются собирать упавшую мелочь, Диментор вжимается в стенку, Лика над согнутой спиной Лиды кладет на стол пакет с хлебом и спрашивает у Димы громким шепотом:

– Это кто?

Тот пожимает плечами. Лика присаживается на диванчик и с интересом наблюдает за процессом сбора урожая:

– Вон, вон там еще! Под плиту укатилось!

Грациозно ползая по полу, Лида тем не менее не прекращает своего монолога:

– И девочка ваша тоже совершенно невоспитанная! Это надо же – так внезапно и громко кашлять, что люди пугаются! Вместо того чтобы поздороваться, как все приличные люди…

– Здрасте! – радостно говорит Лика, а Диментор толкает ее в бок, и они некоторое время с азартом пихаются.

– И вообще, вам не мешало бы заняться домашним хозяйством, – пыхтя, продолжает Лида. – Я сразу обратила внимание, какие у вас потолки – давно пора белить, и пыль не вытиралась уже чрезвычайно давно!

– Но…

– У меня в доме идеальная чистота, я считаю, что настоящая женщина должна быть идеальна во всем!

– Послушайте наконец!

– И в одежде, и в ведении хозяйства… и вообще. А вы?! Позволяете себе ходить в каких-то заношенных и даже рваных джинсах! Что он только в вас нашел… не понимаю…

– Лида! Почему ты сидишь здесь на полу?!

Это пришли Лена с Севой. Они некоторое время в полном остолбенении таращатся на дивную мизансцену: на угловом диванчике – Диментор и Лика, мгновенно прекратившие пихаться и принявшие чрезвычайно примерный вид; на полу на коленках стоит Лида, стараясь дотянутся до пудреницы, на которую наступил Диментор, заглядевшийся на ее аккуратный зад, обтянутый короткой узкой юбкой; а на подоконнике сидит Татьяна в полной прострации – в волосах у нее бумажки и корочка от апельсина, а в руке – чайная ложка. Услышав голос Сергея, Лида резко выпрямляется и стукается головой об стол.

– Ой!

– Что ты тут вообще делаешь? – восклицает Сева и подает Лиде руку, помогая выбраться из-под стола.

– Я? Я тут… уронила…

Лида сидит на полу, держась за голову, очки у нее съехали набок, открыв старательно накрашенные глаза уже с несколько потекшей тушью. Сумочку она прижимает к груди. На одном чулке зияет свежая дырка – Лида трогает ее пальцем с ярко-алым маникюром, и от дырки по туго натянутому чулку мгновенно бежит дорожка.

– Боже мой! Боже мой! – зарыдав в полный голос, Лида вскакивает и стремительно выбегает, громко хлопнув входной дверью. Таня дрожащим голосом произносит:

– А-а-а…

Сева подхватывается и бежит за Лидой. Все замирают, кто где был. Настает полная тишина, только слышно, как сам по себе шуршит, разворачиваясь, скомканный пакет из-под хлеба. Потом, словно по сигналу, все внезапно и одновременно начинают двигаться и говорить: Татьяна отлепляется от подоконника; Лена входит в кухню; Лика берет у нее сумку и выкладывает продукты, разворачивая их и хищно обнюхивая; Диментор поднимает с пола пудреницу и кладет ее на подоконник; Лена достает из холодильника вино; Диментор, поднявшись, вынимает бокалы из висячего шкафчика…

– Самое время выпить! – говорит опомнившаяся Татьяна.

– А где у нас инструкция к этой фитюшнице? – спрашивает Лика.

– Фондюшнице!

– Ну, фондюшнице…

– Какая там тебе нужна особая инструкция? Сюда – сыр, сюда… Сюда… Та-ак… Тут где-то что-то должно гореть…

– А где вилки к ней? Такие длинные?

– Где-то там…

– А где сыр? – спрашивает Лена.

– А ты не купила? – удивляется Татьяна.

– Так у нас было полно сыру!

Таня достает из холодильника пакет, в котором только желтая шкурка от сыра:

– Вот!

– Да-а… Если вдуматься, фондю без сыра – это как бы и не фондю, – заявляет Лика, жуя кусок ветчины.

– Ну что ж… Тогда… потом… когда… купим… сыр… – плечи Лены, стоявшей лицом к окну, начинают вздрагивать.

– Ма-ам! Ну, ма-ам! – испуганно верещит Лика. – Это мы с Димкой съели сыр! Мы щас сбегаем и купим! Ну что ты прям как маленькая!

– И хлеба полно! – робко говорит Дима.

– И вино есть! – встревает Татьяна. Она разглядывала все ту же сомнительную баночку:

– Смотри, вот еще паштет какой-то есть!

– Да это не паштет вовсе… – мрачно отвечает Лена.

– Ну, Лен! Перестань, дорогая! – Татьяна обнимает Лену за плечи, та улыбается, сквозь слезы и восклицает:

– Слушайте, и правда – черт с ним, с фондю! Давайте сварим глинтвейн!

Я тебя позабыла –

Как зонтик в чужом дому.

А верила, что любила,

А думала, никому

Больше такой не нужен –

Старый, не раскладной…

Вот и бреду по лужам

С мокрою головой…

* * *

Прошел год. На той же кухне в полном одиночестве сидит Владик и читает газету, прихлебывая кофе. Из комнаты доносится неразборчивое бормотание телевизора, прерываемое радостными взвизгиваниями – показывают что-то детское. Вдруг за окном слышатся характерные гудки машин, хлопанье дверец и разноголосый шум. Владик распахивает окно и машет рукой:

– Привет, привет! Поздравляю!

Его о чем-то спрашивают снизу, он отвечает:

– Да все нормально! Хорошо!

И еще помахав руками, он закрывает окно и хочет закурить, но тут раздается звонок во входную дверь. Владик открывает – за порогом стоит Лида, которая решительно входит и направляется прямиком в кухню, ошарашенный Владик двигается за ней:

– Послушайте, вы кто?!

Лида, все так же невыразимо и умопомрачительно элегантная, присаживается на табуретку:

– Я Лида.

– Ну да, это все объясняет. А я Владик.

– Я жена Северьяна. Бывшая.

– Какого Северьяна?! Ах, Севы! Жака Ива Кусто!

– При чем тут… Кусто?!

– Да это так, шутка! А я Владик. Муж Лены. Бывший!

– Ну, и где они все?

– Они? Они все вообще-то на свадьбе.

– На свадьбе?! И кто… женится?

– Моя бывшая жена… женится. То есть, это самое… замуж выходит!

– Так вот оно что! А что же вы не там?

– Я? Ну… у меня… дела. А вы зачем тут?

– Мой муж… бывший… тоже, очевидно… сегодня женится.

– Надо же! – искренне удивляется Владик. – Какое совпадение! А на ком же?

Лида тихо всхлипывает, достает из сумочки крошечный кружевной платочек и изящно промакивает глаза. Владик с удовольствием ее разглядывает, и взгляд его постепенно перемещается все ниже. Внимательно рассмотрев стройные ноги в черных туфельках на высоченных каблуках, Владик уважительно поднимает бровь: «О-о!»

– Послушайте! – с внезапным воодушевлением восклицает он. – Раз мы с вами оба… такие… бывшие! Давайте мы это дело отметим? А? Устроим свой праздник! Праздник бывших! Такой… бывышник! Тут точно должно быть какое-нибудь вино…

Владик роется в холодильнике, находит бутылку коньяка и баночку с чем-то коричневатым, потом достает из шкафа маленькие керамические чашечки, шоколадные конфеты и галеты:

– Вот! И кто только хранит коньяк в холодильнике?! Сойдут чашечки? Сейчас тостики еще сделаем. Что-то я проголодался. Ну! Давайте! За что пьем? За перемену участи!

Они чокаются чашечками. Лида, всхлипнув, выпивает залпом и кашляет.

– Ой, ну что же вы! Разве так нужно пить коньяк!

Владик подливает ей еще, садится поближе и, положив руку на спинку ее стула, начинает объяснять:

– Коньяк надо сначала согреть в руке. Вот так! Тем более он из холодильника. Потом понюхать. Потом сделать ма-аленький глоточек и покатать на языке, посмаковать! – Он придвигается еще ближе. – Возьмите конфетку!

– Я не ем сладкого…

– Ну, тостик с паштетиком!

Лида послушно съедает изготовленный им «тостик». Владик нежно поправляет Лиде выбившуюся прядку волос… «Ах, какая женщина!» – вздыхает он про себя.

– А что это вы тут делаете, а?! – Голос внезапно появившейся Лики звучит возмущенно. Она в изумлении смотрит на происходящее. Владик и Лида замирают.

– Мы тут… Мы… Мы празднуем! У нас… этот… бывышник! – смущенно бормочет ее отец.

– Что у вас?!

– Бывышник! Праздник бывших! Мы пьем за перемену участи!

– Вот это да-а… Ну, пап, ты даешь!

– Какая компания! – восклицает появившаяся в дверях Татьяна, а Лена за ее спиной потрясенно моргает.

– Что это у нас тут такое? – наконец, спрашивает она.

– У нас тут, мам, бывышник! – отвечает ей Лика. – Это такой праздник бывших! Пьют за перемену участи!

– Здорово! – Лена приходит в себя и смеется. – Мы тоже хотим, да, Тань? За перемену участи-то! Владик, наливай!

Владик достает еще чашки, разливает коньяк. У Лиды наконец прорезается голос:

– А… где же… жених?!

– Жених? Как где? С невестой. На свадьбе, – отвечает Лена.

– А… разве… Разве это не ваша свадьба?!

– Чья – не ваша? Ничего не понимаю!

– Ну, Владик же сказал… что это его бывшая жена… женится!

– Так и есть.

– Его вторая бывшая жена! Вторая! А мама – его первая бывшая жена! – разъясняет Лика, восторженно слушающая их диалог.

– Так значит… это не вы… с Севой… а я думала… – Лида опять готовится заплакать, но тут Лена замечает стоящую на столе баночку с остатками паштета:

– Боже мой, Владик! Вы что, съели мой крем?!

– Какой… крем?!

– Вот этот! Это крем для лица! Безумно дорогой!

– Крем! Ой, не могу! Пап, как тебе крем? – хохочет Лика.

– Как так – крем?! А вкусно было! С ума сойти! Я думал, паштет! – Изумленный Владик берет в руки баночку, нюхает с недоумением: – И пахнет съедобно…

Смеются все, кроме Лиды. Она страшно краснеет и как-то даже раздувается от гнева:

– Вы! Вы! Крем! Да как вы…

– Лидочка! Я же не знал! – кричит Владик.

Но возмущенная Лида подхватывается и убегает в коридор. Владик мчится за ней, оглядывается и восклицает:

– Нет, какая женщина!

Всё гоняются в салочки

В эти жаркие дни

Очумелые бабочки,

Предаваясь любви.

Воробьи надрываются,

Затаившись в кустах.

Я прополкою маюся –

И сижу на бобах.

Заросли грядки мятою…

Ах, картошка-морковь!

До чего непонятная

Эта штука – любовь.

Улетит мотыльком –

Не поймаешь сачком.

* * *

Вечер того же дня. Лена и Таня сидят в полумраке на кухне – горят две толстые свечки в стеклянных разноцветных подсвечниках. Татьяна курит, выпуская дым колечками, а Лена грызет грецкие орехи, одновременно раскладывая карты на гадание. Из комнаты время от времени доносятся вопли, визги и звуки компьютерной игры.

– Надо же, какая штука удобная! – говорит Таня.

– Какая?

– Да вот, куда ты орех кладешь!

– Ага! Это мы в Крыму камень нашли – выемка прямо под орех грецкий. Очень удобно колоть. На! – она протягивает Тане очищенный орех.

– Да ну, не хочу. Я больше фисташки люблю. Ну, что там у тебя получается?

– Да пока ничего хорошего! Твой пиковый король на сторону смотрит! Червонная дама дорогу перебежала…

– Вот зараза! – с чувством произносит Татьяна. – Так и знала, что он на Лариску из планового глаз положил…

– Ну ладно, не переживай! Смотри, чем сердце успокоится: бубновый валет на горизонте!

– Будем надеяться! Кстати, о бубновых валетах! Как там Владик-то? – спрашивает Татьяна, выпуская очередное колечко дыма.

– А что Владик?

– Как у него с переменой участи?

– И не говори! В Японию вот съездил! И очередную любовь встретил! Такая женщина!

Они смеются.

– Вот видишь, не зря с парашютом прыгал! – Таня гасит сигарету и тянется за грецким орехом.

– Точно! – Лена встает и достает турку для кофе. – Давай, что ли, и мы прыгнем?

– Ой, нет, ты что! Я высоты боюсь!

– А я бы прыгнула. Может, и правда – участь переменится.

– А я всяких перемен опасаюсь. Переменится – а вдруг не в ту сторону? Вдруг к худшему?

– Ладно, не будем прыгать, вычеркиваю!

– А что Сева? Так и не проявлялся?

– Нет.

– И не звонил даже?!

– Звонил. Дышал в трубку.

– Откуда ты знаешь, что это он дышал?!

– Да кто ж еще!

– Ты подумай, а Лида-то решила, что вы с ним…

– Да.

– Значит, он все-таки ушел от нее совсем, а, Лен?

Лена только вздыхает. Раздается звонок в дверь.

– Откроешь? А то я кофе стерегу.

– Ага.

Татьяна уходит в коридор и тут же возвращается с вытаращенными глазами:

– Ну, я, пожалуй, пойду…

– Куда ты вдруг?!

– А вы тут разбирайтесь, как хотите!

Она чмокает Лену в щечку и исчезает, а из коридора появляется… Северьян:

– Привет! – говорит он робко.

– Здравствуй, – сурово отвечает Лена.

– Ну вот, пришел…

– Вижу. Садись.

Сева послушно садится. Куртку он так и не догадался снять.

– Орехов хочешь? – спрашивает Лена, незаметно улыбнувшись.

– Орехов?!

– Грецких.

– Лена, я… Я хочу сказать тебе… Ой!

Он подпрыгивает на табуретке и хватается за голову:

– Что же это такое?!

– Так его, детка! – восклицает Лена, смеясь.

За спиной Севы стоит маленькое существо с угрюмым личиком – платьице с оборочками, тонкие волосики собраны в хвостик и украшены бантом, а в руке пластмассовая лопатка, которой Сева только что получил по макушке.

– Ах ты, зайка моя! – Лена поднимает девочку на руки, но та тут же принимается энергично отпихиваться:

– Пусти!

– Кто это?! – спрашивает потрясенный Сева.

– Это Лиза. Солнышко наше! Дай бантик поправлю… – Лена усаживает Лизу на колени. – Орешка хочешь? Нет? А чего хочешь? Попить? Сейчас дадим детке попить…

– Она кто?!

– Лиза-то? Владикова дочка. Ее мама замуж выходит сегодня, а мы Лизку пасем…

– О! Вот где она! – радостно кричит появившаяся Лика. – А я думаю: куда мелочь подевалась? Привет, Жак Ив Кусто!

– Привет…

– Представляешь? Лизка его по макушке съездила! Лопаткой своей! – говорит Лена.

– Здорово! Ну что, Кусто, поздравляю! Теперь вы полноправный член семьи!

– Ну ладно, забери ее! – Лена передает Лике девочку, которая успела стянуть со стола парочку грецких орехов.

– Пошли, чудовище!

Лика уводит Лизу, которая на прощание кидается орехами в Севу. Сева встает, подходит к Лене и обнимает ее. Она спрашивает:

– Больно она тебя стукнула?

– Хорошо приложила.

Лена усмехается, а потом тоже обнимает Севу:

– Ну, здравствуй.

– Как я соскучился!

– Господи, что это у тебя?! В кармане?

– Где? А, это сыр.

– Какой сыр?!

– Ну, сыр. Такой, с дырками. Для фондю!

– Так ты за сыром, что ли, ходил?! Целый год?!

– Вроде того!

– Что-то долго.

– Но я же вернулся!

Вновь шарманка повторяет

Надоедливый мотив:

Кто-то плачет и страдает,

Полюбив иль разлюбив…

Нам не вырваться из круга,

Из волшебного кольца –

В наших поисках друг друга

Нет начала и конца.

Всё, смеяся и тоскуя,

Мы играем в «нет» и «да» –

до тех пор, пока шарманка

Не умолкнет навсегда.

Сноски

1

Песнь Песней царя Соломона.

2

История Лёки и Мити рассказана в романе «Другая женщина».

Content

Евгения Перова
Индейское лето (сборник)

Царь Леонид

Он войска свои покинул…

Индейское лето

Лия Сергеевна

Донна, донна…

Инь и Ян

Любовь в стихах и разговорах

Сноски